Cергей Cергеевич Смирнов

Там, где кончается организация, там – начинается флот!

Сборник

Гвардии капитан… «Киже»

В феврале месяце из далёкого далека – из братской Польши – летел военно-транспортный МИ-восьмой. Он благополучно сел в Мамоново, высадив двадцать три морских пехотинца, сытых братской помощью братской Польше по самое не могу, которые и смотались-то туда чисто из солидарности – как услышали про «Солидарность», так и поехали.

Дальше МИ-восьмой должен был двинуть домой, в Быхово. Но судьба распорядилась иначе – винтокрылая машина, вызывая скорее лёгкое удивление, нежели решительный протест у всех пунктов наземного наблюдения, решительно взяла курс на Балтийск, и, пролетев какое-то время над Калининградским заливом, стала поклёвывать носом, мало по малу набирая правый крен и уходя также вправо с потерей высоты. В Балтийске, Приморске и в Светлом начали всерьёз гадать, кой чёрт его сюда несёт, и к кому из них именно, как тут же и оказалось, что ко всем сразу. Потому что когда связисты всех трёх баз начали одновременно переходить с традиционно принятой на флоте старославянской азбуки на более выразительный и привычный уху язык, «вертушка» встала на устойчивую траекторию полёта с дифферентом на нос и, продолжая плавно крениться, точно угодила в пересечение биссектрис углов этого самого географического треугольника.

Одиннадцатитонная махина плюхнулась в воду и некоторое время ещё барахталась, переворачиваясь через правый борт и теряя одну за другой все пять лопастей несущего винта. А затем – затонула.

Непосвящённому человеку случившееся, скорее всего, покажется форменным безобразием, кабы не феноменальная точность попадания. Балтика вообще-то не отличается глубинами, но тут, в месте падения, «вертушке» было, что называется «с головкой» – двадцать два метра. И дальнейшего разрушения корпуса худо-бедно удалось избежать. И началась реакция на случившееся.

Балтийск отреагировал странно – прошла информация, что от аварийно-спасательной службы флота будет выслан новенький морской спасатель польской постройки для принятия решения о спасательной операции на месте. По готовности. О том, когда наступит эта готовность – ни слова. Из двадцать шестой бригады в район аварии пошли два сторожевика, но тут выяснилось, что из дивизии охраны водного района в точку падения вертолёта вышел малый противолодочник для выполнения задач бранд-вахтенного корабля на всё время проведения спасательной операции. Сторожевики вернули, но ОВРу об этом никто предупредить не удосужился. ОВРовцы решили, что там сейчас и без них будет не протолкнуться, и вернули свой противолодочник. В Приморске за каким-то фигом объявили часовую готовность группе боевых пловцов. А в расквартированной там же инженерно-десантной роте морпехов провели большой сбор – четверо оказались в самоходе… Короче, всё по годами известной поговорке – там, где кончается организация, начинается флот.

И только в Светлом хоть как-то отнеслись к судьбе экипажа, правда, в том же самом ключе – в счастливо оканчивающиеся февральские купания, похоже, не верил никто.

Поэтому оттуда в точку падения «вертушки» рванул чихающий и нещадно коптящий «Ярославец» с двумя дежурными водолазами на борту – понятно, не вертолёт поднимать.

И вот когда несчастный «Ярославец» дочихал, наконец, до места аварии, выяснилось, что чуть южнее его и совсем с ним рядом стоит на якоре большой противолодочный корабль «Славный», который собрался было в завод «Янтарь» подремонтироваться, а ему уж третьи сутки, как Калининградский канал на вход не открывают. Со «Славного» всю картину приводнения наблюдали воочию, всерьёз опасаясь, что «вертушка» их не перелетит, а плюхнется прямо им на палубу. Экипаж МИ-восьмого оказался проворным, а аварийные партии «Славного» – вышколенными. Бедолаг похватали из воды за оранжевые жилетики, а уж на самом «Славном» им повезло ещё больше…

Обычно корабль, следующий в завод, сдаёт весь боезапас, а авиация, если таковая имеется, улетает себе в пункты берегового базирования и там весь ремонт чёрт-те чем занимается. На «Славном» таковая имелась и по счастливому стечению обстоятельств, именуемому «февральская погода», никуда пока не улетела – их «кашка» стоял принайтованным на вертолётной площадке. И все «камовцы», понятно, были на борту.

Личный состав боевой части шесть с распростёртыми объятиями принял коллег из военно-транспортной авиации, а боцман, с перепугу, видимо, выдал на «профилактику борьбы с простудными заболеваниями среди личного состава» чуть не месячную норму спирта, пришхеренного «на ремонт». Спасённых довольно основательно обработали шилом снаружи и ещё основательнее – изнутри. Не вынеся вида измученных коллег, к ним сначала присоединились и местные вертолётчики, а затем, так как моряки – народ сплочённый – и весь офицерский состав корабля, включая дежурство и вахту. «Дабы не простудиться».

Видя такое дело, бедные «ярославцы» из Светлого гордо установили в месте погружения МИ-восьмого сигнальный буй… рядом с точно таким же, уже установленным со «Славного». Затем заочно обложили всё своё командование за то, что оно выгнало их зазря в февральскую стужу в море, и слёзно умолили командира «Славного» разрешить им пришвартоваться хотя бы с левого борта, чтобы хоть «горяченького» поесть. Кэп разрешил и «горяченькое», понятное дело, нашлось – выход в море был более, чем оправдан.

А в это время в башне оперативного дежурного дивизии ОВРа, не выбирая выражений и объектов для их применения, гремел командующий авиацией Балтфлота генерал Павловский. Он искренне не понимал, что «кашка» до сих пор делает на борту «Славного», и почему не может тогда самостоятельно произвести эвакуацию спасённого экипажа. Или хотя бы место освободить для его собственного вертолёта, на котором он прибыл сюда чёрт-те откуда, а теперь вынужден выслушивать какие-то маловразумительные мычания флотских! Периодически он и сам начинал маловразумительно мычать, когда на связь выходил Командующий Балтийским флотом, ибо вразумительного, кроме того, что экипаж спасён, ему доложить было тоже нечего. В конце концов, командир двенадцатой дивизии выделил ему катер, но сопровождающим вместо себя отправил командира сто двадцать восьмой бригады, в состав которой и входил «Славный». Отшвартовались и понеслись – «в ночь, в пургу и в снег». Причём реально в ночь, потому что стемнело уже основательно.

Комбриг, моряк опытный, увидев, что с левого борта «Славного» уже ошвартован какой-то «Ярославец», к парадному правому и соваться не стал, отдав приказание швартоваться лагом к «Ярославцу». На то, что «захождение» не сыграли и команды «встать к борту!» не было, он и внимания не обратил – там людей спасают!.. Ступив на палубу «Ярославца», комбриг и командующий тут же напоролись на в дымину пьяного мичмана – командира многострадального катера. Пожилой мичман, впервые в жизни увидевший моряка с лампасами, опасливо на него покосился и, презрев все законы субординации, доверительным шёпотом обратился к такому родному и близкому капитану первого ранга. Опустив за ненадобностью всю уставную белиберду обращения к старшему по званию и по должности, он начал с главного:

– Живы… все!.. Бедолаги!! Все четверо!!! Еле откачали, – проникновенно прошептал мичман, округлив глаза и приложив ладошку ребром к щеке, как бы сообщая большой секрет. И после паузы зачем-то приписал себе явно не совершавшиеся им действия, – Мать их… б!

– Ва-а-ашшш??!!!! – загремел командующий и бедный мичман, прибывший сюда во вьюжную февральскую ночь из маленького и уютного городка рыбаков и арсенальщиков, впервые в жизни искренне возблагодарил Господа, что он «не наш», являясь, тем не менее, убеждённым атеистом.

Как только «Ярославцу» вывалили трап, у него, ясное дело, выставили и вахтенного, и шум внизу на множащихся как по волшебству «шаландах», привлёк его внимание. Матрос понятия не имел, кто такой этот «в лампасах», но, увидев ночью, в пургу и чуть ли не в центре Калининградского залива своего комбрига, вылупил глаза и дал по кораблю четыре истерических звонка. По всем каютам, кубрикам, боевым постам и даже вентиляторным прокатился смех, а кэп, только-только в собственной каюте поднявший стопку в компании замполита и особиста, со смехом пригрозил, что ещё одна такая шуточка, и он снимет к чертям собачьим или дежурного по кораблю, или вахтенного офицера. А то и обоих вместе.

Только что упомянутые созвонились между собой, причём вахтенный офицер говорил, как и положено, с ходового, прихлёбывая кофеёк, изрядно сдобренный шилом, а дежурный – из собственной каюты, где ему как раз шило разбавляли. Поняв, что шутка не принадлежит ни тому, ни другому, они нимало тем не озаботясь, вернулись к прерванным занятиям.

А комбриг тем временем уже пёр по трапу, перебираясь от балясины к балясине, и стараясь не вслушиваться в шестиэтажный мат командующего. Тот, конечно же, явственно слышал, что мичман упомянул каких-то «четверых», но был уверен, что ему, мичману, в таком состоянии и двое вполне могли четверыми показаться. Вахтенный матрос, вспотев на ледяном ветру, с последней надеждой дал ещё четыре звонка и замер, приложив ладонь к ушанке. Дежурный, озверев, выскочил из своей каюты отрывать ему голову, а кэп – из своей, отрывать голову дежурному.

Первая немая сцена произошла после того, как комбриг, скомкав доклад дежурного, рванул к кэпу и напоролся на него в первом же тамбуре. Тот сделал глаза страдающего щитовидкой, и, пристроившись в хвост комбригу и командующему, устремился за ними, ужимая в членах дрожь. Вторая – в командирской каюте. Когда в неё открылась дверь, и на пороге появился комбриг, замполит сделал движение стопкой, будто хотел перекрестить пространство. Особист же тут же сделал лицом, что он вообще офицер КГБ, и ежели углядит какую угрозу обороноспособности нашей великой Родины, то всем тут тогда не поздоровится – так и знайте! Третья – в корабельной амбулатории, куда отправились всем коллективом, причём во главе уже с командующим. Там была обнаружена развесёлая компания, состоящая из местных «камовцев», начмеда, комсюка и трёх спасённых «милевцев». Всё-таки трёх…

Генерал быстро понял, что «потерпевшие» не заслуживают трогательного сидения отца-командира у их больничных коек, и, затребовав себе флагманскую каюту, стал выдёргивать их по одному туда. Естественно, после офицерского душа (без подачи пара – трюмного не нашли) и лошадиной дозы растворимого кофе. И буквально сразу же было установлено, что в МИ-восемь на момент аварии находилось… четверо!

Найти четвёртого, при наличии старпома, было бы делом нетрудным. Но где старпома искать? Искали долго. Наконец он был застигнут врасплох в каюте механика, которого тоже нигде не было, но на механика плюнули – когда-нибудь, да объявится, а сейчас на него времени нет. Старпому долго пытались объяснить, что суть ЧП именно в наличии четвёртого спасённого. И тут он задергал щекой, пошёл красными пятнами и натужно объявил, что считает своим долгом офицера и моряка придти на помощь каждому, кто терпит бедствие на море. А предлагать ему и его аварийным партиям отказать кому-либо в помощи он считает поступком низким и недостойным коммуниста и моряка. Комбриг скривился, как от зубной боли, и шёпотом взвыл:

– Господи-и-и!!! Ну, почему ты такой муда-а-ак?!!

Старпом с лейтенантских погон знал, что начальству виднее, поэтому, помрачнев, ушёл в себя – видно было, как в его душе даёт трещину верность вековым традициям флота. Он всё-таки раскопал в глубинах памяти, в какую именно каюту сам определил четвёртого «летуна», и к тому моменту, как того привёл рассыльный, правила игры, предложенные начальством (как он их понял), принял целиком и полностью. Во всяком случае, весь вид его говорил о том, что начальники сейчас с ним, с «летуном», побеседуют, раз надо им, а потом он, старпом, сам лично его и утопит.

Приведённый с самого начала повёл себя неверно. Он, конечно, предполагал, что разборы будут, и будут они серьёзными, но совершенно не предполагал, что так быстро, прямо здесь, в море, и сразу же на таком уровне. Не подготовился человек, понимаете?.. А потому сделал с собой всё, что мог, чтоб хоть морда была не кривая… Причесался даже. Но в сочетании с синей рабочей курткой с чужого плеча, да ещё с лейтенантскими погонами, и с бегающими от страха глазками зрелище из себя представлял жалкое и бравого лётчика совершенно недостойное.

Увидев генерала, он откашлялся и попытался бодро начать:

– Гвардии капитан…

– Ты?!! – генерал сгрёб бедолагу за левый погон и притянул себе под нос, как бы разыскивая там две недостающие звёздочки, – Капитан?! Гвардии?!! Гвардеец, значит?!!! – генерал пометался невидящими глазами по переборкам и подволоку, подыскивая пойманному «капитану» определение поточнее, и, наконец, выдал:

– Белогвардеец ты!!! – и перебросил его всё за тот же погон через высокий комингс флагманской каюты. Дверь захлопнулась, дав БПК «Славному» лёгкий крен на левый борт.

Что там потом началось!!! Но допрос, проведённый с применением всех методов насильственного воздействия, дал свои результаты. «Капитан» оказался-таки лётчиком, но из расквартированного в Чкаловске штурмового полка. «Скобарь», стало быть. Более того, он оказался пилотом первого класса, снайпером полка, заместителем начальника штаба эскадрильи и в натуре капитаном. В Польшу – а именно в Колобжег – он попал вторым пилотом на «сушке»-спарке, а потому делать ему там по прибытии было, по большому счёту, совершенно нечего. И так бы, видимо, и вернулся бы днями в расположение, не подтянись в Колобжег ещё несколько «сухарей» с однополчанами на борту. Один из прибывших, разделяющий принципы мужской солидарности и лётного братства, рассказал капитану несколько историй с участием его, то есть капитановой, жены и пары-тройки коллег из расквартированного там же, в Чкаловске, разведывательно-бомбардировочного полка ТУ-22Р. Истории были забавны. Даже милы. Но… тем не менее, по мнению однополчанина, несколько фривольны, с чем капитан вынужден был согласиться. И он засобирался домой, мрачно почёсывая лобные доли черепа. Будто росло там что… Капитан очень спешил, предчувствуя продолжение вышеуказанных историй, и, видимо, очень надеясь прибыть если не к кульминации, то хотя бы к развязке.

Самое интересное, что убыл он с полного согласия немало удивлённого командования.

Но так как в сторону границ СССР капитан вынужден был добираться «самоходом», то для убыстрения процесса прихватил с собой две канистры «шлёмы».

Сия технологическая жидкость на основе этилового спирта в тридцать восемь градусов всего-то была, конечно, сущим баловством по сравнению с флотским шилом-ректификатом крепостью аж в девяносто шесть (если, конечно, верить на слово боцманам). Но не употреблять её было невозможно, ибо это напрямую вело к подрыву боеготовности. Дело в том, что как только «сушка» касалась шасси взлётно-посадочной полосы аэродрома, за её «остатками» мигом выстраивалась очередь, и они традиционно сливались. Это, конечно, значительно увеличивало её расход, идя вразрез со всеми технологическими картами обслуживания штурмовика, но в частях все поголовно были уверены, что это «пиджаки» из конструкторских бюро опять что-то перемудрили. Зато к очередному полёту самолёт сызнова заправлялся под завязку, что, согласитесь, существенно укрепляло боеготовность штурмовой авиации в целом. В обычный защитный шлем – «ЗШ» – входило литра три. А в «ГШ», гермошлем то есть – все шесть. Отсюда и название.

И вот капитан, нацедив со всей эскадрильи десять литров «шлёмы», рванул на Гданьск.

Оттуда, по слухам, МИ-восьмые «ходили» в Союз с регулярностью рейсовых автобусов, занимаясь всеми видами обеспечения балтийских морпехов из двух батальонов – из разведбата и из танкового. Потому что те там, в объятьях братской Польши, задыхались просто.

При предъявлении канистр возможность перелёта немедленно превратилась в факт.

Понятное дело, одной канистры хватило морпехам только усы помочить, тем более что два члена экипажа и сам капитан тоже оказались при усах. И бритому штурману ничего не оставалось, как подчиниться обстоятельствам.

«Десантировав» морпехов в Мамоново, винтокрылая машина тяжело поднялась в воздух, неся в своём чреве четырёх крайне недовольных собой офицеров. Понимаете, когда «ещё осталось», нормального военнослужащего охватывает чувство не до конца выполненного долга. А долг – он на то и долг, чтоб его выполнять. К чему и приступили.

Вскоре командир экипажа принял волевое решение везти капитана прямо на Чкаловск, а он, видимо, пользовался у подчинённых непререкаемым и заслуженным авторитетом, и всецело был ими поддержан. Безусые – они вообще слабо «удар» держат. А потому бритый штурман, безуспешно пытаясь навести резкость на планшет, и торопясь вернуться к своим боевым товарищам, выдал курс почему-то на Балтийск… Дальше – вы знаете.

Генерал, всё ещё находясь в раже поиска истины, затребовал к себе нештатного военного дознавателя войсковой части, коим на «Славном» по традиции оказался командир гидроакустической группы. Считалось, что гидроакустики, они самые умные – они знали, что такое эффект Доплера, чем разили все прочие категории личного состава наповал. К тому же дело гидроакустика что? Слу-у-ушать. Вот он и слушал завиральные истории корабельных годков, а по ночам долбил одним пальцем на машинке, тщательно скрывая в документах дознания случаи вопиющей годковщины в своей войсковой части.

Но тут случай был совершенно особый и командир гидроакустической группы явился во флагманскую каюту преисполненным служебного рвения. Кликуха у него была, как и у всех гидроакустиков Военно-морского флота СССР – ГАГ. Но чтоб как-то различать их хотя бы в составе соединения, их звали Шура ГАГ, Боря ГАГ, Лёша ГАГ и так далее. Этот ГАГ был Гена.

Гена ГАГ имел с собой: два бланка опросных листов (больше просто не было), пять бланков протоколов допроса (то есть только один можно было испортить!), двадцать три бланка постановлений о возбуждении уголовного дела (на что он и права-то никакого не имел) и один бланк подписки о невыезде (ну, и на хрен он ему был нужен?..). Кроме этого, Гена припёр пачку дрянной форматной бумаги и толстенный «Юридический справочник военнослужащего Вооружённых Сил СССР», «одетый» в бардовый дерматин, в соответствии с которым он, Гена, собственно, и вершил судьбы личного состава. Заняв место у приставного стола справа, Гена застыл в ожидании злодеев прямой, как жердь.

Первым пошёл, понятное дело, майор, командир экипажа, приняв на себя всё, всё признавая, во всём сознаваясь и обо всём сожалея. Дознавателю подумалось, насколько всё же приятнее иметь дело с подозреваемыми офицерами – людьми с высшим образованием, нежели с косноязычными матросами третьего года службы. Те умудрялись даже косноязычность свою от Гены ГАГ скрывать. И его шариковое «перо» легко заскользило по линованному бланку. Затем командир, не глядя, подписал Генину писанину – «каждый лист отдельно, внизу и справа» – и вышел вон мрачней некуда.

Дальше, как пошли остальные члены экипажа, стало совсем просто – чуть возникало… и не расхождение даже, а так… двусмысленность какая. Или вариант толкования… Так Гена ГАГ тут же хватал протокол допроса командира, выложенный им, как пример грамотнейшего оформления уголовно-процессуальной документации, и, тыкая в него пальцем, вопрошал:

– А вот ваш командир говорит…

Всё. Этого было достаточно – офицеры тут же начинали преданно смотреть Гене в глаза и, прижимая кулаки к груди, неизменно отвечали, что «раз командир говорит, значит, так оно и было». Дальше Гена рисовал на пустых линеечках огромные буквы «Z», перед каждой подписью старательно выводил «записано с моих слов верно, мною прочитано, замечаний нет» и заполнял шапки протоколов с промокших насквозь удостоверений личностей допрашиваемых, предварительно выспросив у них семейное положение, которого, по традиции, в удостоверениях не было. Затем, перевернув каждый лист, Гена после типографской надписи «Исполнитель:» ещё более старательно выводил своё воинское звание, собственноручную подпись и собственную же фамилию с инициалами, после чего лист у него немедленно отбирался командующим, который погружался в его чтение. И, несмотря на то, что командующий от листа к листу становился всё мрачнее и мрачнее, сей конвейер довольно бесперебойно действовал, покуда… Правильно – покуда во флагманской каюте снова не появился «гвардии капитан».

О беспристрастности следствия не могло быть и речи – командующий отчего-то был свято убеждён, что бедолага-капитан всех виноватее. Хотя он и «левака» не подсаживал, и при исполнении не напивался, и от маршрута не отклонялся, и следовал согласно командировочным документам, и злополучный вертолёт не пилотировал. Да, канистры со «шлёмой» припёр. Но ведь и выпить вообще-то только он право-то и имел!.. И это всё очень командующего раздражало, потому что «вертушку» в результате один хрен угробили!!!

После первого же ответа капитана на вопрос Гены ГАГ (вполне невинного, кстати), командующий запустил в капитана авторучкой. Секунд через пять-семь – малахитовым стаканчиком из настольного прибора, в котором было много-много остальных авторучек и карандашиков. Затем командующий выдвинул капитану следующую альтернативу – или в народное хозяйство, кукурузу опылять, или при погонах, да… но командиром взвода караульных собак. И стал примериваться к стеклянной пепельнице с якорем на донышке, размером эдак с полкирпича. Видимо, капитан чисто инстинктивно уже выбрал для себя кинологическое поприще, так как в самом облике его проступило что-то собачье – усы он над столом уж не показывал больше, а глаза его преданно и зорко следили за командующим, как бы выжидая, что тот вот-вот отвернётся, и со стола можно будет что-нибудь спереть. На прямые оскорбления капитан примирительно поигрывал бровками, а на особо выдающиеся рыки – едва слышно взвизгивал и даже скулил.

В конечном итоге капитан был схвачен, будто за ошейник, за ворот рабочей куртки и на пинках командующего вынесен за пределы каюты. Гена ГАГ, отчего-то получивший извращённое впечатление о значимости своей текущей миссии, заботливо собирая авторучки и карандашики в чудом уцелевший малахитовый стаканчик, мягко попенял командующему, что, мол, прочие документы осталось лишь печатью войсковой части заверить, а с капитаном-то и не закончили вовсе…

– Штттэ?.. – сказал командующий, как бы только что обнаружив, что он в каюте не один.

И тяжело поднимаясь, добавил, – А-а… Ну, я те щас заверю…

Для начала командующий продемонстрировал Гене кулак, размером с приёмо-излучающее устройство буксируемой гидроакустической станции «Платина». А затем поотнимал у него все бумажки – надписанные и нет – включая и толстый справочник, и его личный, Генин блокнот, обнаруженный после тщательного досмотра в грудном кармане его кителя. Потом изобретательность командующего иссякла и он, надавав Гене всё тех же пинков, выгнал из каюты и его.

Генерал закурил и, обхватив тяжёлую крепкую голову обеими руками, глубоко задумался. Ежели причина утраты МИ-восьмого, которая тут вот из всех этих бумажек вырисовывается, наверх пойдёт, то разбираться с ним, с командующим авиацией Балтфлота, будет уже не Командующий самим Балтфлотом… Вернее, нет – не так. Разбираться будут уже не с ним, с генералом, а как раз с Командующим Балтфлотом. И ему, этому самому Командующему Балтфлотом, очень повезёт, если разбирательство это будет на уровне Главкома, а не повыше чуток. А вот для него, для генерала то есть, при таком раскладе уже никакого «повезёт-не повезёт» не вытанцовывалось. И вздохнув, генерал снова вызвал к себе командира экипажа вертолёта.

Тот опять пришёл мрачный, но начал было аж докладать о прибытии. Генерал оборвал его жестом и кивнул на стул. Затем подумал, что если и были у парня сигареты, то наверняка пропали все, и перебросил через стол пачку «Европы». Югославскую «Европу» можно было раздобыть только в «Альбатросе», и потому до сих пор «летуна» ей и не угощал никто. Командир экипажа уже несколько часов видел себя в СИЗО и задним числом демобилизованным, так что особенно такого гостеприимства не оценил. Наоборот – всё это как-то смутно напомнило ему ритуал с «последней папиросой». Он сосредоточенно смотрел под ноги и часто-часто затягивался.

– Майор, ты себе сумму начёта хоть приблизительно-то представляешь? – спросил его генерал.

Тот машинально кивнул, но волна холодного ужаса откуда-то из-под кишечника тут же вдарила по вискам и чуть было не устремилась обратно, да так, что майор рефлекторно поджал ягодицы – перед глазами мигом возникли голодные глаза жены и дочурок!

Сколько эта летающая «железяка» стоила, майор не знал. Не знал он, и сколько она будет стоить по решению суда. Просто он живо представил себе, как ежемесячно начальник финчасти корчит ему рожи и показывает язык, отправляя почтовым переводом его, майорскую, зарплату куда-нибудь туда, где чётко, до копеечки, бдят – расплатился майор с державой или нет. Адрес майору почему-то виделся не иначе, как «Москва, Кремль…», а почтовые переводы – повторяющимися из месяца в месяц, из года в год, из десятилетия в десятилетие… И это при его-то офицерской зарплате!.. А при… Так. Стоп. Какая там, на лесоповале, может быть «офицерская» зарплата? Материальный ущерб в особо крупных – это ж с конфискацией, вроде, и без всяких «при»?.. Ррраз – и никаких тебе больше товарно-денежных отношений с горячо любимой родиной.

Майор перестал судорожно затягиваться и стал ме-е-едленно, со страхом и надеждой поднимать на командующего глаза. Поднял и… ничего утешительного не увидел – генерал, сложив перед собой руки, внимательно изучал ближайший к нему левый угол стола.

– А… а… есть вариант, что… не посадят… нас?.. – еле выдавил майор.

– Кого это – «нас»? – генерал склонил голову к плечу и посмотрел на него чуть насмешливо.

– Ну… меня… Ребят моих… – майор облизнул пересохшие губы, но облегчения не ощутил.

– За то, что по пьяному делу исправный вертолёт угробили? И не посадят? Ну-у-у… ребят, может, и не посадят, – медленно проговорил генерал, изучая теперь поверхность стола прямо перед собой, и голова майора опустилась до прежнего уровня. Генерал перевёл взгляд ему в темя и, вздохнув, после паузы продолжил:

– По правильному вас надо бы на освидетельствование везти… На наличие алкоголя. Вы уж здесь с полсуток скоро. А алкоголь в крови шестнадцать часов держится. Так что времени-то – в обрез.

Майор не шевелился. Генерал подался к нему локтями и преподавательским тоном продолжил:

– Да и на чём вас везти-то? «Кашку» местную в такую погоду из-за вас гробить? Ага… Щас! Комбриг свой катер не даст – у него ещё здесь своих дел по горло. И оно ему надо?

Сама авиация обосралась – пусть сама и выпутывается. А на спасателе такие же, как и вы, уроды – пьяные поголовно.

Майор, не поднимая головы, шумно вздохнул, как бы входя в тяжёлое положение командующего и очень его понимая. А тот, подивившись тупости подчинённых, с которыми приходится работать, продолжил:

– Да и смысла в экспертизе этой, поди, уж и нет никакого. Доктор-то местный на вас, профилактики ради, столько спирту извёл! Уж и не скажет никто, когда вы нарезались – до аварии… – командующий устало «умыл» лицо ладонью, и утвердительно повторил – Да, именно аварии. Или после уж. Нет, ну это надо такими идиотами быть, чтоб исправную матчасть, считай, на пустом месте угробить! Машина-то исправна была? – командующий, сверля темя бедолаги-майора взглядом, по слогам и с нажимом произнёс, – ИС-ПРАВ-НА, спрашиваю?!!

Абсолютно ни во что не оформившаяся мысль горошиной забилась в черепной коробке «летуна». Но ощущения она приносила обнадёживающие. Он взял окурок «в ладошку» и поднял на командующего сузившиеся пытливые глаза:

– Так точно… – отнюдь неуверенно пробормотал майор. Командующий, казалось, получил некоторое удовлетворение если не от самого сказанного, то хоть от интонации сказанного, и резко спросил:

– Бортмеханик где?

– За дверью, в коридоре…

– Давай сюда его.

…Три офицера – генерал, майор и старший лейтенант – сидели кружком во флагманской каюте БПК «Славный», курили генеральские сигареты и напряженно думали. Но это уж после того, как старлей-бортмеханик трижды попытался убедить командующего, что вверенная ему матчасть перед полётом была совершенно исправна, подтверждая свои слова сначала просто честным словом, потом честным комсомольским словом, а затем и словом офицера. В конце концов, командующий крайне непоследовательно обозвал его редким мудаком и следующей фразой задал общее направление течению мыслей этого коллектива:

– А чем же вы тогда там надышались-то, что абсолютно исправную машину не смогли втроём на курсе удержать?!!

Майор всем телом повернулся к бортмеханику и, изрядно перегрузив командный голос металлом, кратко спросил:

– Ну?!! – и старлей всё понял. Он погрузился в тяжёлое раздумье под суровыми взглядами своих командиров и наставников. И минут через десять выдал в окружающее пространство:

– Прибор кэ-э… ка-а-а… ка-о-о-о… ка-о-полста… вышел из строя… видимо… – причём вид у него был такой, что казалось, будто он совершенно уверен – сейчас будут бить.

Глаза майора стали круглыми от удивления, а генерала – прищуренными от заинтересованности. Командующий, всю жизнь пролетавший на штурмовиках да истребителях, деловито спросил:

– Что за хрень?

Ответил ему майор. Зачарованно так ответил, всё ещё глядя круглыми удивлёнными глазами на бортмеханика, а отнюдь не на командующего:

– Керосиновый обогреватель воздуха кабины КО-50.

– А чё это он керосиновый? Топливный, что ли?

– Так точно, – испуганно включился в разговор старлей, всё ещё не веря, что бить не будут, – Есть обеспечивающая электросхема… Но обогрев – через теплообмен… От продуктов сгорания, значит… А топливный контур свой, автономный… От насоса ЭЦН-40 и до камеры сгорания…

– Хорош умничать-то, – оборвал его командующий, – Ну, и что там у вас с ним случилось? Точнее, могло случиться?..

– Он в ручном режиме работал…

– А должен? – рявкнул командующий.

– И должен! – мгновенно испугался бортмеханик и зачастил явно из инструкции по эксплуатации – «Ручной режим обеспечивает работу обогревателя на максимальном режиме теплопроизводительности…»

– Хорош, сказал! – взорвался командующий, – И на хрен он вам сдался-то, этот максимальный режим? По-русски только, – и он угрюмо глянул на старлея.

– Товарищ генерал, февраль месяц – минус восемнадцать уже… А на эшелоне и того ниже. В смысле, это… Эшелон – выше… Высота, то есть… Полёта, значит… А температура… это… ниже. А если за бортом, это… ниже тринадцати, то максимальный, значит, режим-то… Ручной… Положено так, товарищ генерал!.. – в конце почти взмолился старлей.

– Ясно. Ну, и дальше что?

– Ну… и… при разгерметизации контура подачи топлива… – бортмеханик смотрел то по сторонам, то под ноги, мямлил и отчаянно косил глазами – то обоими сразу, то попеременно…

– Ну? Что ты кота за хвост тянешь?! Ну?!! – генерал устал, не выспался, в глазах полопались сосуды: он напоминал собой озверевшего пса – злющего боксёра с налитыми кровью глазами.

– Экипаж… в принципе… мог надышаться… топливными испарениями… теоретически… – полузакрыв от страха глаза, еле выговорил бортмеханик.

– Керосином, что ли?

– Эфирными составляющими… Они летучи очень… Как и все эфирные соединения, – уже практически шёпотом закончил старлей.

– Это возможно? – командующий перевёл взгляд на майора. Но тот продолжал находиться в ступоре, расширенными глазами наблюдая за бортмехаником…

– Майор!!! – заорал командующий.

– А? – майор очнулся и повернул к генералу абсолютно круглые глаза, в глубине которых плясали весёлые бесенятки, – Чего?..

– Я те дам «чего»! Возможно, спрашиваю, такое?

– Так точно… Теоретически… – еле сдерживая что-то проговорил майор, и вдруг сделал горлом «кгхы-ы» и закрыл лицо руками. Из под ладоней стала стремительно расползаться краснота, захватывая уже и шею, и несколько раз донеслось глухое «кгхы». Наконец он отнял руки, явив миру слезящиеся, но развесёлые глаза и смущённо пробормотал, – Извините, товарищ генерал… Сигареты у Вас… крепкие… сильно…

Генерал пару секунд подозрительно понаблюдал за майором и спросил, но уже бортмеханика:

– А в максимальном режиме давление топлива в системе подачи растёт?

Оба «летуна» уставились на командующего, но уже уважительно так.

– Так точно… Но до топливного фильтра только. Топливный фильтр там… До него ещё один насос… Семьсот сорок восе… – бортмеханик испуганно осёкся и поспешно добавил, – Да неважно, какой! А после фильтра уж – датчик стабилизации давления. Так что до камеры сгорания… Ну-у-у… До форсунки, понятное дело, сначала… под постоянным давлением… идёт. Топливо-то. Может, датчик накрылся? Или фильтр сам?.. – осторожно предположил старлей.

– Ага, – завёлся командующий, – И технари аэродромные этого не заметили. Да?!! – уже орал он.

– Виноват… – упавшим голосом проговорил бортмеханик.

– Да вы все тут виноваты!.. А теперь ещё и технарей собственных подставлять собрались!!! – загремел командующий и прибитым стыдом «летунам» подумалось, что командующий-то у них – отличный мужик.

– Тогда-а-а… – протянул майор, – Патрубок рванул! Подачи топлива, а? В полёте? До фильтра ещё… Усталость металла… то да сё…

– На сочленениях, может? В разъёмах? – осторожно поддержал командира бортмеханик.

– Точно!!! – майор оживился и глаза его заблестели, – рванул, зараза! И усталость металла, и возможный перепад давления… Небольшой даже! И рванул, гад, в самом уязвимом месте – в резьбовом соединении. А?..

– Так, – командующий хлопнул ладонью по столу и на минуту задумался. Затем сосредоточенно спросил, – аэродромные техники к составу топлива доступ имеют?

– В принципе, да-а-а…

– В принципе, не в принципе! – опять взорвался генерал, – Я не инженер!!! Не механик!..

Присадки там всякие ваши, добавки топливные, масла…

– Эфирные… – машинально вставил старлей.

– Во-во! Эфирные!!! Они на аэродроме добавлены быть могут?

– Захотят – смогут, конечно… А зачем? Топливо-то заводское, ГОСТовское…

– Вот!!! – генерал нашёл, казалось, сильнейший аргумент. Фундамент, можно сказать, всей выстраиваемой легенды, – ЗА-ВОД-СКО-Е!.. ГОСТом определённое и к использованию рекомендованное!!! – и оба «летуна» в ту же секунду подумали, что вот прикажи им сейчас генерал пойти и сдохнуть за него – пойдут и сдохнут.

Но для генерала самого это был ещё далеко не конец. Он снова перебрался в кресло за столом и напряженно курил, что-то обдумывая.

– Аварийный узел показать сможешь? – задумчиво спросил он бортмеханика.

– Где?!! – вылупил глаза тот.

– «Где, где…»!!! – и командующий совсем уж было собрался рассказать ему где, но, видимо, устал уже здорово, и устало же и продолжил, – На чертежах. На схемах там… На исправных бортах.

– Так точно! А… а кому?..

– Кому? – командующий прищурился в иллюминатор и медленно проговорил, – Водолазам, например. Что в операции по подъёму «вертушки» участие примут… Членам комиссии по установлению причин аварии. Да мало ли кому?.. Вот что, балбесы, – генерал вернулся к тону деловому и категоричному и, поглядев каждому из «летунов» в глаза, веско сказал, – Аварийный узел надо иметь на руках. К началу операции по подъёму вертолёта. Вопросы есть?

– Никак нет! – выдохнули оба.

Но пускать дело на самотёк, не перепроверив всё, что хотя бы было возможно, командующий, человек опытный, не привык. Об эфирах он всю жизнь знал, что их бывает два: один – у медиков, второй – у связистов. Сегодня узнал, что нечто подобное есть и у механиков, но аналогии с эфиром у связистов не усмотрел – у связистов эфир не пахнет.

Аналогия с медицинским эфиром была зыбкой, но, тем не менее, просматривалась. И командующий решился на консультацию. Поискав глазами, он нашёл клавишу звонка и надолго на неё надавил. Из коридора послышался приближающийся галоп минимум эскадрона, в дверь каюты дважды кратко и быстро постучали, и, не дожидаясь ответа изнутри, она настежь раскрылась – за комингсом в коридоре, козыряя, застыл рассыльный матрос. Командующий махнул рукой на начавшийся было доклад и поманил рассыльного пальцем. Затем, узрев на столе смятую пачку «Европы», выудил из лопатника трояк и протянул ему:

– Любезный, курево в буфете кают-компании есть?

– Найдём, тащ-грал! Скока?

– Пачку.

– Дык…

– Себе оставь, – отмахнулся командующий, – И вот что. Пригласи-ка ко мне начмеда вашего. Хотя постой… – генерал покосился на «летунов», – Три пачки тащи. Майор, а этот, бритый ваш, курит? – и после кивка майора уверенно закончил, – Четыре, значит.

Матрос не очень-то и расстроился, наварив по-любому поболе рубля. А так как он был ещё и не дурак, и понимал, что всякое, даже совсем небольшое дело начинается с очень большого перекура, то минуты через полторы-две перед командующим лежали четыре пачки «Pogonu», которые вся страна звала «Родопи», и только Вооружённые Силы – «Погоны». И лишь потом рассыльный ссыпался в низа за начмедом.

Начмед, узнав, что его к себе требует командующий авиацией флота, обосрался не на шутку. Вспомнив, что в дупель пьяных «летунов» почти в полном составе обнаружили именно в его амбулатории, он заварил полбанки кофе на стакан и, тщательно протерев очки, пошёл к старпому, коему все свои страхи и выложил. Старпом, живший до сих пор идеей об утоплении лётного капитана, понял, что неприятности в его отлаженном хозяйстве множатся только от одного присутствия на борту представителей балтийской авиации, и вызвался доктора во флагманскую каюту сопроводить.

Во флагманской каюте генерал авиации немедленно заставил начмеда припомнить вежливого старичка с кафедры нейрохирургии Горьковского военно-медицинского института, который все годы его, начмеда, там обучения утверждал, что у инсульта возрастных предпочтений нет. Ибо первый же вопрос командующего этот самый инсульт у доктора чуть и не вызвал:

– Что обычно происходит с человеком, на протяжении длительного времени вдыхавшего эфир?

Дело в том, что у начальника медицинской службы большого противолодочного корабля «Славный» в амбулатории была-таки эфирная установка на случай проведения хирургических операций вдали от родных берегов. Но флот силён традициями. А традиции были таковы, что никто из плавсостава, будучи в трезвом уме и твёрдой памяти, ни за какие коврижки не ляжет под нож корабельного доктора – зарежет же! И ни один из корабельных докторов никогда не приблизится к коллеге по экипажу с ножом с целью поврачевать. И всё по той же причине!.. Вот и наш доктор даже фурункулы вскрывать возил своих пациентов по госпиталям. И чтобы уж установка эта эфирная совсем без дела не пропадала, любил начмед в особо суровые моменты государевой службы припасть к маске её, да и сделать от отчаянья пару-тройку глубоких и горестных вдохов… С крепчайшим кофе пополам. А кофе – пополам с шилом. А шило у доктора не ректификат какой, а чистый медицинский!..

Короче, доктор мучительно выбирал между немедленным инсультом и признанием в токсикомании. И признался бы, не окажись в одной каюте с генералом ещё двух офицеров морской авиации, которые, с одной стороны, были его, начмеда, недавними собутыльниками, а с другой – совершенно ненужными свидетелями его возможного позора. И доктор, крайне неуверенно начав, углубился в тему, стал говорить всё увереннее, и закончил доклад довольно-таки толково:

– Э… э-э… э-эфир… Э… э-э… это… Бе-е… бес… бесцветная летучая жидкость с ху… с хе… с ха… с характерным запахом. Я-а-а… я-а… являющаяся органическим соединением… Производным какого либо… этого… как его… А! Спирта… какого либо.

Диэтилового, к примеру. Да-а… диэтилового. Или же спирта и кислоты. Вот… как… например… широко применяющийся в медицине этиловый эфир уксусной кислоты. Эфир легко растворим в воде, смешивается с теми же спиртами, бензолом, маслами самого различного происхождения и применения, и в любых соотношениях. В хирургической практике он наиболее широко применим, как средство ингаляционного наркоза – пациент глубоко и размеренно вдыхает пары эфирной смеси, в результате погружаясь в наркотический сон, позволяющий в последствии осуществлять относительно безболезненное хирургическое вмешательство в его организм…

– То есть он уже ни хрена не соображает? – уточнил для себя командующий.

– Никак нет, – доктор задумался, правильно ли его поняли, и продолжил «по-человечески», – Не совсем так… Скорее, не всё чувствует. Болевой порог снижен… Анестезия, знаете ли. Причинно-следственные связи осознаются, память работает – сон. Но сон – глубокий… Весьма.

– Ага. Дальше давай, – чувствовалось, что генерал слегка расстроен.

– Дальше… Та-а-ак… В процессе впадения пациента в состояние наркотического сна у него происходит головокружение и помутнение сознания, расстройство органов чувств, выражающееся, в частности, в частичном нарушении зрительного восприятия… Так же частично нарушаются речевые функции. Ну, и те функции организма, за работу которых отвечает вестибулярный аппарат – двигательные… ориентация в пространстве (генерал вперил указательный палец в своих «летунов» и медленно перевёл его на начмеда – за пальцем послушно последовали их носы). Ну, и… некоторые другие… функции. Иногда процесс вдыхания эфира сопровождается тошнотой. Редко – рвотой…

Последнее сообщение неожиданно обрадовало генерала, и он резво воздвигся над столом, опершись на него кулаками:

– Спасибо, доктор! Вы свободны. Старшего помощника пригласите, пожалуйста.

Доктор понял, конечно, что инсульт откладывается, но резким прекращением доклада был, тем не менее, слегка шокирован. Глаза его расширились настолько, что одни зрачки только заполнили стёкла очков, и, сломавшись в пояснице, стал носком правого ботинка искать позади себя выход, оставаясь к генералу лицом. Все эти телодвижения, естественно, привели к нарушению ориентации доктора в пространстве, и он едва не упал.

Но был подхвачен бравыми представителями лётного состава и вынесен ими за дверь под позабавившее три «военные косточки» докторское «спасибо… извините… до свидания…». Генерал, не убирая уже улыбки с лица, спросил своих:

– Слышали? – те утвердительно кивнули.

– А поняли? – снова кивок.

– Запомнили? – опять кивок…

– А где бритый ваш?

– Тоже здесь. За дверью…

– Майор – проинструктируешь. Как следует. Сейчас снова показания давать будете. Так вот ты, майор, и бритый ваш пишите про взлёт в Мамоново, а дальше – симптомы, как доктор перечислил. Очнулись в воде. Чудом выбрались. И вот – на «Славном». Ты, механик, пишешь то же самое, но ещё и свои соображения о характере поломки, приведшей к аварии. И не расписывай там, – командующий снова продемонстрировал внушительный кулак, – Да! И вот ещё что… Летели втроём – и из с Гданьска морпехов втроём везли, и из Мамоново втроём взлетели, – генерал ещё раз внимательно посмотрел на внезапно озадачившиеся рожи «летунов», но в разъяснения пускаться не стал, – Всё, проваливайте. Э-э, майор!.. Сигареты забери.

Сменившему «летунов» старпому после уставных условностей было предложено сесть, поэтому просьбы пусть и авиатора, но командующего всё-таки, были восприняты благосклонно и со вниманием. А просил командующий о следующем:

– привлечь писарей простого делопроизводства, может быть, и оказать военному дознавателю части посильную помощь, так как у него абсолютно закончились бланки, необходимые для проведения дознания. А ведь заверенная печатью войсковой части, любая бумажка, даже машинописная, вполне тянет на официальный документ;

– подать ему, командующему, оперативную связь с базой прямо сюда, во флагманскую каюту;

– пригласить к нему, к командующему, военного дознавателя для необходимых консультаций. Да, и местечко ему, дознавателю, для работы какое-нибудь определить. А то он тут помешает… Всё.

Так как всё вышеперечисленное никаких сложностей не представляло, старпом немедленно вскочил с бодрой фразой «разрешите выполнять?», на что командующий, естественно, разрешил. И уже в спину перешагивающему через комингс старпому как бы между прочим бросил:

– Да… И катер этот… Спасательный… К месту дислокации отправьте.

– «Ярославец»?

– Называется так?

– Нет. Проект так называется… Катеров этих… Ну-у-у… Тип их.

– А-а… Тот ещё тип! – хохотнул командующий, совершенно этим старпома к себе расположив, – А катер как называется?

– Никак не называется, товарищ генерал. Бортовой номер только. Так в базу его?

– А?! А-а… да-да – в базу, в базу! Только номер мне его бортовой потом сообщите. И этого… Четвёртого… Ну, что искали-то… С катером отправьте тоже, – это пожелание, судя по всему, в цепи сегодняшних событий было вообще полной ерундой, потому что командующий уже склонился над столом и что-то сосредоточенно писал, казалось, уже и позабыв о старпоме-то. Поэтому тот вполголоса сказал «есть!» и как можно тише притворил за собой дверь.

Старпом напялил канадку и пошёл на ют, будучи слегка расстроенным, что «гвардии капитана» ему утопить не доведётся. А там, прихватив с собой дежурного по кораблю, спустился по трапу на «Ярославец». Как только старпом увидел воочию, в каком состоянии находится злополучный мичман-командир, он мгновенно успокоился и даже повеселел: этот не то, что капитана – этот весь «Ярославец» утопит. И будучи офицером опытным, ничего мичману про скорый путь в базу не сказал, а передал только приказание командующего авиацией Балтфлота произвести с рейдовым катером комдива перешвартовку. И послав дежурного на катер комдива с теми же вводными, отправился к кэпу докладать, что у того на коробке происходит, и что вот-вот должно произойти. В командирском салоне находился и комбриг, который, услышав, что катер, на котором он сюда прибыл, чалки отдаёт, очень удивился и отправился во флагманскую каюту. На его «прошу разрешения… Убываем, товарищ генерал?» командующий, держа одну руку с телефонной трубкой у уха, второй, с авторучкой, бешено зажестикулировал, изображая сразу и «тихо!», и «входи!», и «садись!», и «не мешай!», и «покури пока» – генерал разговаривал с дежурным по кораблю, записывая бортовой номер «Ярославца» и номер его штатного причала в порту Светлого.

Только поговорил он, как в каюту вполз Гена ГАГ. Именно вполз, так как, видимо, опасаясь пинков, просочился в неё как-то боком. Выслушав вводные и краткий инструктаж, он так же и выполз, тщательно оберегая от командующего свой тыл.

Комбриг постепенно входил в курс дела, дивясь бурной деятельности, которую развёл генерал. Вот и сейчас не успел Гена уползти восвояси, как снова зазвонил телефон – командир дивизиона связи докладывал, что оперативная связь с базой подана командующему на ВПС. Генерал пододвинул к себе выносной пункт связи – громоздкий телефонный аппарат с диском и двумя группами белых клавиш по краям чёрного эбонитового корпуса – и, тыкнув пальцем в ту, над которой помаргивал светодиодик, заорал в трубку:

– Кто? Кто?.. Командующий авиацией флота говорит. Кто?!!

Выяснилось, что «Сердечник». Потом было ещё пять-шесть разных позывных, причём по лицу и тону командующего было сразу понятно с кем он говорит – с телефонистом или телефонисткой. В конце концов командующему дали-таки затребованное им «хозяйство Смолячкова», но тамошний дежурный поначалу не поверил, что он со своим командующим разговаривает, да ещё в такое время. О чём жалел минуты три ещё. Если не четыре. После чего генерал выудил протокол допроса капитана и, поминутно сверяясь с собственными записями в настольном календаре, распорядился немедленно послать в порт города Светлый дежурную… да любую, какую найдёшь… да хоть командира полка… машину, чтобы забрать своего офицера… должность… воинское звание… фамилия… который вот-вот прибудет туда на причал номер такой-то на катере типа «Ярославец» бортовой номер такой-то. В книгу приёма-сдачи дежурств пока ничего не заносить, командиру полка связаться лично с ним, с командующим, как только тот на службу прибудет.

Не успел генерал положить трубку, как в дверь каюты постучал кэп, и, доложив, что катер с водолазами из Светлого только что отвалил от левого борта и, видимо, положил в базу, вопросительно посмотрел на комбрига и командующего.

– Ага… – удовлетворённо сказал командующий и, прищурясь, нашёл под толстенным оргстеклом стола телефон рубки дежурного, сам позвонил, дождался, пока трубку снимут, выслушал, как там представляются, сам представился (миролюбиво очень) и невинно поинтересовался:

– А что, катер-то наш… «Ярославец» который… Отвалил уже? Да?.. А кто ж там на борту-то? Кто убыл-то?.. Не-е, всех давай… Всех. Ага, – после некоторой паузы снова удовлетворённо сказал командующий и попытался закончить, – Ну, счастливой вахты! Как? Как не на вахте? А на чём же?.. На дежурстве?!! А я думал, у вас одни вахты сплошь… Ну, один хрен – счастливого дежурства! Ну, моряки!.. Всё-то у вас не как у людей, – и положил трубку.

Чем-то генерал был так доволен, что аж по-кошачьи жмурился, но взял себя в руки, сцепил пальцы перед собой и, напустив на себя мрачный и расстроенный вид, начал издалека:

– Вот ведь, товарищи офицеры, какая по моему ведомству чехарда приключилась…

После чего генерал рассказал капитану первого ранга, который командовал целой бригадой ракетных противолодочных кораблей, и капитану третьего ранга, который как раз одним из таких кораблей и командовал, то, что, по мнению генерала, произошло на борту военно-транспортного вертолёта МИ-восемь во время его перелёта из Мамоново на базу в Быхово. Рассказывал он абсолютно серьёзно, убеждённо и веря самому себе.

Где-то в самом начале душещипательного повествования комбриг сел вперёд на самый краешек кресла, низко-низко наклонился, да так и слушал командующего до самого конца. Плечи его время от времени подрагивали. Да и не удивительно – февраль месяц на дворе… Зябко. А шея – красная… Отчего-то.

Кэп же не мог себе позволить таких вольностей в присутствии генерала, поэтому сидел прямо, как свечечка, выражение лица имел скорбное, а глаза – полуприкрытыми. Ибо открой он их, тот ржач, которых в них плясал, сломал бы генералу всю мизансцену:

– …таким образом, боевая единица утрачена, а мне отвечай, – замогильным тоном закончил генерал и замолк.

Все остальные молчали тоже. И до-о-олго. Генерал закурил, повертел головой, посмотрел на одного и на другого, и, не выдержав, довольно раздражённо спросил:

– Ну, и чё молчим? Сказать что ль нечего?..

Кэп чуть приоткрыл глаза… Всё!!! Глянувший на него исподтишка комбриг немедленно затрясся всем телом. И вскоре уже просто ржал в голос. Еле сдерживаясь, пару раз подхихикнул и кэп. Генерал обиделся, оскорбился, насупился и… смущенно прыснул. Скоро ржали все! От души, до слёз, до колик, хватаясь за животы и показывая друг на друга пальцами!..

Как отсмеялись, субординация вернулась сама собой и кэп стал задавать генералу осторожные и вежливые вопросы, уточняя детали рассказанного. Однако вскоре стало ясно, что ответы его интересуют мало. Просто он всем как-то дал понять, что хотя и не такой умный, как гидроакустик, и эффекта Доплера не помнит, но белиберду про эфирные добавки в керосиновом топливе печатью своей войсковой части заверять не собирается.

Надо сказать, что генерал, человек опытный, ничуть не расстроился, а, потерев ладони, произнёс:

– Командир, сколько время-то?

– Около пяти уж… – кэп сообразил, что вылез из каюты без наручных часов, так как вообще уже вылезать из неё не собирался, и, поискав взглядом по переборкам, нашёл флотские часы с зеркальным циферблатом, разбитым на все двадцать четыре часа, и избежал позора, – четыре-полста две, товарищ генерал!

– Во-о-о!.. – протянул генерал, – У меня в любом полку уже бы перекусить сообразили…

Командир поймал укоризненный взгляд комбрига и, чуть смутившись, попросил разрешения отлучиться. И уже понёсся рассыльный поднимать матлаков кают-компании да офицерского кока, и уже доложили первые, что с закусками пока небогато, но они ща баталера растолкают и чё-нить сообразят. А кок, наоборот, чуть рисуясь, предложил на выбор долму, самолепные пельмени, перец фаршированный, да утку. А хотите, говорит, просто свинины кусищами нажарю, а? И послал тогда командир за боцманом… И поплёлся тот в кокпит за шилом, гремя ключами и размышляя – вот на что он будет в заводе тому же кэпу в каюту угловой диван делать?.. Слабое место флота – гостеприимство и радушие. И знал генерал, как морякам поляну накрыть, и за их же счёт.

И знал, что уж и накрывается она. И минут через десять всего прозвучал во флагманской каюте первый тост за содружество родов войск, а к теме утопления МИ-восьмого и не возвращались уже.

Вскоре генерал проклинал уже факультет военно-морской авиации Борисоглебского училища лётчиков и мечтал, как бы он сейчас командовал авиацией какого-нибудь сухопутного округа в самом, что ни на есть медвежьем углу нашей необъятной родины, и перелетал бы на вертолёте из одного полка в другой то на охоту бы, то на рыбалку… А комбриг успокаивал его, что всё ещё так и будет, как бы абсолютно позабыв, что о добытых командующим на Куршской косе косулях и кабанах, да о вывезенных оттуда же угрях центнерами на Балтике уже легенды складывают. И тут в дверь каюты постучали и мгновение спустя в ней появился Гена ГАГ с папкой документов в руках. Комбриг глянул на него без интереса, кэп с сомнением, командующий – с неприязнью.

– Ну, что? Оформил?..

– Так точно, товарищ генерал!

– Ну, клади и свободен. Надо будет – вызовем.

– Есть! – на приставном столе места свободного не было от тарелок с закусками и Гена, перегнувшись через него, положил папку на письменный. И вдруг неожиданно для всех продолжил, – Товарищ генерал, лётчики, все до одного, изменили свои показания в пользу совершенно новой версии случившегося. Крайне неправдоподобной версии. А один из них вообще от органов дознания скрылся…

Удлинённый по вертикали Гена ГАГ представлял из себя гораздо более удобную мишень, нежели прятавшийся за столом капитан. Поэтому малахитовый стаканчик, всё-таки расколовшись вдребезги, угодил ему прямо в лоб, красиво брызнув в стороны авторучками и карандашиками!..

– Иди на х… отсюда!!! – загремел командующий, и второй раз за ночь потянулся к пепельнице. Гена, понятно дело, слинял, и даже с лёгкой контузией с первого же раза попал в дверной проём.

Генерал, понервничав, взволнованно курил, а кэп долго и тщательно вытирал руки и, отбросив полотенце, потянул папку к себе. Он весело крутил головой, перекладывая лист за листом, а комбриг с командующим за ним хоть и украдкой, но внимательно наблюдали.

Наконец кэп в последний раз крутнул головой, ни одного слова не произнеся, закрыл папку и положил её на место. Теперь за ней потянулся комбриг. Он читал долго. И с абсолютно непроницаемым лицом. Затем молча закрыл её и погрузился в размышления.

Командующий не сводил с него глаз, но и не произносил ни звука. Наконец комбриг спросил – в пустоту как бы:

– В случае подъёма… Или на грунте прям… АСС будет отчёт о причинах аварии представлять?

– Аварийно-спасательная служба, – торжественно начал командующий… и вдруг закончил довольно неожиданно, – жидко обосралась. Фактически операцию по спасению экипажа провели ваши люди, комбриг, – генерал посмотрел на командира корабля что называется, со значением, и продолжил, – И это будет отображено мной в отчётах буквально на всех уровнях. Конечно, провести операцию по исследованию лежащего на грунте вертолёта, а, тем более, по подъёму его вашей бригаде не под силу. Но, извините меня, никакого морского спасателя мы не дождались. Из ОВРы тоже никого так и не было. АСС – это что, «Ярославец» этот? В системе флота есть куда более компетентные специалисты, способные если и не провести операцию по подъёму, то хоть квалифицированно её подготовить.

– ПДСС? Диверсанты?..

– Почему бы и нет? Если к ним есть подходы… И у тех, и у других уровень подготовки куда выше, чем у рядовых водолазов-то!

– Да, – всё ещё задумчиво проговорил комбриг, – Боевые пловцы – пацаны грамотные.

– Ну, так как? Это возможно? Привлечь-то их?.. Наши специалисты их так проинструктируют – они вслепую неполадки найдут, – очевидная двусмысленность сказанного вызвала у всех присутствующих слегка смущённые, но понимающие улыбки.

– В принципе, да… – и с этого момента стало ясно, что сто двадцать восьмая бригада, выражаясь фигурально, «прикрытием с воздуха» обеспечена навечно.

Комбриг передал папку командиру корабля, буквально одними глазами дав понять, что завизировать стоит: исполнение просьбы начальника и одновременно помощь ему в приобретении пока неизвестных, но, судя по всему, неоплатных услуг… Кэп набрал старпома и попросил прибыть во флагманскую каюту с корабельной печатью. А затем обратился к начальникам:

– Старпом необходим ещё и потому, что версия случившегося может быть только одна – правдивая, реальная версия произошедших событий. И только она одна имеет право на отражение и в книге приёма и сдачи дежурств, и в вахтенном журнале. Я его позже сам проинструктирую и посвящу в детали… гм-гм… событий… от его внимания… ускользнувших. А сейчас… Я думаю… Его можно было бы пригласить в наш тесный круг?..

Начальники молча согласились с убедительнейшими доводами командира. Но он сказал ещё не всё…

– И даже при наличии единственной и бесспорной версии, – продолжил кэп, – возможны её интерпретации… толкования разные… способные… извратить её… до неузнаваемости просто! Поэтому я предлагаю сюда позвать и… замполита с особистом, – наконец выпалил он.

В последствии каждый из присутствующих мог чем угодно поклясться, что ни один из них и слова-то не вымолвил – рта не раскрыл даже!.. Просто откуда-то с небес донеслись поистине космические голоса – комбрига и командующего – «что, могут застучать?!!». И в ответ им такой же небесный глас командира – «а то!!!»…

И снова побежали бедолаги-матлаки наперегонки с коком до баталеров сухой и «мокрой» провизии, а боцман припустился в сторону кокпита, приговаривая на бегу «хрен тебе, а не диван!.. хрен тебе, а не диван!..»…

В низах, а точнее в посту энергетики и живучести корабля, жопой прямо на пульте управления энерго-силовой установкой сидел Гена ГАГ и пересказывал свои злоключения этой ночи. Он был возмущён до глубины души дважды нанесённым ему оскорблением со стороны командующего авиацией Балтийского флота. Последний раз оно было нанесено настолько зримо, что лоб Гены украшал крест на крест наклеенный пластырь, вокруг которого всё было заляпано зелёнкой. Автор сей композиции находился здесь же – спиной к переборке, на корточках сидел насмерть перепуганный начмед и курил «в кулачок». А напротив Гены корчился в конвульсиях на приборных стойках и являл миру совершенно невообразимые позы весь офицерский состав электромеханической боевой части пять – сами собой нашедшиеся трюмный с механиком и никуда не терявшиеся электрик и турбинист. Гена как раз излагал «бесспорную» версию падения вертолёта, и механики Бога благодарили, что при сём случился начмед – а то бы им всем хана!.. Гена же решил, что они, кому он так доверял, как своим боевым товарищам, просто решили посмеяться над его унижением и, обозвав их маслопупами и обложив последними словами, выскочил из ПЭЖа вон. Фантастический дурак – ругаться с офицерами БЧ-5 способен только человек, решивший отныне не зажигать света, не мыться и не оправлять естественные надобности!..

Механики же ещё не раз пересказывали эту историю в своём механическом кругу и заслужили устойчивую репутацию людей с исключительным чувством юмора, способных украсить любую компанию.

Командиру «Ярославца» как-то неожиданно и в одностороннем порядке прекратили контракт. Он начал докапываться до правды и, добравшись уже практически до истоков её, неожиданно для себя обнаружил по предъявленным ему документам, что, оказывается, в искомый период он вообще в море не ходил по причине серьёзной неисправности вверенной ему материальной части. Ну, и, соответственно, и привозить никого с этого самого моря не мог. Ну, насчёт привозить-то он вообще никогда и не настаивал, так как до швартовки к «Славному» помнил, а потом – нет.

Капитан же тогда совершенно охренел, увидев на пирсе «волгу» командира полка. Она его мигом домчала до Чкаловска и домой он явился довольно раненько… Короче, не ждали его там раненько-то так. Да, строго говоря, и вообще-то не ждали – супруга была не одна… И капитан решил отомстить за чью-нибудь поруганную честь и потащил разлучника с супружеского ложа. Но по разным углам ведомственной квартиры оказался расквартирован весь дружный экипаж ТУ-22Р и контраргументов у бомбёров оказалось ровно в три раза больше. В госпиталь капитан не попал, но уже в санчасти выяснилось, что он сейчас же, срочно, вот сию же секунду, уезжает в дальнюю и весьма длительную командировку. Потом командировки стали множиться, наслаиваться одна на другую, становиться всё длиннее и всё дальше… Капитан поначалу рапорта писал, пытался как-то связаться с командованием своего полка, но после неожиданного извещения о достаточно давно произошедшем разводе смирился и тихо запил. Дело закончилось окончательным переводом в какой-то заштатный и занюханный гарнизон.

Но супруга ведомственной квартиры не утеряла, так как довольно быстро окрутила какого-то мямлю-«бэкашника» (то есть «без класса», значит) из свеженьких выпускников Ейского училища, навесив на него ещё и двух капитановых детей. Балбес-«бекашник» радовался, как ребёнок, что он ещё никто и звать никак, а уж при бабе, квартире и после полётов домашненькое жрёт. А уж бомбёры-то как радовались!..

Генерал Павловский, по своему обыкновению, согнал со всей кадровой роты штаба авиации «мастеров кисти и пера» (плакатного) из тех, кому весной до дому. Они ему склеили из листов ватмана почти пятиметровую простыню и размахали на ней схему падения МИ-восьмого из шести фаз. Так как у Павловского аварийных ситуаций в принципе не могло быть, то называлось это, как и всегда, «Предпосылки к созданию аварийной ситуации в воздухе». И далее указывались конкретные участники создания этих самых предпосылок. Что же тогда было для командующего настоящей аварийной ситуацией, не могли предположить даже самые смелые умы.

С такими простынями командующий разъезжал по своим войсковым частям и устраивал долгие разборы у схем с указкой, склоняя «конкретных участников» на все лады не менее года. На этой же простыне доморощенным живописцем отдельно выписан был и злополучный патрубок, напоминавший собой трахею, разорванную чудовищными клыками невиданных зверей. А в шестой фазе сам вертолёт уже утоп, а в суровых водах Балтики плескались три анатомических уродца в спасательных жилетах. Всё-таки три… О капитане же вообще нигде не вспоминалось, и даже в полку люди при упоминании о нём морщили лбы и лишь плечами пожимали. Да и схема-то эта (редкий случай!) и полгода не прожила и где-то к августу затерялась уже.

А капитан, между тем, будучи к началу 90-х уже спившимся майором, собрался, как и многие тогда, демобилизовываться. И начал выправлять себе документы по выслуге лет.

И вдруг выяснилось, что совершенно не понятно, откуда он вообще взялся-то?.. Ибо где-то в начале 80-х вылетел он в составе авиагруппы куда-то в Польшу, а в родную часть оттуда так и не вернулся.

Такой вот «поручик Киже» наоборот. Гвардии капитан только.

Орально… вербально?

Меня развели, как пацана: «А что мужчины думают о вопросах секса?». Философски-уклончивое «много, чего думают» никак не устраивало и вопрос задавался снова и снова в самых разных вариантах и в самых неожиданных ситуациях. Наконец, доведённый до белого каления, как-то раздражённо рявкнул: «Ещё как думают!» – и тут же напоролся на совершенно, с моей точки зрения, нелогичный вывод: «Так это же тема для публикации! Ведь одни ж бабы пишут…».

Правда, пишут. И много. И многие. И тяга к популяризации – фантастическая. Ну, пошептались там, и ладно. Так нет же – тираж подавай!

То, что женщины об этом говорят, и говорят с удовольствием, знал не понаслышке.

Вернее, как раз понаслышке: пару-тройку раз в жизни был случайным свидетелем таких разговоров, сохраняя незримое присутствие. Подслушивал? Да. Стыдно? Что подслушивал – нет: жутко интересно! А вообще-то стыдно – мужики меж собой ТАК не разговаривают…

Братья по полу, они и мы совершенно по разному понимаем смысл слова «интим». Для большинства из нас это что-то вроде «строго конфиденциально». Для них – лёгкий экстрим. Эдакий запретный плод, который, как известно – сладок. Хотя будем справедливы – они считают, что в определённых ситуациях его можно «не предлагать».

Искренне, нет ли – чёрт их разберёт?.. Но, следуя, как учила марксистская наука, от частного к общему, из услышанного сделал неутешительный вывод: ребята, ваши альковные подвиги, скорее всего, становятся достоянием общественности: подруг, соседки, коллег по работе… Ну, и что, что жена? Жена как раз с большей степенью вероятности становится источником информации: надо ж как-то оправдать замужество в глазах подруг? Вот она и лепит из вас предмет гордости…

Говорят, что наш брат произносит в день пять тыщ слов, а «рёбрышки наши дорогие» – 25… В пять раз больше! Ну, первые пять тыщ, наверно, такие же, как наши – надо же как-то адекватно общаться. А про что ещё 20 тыщ? Ушлые пиарщики утверждают, что миром правят Ужас, Насилие и Секс.

«Я на секунду зашла… Ну, в той кофточке… с вырезом… Документы забрать… И в мини… А он, значит, из-за стола встаёт… Ну, и юбчонка – та, клетчатая… На молнии… И ну, расстёгивать! Как глянула – а та-а-ам…» – губы полуоткрыты, прерывистое дыхание, расширенные и чуть закатанные глаза – это про Ужас.

«Завалил, зараза, прямо на столе… Пикнуть боюсь – дверь-то в приемную не заперта! А там – народ!! И гарнитурчик… тот, в бабочках… порвёт, не дай бог!!!» – и всё то же самое, только бровки «домиком» – это про Насилие.

Далее следует описание процесса, поигрывая бровками, глазками и губками, с загибанием (или отгибанием) пальчиков и жестами рыбака – это про Секс.

Если всё это записать без ошибок – будет публикация.

Теперь берём пишущего мужика – прозаик, блин. Они, прозаики, делятся на две неравные части. Меньшинство – это «джеки-лондоны», то есть те, кто сам видел, участвовал и лично набедокурил. Большинство – «о’генри», то есть те, кто внимательно слушал, а затем талантливо записал рассказы сокамерников. Но писать хотят многие, а опыта и таланта отпущено строго по нормативным актам. Чё бы не написать про ЭТО?

Знать тут особенно нечего, ибо со времён Кама Сутры человечество ничего принципиально нового не выдумало. Сюжетов мировая литература знает всего пять. А чувственную сторону проблемы подам умозрительно – на то я и прозаик!

Всё! Несостоявшиеся «лондоны» и «о’генри» моментально превращаются в «лукьяненков» и «бушковых» – чем больше стёклушки очков напоминают донышки бутылок, тем круче подвиги «бешеных» «пираний»; чем рыхлее тушка, тем прочнее биокомбинезоны и точнее огонь бластеров. Это – как закон физики, и не спасают никакие усы!

Я встречал таких популяризаторов сексуальных тем. Как-то мой корабль пошёл в завод на межпоходовый ремонт. Кое-кого из офицеров перебросили на корабли первой линии, но, неожиданно для всех, заменили и замполита. Вновь прибывший носил, вроде, такую же, как и мы, форму с шевронами плавсостава, но на поверку оказался сапог сапогом – услышав, что в кают-компании к столу подают вестовые, вечером припёр к ним в буфет своё грязное бельё – постирать. Как его потом драл кэп! За закрытыми дверями, понятно, но переборки вибрировали, как мембраны телефонов, когда кэп, на понятном ему языке, объяснял разницу между флотским вестовым и сухопутным денщиком.

То, что звучащие, как музыка, слова «иллюминатор», «обрез» и «трап» зам перекрестил в «окно», «тазик» и «лестницу», не угнетало. Как-то сразу стало ясно – с ним в море не ходить. Но это двуногое, при внешности, так сказать, ходячей виктимологии, полюбило предаваться воспоминаниям о своей бурной молодости. За приёмом пищи.

Начинал он, как и положено замполиту, со слов «было это ещё до женитьбы…», затем указывал свою должность и воинское звание на тот момент, точные координаты места действия, имя, фамилию, должность, семейное положение, а, нередко, и адрес потерпевшей. Дальше шли, с незначительными вариациями, до зубной боли однообразные подробности, изложенные… А, да чё там говорить! Все категории личного состава быстро пришли к выводу, что зам – животное, а его застольные беседы были прозваны «сеансами орального секса». Хотя он особенно-то и не орал…

И, что характерно, это всегда происходило после того, как откланяются кэп, особист и старпом. Первых двух он откровенно боялся, а старпом, будучи формально младше его по должности, по старой флотской традиции был старшим в кают-компании – не было при царе-батюшке замполитов, а традиция, вишь, осталась. Неровён час, не сдержится, замечание сделает… При лейтенантах-то!

И неизвестно, сколько бы мы ещё слушали эти сценарии немецких порнофильмов, если б не особист. Он на то и особист, чтоб знать всё, что происходит в его отсутствие. И как-то за обедом, на голубом глазу, рассказывает он анекдот про то, как политработники налево ходят (зам насторожился). Делают они это всю ночь напролёт (зам приосанился).

Процесс занимает минут пять, а до утра он её уговаривает, чтоб никому не рассказывала…

Вы видели когда-нибудь, чтоб губы в ниточку, а в глазах гомерический хохот? А я видел 23 таких рожи!

Трохательные истории – как обрубило! Но особист, видимо, где-то ещё решил усилить эффект, и этого мастера ху…дожественного слова очень скоро списали в рембат (флотская разновидность стройбата).

А секс – это, как утверждают скучные словари, пол. Он бывает мужской и женский. И если по нему есть вопросы, то о них не думать – их задавать надо. Желательно, лицам противоположного пола. Точнее, получать на них ответы эмпирическим путем.

Невербально.

Content

Cергей Cергеевич Смирнов
Там, где кончается организация, там – начинается флот!
Сборник

Гвардии капитан… «Киже»

Орально… вербально?