Чарльз Паллисер

Изгнание

Charles Palliser

Rustication

Copyright © 2013 by Charles Palliser

© Рыбакова Ю.К., перевод на русский язык, 2013

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2015

Предисловие

Ниже следует мое изложение документа, который на многие годы затерялся в архиве Торчестера. Это дневник, проливающий свет на убийство, в свое время привлекшее всеобщее внимание, но впоследствии совершенно забытое, поскольку никому так и не было предъявлено обвинение.

Дневник представляет собой переплетенный в кожу блокнот ин-кварто в триста страниц нелинованной бумаги, из которых сами записи занимают двести восемьдесят. Кто-то вклеил в него несколько анонимных писем, относящихся к делу. Я воспроизвел их в точности и в тех же местах, где обнаружил. Но одно из них в дневник вклеено не было, а было получено из другого источника. Оно является последним и наиболее разоблачительным.

Вот часть этого письма:

Думаешь, что можешь трахнуть любую девчонку и просто смыться, потому что очень важный? Своих потаскух сношай сколько угодно, но если тронешь порядочную девушку, то заплатишь. Я говорю не о деньгах. Ты заплатишь кровью. Думаешь, сможешь сбежать? Ошибаешься. Когда мы опять с тобой встретимся, твои дружки тебе не помогут. Я тебя убью, но сперва так замучаю, что ты завоешь о пощаде. Ты гордишься своим хреном. Посмотрим, сможет ли он настрогать тебе наследника, когда я засуну его в твою лживую глотку!

Угроза была осуществлена полностью.

В конце дневника говорится, что полицейский зачитал выдержку из этого письма, но признался, что ему не позволили увидеть его целиком. Я был заинтригован этим обстоятельством и, заподозрив, что здесь скрыто нечто очень важное, решил попытаться отыскать оригинал. В конце я вернусь к этому вопросу.

ЧП.

Дневник Ричарда Шенстоуна: с 12 декабря 1863-го по 13 января 1864 года

Cуббота, 12 декабря, 10 часов вечера

Потрясен тем, как мама меня встретила. Когда я внезапно появился перед ней, она воскликнула не то «Вильям», не то «Вилли». Не припомню никого с таким именем, за кого она могла бы меня принять, и вряд ли она ждала кого-то в столь поздний час в таком захолустье. Но самое странное, что она мне не обрадовалась.

То же самое касается Эффи! При виде собственного брата она явно испугалась.

Интересно, как долго я выдержу в этой жуткой глуши. Когда минуту тому назад я приподнял занавеску и выглянул в окно, то не увидел ничего, кроме луны, бледно сияющей над серебристым простором грязи и воды – все такое гладкое, что невозможно понять, где заканчивается топь и начинается море. Ничего. Ни единого дома. Ни огонька.

Не ожидал, что дом в таком состоянии. Похоже, для его благоустройства не сделано ничего. Тем не менее семья здесь уже несколько недель.

И багаж мой застрял! Все из-за дрянного извозчика, который довез меня от станции в Торчестере и, побоявшись увязнуть в грязи, заставил сгрузить багаж в зловонной пивной. А грубиян хозяин содрал целый шиллинг, но не дал и трех минут, чтобы забрать самое ценное. И вот я вынужден вести счет расходам, чтобы не угодить в старую историю. Это будет несложно: тратить деньги здесь не на что.

* * *

Памятка: ВСТУПИТЕЛЬНЫЙ БАЛАНС: 13 шиллингов 4 1/2 пенни. РАСХОД: Повозка до Уитминстера (2 ш. 3 п.), хранение багажа в течение трех дней 4 п. в день (1 ш.)

ИТОГО: 3 ш. 3п.

САЛЬДО: 10 ш. 1 1/2 п.

* * *

Потом два часа пешком по грязной извилистой дороге, пока, наконец-то, я не завернул за облезлую зеленую ограду, и вот передо мной раскинулась гавань, заполненная соленым болотом, тянущимся далеко до самого моря, словно огромное пятно черных чернил на промокашке. В сгущающихся сумерках я смог разглядеть древний дом с беспорядочно торчащими над крышей печными трубами, похожими на старческие руки, вытянутые к серому небу. Действительно, это самое захолустное место в Англии.

Открыв обитую железными заклепками дверь, я оказался в просторной прихожей с древней дубовой лестницей, стенами, покрытыми черными панелями и узкими створчатыми окнами. Огонь в камине не горел, и в комнате было так темно, что мне показалось, будто я ошибся адресом.

Я прошел через одну неуютную комнату, потом через другую, ныряя под низкие проемы дверей. В тесной буфетной, освещенной мерцающей масляной лампой, я вдруг натолкнулся на маленькую старушку, склонившуюся над комодом спиной ко мне. Она обернулась. Это была матушка! Она не сразу признала меня, так же как и я ее.

– Вилли? Я не ждала вас так рано! – воскликнула она.

– Кто такой Вилли? – спросил я.

– Ричард? Это ты?

Теперь она показалась испуганной.

– Мама, а кто, по-твоему, должен прийти?

Она подошла, и мне показалось, что она собирается меня поцеловать, но мать лишь протянула руку и коснулась моей куртки, словно подумала, что я призрак.

– Какого такого Вилли ты ждала?

– Я не сказала «Вилли». Ты ослышался. Я просто удивилась, потому что не думала, что ты вернешься до Рождества.

– Почему меня не встречали?

– Думала, что на каникулы ты отправишься путешествовать.

– Разве мое письмо не дошло?

Она покачала головой. Я его опередил! Неужели не рада, что я вернулся?

Она приблизилась ко мне и, встав на цыпочки, поцеловала. Потом, отступив на шаг, оглядела меня:

– Ричард, как ты похудел. Тебе надо больше есть.

Странно, что некоторые мамы воспринимают детей словно вещи. Она оглядела меня так, будто я старый стол, который она собиралась купить. Я почти испугался, что мать начнет простукивать мои ноги, чтобы услышать, как они звучат.

Потом она произнесла:

– Оставайся здесь. Твоя сестра должна узнать, что ты приехал.

Удивительно! Эффи тоже здесь! Неужели моя привередливая сестра способна терпеть этот мрак, грязь, отсутствие газа и ковров?

Я поднял свечу. На комоде была аккуратно сложена стопка постельного белья и полотенец, две подушки – все накрахмаленное и отутюженное, а также два эмалированных металлических тазика. Она заметила, что я уставился на все это. В доме кто-то болен?

– Нет, – сказала она, – будет лучше, если прежде всего я провожу тебя в комнату. Где багаж?

– Пришлось оставить в «Черном льве». Его привезут, когда погода наладится.

Она повернулась и повела меня через несколько маленьких темных комнатушек.

– Странный старый особняк, – сказал я, следуя за ней через низкие двери и длинные коридоры. – Ты унаследовала его после смерти отца?

Она смутилась и сказала:

– Да. Хериард Хауз мой. Он принадлежал моей семье в течение столетий.

Мы поднялись по лестнице и прошли по длинному коридору. Скрип неровных половиц напоминал птичий щебет.

Она открыла дверь и провела меня в большую мрачную комнату с кроватью под пологом. Запахло плесенью.

– Распоряжусь, чтобы горничная принесла тебе горячей воды умыться после долгого путешествия.

– Горничная?

– Служанка Бетси.

– Полагаю, никого из прежних слуг не удалось уговорить приехать сюда?

– Ричард, как только будешь готов, спускайся… Здесь мы обедаем рано.

Она ушла.

Через несколько минут за дверью словно мышь заскреблась, и вошло маленькое робкое существо с кувшином горячей воды в руках. Я не увидел лица, поскольку она отвернулась. Чтобы заставить ее повернуться ко мне, я спросил:

– Тебя зовут Бетси?

Не взглянув на меня, она пробормотала:

– Да, сэр.

Потом ретировалась.

Я умылся, сменил белье и спустился вниз.

В холле вдруг оказалась Эффи. Она удивилась нашей встрече так же сильно, как и я. Кроме того, было похоже, что она пришла с улицы из-под дождя. В потемках мы остановились лицом друг к другу. Она выглядела так, словно собралась на бал: волосы ее были высоко уложены, а бархатное темно-зеленое платье я на ней никогда прежде не видел. Плечи Эффи были сильно обнажены, очень глубокое декольте открывало грудь особенно эффектно. По обнаженным плечам катились дождинки прямо за корсет. Она превратилась в очень красивую девушку, высокую, черноволосую, с огромными серыми глазами, правильными чертами лица.

Когда я был маленький, она, не стесняясь, раздевалась в моем присутствии до нижнего белья и даже дальше, но однажды, когда мне было около двенадцати, она заметила, как я на нее смотрю. Не знаю, что Эффи увидела в моем взгляде, но больше она не раздевалась при мне никогда. Сестра молча повернулась ко мне спиной и взбежала по лестнице.

Матушку я нашел в большой комнате в дальней части особняка. Она сидела и, как я видел много раз в другом доме, вышивала на пяльцах.

Я сказал:

– Ты не предупредила, что к обеду у нас принято наряжаться.

– Что ты имеешь в виду, Ричард? – ответила она.

Я объяснил, что видел Эффи, разодетую, словно жена уличного торговца в субботний вечер.

– Полагаю, сестра принарядилась специально для тебя.

– Почему же такая реакция? Уставилась на меня, будто олень на заряженный ствол охотника, и ускакала.

Мама продолжила:

– Твоя сестра очень красивая молодая женщина, и ей приятно украшать себя. После того как мы уехали из города, у нее таких возможностей было мало.

С легкой улыбкой она добавила:

– Как Евфимия похожа на меня в этом возрасте.

Когда я сел, мать спросила:

– Почему ты здесь, Ричард? Мне казалось, что ты собирался в Лейкс.

– Вышло так, что я не смог себе это позволить.

– После всего случившегося просто необходимо было развеяться!

– Мама, тебе столько пришлось вынести. Я должен был быть рядом с тобой на похоронах.

– Ради чего? – спросила она почти сердито.

– Жаль, что не сообщила своевременно. Ты же знала, что об этом напишут в газетах.

– Думала, так будет лучше. Не стоит обсуждать это теперь.

(Лучше! А ведь я был очень шокирован, когда прочитал о смерти отца в газете.)

Я сказал:

– Мама, я до сих пор не знаю, что произошло.

– Ричард, мы говорили о твоих каникулах. Если дело в деньгах, то я могу немного помочь.

– Весьма благодарен, но слишком поздно. К сожалению, мой друг сейчас поехать не сможет.

Она снова принялась за работу и сказала:

– Было бы лучше, если бы ты пока уехал и вернулся, когда мы подготовим дом для житья.

– Хочу помочь вам.

– Это женская работа, Ричард. Ты будешь только мешать. Почему бы тебе не съездить к Томасу?

– Какой сюрприз. К дяде Томасу? Вы с ним теперь общаетесь?

– Я написала ему о смерти брата.

(А мне ничего не написала!)

– И он был на похоронах, – прибавила она довольно нервно.

– Ну вот, – вздохнул я. – Мама, ты прислала телеграмму, прося остаться в Кембридже, а потом я узнаю, что пропустил похороны!

Не поднимая глаз, она сказала:

– Я Томаса не приглашала. Он сам приехал. И надо было кое-что обсудить. Например, твои расходы на учебу. Он решил продолжать платить. Именно поэтому тебе следует съездить к нему как можно скорее – поблагодарить за то, что он делает для тебя. Возможно, дядя будет платить и в дальнейшем.

Но мне не хотелось. И почему мама так благосклонна к дядюшке? Даже отец не мог терпеть собственного брата. Однако судьба мне благоволила.

– Что-то горит? – вскрикнул я.

Почти неосознанно я ощутил неприятный затхлый запах, словно что-то протухло.

– Возможно, – сказала мама, вставая. – Зря доверила Бетси приготовление обеда… Пойду, может, удастся спасти хоть что-нибудь из съестного.

* * *

Как сильно она состарилась и, кажется, стала еще меньше. В то первое мгновение, когда я увидел маму, думая, что незнаком с ней, она показалась мне старушкой. Похоже, она за собой уже не следит так, как прежде. Волосы растрепаны, лицо бледное, одета в какое-то выцветшее старое платье, которое я даже не помню. То, что случилось в ноябре, сильно ее состарило. Мне хотелось сказать, что я ее люблю, но именно в этот момент она меньше всего была похожа на ту маму, какую я всегда знал.

* * *

Я взял свечу и отправился в темные комнаты вокруг кухни – искать папино вино.

Мне повезло, и в заплесневелом комоде в маленькой буфетной я нашел дюжину бутылок отцовского бордо. Я заметил, что полотенца и тазики, лежавшие здесь раньше, исчезли.

Когда я присоединился к маме в столовой, она многозначительно посмотрела на спиртное, но ничего не сказала.

Наконец моя сестра соблаговолила спуститься, и было ясно, что опоздала она потому, что переменила свой прекрасный наряд. Удостоен ли я был нежным приветствием и поцелуем сестры? Вовсе нет. Эффи вошла и села, даже не взглянув на меня, хотя мы виделись впервые с тех пор, как я уехал в начале октября, если не считать нашего неловкого столкновения несколько минут тому назад.

– Эффи, очень рад тебя видеть, – сказал я.

– Позволь узнать, как долго мы будем иметь удовольствие наслаждаться твоим обществом? – спросила она.

– Пока я не сочту нужным уехать.

– Дети, – весело произнесла мама, – давайте постараемся хорошо провести время друг с другом.

– Ричард уже старается, – многозначительно произнесла сестра, когда я поднес бокал к губам.

– Что случилось с остальным вином папы? – спросил я. – У него было такое прекрасное бордо. А еще книги.

– Предпочтения выдают тебя. Вижу, что книги на жалком втором месте.

– У нас остались некоторые, – сказала мама. – Я сложила их в одной из комнат в дальней части дома.

Как раз в этот момент Бетси внесла суп, и я наконец-то разглядел ее лицо – бледная, большие карие глаза, тонкие губки, сжатые будто в тайной решимости.

Когда она ушла, я попытался догадаться, из чего был суп:

– Определенно, для навара сюда добавили кожаный башмак. И немного золы с…

– Вовсе не смешно, – прервала меня Эффи.

Я очень сдержанно произнес:

– Просто хочу приободрить вас. Знаю, тебе было трудно.

– Что ты об этом знаешь? – сказала она. – Смерть папы ничего не изменила в твоей жизни. За учебу в благословенном колледже продолжают платить. Спасибо дяде Томасу. Полагаю, через несколько недель ты туда вернешься. А мы с мамой так и останемся в этой грязной дыре. Тебе просто не стоит здесь находиться. Почему ты приехал так рано?

Бетси возвратилась за тарелками, и сестра замолчала.

Воспользовавшись возможностью сменить тему, я сказал:

– Вы виделись с кем-то из наших новых соседей?

– Думаешь, здесь есть кто-то, с кем я бы хотела знаться? В этом дремучем болоте?

– Должны же быть те, с кем стоит познакомиться, – сказал я. – Как насчет церкви на Страттон Певерел? Насколько я понимаю, где церковь, там и священник, и большинство из них, несмотря на слабые умственные способности, умеют хотя бы читать.

– Мама, как долго нам терпеть эти детские шуточки? Он вернулся гораздо более несносным, чем раньше.

– Дети, дети, – с упреком произнесла матушка.

– Просто хочу сказать, что в округе наверняка есть какое-то общество и с ним можно сблизиться, коли уж прежние знакомые остались в городе, – сказал я.

– Ты всем казался странным и эксцентричным. В Торчестере у тебя никогда не было друзей. Кроме того противного мальчишки, с которым ты дружил в школе. Он ведь был твоим другом?

Не понимаю, как она могла спросить меня об этом. В Харроу у нас с Бартоломео не было ничего общего. Разве что мы оба были из одного города, и поскольку оба выиграли стипендию, то нас презирали за ум.

– Мама, зачем вы приехали жить сюда? – спросил я.

– О, ради всего святого! – воскликнула Эффи.

– Ричард, мы теперь очень бедные.

– Я все понимаю. Никакой пенсии. Конечно, это меняет дело. Хотя ты ведь должна получать пенсию от Церкви?

– Но я ничего не получаю…

– Почему? Прошло уже два месяца.

– Давайте сменим тему, – сказала мама и посмотрела на Бетси, которая внесла большое блюдо. Служанка сняла крышку и тотчас убежала, словно хотела исчезнуть из комнаты, пока мы с ней не расправились. Мы уставились на наш обед. В густом желеобразном месиве плавало несколько черных комков. Мама нервно ткнула в содержимое большой ложкой и разложила по тарелкам. На вкус оно было ничуть не лучше, чем на вид.

Евфимия вдруг спросила:

– Почему ты не поехал в Лейк Дистрикт? Тебя не ждали еще неделю.

– Ричард здесь долго не пробудет, – сказала мама. – Он собирается навестить дядю Томаса.

– Когда? – спросила сестра.

Мне это надоело. Я сказал:

– Мама, у меня нет наличных, и в данный момент не смею просить деньги у тебя.

Ради собственной забавы я добавил:

– Дяде Томасу придется потерпеть.

– Сынок, я лучше знаю, что тебе нужно делать, – резко произнесла мама.

Потом, словно пытаясь смягчить свои слова, она продолжила:

– Ты пробудешь здесь хотя бы до понедельника, и, когда мы завтра сходим в церковь, ты сам увидишь, что может предложить тебе здешнее общество.

Должно быть, я нахмурился, потому что она продолжила:

– У настоятеля две довольно хорошенькие дочки, и обе приблизительно твоего возраста.

– Нет, мама, определенно нет, – встряла Эффи. – Одной всего четырнадцать или пятнадцать, а другая лишь на год моложе меня.

– Как я сказала, моя дорогая, они приблизительно в возрасте твоего брата.

– Едва ли, – заметил я. – Ты же не думаешь, что у меня может быть что-то с четырнадцатилетней школьницей.

– По той же причине, – быстро вставила Эффи, – старшую вряд ли заинтересует мальчик семнадцати лет.

– Семнадцати с половиной, – заметил я. – Там будет еще кто-то, ради кого стоило месить грязь?

– Там будет дама, которая в церковь ходит под вуалью, – сказала мама. – У нее прекрасный старый особняк на улице Грин. Похоже, она живет одна. В смысле, только со слугами.

– Ну что же, я заинтригован.

– Если завтра будет дождь, то ты можешь сходить один, – произнесла мама.

– Я пойду при любой погоде, – заявила сестра.

– Хочешь поговорить с миссис Куэнс? – нахмурившись, сказала мама. – Тебе все еще нужны билеты?

– О чем ты? – удивился я.

– В начале января в городе будет благотворительный бал, куда Евфимия очень хочет попасть.

– А какое отношение к нему имеет миссис Куэнс? – спросил я. – Кто она?

– Жена настоятеля и председатель организационного комитета бала, – разъяснила мама и повернулась к Эффи. – Однако не думаю, что мы можем себе позволить пойти на бал.

– Я решила, что можем, – довольно резко произнесла сестра.

– Тогда, если завтра будет сыро, нам с тобой в церковь лучше не ходить. О билетах у миссис Куэнс может справиться Ричард.

– И попросить один для себя, – сказал я.

– К тому времени ты уедешь, – выпалила Эффи.

– Неужели?

Мама быстро произнесла:

– Евфимия, надеюсь, в понедельник погода будет сухая.

– Куда ты идешь в понедельник? – спросил я Эффи.

В ответ на ее молчание мама сказала:

– В дом к леди Терревест.

Я вопросительно поднял брови.

– Я знала ее много лет тому назад. Теперь она очень состарилась. Евфимия ее навещает.

– Зачем? – спросил я Эффи.

За сестру ответила мама:

– Чтобы поиграть на пианино и почитать для нее. Леди совсем немощна и не выходит из дома.

Я был удивлен. Эффи не из тех, кто стал бы заниматься такими вещами.

* * *

Когда мы закончили обед, то перешли в лучшую гостиную в передней части дома, где Бетси развела огонь в камине. И очень кстати! Несмотря на мягкую для этого времени года погоду, в доме было холодно. В углу стояло пианино, привезенное с улицы Пребендери. Эффи сразу направилась к нему и начала играть что-то громкое и сердитое.

Мама уселась сбоку у камина с вышиванием, корзинка с рукоделием притулилась к ее руке, словно средневековый редут. Я взял «Тристии» Овидия и растянулся на диване.

Спустя какое-то время я тихо произнес, хотя на фоне того шума, что производила Эффи, понижать голос не было надобности:

– Я обязан сидеть тут каждый вечер и слушать это?

– Мы не можем себе позволить развести огонь в другой комнате.

Я представил себе перспективу бесконечных тоскливых вечеров в грязном старом доме со скорбящей старухой и истеричной молодухой, а еще с книгами, которые сам же привез. Большая их часть все еще застряла где-то вместе с багажом.

Спустя минуту мама сказала:

– Тем не менее ты должен уехать в Лондон хотя бы в среду.

Я взял ее холодную руку и произнес как можно тише:

– Я так ничего и не знаю о том, как папа…

Она испугалась бы гораздо меньше, если бы я поднял на нее кулак. Все это время Эффи колотила по клавишам старого «Бродвуда». Мама выдернула руку и опустила глаза к вышиванию, но спустя несколько секунд произнесла:

– Очень трудно об этом говорить, Ричард. Все произошло так неожиданно. Его сердце…

Она замолчала.

– Это был сердечный приступ? – тихо спросил я.

– Думаю, да.

Он был намного старше мамы. Лет шестидесяти или шестидесяти одного. И его мучили сердечные аритмии и боли. Я хотел было спросить еще, но она подняла руку, словно отводя удар, и сказала:

– Обожди до завтрашнего вечера. После обеда у нас будет семейный совет.

Семейный совет. Странно было проводить его без председательства отца.

Я встал и несколько раз прошелся по комнате. Невозможно было терпеть шум, издаваемый Эффи, и жар от камина. Что-то пробубнив маме, я выскочил из комнаты и поднялся сюда, хотя без камина здесь довольно холодно.

Час ночи

Пишу эти строки и слышу, как морские птицы вопят, будто призраки утопших моряков.

Не понимаю, почему Евфимия так хочет, чтобы я уехал. О смерти отца она говорила настолько равнодушно, что трудно поверить, что сестра расстроена. Тем не менее уверен, что она скорбит. Все фиалки увяли после смерти отца.

Когда я узнал о случившемся, у меня мелькнула странная мысль: больше не надо бояться, что меня вынудят стать священником. Это первая в моей жизни смерть. Я и представить себе никогда не мог, на что она будет похожа. И теперь ощущаю ее так: я стою на краю скалы, смотрю вдаль, и вдруг огромный пласт земли обрывается в море. Кажется, мне изменило само пространство. Там, где прежде была суша, теперь широкий пролив. Море вдруг подступило ближе.

И что это за дело с дядей Томасом, на которое намекает мама? Неужели он хочет, чтобы я работал в его торговом доме? Своим временем и энергией я могу распорядиться гораздо лучше, чем сохнуть над цифрами в мрачной конторе.

Два часа

Тишина. Я положил перо и прислушался. Не слыхать ни звука, ни шороха. Поскольку ночь безветренная, не слышно даже шума листьев в саду. Прилив совершенно отошел, и моря тоже не слышно. Я только что взглянул на бледную луну, сияющую сквозь кисею облаков. На поверхности болота ее свет мерцает длинными полосами.

Свеча романтически оплыла, и пришло время погасить ее. Вот и закончился мой первый день в доме предков.

Половина четвертого

Проснулся внезапно. Показалось, что снаружи дома слышатся шаги, словно кто-то бродит вокруг. Я вылез из постели, не зажигая свечи, вышел в коридор и посмотрел в окно. Кругом сплошная темень. Послышались тихие голоса, и, странно, один из них показался более низким, чем у женщины. Я долго стоял, прислушиваясь, и постепенно звуки, принятые мной за человеческие, превратились в шорох листвы и слабый шум волн.

Воскресенье, 13 декабря, два часа

Пишу в передней гостиной. Слышна возня в дальней части дома, где мама и Бетси готовят завтрак. Дождь надвигается с неспешной неизбежностью, и хотя я пытаюсь быть оптимистичным, все равно знаю, что сегодня не смогу выбраться из этого ужасного старого дома. Не смогу пройти ни дюйма, чтобы не промокнуть насквозь и не поскользнуться в грязи.

Однако возбуждение помогает мне преодолеть себя. Мысленно вернусь в сегодняшнее утро.

Я почти проснулся, было очень рано, когда послышались то громкие, то тихие голоса оживленного спора. Лишь через несколько мгновений я сообразил, что это кричат чайки на карнизе крыши, а значит, погода испортится еще больше.

Маму и сестру я нашел в столовой, где они только что закончили завтрак. Ночью дождя не было, и дорога в церковь обещала быть достаточно сухой.

Поэтому спустя несколько минут респектабельная семья, состоящая из вдовы церковного настоятеля и детей, в самых лучших воскресных нарядах отправилась на молитву.

При дневном свете я увидел, что дом расположен на возвышении, окруженном болотистой местностью. Можно представить его стоящим на острове.

Пока мы шли, случилось странное происшествие. Роскошный экипаж поравнялся с нами, и в нем сидели мистер и миссис Ллойд, которых мама и папа знавали в Торчестере. (У них была дочь приблизительно моего возраста, Люси.) Тем не менее все сделали вид, что не знакомы. Я попытался выяснить, почему, но мама лишь покачала головой.

Колокольню мы увидели раньше, чем добрались до Страттон Певерел и услышали мерный звон колокола. Показалась церковь Якова Меньшего. Я всегда сильно симпатизировал этому святому, хотя не знал о нем ничего, кроме имени.

Мы сели на свои места. Спустя минуту с помпезной важностью вышел священник в сопровождении служек. На нем было трактарианское[1] облачение, в котором он походил на баранью ногу.

Я огляделся. На лучших местах я увидел только Ллойдов и еще одну семью, супругов с детьми.

– Гринакры, – прошептала мама.

Потом тихонько вошла высокая дама и села на огражденную скамью.

Найти семью священника было нетрудно. Миссис Куэнс, женщина крупная, в платье в цветочек, с красным лицом, выдававшим вспыльчивый характер (следую изречению: «Не зли румяных»)[2].

Рядом сидела пожилая дама, на которую я поначалу не обратил внимания. Конечно же, я заинтересовался дочерьми. Младшая, слегка курносая со сверкающими темными глазами и длинными золотыми волосами, не скрывая любопытства, постоянно оглядывалась. Но ей всего лет четырнадцать или пятнадцать, поэтому не стоит ради нее терять голову.

Сестра ее высокая и тоненькая. Когда она наконец-то оглянулась, я увидел длинное меланхоличное лицо, огромные серые глаза, эффектно выделяющиеся на фоне алебастровой кожи. Движения ее медленные и томные. Я не сводил с нее глаз в течение всей службы, которую ее отец вел неторопливо, словно ломовая лошадь, тянущая телегу, тяжело груженную цитатами. Мне казалось, что она никогда меня не заметит. Но девушка наконец-то повернула голову в мою сторону, и я почувствовал, что покраснел.

Когда мы выходили из церкви, священник стоял на крыльце с женой – безмятежная демонстрация кружев, подбородков и щек, – церемонно пожимая руки удаляющейся паствы. Куэнс произвел на меня впечатление легкой воинственности. Нос у него был массивный, а рот малюсенький, словно съежившийся в испуге перед мощным носом, в то время как глаза казались нерешительными, будто удивленными, зачем они вовсе там оказались.

Когда мама представила меня Куэнсу, священник небрежно кивнул и повернулся к следующему прихожанину.

Но его жена поздоровалась со мной за руку. Казалось, она вот-вот нахмурится, но невидимые нити благопристойности растягивали губы женщины в подобие улыбки. Ее дряблые щеки грузно свисали, а маленькие глаза скрывались в глазницах, будто меткие стрелки, выслеживающие цель.

Дама кивнула, узнав нас, и сказала мне:

– Надеюсь, печальные события не повлияли на ваши планы на будущее. Вы собирались принять духовный сан?

Я глупо покачал головой и промямлил что-то невнятное. Посчитав меня недоумком, она разочарованно отпустила мою руку. Дама довольно ядовито улыбнулась Эффи и сказала:

– Мисс Шенстоун, с сожалением вынуждена сообщить, что ваша просьба касательно билетов отклонена.

Евфимия, настойчивая девушка, воскликнула:

– Удивлена, что все билеты уже проданы.

– Имеется в виду другое, мисс Шенстоун. Ваша просьба рассмотрена комитетом, и было принято решение о невозможности удовлетворить ее.

Эффи, не знающая латыни, обладала стоическим духом в гораздо большей степени, чем я, поэтому спокойно восприняла ответ женщины.

Потом случилось что-то очень странное. Дама под вуалью теперь стояла за нами. Миссис Куэнс бросила на нее колючий взгляд и, повысив голос, произнесла:

– Вы можете преуспеть, если обратитесь напрямую к лорду Торчестеру. Незнакомка добьется у него гораздо большего, чем жена простого священника.

Я присоединился к маме с сестрой, и мы медленно пошли по гравийной дорожке в сторону ворот, словно уцелевшие ратники с поля боя. Мама слышала каждое слово этой ядовитой тирады и выглядела измученной и раздавленной.

Когда я проходил мимо дочерей священника, та, что помоложе, уронила зонтик. Я подхватил его и подал ей, и девушка с благодарностью мне улыбнулась. Старая дама, сопровождавшая их, сказала:

– Благодарю, молодой человек. Очень любезно с вашей стороны.

(Буквальный смысл: отвратительный самец, как смеешь ты смущать девственную скромность моей подопечной.)

– Надеюсь мой сын ведет себя пристойно, – сказала мама.

(Буквальный смысл: уж не думаешь ли ты, что мой сын пытается приударить за такой бесстыдной девчонкой.)

Пожилая дама повернулась к маме и произнесла в самой почтительной манере:

– Прошу прощения. Я не знала, что этот молодой джентльмен ваш сын.

Это была невысокая пожилая женщина с маленьким круглым пенсне, которое постоянно падало с носа. Она находилась в вечном движении, как мелкое животное, которое во время кормежки постоянно оглядывается по сторонам, высматривая крадущегося хищника. Голова ее всегда настороженно склонена, будто она прислушивается, не приближается ли ястреб-перепелятник (миссис Куэнс!).

Мама с улыбкой протянула руку, и мы все представились друг другу. Пожилая дама оказалась мисс Биттлстоун, а девочек звали Энид (старшая) и Гвиневра.

Словно старая подсадная уточка, мисс Биттлстоун захлопала своими потрепанными крылышками светской беседы и отправилась в полет:

– Я только что говорила юным леди, как замечательно видеть столько новых лиц. – Она улыбнулась Евфимии. – Для девочек было бы полезно обзавестись новыми друзьями.

Гвиневра подняла взор, переглянулась со мной и даже улыбнулась.

В этот момент раздался мужской смех оттуда, где мистер и миссис Ллойд разговаривали с дамой под вуалью. Мама спросила:

– Кто эта дама?

– Миссис Пейтресс. Она вдова.

Мисс Биттлстоун подошла к нам поближе и тихим трагическим голосом, словно не желая, чтобы ее услышали девочки, осторожно добавила:

– Вероятно.

Слово было произнесено с мягкой расчетливостью наемного убийцы, вонзающего кинжал в нежную шею.

Вспомнив, что сказала миссис Куэнс, я спросил:

– Миссис Пейтресс знакома с лордом Торчестером?

Младшая девочка сделала неудачную попытку скрыть усмешку. Пожилая дама с ужасом и раздражением посмотрела на меня:

– Что заставило вас спросить об этом, мастер Шенстоун?

(Мастер?![3] Я уже не школьник.)

Я рассказал о том, что миссис Куэнс упомянула герцога и взглянула на миссис Пейтресс так, словно между ними была какая-то связь.

Голосом, полным сдержанного благоговения, старая дева произнесла:

– Конечно, миссис Куэнс и настоятель знают лорда Торчестера, они присутствовали на обеде в замке.

– Какая честь, – вежливо прошептала мама.

И Энид была среди гостей. Мисс Биттлстоун кивнула в сторону старшей девочки:

– Она была приглашена, когда в замке останавливался племянник герцога. Почтенный мистер Давенант Боргойн. Очаровательный молодой человек.

Юная леди отвернулась, чтобы скрыть румянец от такого комплимента в адрес ее волшебной привлекательности.

– Он пригласил Энид на обед, – торжествующе сказала старуха.

– Хотя он не мог взять ее за руку, – лукаво вставила младшая сестра. – И не мог танцевать.

– Бедный юноша, – согласилась пожилая дама. – С ним недавно случилось большое несчастье. Он хромал, и рука его была на подвязке. Очень романтично! Он смотрелся так, будто только что с триумфом вернулся с великой битвы.

Мисс Биттлстоун вдруг побледнела. Я проследил ее взгляд и увидел, что миссис Куэнс смотрит на нее со зловещей усмешкой. Быстро откланявшись, пожилая дама умчалась прочь, уводя за собой девочек.

Когда они вышли за пределы слышимости, Евфимия сказала:

– Какая злая старая сплетница эта женщина. Что миссис Пейтресс ей сделала, чтобы так пачкать ее имя, предполагая, что она вовсе не вдова, и намекая на непристойную связь с герцогом?

– Таинственная вдова, – сказал я.

– Почему ты везде ищешь таинственность? – возмутилась сестра. – Почему у тебя все обязательно должно превратиться в захватывающую историю бульварного сорта?

– Ясно, что Ллойды не верят наветам мисс Биттлстоун, – успокаивающе произнесла мама.

– Или же ссора миссис Пейтресс и миссис Куэнс помогла ей подружиться с ними, – предположила Евфимия.

Я добавил:

– В таком случае нам надо лишь знать, с кем поссориться, и успех в обществе обеспечен. Похоже, мы движемся в верном направлении.

Евфимия повернулась ко мне и сказала:

– Ты все превращаешь в шутку. Однажды шутки выйдут тебе боком.

* * *

Я пытался услышать имя «Вилли» или нечто похожее. Ничего. И я не заметил мужчину, реально подходящего на роль на ухажера сестры. Конечно же, это не помощник священника. Зная сестру, думаю, что Эффи претендует на нечто большее, чем простой церковный служка – одноклеточное клерикального типа.

Половина восьмого

Просидел дома весь день. Мне бы прогуляться, исследовать местность, но помешал нескончаемый дождь.

Вижу таинственное повсюду. Ничего не надо придумывать. Оно вокруг меня:

№ 1. Каковы обстоятельства смерти отца и почему мама так сильно не хочет об этом говорить?

№ 2. Кто такой Вилли (или Вильям) и почему мама его ждала в воскресенье вечером?

№ 3. Для чего прошлым вечером Эффи так нарядилась, и что она делала на улице под дождем?

№ 4. И почему ей так сильно хочется пойти на бал, несмотря на дальность и дороговизну?

№ 5. Почему мадам Куэнс не дала ей билета, а Ллойды делают вид, что не знают нас?

* * *

Энид. Что за восхитительное существо. Нежные черты в обрамлении темных волос. Светлые глаза из-под длинных ресниц. Она окружена флером томной меланхолии.

* * *

Когда мы закончили обед, я нелестно отозвался о качестве трапезы, и матушка сказала:

– Я наняла кое-кого, чтобы позаботиться об этом.

– Кухарку? – воскликнул я.

Мама кивнула.

– Надеюсь, она приедет, когда привезут твой багаж.

– Этого не случится, пока дороги не станут проходимы, – сказал я.

Возможно, мой тон меня выдал, потому что Евфимия спросила:

– Что такого драгоценного в твоем багаже?

– Только мои книги и флейта.

– Отсутствие книг делает тебя таким ершистым? Если не можешь быть более сдержанным, почему бы тебе не остановиться где-нибудь в другом месте?

– Я тут не остановился, – сказал я. – Я здесь живу.

Она продолжила, словно ничего не слышала:

– У тебя в Кембридже есть друзья? Если так, то почему бы не погостить у них?

– Конечно, есть, – сказал я. – Некоторые очень близкие, потому что мне важно не количество, а качество друзей.

Она нахмурилась, и я понял, что попал в точку.

– У тебя в Торчестере тоже было много друзей, Евфимия, – примиряюще произнесла мама.

– Как же, помню! Народное ополчение, – сказал я. – Старшие лейтенанты Мод и Сесилия, а еще Люсинда?

Мама предупредительно посмотрела на меня.

– А что я такого сказал? Ты виделась с ними с тех пор, как переехала сюда?

– Мы слишком далеко, Ричард, – сказала мама.

Я заметил, что Эффи раздражалась все больше и больше, но какой-то дьявольский дух заставил меня дразнить ее:

– Что? Не виделась даже с Мод?

Это ее лучшая подруга. По крайней мере, была. Красотка, и ужасно соблазнительная с такими ослепительными глазами и неуловимой улыбкой. Она дочь архидьякона Витакер-Смита. Богатый отец ее избаловал, и Мод привыкла получать все, что захочет. Наверное, ее высокомерные манеры раздражают сестру. Несколько раз я бывал у них в доме вместе с Эффи, и они, не умолкая, говорили о нарядах и женихах. Там был еще младший брат, его имени я не запомнил, но он талантливый музыкант, и приходил к нам в дом, чтобы заниматься пением с отцом, а потом стал петь в кафедральном хоре. Когда я узнал, что его отослали на учебу в школу, то подумал, что он станет ее ненавидеть так же, как я, поскольку брат казался тихим, задумчивым мальчиком, который не сможет вписаться в такое разбитное место, как Харроу. Персеваль! Вот как его звали. Сдается мне, что Мод и Эффи слишком похожи, чтобы дружить долго.

– О, замолчи, пожалуйста! – воскликнула Эффи. – Ты здесь никому не нужен. Почему бы тебе просто не уехать?

– Эффи, Эффи, – взмолилась мама.

– Нам и без него живется несладко… Нет, не могу больше. Я застряла здесь, и у меня ничего не осталось.

– У тебя есть музыка, – сказала мама. – Тебе надо прилежно заниматься, и обретешь уверенность и покой.

– Ненавижу музыку! – воскликнула Эффи. – Я ее ненавижу.

Она встала и выбежала из комнаты. Минуту спустя мы услышали, как она сердито взбежала вверх по лестнице.

Я с изумлением взглянул на маму.

– Полагаю, она была в предвкушении бала и собиралась повидаться со всеми своими подругами, – сказал я.

– Ричард, пожалуйста, никогда больше не упоминай при ней Мод.

– Ага! – заметил я. – Значит, они поссорились?

Мать не ответила, и все стало еще запутаннее. Почему Эффи так сильно хотелось поехать на бал? Девушки постоянно ссорятся из-за своих кавалеров.

Мы с мамой перешли в гостиную, и, сев на старый диван, она принялась за вязание. Шел дождь. Я чувствовал себя скверно, на душе было мрачно, словно меня загнали в угол. Хотелось бродить по полям, чтобы в лицо дул чистый прохладный ветер. Взялся было за книгу, но через некоторое время мы снова заговорили.

Она вспомнила разные истории о папе, которые мне так нравились в детстве. В раннем возрасте унаследовав от своего отца приличное состояние, он потратил его с невероятной щедростью. Однажды папа устроил пышный бал и заказал в Лондоне огромный торт-мороженое, но тот растаял, едва его привезли, и пол покрылся липкой жидкостью, поэтому танцоры скользили и падали в разные стороны.

Потом мама рассказала историю, какой я никогда от нее не слышал. Один из наших предков, живший в этом самом доме, влюбился в соседскую девушку, но ее родители не позволили им жениться. Поэтому однажды ночью он привел подругу в дом. Братья девушки ворвались и убили его. Мама закончила так:

– Говорят, она сошла с ума и ушла в болота, где ее поглотила топь. И говорят еще, что по ночам она все еще бродит по берегу.

– Это прекрасная легенда, но, уверен, в ней ни слова правды.

– Возможно, – сказала она, – однако у двери в дальней гостиной имеется красное пятно, якобы от крови, пролитой юношей.

Конечно, мы тотчас отправились, чтобы найти это пятно. Позади нас вдруг появилась Евфимия.

– Чем вы заняты? – спросила она, усмехнувшись полуиронично, полупримирительно.

На обратном пути в гостиную пришлось рассказать историю ей.

Бетси принесла чайник и тарелку с круглыми серыми штуковинами, которые, по ее утверждению, были печеньем. Все снова вернулось на круги своя.

* * *

Только что вспомнил, что Люси Ллойд была дерзкой маленькой девчонкой с рыже-золотыми кудрями, ниспадающими ей на спину.

* * *

Думаю о том, как мама склонила голову над пятном, внимательно разглядывая его, словно надеясь увидеть какое-то послание от своего предка. Тогда я заметил, что ее волосы стали совсем седые. События последних недель ее сильно подкосили. Исчезла легкость в походке.

* * *

Одиннадцать часов

За обедом сестра начала говорить об отце и о том, какую утрату понесла не только наша семья, но и церковь:

– Папу уважали все прихожане. И более того, я уверена, что его любили.

Я непроизвольно посмотрел на сестру. Уверен, что отца уважали коллеги и простой люд, но, боюсь, мало кто из них любил его. Церковный регент его просто ненавидел, и я помню, как однажды он почти крикнул: «Этого человека я даже близко не подпущу к моим хористам!»

Я встретился взглядом с мамой, и мне показалось, что она удивлена словам Эффи так же, как и я.

* * *

За два с половиной месяца моего отсутствия сестра сильно повзрослела. Она теперь настоящая женщина. Кажется, даже пополнела. Но черты ее лица стали мягче, хотя нрав не улучшился.

В конце ужина мы остались за столом, пили чай, и я попросил маму рассказать все.

– Дело в деньгах, Ричард, – сказала она. – Теперь у нас очень маленький доход.

– Но ты же получишь папино пособие?

– Пособия не будет, – мрачно произнесла она. – Чтобы выплатить долги отца, пришлось все продать.

– Что ты имеешь в виду?

– Всем занимался мистер Боддингтон.

Мама слишком доверчива. Этот тип выжимает из своих клиентов целые состояния.

Я спросил:

– Тогда на что мы будем жить?

– Ни на что, кроме моей собственной ежегодной ренты.

Сотня фунтов! Около восьмой части папиного жалованья! Как на это прожить?

– Ты сказала, что пришлось продать все, – сказал я. – Но пианино ты все же оставила.

– Я купила его на аукционе, – xолодно произнесла Эффи. – На свои собственные деньги.

– Был аукцион?

Тайком от мамы Евфимия бросила на меня хмурый взгляд и покачала головой.

Мама произнесла:

– Но я хочу сказать кое-что, Ричард. Дядя Томас намекнул, что предложит тебе работу, как только ты получишь диплом.

Ужасная перспектива! Не успел я избежать смертного приговора отца, видевшего меня священником, как приходится иметь дело с его братом, приговорившим меня к пожизненной торговле! Невыносимо! Мне решительно захотелось сменить тему.

– Ты сказала, что мы бедны, но нанимаешь кухарку! – воскликнул я.

– Ненадолго, – сказала мама. – Она только научит Бетси готовить.

(Легче научить ее летать, иронизирую я мысленно.)

– Не больше двух недель, – сказал я.

– Кто ты такой, чтобы так говорить? – возмутилась Эффи. – Ты ведешь себя надменно и уверенно, но ты всего лишь школьник. Следующие два года будешь жить на подачки дяди Томаса, а я скоро найду работу и стану независимой.

– Евфимия ищет место гувернантки, – сказала мама.

– Об этом надо было посоветоваться со мной, – ответил я. – Моя сестра – гувернантка! Какое унижение. Теперь я глава семьи.

Евфимия фыркнула.

– Не думаю, что можешь им быть, пока тебе не исполнится двадцать один год, – произнесла мама. – К тому времени ты получишь диплом и будешь работать у дяди Томаса. У него нет детей, поэтому однажды…

Увидев мое лицо, она замолчала.

– Ричард, – сказала мать, – мы с сестрой зависим от тебя. Я хочу, чтобы Евфимия удачно вышла замуж, хочу гордиться тобой и убедиться в том, что ты устроился в жизни. И что я буду рядом и смогу разделить вашу радость.

– Мама, – начал я, – должен сообщить что-то важное. Три года до получения диплома – слишком долго. В колледже я говорил о своем будущем.

Она выглядела такой заинтересованной, что я не смог сказать правду и просто сообщил:

– Мы обсудили возможность окончания колледжа раньше срока.

Она улыбнулась и сказала:

– Это совпадает с предложением Томаса.

Я отвернулся и уставился в лицо сестры. Оно похоже на горный водоем в сумерках. Если смотреть в него, то не видно ничего, кроме черной поверхности и собственного отражения.

* * *

Эффи упражняется на пианино ради собственного удовольствия или чтобы повысить шансы получить работу? Она играет и размеренные «гувернантские» пьески, и грохочущего Бетховена со всевозможными вывертами, себе на радость.

Час ночи

Не могу не думать об Энид. Все время возвращаюсь к тому моменту, когда в церкви наши глаза встретились и она так застенчиво отвернула головку.

Два часа

Западный ветер усиливается, и, уверен, завтра он принесет дождь. Чувствую, как поднимаются черные испарения. O, taedium vitae![4] Если бы только мой багаж был здесь.

Четверть четвертого

Пока я писал, несколько минут назад раздался звук, похожий на плач от боли. Я взял свечу и вышел в коридор. Ничего. Проходя по коридору на первом этаже, кажется, услышал шепот, но, думаю, это был ветер.

Я поднялся по задней лестнице и обнаружил маленькую комнатку с узкой кроватью, накрытой одеялом. Странно.

Понедельник, 14 декабря, два часа

День выдался неприятный и тяжелый, но, по крайней мере, было сухо, и поэтому Евфимия после завтрака отправилась к леди Терревест.

Мы с мамой сидели за столом, принимая пищу, когда пришло судьбоносное письмо.

Его принесла почтальонша в сильно заштопанном плаще и мужских ботинках. Позднее я узнал, что ее зовут Старая Ханна.

Старуха пошла ковыляющей походкой и исчезла в переулке. Я вручил маме письмо, которое она доставила.

Мать взглянула и воскликнула:

– Оно от тебя!

Прочитав, она посмотрела с таким выражением, что у меня сжалось сердце.

– Что это значит?

– Неприятности в колледже. Я провалил экзамен.

– Кажется, учителя говорили, что ты закончишь курс раньше.

– Ты неправильно поняла. Имеется в виду возможность моего возвращения туда. Колледж пока не принял решение.

Минуту она молчала, потом сказала:

– Тебе следует поехать к Томасу, пока он не получил извещение из колледжа.

– Мама, это самое худшее, что можно сделать. Ты же знаешь, как он презирает студентов.

Она сидела, безвольно опустив руки, потом печально произнесла:

– Я думала, что ты поможешь сестре встать на ноги. А теперь ей самой надо заботиться о тебе.

Она замялась, а затем сказала:

– Несколько месяцев тому назад у нее появились отношения с молодым человеком, но все кончилось очень плохо.

– О чем ты, мама? Ее скомпрометировал какой-то мужчина?

– Позволь рассказать то, что я знаю, Ричард. И не делай никаких выводов. У них возникло взаимопонимание, но потом выяснилось, что есть обстоятельства, препятствующие союзу.

Я начал что-то говорить, но она подняла руку:

– Не спрашивай меня об этом. Я сказала ровно столько, сколько должна.

Я собирался уточнить, являются ли «обстоятельства» последствием смерти отца.

Шесть часов

У меня нет времени написать все, что хочется, потому что я слышу отдаленный стук кастрюль и сковородок и чувствую запах чего-то похожего на еду.

Несмотря на то, что утро обещало ясный день, в полдень небо потемнело, и послышался отдаленный гром, словно над болотом выстрелила пушка. Ветер налетал порывами, казалось, что это великан стучит в стены дома. В дальних комнатах хлопали двери, и трещали старые оконные рамы, было похоже, что в особняк ворвались испуганные чужаки.

Пока мы с мамой сидели и пили чай после завтрака, в окна, заливая карнизы, стучал дождь.

– Бедная девочка на обратном пути промокнет до костей! – воскликнула мать. – Будь хорошим мальчиком и отнеси ей зонтик.

Мне не оставалось ничего иного, как послушаться. Когда я открыл дверь, чтобы отважно ринуться под ливень, она попросила:

– Ричард, на обратном пути расскажи сестре новости из Кембриджа.

Я кивнул и вышел.

Пока я преодолевал порывы ветра, меня окутала светлая пелена дождя. Вдали в мареве темного тумана истекали влагой холмы. Не успел я перебраться на другую сторону Страттон Херриард, как заметил женщину, стоявшую под навесом открытого амбара. Она отчаянно вцепилась в вывернутый наизнанку зонтик со сломанной спицей. Это была дама под вуалью, которую я видел в церкви. Таинственная миссис Пейтресс.

Я показал ей свой зонт и сказал, что буду счастлив сопроводить ее в деревню.

– А вам он не нужен? – сказала она, лукаво улыбнувшись потому, что зонт был откровенно дамский.

Когда я объяснил свою миссию, сказав, что по пути мы встретим Эффи, она приняла предложение. Мы разговорились буквально обо всем на свете! О том, что невозможно жить без музыки. О наслаждении, какое дают книги.

Мы почти добрались до церкви, и вот появилась Евфимия. Я заметил, что она удивлена. Как же, ее никчемный брат сумел привлечь внимание такой замечательной соседки!

Мы сошлись, и я начал знакомить девушек. Миссис Пейтресс настояла, чтобы я держал зонт над сестрой. Так как мы дружно отказались это сделать, она заметила:

– Нелепо стоять здесь и мокнуть. Давайте войдем в дом.

Мы последовали за ней по дорожке в сторону красивого дома из красного кирпича с высокой крутой крышей в стиле Реставрации. Миссис Пейтресс позвонила в дверь. Нам немедленно открыла молоденькая служанка в аккуратном чепце.

Горничная приняла одежду, и мы последовали за миссис Пейтресс в гостиную в передней части дома. Я услышал, как дама распорядилась, чтобы служанка развела в гостиной камин. Там были диваны и элегантные стулья, картины и полки, доверху заставленные книгами.

Мы расселись у пылающего камина, и вскоре Эффи и миссис Пейтресс разговорились об ужасной погоде, о местной глухомани, невыразительности окрестных пейзажей и так далее.

Вдруг она сказала:

– Пойдемте взглянем на мое пианино. Комната, должно быть, уже согрелась.

Дама повела нас через прихожую в мастерскую – большую комнату в форме буквы «L» с видом в сад.

Даже я смог понять, каким прекрасным музыкальным инструментом она обладает.

Пока Эффи восхищалась, миссис Пейтресс пригласила ее в ближайший день, чтобы поиграть в четыре руки. Сестра выразила радость по поводу такой возможности.

Миссис Пейтресс повернулась ко мне и спросила, увлечен ли я музыкой так же, как сестра.

Я ответил, что плохо играю на флейте и что большую часть времени провожу читая, а в хорошую погоду гуляю. Мне нравится сельская местность, и я восхищаюсь историей зданий и судьбами людей.

Она спросила:

– Интересно, знакомы ли вы с пожилым джентльменом, который живет здесь и увлекается древностями. Его зовут «мистер Фордрайнер».

Я отвечал, что не знаю его и очень хотел бы познакомиться.

Они с Эффи говорили о бале и о том, что неприязнь миссис Куэнс лишила нас возможности быть там. Миссис Пейтресс рассказала, как она непреднамеренно оскорбила эту ужасную особу невинным замечанием во время званого обеда, устроенного герцогом Торчестером. Дама добавила:

– Он патронирует бал, и миссис Куэнс в комитете, потому что она и ее супруг знакомы с его светлостью. Считается, что их дочь пользуется вниманием его племянника, мистера Даневанта Боргойна.

– Знаю его, – сказал я. – Несколько лет тому назад он учился в Кембридже.

(Этот тип проиграл целое состояние, содержал стадо шлюх, чтобы забавляться с друзьями, а когда исчез, то задолжал огромные деньги мелким торговцам, от чего они просто разорились.)

Миссис Пейтресс добавила:

– Начинается бал, и все ломают голову, какую барышню мистер Боргойн пригласит на танец.

Вспомнив то, что рассказала мисс Биттлстоун, я заметил:

– Если только с ним не случится нового несчастья.

Мисс Пейтресс удивленно посмотрела на меня и ответила:

– Он теперь редко выходит по вечерам.

* * *

Теперь реплика старушки кажется мне весьма странной. Зачем Даневанту Боргойну бояться новой неприятности? И почему он избегает вечерних прогулок?

* * *

На минуту я потерял нить разговора, а потом услышал, как миссис Пейтресс говорит:

– Знаю, люди недоумевают, зачем я сюда приехала. Причина простая. У меня давнишняя связь с морем и этими болотами.

Она расспросила о нашей матушке и вдруг воскликнула:

– Приходите на чай! Приходите с матушкой в среду.

Мы приняли приглашение.

Потом произошло что-то странное. Дверь открылась, и вошла женщина средних лет, похожая на домработницу. На ней были очки с маленькими овальными стеклами. Глядя прямо на миссис Пейтресс, она сказала:

– Мэм, будьте любезны немедленно проследовать за мной.

Отрывисто бросив «простите», дама поднялась и поспешила из комнаты. Когда она уходила, послышался странный звук, похожий на стон. Но дверь быстро захлопнулась за женщинами, и все стихло. Мы с Эффи удивленно уставились друг на друга. Потом сестра встала и поспешила за угол, в другую часть комнаты, сказав:

– Стой там и начни говорить, если войдет миссис Пейтресс или еще кто-то.

– Что мне сказать?

– Что угодно, тупица. Надо, чтобы ты предупредил меня, если кто-то появится.

Она подбежала к письменному столу и стала открывать ящики. Проверив содержимое одного, сестра выдвигала следующий. Я видел, как она схватила что-то белое – лист бумаги?

– Что это? – спросил я.

Она не ответила.

Спустя минуту миссис Пейтресс вернулась с расстроенным видом. Я громко произнес:

– Надеюсь, ничего не случилось.

Эффи медленно подошла к нам, сделав вид, будто только что любовалась садом. Взглянув на картину, сестра сказала:

– Просто очаровательно. Это собор в Глосестере?

Дама ответила:

– Нет, в Солсбери. Я там жила несколько лет, однако в силу обстоятельств оказалась вынуждена заботиться о себе сама. – Вдруг она сказала: – Дорогуша, не сочтите меня непростительно грубой, но позвольте узнать, кто так отлично крахмалит ваши воротнички? Я тайком ими восхищаюсь. Не могу добиться от моей прачки достойного результата.

– Мы не сдаем в стирку, – сказала Эффи. – В доме есть человек, способный отлично выполнить эту работу.

Бетси? Может ли она вообще справиться хоть с чем-то? Кухарка из нее точно никудышная.

Спустя минуту Эффи воскликнула:

– Святые небеса, часы бьют шесть! Неужели мы отняли у вас столько времени?

Когда горничная открыла дверь, мы увидели, что дождь еще не закончился. Миссис Пейтресс настояла на том, чтобы мы взяли второй зонтик.

Помня обещание маме, на обратном пути я попытался затронуть тему Кембриджа. Однако как только я произнес это слово, Эффи остановилась и повернулась ко мне. Порывы ветра раскачивали зонтик над ее головой.

– Мама не сказала бы тебе такого, потому что не хочет ранить твои чувства, но ты должен уехать как можно скорее. Если не поедешь к дяде Томасу, то возвращайся в Кембридж. Она хочет навести в доме порядок, а твое присутствие мешает.

Остаток пути мы прошли молча.

* * *

Когда вы вошли в прихожую, стряхивая дождинки с себя и зонтиков, мама спросила, почему мы так задержались.

Мы принялись наперебой рассказывать о нашем длинном путешествии, о доброжелательности миссис Пейтресс, о том, сколько у нее прекрасных книг, о замечательном фортепьяно и так далее.

– Но ты сможешь увидеть все сама, – сказал я. – Она пригласила нас на чай в среду.

Мама нахмурилась.

– Что? Она ведь совсем не знакома со мной! Это странно. Дама ничего не рассказала о своем прошлом?

– Дала знать, что вдова, – произнесла Эффи.

– Неужели? – удивился я. – Ничего подобного не слышал.

– Не умеешь читать между слов, – сказала Эффи, бросив на меня быстрый презрительный взгляд. – Помнишь: «В силу обстоятельств оказалась вынуждена заботиться о себе сама»?

– Прямо так и сказала? – медленно спросила мама.

– Мама, я тебя не понимаю, – пробормотала Евфимия.

– Рискованно вступать в связь с теми, кто оскандалился.

Евфимия ответила:

– Если для герцога миссис Пейтресс хороша, то для нас и подавно.

Мама встревожилась.

– Что ты имеешь в виду, говоря «хороша для герцога»?

– Она в отличных отношениях с лордом Торчестером.

Мама сжала губы и сменила тему.

* * *

Бетси способна хоть на что-то. Очень интересная мысль. Возможно, она не красавица, но она девушка, и весьма молодая. Не слишком ли? У нее маленькая неоформившаяся грудь. Возможно, служанка уже начала испытывать боль неудовлетворенного желания. Как бы мне хотелось провести пальцами по ее шейке от затылка вниз под воротничок блузки.

* * *

Жаль, что упоминание герцога насторожило маму! Если бы мы подружились с миссис Пейтресс, жизнь в этой глухомани стала бы терпимой.

* * *

Когда я писал эти строки, раздался стук в дверь, вошла Бетси и сказала:

– Мне нужна ванна для молодой госпожи.

Она склонилась, чтобы поднять медную ванну, и я спросил:

– Бетси, ты трешь Эффи спину?

Служанка опустила глаза и ничего не ответила. Некоторое время я размышлял, стоит ли просить Бетси помочь мне помыться. Нельзя ее напугать, а то она сболтнет чего-нибудь маме.

* * *

Совершенно очевидно, что Эффи порвала с Мод, и, возможно, с остальными друзьями в городе. В таком случае почему сестра так хочет купить билеты на бал, где будут ее бывшие подруги? Тем более что билеты нам не по карману.

Одиннадцать часов

Когда мы сели обедать, в окна хлестал дождь, а ветер стучал ставнями. Я сказал Бетси:

– В такую погоду будет трудно добраться до дома.

Она уставилась на меня так, словно я заговорил на греческом.

Мама спросила:

– О чем ты? Служанка никуда не уходит, она спит здесь.

Я с удивлением взглянул на девушку. Та сказала:

– Я живу в той маленькой комнатке наверху, сэр. Разве вы об этом не знали?

Показалось, что она улыбнулась, произнося «в той маленькой комнатке», словно мне о ней известно. Знает ли Бетси, что прошлой ночью я был наверху? Склонен думать, что так и есть. Хитрая маленькая обезьянка.

Мама сообщила Эффи, что у меня печальные новости. Я был вынужден рассказать про Кембридж.

– Значит, за те два дня, пока ты здесь, тебе не хватило смелости признаться? – возмутилась Эффи.

Я смолчал, а она продолжила:

– Теперь дядя Томас не станет платить, и ты не вернешься в Кембридж к началу курса, не так ли? Ты временно исключен?

Услышав это, мать вздрогнула, испуганно уставившись на меня.

– Это всего лишь означает, что на какое-то время колледж отстраняет меня от занятий, – сказал я. – Мама, я тебе уже говорил.

– Полагаю, у тебя долги? – сказала Евфимия.

Я не ответил.

– Ричард, сколько ты должен? – спросила мама.

– Не более двадцати фунтов.

– Ах, вот как! – воскликнула Евфимия. – Может быть, «не более двадцати тысяч фунтов»?! Здесь ты остаться не можешь. Нам тебя не прокормить.

– Ну что ты, – возмутилась мама.

– Это правда. У нас с тобой каждый пенни на счету.

А сами кухарку наняли!

Я произнес:

– Мама тратится на нас в одинаковой степени.

Сестра раздраженно сказала:

– За себя я плачу сама. Пора бы и тебе начать. Так что ты собираешься делать? Все, что связано с юриспруденцией и медициной, исключено. Найди работу частного репетитора или устройся в школу.

– Там никаких достойных перспектив, – заметил я.

– А какие, по-твоему, перспективы у меня? – не унималась сестра. – Гувернантка! Ты представляешь, какие унижения мне придется терпеть?

– Дети, дети, – сказала матушка. – Мы так ни к чему не придем.

– Ты ведь знаешь Ричарда. Если его не подтолкнуть, он будет просто сидеть и бездельничать. Брат должен найти способ заработать на жизнь.

– Прежде всего я получу диплом. Надеюсь, это тебя устроит.

– Да неужели?! Воображаешь, что дядя Томас будет теперь платить за тебя?

– Перестаньте, – взмолилась матушка. – Вы скандалите, словно ирландские жестянщики на чердаке.

В этот момент вошла Бетси, и мама резко произнесла:

– Отправляйся на кухню и жди, когда позовут.

Девушка выбежала вон, а она продолжила:

– Я пытаюсь обеспечить вам достойное существование. Позаботилась, чтобы у нас была нормальная еда, приличная одежда. Так прекратите же кричать и оскорблять друг друга.

Она расплакалась.

– Это все ты, – сказала Евфимия. – Все такой же эгоист и ничего не делаешь, с тех пор как вернулся.

– Не смей так разговаривать с братом, – сквозь слезы вымолвила мама. – Ты ничуть не лучше его. Даже хуже, насколько тебе известно.

Евфимия развернулась и свирепо взглянула на нее. Сестра собиралась что-то сказать.

– Больше не желаю обсуждать это! – вскрикнула матушка и почти выбежала из комнаты.

Мы с Евфимией одновременно встали и переглянулись над остатками еды на столе.

– Видишь, что ты наделал, – сказала Эффи. – Уезжай сейчас же, если у тебя есть хоть немного достоинства.

Никогда не видел маму в таком состоянии. Раньше она всегда держала себя в руках во время семейных ссор.

Евфимия ушла, и я вдруг вспомнил бедную Бетси, которая, наверное, спряталась на кухне. Я отправился туда и нашел ее в буфетной за чисткой сковороды.

– Тебе уютно в этой маленькой комнатушке? – спросил я.

Она не ответила. Я вдруг представил, как она час за часом сидит здесь одна.

– Бетси, – повторил я, – хочу сегодня вечером принять ванну.

– Я сейчас подниму ванну наверх к вам, сэр, а потом принесу горячую воду.

– Приходи как можно позднее, – добавил я.

В этот момент пришла Евфимия и попросила вернуться с ней в гостиную. Как только мы спустились, она закрыла дверь и сказала:

– Можешь дурачить маму, но не меня. Что ты на самом деле натворил в Кембридже?

– Я не обязан оправдываться перед тобой.

К моему изумлению, опустившись на стул, она произнесла мягким и даже сочувственным тоном:

– Ричард, думаю, ты не совсем понимаешь, что пришлось пережить маме в последние несколько месяцев. Трагедия случилась в твое отсутствие. Матушка лишь хотела защитить тебя.

– От чего защитить? – спросил я. – Почему она не позволила мне быть на похоронах?

– Не хотела, чтобы ты услышал те ужасные слухи, какие пошли об отце.

– Требую подробностей!

Она раздраженно пожала плечами.

– Ты же знаешь, как завидовали ему другие священники, и можешь представить, что они говорили. Дело не в этом. Всего за две недели она потеряла все: мужа, дом, положение в обществе и так называемых друзей. Я за маму сильно беспокоюсь. Тебе не стоит доставлять ей новые неприятности.

Слова Эффи и особенно манера, в какой они были высказаны, произвели на меня сильное впечатление, и я пообещал не делать ничего, усугубляющего ситуацию. Расстались мы по-доброму.

* * *

Временно исключен. Откуда Евфимия знает это слово? Сослан в деревню. Кажусь себе ненужным, словно старый башмак.

* * *

Дорогой дядя Томас!

Пишу к вам, чтобы чистосердечно во всем признаться…

* * *

Уже за полночь. Бетси еще не пришла, хотя недавно принесла ванну. Очень скоро должна появиться.

* * *

[Один из нескольких эпизодов, описанных Ричардом по-английски, но греческими буквами. Вероятно, с той целью, чтобы никто не смог прочесть дневник в случае, если он попадет в руки матери или сестры, поскольку в то время женщины языкам обучались редко. Я просто переписал текст латинским шрифтом. Прим. ЧП.]

Видела ли она мужской орган? Интересно, можно ли предложить ей шесть пенсов, чтобы Бетси взяла его в руку? Я сяду в ванну, она будет наливать воду, а он вдруг встанет из воды, и она не сможет не заметить его, а я на нее посмотрю, и она зарумянится, и я скажу: не хочешь потрогать? Она скажет: «О, сэр, я не могу». Я скажу: «Бетси, получишь шестипенсовик. Только подержи его немного». Служанка обрадуется: «Так много, сэр». Потом протягивает свою нежную ручку и обхватывает его и…

Δ

[Конец отрывка, записанного греческими буквами. Прим. ЧП.]

Половина второго ночи

К половине первого я понял, что Бетси не придет.

[Отрывок, записанный греческими буквами. Прим. ЧП.]

Не могу избавиться от мыслей, что она рядом со мной в этой маленькой комнате. Раздевается и вползает в ночную сорочку. Просвечивает ее маленькая девичья грудь.

Δ

[Конец отрывка, записанного греческими буквами. Прим. ЧП.]

Вторник, 15 декабря, три часа

Слава богу, сегодня дождь закончился, хотя все еще слякотно, и мой багаж, скорее всего, не привезут.

Я спустился в столовую позавтракать. Мама и Эффи заканчивали свою трапезу.

Они обсуждали недавний визит к миссис Пейтресс, и матушка сказала:

– Мы пытаемся найти объяснение письму.

– Какому письму?

– Пока дама показывала вам свои владения, Евфимия заметила на секретере письмо, адресованное кому-то в Солсбери, но не Пейтресс. Откуда у нее письмо?

– Кому оно адресовано? – спросил я.

– Миссис Гуйилфойл, – сказала Евфимия.

Мать тихо произнесла:

– У лорда Торчестера в Солсбери дом.

– Мама, – возмутился я, – неужели ты предполагаешь какую-то непристойную связь?

– Тогда почему она сюда приехала?

Сестра ответила:

– Она намекнула на личные обстоятельства…

Матушка скривила губы.

Я знал, что она подумала.

Я сказал:

– Если вы так интересуетесь ее личной жизнью, то в среду можете обсудить все с миссис Пейтресс сами.

– Едва ли мы к ней пойдем, – ответила мама.

– Почему бы и нет?

Должно быть, я произнес это очень сердито, потому что они обе удивленно посмотрели на меня.

– Миссис Куэнс… – начала мама.

– Ты собираешься учитывать ее мнение?! – воскликнул я.

– Не перебивай, Ричард. Миссис Куэнс с предубеждением относится к миссис Пейтресс. А нам не стоит противопоставлять себя общественному мнению.

По-моему, это уже слишком. Единственный умный и доброжелательный человек во всей округе хочет подружиться с нами, а мы обсуждаем, принять ее или нет!

Евфимия спросила:

– Знаешь, почему миссис Куэнс пытается предать миссис Пейтресс остракизму?

Мама кивнула.

– Она надеется, что одна из ее дочерей выйдет замуж за племянника герцога.

– Которая? – спросил я.

– Скорей всего, Энид, – небрежно произнесла Евфимия. – Куэнсы боятся, что миссис Пейтресс может этому помешать.

– Понимаю, – сказала мама. – Если она выйдет замуж за герцога и родит ему сына, племянник не унаследует ни титула, ни состояния.

(Должен заметить, что это маловероятно, поскольку старику под шестьдесят или даже под восемьдесят.)

Евфимия встала и объявила, что отправляется к леди Терревест.

Я воспользовался ее отсутствием, чтобы убедить маму отложить мой отъезд до тех пор, пока не прибудет багаж с вещами, необходимыми мне в дороге. Раз погода похолодала, возможно, повозка доставит его завтра или через пару дней. Такой довод мама приняла и позволила остаться до пятницы.

Семь часов

Когда я добрался до деревни, дым над печными трубами стоял низко, и пахло угольной сажей вперемежку с туманом, но даже здесь меня преследовал запах болота и моря. Рождественские свечи в окнах напоминали о балах, которые, наверное, все еще проходят в Торчестере без нас.

В конце деревни я обогнал высокого сутулого незнакомца, идущего быстрой походкой. Я ему кивнул, но он не обратил внимания.

Темнело, поэтому пришлось ускориться. Еще раз пройдясь по Бэттлфилд, я увидел Эффи в нескольких сотнях ярдов впереди меня. Она направлялась в сторону Страттон Херриард.

Что ей там делать? Если она ушла к леди Терревест, то уже должна быть там, а возвращаться еще слишком рано. И все же мы с ней теперь были более чем в миле от дороги.

Стараясь, чтобы она меня не заметила, я пошел за сестрой на расстоянии около сотни ярдов. Я не смел подобраться к ней слишком близко, боясь, что Эффи обернется. Но в сгущающихся сумерках я мог идти на достаточно близком от нее расстоянии, не рискуя быть замеченным. Я видел, как она вошла в дом, а потом подошел к нему сам и ходил по дорожке минут десять или пятнадцать, чтобы никто не догадался, что я следил за сестрой до самого дома.

Половина девятого

За обедом съел очень мало. Что же со мной, весь аппетит пропал. Как мне не хватает… Просто с ума схожу, и все тут. Мама забеспокоилась, и Эффи бросила на меня понимающий взгляд. На одно короткое мгновение, чтобы матушка ничего не заподозрила.

После обеда я нашел сестру одну и спросил, что она делала на Бэттлфилд. Она сильно возмутилась. Когда наконец Эффи удостоила меня ответом, то попыталась убедить в том, что я ошибся, поскольку дома она была вовремя. Я проявил настойчивость, и она спросила:

– Хочешь сказать, что следил за мной?

– Нет, конечно, – ответил я.

– Если не веришь мне, спроси маму. Ты за мной не шпионь, и я не буду задавать вопросов о том, во что ты вляпался в Кембридже.

Я сказал, что понятия не имею, о чем она.

Именно в этот момент в комнату вошла матушка, и Эффи сказала:

– Мама, Ричард утверждает, что видел меня на Бэттлфилд около шести часов, но ты же подтвердишь, что домой я пришла раньше пяти, не так ли? Пусть он выбросит из головы свои абсурдные фантазии!

Мама посмотрела на меня, потом на нее и сказала:

– Ричард, не придирайся к сестре.

– Я к ней не придираюсь, просто заметил, что видел ее там. Но если ты утверждаешь, что Эффи была дома в это время, тогда мне нечего сказать.

Мама кивнула, не глядя на меня, села и взялась за рукоделие.

Не понимаю, почему матушка солгала, и, главное, по такому пустяку. Этого нельзя было оставить просто так. Через несколько минут я спросил:

– Мама, ты считаешь, что мне не следует поднимать эту тему?

Она стала нервно перебирать рукоделие.

– Ты не вправе шпионить за сестрой.

Евфимия торжествующе улыбнулась мне и сказала:

– Ричард скучает и всего лишь старается позабавить себя, провоцируя родную сестру. Похоже, он сильно нервничает без того, что у него в багаже. К чему ты так сильно привязан?

– Странный вопрос, – сказала мама.

– Сильно привязан к моим книгам, если ты об этом, – ответил я.

Потом я ушел. Неужели она все знает?

* * *

Сильный холодный ветер бушевал весь вечер так, что стены старого дома содрогались под его порывами, словно от огня артиллерии. Но ветер хотя бы развеял туман, и мама сказала, что вскоре наступят холода и выпадет снег. Тогда прибудет мой замечательный багаж!

Половина десятого вечера

Перед тем как подняться, в коридоре перед лестницей я столкнулся со служанкой.

– Ты замерзла? – спросил я и обхватил ее за талию.

Она даже не моргнула. Я осторожно провел рукой по талии вниз к ягодицам, а потом по животику и сказал:

– Похоже, что тебе не холодно.

Она уставилась на меня с нахальной усмешкой.

Я сказал:

– Руки у тебя тоже теплые.

Они были обнажены почти до локтя, и я коснулся ладоней. Наклонившись, я ее поцеловал, но она, засмеявшись, опустила голову и выбежала из комнаты.

Поднявшись наверх, я увидел, что служанка наполнила ванну, но вода была уже чуть теплая. Тем не менее я забрался туда, и воздух обжег мою кожу внезапным холодом.

* * *

Какая она худенькая и как легко одета. Все ребра наружу.

* * *

Теперь я вижу, что мама просто души не чает в Евфимии. Готова угодить любой прихоти. Она смотрит на нее, словно скряга на свое золото.

* * *

Я хотя бы постарался откровенно не лгать маме о моем положении в Кембридже, пусть и подвел ее к тому, чтобы она сделала неверные выводы. Эффи гораздо труднее провести, но, обманывая ее, я не чувствую угрызений совести.

Половина шестого

Ни звука, только скрип моего пера.

Сегодня вечером все трое просидели внизу за чтением, вязанием и бренчанием на пианино (распределяйте сами.) В какой-то момент некий демон бестактности сподвигнул меня высказать вслух свои мысли:

– Только подумайте, – сказал я, – насколько иначе было всего полгода тому назад. Мы бы теперь сидели в гостиной на Пребендэри-стрит в ожидании папы.

Обе женщины замерли, но на меня не взглянули. Уверен, они помнили, как старательно мы прислушивались, когда папа поднимался по лестнице, пытаясь понять, в настроении он или, как говорила мама, «не в духе». Если отец спотыкался на ступеньках, то ничего хорошего это не предвещало.

Шесть часов утра

Я заперт в этом доме и в собственном теле. Я хочу парить, реять над простором полей. Проснувшись два часа тому назад, я так и не сомкнул глаз. Как плохо без… Как холодно. За последние несколько часов сильно подморозило. Я пишу теперь онемевшими руками. Но хотя бы дороги замерзнут, и, возможно, этот проклятый извозчик рискнет своими колесами. Я сижу тут, закутавшись во все, что можно, но ничто меня не греет, кроме мечты о моем багаже.

Мы с Эдмундом однажды пытались бросить, но продержались лишь два дня. Теперь уже пять. Сегодня ночью было хуже всего. Болела каждая косточка, и подташнивало. При мысли о еде меня выворачивает.

Среда, 16 декабря, семь часов вечера

Наконец-то дождался. Я пишу, а передо мной… Дыра в тюремной стене мира, через которую я могу сбежать в сверхреальность воображения! Одним усилием воли я сумею вернуться. Сегодня ночью, когда дом заснет, я покину телесную оболочку и уплыву в открытое пространство.

* * *

Когда я проснулся, свет был слабее обычного, и я заметил лед на внутренней стороне оконных рам и перекладин. Он сформировал толстые наросты. Первой мыслью было, что теперь мой багаж обязательно прибудет.

Потом началось раздражительно беспокойное утро. Наконец мне стало совершенно невыносимо, и я поспешил вон из дома, поднялся по дороге и пошел дальше по тропинке в сторону Бэттлфилда.

Странный случай. Перейдя через косогор, я увидел молодого рабочего в выцветшем красном платке, небрежно повязанном на шее. Он увлеченно беседовал с высоким человеком, похожим на знатного джентльмена, хотя бедно одетого и потрепанного. Когда я приблизился, последний ушел в противоположном направлении, так что я не увидел лица. Тот ли это человек, которого я встретил вчера в сумерках? Не уверен.

Мне стало так любопытно, что я подошел к молодому человеку и спросил, как пройти на Брэнкстон Хилл.

Вид у него был хмурый. Из-за большой выступающей челюсти казалось, что он раздраженно стиснул зубы. Глаза у рабочего были широко распахнуты, будто он ожидал, что его начнут несправедливо обвинять, и заранее злился. Он не смотрел в мою сторону. На мой вопрос рабочий лишь махнул рукой в направлении Брэнкстон Хилла и ушел.

* * *

В три мы отправились в гости к миссис Пейтресс на чай. Проходя по Страттон Певерес, я увидел сестер Куэнс, идущих нам навстречу. Младшенькая болтала, а Энид задумалась о чем-то, отчего казалась еще очаровательней. До чего же красивое создание. Ее взгляд быстро скользнул по мне, и на щеках девушки появился легкий румянец. Я не смог удержаться и через несколько ярдов оглянулся еще раз. На нас смотрела только младшая, но не Энид.

Войдя в теплый дом миссис Пейтресс, мы с Эффи представили маму и расселись.

Говорили мы о морозе, и, когда я упомянул о том, что теперь моей сестре будет легче ходить к миссис Терревест, хозяйка дома спросила:

– Я слышала, что эта леди – родственница герцога Торчестера. Она ваш старый друг?

Мама ответила с некоторым смущением:

– Вообще-то мы с ней в родстве.

(Странно, что она никогда мне об этом не говорила.)

Разговор зашел о вдовьем положении мамы. И миссис Пейтресс сказала:

– Сочувствую вам. Женщине без мужа приходится трудно.

Она занялась чайником. Матушка многозначительно посмотрела на Эффи, а потом задала осторожный вопрос:

– Догадываюсь, что вы жили в Солсбери? – Когда миссис Пейтресс, улыбнувшись, кивнула, мама сказала: – Милый город. Должно быть, жизнь там была непростой.

– Да, непростой, – произнесла миссис Пейтресс. – Я приехала сюда ради того, кто мне очень дорог. Я пожертвовала для него всем, чем может пожертвовать любящая женщина.

Мама покраснела, опустила взор и больше не произнесла ни слова. Спустя несколько минут она встала со словами:

– Нам пора.

Думаю, всех удивила внезапность такого решения. В доме мы провели меньше часа.

Прощаясь у дверей, я сказал:

– Мы забыли вернуть зонтик, который одолжили у вас.

– Мне не к спеху, – махнула рукой миссис Пейтресс, но мама сухо произнесла, что очень скоро пришлет его со мной.

Не успели мы сделать несколько шагов, как мама объявила:

– Наше знакомство с этой леди закончено.

Мы с Эффи запротестовали, но она с негодованием произнесла:

– Я думаю только о тебе, Евфимия. Ты девушка незамужняя и не можешь водиться со скандальной особой.

Домой мы шли в гробовом молчании. Подойдя к развилке, ведущей к особняку, мы услышали звук горна, и через несколько минут раздался стук и грохот повозки. Она ехала от нашего дома, и это был, как я надеялся, тот самый извозчик, который привез меня и мой багаж на Уитминстер. Возница придержал лошадей и, когда мы с ним поравнялись, сказал, что оставил мой багаж возле дома.

– Чертовски трудно было на такой узкой дороге, – заметил мужчина.

Когда мама протянула деньги, он добавил:

– Наконец-то избавился от этой бабы.

Я совсем забыл про кухарку.

Как мне хотелось поскорее добраться до дома и содержимого багажа, но когда повозка уехала, мама сказала:

– Ричард, на завтра хочу пригласить мисс Биттлстоун на чай. Пойди к ней и узнай, сможет ли она у нас быть.

Полагаю, это приглашение должно стать попыткой примирения с Куэнсами. Теперь мы отказались от дружбы с единственным человеком в округе, достойным внимания, и пытаемся задобрить ее гонителей!

Я ушел, но вскоре потерял путь и решил расспросить старого селянина в гетрах, свободной рубахе и с мятым, потрепанным цилиндром на голове. У него были роскошные бакенбарды, таких я давно уже не видел: белоснежные и вьющиеся по обеим щекам, словно причудливые украшения. Он держал перед собой незажженную трубку, а голубые глаза его были такими старыми, что показалось, будто он ждал меня здесь с сотворения мира. Узнав у него то, что было нужно, я собрался уходить, но мужчина заметил:

– Ваше лицо мне не знакомо. Вы из семьи, которая живет в старом доме Херриард?

Я кивнул.

– Этот особняк – унылая развалина, – сказал он. – Знаете, что о нем говорят?

– Что там был убит человек, который совратил девушку?

Старик посмотрел на меня с улыбкой.

– Убийство совершили ее братья, – добавил я.

– Да, – сказал он. – Проклятые Боргойны.

– Правда? – с удивлением спросил я.

– Конечно. А вы знаете про ребятенка?

Я покачал головой.

– К тому времени, как в дом пришли братья, девица родила малыша. Убив любовника, они бросили младенца в камин, а ее утащили домой.

Я ужаснулся и поблагодарил его за любопытную историю.

Наконец мне удалось отыскать дом мисс Биттлстоун. Это маленькая халупа с выбеленными штукатуркой стенами и соломенной крышей.

Я постучал в дверь рукой, потому что колотушки не было, и вошел, услышав удивленное бормотанье.

Внутри находилась единственная комната с шаткой лестницей, ведущей в комнатушку наверху. Было холодно. Единственным источником тепла был маленький камин. Хозяйка коттеджа стояла перед ним, держа в руке длинную вилку с нанизанным на нее жирным куском бекона.

– О, мистер Шенстоун, какая неожиданность. Я никого не ждала, а вас тем более! – воскликнула мисс Биттлстоун.

Я сообщил ей о приглашении мамы. Приглашение самой королевы не могло бы вызвать большую радость.

Старушка уговорила меня сесть в потертое, но некогда красивое кресло.

Она притворно улыбнулась и произнесла:

– Тут всегда сидит миссис Куэнс, когда удостаивает меня визитом. Это один из немногих предметов, который я смогла привезти из Челтенхэма.

Мисс Биттлстоун сообщила это с таким пафосом, что мне вдруг представилось, как старушка бежит из охваченного огнем города с креслом на спине, будто Эней, бегущий из Трои с телом отца на плечах.

Она вдруг воскликнула, обращаясь к тощему черному коту:

– Тиддлс, не беспокойся, ты свое получишь.

Потом дама сняла кусочек мяса с вилки и протянула животному. Питомец моментально проглотил мясо. Подозреваю, что он питается лучше своей глупой хозяйки.

* * *

Войдя к себе в дом, я чуть не споткнулся о чемодан. Мой восхитительный, огромный, драгоценный чемодан! Он слишком тяжелый, чтобы тащить его наверх, поэтому я достал самое нужное и спрятал у себя в комнате. Потом распаковал остальное и перетащил сюда, наверх.

Пока я ползал на коленях вокруг чемодана, раздался низкий голос:

– Вы, должно быть, молодой мистер Ричард.

Я обернулся. Это была мисс Ясс, кухарка, женщина крупная, приблизительно маминого возраста. У нее было мясистое лицо и маленькие черные глазки, словно черные смородинки в недопеченной сдобной булке, и толстые складки кожи, свисающие, как сырое тесто с края противня.

Матушка говорила, что кухарка дурна собой, но реальность превзошла все мои ожидания.

Я спросил, где она работала раньше, и мисс Ясс назвала несколько мест. Похоже, кухарка долго нигде не задерживалась. Ответы ее были смесью дерзости и уклончивости. Я решил узнать, что она любит готовить больше всего. Ее белое, словно бумага, круглое лицо уставилось на меня. Женщина произнесла:

– Овсянку.

Ну что же, сварить овсянку могу даже я.

Потом пришла мама и резко спросила:

– Мисс Ясс, а обед готовить вы собираетесь?

Женщина нагло взглянула на нее и, развернувшись, словно ломовая лошадь, почуявшая конец пути, потащилась на кухню.

– Ричард, не отвлекай ее от работы, – сказала мама.

Обед оказался таким же отвратительным, какой выходил у Бетси. Не понимаю, зачем мама наняла помощницу, не умеющую готовить. Но, если честно, кухарка нам не по карману, даже если бы она была Сойер[5] в юбке.

Одиннадцать часов

Двадцать минут тому назад я спустился в гостиную и нашел Эффи в слезах, сидящую на диване. Она отвернулась от меня. Я спросил, в чем дело, и сестра раздраженно ответила:

– Думаешь, я могу быть счастлива, живя вот так? Щеголяя в таких заштопанных, выцветших старых платьях, не видя никого неделями.

Я ответил, что мне тоже трудно.

Она с негодованием сказала:

– А мы-то надеялись, что ты не станешь создавать нам проблемы, что выучишься и начнешь работать у дяди Томаса.

Я начал защищаться, и она наконец закричала:

– Прошу тебя, уезжай!

* * *

Интересно, неужели у нее все еще разбито сердце?

Полночь

Должно быть, мама не знает о бедном Эдмунде и его проклятых родственниках – кровожадных пиявках. Семью Эда интересуют не деньги. Они одержимы местью.

* * *

Меня преследует ее милое лицо, ее безмятежность, ее скромное молчание.

О, прекрасная Энид, такая же очаровательная, как ее имя.

* * *

Дорогой дядя Томас!

Вынужден отклонить предложение, поскольку не имею намерения работать старшим управляющим вашего магазина.

* * *

Большая вареная картошка в тесте напоминает огромного белого слизняка. Интересно, где такие обитают?

* * *

Чувствую, как кровь течет по моим венам.

* * *

После длительного перерыва (неделя?) мне кажется, что я пробую в первый раз. Все увиденное имеет особое значение, даже если ускользает от меня, словно я пытаюсь схватиться за клубы тумана. Я плыву среди низких стелющихся облаков, гляжу вниз на дома. Они скопились на зеленом ковре и кажутся игрушечными Я опускаюсь на дерево в сотне футов над землей. Испуганные птицы разлетаются от меня. Молочно-мутный лунный свет льется в стеклянный кувшин, полный воды.

* * *

Замерзшая трава. Маленькие зеленые льдинки, хрустящие под ногами.

Я поднимаю взор к огромному небесному куполу, усыпанному крошечными искрами, и смеюсь над мелочностью наших приземленных устремлений.

Колодец замерз и покрылся льдом, словно толстыми бриллиантовыми ожерельями или хрустальными ветвями волшебного дерева.

* * *

Толстуху поселили рядом с комнатой Бетси. Проклятье, проклятье, проклятье. Узнал об этом, когда крался мимо и услышал трубную симфонию раскатов ее дыхания, сотрясающих дом с каждым движением ее диафрагмы.

Четверг, 17 декабря, половина двенадцатого

Утром проснулся поздно и чувствовал себя ужасно. Потом будет лучше. Холод был такой сильный, что не хотелось вылезать из кровати. Когда я спустился к завтраку, Евфимия встала и вышла.

Мама укоризненно качала головой. Она была сильно рассержена. Матушка сказала:

– То, что случилось ночью, не должно повториться больше никогда.

Пришлось признаться, что я почти ничего не помню.

Она ответила:

– Ты бродил ночью, полураздетый вышел во двор в страшный холод и кричал, словно сумасшедший. Отныне тебе дозволено выпивать не больше одного стакана.

Когда Евфимия ушла к леди Терревест, мама сказала, что собирается что-то сообщить мне. Я уселся рядом на диване, она отложила рукоделие, а потом дрожащим голосом произнесла:

– Ричард, ты должен знать, что в жизни мне всегда приходилось о ком-то заботиться. Твой отец был сложным человеком. Если иногда он и был с тобой строг, то лишь потому, что надеялся на твой будущий успех в жизни. Нельзя забывать, что папа пережил много неудач.

(Я подумал: «Скоро начнет про карьеру священника».)

– Насколько тебе известно, он так и не получил митру. Именно поэтому папа мечтал о том, что сын сделает успешную карьеру в Церкви. Знаю, у тебя совсем другие планы, и больше не будем об этом. Но теперь пришло время определиться, чем ты будешь заниматься в жизни. Почему бы не написать дяде Томасу? Извинись за свое поведение и скажи, что если его великодушное предложение все еще в силе, ты с благодарностью его примешь.

– Что, мама? Я должен пресмыкаться перед человеком, который ненавидел своего собственного брата и навредил ему?

– Не говори так, Ричард. Он платил за твое обучение в Кембридже. Поступил бы он так, если бы ненавидел папу? История гораздо более запутанная, чем тебе рассказывали. Братья поссорились из-за нашей женитьбы.

– Знаю, он был против, но не понимаю почему.

– Я объясню, – продолжила она. – Когда мы объявили о помолвке, мои тетушки и дядюшки пришли в ужас. Они глядели на него и Томаса свысока, потому что наш отец был всего лишь служащим в юридической конторе.

– Но разве он не заступился за тебя?

Она начала нервно теребить свое рукоделие, а потом сказала:

– К тому времени он уже был нездоров.

У меня появилось ужасно странное чувство. Мама что-то скрыла или даже исказила правду.

– Но он сдал нам с твоим отцом этот дом в аренду на двадцать один год.

– Ты же говорила, что дом твой! Что дед оставил его тебе.

– Да, но по завещанию, которое кузина Сибилла теперь оспорила. Как только дело решится, дом будет мой.

– Если мы его отсудим. А если нет? Когда истекает аренда?

– В следующем декабре, – сказала она, запинаясь.

– Значит, если мы проиграем, нам негде будет жить. Что говорит Боддингтон?

Она опустила глаза и пробормотала:

– Его тревожат расходы.

– Насколько они велики?

– Я заплатила сотню фунтов.

– Сто фунтов! Мама, суд нас погубит! Об этом надо поговорить с Боддингтоном.

Мама опустила пяльцы:

– Нет! Я тебе запрещаю. Не вмешивайся.

– Не понимаю, зачем обращаться в суд, чтобы получить то, что твое по завещанию отца.

Она не ответила.

* * *

Я совершенно уверен, что человек, разбивший сердце Эффи, – племянник герцога. Конечно же, он наследник титула и всех богатств. Неужели Эффи почти герцогиня?

Четыре часа

Утро выдалось морозное и ясное, и мне надо было выбраться на свежий воздух. Я прошел через деревню, бесцельно побрел куда-то и, к своему удивлению, вскоре оказался в деревне Традвел, где жила леди Терревест. Я подумал, что хорошо бы посмотреть на ее особняк, поэтому узнал дорогу и подошел к высокому дому из красного кирпича. Он выглядел безрадостным и угрюмым.

Чувствуя, что Эффи скоро выйдет, я устроился немного поодаль у дороги за большим деревом. Естественно, спустя полчаса она появилась и, держась на расстоянии, я проследовал за ней до самого дома. Сестра вошла в магазин на несколько минут, но больше никуда не заходила.

После ланча я решил протянуть руку дружбы и сказал ей:

– Давай сыграем дуэтом? Моя флейта теперь со мной.

– Ты не способен держать ритм, – ответила она.

Восемь часов

Только что спустился в гостиную. Матушка сидела на диване и тяжело кашляла. Когда мама выходила из комнаты, я заметил, что она уронила носовой платок. На нем были пятна крови. Неужели она серьезно больна? Неужели Евфимия говорила именно об этом? Если так, то понятно, для чего служили полотенца и тазы, замеченные мною сразу по приезде и впоследствии исчезнувшие.

Девять часов

Мама и Эффи снова поругались – повышенные тона и хлопанье дверей, – но когда пришла мисс Биттлстоун, сумели примириться или, по крайней мере, создали видимость добрых отношений.

Наша гостья – первая гостья в доме! – была принята радушно, и я наблюдал, как мама взяла на себя роль, которую ей часто приходилось играть в прежние времена, когда она председательствовала за чайным столом, где собирались жены младшего духовного звена. Очаровательная, внимательная, даже веселая. «Орудует сладкими речами, словно рапирой», – говаривал папа.

Мне было поручено открыть дверь и с должным почтением провести старуху в гостиную. Было холодно, даже несмотря на то, что ради нашей гостьи Бетси развела в камине огонь.

Едва я открыл дверь, как старая склочница без умолку замолотила языком. Мы узнали, что она единственный ребенок обедневшего священника, который был духовником Куэнсов в Челтенхэме. Когда Куэнсы переехали сюда около трех лет назад, ее «столь милостиво» пригласили жить рядом с ними.

Да, чтобы стать бесплатной нянькой и наставницей.

Чай, к которому, насколько я понял, она была непривычна, развязал ей язык еще больше, и она сообщила, что настоятель недавно унаследовал довольно приличное состояние. Поэтому Энид наследница, и у нее серьезные шансы захомутать герцога.

Дама намекнула, что Давенант Боргойн почти сделал девушке предложение, и радостно призналась, что Ллойды рассвирепели, когда прямо из-под носа их единственной дочери утащили такой завидный куш.

Когда закончили перемывать им косточки, мама спросила:

– Стало быть, миссис Пейтресс дружна с Ллойдами, не так ли?

– Ах, миссис Пейтресс! – громко воскликнула мисс Биттлстоун, с восторгом накидываясь на новое аппетитное «блюдо». – Об этой леди ходит немало слухов. Она словно нарочно возбуждает интерес к себе. Приехала сюда со своими слугами, но ни один из них не промолвил ни слова о хозяйке. Решительно, она вынуждает соседей относиться к ней подозрительно. Многое в этой особе вызывает любопытство. Странные выезды в карете поздно ночью. Загадочные крики в доме – то ли плач, то ли гнев.

Во время этого потока слов мы сидели в молчании. Потом мама повернулась ко мне и сказала:

– Я вспомнила, что ей нужно вернуть зонтик. Не сходишь ли прямо сейчас, сынок?

Я заметил, что еще не допил чай, и получил отсрочку.

У меня появился шанс кое-что узнать.

– Мисс Биттлстоун, – спросил я, – племянник герцога теперь его наследник?

– Да, поэтому юношу следует называть достопочтенный мистер Давенант Боргойн, – подтвердила она с подобострастием. Титулы и звания она произносила словно девственница, рассыпающая цветочные лепестки вокруг майского древа[6].

Я продолжил:

– А теперь вообразите, что мистер Давенант Боргойн умирает, не оставив наследника…

Старушка тихонько вскрикнула почти в непритворном ужасе. Я понял, что она решила принести в жертву благопристойность, лишь бы попасть в заповедный театр сплетен, куда я ее завлекал. Спустя мгновение я добавил:

– В таком случае к кому переходит титул герцога и состояние?

– О, мистер Шенстоун, – сказала она, положив руку на сердце. – Какой ужасный вопрос, особенно после того прискорбного случая, когда бедного мистера Боргойна чуть не убили.

– Вы хотели сказать – после нападения? – спросил я.

Она косо взглянула на меня.

– Я имею в виду ранение, мистер Шенстоун. А что касается вашего вопроса… У герцога нет других законных наследников. Поэтому титул перейдет дальнему кузену.

– А недвижимость, земля, деньги?

Мисс Биттлстоун опустила взор:

– Они перейдут к ближайшему родственнику герцога.

– И кто же он? – спросил я.

Не глядя на меня, она тихо промолвила:

– Насколько я знаю, это родственник его покойного брата.

Я сделал последнюю попытку:

– Воображаю, каким завидным призом считается мистер Давенант Боргойн, его титул и состояние. Должно быть, герцог озабочен выбором супруги для племянника.

– Могу вам кое-что рассказать про это! – воскликнула мисс Биттлстоун. – О том, как безжалостная родня не дала молодому человеку жениться на той, кого он любил! – Тут она зарделась и сказала: – Ох, не стоило и начинать.

– Продолжайте, вы нас заинтриговали! – воскликнула Эффи.

Мисс Биттлстоун выглядела взволнованной и вместе с тем весьма довольной.

– Больше ничего не скажу, а то будут неприятности.

– Ну же, – произнесла Эффи с очаровательной улыбкой. – Нам всем не терпится послушать.

– Хорошо, – сказала мисс Биттлстоун. – Но поклянитесь, что ни слова никому не скажете.

И старуха начала:

– Несколько лет тому назад в… в общем, в одном большом городе на западе Англии жила семья. У них была дочь семнадцати лет. Отец был священником… Зря я это сказала! Тем не менее он был викарием, и его церковь посещал один молодой человек из очень знатной семьи. Достигнув совершеннолетия, он бы унаследовал огромное состояние и когда-нибудь стал виконтом.

– Наверно, что-то произошло между этим счастливчиком и дочерью викария?

– Они безумно влюбились, – выдохнула старуха. – Как романтично, не правда ли? Но его родня воспротивилась всеми возможными способами, и в итоге юношу увезли из Бата в Брайтон.

– А юная леди впала в отчаянье? – с невинным видом спросила Евфимия.

– Именно так, – ответила мисс Биттлстоун. – Ее семья отправилась на отдых в Брайтон всего через неделю или две после случившегося. И девушка нашла способ общаться со своим любовником.

– Ричард, – резко произнесла мама. – Ты допил свой чай. Верни теперь зонтик.

Выбора у меня не осталось.

Когда я постучал в парадную дверь миссис Пейтресс, открыл слуга, которого я раньше не видел. Невысокий, коренастый, словно отставной жокей. Я передал ему зонтик.

Выходя из ворот, я почти наткнулся на проходивших мимо людей. Это были пожилой мужчина с огромной кожаной сумкой и… девушка.

– Добрый день, – сказал я. – Вы собираетесь навестить миссис Пейтресс?

Старик удивился моему вопросу и заявил, что такой не знает. Поэтому мне пришлось объяснить, что я принял его за мистера Фордрайнера.

– Но меня зовут именно так! – воскликнул он.

Выяснилось, что я неправильно понял миссис Пейтресс. Должно быть, она только слышала про мистера Фордрайнера и его археологические изыскания, но лично знакома не была.

Когда недоразумение рассеялось, мы оба рассмеялись. Потом мы представились по форме. Он понравился мне сразу. Таких профессоров я часто встречал в Кембридже. У него лицо ребенка пятидесяти лет: невинное, круглое и любознательное. Из-за маленького круглого пенсне смотрит пара живых глаз. Из-под шляпы аккуратно свисают несколько жидких ухоженных седых прядей, словно растения, тянущиеся к свету. Когда профессор молчит, его губы сердито поджаты, словно он раздумывает, прыгнуть через глубокую яму или нет.

Карманы Фордрайнера оттопырились из-за набитых в них инструментов, предположительно для измерения и описания всевозможных находок. Поэтому он похож на профессора, притворяющегося военно-морским офицером.

Он махнул рукой в сторону девушки и сказал:

– Моя племянница.

Я поздоровался с мисс Фордрайнер за руку. Она весьма хорошенькая и приятных, скромных манер. Девушка опустила взор и молчала. За все время общения она вообще не произнесла ни слова. Трудно было разглядеть ее милое личико, но в итоге у меня сложилась картина: тонкие черты, как фарфоровые, и совершенно прелестный маленький носик, который делал ее похожей на мейссенскую пастушку.

Какое-то время нам было по пути, поскольку семейство направлялось к Бэттлфилд, и мы шли вместе. Я спросил о его увлечении археологией, и он вдохновенно рассказал, что надеялся произвести раскопки на Монумент Хилл, где на вершине холма отчетливо просматривалась насыпь с башней наверху.

– Интересно, что коренные жители до сих пор называют это место по-старому – «Фаулер Хилл». Знаете англосаксонский?

– Боюсь, что нет.

– Так вот, слово это происходит от «флаг-флор», что означает «украшенный пол». Точно так же называется деревня, где недавно обнаружили римскую виллу с мозаичным полом.

– Стало быть, вы думаете, что у холма находится римская вилла с таким полом?

– Я уверен в этом. Дорога, старая римская мостовая, тянется несколько сотен ярдов. Страттон происходит от «straet tun» и означает «город дороги».

Он вдруг замолчал и спросил:

– Надеюсь, мой рассказ вам не кажется скучным?

– Совсем наоборот. Мне очень интересно.

Он довольно улыбнулся и сказал:

– Меня редко приглашают в гости. Считают занудой, потому что я слишком много говорю о старых черепках и костях. И я даже рад, что меня таким воспринимают. По-моему, зануда – человек, который забавляется тем, что развлекает соседей.

Я изобразил крайнюю заинтересованность, и он вытащил из кармана горсть цветных камешков.

– Я нашел эти камешки из мозаики. Они доказывают существование виллы.

Вдруг он прервался, глядя на башню, и воскликнул:

– Надеюсь, это проклятое сооружение не стоит на ее месте!

– А зачем возвели башню?

– В честь сражения, случившегося во время гражданской войны, – сказал он. – Спустя почти полстолетия ее построил один из Боргойнов.

Старик посмотрел на девушку и заговорил тихо:

– Он был известным повесой и меблировал комнаты специально для развлечений с молодыми женщинами из местной округи, которых заманивал туда с помощью всяческих уловок.

– Я кое-что знаю о Боргойнах, – сказал я. – Я живу в Херриард Хауз и происхожу из этой семьи.

– В самом деле? – Старик взглянул на меня с интересом.

Я сказал, что слышал историю о Херриарде, который сбежал с девушкой из семьи Боргойнов, а ее братья выследили их и убили. Я повторил слова старого поселянина о судьбе новорожденного.

– Есть документы, подтверждающие эту историю, – кивнул мистер Фордрайнер.

Потом мы обсудили – в основном говорил мистер Фордрайнер – трудность определения возраста ископаемых артефактов, свидетельства Пейли и абсурдность его аргументов в защиту хронологии епископа Ашера, отодвинувшего дату сотворения мира к 4004 веку до Рождества Христова. Поговорили о бритве Оккама, которая не велит множить сущности без необходимости (это касается недавней работы мистера Дарвина).

Пока мы разговаривали, девушка слушала нас с таким умным выражением лица, что я был уверен: она готова внести свой вклад в нашу беседу. Я несколько раз посмотрел на нее, приглашая к разговору, но она скромно опускала глаза и не произносила ни слова.

Когда прошло около четверти часа, девушка вдруг тронула старика за руку. Он замолчал, извинился, что вынужден завершить беседу, и сообщил, что готов пообщаться со мной в любой день, когда я захочу.

Потом с улыбкой добавил:

– Как-нибудь приходите к нам на чай, и мы продолжим разговор.

– Было бы замечательно, – сказал я. – Где вы живете?

Он замялся, и мне показалось, что ему мой вопрос не понравился.

– Дня через два пришлю вам человека с адресом, – сказал он.

– Вы живете в старом особняке в Бикли Фарант? Слышал, что он выставлен на продажу.

У меня появилась идея – сумасшедшая, насколько я теперь понимаю – послать девушке стихотворение. Казалось, что я чем-то обидел старика. Но если мне придется пойти к ним, то надо знать, где это!

Он нехотя произнес:

– Нет, мы поселились в Хейшот Хауз. В деревне с таким же названием.

Я сказал девушке:

– Мисс Фордрайнер, с нетерпением буду ждать новой встречи с вами.

Она с улыбкой взглянула на старого джентльмена, но ничего не сказала.

К моему удивлению, он нахмурился и с внезапным раздражением сказал:

– Моя племянница очень застенчива.

Потом повернулся и ушел, а девушка засеменила вслед за ним.

Даже не знаю, что и думать.

* * *

Придя домой, я нашел маму и Евфимию в гостиной. Сильно пахло печным чадом.

– Мисс Биттлстоун уже закончила свой рассказ? – спросил я.

Мама улыбнулась:

– Язык у нее без костей, как говорила моя старая няня. Но ей бы лучше не сплетничать со всеми подряд.

– Догадываюсь, что это за семья, которая так сильно хотела выдать свою дочь за состоятельного пэра, – сказал я.

Эффи взглянула на меня.

– Ты ушел совсем не вовремя.

Мама объяснила, что труба начала дымить сразу после моего ухода, и требовалась мужская помощь.

– Возможно, виновата смена направления ветра, – предположил я. – Тогда тяга в трубе может измениться.

– Не знаю, нормально ли это, – сказала мама. – Но оттуда доносились странные звуки. Шорох и свист.

Я попытался заглянуть в огромную трубу.

– Странно, – сказал я, и тут какой-то чертенок заставил меня добавить: – Может быть, это неприкаянный дух. Интересно, сколько несчастных маленьких младенцев вылетели дымом из нее? Возможно, страдающий дух одного из них продолжает витать здесь.

Мама покачала головой, а я продолжил:

– Подобную историю я услышал недавно.

Я поведал им про встречу с мистером Фордрайнером и девушкой и заметил, что старик подтвердил историческую достоверность маминой легенды.

Потом я добавил:

– Матушка упустила важную деталь, связанную с камином, поскольку в легенде он играет значительную роль. Когда братья сюда пришли, убили нашего предка и забрали свою сестру домой, они бросили ее младенца прямо в огонь.

К моему изумлению, Евфимия издала протяжный стон и, резко поднявшись, побледнела, словно молоко. Потом сестра выбежала из комнаты.

Я недоуменно уставился на маму.

Она покачала головой.

– Ох, Ричард. Неужели ты не понимаешь, что такие вещи нельзя говорить? Особенно при молодой девушке.

Она поспешила за сестрой.

Неужели Евфимия боится привидений? Она, основательно стоящая на ногах и презирающая мои фантазии?

Эффи не спустилась к обеду, и мама послала Бетси отнести ей что-нибудь. Пока мы ели, я сказал матушке, что теперь совершенно не понимаю сестру (будто я ее вообще когда-нибудь понимал). Почему она так расстроилась?

Можно ли что-то разузнать у мамы? Вероятно, нет, потому что она ушла от темы, мастерски умея избегать нежелательных разговоров.

Задвигая занавески на окнах перед отходом ко сну, она подозвала меня взглянуть. С темно-серого неба тихо падали снежинки, порхая и сверкая, опускались на землю.

Одиннадцать часов

На самом деле мои долги гораздо больше, чем я сказал маме. Пытаюсь избавить ее от лишних переживаний. Деньги, какие я задолжал, мне дал приятель по имени Эдмунд Вебстер, чья семья теперь требует их, и я боюсь, что они могут до меня добраться.

* * *

Перед обедом я с мамой зашел на кухню и спросил кухарку:

– Что вы готовите, мисс Ясс?

– Ну, для вас, молодой господин, разносолов не будет, – ответила она.

Потом она захихикала, словно старая ведьма, и мама меня прогнала.

Половина двенадцатого

Несколько минут назад услышал за деревянной панелью мелкий топот. Крысы. Они живут здесь столько же, сколько Херриарды! И в последнее время питаются гораздо лучше хозяев.

Полночь

Несколько минут тому назад, раздвинув занавески, я смотрел, как падает снег, и обнаружил, что занавески на одном из окон у Евфимии сдвинуты не очень плотно. Поскольку у нее горела свеча, я смог увидеть движение силуэта, который, уверен, принадлежал моей сестре. Потом я заметил в комнате еще кого-то, но в тот момент свеча погасла. Это была мама?

* * *

До чего же милое личико у Фордрайнер. И такая красивая тонкая шейка. Как мне хочется провести по ней рукой, коснуться губами. На ощупь словно лепесток розы. Она в моих объятиях.

[Отрывок, записанный греческими буквами. Прим. ЧП.]

Мы в этой комнате, лежим с ней в кровати, и я обнимаю ее, губами легонько лаская ее шею и нежно поглаживая. Мой жезл упирается в ее плоть. Словно дитя, нашедшее новую игрушку, она спрашивает: «Что это?» И протягивает ручку и касается его, и ласкает его пальчиками, и кладет мою руку себе на…

Δ

[Конец отрывка, записанного греческими буквами. Прим. ЧП.]

Час ночи

Странно, что над заснеженной землей лай собак разносится гораздо громче.

Уверен, что все спят. Я ждал достаточно долго. Не терпится преодолеть границы нашего приземленного существования. Маленький ритуал, которому научил меня Эдмунд – он священник, я служитель. Перевоплощение, таинство воображения.

Я готов расплавить на пламени свечи маленький темный эластичный шарик, а потом капнуть в трубку. Он раскрепощает. Первая волна словно согревает все тело, вселяя в него ощущение покоя и бодрящего сознания безграничных возможностей. Я не просто чувствую реальность, но ощущаю ее с большей силой.

Два часа

Теперь не слышно ни звука, только шум волн у берега. Бесчисленные пузырьки.

Половина шестого

Только что вернулся с другого конца Страттон Херриард. Какое удовольствие тихонько сбежать из сонного дома и бродить по округе. Я шел сквозь безмолвные деревни. Окна везде темные. Ночь и тьма принадлежат мне. Пока мои соседи видят сны, я брожу вокруг их домов. Заглядываю в окна, если там все еще горят свечи.

Я бродил по сумрачным полям и болотам, пока не пришел на край земли, где беспокойно плещется море. Луна будто золотой шар, расколотый надвое, а океан покрылся рябью, словно морщинистая рука старухи. У берега я разглядел лодки с горящими в тумане фонарями и понял, что рыбаки заняты делом.

Я обошел вокруг и вдоль болотистого берега вернулся обратно.

Пятница, 18 декабря, полдень

Сегодня утром проснулся с головной болью и увидел, что после моего возвращения нападало еще несколько дюймов снега. Дом стоит под огромным пушистым одеялом. Из-под дверей тянет сибирским сквозняком, а расшатанные рамы сильно дребезжат. Дня два дороги будут непроходимы, поэтому о моем отъезде пока нет и речи. Не могу понять, доволен я или нет.

* * *

Мама вдруг спросила:

– Мне послышалось или ты вчера ночью пришел очень поздно?

Неожиданно даже для самого себя я начал все отрицать. Прошлой ночью я проявил слабость, а новому соблазну поддаваться так скоро нельзя.

Четыре часа пополудни

После ланча пошел посмотреть монумент. Это восьмигранная башня футов сорока в высоту, с нелепым куполом, охваченным кольцом классических колонн.

Когда я пересекал тропинку между деревней и берегом, то заметил девиц Куэнс в сопровождении их провожатой. Когда расстояние между нами сократилось, Гвиневер остановилась и что-то сказала. Ее сестра взглянула на меня и неприязненно нахмурилась. Мы шли в различных направлениях, но Гвиневер повела их ко мне.

Просто не знаю, как понять эту Энид. Неужели она насмехается надо мной своим молчанием? Неужели не догадывается, что я к ней чувствую?

Старуха воскликнула:

– Мы с мистером Шенстоуном давнишние друзья.

Девушки переглянулись.

– Мы наслышаны о вашем чаепитии, – сказала Гвиневер. Она продолжила разговор, и я впервые смог хорошенько ее разглядеть. Как бы мне хотелось, чтобы она была постарше. Хотя бы на год или два. К шестнадцати она станет совсем красавица. На левой щечке возле губ у нее маленькая ямочка, придающая ей удивительное очарование. Ах, эта маленькая лукавая лисичка.

Она начала говорить о бале, о том, какой у нее будет наряд. Потом спросила:

– Вы там будете, мистер Шенстоун? Вы и ваша сестра?

Гвиневер хихикнула, театрально прикрыв рот рукой.

Она должна знать, что ее мать отказала Эффи в билете. Я теперь вижу ее радостное лицо и уверен, что маленькая проказница меня дразнила.

– С кем вы собираетесь танцевать? С миссис Пейтресс?

Энид сказала:

– Не будь дурочкой. Ты же отлично знаешь, что ее там не будет.

Гвиневер повернулась к своей гувернантке.

– Она тоже в мамином черном списке, мисс Биттлстоун?

(Тоже? Стало быть, мы, Шенстоуны, в этом списке?)

Старушка в смущении замерла.

Гвиневер обратилась ко мне:

– Бал дает герцог, а открыть его должен мистер Давенант Боргойн, племянник. Все очень интересуются, кого из молодых леди он собирается пригласить на танец.

Энид понимающе посмотрела на нее. Неужели она и этот тип должны пожениться?

– Он ужасно красив, – сказала Гвиневер. – Не так ли, Энид?

Сестра послушно зарумянилась.

– И очень высок. А какого роста вы, мистер Шенстоун?

– О, моя дорогая девочка, какой нескромный вопрос, – прошептала мисс Биттлстоун. – Веди себя приличнее.

Гвиневер хихикнула.

Я сообщил ей свой рост, и она сказала:

– У мистера Давенанта Боргойна преимущество в целых три дюйма.

Я сразу подумал о высоком человеке, которого встретил во вторник.

Минуту спустя Гвиневер заговорила о принципах, какими руководствуется ее мать, когда продает билеты.

– Никаких гувернанток, – говорит мама.

Энид кивнула и сказала:

– Только леди.

Гвиневер сдвинула брови, словно оказалась искренне озадачена.

– А что думаете вы, мисс Биттлстоун? Можно ли считать за леди женщину, работающую по найму? Мама говорит, что нет.

– Весьма уважаю мнение вашей мамы, но леди – та, кто ведет себя соответственно.

Гвиневер сделала вид, что сильно задумалась, и спросила:

– Мисс Биттлстоун, может ли незамужняя женщина вести себя не совсем пристойно и при этом считаться леди?

– Э-э-э, – задумчиво произнесла престарелая леди. – Это зависит от многого.

– Предположим, что девушку видели выходящей из дома мужчины в десять часов вечера, – продолжила Гвиневер. – А дом находится, скажем, в городе на Хилл Стрит, где, как известно, проживают несколько неженатых мужчин…

– Ты говоришь о нумерах для холостяков? – вскрикнула старушка.

– Да, мисс Биттлстоун, – сказала Гвиневер с видом самой невинности.

– Мое милое дитя! Ни одна порядочная женщина не пережила бы такого позора.

Старушка рассерженно забормотала что-то и поспешила увести своих подопечных. На этом мы расстались, а я пошел дальше. Маленькая сплетница была капризной и жеманной одновременно. Никаких сомнений, что она станет отчаянной кокеткой.

Потом я увидел вдали двоих – мужчину и женщину. Мужчина был очень высокого роста. Женщиной, как выяснилось, когда я подошел ближе, оказалась моя сестра. Было видно, что они идут рука об руку и смеются. Временами их головы сближались, и они замирали на несколько мгновений.

Подобраться ближе я не мог, потому что пройти незамеченным через открытое пространство было невозможно. Но перед тем как я сумел окольным путем приблизиться к ним, спустились сумерки и скрыли влюбленных от меня.

Как всегда, Евфимия не задумывается о том, что может опозорить семью. Она никогда не учитывает чувства других. Папа разрешал ей делать все, что вздумается. Меня бил за малейшую провинность, а ей прощал серьезные проступки. Но, кажется, она просто не думает о том, что делает. Девушка, воспитанная в холе и заботе, едва ли может трезво взглянуть на эту ситуацию. Если бы она видела и слышала то, что видел и слышал я в Кембридже, то осознала бы, что попала в очень трудное положение.

Семь часов

Пару часов тому назад произошло нечто странное. Я пошел на кухню, поискать Бетси, и увидел, как мисс Ясс раскладывает на столе какие-то травы. Я спросил, что это, и она сказала:

– Пижма и болотная мята.

Я сказал, что не слышал про их использование в кулинарии, а она ответила:

– Смотря что готовить, верно?

* * *

Сегодня рано утром в гостиной я внезапно повернулся и увидел, что Евфимия смотрит на меня с откровенным отвращением. Никогда не сталкивался с такой открытой неприязнью. Что бы это значило?

Одиннадцать часов вечера

Неприятная сцена после обеда. Выпив кофе, мы перешли в гостиную, и Эффи начала барабанить по пианино, постоянно жалуясь, что для игры у нее слишком замерзли руки и что инструмент совершенно расстроен. Ну что же, мы сами лишили себя возможности играть на отличном пианино, отвернувшись от миссис Пейтресс.

Я сел на диван рядом с мамой и открыл книгу, а она занялась вышиванием. Евфимия играла все громче и громче, наконец я вышел из себя и почти закричал на нее:

– Под твой грохот невозможно читать.

Какая же она эгоистка! Ради своего удовольствия готова забыть про всех остальных.

– Можешь подняться и читать у себя в комнате, – сказала сестра. – Ты проводишь там немало времени. Одному небу известно, чем ты занимаешься.

При этих словах она многозначительно посмотрела на меня.

– Ты слишком много читаешь, – пробормотала мама. С губы у нее свисала нитка, и она была похожа на хорька с мышью в зубах. – Ты совсем как твой отец, он тоже вечно сидел, уткнувшись носом в книгу.

В редкие дни, подумал я, когда был дома и трезвый.

Потом Евфимия сказала:

– Ричард, люди гораздо интереснее книг… Их нельзя поставить на полку, когда надоест.

– Никогда не считал людей неинтересными. Наоборот, они всегда казались мне удивительными и такими разными, что я люблю, уединившись с книгой, неспешно наслаждаться историями их жизней, – ответил я.

– Все с тобой ясно! Ты считаешь, что люди созданы для твоей пользы, – сказала сестра.

– Смешно. Это ведь именно тебя интересует в людях только то, что они могут дать.

Мама упрекнула меня, не выпуская изо рта нитки.

Мои слова задели Евфимию.

– Это ложь. Люди стараются для меня потому, что я им нравлюсь, и потому, что сами этого хотят. А кто захочет сделать что-нибудь для тебя?

– Думаешь, меня не любят?

– Если вы собираетесь ругаться, то я пошла спать, – произнесла мама.

– Я не хочу ссориться, брат первый начал.

– Эффи, ты ведешь себя как маленькая. Я и прежде говорила, скажу и теперь, что ты старше Ричарда и должна быть более сдержанной.

Евфимия съязвила:

– Скажешь ли ты это, когда мне исполнится пятьдесят, а ему сорок семь?

– К тому времени меня уже на свете не будет, – поморщилась мама.

– Ты меня всегда наказываешь строже потому, что Ричард младше.

– Неправда, – сказала мама.

– Ты всегда хотела, чтобы я была мальчиком, потому что так желал папа, а ты во всем потакала ему.

– Полная ерунда! – воскликнула мама, все еще держа иголку в руке, при этом очки сползли ей на нос. – Ты всегда была любимицей отца, даже когда родился Ричард.

– А тебе ведь не нравилось?

Мама вздрогнула и произнесла:

– Что ты имеешь в виду?

– Ты ревновала и всегда пыталась встрять между мной и папой. Ты завидовала его вниманию ко мне.

Мама зажала руками уши и, когда Евфимия замолчала, медленно встала, уронив пяльцы на пол. Она произнесла:

– Не желаю, чтобы со мной разговаривали в таком тоне. – Матушка медленно подошла к двери и обернулась. – Если бы отец был жив, ты бы не осмелилась так говорить с матерью.

Потом она вышла из комнаты.

– Как жестоко с твоей стороны. Неужели не видишь, сколько боли ты причинила ей? – сказал я.

– Говорить ты мастер! Но, оставаясь здесь, ты ранишь ее еще больше. Да и отцу ты тоже доставлял много проблем.

– Разве не ты заявляла, что он предпочитал тебя?

– Мой дорогой брат, я не имела в виду, что он любил тебя больше меня. – (Ненавижу, когда она обращается ко мне свысока, будто старше на целое поколение.) – Но ты ведь мальчик, предполагалось, что станешь его преемником и всех нас прославишь. Ты, подобно Иакову, украл благословение, предназначенное для старшего ребенка в семье. И посмотри теперь, как ты всех разочаровал. Папа хотя бы не дожил до этого, но он все же догадывался, что Ричард не станет тем сыном, на которого можно возлагать свои надежды.

– Это ложь!

– Незадолго до смерти он говорил, что о тебе в Харроу отзывались как о легкомысленном и ленивом ученике. А ему приходилось экономить, чтобы ты мог там учиться. Он боялся, что из сынка так ничего и не получится, и его опасения подтвердились, когда он узнал, что в Кембридже ты связался с дурной компанией. – Дрогнувшим от нахлынувших чувств голосом она произнесла: – То, что он умер вскоре после этого, не простое совпадение.

– Чушь выдуманная, чтобы опозорить меня! Ты всегда хотела настроить родителей против сына. Лгала обо мне.

Она почти крикнула:

– Ты сам настроил их против себя! Проявил себя ленивым и беспутным, вот они и стали возлагать надежды на дочь.

– Я не виноват, что отношения испортились. Папа отослал меня в Харроу, несмотря на то, что я ненавидел это место и умолял позволить ходить в городскую школу.

– Отец хотел сделать из тебя человека, надеялся, что это удастся в Харроу, и ужасно расстроился, когда ничего не вышло.

– Он никогда так не считал.

– Считал. Ты не понимаешь, что происходило на самом деле. Ты был тогда слишком маленький. Папа любил меня, пока не появился сын. Как только ты достаточно подрос, чтобы забавлять его, он потерял ко мне всякий интерес. Наконец-то у него появился разлюбимый сыночек. А про меня забыли.

– Он бил меня и ругал, а к тебе даже пальцем не притрагивался, – сказал я.

– Его беспокоило, что из тебя получится. Меня он годами не замечал.

– Неправда. Отец тебя любил. Помнишь, как он занимался с тобой музыкой. Ты унаследовала его музыкальные способности, а я нет. Он на меня злился за это.

Она сказала:

– Позволь кое-что напомнить. С девяти лет я ходила с папой на репетиции хора, но когда тебе исполнилось столько же, он вместо меня стал брать тебя.

– Но тебе было уже почти двенадцать. Неприлично пускать девушку туда, где одни мужчины и мальчики.

– Вовсе не так. Отец гордился, что у него есть сын. А ты его так подвел.

Это было слишком. Я ушел.

* * *

Неужели Эффи действительно думает, что моя ссылка в Харроу была привилегией? Время, проведенное там, все еще снится в кошмарных снах. Столовая, скука и побои. Нападки учителей ничто в сравнении с тем, что в первые годы вытворяли с нами, малышами, старшеклассники и задиристые дети, особенно с нелюбимыми учениками.

Евфимия даже не могла себе представить, что было в Большом зале, когда нас там заперли ночью – пятьдесят мальчиков всех возрастов и без наставников. Мне много раз приходилось драться, чтобы защитить себя. Бартоломео, наоборот, сдался без борьбы. Каким он был хитрым пронырой! Ему никто не доверял, и в глазах других детей я был опорочен только потому, что был из того же города.

* * *

Евфимия всегда пользовалась вниманием родителей. Она первенец, обаятельная девочка, красивее меня и музыкально одаренная. Папа обращался с ней гораздо более нежно, чем со мной. Ему нравилось ее присутствие рядом. Он чаще проводил время с ней, чем со мной.

* * *

Эти девушки. Прелестные кокетки. Не могу не думать о них.

[Отрывок, записанный греческими буквами. Прим. ЧП.]

Я в полях, и начинается дождь. Их я встречаю, спрятавшихся под деревом, и привожу сюда. Они насквозь промокли. Перед пылающим камином я уговариваю их снять мокрую одежду. Отвернувшись от меня и краснея, Энид снимает блузку. Она заворачивается в полотенце, которое я ей дал. Младшая быстро раздевается донага, но в полотенце заворачивается небрежно, и оно свисает с груди, едва прикрывая живот. Она слишком мала, чтобы понять, какое удовольствие доставляет мужчине вид ее прелестного тела. Гвиневер говорит: «Но вы тоже промокли». Она невинно проводит рукой по моим брюкам и замечает, как он встает. Она говорит: «Вам здесь больно?» И начинает снимать с меня…

Δ

[Конец отрывка, записанного греческими буквами. Прим. ЧП.]

Суббота, 19 декабря, одиннадцать часов

К завтраку спустился поздно и нашел маму в очень странном настроении. Она казалась напряженной и была тихой, словно кто-то принес ей плохие вести. Я упомянул о шуме, который мы слышали. Она сказала, что это крысы, и попросила купить сегодня отравы. На столе позади нее я увидел письмо, но матушка ничего про него не сказала.

Полдень

После завтрака в одиночестве читал в гостиной. Из глубины дома слышались раздраженные голоса. Пришла мама и рассказала, в чем дело. Бетси пожаловалась, что весь день мерзнет, потому что к теплу у нее доступ только на кухне, где горит огонь, но рядом спит мисс Ясс, заслоняя его.

Мама недоумевает, что делает Бетси, когда не работает. У нее нет друзей, потому что она не местная.

Я сказал:

– Возможно, читает.

Она не умеет читать. Евфимия обещала научить ее, хотя, похоже, забыла об этом.

Два часа

Только что закончили ланч. Все в дурном настроении. О чем спорят мама и Эффи? Я часто слышу громкие разговоры, но когда вхожу в комнату, они замолкают.

Четыре часа

Что-то странное произошло сегодня в маленьком магазине. (Мама дала мне цент и шесть пенсов купить ей иголки, нитки и крысиного яда.) У миссис Дарнтон, которая держит лавку, лицо костистое, наблюдательное, умное. Она худощавая, высокого роста, с крючковатым носом, губы ее сердито поджаты. Каково это, родиться в таком захолустье в бедности с явными умственными задатками и не получить никакого образования? Ясно, что неиспользованные таланты теперь направлены на любопытство в отношении соседей, поскольку она увлеченно разговаривала с другой женщиной приблизительно ее возраста, но в физическом плане полной противоположностью: огромной, словно пузырь, толстухой.

Они близко склонились друг к другу и перешептывались, поэтому не заметили, как я вошел. Держась подальше от газовой горелки возле двери, я затаился в углу. Изредка вторая женщина посмеивалась, мелко тряся головой.

Расслышал только отрывки, потому что в самые любопытные моменты они переходили на тихий шепот:

ДАРНТОН: «Должно быть, ненавидит надменного племянника герцога…»

БОЛТУНЬЯ: «Много раз я собственными ушами слышала, как он навеселе говорил, что ему хочется выдавить кишки племянника, а потом ими же и придушить».

ДАРНТОН: «Наверное, ему тошно видеть, что все права перешли к младшему брату, и понимать, что его вышвырнул какой-то поскребыш, как это сделал Исав. Точно, он его ненавидит. Несомненно так. Именно поэтому говорят, что именно он… в ту ночь на Смитфилд… выстрелил в него…»

Болтунья потерла свой нос большим пальцем и хитро прищурилась.

В этот момент я нечаянно прошуршал газетой, известив дам о своем присутствии.

Миссис Дарнтон осведомилась, что я намерен купить, и когда я сказал «крысиный яд», то взглянула на меня так, словно думала, будто я намерен уморить им всю деревню. Не сводя с меня глаз, она крикнула:

– Сьюки!

В тот же миг из глубины ее владений вынырнуло маленькое, забитое, бесцветное, словно застиранное полотенце, существо. Оно горбилось, глаза испуганно бегали. Мисс Дарнтон рявкнула: «Крысиный яд!» Существо метнулось в темный угол магазина и вернулось с маленьким кувшинчиком.

Я также купил небольшую коробочку медовых и коричных цукатов, чтобы заполучить доверие Бетси.

Памятка: ВСТУПИТЕЛЬНЫЙ БАЛАНС: 10 ш. 1 1/2 п. (от мамы) 1 цент 6 п. РАСХОД: покупки для мамы: (11 п.) и цукаты (4 п..) ОБЩИЙ РАСХОД: 1 ш. 3 п. ИТОГО: 10 ш. 4 1/2 п. (в итоге я должен маме: 7 п. САЛЬДО: 9 ш. 9 1/2 п.

* * *

Должно быть, я недопонял. Как может человек лишиться наследства из-за своего младшего брата? Бессмыслица.

Половина шестого

Какой же я слепой глупец!

Сегодня днем я пошел на Монумент Хилл и повстречал сестер Куэнс, прогуливающихся по дорожке в своих модных ботиночках.

Излюбленными темами Гвиневер были платья, приемы и, конечно же, бал. Вечно этот ужасный бал.

Ее болтовня утомила даже Энид, и она наконец-то выпалила:

– Придержи язык, и пошли.

Гвиневер ехидно заметила:

– Злишься потому, что Уиллоуби не заходит к нам уже сто лет.

– Кто такой Уиллоуби? – спросил я.

Они удивленно посмотрели на меня.

– Конечно, мистер Давенант Боргойн, – сказала младшенькая.

– Я думал, что его имя Давенант.

Энид впервые обратилась ко мне напрямую:

– Вы ошибаетесь. Полное имя Уиллоуби Джеральд Давенант Боргойн. – Этот длинный ряд имен она произнесла с видом его владелицы. Потом добавила: – Уиллоуби его называют только самые близкие люди.

Именно это имя произнесла мама, когда я внезапно появился перед ней в буфетной. Подозрения подтвердились! Мужчина, с которым я видел Эффи вчера, действительно Давенант Боргойн. Евфимия с ним встречается, и это известно всем. Стало быть, ее честь опорочена.

Должно быть, в тот день, когда я приехал домой, его ждали в гости. Именно поэтому Евфимия нарядилась к обеду и вышла под дождь, чтобы предупредить любовника не входить в дом.

Гвиневер изучала мое лицо.

– Похоже, вы удивлены, мистер Шенстоун. Вы слышали, что кто-то говорил об Уиллоуби? Или о его жилище на Хилл-стрит?

В этот момент Энид издала какой-то странный звук. Я не сразу распознал в нем смех.

Люди много говорят о любви с первого взгляда, но ничтожно мало сказано о том, что можно разлюбить с первого взгляда.

Это был как раз такой случай. Глядя в их лица, сияющие торжествующей злобой, я вдруг понял суть того, о чем они говорили вчера. Про девушку, которую заметили поздно вечером выходящей из жилища джентльмена. В ответ мне захотелось сказать что-то хлесткое этим наглым девицам. Я произнес:

– Потрясен, что вы сплетничаете о частной жизни людей.

– Не такой уж частный случай. Девушка хотела породниться со знатным господином. Вот и завлекла его в ловушку. Решила захомутать джентльмена и надеялась скомпрометировать, чтобы он был вынужден жениться на ней.

Я сказал:

– Отлично вас понял. Она рассчитывала на его благородство, а у него такового не оказалось.

Девушек это позабавило, но потом Энид с негодованием произнесла:

– Он проигнорировал шантаж бесстыдной авантюристки.

Энид не просто глумлива, она еще и глупа. Хуже ли это ума и коварности ее сестры?

Она отвернулась, и девушки ушли не попрощавшись.

Шесть часов

Возможно, я никогда больше ни с кем из них не заговорю. И, надеюсь, не изменю своей решимости. Как я мог думать, что Энид мне интересна? Она смеется надо мной. Как я ошибся. Какой я дурак. Холодное и бессердечное создание. Эта тонкогубая улыбка, когда они с сестрицей пытались уязвить меня. Бессердечная злюка.

Четверть седьмого

Сердце мое очерствело, цветы любви увяли. Я больше не способен любить.

Половина седьмого

Нашел возможность сунуть в руку Бетси подарочек из магазина. Она удивилась, и, думаю, ей понравилось. Я прошептал:

– Поговорим позднее.

Семь часов

Только что Эффи прошла за мной и втолкнула меня в сырую старую столовую в дальней части дома, сказав:

– Я точно знаю, чего ты добиваешься.

Я удивился:

– О чем ты?

– Там у себя наверху. Это отвратительно, какой мерзостью ты там занимаешься. И если завтра или в понедельник не уедешь, то все расскажу маме.

Я ответил, что понятия не имею, на что она намекает.

Сестра наклонилась так близко, что я почувствовал ее дыхание у себя на щеке. Она сказала:

– Когда матушка узнает, ей будет ужасно больно, но тебе же все безразлично, не так ли?

– Хочешь, чтобы я ушел, а ты продолжила свое возмутительное распутство, – ответил я, протиснулся мимо нее и выбежал из комнаты.

Половина восьмого

Ужас, ужас. Никогда не видел маму такой расстроенной, настолько неспособной справиться со своими чувствами.

Около часа тому назад она завела меня в гостиную. Они с Евфимией пытались согреться у камина, где еле теплились три куска угля. Было видно, как сильно она расстроена. Показав мне письмо, которое я видел за завтраком, матушка сказала, что оно пришло от дяди Томаса утром и что ему сообщили о моем отчислении за «грубый проступок».

Не успел я открыть рот, как заговорила Евфимия:

– Тебя отчислили не за провал на экзаменах, а из-за долгов, не так ли? За какие-то двадцать фунтов не отчисляют.

Пришлось сознаться, что, в общем, я задолжал семьдесят фунтов.

Мама ахнула.

– О, Ричард, ты мне солгал!

Евфимия сказала:

– Ты всячески пытаешься скрыть от нас правду. Сначала ты утверждал, что приехал домой раньше потому, что у тебя нет денег на каникулы. Потом якобы тебя отстранили от занятий потому, что провалил экзамен. Потом появился долг в двадцать фунтов. Какие еще будут откровения?

До чего же она похожа на папу!

С тяжелым сердцем я признался, что сам во всем виноват.

– На что ты их потратил, Ричард? – спросила мама.

– Вопрос не в том, куда ушли деньги, но откуда появились. Как тебе удалось так увязнуть в долгах? – встряла Эффи.

Я промолчал.

Она прошептала:

– Ты опозорил нас всех.

Ее слова заставили меня сказать:

– Не тебе говорить о позоре. Про тебя сплетни по всей округе. Сегодня я повстречал сестер Куэнс…

– Этих маленьких расфуфыренных мегер! Как смеешь ты прислушиваться ко всему, что они говорят обо мне. Выкормыши старой свиноматки.

– Они сказали, что ты себя опозорила.

Мама начала возражать, но Евфимия резким взмахом руки заставила ее замолчать:

– Нет, мама, пусть продолжает.

– Я сам тебя видел.

– О чем ты? – холодно произнесла она.

– Видел тебя с твоим другом, любовником, ухажером на Бэттлфилд вчера днем.

– Что ты говоришь, Ричард? – с ужасом произнесла мама.

– Я видел ее с мистером Давенантом Боргойном.

Повернувшись к Евфимии, я заметил, что она потрясена. Они с мамой глядели друг на друга в полном изумлении.

Я сказал сестре:

– Матушка рассказывала о твоей связи с ним осенью, но, по ее словам, тогда вмешался сам герцог. Очевидно, что вы продолжаете встречаться.

Никогда не видел сестру такой злой. Лицо ее побелело, а губы сжались в тонкую линию.

– Не воображаешь ли ты, что мне есть дело до этого распутного, избалованного обманщика!

– Я видел, как вы шли с ним рука об руку, – сказал я.

– Ты сопливый шпион. Как смеешь ты вмешиваться в мои дела! Как ты смеешь говорить о моей репутации! А что насчет твоей?

Она подошла ко мне и прошептала:

– Сделаю все, чтобы и мама, и все в округе узнали о твоих делишках, о том, как ты рыскаешь по ночам и шпионишь за людьми, и стараешься подсмотреть то, чего тебе видеть не надо.

Она повернулась к маме:

– Он должен немедленно покинуть дом. Больше его не потерплю.

– Выйди из комнаты, – сказала мама.

Я с радостью повиновался. Из промозглой столовой доносились их приглушенные голоса.

Спустя несколько минут из двери вышла сестра и вежливо произнесла:

– Мама желает, чтобы ты зашел к ней.

В коридоре я присоединился к ней, но Эффи развернулась и поспешила к лестнице. Мама сидела на прежнем месте. Она казалась маленькой и постаревшей. Едва я присел, как она произнесла:

– Ричард, прошу, нет, приказываю тебе уехать. Уезжай на две недели. Не спрашивай почему. Ради меня и твоей сестры, просто уезжай.

– Что я такого сделал?

– Евфимия очень расстроена.

– Мама, люди говорят, что она навещает мистера Давенанта Боргойна в его жилище. По ночам.

Глядя на сложенные на коленях руки, она сказала:

– Не знаю, зачем ты говоришь такие вещи об Эффи.

– Это правда, мама?

Она взглянула на меня и сказала:

– Конечно нет.

Лгать матушка не умела никогда. Я почувствовал, что она что-то скрывает, поэтому стал настаивать:

– У него жилье в городе, на Хилл Стрит. Евфимию видели, как она выходит оттуда поздно ночью.

– Бессмыслица! Мне известно, что мистер Давенант Боргойн проживает со своим дядей.

– В доме герцога?

– Да, в его доме на Касл Парейд.

Значит, эти девицы бесстыдно налгали мне. Я сказал:

– Мама, прости. Я напрасно оклеветал сестру, чем сильно расстроил тебя. Пожалуйста, прости.

– Нет, Ричард, – сказала она. – Я тебя не прощу. Дело не только в Эффи. Задолжав, ты погубил все, что я пыталась спасти после катастрофы. В колледже на тебя злы, Томас в ярости. Разве не понимаешь, как важно, чтобы Евфимия могла появляться в обществе и встречаться с молодыми людьми из хороших семей? Мне надо дождаться, когда она устроится, а времени осталось так мало. Откуда взяться деньгам? Кроме того, своими нелепыми попытками подружиться с женщиной, отвергнутой обществом – неважно, справедливо или нет, – ты разозлил миссис Куэнс. И ты мне солгал. Твое поведение неприемлемо, Ричард. Ты должен покинуть дом незамедлительно. Уезжай завтра утром и не возвращайся хотя бы недели две.

– Мама, я бы уехал, если было бы куда.

– Это следует понимать как отказ?

– Я не отказываюсь, мама. Просто не могу выполнить твою просьбу.

– Очень хорошо. Есть одно действенное средство убедить тебя покинуть нас. Я собираюсь кое-что рассказать, и тогда ты уйдешь отсюда немедленно и молча. Подумай об этом, а потом возвращайся через час и дай мне свой ответ. Ты понял?

Я кивнул.

– Если в восемь часов ты скажешь, что не уедешь, то придется рассказать тебе нечто столь шокирующее и ужасное, что, даже просто услышав это, ты причинишь непоправимый вред нам троим.

Половина девятого

Мама лишь притворяется, что заботится обо мне. Она любит только Евфимию. Ну что же, если это и вправду так, то я уеду и никогда не вернусь. Посмотрим, каково ей будет тогда!

Матушка, должно быть, хочет рассказать какие-нибудь факты про папу. Люди часто говорили недоброе про него, и мне не хочется снова это выслушивать. Возможно, я его не особенно любил и не был послушным сыном, но уважал и не хочу менять своего отношения.

Я спустился вниз, нашел маму сидящей там же, где оставил, и отрывисто произнес:

– Я уеду.

– Слава богу за это, – сказала она и отвернулась, чтобы я не увидел ее лица. Она промокнула глаза носовым платочком, а потом посмотрела на меня снова и сказала:

– Здесь для тебя всегда будет место.

– Я подумал кое о ком, у кого можно остановиться в Торчестере. Напишу прямо сейчас и получу ответ ко вторнику. Уеду в тот же день. Достаточно ли скоро для тебя?

Она положила свою руку на мою и ничего не сказала.

Должно быть, догадалась, что я говорил про Бартоломео, но теперь все ее недоверие к нему теряет силу от желания поскорее выставить меня из дома!

Половина двенадцатого

Когда все стихло, я тайком спустился на кухню и, как я надеялся, нашел там служанку, все еще занятую чисткой сковородок и уборкой. Свет исходил от единственной масляной лампы на комоде, и когда Бетси повернулась, то в тусклом свете показалась мне почти красавицей. Я спросил, понравился ли ей мой маленький подарок, она кивнула и опустила глаза.

– Ты здесь счастлива, Бетси? – спросил я.

– Счастливее, чем где бы то ни было, мистер Ричард.

– Я уезжаю, Бетси. Покидаю дом во вторник и не знаю, когда вернусь.

– Думаю, так будет лучше, сэр, – сказала она, повернувшись ко мне спиной и поднимая сковороду на верхнюю полку.

Я рассчитывал совсем на другую реакцию и довольно раздраженно сказал:

– Почему все женщины так хотят, чтобы я уехал? Неужели у вас какой-то заговор против меня?

Она смущенно повернулась ко мне. Ротик ее слегка приоткрылся, а глаза в полутьме казались огромными. Несмотря на раздражение от слов Бетси, я почувствовал сильное желание наклониться и поцеловать ее.

Воскресенье, 20 декабря, 10 часов

Только что написал Бартоломео. Стыдно просить его об одолжении.

Два часа

Отправились в церковь. Когда мы приблизились к деревне, мама велела мне скорее отправить письмо, а потом догнать их. В маленьком темном помещении никого не было, если не считать миссис Дарнтон, с хмурым видом забравшую у меня послание.

Памятка: ВСТУПИТЕЛЬНЫЙ БАЛАНС: 9 ш. 9 1/2 ц. РАСХОД: марка: 1 d. САЛЬДО: 9 ш. 8 1/2 ц.

Мне вдруг пришло в голову спросить у нее почтовый адрес Давенанта Боргойна. Она уставилась на меня с нескрываемым отвращением и сказала:

– Зачем? Неужели вы собираетесь послать ему письмо?

Какое ей дело? И почему она так выделила это имя, как будто знала, что я намерен послать письмо кому-то другому?

Когда я выходил из магазина Старой Ханны, письмоносица выбежала следом и позвала:

– Эй, парень! – Я остановился, и она меня догнала. – Не говори мадам Брюзге, что я тебе сказала, но племяш герцога живет в задней части дома своего дядюшки.

– На Касл Парейд? – спросил я.

– Не совсем. Задний фасад особняка расположен по Хилл Стрит.

Я ее поблагодарил и побежал догонять маму и Евфимию. К церкви мы подошли вместе.

* * *

Интересно, мама ввела меня в заблуждение намеренно или же она не знала, что два адреса относятся к одному и тому же зданию?

* * *

Генерал Куэнс взгромоздилась на крыльце и созерцала свои войска. В ответ на наши поклоны и улыбки мы получили всего лишь слабое приветствие.

В этот момент в воротах появилась миссис Пейтресс и радостно поспешила к нам, на ходу поднимая с лица вуаль. Мама пристально посмотрела на нее, и когда та была всего в нескольких ярдах, повернулась к бедной женщине спиной. Все это время Евфимия теребила ленточку у себя на платье, потом повернулась, не поднимая глаз, и последовала за мамой в церковь. В лице миссис Пейтресс я заметил смятение. Она опустила вуаль и замедлила шаг. Я попытался встретиться с ней взглядом, но не думаю, что дама вообще меня увидела.

Миссис Куэнс наблюдала всю сцену маленькими бусинками глаз, и я заметил, что она одобрительно кивает маме и сияет от удовольствия. В конце службы, когда мы выходили, она вознаградила матушку притворно сладкой улыбкой, а потом вовлекла нас в беседу. Как мы обустроились? Не требуется ли нам какой-либо совет или информация, чтобы благоустроить свою жизнь еще больше?

Мы пересекли линию фронта, и теперь маршировали под знаменами Куэнс! Мне стыдно за маму.

Полчаса после полуночи

Тепло только в кровати. Воздух, словно тупой нож, скребет по коже. У нас у всех озноб и лихорадка, хотя носим варежки даже в доме. Руки у нас потрескались от мороза.

[Здесь страница в дневнике оставлена пустой. Прим. ЧП.]

Понедельник 21 декабря, девять часов вечера

Все изменилось, Евфимия хочет, чтобы я остался! И сопровождал ее на бал!

И в довершение ко всему миссис Ясс уезжает.

Тем не менее день начался плохо. После того как Эффи ушла к леди Терревест, Старая Ханна принесла маме еще одно письмо от дяди Томаса. Когда мы сидели над остатками завтрака, она прочла его и нахмурилась.

Потом она сказала:

– Ничего не понимаю. Кто-то по имени Вебстер требует у Томаса семьдесят четыре фунта.

Когда-нибудь это должно было случиться. Пришлось объяснить, что он отец друга, который одолжил мне деньги.

Матушка снова нахмурилась и сказала:

– Думаю, твоему дяде это не понравится.

* * *

Незадолго до ланча в парадную дверь настойчиво постучали. Мама и Бетси в ужасе уставились друг на друга. Я отправился в прихожую и открыл дверь. Там стоял высокий слуга в ливрее с конвертом, адресованным Евфимии от миссис Куэнс. Мы с матушкой умирали от любопытства. Неужели это знаменитые билеты? – размышлял я.

Целый час я паковался и готовился к отъезду утром.

* * *

Как только Эффи вернулась в полдень, я заметил, что ее настроение изменилось и она впервые относится ко мне по-дружески. Я понял, что дело не только в билетах. Наверняка на настроение сестры повлияло и содержание письма. Ей и маме были предоставлены два билета. Эта приятная новость была изложена в записке от миссис Куэнс, пригласившей Эффи и маму на чай в воскресенье после Рождества.

Мое имя упомянуто не было. Таким способом мне выразили пренебрежение или намекнули на мою незначительность? Пренебрежение – в каком-то смысле знак признания.

Я выразил огорчение, что не иду на бал.

– Тебе тоже стоит пойти, – снисходительно произнесла Эффи.

– Ты забыла, что я уеду задолго до девятого числа.

– Зачем уезжать? – воскликнула Эффи. – Мама, Ричард ведь может остаться?

Вот так новость! Я не смог расшифровать мамино выражение лица. Она изучала лицо Эффи.

– Если ты так хочешь, – сказала она.

– Хочу, – сказала Эффи.

Потом она повернулась ко мне:

– Попрошу миссис Куэнс выдать льготный билет.

– Дорогая девочка! – воскликнула мама. – Разве мы можем его себе позволить? Это же полгинеи. Пусть Ричард возьмет мой.

– Нет, мама. Я заплачу за все.

– Но надо еще денег за комнаты и за экипаж.

– Не беспокойся, – таинственно произнесла Эффи.

Где Эффи достанет полторы гинеи?

– В любом случае, – сказала она, – мы сэкономим на увольнении миссис Ясс.

– А мы ее увольняем? – спросила мама дрожащим голосом.

– Конечно. Она не умеет готовить.

Потом сестра многозначительно посмотрела на матушку и сказала:

– Кухарка нам больше не понадобится.

– Дорогая девочка! – воскликнула мама, вскочила, забегала, обняла ее и поцеловала. Она села снова почти в слезах. – Какое облегчение, что этой женщины в доме не будет.

Матушка обрадовалась при мысли о бале, подняла руки над головой и сделала несколько скользящих шагов в танце, который был в моде лет двадцать или тридцать тому назад. Эффи подбежала к пианино и заиграла старинную польку, а мама затанцевала по комнате. Как странно. Я представил, какой она была много лет назад, и отвернулся.

Кажется, Эффи мне улыбается. Играя, она встряхнула головой, и волосы упали ей на щеки. Евфимия не сводила с меня глаз.

* * *

За обедом сестра предложила сыграть с ней дуэтом, потому что теперь у меня есть флейта. Мы вместе исполнили несколько небольших пьес. Мама послушала и сказала Евфимии:

– Я так рада, что хотя бы один из вас унаследовал мои музыкальные способности. В молодости у меня был замечательный голос. Все это говорили. Ради детей пришлось все бросить, в том числе и многие другие мои увлечения.

Я догадался, что она плачет.

* * *

Когда я заиграл сегодня утром, Эффи коснулась моей руки и минуту не отнимала ее.

Одиннадцать часов

Должно быть, причиной сменившегося настроения Евфимии стало предложение Давенанта Боргойна выйти за него замуж. Мама это знает, поэтому и заплакала.

Четверть часа после полуночи

Только что услышал повышенные голоса. Я спустился с лестницы и увидел, что мама и миссис Ясс ссорятся в гостиной. Слов я не разобрал.

Потом миссис Ясс вылетела в коридор в сопровождении мамы. У двери кухни она повернулась и сказала:

– Вы со мной плохо обращались, из-за вас я потеряла деньги, миссис Шенстоун. Но я вас не виню. Вот что я вам скажу: никогда не слышала, чтобы кто-то вот так менял свое решение. По крайней мере, не с таким запозданием.

Она ушла в кухню, хлопнув за собой дверью.

* * *

Мисс Фордрайнер – настоящая красавица. Кажется, ее красота скрывает в себе богатый внутренний мир – настолько она не похожа на полированную пустоту Энид. И то, что девушка сама содержит свой дом, делает ее еще более восхитительной и таинственной.

Пока не увидел тебя, на женщин смотрел с презрительной улыбкой. Сраженный твоей красотой, оступился на тропе жизни и упал в пучину любви, где тону в синей глубине твоих глаз.

* * *

[Отрывок, записанный греческими буквами. Прим. ЧП.]

Жаркий июльский день. Мы встречаемся на Бэттлфилд. Лежим, спрятавшись под кустом. Она помогает мне расстегнуть ее корсет. Золотистые волосы девушки теперь распущены и беспорядочно рассыпаны по ее обнаженной груди. Едва касаясь, кончиками пальцев убираю с груди нежные локоны…

Δ

[Конец отрывка, записанного греческими буквами. Прим. ЧП.]

Вторник, 22 декабря, 11 часов утра

Спустился поздно, когда шумиха вокруг мисс Ясс уже улеглась. Она не приготовила завтрак, и когда мама поднялась к ней в комнату, то увидела, что там пусто, и непонятно, куда кухарка исчезла.

Письмоносица вернула письмо от меня, и оно укоризненно лежало на моем месте за столом. Мама выглядела недовольной, и я скоро узнал, что мать Бартоломео написала на конверте: «Вернуть отправителю. Мой сын покинул дом, и у меня нет возможности с ним связаться».

К счастью, Эффи ушла на весь день к леди Терревест.

Не мог придумать, к кому еще можно поехать, стал оправдываться я.

– Его осуждает даже собственная мать, – сказала матушка.

– Он вовсе мне не друг, – сказал я. – Никогда его не любил. Я тебе говорил.

– Но ты общался с ним на каникулах.

– Всего лишь случайно повстречал его на улице.

– Ричард, похоже, ты забыл, что когда-то приводил его в дом. Знакомил с семьей.

Она произнесла это так, будто обвиняла в каком-то ужасном грехе.

Я сказал:

– Должно быть, ты спутала Бартоломео с кем-то другим.

Полдень

Только что вспомнил, что однажды во время пасхальных каникул столкнулся с ним на улице. Встреча случилась почти около нашего дома, и он ясно намекнул, что не прочь зайти.

Папа пришел домой раньше обычного, и мы втроем беседовали в гостиной. Бартоломео проговорился, что пел в хоре в Харроу и вскоре благодаря связям папы его приняли в Кафедральный хор. Впоследствии злопамятный регент перекрыл отцу возможность влиять на прием в хористы.

Пять часов

Пошел в Трабвел в надежде встретить Евфимию. Я уже приближался к деревне, когда ко мне с грохотом подъехал огромный фургон и остановился ярдах в тридцати, а возница слез с него и стал осматривать копыто одной из лошадей.

В задней части фургона среди тюков, скрючившись, с кем-то боролся человек. Я подошел ближе и увидел, что у него под плащом пес, бультерьер, пытающийся убежать. Пес сумел вылезти из-под плаща, и я заметил, что вокруг его туловища обмотаны цепи из стальных колец, их предназначение я понять не мог. Животное прыгнуло из повозки, мужчина закричал на него, а потом потянул за толстый кожаный поводок, пристегнутый к ошейнику пса, другой конец которого был пристегнут железным карабином к ремню незнакомца.

Мужчина, все еще сидящий в повозке, дернул за поводок так сильно, что животное свалилось с ног. Потом он встал на колени на краю повозки, снял с ремня плетку и стал наотмашь хлестать пса, пока животное, застонав и завизжав, не склонило покорно голову. Он отбросил плетку и крикнул:

– Ко мне, сукин сын. Проклятая скотина!

Бультерьер попытался прыгнуть в повозку, но цепи оказались слишком тяжелые.

Я стоял в нескольких футах от фургона, мужчина меня заметил и сказал:

– Какого черта вы тут делаете? Убирайтесь, а то схлопочете то же самое.

К моему удивлению, несмотря на рабочую одежду, он говорил с благородными интонациями, хотя речь его была грубая, словно он привык к обществу работяг.

– Ваш пес не может запрыгнуть из-за тяжелого снаряжения.

Вместо ответа мужчина нагнулся, поднял плетку и хлестнул ею так, что она просвистела всего в нескольких дюймах от меня. Он сказал:

– Я предупредил. Два раза не повторяю. Если не уйдете, я оторву вам руку и отколочу ею вас так, что вы станете писать кровью.

Не знаю, что пришлось бы мне сказать или сделать, если бы в этот момент бультерьер не взобрался по колесу обратно в повозку. Мужчина начал бить его ручкой плетки. Я хотел возмутиться, но возница забрался на свое место, и фургон отправился дальше.

Домой я ушел, не повидавшись с Евфимией.

Девять часов

За обедом мама сказала нам, что получила письмо от Боддингтона с плохими новостями про Канцлерский суд. Завещание ее отца признано недействительным. Ей придется выплатить издержки не только свои, но и кузины Сибиллы. Почти со страхом я спросил:

– Сколько всего?

– Около двухсот фунтов, – тихо произнесла она.

Мы разорены. Не могу вообразить, где взять такую сумму. Мы с Эффи уставились друг на друга. Мама сядет в долговую яму на всю оставшуюся жизнь.

– Вот и конец всему, – сказал я. – Нет никакой возможности восстановить твои права.

– Напротив, – сказала мама. – Я собираюсь выиграть дело. Теперь, когда завещание отца аннулировано, получается, что он умер, как бы не оставив завещания.

Я сказал:

– В таких случаях существуют правила распределения наследства между родственниками, но я не разбираюсь в этих тонкостях.

Мама улыбнулась.

– Они очень простые. Как его единственный ребенок, я унаследую все.

– Но если так, почему кузина Сибилла пошла на все эти расходы? – спросила Эффи.

Больше мама не сказала ничего, как мы ее ни уговаривали.

Десять часов

Десять минут тому назад застал Бетси одну и попросил принести мне сегодня вечером горячей воды.

После обеда Эффи была очень мила. Мы сыграли несколько дуэтов, и она не вышла из себя, даже когда я сбился с ритма.

Полночь

Служанка гораздо моложе меня, на три года, не хочу как-то напугать ее.

[Отрывок, записанный греческими буквами. Прим. ЧП.]

Десять минут тому назад она поднялась ко мне с кувшином горячей воды. У ванны я стоял раздетый до рубашки. В слабом свете свечи, бледная, с большими глазами, она казалась невероятно желанной. Кажется, мой восставший жезл стал слегка выпирать из-под рубашки, но она туда не смотрела и заметить этого не могла.

Мой голос задрожал от желания и нетерпения, когда я произнес:

– Боялся, что больше не придешь, Бетси. Как я рад, что ты здесь. Сегодня ты совершенно прелестна.

– Пожалуйста, без глупостей, мистер Ричард, – сказала она.

Чтобы налить воду, ей пришлось подойти ко мне и наклониться, но я не сдвинулся с места. Хотелось прикоснуться к ней, но я лишь сказал:

– Подожди, когда сяду в ванну, а потом потри спину.

Она опустила глаза и промолчала.

Я спросил:

– Стесняешься мужчины? Ты когда-нибудь видела мужскую штучку?

Она склонилась, чтобы проверить температуру воды в ванне, а я снял рубашку и стоял перед ней голый с торчащим жезлом, но она продолжала смотреть в другую сторону. Я слегка подался вперед. Она выпрямилась и отступила ко мне. Жезл уперся в ее пышную юбку у талии, и мы стояли так целую минуту. Казалось, она ничего не заметила. Я наклонился к девушке, почти стуча зубами от холода и возбуждения, и прошептал:

– Бетси, дай руку. Позволь, я положу ее на него.

Кажется, служанка колеблется. Почувствовала ли она что-то? Понравилось ли ей, что он упирается в нее в отчаянной мольбе?

Потом девушка развернулась и вышла из комнаты, ничего не сказав и не оглянувшись.

Надо было обнять ее сзади, пощекотать ушко и сказать о том, как она меня сводит с ума… Пока мой жезл упирался в нее, я бы залез ей за ворот и начал ласкать грудь, а она бы задышала порывисто и сказала: «О, сэр, это нехорошо, не заставляйте бедную девушку, и…»

Δ

[Конец отрывка, записанного греческими буквами. Прим. ЧП.]

Три часа утра

Дурак, дурак, дурак!

Часа два тому назад я пытался заснуть, но услышал непонятный звук. Я надел халат поверх ночной рубашки и спустился вниз. В темной буфетной я увидел горящий подсвечник на комоде. Шум доносился снаружи, поэтому я распахнул незапертую дверь и вышел во двор.

Холод пробирал до костей. Я увидел, что мама качает насос у колодца, наполняя ведро. Пока я наблюдал, она зашлась сильным кашлем, ее плечи неуклюже содрогались. Было видно, какую боль причиняет ей кашель. Она зажала рот руками.

Когда я с ней заговорил, она виновато посмотрела на меня и спросила:

– Что ты здесь делаешь в такой час?

– Хотел бы узнать то же самое у тебя, – ответил я. – На улице мороз. От холодного воздуха ты кашляешь.

Я забрал у нее ведро и направился в буфетную, закрыв и заперев за собой дверь.

Когда я обернулся, она опустила руки в таз и стала тереть руками ткань.

– Чем ты занимаешься? – спросил я.

– Помнишь, как миссис Грин крахмалила воротнички для папы, его нарукавники и жабо? Я часто за ней наблюдала, вот и научилась.

– Неужели это не может сделать Бетси?

Она улыбнулась.

– Нет, Ричард, служанка этого сделать не сможет.

Терпеливо, словно ребенку, она объяснила, что лен такого качества – всего несколько ценных вещиц, оставшихся у нас – следует стирать старательно, а потом отдельные предметы крахмалить, а это очень тонкая и сложная процедура, требующая умения и терпения.

Руки у нее покраснели и загрубели. Я взял ее ладонь, она оказалась холодная и потрескавшаяся.

Я спросил:

– Воротнички Эффи, не так ли?

Она кивнула.

– Сестра знает, что ты их крахмалишь?

Почти с негодованием мама сказала:

– Она красивая девушка и заслуживает лучшего, чем я могу ей дать.

Стало быть, именно это имела в виду Евфимия, когда сказала миссис Пейтресс, что в доме есть кое-кто, очень способный в таких делах. Классический пример «светских манер» Евфимии! Знает, что мать делает ради нее тяжелую работу, но предпочитает не думать об этом.

– Хватит, мама, – сказал я.

– Ричард, люди жертвуют собой ради тех, кого любят.

– Не могу видеть тебя за такой работой. Почему мы теперь так бедны? Почему тебе пришлось продать папину пенсию?

Она перестала стирать и сказала:

– Я не говорила тебе, что продала ее. Пенсия так и не была назначена.

– Почему?

– В связи с обстоятельствами, в которых оказался твой отец.

Она опустила взор к своей работе.

– Когда он был казначеем, то совершил несколько ошибок в расчетах. Декан, как ты знаешь, ненавидел твоего отца и потребовал полного возмещения. Поэтому все, что мы накопили, было изъято судебными приставами и отправлено на торги.

– Этот случай привел к смерти папы?

Она помолчала, потом кивнула.

Я спросил:

– Именно эту правду хотела ты сообщить мне, если бы я не уехал?

Она начала нервно тереть мокрые лоскутки, потом быстро произнесла:

– Да, именно так. – Она отвернулась и минуту или две сосредоточилась на выжимании лоскутков. Потом матушка сказала: – Теперь понимаешь, почему я так сильно расстроилась, когда узнала, что у тебя долги. Дядя Томас сказал, что кое-что узнал, чего не хотел бы говорить мне. Кое-что, из-за чего в колледже так негодуют.

Надеюсь, что потемки скрыли выражение моего лица.

– Ричард, я не такая уж наивная. Слышала, что молодые люди в университете ведут себя неподобающе… Что некоторые из них…

Я быстро сказал:

– Мама, уверяю тебя, женщина здесь не замешана.

Она странно посмотрела на меня. Почему не удалось ее переубедить?

Потом она вдруг сказала:

– Ричард, пообещай, что ты не будешь общаться с тем ужасным типом Бартоломео.

Я сказал, что не намерен видеться с ним больше никогда.

Четыре часа

Зачем папе понадобились деньги? Почему такой гордый и уверенный человек сделал то, что сделал?

Мне хотелось узнать подробности, но давить на нее я не посмел. Матушка выглядела такой хрупкой и смотрела на меня так кротко, даже проявляя материнскую власть надо мной.

* * *

Женщина не замешана. К сожалению, это так.

* * *

Надо быть осторожнее. Девушка совсем молоденькая, ее легко напугать. Не хочу, чтобы она пожаловалась маме. Хотя, думаю, из страха потерять место она не решится никому ничего рассказать.

Среда, 23 декабря, одиннадцать часов

Почта пришла поздно. Мы позавтракали, а Евфимия опять ушла к леди Терревест. Явилась Старая Ханна. Она вручила нам два письма, для мамы и для меня. Оба были от дяди Томаса, и со своим я поднялся сюда, чтобы вскрыть его.

Он хочет отправить меня за море, будто я преступник и меня необходимо сослать в колонию! При этом грозится все рассказать маме! Как смеет он шантажировать меня! Немыслимо, чтобы я допустил тебя к работе, требующей доверия.

На жизнь у меня свои планы, и в них не входит ссылка в какую-нибудь вонючую дыру в душном кантоне или в бревенчатую лачугу на берегу замерзшего озера в Онтарио.

Обратной почтой. Как же, ищи-свищи.

Два часа

Пришлось прочесть письмо маме, потому что дядя мог написать ей, что сделал предложение, которое она должна обсудить со мной.

– Это выше моих ожиданий, – сказала матушка. – Работа в одной из торговых компаний, с какими он переписывается! Удивительное великодушие!

– Великодушие! Он написал всего лишь пару писем, а взамен избавляется от меня навсегда. Кантон или залив Гудзон! Это на другом конце света.

– Уверена, он искренне заботится о твоих интересах.

– Неужели? Думаю, дядя старается сделать все, что угодно, лишь бы не платить мои долги. Да я от него ничего и не жду.

Мама покачала головой.

– Какая чепуха! И, кроме того, ты же должен как-то зарабатывать на жизнь теперь, когда не сможешь учиться.

– Не смогу? Почему ты так считаешь?

Она пожала плечами.

– Даже если колледж допустит тебя до занятий, сомневаюсь, что дядя Томас станет помогать.

– Я не уверен, что хочу туда вернуться.

– Если ты не вернешься и не уедешь за границу, то как, по-твоему, будешь зарабатывать на жизнь?

Я сделал глубокий вдох и произнес:

– Собираюсь писать для журналов и газет.

Она испуганно уставилась на меня и сказала:

– У меня были подозрения, что у тебя в голове что-то подобное.

Я сказал, что вполне представляю себе возможные трудности. Поеду в Лондон и добьюсь успеха тяжелой работой и талантом.

Наконец она сказала:

– Ну что же, уверена, что интересное тебе дело ты всегда доведешь до конца.

– Значит, можно проигнорировать предложение дяди Томаса?

– Обязательно напиши о своем отказе, только помягче, и скажи, что навестишь его, когда приедешь в Лондон.

Хвала небесам за хорошую погоду. День обещает быть отличным для прогулки.

Шесть часов

Мир сошел с ума.

Я дошел до середины Бэттлфилд и заметил чудака Фордрайнера, стоящего в траве, доходившей ему до колен. Он склонился и орудовал инструментом с длинной ручкой, выкапывая сорняки. Инструмент походил на большую тяпку или секатор с загнутым лезвием на конце.

Когда я поздоровался, он повернулся ко мне с таким неприязненным видом, что я решил было – обознался. Он выглядел как внезапно напуганный воробей в куче песка – нос задран, нога приподнята, голова повернута так, что видно только один глаз, большой и немигающий, за толстой линзой пенсне. Не понимаю, почему в первую встречу его лицо показалось мне похожим на невинный лик херувима, ведь оно так испорчено маленьким ртом и крохотными глазками с дряблыми веками.

Он явно был не в настроении.

– Мистер Фордрайнер, я не забыл о вашем любезном приглашении на чай, – сказал я.

Он ничего не ответил и начал складывать инструменты в огромную сумку, которую я видел у него прежде. Потом он вдруг развернулся, пристально посмотрел на меня и спросил:

– Вы знаете что-нибудь про письмо?

– От кого?

– От кого? – повторил он раздраженно. – В том-то и дело. От того, кого я не знаю.

Я посмотрел на него, не пытаясь скрыть свое удивление, и спросил:

– Если вы сами не знаете, то как я могу что-то о нем знать?

Фордрайнер грубо повернулся ко мне спиной, ничего не ответив, и продолжил собираться.

Я спросил:

– Где юная леди?

Он повернулся, сердито взглянул и грубовато сказал:

– Какое ваше дело? И зачем вам понадобилось знать, где я живу?

Старик посмотрел в сторону северо-запада, и там, приблизительно в сотне ярдов, появилась девушка, направлявшаяся к нам. Вдруг она остановилась, развернулась и очень быстро пошла в обратную сторону.

Потом случилось нечто совершенно невообразимое. Он сказал:

– Хотите обвести меня вокруг пальца? Именно об этом вы думаете, молодой человек? Принимаете меня за старого болвана?

Наверное, я уставился на него как сумасшедший. Мне показалось, что правила хорошего тона больше не действуют, поэтому, не сказав ни слова старому дураку, развернулся и побежал за девушкой. Он сердито крикнул:

– Парень!

Она оглянулась и, увидев меня, прибавила шаг. Я пришел в такое возбуждение от погони, так разозлился на грубость Фордрайнера, что позабыл все приличия.

Догнал ее за двадцать или тридцать шагов.

– Пожалуйста, не пугайтесь, – сказал я. – Похоже, возникло какое-то недоразумение.

Она продолжала быстро идти, оглядываясь. Старик отшвырнул инструмент и спешил к нам на своих дряхлых толстых ногах.

Потом она заговорила:

– Какого черта тебе надо от меня?

Это был говор и язык лондонских улиц – самый его низкий и непристойный вариант. Контраст между тонкостью ее черт и грубостью голоса был настолько сильный, что я замер на месте.

Она отвернулась и поспешила к старику. Я не стал гнаться за ней. С моих глаз спала пелена. Определенно, девушка не племянница старого мерзавца. Но больше всего я недоумевал по поводу того, что так сильно изменило его отношение ко мне. И что он имел в виду, говоря о письме.

Десять часов

После обеда мама сказала, что нам надо серьезно поговорить. Она начала с обращения к Евфимии.

– Мы с Ричардом обсудили его планы на будущее. Он собирается зарабатывать на жизнь…

Сестра прервала матушку:

– Все это очень хорошо, но что будет с его долгами? Кто будет их платить?

– Я все заплачу, и если ты любезно позволишь маме договорить, она тебе объяснит как.

Мама беспокойно продолжила:

– Как только мои претензии на отцовскую недвижимость будут удовлетворены, мы быстро расплатимся с нашими кредиторами.

– Стало быть, мне предстоит наблюдать, как часть моего наследства приносится в жертву для уплаты долгов брата. Как в истории Исава, право первородства продано за миску похлебки. – Она помолчала, а потом со злой улыбкой спросила: – А дядя Томас пишет что-нибудь о долгах Ричарда?

Мы с мамой переглянулись, а Евфимия сказала:

– Вы, кажется, не собирались рассказывать мне о новых письмах? Понимаете, я повстречала Старую Ханну, когда она шла сюда утром, спросила, нет ли корреспонденции, и пока письмоносица копалась в своей сумке, я их увидела.

Деваться было некуда. Мама показала ей письмо дяди Томаса. Эффи прочла его несколько раз, а потом попросила маму более подробно объяснить суть дядиного предложения. Получив ответ, она повернулась ко мне:

– Просто великолепно! Теперь ты можешь избавиться от всех своих ошибок и начать новую жизнь.

Никаких сожалений, что ее брат окажется на другом конце света! (И как смеет она говорить обо всех моих ошибках!)

– Это не бог весть какое предложение, – заметил я. – Придется многие годы жить вдали от Англии, и я стану не более чем клерком.

– Но у тебя появятся прекрасные возможности. Ты, должно быть, знаешь, сколько молодых людей уехали нищими клерками, а вернулись миллионерами.

– Тогда отправляйся и проведи остаток жизни в какой-нибудь далекой колонии, – сказал я.

– Если бы я была мужчиной, то так и поступила бы! Но почему ты говоришь «остаток жизни»? Когда заработаешь столько, чтобы расплатиться с кредиторами, то можешь вернуться.

– Я бы никогда не смог вернуться. Только не после бегства от кредиторов. Джентльмен не может снести такого позора.

– Забудь всю эту чушь. Теперь никому нет дела, знатен ты или нет. Важны только таланты и то, как упорно человек работает.

Что с ней? В словах сестры прослеживалось влияние вольнодумных идей. И это девушка, которая пресмыкается перед титулом при любой возможности, готовая на все, чтобы заполучить в мужья герцога! Кажется, я что-то недопонимаю в жизни.

Потом она сказала:

– Мама, Ричард должен принять предложение немедленно. – Она повернулась ко мне: – Когда отплывает пароход?

– Через несколько недель, – сказал я.

– Когда именно? – требовательно спросила она. – До или после бала?

Любопытная ремарка.

– Какое это имеет значение? – спросил я.

– Это имеет огромное значение, – сказала она. – До бала ты уехать не можешь.

– Пойди и принеси письмо, – приказала мама.

Я поднялся сюда за письмом, а потом прочел:

– Во вторник, 14 января, «Иберийская Дева» отплывает из Саутгемптона в Ньюфаундленд. «Каледонка» отплывает из Рай после ремонта в субботу, 16 января в Гонг-Конг.

– Значит, никаких сложностей, – объявила Евфимия. – Бал состоится девятого.

Маме, как и мне, показалось странным, что сестра придавала балу такое значение для моей будущей жизни.

– Но я не собираюсь принимать предложение дяди Томаса, – сказал я. – Мы с мамой пришли к решению, что судьба моя сложится иначе.

– Как же она сложится? – с сарказмом произнесла Евфимия.

– Я стану журналистом!

От изумления у нее расширились глаза. (Какая актриса!) Пока Эффи нетерпеливо слушала, я растолковал ей то, что сказал маме.

– Ты обольщаешься, – сказала она, прервав меня на полуслове. – Зарабатывать на жизнь пером в семнадцать лет! Даже не получив диплома! Представляешь, как будет трудно?

Да что она понимает?

Сестра повернулась к матушке:

– Ты ничего не знаешь о жизни за высокими стенами Торчестера.

Она произнесла это с такой нескрываемой насмешкой, что мама вздрогнула, будто ее ударили.

– Не смей так разговаривать со мной.

– И все-таки я права. Ты всегда думала только о доме и заботе о нас. Папа никогда не мог поговорить с тобой ни о чем серьезно. Ни о чем, что его действительно волновало.

– Перестань, пожалуйста.

– Он сам это признавал. Ты его никогда не понимала. Не помогла ему, когда с ним расправились посредственности, ненавидевшие его, потому что он был выше их.

– Думаю, ты преувеличиваешь, – сказала мама.

– Считаешь, что он все выдумал? – продолжала Евфимия. – Ты знаешь, что у папы были враги, как он говорил, «незаслуженные», потому что ему все завидовали. И если бы ты лучше это понимала, то могла бы спасти его от того, что случилось.

– Я ни в чем не виновата. Он сам выбрал такую жизнь.

– Не стану утверждать, что папа не делал ошибок, но он ошибался только потому, что ты его подвела, когда он в тебе нуждался.

Мама уставилась на нее, потом встала и медленно вышла из комнаты.

Когда дверь закрылась, Евфимия сказала:

– Ты как мама. Тоже прячешься от жизни. Но я не буду страдать от вашей глупости.

– Какие папины ошибки? Ты имеешь в виду его счета? Как мама могла быть виновата в этом?

Она отправилась к пианино и рассерженно заиграла.

Половина двенадцатого

Она должна была почувствовать. Должна уже знать, что это такое. Не может быть, чтобы она была так невинна.

Наверняка она ощутила сквозь плотное платье что-то, похожее на палец. Мысль о том, что Бетси знала, была упоительна. Если бы не знала, то оглянулась бы посмотреть. Она наверняка знает!

* * *

Большую часть дня мама и Бетси хлопотали на кухне, готовясь к Рождеству. Бледная тень старых времен, когда все слуги суетились по дому, всюду падуб и омела, хлопанье дверей и приготовление рождественских подарков.

Полночь

Из своей комнаты я могу видеть окно Евфимии и думаю, что там Бетси. Только что заметил, как погасла свеча за занавеской в комнате Евфимии. Потом, ровно через четыре минуты, погасла свеча в комнате служанки.

Четверг, 24 декабря, 11 часов

После завтрака мама подошла ко мне и сказала, что теперь ей думается, что мои мысли о литературной карьере «нелепы».

В промежутках между тяжелым кашлем, сотрясавшим ей худенькие плечи в вязаном платке, она проговорила:

– Твоя сестра права. В Лондоне ты будешь голодать. Прими предложение дяди Томаса. Иначе что будет со мной и Евфимией? Хочу прожить достаточно долго, чтобы увидеть, как мои дети устроят свою жизнь. Не хочу стать такой же жалкой, как мисс Биттлстоун, которая зависит от высокомерной миссис Куэнс.

– Дядя Томас хочет отправить меня в ссылку, – ответил я.

– Все решено, Ричард. Ты должен принять предложение. И ответ надо дать в течение следующих двух дней.

– А если не приму?

– Ты мой сын, Ричард. Я тебя родила и воспитала, я тебя люблю, но если буду вынуждена, то вырву из своего сердца с корнями. Прошу, не создавай лишних проблем.

Потом она вышла из комнаты.

Два часа

За ланчем мама спокойно сообщила Эффи и мне, что приняла важное решение, не посоветовавшись с нами. Мама написала Боддингтону сегодня утром, что поскольку намерена продолжить судебное разбирательство, то продаст часть иска в счет расходов. Я даже не представлял, что такое возможно, но, похоже, в законе много всяких уловок, как и вообще в жизни. Она сказала, что написала срочно и велела сделать это и что письмо отослала сегодня утром.

Эффи только пожала плечами. Я промолчал.

Половина седьмого вечера

Едва могу писать от злости.

Я дошел до конца нашей улицы и направился в сторону Страттон Херриард, когда заметил высокого мужчину, идущего мне навстречу хромающей походкой. По его красивому сюртуку и шляпе было видно, что это состоятельный джентльмен. Я узнал его по высокому росту, и когда он проходил мимо, развернулся и, держась ярдах в двадцати, пошел следом, раздумывая, как к нему обратиться. Поскольку я шел позади, то не мог посмотреть ему в лицо. Я проследовал за ним ярдов двести, когда он вдруг развернулся и встал передо мной. Неожиданно он схватил меня за плечи и, развернув, оказался позади. Мужчина так сильно сжал мои руки, что пришлось вскрикнуть от боли.

– Проклятый ублюдок, зачем ты преследуешь меня? Кто тебе заплатил? – Одной рукой он принялся бесцеремонно обыскивать мои карманы. – У тебя пистолет?

– Конечно нет! – сказал я.

Он развернул меня к себе лицом и крикнул:

– А у меня есть, и предупреждаю, в случае необходимости воспользуюсь им! – Потом он добавил: – И во второй раз подсадной уткой не буду.

Убедившись, что я не вооружен, он оттолкнул меня.

Со всем достоинством, которое у меня осталось, я спросил:

– Полагаю, вы мистер Давенант Боргойн.

– Тебе отлично это известно, а сам ты кто такой?

Я предположил, что он обознался, и сказал:

– Меня зовут Шенстоун. Ричард Шенстоун.

– А мне-то что?

Уверен, Боргойн притворялся, что не слышал моего имени. Возможно, он его узнал. Проклятый хлыщ.

– Я брат мисс Евфимии Шенстоун.

– Эффи, да? – произнес он с ухмылкой. – Неужели… Чего тебе?

Несколько секунд Боргойн разглядывал меня, потом отвернулся.

Это была совсем не та реакция, которой я ожидал. Я сказал:

– Сэр, я благородный джентльмен, надеюсь, что и вы будете вести себя со мной соответственно. Более того, вы, должно быть, уже догадались, что мы связаны, хотя и отдаленно.

– Несомненно, – буркнул он.

Я не отступал:

– Моя мать – дочь покойного Николаса Херриарда, эсквайра.

Он повернулся ко мне, улыбаясь тонкими губами.

– Ну что же, мистер Шенстоун, я принял вас за какого-то мерзкого ищейку. Но теперь, когда вижу, что вы внук Николаса Херриарда, эсквайра, то понимаю, что был к вам несправедлив.

Мы пошли дальше, со стороны нас можно было принять за старых друзей. Я размышлял, что бы сказать. Возможно, я ошибся насчет его и Евфимии, поскольку даже самый надменный аристократ не мог бы вести себя настолько оскорбительно в отношении своего возможного родственника. Но тогда как же обстоят дела между ним и Эффи?

Потом он, видимо, предполагая, что соболезнования могут как-то сгладить первое впечатление о нем, сочувственно сказал:

– Слышал о внезапной смерти вашего многоуважаемого отца и сожалею, что никогда не имел чести встречаться с ним. Хотя я не помню, чтобы когда-либо бывал в таверне «Дельфин».

Название для меня ничего не значило. Но когда я впоследствии думал об этом, то вспомнил, что Бартоломео иногда бывал там.

Пока я раздумывал, как ответить, Давенант Боргойн молча прошел еще несколько ярдов, а потом грубо сказал:

– Вы преследуете меня?

– Не имею намерений навязывать вам свое общество, сэр, – с достоинством произнес я.

Я замедлил шаг. Он пошел вперед и через несколько минут повернул в сторону Аптон Дин. Я смотрел ему вслед, пока он уходил, и заметил, что Боргойн стал хромать сильнее, чем несколько дней назад.

Не представляю, почему он был так напуган. Неужели он действительно думал, что случайный прохожий хотел лишить его жизни?

Дальше я шел в полном замешательстве, как вдруг словно очнулся ото сна и заметил, что стою в нескольких футах от сестер Куэнс.

– Какой сюрприз! – сказала Гвиневер.

Она очаровательно улыбнулась. Уверен, что маленькая озорница подумала, будто я намеренно встретился с ними. Ее сестра холодно посмотрела на меня.

Не знаю, почему я молча не прошел мимо, неужели меня к ним тянет, как к чему-то, что и ранит, и доставляет удовольствие одновременно?

– Вы патрулируете улицы? – спросила Гвиневер, глядя на мою трость.

– С чего бы? – спросил я.

Она нахально уставилась на меня, а потом медленно произнесла:

– Вы не слышали, что случилось нечто из ряда вон выходящее?

Я покачал головой.

– Вы действительно ничего не знаете о том, что какой-то негодяй проделывает с бедными животными?

– Неужели кто-то убивает животных?

– Нет, не убивает. – (Сильно взволнована.)

– Что же тогда? Мучает?

– Да, и весьма изощренно, – сказала Гвиневер и рассмеялась.

Она смеялась, чтобы скрыть испуг или просто от радости? И что девушка имела в виду под «изощренностью»? Хотелось спросить, но когда я взглянул на глумливую Энид, то вспомнил, что пообещал себе не иметь с ними больше ничего общего. Я быстро попрощался и ушел прочь.

Похоже, они не знали, что Давенант Боргойн поблизости? Странно. Неужели он отверг старшую сестру?

Пока я в сумерках шел по деревне, раздумывая над словами девушек, знакомый мир начал преображаться: пологие холмы, рощи деревьев и темные тени домов, которые казались такими надежными и привычными, стали превращаться в обитель чьей-то грешной страсти. Там, где закончились дома, раскинулись неведомые поля под снежным покровом. Теперь солнце зашло, и в кустах боярышника зашумел ветер, словно вздох, долетевший до меня с конца света.

Я почти дошел до Страттон Херриард, когда в темноте заметил впереди две фигуры. Я их почти догнал и внезапно понял, что это мама и мисс Биттлстоун. Поскольку матушка несла какой-то сверток, я приготовился объявить о своем присутствии и взять ее ношу, но вдруг услышал, как она что-то говорит. Это заставило меня замедлить шаг и последовать за ними.

– Как и его отец, впадает в черные депрессии, уединяется и не отвечает, когда обращаешься к нему.

Мисс Биттлстоун что-то сказала, чего я не расслышал, а потом мама продолжила:

– Он всегда с трудом находил друзей, а когда ему это удавалось, то они, как правило, оказывались дурными людьми.

В этот момент мы дошли до поворота к дому, и женщины остановились. Я приветствовал их, словно только что повстречал. Мама пригласила старушку зайти и отметить праздник бокалом пунша, но мисс Биттлстоун радостно объявила, что идет по важному делу к Куэнсам на Аптон Дин. Потом начала хвастаться, что, как обычно, проведет Рождество с семьей настоятеля. Я взял у мамы свертки, и когда мы пришли домой, она стала раскладывать их содержимое на столе в гостиной, рядом с дневной выпечкой. Это изобилие продуктов напомнило мне старые дни на Пребендэри-стрит. Тогда матушка готовила сладкие пирожки с начинкой, глинтвейн и пунш для мужчин, и фруктовый ликер для хористов, и засахаренные фрукты, и многое другое.

– Богатый стол! Мы ждем колядки? – cпросил я.

– Конечно, – сказала она с усталой улыбкой. – Скоро Рождество.

Девять часов

Приблизительно в семь часов, во время ужина, послышался отдаленный звук оркестра. Он приближался по дороге со стороны Страттон Херриард. Я посмотрел на маму. Для нее очень важно снова быть принятой в обществе священников. Просто невыносима мысль о том, что мамина мечта – заслужить одобрение сельского священника и его толстухи жены. Но этому не суждено было случиться. Через несколько минут стало ясно, что звуки затихают, и я увидел лицо мамы, почувствовал ее нарастающее разочарование от такого унижения и напрасной траты денег, которые могли быть потрачены с пользой. Церковный оркестр и хористы свернули на дорогу, ведущую в Нотертон.

– Неужели они не знают, что этот дом теперь обитаем? – cказала мама.

Уверен, что здесь замешана миссис Куэнс. Это был знак того, что мы пока еще полностью не приняты и нас необходимо наказать дополнительно. Я рассердился на маму за то, что она так сильно этим обеспокоена.

После ужина я застал Бетси одну по пути на кухню и спросил:

– Слышала что-нибудь о странных происшествиях? Кто-то мучает животных.

– Вы про отрезанные причиндалы, сэр? – сказала Бетси, глядя прямо мне в лицо. Неужели она улыбнулась?

Надеюсь, что я не покраснел. Слышать это слово из ее уст было довольно возбуждающе.

– Вот как даже?

– Так говорят. Ходит по ночам с ножом и засовывает им в глотку их причиндалы, а потом вспарывает животы.

Она рассказала, что прошлой ночью кто-то не только искалечил животных, но и написал красной краской непристойности на стенах деревенских домов.

– Жуть! Ты боишься, Бетси?

– С чего бы мне бояться, сэр?

– Ну, из-за этого происшествия или по другой причине. Говорят, что здесь водятся привидения.

Потом я добавил, понизив голос:

– Если ночью испугаешься привидения или еще чего-то, то приходи ко мне в комнату.

Она ничего не ответила, но отвернулась, улыбнувшись напоследок странной, таинственно-манящей и очень соблазнительной улыбкой.

* * *

Как может мама говорить, что у меня нет друзей? Да, у меня их всегда было меньше, чем у Эффи, но это потому, что я выбираю более тщательно.

Десять часов

Узнал, что у соседнего фермера купили гуся. Завтра Бетси и мама намерены его зажарить. Там, на Пребендэри-стрит, всегда готовила кухарка, поэтому не понимаю, как мама с этим справится теперь сама. Она развесила падуб и омелу по всему дому, пытаясь воссоздать дух прежнего Рождества. Какие глупости! Нам никто не прислал ни одной открытки. Того, что было, уже не вернуть. Я пытался намекнуть на это, но она сильно расстроилась.

Сегодня вечером мы открыли наши подарки друг другу, как делали раньше в канун Рождества.

Евфимия сказала:

– Ричард, я дарю тебе билет.

Какая щедрость! Но мне совсем не хочется идти на этот проклятый бал.

Мама подарила Евфимии миниатюру папы в молодости, прежде висевшую над камином на Пребендэри-стрит, а в ответ получила серебряный наперсток, которым Эффи владела давно, но ни разу не пользовалась. В прошлом году все было совсем иначе! Папа подарил мне серебряный прибор для бритья, а мама – очень красивый ранец. Теперь она вручила мне старую рубашку – кажется, ее когда-то выбросили, но она тайком починила, вышила воротничок и манжеты неким подобием кружева. Мать спросила, нравится ли мне подарок. Что я должен был ответить? Я пожал плечами и сказал, что сойдет. От матушки меня уже ничего не могло обрадовать после того, как я подслушал ее разговор со старухой.

Евфимия сказала:

– Не обращай на него внимания. Он просто вредный мальчишка.

Вот так. Я встал и ушел, оставив родных наедине с их убогими подарочками.

Половина одиннадцатого

Минуту тому назад Бетси постучала в дверь и вошла с тарелкой сладких пирожков. Она призналась, что сама решила угостить меня. Я уговорил служанку подождать, а потом унести тарелку. Она робко присела на стул лицом ко мне.

Я боялся, что в прошлый раз ее напугал, поэтому решил не говорить и не делать ничего непристойного, но все время думал о том, какое нежное, теплое девичье тело скрывается под грубой шерстяной юбкой. Как мне хотелось прикоснуться к нему! Я сказал:

– Надеюсь, Рождество вдали от родного дома не слишком тяжело для тебя.

Бетси поморщилась, не желая говорить на эту тему. Возможно, ей слишком больно вспоминать о своей семье теперь.

Трудно было придумать новую тему для разговора, но тем не менее неловкости не было, и мы сидели в приятном молчании, пока я кушал.

– Бетси, надеюсь, ты меня не боишься? – спросил я.

– Боюсь вас, сэр? С чего бы?

И она взглянула на меня с таинственной полуулыбкой, словно подчеркивая, что я не способен ее понять. Теперь она смотрела прямо на меня, чего прежде почти не делала. Было странно неловко, но именно такого взгляда я пытался добиться от Бетси с тех пор, как приехал.

Я сказал:

– Потому что я мужчина и намного старше тебя.

Она продолжала улыбаться, будто я сказал что-то смешное. Я начал раздражаться и добавил:

– И потому что я знаю гораздо больше, чем ты.

Служанка встала, взяла у меня пустую тарелку и произнесла:

– Возможно, мне известно то, чего не известно вам.

Она вышла. Не знаю, что и подумать.

Половина двенадцатого

Потрясающе! Всего две минуты назад я проходил мимо Бетси в коридоре, и, приблизившись, она прошептала: «Могу вас подоить, если хотите». Она быстро ушла, и я не успел ничего ответить. Значит, девчонка заметила, как встал пенис.

Если хотите!

* * *

Дня два тому назад мама жаловалась на запах курева (мне казалось, я был достаточно далеко, чтобы его почуяли). Она сказала, что в моей части дома странно пахло. Эффи спросила:

– Что ты там куришь?

При этом мама навострила уши. Надо быть более осторожным.

Я тоже почуял запах. Совсем другой. Кажется, он исходит из гостиной или прихожей. Пахнет какой-то гнилью.

Без четверти час ночи

[Отрывок, записанный греческими буквами. Прим. ЧП.]

Она проскальзывает в комнату со свечой и подходит к моей кровати. Бетси говорит: «Я ужасно замерзла, сэр». Я говорю: «Сядь на кровать, моя девочка». Она садится. Я наклоняюсь и задуваю ее свечу. Моя рука скользит под ее округлое бедро, мягкое, гладкое и теплое. Я говорю: «Под одеялом гораздо теплее». Она залезает под одеяло. Я говорю: «Должно быть, тебе жарко в этой толстой ночной рубашке».

Δ

[Конец отрывка, записанного греческими буквами. Прим. ЧП.]

Рождество, 11 часов

Низкое небо и облака, словно рука, накрывшая окрестности. Сегодня утром у меня не было никакого желания писать. Мне скучно и тошно.

Сразу после завтрака мальчик с фермы принес нам гуся, держа его вниз головой за лапы. Увы, он был живой. Матушка сказала, что заказывала забитую птицу, но курьер оставил его и убежал.

Никто из нас, включая Бетси, никогда не видел, как забивают гусей, но мама сказала, что знает, как это делают с курами.

Мы все отправились в кухонный дворик позади дома. Мама схватила бедное существо за голову одной рукой, обхватила туловище другой и начала выкручивать шею.

– Она должна сломаться, – сказала матушка.

Несчастная птица хлопала крыльями и отчаянно дрыгала лапами. После нескольких неудачных попыток мама сказала:

– Не получается. Ричард, попробуй ты.

Почувствовав невероятное отвращение к тому, о чем она просила, я сказал:

– Мама, ты сама виновата. Я гуся не просил.

Она воскликнула:

– Хотя бы подержи это ужасное существо, а я попытаюсь снова.

Евфимия предложила свою помощь. Не хватало еще, чтобы меня унижала сестра! Совершенно против своей воли я поймал бедную испуганную птицу, а мама попыталась взять ее за шею. Возможно, мы делали что-то не так, потому что шея упрямо не хотела ломаться.

Бетси исчезла, но потом появилась со шваброй и сказала, что надо попытаться кое-что, о чем она слышала:

– Положите птицу на землю, на нее – ручку швабры. Встаньте на оба конца и надавите на шею, чтобы она сломалась.

Я попробовал исполнить ее совет. Но птица сумела от нас убежать и носилась по двору, размахивая крыльями. Я за ней бегал, а Бетси так сильно смеялась, что не смогла разговаривать, поэтому мать вышла из себя и прикрикнула на нее.

– Как смешно, – сказала Евфимия.

Она ушла, и мне показалось, что сестра нас бросила. Однако через несколько мгновений она вернулась с топором для рубки дров.

Мама воскликнула:

– Не делай этого! Тебя всю зальет кровью.

– Только не на земле, – сказал я. – Подождите, принесу разделочное бревно.

Когда я его установил, мы с Евфимией поймали проклятого беглеца. Потом я схватил гуся, а Эффи ударила по голове птицы обухом, и она замерла. Затем сестра положила его шею на бревно и отрубила голову одним ударом, но отскочила в сторону недостаточно быстро, и кровь еще секунд пять порывисто фонтанировала, первыми брызгами залив ей руку. Внезапно Эффи нервно засмеялась. Ужасно, но птица продолжала хлопать крыльями еще полминуты, пока окончательно не замерла.

Созерцание борьбы птицы за жизнь, отчаянное сопротивление смерти (это свойственно и людям) пробудили в моем воображении образы. Я увидел, как папа беспомощно падает на пол, пытаясь вдохнуть воздух, он испуган приближением тьмы. А потом мне вдруг представился Эдмунд. Он ненавидел жизнь и пожелал сдаться.

Эффи радовалась сделанному, а я почувствовал, как к горлу подступает тошнота.

Сестра сказала:

– Какой ты чувствительный лицемер. Ты ведь собираешься гуся съесть. Его надо было убить.

Мама и Бетси ощипали птицу и только что поставили в духовку. Гусь был большой, пришлось основательно потрудиться.

Пора идти в церковь.

Три часа

Когда служба закончилась, Ллойды оказались у выхода сразу за нами. С ними была молодая женщина. Я сперва не признал ее. Потом до меня дошло, что это их дочь Люси. С тех пор как я видел ее в последний раз, она сильно подросла. Ее золотисто-рыжие волосы стали темнее и, конечно, были старательно уложены под шляпкой, из-под которой выбились несколько локонов.

Она заметила, как я на нее уставился, мельком улыбнулась мне и сразу отвернулась, поэтому я не понял, рада она или просто забавляется. Люси с притворной скромностью не поднимала глаз, шагая следом за родителями к воротам. По моему наущению мама заговорила с ней, назвав наше имя и напомнив, что мы были знакомы в прежние времена в Торчестере. (Эффи шла впереди нас, словно не заметила девушку.) Люси понравилось такое начало беседы, и она рассказала, что училась в школе во Франции несколько лет.

Она сказала:

– Я посещаю монастырскую школу в Тулузе, где училась мама, когда была девочкой. Оказывается, спустя несколько лет после мамы там училась миссис Пейтресс. Поэтому, когда мы встречаемся, то говорим по-французски. – Она улыбнулась и обратилась ко мне: – Я знаю вас. Вы тот самый мальчик, над которым мы подтрунивали в детстве.

– Не припомню, – сказал я.

– Мы, девчонки, беспощадно дразнили вас. И доводили до слез. Какие мы были маленькие чудовища.

Мама рассмеялась и сказала:

– Помню, какими вы были непоседами – и Евфимия, и Мод Витакер-Смит.

– Ах да, Мод. Хочу кое-что сказать про нее, – сказала Люси.

Она посмотрела на спину Евфимии и, понизив голос, начала:

– Эта умница…

Услышать ее нам было не суждено, потому что миссис Ллойд внезапно обернулась и, глядя прямо на дочь, нахмурилась, совершенно ясно дав понять: «Перестань разговаривать с этими людьми и иди сюда».

Люси с извиняющимся видом улыбнулась и, качнув головой, отошла от нас. Но вместо того, чтобы присоединиться к родителям, она шмыгнула прямо к сестрам Куэнс, которые стояли в нескольких ярдах от своих родителей. Она очаровательно поклонилась и, осветив их яркой улыбкой, сказала что-то такое, отчего девушки пришли в ужас. Энид побледнела и чуть не упала в обморок, но ее удержали сестра и мать. Они поддерживали девушку с обеих сторон, медленно направляясь к дому пастора, а следом шла мисс Биттлстоун.

По пути домой я размышлял над смыслом этой маленькой драмы. Есть ли тут связь с появлением вчера в округе Давенанта Боргойна?

Без четверти девять

Катастрофа! Через несколько минут после нашего возвращения домой меня встревожили громкие голоса на кухне, доносившиеся до гостиной. Я поспешил выйти и увидел, что мама и Бетси ужасно ссорятся. Гусь был готов только наполовину, и мама говорила, что служанка не смогла поддерживать духовку достаточно горячей, а Бетси уверяла, что птица просто была слишком большая.

В конце концов мама решила приготовить ее на открытом огне. Это означало, что бедная Бетси должна будет стоять у огня и постоянно переворачивать тушку, непрестанно поливая птицу раскаленным жиром.

Мы втроем сидели в гостиной, все более страдая от голода и допивая единственную бутылку шерри, оставшуюся с Пребендэри-стрит. Мама изредка выбегала посмотреть, как готовится гусь, и нарезать овощи.

Когда она вышла, кажется, в пятый раз, мы с Эффи услышали визг, и оба побежали на кухню.

Плита была охвачена огнем. Загорелся раскаленный жир. Бетси схватила сковороду и залила ее холодной водой из бака, но мама крикнула:

– Нет! Не делай этого! Ты все испортишь!

Она схватила тряпку и начала махать над птицей, потом обернула вокруг тушки, и пламя погасло.

Когда мама сняла тряпку, промокшую и в дырках, мы взглянули на гуся, и мама ткнула в него вилкой. Снаружи обгорел, а внутри не пропекся.

Она отругала Бетси за то, что та налила в сковороду слишком много жира.

Странно видеть, как она ругает служанку! В прежние времена она едва ли могла позволить себе снизойти до мелочных склок. Я посмотрел на ее худенькие плечи под изношенным и залатанным воскресным платьицем и подумал, до чего же она опустилась. Как все мы опустились. Мы потеряли качества, какие, казалось, будут с нами всегда: деликатность, благородство и щедрость. Теперь позолота облупилась, и мы готовы взорваться, словно заряженные хлопушки.

У Евфимии случился один из ее приступов гнева, и она закричала:

– Будь проклята эта гадость!

Схватив гуся, она собралась выбросить его в мусорную корзину, но он был такой горячий, что сестра его уронила.

Мама разозлилась на нее, подняла тушку обгоревшей тряпкой, а Евфимия выбежала вон. Пока мама объясняла Бетси, что стоит немного подождать, когда гусь остынет, потом протереть и продолжить готовить, я тихонько вышел из кухни.

Все это случилось только потому, что мама решила приготовить рождественский обед, похожий на те, какие были у нас в прошлом. Глупая, глупая мама! Как я ненавижу, когда она так себя ведет, а потом разводит руками и плачет от неудачи.

Мы вернулись в гостиную и сидели, молча попивая вино и дожидаясь, пока приготовится гусь. Мама достала то, что она назвала приличной скатертью из дамасского полотна с кружевной отделкой по краю. На аукционе она никому не понадобилась, рассказала мама, потому что на ней была заштопанная дырочка, но незаметная, если стол не очень большой. Под старой щербатой посудой эта скатерть казалась нелепой.

За день до этого я прикончил последнюю бутылку папиного бордо, но, к моему изумлению, мама объявила, что у нее осталась еще одна. Я спросил, откуда она взялась, и матушка ответила, что припрятала ее, потому что не доверяет мне! Она попросила сцедить вино в графин. Я заметил, что вино следовало открыть пару часов тому назад, но когда увидел бутылку, понял, что мама выбрала не самую лучшую и вино вряд ли нуждалось в декантации[7]. Однако мама настояла, чтобы я это сделал.

Мы сидели и пили молча. Сказать друг другу нам было нечего. Вдруг мама, просто чтобы нарушить молчание, спросила меня, ответил ли я дяде. Я сказал, что нет, и она сильно возмутилась. Я проживаю свою собственную жизнь. Думаю, мне должно быть позволено распоряжаться ею самостоятельно. Я попытался сказать это, но мама ответила мне, что я упускаю наилучшую возможность в моей жизни и что, если я останусь в Англии, мои долги и отсутствие диплома превратят меня в обузу ей и сестре!

Наилучшая возможность?! Да это потерянная жизнь! Даже на пути туда меня поджидают опасности, а на месте их будет еще больше.

Евфимия поддержала маму. Как смеет она вмешиваться? У сестры свои расчеты, и, кроме того, она настаивает, чтобы я сопроводил ее на этот проклятый бал! Если честно, не понимаю, зачем мне ее развлекать, если до моих интересов и желаний ей нет никакого дела.

Мы почти кричали друг на друга, когда мама сказала:

– Закроем тему. Не хочу больше ничего слышать об этом. Сегодня Рождество, мы семья, и мы вместе.

* * *

Вдоволь напившись шерри и бордо, мы наконец-то приступили к обеду. Сгоревший снаружи гусь внутри так и остался почти сырым. Но местами он был вполне съедобный.

Орудуя ножами и вилками, мы мало разговаривали. Мама и Эффи обсуждали, что они наденут на бал, а я их почти не слушал. Мама сказала, что у нее есть старое платье, которое она не надевала годами, но когда-нибудь надеялась носить снова.

– Вы понимаете, что пока мы в дружеском семейном кругу празднуем Рождество, главный праздник года, бедная Бетси в буфетной совсем одна чистит кастрюли? – сказал я.

– Конечно, понимаю, – сказала Эффи.

– Что ты предлагаешь? – потребовала мама, прервав сестру, а это случалось очень редко. (Вино!)

– Пригласить ее к столу? Ты забыл, что на Пребендэри-стрит у слуг было свое угощение на Рождество?

– Да, – сказал я, – но служанка у нас только одна.

– Не надо читать мне нотации про тяжкую судьбу Бетси! – воскликнула Эффи. – Я знаю об этом, но ты не можешь отрицать, что она и десятой доли не сделала из того, что ты натворил для этой семьи.

Не успел я обратить ее внимание, что она теперь говорит противоположное тому, что хотела сказать, как сестра продолжила:

– Смотри, я отрезаю мяса, чтобы отнести ей.

Она стала накладывать на тарелку ломтики гусиной грудки.

Через минуту она вскочила и направилась к Бетси.

Мы с мамой долго сидели в молчании. Наконец я сказал, что пойду и посмотрю, что делает Евфимия. Когда я подошел к кухне, Эффи и Бетси, должно быть, меня не услышали, потому что обнимали друг друга. Бетси, такая маленькая, едва доставала головой до груди Эффи, и по движению ее головы можно было подумать, что она тихо плачет. Потом я догадался, что плакала Эффи, а служанка ее утешала.

Я тихонько ушел, стараясь, чтобы они не заметили моего случайного соглядатайства, и сказал маме, что Эффи вернется через минуту.

Она немного задержалась. В итоге сестра присоединилась к нам снова, и мы принялись за десерт. Потом, как я и ожидал, чуть не плача, мама начала вспоминать о праздновании Рождества в прежние времена. Евфимия присоединилась к ней, и началось оплакивание несчастной женской доли. Я молчал, даже когда Эффи стала говорить про папу и сказала, что было бы уместно почтить его память в такой день. Странно, что мама не поддержала ее. Я заметил, что она все меньше защищала отца, и даже ее неприязнь к дяде Томасу поубавилась.

Почти срывающимся голосом Эффи говорила о том, как бы ей хотелось вернуться в те дни и помогать отцу, когда ему было плохо. А потом она сказала:

– Папа был бы гораздо счастливее, если бы получил сан епископа.

Я не сдержался и спросил:

– Неужели?

Сестра разозлилась и воскликнула:

– Что ты имеешь в виду, Ричард? Считаешь, что Церковь никогда бы не нашла достойного применения его способностям?

– Думаю, да.

Эффи возмутилась и сказала, чтобы я не смел говорить в таком тоне. Мы поссорились. Странно, мама сидела молча, никак не пытаясь защитить папу.

А потом – катастрофа! Я случайно задел свой бокал и пролил вино на скатерть. Мама вскрикнула так, будто я причинил ей физическую боль. Потом сказала:

– Как это глупо с твоей стороны!

Она обвинила меня в том, что я слишком много выпил. (Лицемерка! Сама выпила почти столько же, сколько я.)

Я сказал, что это всего лишь скатерть. Она ответила:

– Как эгоистично с твоей стороны. Так мало осталось от нашей прежней жизни, и ты отбираешь последнее.

Думаю, меня раздражала ее чрезмерная привязанность к материальным вещам. Я сказал:

– Неужели ты не можешь позволить сознанию возвыситься над скатеркой и постельным бельем?

Она сказала:

– Как ты смеешь. Отец пришел бы в ужас, услышав, что ты говоришь мне подобные вещи.

– А я слышал, как он говорил тебе кое-что похуже.

– Ты совершенно несносный и злой! Немедленно убирайся к себе в комнату.

– Не понимаю, зачем. Мне уже не двенадцать лет.

Евфимия сказала:

– Тогда перестань вести себя словно подросток.

– Раз ты так считаешь, то на балу тебе мое общество не понадобится. Я решил, что не пойду, – ответил я.

Она сразу стала похожа на оскалившуюся кошку с прижатыми к голове ушами и выпученными глазами и сказала:

– В таком случае ты и здесь не нужен. Ты мешаешь. Просто убирайся. Мне безразлично куда. Уезжай из дома завтра. Садись на пароход, отплывающий куда угодно и подальше отсюда.

Я встал и сказал:

– Не стану навязывать тебе свое общество больше ни минуты.

Поднялся в комнату. Пускай себе там бодаются и кусаются.

Половина двенадцатого

Им безразлично, что со мной будет. Очень хорошо. В таком случае мне тоже безразлично. Больше не стану сопротивляться соблазну. Пусть это будет моим рождественским подарком самому себе.

Три часа

Пошел в деревню. Звезды были словно миллион внимательных глаз, смотрящих на землю, где все неподвижно. Луна, скрывшись за прозрачной пеленой облаков, выплыла из-за прозрачной вуали тумана, и в ее серебряном сиянии скот казался призрачным. В молочном свете порхали летучие мыши, словно пепел, кружащий над огнем в камине. Одна из них налетела на меня, маленький монстр со злым крошечным личиком. Мне показалось, что я увидел человеческую голову и небольшие круглые очки, и услышал, как она скрипучим голосом злобно учит меня правилам благопристойности.

Бродя среди безмолвных освещенных домов, я чувствовал, что могу взлететь, словно сокол, медленно взмахивая руками-крыльями, и парить над домами и полями.

Суббота, 26 декабря, 11 часов

Проснулся с пересохшим ртом и так замерз, что сводило пальцы рук и ног. Сумел спуститься только к концу завтрака. Когда я вошел в комнату, Евфимия пристально и злобно посмотрела на меня.

Мама отправилась в деревню за покупками. Эффи поднялась наверх, я с книгой лег на диван в гостиной и, возможно, заснул, потому что сестра вдруг разбудила меня, говоря:

– Может быть, тебе лучше поспать, когда стемнеет? Или у тебя есть более интересные занятия, пока порядочные люди спят?

Потом она сказала, что если не прекращу этого, то придется рассказать маме о том, что я делал. Это многое объясняло в моем «эксцентричном и недостойном» поведении и, например, в отказе сопровождать собственных мать и сестру на бал. Но она ничего не скажет маме, если мое поведение улучшится.

Я ответил, что Эффи может говорить матушке все, что захочет. Правда в том, что я бросил и никогда больше к этому не вернусь.

Сестра мне не поверила, она убеждена, что прошлой ночью я снова взялся за старое. Сердясь на меня, она ушла.

Час дня

Сегодня поздним утром Старая Ханна принесла письмо. Я увидел, что оно адресовано Эффи и написано очень безграмотным почерком. Я отнес письмо в гостиную. Сестра его открыла, ахнула, положила на стол, а потом снова уставилась на него, словно испугавшись. Мама поднялась из-за стола и воскликнула:

– В чем дело?

Эффи выбежала из комнаты, послышались ее шаги вверх по лестнице. Матушка подняла письмо, взглянула на него и поспешила за сестрой.

Крик, что-то упало, торопливые шаги из комнаты. Не узнаю Евфимию! Происходящее похоже на кульминацию первого акта в какой-нибудь эффектной мелодраме.

Когда мама вернулась, я спросил, от кого письмо. Она сказала:

– Не знаю.

– Как так? Ты должна знать, кто его написал?

Она грузно опустилась в кресло и ответила:

– Важно то, что в письме. Мистер Давенант Боргойн помолвлен с мисс Витакер-Смит.

Ужасная новость, учитывая, что они с моей сестрой регулярно встречаются! Меня больше всего удивило, что, когда мисс Биттлстоун была приглашена к нам на чай, Эффи спокойно говорила о помолвке Давенанта Боргойна с Энид, но сильно расстроилась, получив сегодня это письмо. Полагаю, она была уверена, что он не собирался делать предложение дочери Куэнсов. Мерзавец! Все это время он планировал жениться на Мод.

Как мне жаль Эффи. Ее самая лучшая, самая давнишняя подруга выходит замуж за любимого человека. А все потому, что у Люси богатый отец…

Такая история выставляет мисс Витакер-Смит в весьма неприглядном свете. Она точно знала, какую боль причинит известие о помолвке.

Интересно, кто послал утреннее письмо? Сама торжествующая Мод? Конечно нет. Вероятнее всего, некий «друг» из города, спешащий распространить новость.

Неудивительно, что этот заносчивый грубиян вел себя так оскорбительно в четверг. Он отлично знал, кто я такой: брат девушки, которую он собирался бросить.

Кто-то пытался однажды ему навредить и, надеюсь, попытается снова.

Пять часов дня

К ланчу Евфимия не спустилась. Мама на нее обиделась и стала жаловаться на головные боли.

* * *

Не могу забыть понимающую улыбку на губах Люси, когда она направилась к Энид.

Прекрасное создание, я снова в пучине любви и тону в темно-карих глазах твоих.

Семь часов

На Бэттлфилд я повстречал угрюмого типа с красным шейным платком. Когда-то я видел его с высоким незнакомцем. Поприветствовав, я сразу сунул ему в руку шестипенсовик, и, заполучив его внимание, спросил о грубияне, мучившем собаку в фургоне.

– Это Том Франт, – сказал он, – чтоб у него глаза повылезали.

Я спросил, не тот ли это человек, который разговаривал с ним десять дней тому назад, и угрюмец подтвердил. Он сказал, что никто почти ничего не знает о нем: ни кто он, ни где живет, но считается, что он «франт», то есть «благородный сэр».

Я спросил, почему животное было в цепях, и угрюмец объяснил, что мужчина участвует в собачьих боях и цепи надеты на бедное животное для укрепления шеи и плечевых мышц, чтобы пес был сильнее в бою.

– Ему приходится скрываться, будь он проклят, – сказал он. – Этот человек обманул меня и многих других на турнире. С тех пор его тут не видели.

От таких воспоминаний он мрачнел все больше, наконец развернулся и ушел.

Памятка: ВСТУПИТЕЛЬНЫЙ БАЛАНС: 9 ш. 8 1/2 п. РАСХОД: Осведомителю: 6 п. САЛЬДО: 9 ш. 2 1/2 п.

Я приблизился к Страттон Херриард и увидел большую группу людей у ограды вдоль обочины, ограждавшей прилегающее поле. Когда я подошел, оказалось, что это дети Гринакров и их гувернантка. Я прежде встречал их в церкви. Две старшие девочки, Джульетта и Эмма, обнялись и плакали. Гувернантка держала за руку младшего ребенка, мальчика лет шести. Он тоже плакал.

Старший мальчик, Фредерик, приблизительно лет десяти, находился за оградой, и его видно было только до пояса. Он что-то бил. Самая младшая из девочек стояла на дорожке и с удивлением смотрела на происходящее.

Я поприветствовал гувернантку и пошел к ограде. Она была достаточно низкая, чтобы я мог просто заглянуть через нее. К своему ужасу, я увидел овцу, лежащую на боку. Кровь заливала ее и траву вокруг. Она слабо дрыгала ногами, как бы сопротивляясь тому, что происходило. Теперь я понял, что мальчик не просто бил ее, но резал ножом, поднимая его и вонзая в живот со всей силой. У овцы был разрез от горла до паха, а из раны торчало нечто невообразимое. От ужасной картины у меня закружилась голова.

Рука мальчика, словно в кошмарном сне, поднималась и опускалась.

Я подумал: «Святые небеса, вот кто делает все эти ужасные вещи. И ему не более десяти лет».

Я поспешил к ребенку и схватил его за руку.

– Ради бога, – сказал я. – Что вы делаете?

– Избавляю ее от боли.

– Тогда перережьте бедному животному горло – убейте овцу быстро.

Мальчик поднял руку, а я отвернулся. Послышался невыразимо мерзкий звук. Спустя несколько секунд я посмотрел снова, животное лежало совершенно неподвижно.

Фредерик улыбнулся и вытер нож о траву. Его правая рука теперь была залита кровью.

– Что тут происходит? – спросил я.

Фредерик не обратил на меня никакого внимания. Казалось, он был слишком возбужден и горд тем, что сделал.

Гувернантка резко произнесла:

– Фредерик, ответь джентльмену. Я тоже желаю знать, чем ты занимался.

Она направилась к нам, словно собиралась заглянуть через ограду. Я поднял руку и сказал:

– Не подходите ближе. Здесь зрелище не для детских глаз.

Она остановилась и в ожидании посмотрела на мальчика. Он объяснил, что они с Амелией услышали крик животного, заглянули через ограду и смотрели, пока не подоспели другие дети. Разглядев, что брюхо («Живот, Фредерик!» – перебила гувернантка) распорото, он своим ножом попытался остановить страдания овцы.

Амелии около двенадцати лет, и у нее заостренное личико. Если бы она так не хмурилась, то была бы весьма хорошенькой. Я вспомнил Эффи в этом возрасте. Девчонка дерзко перебила брата и сказала:

– Неправда. Это ты ранил овцу. Увидел ее в поле, подошел и зарезал. Тебе хотелось испытать нож, подаренный папой на Рождество.

Фредерик закричал:

– Врешь!

Он приблизился к ней, все еще держа в руке нож, но вмешалась гувернантка.

К моему удивлению, будущие чинные леди, Джульетта и Эмма, стали кричать на свою младшую сестру, называть ее наглой вруньей и злой смутьянкой. Одна из них воскликнула:

– Ты вечно стараешься навредить Фредди. Ты просто ревнуешь.

Амелия не обратила внимания на их грубые нападки и взвизгнула:

– Я же говорю, что видела. Он зарезал бедную овечку. До этого с ней было все в порядке.

– Я только хотел избавить ее от мучений, – крикнул мальчик. – Таким ножом разрез через все тело сделать невозможно.

Он обратился ко мне, как к единственному компетентному мужчине:

– Посмотрите. Мой нож не столь длинный, чтобы разрезать так глубоко.

Он склонился над животным и, полагаю, начал раздвигать рану, но я отвернулся. Он произнес:

– Вот, я засовываю его внутрь. Видите? Лезвие не доходит до конца разреза.

Амелия подошла ближе и посмотрела. Она сказала:

– Ты сделал это дважды. Разрезал один раз, а потом снова. – Она обратилась ко мне: – Смотрите. Вот первый разрез, а вот и второй.

– Не верю, что Фредерик способен на такое, – сказал я.

– Откуда вы знаете? Он вечно делает ужасные вещи, – ответила Амелия.

Гувернантка сказала:

– Амелия, умолкни. Ты ведешь себя очень неприлично.

Но девочка закричала на брата:

– Смотри, что ты сделал со своей курткой! Мама сильно разозлится.

– Да, – крикнул он. – А я свалю все на тебя. Чтобы ты так не врала.

Он подошел к ней, но девочка и гувернантка отскочили в стороны, не желая, чтобы этот окровавленный мальчик прикоснулся к ним. С размазанными по куртке и лицу запекшимися пятнами крови он походил на какого-то персонажа из готической мелодрамы. Я сделал шаг вперед, вытянул руку и преградил ему путь.

– Ведите себя как джентльмен, – сказал я.

Похоже, это возымело действие. Он остановился и засунул нож в ножны.

Маленькая гувернантка поблагодарила меня, словно я совершил геройский поступок. Потом она присела, поцеловала рыдающего малыша и сказала:

– Дети, посмотрите, как вы напугали бедного Сэмми.

С изумлением я увидел, что все дети поспешили успокоить младшего братика, обнимая его и взъерошивая волосики у него на голове, доставая из карманов маленькие подарочки. Возбужденные от того, что они наговорили и сделали, дети стали плакать и обнимать друг друга. Амелия утешительно поцеловала Фредерика, держась подальше от его окровавленного рукава, и казалось, что они позабыли все жестокие обиды, которые только что наговорили друг другу. Какой контраст с моей собственной семьей!

Мы отправились дальше. Я шел рядом с гувернанткой вслед за детишками.

Она сказала, что ее зовут Хелен Карстерс и что она знает, кто я. Я спросил, нравится ли ей работа. Она замялась и ответила:

– Я очень люблю этих детей.

Возможно, она заметила мое удивление, поэтому улыбнулась и сказала:

– Они не всегда такие беспокойные, как теперь.

Потом Хелен заговорила про трудности положения гувернантки, находящейся между семьей и заработком. Она признала, что в поиске работы выбор у нее был небольшой, и рассказала:

– Мама овдовела, на руках остались еще двое детей, и все они теперь полностью зависят от меня.

Сколько платят гувернанткам? Пятнадцать фунтов в год? Конечно, это очень мало, поскольку ей полагается проживание и питание. Если ее родственники так в ней нуждаются, то их положение, должно быть, совершенно безнадежное.

Мы выяснили, что оба любим поэзию Китса, романы Джейн Остин и сестер Бронте. Она сама учит немецкий и уже начала читать Гёте. Она тоже любит музыку и по вечерам тайком спускается по лестнице, чтобы послушать, как кто-нибудь играет в гостиной.

Я спросил:

– Хозяева к вам хорошо относятся?

– Мы с мистером Гринакром подолгу беседуем о книгах и разных идеях, – ответила она.

Потом помолчала и сказала:

– Миссис Гринакр была очень добра ко мне, но попала под сильное влияние жены настоятеля. Боюсь, что миссис Куэнс за что-то меня не любит.

«Вы молоды, умны и не безобразны. Вот в чем причина», – подумал я.

Я рассказал ей, что ненавижу миссис Куэнс за ее ханжеское самодовольство и мерзкую способность причинять неприятности. Хелен помолчала и сказала нечто странное:

– Такие люди в итоге наказывают себя сами.

Мы поговорили об отдаленности нашего местечка, и она спросила:

– Вам тут не одиноко, вдали от всего мира?

Я ответил, не подумав:

– Только когда я с другими людьми.

Она засмеялась и сказала:

– Тогда замечательно, что настало время нам расстаться.

Я не заметил, как мы дошли до поворота на нашу улицу, где мы и распрощались.

Теперь, когда у меня появилась возможность близко разглядеть ее, я увидел, что она не очень хорошенькая: бедняжка слегка косит, но она вдумчива и умна.

* * *

Открытое проявление эмоций! Непредсказуемость! Другая семья – иностранное государство. Почему мы были так сдержанны? Потому ли, что нам всегда приходилось думать – не разгневает ли папу чрезмерное проявление чувств? Если я отвечал ему слишком весело, папа кричал: «Не допущу таких настроений». Теперь до меня дошло, что из нас всех только он проявлял свои чувства свободно.

Когда я вошел в гостиную, они были так возбуждены, что не заметили меня. Мама стояла, улыбаясь и хлопала в ладоши, а Эффи ходила перед ней по комнате, демонстрируя пышное красное платье, которое я никогда раньше не видел. Мама внимательно смотрела на дочь. Я заговорил, и когда они повернулись ко мне, ее улыбка угасла.

– Евфимия примеряет платье, сшитое для бала, – сказала она тоном, предполагающим, что мне будет неинтересно.

Эффи, однако, улыбнулась и сделала глубокий реверанс.

Мама сказала:

– На тебе оно смотрится почти так же хорошо, как на мне. Когда-то я была очень хорошенькой.

Голос ее дрогнул, и она поспешила из комнаты.

Эффи закружилась вокруг меня, чтобы показать наряд. Платье открывало ей руки и плечи, и из-за того, что оно было не закончено, спина тоже была сильно открыта. Наверное, я покраснел, потому что Евфимия засмеялась и сказала:

– Ты смущен? Совсем еще недавно мы с тобой купались в одной ванне.

С насмешливой улыбкой она вышла из комнаты.

Девять часов

Прямо перед обедом я зашел на кухню и увидел, как мама пытается достать банку с верхней полки. Она поднялась на цыпочки и пыталась дотянуться. Какие быстрые, нервные движения. Интересно, почему она не может все делать более плавно, а вечно суетится, словно мир вот-вот исчезнет и нужно скорей закончить то, что запланировано. В поношенном, залатанном платье она казалась ужасно худой. Мне захотелось крепко ее обнять, но ей было не до того.

Я помог матушке достать банку.

Половина десятого

Думаю, что подвел маму. Надо было оказать ей больше помощи с этим гусем. И не знаю, почему прошлым вечером я так сказал про рубашку. Конечно, я обидел матушку, но зачем? Почему я испытываю желание ранить ее, и часто именно в тот момент, когда она хочет выразить мне свою любовь? То, что она сказала мисс Биттлстоун, не было жестоким намерением унизить меня. Она просто делилась переживаниями.

Поэтому после обеда я дождался, когда Евфимия выйдет из комнаты, и произнес:

– Рубашка просто прекрасная. Сожалею, что не поблагодарил тебя как следует. Я очень благодарен.

Она улыбнулась и сказала:

– Ричард, вот так гораздо лучше. Теперь, надеюсь, ты помиришься с сестрой и забудешь свое глупое решение не сопровождать нас на бал.

Изменить решение я пока не готов.

Позднее мать, несмотря на то, что вся вымазалась в птичьей крови, все-таки запекла гуся и заговорила о своем намерении приготовить замечательный обед в канун Нового года.

Одиннадцать часов

Эффи вернулась в комнату, искоса посмотрела на меня, а потом заговорила об историях, которые слышала от друзей и их братьев, о падении нравов среди выпускников.

Пока мама занималась вязанием, Эффи дала мне понять, что собирается приблизиться к теме, начатой сегодня утром.

– Среди молодых людей в обоих университетах распространились очень прилипчивые и опасные привычки, – сказала она.

Мама безучастно кивнула.

Эффи продолжила:

– Конечно, чрезмерное пьянство всегда было традиционным, и вряд ли его можно рассматривать как зло. Но в последние годы возникли новые опасности.

Как у всякого шантажиста, ее сила кончается, когда дело доходит до правды, поэтому она многозначительно приостановилась. Это был предупредительный выстрел. Следующий залп будет направлен ниже моей ватерлинии.

Спустя полчаса мама отправилась на кухню дать Бетси какие-то указания. Эффи попросила меня помочь ей немного передвинуть пианино с просевших половиц. Когда я наклонился, чтобы толкнуть инструмент, ее плечо коснулось меня, она повернулась и прижалась грудью.

– Прошу прощения, – произнесла сестра, и когда мы закончили работу, сказала: – У тебя не помутилось в голове?

Она провела рукой вниз по моей груди и дальше – к ляжке. Ее взгляд сиял. Потом она села на стул и разразилась быстрым вальсом.

Мама вернулась и снова принялась за вязание. Теперь Эффи играла очень тихо, и я подошел ближе. Перебирая пальцами по клавишам, она негромко произнесла:

– Глядя в окно, я часто вижу, что у тебя свеча горит допоздна. Интересно, во сколько ты собираешься заснуть сегодня вечером?

Я промямлил:

– Поздно.

Говоря это, я услышал, что голос у меня охрип.

Сестра не ответила и продолжила играть. Почему она об этом спросила?

Полночь

Никогда больше не буду курить. Завтра все уничтожу: трубку и само вещество. Не допущу, чтобы оно мною овладело.

Меня все еще преследует агония этого несчастного животного. Кто совершает такие ужасные расправы? (Не верю, что Фредерик, хотя он откровенно наслаждался, работая ножом.) Кем бы ни был тот, кто распорол животному брюхо, он должен быть неподалеку от нас. Неужели убийца – тот сердитый селянин, с кем я разговаривал?

* * *

Чужая боль вызывает удовольствие. Интересный феномен. Фредерик кромсает овцу. Амелия наслаждается этим так же, как он. Миссис Куэнс морально мучает людей при любой возможности. Тот мужчина избивает собаку, закованную в цепи. Эффи… мне страшно.

Полчаса после полуночи

Когда я писал это, раздался тихий стук в дверь, и Эффи скользнула в комнату. Она улыбнулась и сказала:

– Надеюсь, я тебя не побеспокоила?

Я сказал, что нет, и предложил сесть. Она села на кровать, я развернул стул и оказался лицом к лицу с сестрой.

Она огляделась.

– Тут очень уютно. Теперь понимаю, почему ты проводишь в комнате так много времени.

Мне было трудно говорить. На ней был халат. В него она так легко запахнулась, что он мог свалиться в любую минуту. Я пытался смотреть ей в лицо. От Эффи пахло мылом и розовым ароматом. Значит, она только что приняла ванну.

Мы поговорили несколько минут, но я почти не помню, что она сказала. Мы посочувствовали маме и тому испытанию, что свалилось на нее. Потом она завела разговор о бале, о том, какое удовольствие я от него получу. Пока она говорила, халат начал раскрываться, и мне стало трудно следить за ее речью.

Не помню, что я говорил, но, кажется, согласился сопровождать ее на бал. Она поднялась. Я тоже встал. Эффи поблагодарила меня, а потом поцеловала в щеку, положив руку мне на шею, чтобы поближе склонить мою голову, и слегка погладила меня, пожелав доброй ночи. Я быстро ее обнял, почувствовав теплое тело. Мои руки коснулись бедер, и под тонкой материей ноги показались мне почти голыми.

Потом сестра ушла.

Воскресенье, 27 декабря, полдень

Сегодня я избавлен от церкви, потому что днем мы идем на Страттон Певерел. В гостях я всегда стараюсь говорить как можно меньше и прислушиваюсь к любой полезной мелочи. Нас с Куэнсами теперь объединяет ненависть к Давенанту Боргойну по одной и той же причине: у каждого есть дочь, униженная и отвергнутая этим типом. Теперь мы можем близко сойтись с ними.

* * *

На несколько минут сумел побыть с Эффи наедине. Я сказал, что не собираюсь отступать от того, что пообещал прошлым вечером. Но в обмен на мое согласие пойти на бал я потребовал пообещать, что она прекратит угрожать мне, что расскажет маме обо всяких моих воображаемых проступках, и не будет пытаться узнать, за что меня отчислили.

Она приняла мои условия.

* * *

Тону в темно-карих глазах. От этого так грустно…

Шесть часов

Когда мы подошли к деревне, я заметил мисс Биттлстоун и прибавил шагу. Я сразу заявил, что в канун Рождества повстречал мистера Давенанта Боргойна.

Больше говорить не пришлось ничего:

– Он шел сообщить Ллойдам о помолвке с той ужасной девицей в Торчестере, но ему не хватило порядочности прийти и рассказать нам.

(Нам!)

Я напомнил, что, когда старушка была у нас в гостях, мы обсуждали, что случится, если он умрет, не оставив наследника. Теперь я напрямую спросил:

– Кто сын покойного брата герцога, который унаследует деньги в случае его смерти?

От последнего слова она содрогнулась и испуганно посмотрела на меня.

– Брат мистера Давенанта Боргойна.

– Брат?!

– Сводный.

– Никогда не слышал, что у него есть какой-то брат!

К сожалению, в этот момент нас догнали мама и Евфимия, и мама спросила старуху:

– Вы собираетесь на чай к настоятелю?

Мисс Биттлстоун подскочила, словно ее обвинили в чем-то нехорошем:

– Я буду там, но мне надо навестить мисс Куэнс. Бедняжка совсем нездорова.

Было странно явиться к настоятелю и получить теплое приветствие от мисс Куэнс и Гвиневер. (В целом был хороший прием, если не считать, что миссис Куэнс удивленно уставилась на меня, словно не ждала моего появления.)

Пока мы раздевались в холле, мисс Биттлстоун взбежала по лестнице, а мама сказала:

– С сожалением узнала, что ваша дочь нездорова.

Хозяйка замка Куэнс покачала головой и проводила нас в гостиную со словами:

– Бедная чувствительная деточка пережила потрясение.

Да, пострадали самые чувствительные места: ее тщеславие и амбиции!

Комната была светлая и просторная, и в камине весело пылал огонь. Мы расселись на диванах, расставленных по комнате, и Гвиневер села рядом со мной.

Мама затараторила:

– Как мило с вашей стороны пригласить нас, миссис Куэнс, и я сожалею, что мы не можем ответить вам тем же, потому что наш дом все еще не готов.

– Пожалуйста, не извиняйтесь, – величественно произнесла миссис Куэнс. – Я все понимаю. Мой дом был в ужасном состоянии, когда мы сюда переехали из Бата два года тому назад.

Бат! Подтверждение – хотя оно мне не требовалось, – что рассказ мисс Биттлстоун был про Куэнсов.

Без всякого предупреждения миссис Куэнс занялась мной.

– Мистер Шенстоун, я польщена, что вы уделили немного своего драгоценного времени моей дочери и мне.

Я прикрылся удобной банальностью:

– Наша прогулка сюда была удовольствием, миссис Куэнс. Я люблю гулять.

– По ночам? – спросила она.

Странный вопрос! Какое дело ей до этого? Мне показалось, что правды она не заслуживает.

– Я никогда не выхожу из дома после заката, миссис Куэнс. По вечерам я сижу дома и пиитствую[8].

У нее глаза выкатились из орбит.

– Чем вы занимаетесь? Пьянствуете?

Вот ведь глупая старая стерва. Пораженный ее невежеством, я не сумел скрыть улыбку и сказал:

– Пиитствую. Это от греческого и означает «вдохновенно писать». Хочу сказать, что я читаю, думаю и пишу.

Эту информацию миссис Куэнс восприняла безо всякого воодушевления. Видимо, все новое пролетало мимо ее ушей. Потом она тяжело и пристально посмотрела на меня и потребовала ответа:

– Как давно вы приехали сюда?

– Всего более двух недель тому назад.

– Не соблаговолите ли напомнить название учебного заведения, где вы учитесь?

– Харроу, – сказал я.

Она кивнула, словно я подтвердил какое-то мрачное подозрение. Потом резко отвернулась, словно птица, уронившая червячка из клюва, и обратилась к маме.

С этого момента она больше ни слова мне не сказала, но несколько раз я замечал, что на меня она поглядывает с выражением глубокой неприязни и поджимает губы, словно думает о чем-то.

Мне хотелось послушать, что она говорит, но, к сожалению, Гвиневер начала болтать о каких-то пустяках.

Я расслышал, как миссис Куэнс сказала что-то про «деревенских животных» и о «краске».

Гвиневер заметила, что я рассеян, и стала хмуриться. Она сказала:

– Как вы думаете, кто делает эти ужасные вещи?

Я пожал плечами. Через минуту она повысила голос и произнесла, не обращая внимания на то, что ее мать разговаривает:

– Мама, не забудь про билеты.

– Ты совершенно права, моя дорогая, – доброжелательно сказала ее мать.

Парадокс! Властная миссис Куэнс становится нежной и теплой, словно воск, в руках дочерей. Полагаю, она видит в них себя, воплощение своего безграничного эго.

Евфимия начала говорить о том, как сильно мечтает о бале. Сестра узнала, что Куэнсы поедут в своем экипаже, и была рада тому, что им будет очень удобно в нем. Ведь в экипаже, как с удовольствием сообщила хозяйка дома, могут расположиться шесть человек. Мне стало ясно, к чему клонила Евфимия, и постепенно глуповатая миссис Куэнс тоже почуяла приближающуюся опасность. Эффи упомянула, что сильно боится доверить себя и мамочку незнакомому извозчику, нанятому в Торчестере.

В итоге миссис Куэнс дала достойный отпор:

– Вы с вашей мамой могли бы прекрасно доехать вместе с нами, но сложность состоит в том, что лошади слишком устанут по дороге в Херрианд Хауз.

Евфимия отразила атаку:

– После всей бальной суеты и восторгов пешая прогулка обратно будет удовольствием.

Миссис Куэнс вывесила белый флаг капитуляции, и сестра с мамой поблагодарили ее. Стало быть, у нас экономия на экипаже и гостинице. Умница Эффи! Хотя мне было немного стыдно. Миссис Куэнс предоставила билеты, а Евфимия деньги за них.

Потом Эффи, благослови ее господь, сказала:

– Случилось так, что мой брат будет здесь в день бала, поэтому была бы вам очень благодарна за льготный билет для него.

Миссис Куэнс метнула в меня взгляд, полный нескрываемого отвращения, и протянула три билета со словами:

– Боюсь, в экипаже для мистера Шенстоуна места не хватит.

* * *

Тону в твоих янтарных глазах.

* * *

Гвиневер, Гвиневер, Гвиневер! Вспоминаю, как она сидела рядом со мной. Золотые волосы ниспадали ей на спину. Сколько девушке лет? Слишком молода, чтобы думать о ней.

[Это первое из анонимных писем, которые когда-то были вклеены в дневник в определенных местах. Адресовано Энид Куэнс. Прим. ЧП.]

Ты шлюха думала што слишком хороша для нас когда кривлялась в своих распахнутых по пояс нарядах штоп он тебя заметил трясла своими толстыми титьками как было в Бате когда ты хотела поймать своего полоумного лорда.

Твоя стерва мамаша думает што тебе кого попало не надо а только племянника герцога.

Хотела захомутать ево священым браком. Он не захотел засунуть своего петуха в тебя корову предпочел шлюху. Ты заставила ево трахать тебя ты грязная потаскуха. Ты брала ево полено в свои грязные руки и засовывала в себя.

А теперь видиш куда угодила. Спряталась но все знают правду о тебе.

ха ха ха

Мучитиль

Понедельник, 28 декабря, 10 часов

Проклятый День Святых Младенцев[9]! Сегодня вечером придется пойти в церковь.

За завтраком я спросил Евфимию, что она сегодня собирается делать, и сестра сказала, что собирается, как обычно, в Трабвел. Но ничего обычного нет в том, что она тащится в любую погоду к умирающей старухе, чтобы с ней посидеть. Уверен, здесь что-то большее, чем она говорит. Подозреваю, что она что-то задумала, и хочу за ней проследить.

Пять часов

Когда сестра вышла из дома, я следовал за ней пару сотен ярдов. Не успела она дойти до конца нашей улицы, как со стороны деревни появился высокий мужчина. Весьма ожидаемо. По его росту я понял, что это был Давенант Боргойн, хотя подобраться ближе, чтобы разглядеть лицо, я не смог, и, похоже, он больше не хромал. Они свернули в сторону Бэттлфилд и медленно пошли к Монумент Хилл, а там я вдруг потерял их из виду.

В детстве ей всегда удавалось улизнуть. Если мы оба были наказаны, ей стоило лишь улыбнуться папе, и он ее прощал, а меня бил еще сильнее. Несправедливо.

Начинаю задумываться о башне. Не могу выбросить из головы, что этот дурак Фордрайнер говорил мне о ней – построена для самых аморальных целей. Там есть вход? Надо разглядеть ее поближе.

Десять часов

Еще одна странная сцена на вечерней службе. Мы расселись по своим местам, когда с опозданием прибыла миссис Пейтресс. Ни на кого не глядя, она прошла по проходу, пока не приблизилась к Люси и супругам Ллойд. Дама подняла вуаль и улыбнулась. Они, как один, отвернулись и уставились в требники. Она вздрогнула, опустила вуаль и прошла дальше.

После службы я заметил, что мама разговаривает со старушкой, приехавшей вместе с Ллойдами. По дороге домой я спросил, узнала ли она, почему Ллойды отвернулись от миссис Пейтресс. Она рассеянно покачала головой и сказала, что они говорили на другую тему, но что Ллойды «получили доказательство», что миссис Пейтресс не та, за кого себя выдает.

* * *

Весь вечер мама казалась беспокойной и рассеянной. К моему удивлению, за обедом она спросила:

– Ты сегодня вечером уйдешь?

На такой вопрос ее навела беседа с миссис Куэнс? Знает ли она, что я неоднократно гулял ночью? Я выпалил:

– Конечно нет.

Одиннадцать часов

Меньше часа тому назад мы сидели в гостиной, и вдруг Бетси вбежала без стука, бледная, с расширенными от испуга глазами, и крикнула:

– Там кто-то у черного входа! Я слышала!

Мама встала.

– Что ты имеешь в виду? Посетитель? В такой час? У черного входа?

Они с Эффи переглянулись, сестра в недоумении пожала плечами.

– Нет! – взвизгнула Бетси. – Не живое существо, а мертвый ребенок.

Услышав это, Эффи встала и воскликнула:

– Что ты говоришь?

Дрожа от страха и заикаясь, Бетси сказала:

– Я слышала, как он плачет! Он пришел из болота! Он у задней двери.

Мне сразу стало понятно, что девушка была одна в темной кухне и напугала саму себя историями про привидения в ночь Святых Младенцев, когда мертвецы, особенно дети, возвращаются и преследуют живых.

Ее страх передался маме и Эффи.

Я резко сказал:

– Пойдем, Бетси. Открою дверь и покажу тебе, что там никого нет.

Она замерла и покачала головой. Я сказал:

– Мне надо подержать лампу.

Пришлось взять ее за теплую руку и повести по темному коридору на кухню. Там я передал ей лампу, отпер заднюю дверь, и мы стояли, прислушиваясь. Ночь была темная и беззвездная. Меня поразило, каким безразличным, даже враждебным человечеству выглядел ночной пейзаж: плоская равнина болот и темные силуэты холмов, поднимавшихся из топи. Мне показалось, что природа не имеет ничего общего с человеческой реальностью, и я подумал: когда мы умираем, то бродим ли ночью по холодным просторам пустынь, взывая к миру живых? Бетси стояла позади, и было слышно, сколько страха в ее прерывистом дыхании.

Возможно, немного страха передалось и мне. Хотя я знал, что у меня разыгралась фантазия, но почти увидел, как в туманной темноте фигуры в античных хитонах танцуют вокруг дома.

Вдруг рядом послышался странный звук – высокий и таинственный. Я почувствовал, как волосы зашевелились у меня на голове. Птица или лисица? Бетси сразу взвизгнула и убежала на кухню. Я закрыл и запер дверь.

В этот момент у меня появилось очень сильное убеждение, что возмутитель спокойствия находился где-то в доме. Это была птица или лиса, но в доме. Какое-то лесное существо было заперто вместе с нами, кто-то страдал от невыносимой боли и пытался передать ее другим.

Девушка поставила лампу на пол и спряталась в дальнем углу. Я подошел к ней со словами:

– Бетси, это просто кричит какое-то дикое животное.

Взяв за руку, я попытался поднять ее на ноги. К моему изумлению, она взвизгнула и вырвалась:

– Держись от меня подальше! Ты, грязная тварь. Я этим больше не занимаюсь.

Больше? Что она имела в виду? Я едва прикоснулся к ней.

Я поспешил обратно в гостиную. Мама и Эффи сидели на диване, матушка держала у лица носовой платок и рыдала, а сестра пыталась ее утешить. Мама не услышала, как я вошел, и сказала:

– Бедный ребенок.

– Там какое-то животное, – недоуменно произнес я.

– Мне уже лучше, – сказала мама, промокнув глаза носовым платком. – Я испугалась, потому что в доме теперь нет мужчины.

Она была сильно расстроена, и я не решился произнести: «Здесь есть мужчина».

Без четверти полночь

В доме теперь нет мужчины. Именно так сказала мама, и я поражен этим «теперь». С тех пор как они сюда переехали, в доме нет мужчины.

Или есть? Приходил ли сюда Давенант Боргойн до того, как я заселился? Где они встречаются сейчас? В башне?

Его руки у нее на талии, на обнаженной коже, на нежной округлости груди. Его губы касаются ее губ и шеи. Она стонет от удовольствия, когда его пальцы спускаются к самым интимным местам. Неужели моя сестра спешит на свидание с любовником? Она как самка во время течки…

[Второе анонимное письмо, адресованное миссис Ллойд. Прим. ЧП.]

Знаю тебе нравятся французские хрены и в любом количестве грязная шлюха. Во францыи ты трахалась и трахалась, когда была помоложе. Потом послала свою дочку туда учится трахаца.

Сучка Люси с ее надменными французскими манерами думает што лучше всех. Што же племяник герцога так не думал.

Ты послала ее во Францию учиться у монашек Тулуза, как отсасывать? Этому искусству они обучили тебя сполна.

Вторник, 29 декабря, полдень

Евфимия ушла к леди Терревест часов в восемь. Получается, ходит туда уже два дня подряд.

Вскоре появилась Старая Ханна с письмом для мамы. Я принес его в гостиную и стоял возле стола, когда она его вскрыла. Матушка ахнула и быстро села. Я пытался заставить ее сказать мне, что в нем, но она прижала послание к груди, уставившись на меня и качая головой. Потом перечла.

Я вдруг понял, что это такое. Какой болван!

Я умолял маму позволить мне прочитать это мерзкое письмо. Она отказала и готова была уже сжечь анонимное послание, но я сказал:

– Не надо, мама. Пожалуйста. Если ты его уничтожишь, то у нас не будет возможности узнать, кто отправитель.

Она спросила меня, откуда я знал, что там, и я ответил:

– Полагаю, что это такое же письмо, как то, что расстроило Эффи раньше?

Она кивнула. Но прочесть не дала. Однако догадываюсь, что хранит она его там же, где и деньги.

Три часа

Когда Эффи вернулась, мама сказала, что у нее «еще одно ужасное письмо» и что я все знаю.

Мы поразмышляли о том, кто мог их послать, и я предположил, что анонимки, должно быть, связаны с нападениями на домашних животных. К моему изумлению, в их авторстве мама обвинила миссис Пейтресс. Якобы та решила отомстить тем, кто отвернулся от нее, и попыталась скрыть свое положение и пол таким способом, который недопустим для уважаемой женщины.

Мама сказала:

– Ллойды уверены, что автор писем она. Миссис Ллойд получила оскорбительное послание, а миссис Пейтресс училась во Франции. Поэтому вчера в церкви они не захотели с ней разговаривать.

Я так разозлился, что пришлось выйти погулять, иначе я бы что-нибудь наговорил. Зачем миссис Пейтресс делать подобные вещи?

Пять часов

Только что сказал маме, что отправляюсь в деревню, и спросил, не надо ли что-нибудь купить в магазине. Она дала девять пенсов на бумажные нитки. Деньги она достала из кармана, поэтому я до сих пор не знаю, где она прячет письма.

Семь часов

Прошелся до деревни, купил ниток, а потом спросил миссис Дарнтон о людях, отправляющих письма больше обычного и покупающих марки. Может быть, за последнюю неделю или две кто-то стал посылать больше писем, чем обычно? Она была уклончива и ничего не сказала.

Отправился к башне. У нее одно грязное окно где-то посередине и маленькая дверь футах в четырех от земли. Похоже, ее недавно открывали.

На обратном пути я повстречал старика с бакенбардами. С ним я разговаривал, когда пытался отыскать дом миссис Биттлстоун. Мне пришло в голову, что он может знать Тома Франта, и я спросил об этом. Мне повезло. Пока я сопровождал старика до дома, он с удовольствием все рассказал, и я узнал следующее: этот возмутительный индивидуум появляется здесь ради собачьих боев и полгода тому назад купил собаку, которая побеждала на ринге всех.

– Стало быть, он на этой собаке зарабатывал деньги? – спросил я.

– Поначалу да, но в последнее время нет. Он говорил, что после того, как собака выиграла несколько боев, никто больше не захотел ставить против него.

– Теперь он тут не показывается. Особенно после последнего матча, когда сделал коричневого Фэнси, – добавил старик.

Больше он не сказал ничего.

Однако когда я упомянул про нападения на животных, язык у него развязался. У лошадей и овец выкалывали глаза, было несколько нападений на беременных коров. Им распарывали животы чем-то вроде инструмента со скотобойни. Старик сказал, что были отравлены несколько сторожевых собак, поэтому люди говорят, что разбойник собирается лазить по домам.

Девять часов

За обедом мама и Евфимия говорили об анонимных письмах, и Эффи настаивала, что миссис Пейтресс не имеет к ним никакого отношения, что, возможно, письмо к ней написал какой-то опустившийся молодой человек, кое-что знающий о жителях деревни. Я спросил, не подозревает ли она кого-то конкретно, и если так, то пусть назовет имя. Отвечать сестра отказалась.

Мама сказала:

– Не верю, что пишет мужчина. Отправитель слишком хорошо знает, как можно ранить женщину.

– Ну что же, – ответил я, – знаю одну молодую особу, которая вполне способна написать такие злобные письма.

Я вспомнил лицо Люси, когда она рассказывала Энид о предателе.

Мама сразу заметила:

– Это сделала не молодая леди.

Десять часов

Сделала не молодая леди. Почему мама так уверена? Полагает ли она, что миссис Пейтресс недостаточно молода и не леди?

Скорей всего, взглянув на письма, я бы многое понял!

* * *

Он победил коричневого Фэнси. Обманул братство участников собачьих боев? Отсюда и неприязнь того угрюмого молодого работяги.

Половина первого ночи

Поднялся сюда наверх и отдался соблазну. Теперь, когда я снова начал курить, кажется, остановиться невозможно. Но как же мне хорошо, как легко.

Половина девятого утра

Незадолго до полуночи выбрался из дома и отправился вдоль берега топи. Увидел мерцающий огонек, движущийся в нескольких сотнях ярдов от меня справа. Было непонятно, что это: болотное свечение или кто-то идет с лампой, но я поспешил в его сторону. Вспомнились старые истории про то, как злые духи болот пытаются заманить жертву в болота и утопить. Следуя за огнем, пока он то исчезал, то вновь появлялся в сотне ярдов от меня, я обошел мыс. Вдали за топями я видел раскачивающиеся на волнах огни кораблей. Потом огонек свернул в глубь, туда, где поднимался берег.

Там я его потерял из виду, если он вообще существовал и не был всего лишь призрачной эманацией болот.

С востока в темноту начал просачиваться свет, словно сливки, льющиеся в протертую черничную массу. Я замер от восторга, когда огромное оранжевое солнце, похожее на кровоподтек, вышло из-за горизонта, раскинув лучи света, а голые деревья на холме передо мной подняли ветви, подобно хору ведьм с воздетыми для проклятия руками.

Среда, 30 декабря, 11 часов

Проснувшись, почувствовал себя ужасно. Пора остановиться. Надо выбросить в море все, что в сундуке. Я это сделаю. И очень скоро.

Пять часов

Все утро просто читал. Поскольку день был ясный и морозный, мы с мамой решили прогуляться и встретить Евфимию на обратном пути от леди Терревест. В конце улицы мы повстречали Старую Ханну. Она сказала, что для нас сегодня писем нет, но есть то, чем она очень хотела бы поделиться.

– Слышали, что случилось на ферме Эдвардсов? – спросила она. – Сегодня утром хозяин нашел одного из своих козлов с воткнутой в него палкой.

Мама спросила:

– В какое место?

Я перебил старуху, не дав ей уточнить анатомические подробности:

– Полагаю, в причиндалы.

Мама своими вопросами иногда может поставить в неудобное положение.

Потом старуха сказала, что в то время, когда было совершено злодеяние, там заметили некую персону. Кого она имела в виду? Ферма Эдвардсов неподалеку от того места, где я гулял ночью. Возможно ли, что фонарь нес преступник?

Мы прошли еще немного мимо деревни, пока не повстречали Эффи. Возвращаясь домой, мы поднялись на Брэнкстон Хилл, где я заметил вдали экипаж, остановившийся рядом с человеком на дороге. Из него кто-то вылез. Когда мы приблизились, то увидели, что это была миссис Куэнс, снизошедшая до разговора с мисс Биттлстоун.

Жена настоятеля поздоровалась с нами безо всякого энтузиазма, но миссис Гринакр высунула голову в окошко экипажа и в самой дружелюбной манере представилась маме. Оказывается, они знавали друг друга в Торчестере. Миссис Куэнс удивилась и даже огорчилась, что мы с ней знакомы. Миссис Гринакр напомнила матушке, что пригласила ее на новогодний обед.

В этот момент из экипажа высунулся мистер Гринакр и, приподняв шляпу, сказал маме:

– Вы должны прийти к нам на обед в этот день. Конечно, вместе с детьми.

Он ласково улыбнулся Эффи и мне.

Мать приняла приглашение. Хотя была удивлена так же, как миссис Куэнс.

Экипаж уехал.

Повисло неловкое молчание. Мама начала быстро рассказывать про Гринакров: какие они очаровательные люди, какие у них были прелестные дети и так далее. Жена настоятеля одобрительно кивала. Так беседуя, мы подошли к подножью холма. Мне показалось странным, что никто не поднял тему, которая была у всех на уме. Когда матушка приостановилась, чтобы перевести дух, я сказал:

– Моя мама получила одно из этих писем.

Словно не поверив мне, миссис Куэнс развернула свою массивную голову в ее сторону и вопросительно посмотрела.

Мама слабо кивнула.

Мое замечание вызвало раздражение дамы:

– Мистер Шенстоун, вы много гуляете повсюду.

Она многозначительно помолчала, а потом сказала:

– Очевидно, кто бы ни рассылал письма, он также в ответе за злодеяния против беззащитных животных. Интересно, есть ли у вас какие-нибудь догадки?

– Пока нет, – сказал я. – Как я упоминал несколько дней назад, я никогда не покидаю дом по ночам.

Она уставилась на меня, словно молча обвиняя во лжи. И какое удовольствие знать, что я сказал ей откровенную ложь. Мама выглядела расстроенной.

– Как ваша бедная дочь? – спросила она, пытаясь загладить впечатление от моего ответа.

Миссис Куэнс тяжко вздохнула и начала отвечать.

Я отстранился от их беседы и заговорил с мисс Биттлстоун, напомнив о нашем предыдущем разговоре о том, кто станет наследником после смерти Давенанта Боргойна.

Я спросил:

– Кто этот таинственный младший сводный брат.

– На самом деле старший.

– В таком случае, – сказал я, – почему наследник не он?

Она опустила глаза и залилась легким румянцем.

– Его признал сыном брат герцога.

Все ясно. Попросту внебрачный сын. Я спросил, что о нем известно.

Старушка никогда не слышала его имени и только знает, что у него нет денег, и поскольку первенец отстранен от своего дядюшки, то не унаследует ничего.

– Если только, – сказал я, – Давенант Боргойн не умрет.

– До своего двадцать пятого дня рождения, – ответила она. – Таковы условия завещания.

– Когда наступает эта дата?

– Через несколько месяцев.

Я упомянул об оскорбительных письмах, и – началось! Она сама получила одну анонимку! Это было таким признанием ее значимости, что, похоже, даже любовное письмо от мистера Дизраэли[10] не могло доставить ей большей радости. Однако она не сказала, что было в нем, только упомянула, что в письме были «самые бесстыдные нападки» на Люси.

Вот и подтверждение моей теории, что письма рассылает Люси. Она оговорила себя для отвода глаз.

* * *

Те женщины в магазине разговаривали о человеке, лишенном наследства его младшим братом. Они обсуждали племянников герцога?

Семь часов

Сегодня днем на Брансбери Лейн я повстречал Люси! Она была с младшей сестрой. Интересно, соблаговолит ли она остановиться и поговорить со мной? Я шел мимо, смотря прямо перед собой, словно не замечая ее.

Люси прошла мимо.

Я повернулся и почти побежал за ней. Услышав шаги, девушка оглянулась, и они с сестрой пошли очень быстро. Я остановился и продолжил свой путь.

Десять часов

Думаю, Старая Ханна убеждена, что я тот самый сумасшедший, который был на ферме Эдвардсов в ту ночь. Интересно, я случайно встретил тогда преступника с фонарем или он затаился на дороге и преследовал меня?

* * *

Во время обеда случилось нечто странное. Я посмотрел на маму и сестру и подумал: «Они мне чужие. Если бы я их сегодня увидел впервые, то не захотел бы с ними знаться».

Четверть двенадцатого

Не могу отделаться от чувства, что надвигается что-то нехорошее. И в этом доме на краю мыса я попал в ловушку. Здесь только одна тропинка, ведущая к дороге. Если только не существует путь через болота на юго-запад.

Пройти такой путь лучше во время полного отлива. Однако если история про сумасшедшую невесту правда, то дорога через болота означает верную смерть.

Четверть часа после полуночи

Кажется, я нашел мамин тайник в ее корзинке для рукоделия.

* * *

Ты старая тупая сучка кагда муж твой был богатым ты думала что лучше всех. А теперь все над тобой смеюца. Твоя проститутка дочь трахаеца каждый день и все знают про это. Все кроме тебя.

Не радуйся што племяш герцога пользует ее. Он сует свой хрен куда попала в мужчин женщин детей коров овец коз и абизян. Даже в этот бледный труп Энид. Она насолила и мне и моим и я не отрицаю что я тот кто готов всыпать ему хорошенько.

Мучитиль

Два часа утра

Злобный, грязный извращенец, мерзкий урод! Хотелось разорвать письмо, сжечь и развеять пепел по ветру, вышвырнуть его в болото, где место такой мерзости. Я чуть не заплакал, думая, как тяжело было маме прочесть анонимку.

Неужели такое можно писать? Каждый день!

Когда все заснули, я спустился вниз и на диване нашел корзинку для рукоделия. Поначалу я ничего не увидел, но потом заметил потайной кармашек, где лежали несколько монет и письмо.

Намек на Харроу объясняет интерес миссис Куэнс. Вот почему Эффи верит, что автор Бартоломео. Но, думается мне, школа тут ни при чем[11], а имя означает «тот, кто мучает» или «спешит». Бартоломео не может так много знать о миссис Пейтресс и Куэнсах. Кроме того, он бы не написал письмо настолько безграмотно.

Это мужчина или женщина?

Письма получают только женщины, отправитель оскорбляет их так изощренно, как могла бы сделать только женщина, хотя язык и отношение совершенно не женские.

(Однако интересно: получил ли анонимку старик Фордрайнер? Он спрашивал, не получал ли я письма от кого-то, кого я не знаю.)

Стратегия отправителя состоит в том, чтобы выдать себя за другого и тем самым опозорить невинного. Люди склонны скрывать обвинения, направленные против них, но с удовольствием распространяют обвинения против соседей.

* * *

Только что выяснил, что на письме штемпель Торчестера. Надо разобраться, какой штемпель на всех анонимках, пришедших сюда: здешний или тамошний. Кто вероятные отправители?

№ 1. Бетси. Но мама сказала, что она не умеет ни читать, ни писать.

№ 2. Миссис Ясс. Она уехала раздраженной, и первое письмо прибыло вскоре после ее исчезновения. Но она здесь больше не живет, поэтому не может знать подробностей того, что происходит сейчас.

№ 3. Старая Ханна. Она все слышит и любит всевозможные скандалы.

№ 4. Миссис Дарнтон или горбатенькая служанка в ее магазине, Сьюки.

Но нападения на животных и надписи на домах должны быть частью той же ужасной кампании, а женщина одна в полях ночью привлекла бы слишком много внимания.

Стало быть, аноним все-таки мужчина?

[Следующее анонимное письмо, адресованное миссис Куэнс. Прим. ЧП.]

Миссис Куанс ты самая худшая домахазяйка во всей акруге такшто не имеешь права судить другую женщину. Это правда што она держит бордель в Сорсбери но теперь она трахаеца бесплатно. Ее трахает старый герцог каждую неделю но ей нравица молодой больше и старая карга знает как хорошо обслужить парня.

Но ты не лучше. Собственую дочь превратила в шлюху. Она хотела захомутать племяника герцога. Так он от нее смылся а от меня не уйдет. Когда я его поймаю то оторву ему руку и буду бить его пока он кровью не станет ссать.

В деревне Энид перетрахали поголовно все мужики. Она знает што делать с мужским хреном. Если бы у ее папаши что-нибудь болталось между ног, он бы тоже ее трахал. Он бы должен быть не настаятелем а стаятелем ха ха ха.

Я тоже трахну Энид но только когда мне надоест Люси Ллойд. Она здорово это делает, у нее большой опыт. Папаша проткнул ее когда ей было десять лет и ей понравилось и все еще нравится.

Начинаю работать своим ножиком. Я вонзил ево в овцу распорол ее брюхо как раз когда подошли гриннакеры и они не догадались што это я. Как я хохотал потом. ха ха ха для меня и моего ножика работы предостатачно. Здорово вспарывать животы а еще больше люблю вырезать малышей из беременых брюх.

Мучитиль

Четверг, 31 декабря, 11 часов

Нашел возможность проверить Бетси. Положил на стол том Гиббона «История упадка и разрушения Римской Империи» и сел. Когда она вошла в комнату, я сказал:

– Кажется, там нужная мне книга.

Она взяла ее и пошла ко мне, но я произнес:

– Нет, сперва скажи название.

Она замерла, странно посмотрела на меня и сказала:

– Сэр, я не умею читать.

Конечно, может быть, Бетси лжет. Если она пишет анонимки, лучше всего притворяться неграмотной.

Один час

Только что совершил самый глупый поступок в моей жизни и чуть не погиб: я пытался перейти болота.

Погода была отличная – морозный солнечный и очень ясный день. Можно было увидеть дорогу к Аптон Дин в нескольких сотнях ярдов. Камней для спуска я не нашел, но можно было наступать на кочки. Вонь от гниющих морских водорослей и тухлой воды невыносима. Лед на лужицах трескался под ногами словно пирожная глазурь и лишь в некоторых местах был достаточно твердым, чтобы выдержать мой вес. Но я мог провалиться глубоко в прорубь. Мои ноги постоянно проваливались, не находя terra firma[12], и тогда мне пришлось вернуться назад и поискать другой путь.

Вдали в двадцати или тридцати футах я заметил твердую почву, Между нами лежало болото, в котором некуда было поставить ногу. Поэтому я решил вернуться назад. Мне казалось, что шел точно по своим следам, но, возможно, где-то ошибся, левая нога провалилась по колено и продолжала тонуть. Я подтянул правую для равновесия, но и она начала погружаться. Грязь чуть было не залилась в сапоги, но я успел наклониться в сторону и схватился за пучок травы на кочке. К счастью, я на нем удержался какое-то время – десять секунд? минуту? – и висел, чувствуя, как меня засасывает, и думая, скоро ли совсем затянет. Потом я медленно начал вытаскивать правую ногу из вязкой жижи и в итоге сумел поставить ее на кочку. Когда смог выпрямиться, то высвободил из болотного плена вторую ногу.

* * *

Два часа

Почистив сапоги, я направился в магазин. Миссис Дарнтон откровенно напряглась, когда я задал ей несколько вопросов: что происходит с письмом, когда его приносят на почту? Она клеит марки сама? Миссис Дарнтон уставилась на меня, вероятно, подумав, что я спятил.

– Конечно нет. Их забирает тот же курьер, который привозит почту, и марки клеятся в Торчестере.

Я услышал то, что хотел. Эта высокая женщина с черными глазами показалась довольно напуганной, когда произнесла:

– Хватит вопросов, мистер Шенстоун. Вы собираетесь что-нибудь купить?

Шесть часов

В деревне не так-то легко положить письмо незамеченным, поэтому совершенно очевидно, что анонимки отсылаются из Торчестера и, возможно, кладутся в ящик вне главного почтового отделения.

Но кто может это проделать? Не Бетси, и никто из тех, кто приходит мне на ум!

Четверть часа после полуночи

Охваченный безрадостными мыслями, я присоединился в гостиной к маме и Евфимии ради нашего особого обеда. За еду отвечала Бетси, ей помогала мама, которая купила маленького каплуна – уже забитого и общипанного, хвала небесам!

Мама начала говорить о праздновании Нового года в ее детстве. Она была более красноречива на эту тему, чем я когда-либо слышал. Таинственным образом матушка отыскала еще одну бутылку вина, несмотря на заверения под Рождество, что мы выпили последнюю. Она вспомнила, как они с ее мамой надевали самые красивые наряды и выходили из своего маленького домика на окраине города. Никогда не слышал этого от нее раньше и спросил, где они жили.

Она ответила, что на Трафальгар Роу, а потом, кажется, пожалела, что сказала. Она поспешно продолжила:

– Мне подарили красивое шелковое платье, и я надевала его в гости.

Они с мамой навещали тетушек и дядюшек в большом старинном доме на Тринити-сквер. Его называли Малберри Хауз, и это был городской дом семьи Херриард, владевшей им более ста лет. Гостей провожали в столовую, и мама обходила всех с реверансами и поцелуями каждому старичку и старушке, а потом садилась за стол, и ее угощали орехами и цукатами.

Этот ежегодный ритуал закончился, когда ей исполнилось двенадцать. Старики поумирали один за другим, а кузина Сибилла традицию не сохранила.

Она рассказала, что ее предки были одними из крупнейших землевладельцев местности, и, пристально на меня посмотрев, произнесла:

– Ричард, никогда не забывай, что ты Херриард.

Евфимия сердито сказала:

– Почему так важно, кто были наши прадеды? Важно лишь то, чего мы сами добьемся в жизни.

Мама не на шутку испугалась и больше ничего не сказала. Евфимия прежде всегда беспокоилась о положении в обществе. Почему она теперь говорит такое?

Обед получился ужасный: каплуна пережарили, а морковь и картофель недожарились. Служанка явилась убрать со стола, мама пошла за ней в коридор, и я услышал, как она жестоко отчитывает ее за невнимательность. Когда Бетси принесла блюда в следующий раз, голова ее была низко опущена, и когда она ее подняла, я увидел, что лицо у девушки печальное. Мне показалось, что служанка плакала. Я незаметно встретился с ней взглядом, улыбнулся, и, кажется, она повеселела.

Мы с трудом переждали долгий унылый вечер, а потом, по обыкновению, перешли в прихожую слушать, как старые часы бьют полночь.

Было холодно и дул сквозняк. С последним ударом часов мы все поцеловались.

Интересно, что думали мама и Эффи? Будет ли новый год лучше, чем старый? Не могу представить ничего хуже. Позор, что придется начать его с обеда у Гринакров. И не подумаю утруждать себя умными беседами с Куэнсами: попа баснями не кормят.

Один час

Конечно, миссис Дарнтон сама могла бы подбросить письмо в сумку почтальона до того, как она будет отправлена в Торчестер, и никто бы об этом не узнал. Она все слышала у себя в магазине. Там была ее знакомая сплетница – толстуха, она, несомненно, являлась обильным источником клеветы и злословия. Кажется, она кое-что знает про Давенанта Боргойна и его сводного брата.

Пятница 1 января, 4 часа утра

Легкий намек на улыбку, которым одарила меня Бетси. Маленькое печальное личико. Подумал, надо бы пойти и развеселить ее.

Я постучал в дверь и спросил, можно ли войти, и служанка неуверенно ответила:

– Дайте мне минуту, сэр.

Я обождал минуту и услышал, как она зажгла свечу, а потом вошел в комнату. Она сидела на кровати и расправляла на себе ночнушку.

– Слышал, что ты плачешь, – сказал я.

– Нет, – прямо ответила она, глядя на меня красными и влажными глазами. – Я не плакала.

– Уверен, ты за обед не в ответе.

Она кивнула.

Заметил, что девушка не напугана, и поскольку сесть было больше не на что, сел на кровать рядом с ней.

– Пришел извиниться. Когда мы стояли возле часов, ожидая наступления Нового года, надо было пригласить тебя присоединиться к нам.

– Я на вас не обижаюсь, сэр, – сказала она.

Я спросил, были ли у нее в округе какие-нибудь родственники. Кажется, Бетси удивилась моему незнанию, что она «не местная». Мама взяла ее из работного дома, в нескольких милях к востоку. (Почему она отправилась так далеко, чтобы найти работницу? – удивился я. Вокруг нас так много бедных девушек.)

Ее мама умерла, когда она была совсем маленькая, и ей пришлось вести дом для отца и братьев. В приход ее забрали, когда ей было одиннадцать, и неделю Бетси работала наймичкой в местных семьях, как мелкая служка.

[Отрывок, записанный греческими буквами. Прим. ЧП.]

Ее история меня тронула, и я ей об этом сказал. Это все, что было у меня на уме, но она вдруг протянула руку и засунула ее себе под ночную рубашку, погладила мой пенис и сжала его. Она посмотрела на меня ласково и вопросительно и прошептала:

– Господин Колышек спит.

Она легонько его погладила.

– Господин Колышек проснулся.

Потом подняла свою ночнушку, полностью открыв животик и лобок с жиденькими светлыми волосиками, и показала, чтобы я лег на нее и мой пенис оказался у нее на животе. Когда я послушался, она потерла его о свой мягкий живот одной рукой, а другой стала гладить мне грудь и плечи. Я снял с Бетси ночную рубашку, опустил голову и лизнул ей маленькую грудь. Служанка вдруг зашептала:

– Нравится так? Тебе хорошо?

Она схватила меня за руку и опустила ее вниз, показав, как я должен ее гладить. Я сделал, как она хотела, и был поражен ее нетерпеливостью. Она начала вздыхать и ахать. Я почувствовал раздражение и даже зависть, что дал гораздо больше удовольствия, чем получил сам, а также испугался, что звуки, которые она издавала, могут быть услышаны этажом ниже. Теперь казалось, что мы занялись делом, и я попытался спуститься ниже, как она попросила:

– Не входи в меня. Не хочу залететь, как дурочка. Придется слить мне на живот.

Почти сразу, как только она так запросто, с полной готовностью принять меня, произнесла эти слова, я так возбудился, что сразу кончил. Она быстро мне улыбнулась и промокнула его носовым платочком.

Δ

[Конец отрывка, записанного греческими буквами. Прим. ЧП.]

Какое-то время мы молча, в полусне, лежали рядом. Потом она начала сонно говорить о том, чтобы в следующий раз я был с нею добр. Бетси намекнула, что готова пойти на большее и доставить мне удовольствие и что от меня лишь требуется быть добрым.

Я пришел в ужас. Она просила денег. Мне казалось, что служанка испытывает ко мне какие-то чувства. Я дарил ей подарки, но деньги – совсем другое. Она свернулась калачиком рядом со мной и через минуту уснула. Я замерз, хотя казалось, что ужасный холод немного смягчился. Подошел к окну и раздвинул занавески, за окном шел сильный снегопад. Нехорошо уходить, пока она спит. Лег рядом и, пытаясь согреться, пролежал еще около получаса.

Шесть часов

[Отрывок, записанный греческими буквами. Прим. ЧП.]

Стыдно. Делая с ней это, я думал о Гвиневер, представляя себе ее тонкую белую маленькую руку на своем вздыбленном пенисе, ее озорное лицо, слегка вздернутый носик, думал, как она глядит на меня смеющимися глазами. Я люблю ее, а не Энид с вечно кислой физиономией. Как я раньше не замечал?

[Конец отрывка, записанного греческими буквами. Прим. ЧП.]

Половина девятого

Почти не спал. Не могу поверить, что я это сделал. Как мог я соблазнить молоденькую девушку, совершить отвратительный, непристойный поступок. И она сделала это только ради подарка. Меня надо наказать. Денег я ей не дам, если это именно то, о чем она просила. Это унизит нас обоих. Я куплю ей какую-нибудь вещь. Что-нибудь красивое.

Одиннадцать часов

Только что вернулся из магазина. Как только я туда вошел, миссис Дарнтон засыпала меня вопросами. Что мне надо? Подарок? Для мамы или для сестры? Или для любимой девушки? Я сказал, что для сестры, и купил пакетик ленточек. (Надеюсь, наглая болтунья не спросит Эффи, как они ей понравились!)

Памятка: ВСТУПИТЕЛЬНЫЙ БАЛАНС: 9 ш. 2 1/2 п. РАСХОД: Подарок для Б.: 1 ш. 1 п. ИТОГО: 8 ш. 1 1/2 п.

* * *

Как же мне противен предстоящий обед у Гринакров.

Полночь

Совершенно ужасная и унизительная катастрофа. Мы шли по Бэттлфилд в золотистом свете прекрасного дня, чтобы пообедать с одной из самых уважаемых семей в околотке. Домой мы вяло брели, промерзшие и отвергнутые.

Помимо мистера и миссис Куэнс мы были единственные гости. Жена настоятеля уставилась на меня, а потом сделала вид, что не заметила. Когда мы направились к столу и миссис Куэнс величественно замаячила передо мной, я вдруг понял, что она похожа на одного из тех варваров, которых я видел на гравюрах африканских монархов. Я даже представил, как с пояса дамы свисают головы ее жертв.

К сожалению, не успели мы закончить суп, как миссис Гринакр, в поисках темы для разговора, упомянула о помолвке Давенанта Боргойна. Вероятно, она понятия не имела о значимости этого события для Евфимии и Энид.

Я украдкой посмотрел на сестру. Она казалась невозмутимой.

Миссис Куэнс заявила, что племянник герцога вел себя недостойно, играя чувствами других девушек. Умышленно или нет, ее взгляд в этот момент упал на Евфимию.

Моя сестра отразила атаку:

– Мод рассказывала мне о попытках других девушек сманить ее жениха. А некоторые матери были в тысячу раз более бесстыдны, чем их дочери.

Она очаровательно улыбнулась миссис Куэнс.

Негодуя, леди заговорила на тему отдаленности нашего дома и необходимости иметь экипаж, а потом притворилась сочувствующей нам за то, что у нас такового нет и что нам пришлось переехать туда, где у нас совсем нет знакомых.

Я выпалил:

– О, но у нас тут есть несколько связей. Наша кузина, леди Терревест, живет всего в миле или двух от Страттон Певерел.

Мама неодобрительно посмотрела на меня.

– Я многое знаю о леди Терревест, – угрожающе произнесла миссис Куэнс.

Она повернулась к Евфимии и с улыбкой спросила:

– Вам нравится работать у нее?

От стыда у меня загорелись щеки. Конечно, Евфимия навещала бедное создание за деньги.

Я почувствовал, что Гринакры задумались о том, зачем они нас пригласили. Люди приходят на обед пешком среди зимы. Дочь сама зарабатывает себе на жизнь…

Эффи блестяще парировала:

– У леди Терревест добрый нрав, и она задаривает подарками всех, кого любит.

В отчаянной попытке сменить тему мистер Гринакр произнес:

– Кто-нибудь слышал еще что-то про ужасные анонимки?

Все присутствующие женщины получили по письму, как и многие, здесь не присутствующие: Энид, мисс Биттлстоун, миссис Ллойд и ее дочь Люси.

– Все письма были адресованы женщинам, – задумчиво произнесла миссис Гринакр.

– Еще тому странному человеку, Фордрайнеру, – возразил муж.

Куэнс кивнула, подразумевая, что мы все должны быть благодарны его сверхъестественной проницательности.

Мужчина говорил с достоинством, словно восточный властелин, держащий золотой зонт. Тем не менее не было ничего примечательного в его маленьких испуганных глазках и бледных брылах, обвисших будто свиной огузок. Если бы его нос был хвостом, то мистер Гринакр был бы идеальным изображением задницы свиноматки.

После того, как мы признали его важность почтительным молчанием, он сказал:

– Этот факт, как мне думается, предполагает, что автор женщина. Несостоявшаяся особа могла бы желать причинить боль своему полу.

– Тем не менее в поведении автора писем много и мужского, – сказала мама, вздрогнув. – Совершенно определенно.

– Точно, – сказала миссис Куэнс и резко взглянула на меня. – Я уверена, что в анонимках есть детали, какие могли бы прийти в голову только мужчине. Или, вернее сказать, юноше.

Значит, она оставила свою абсурдную идею, что автор миссис Пейтресс? Или просто разрывается между желанием признать, что это она, и надеждой, что автором могу оказаться я? Полагаю, мысль о том, что мы работали вдвоем, была бы наиболее желанной для леди.

– Но отправителя явно больше беспокоят женщины, – сказала миссис Гринакр. – Не стану называть неприличные подробности, однако он, кажется, более всего озабочен тем, чтобы оскорбить женский пол.

– Тем не менее вряд ли женщина в ответе за прочие мерзости, – заметил мистер Гринакр. – За нападения на животных.

– Тогда надо искать мужчину, который ночью бродит по полям, прихватив с собой определенные предметы, краску и кисти для оскорбительных надписей, весь этот фетиш.

– О чем вы? – спросила мама.

Поскольку мама ничего не знала об этом, они с удовольствием объяснили. Предметы, представляющие человека, детская кукла или грубое чучело из дерева и соломы – все оставлено у домов или привязано к воротам. Иногда фетиш изображал обитателей дома. Часто предметы жестоко изуродованы: деревянный нож протыкал сердце, или шея была надломлена так, что голова висела в неестественном положении.

– Я подозреваю, – мрачно заявила миссис Куэнс, – что письма написаны мужчиной и женщиной совместно, а жестокости совершает мужчина в одиночку. Женщина образованная, а мужчина нет.

– Осмелюсь возразить, миссис Куэнс, – сказал мистер Гринакр. – Уверен, что анонимки писал совершенно безграмотный человек.

– Конечно, письма выглядят безграмотно, – сказал мистер Куэнс. – Но я в них заметил несколько несоответствий. Возможно, знание Библии дает мне некоторое преимущество. Например, в одном из писем автор порицает корыстолюбие как мотив для женитьбы и пишет о «священном браке». – Он произнес слова по буквам и сказал: – С моей точки зрения, знание этой фразы предполагает гораздо более высокий уровень образования, чем хочет показать автор. Есть и другие особенности, и некоторые слишком грубы, чтобы о них упоминать – обыгрывание моего титула и отвратительная аллюзия с Солсбери.

Напыщенный старый дурак Куэнс попал в точку. Я вспомнил предложение «он сует свой хрен куда попала в мужчин женщин детей коров овец коз и абизян». Странность такого выражения почти не была мной замечена. Конечно же, фразу про «коз и обезьян» изначально произнес Отелло, когда размышлял о неверности жены.

В таком случае получается, что автор – человек образованный? Если так, может ли это быть Люси? Уверен, она достаточно злобная, но способна ли на жестокость?

Интересно, что миссис Куэнс начала говорить про Люси. Не назвав ее имени, конечно. Она говорила, что недавно полученное письмо ссылается на известную всем нам молодую леди. Дочь джентльмена со средствами, живущего тихо в отставке возле Аптон Дин.

Миссис Гринакр попросила рассказать более подробно об анонимке.

Миссис Куэнс многозначительно помолчала и произнесла:

– Там тягчайшее обвинение в адрес молодой женщины и… ее близкого родственника. Мужчины.

Шокированные, все замолчали и притворились, что не понимают, о чем речь, – возможно, собирались с силами, чтобы распалить свое негодование другими ужасами. Миссис Гринакр отважилась первой. В письме, которое мы получили, были нападки на нашу гувернантку в самой злостной форме.

– Что там написано? – почти умоляюще спросила миссис Куэнс.

Миссис Гринакр замялась.

– Там были ужасные обвинения в адрес ее характера и добродетели. Мы посчитали нужным довести обвинения до нее, и девушка расплакалась.

Миссис Куэнс проницательно посмотрела на нее и сказала:

– Весьма вероятно, это признак вины. Нам эта молодая особа всегда не нравилась. Себе на уме, никогда не смотрит прямо в глаза. Вы уверены в представленных ею рекомендациях, когда она устраивалась на работу?

Леди перешла к следующей мишени:

– В одном из писем, адресованных мне, открываются факты об определенной особе, которая привлекла внимание, как только приехала в эту местность.

Настоятель испугался и сказал:

– Мы не можем быть уверены, что это подлинные факты.

Его жена подняла руку, чтобы он замолчал, и промолвила:

– Хотя отдельные подробности слишком преувеличены, я знаю, основное обвинение правдиво, потому что слышала подтверждение от других людей.

Подобно глупому терьеру, вцепившемуся зубами в кость и рычащему на всех, кто пытается ее отобрать, она вернулась к своей любимой жертве. Муж попытался отобрать у нее эту кость, но она была слишком упряма, чтобы отдать ее. Подействовать на нее мог только сильный аргумент.

Эффи встала на защиту миссис Пейтресс.

– По крайней мере, она не может быть в ответе за все сразу. Она не может писать эти письма и позорить саму себя.

Миссис Куэнс уставилась на нее с каменным лицом. Даме был брошен вызов, но она не знала, как ответить.

Мне вдруг пришло в голову, что Люси так и делает. Не подумав, я сказал:

– Почему нет? Кто бы ни сочинял анонимки, он может иметь все причины, чтобы опорочить себя.

Миссис Куэнс пристально посмотрела на меня:

– Объясните вашу мысль, мистер Шенстоун.

– Возможно, автор пытается отвести от себя тень подозрения путем таких тяжких самообвинений, что в них трудно поверить.

И снова ко мне прислушались.

Однако, к моему огорчению, миссис Куэнс торжествующе заявила:

– Это отвечает вашим возражениям, мисс Шенстоун. Человек, о котором мы говорим, преувеличил факты до такой степени, что никто не поверит, будь это даже правдой.

Я сильно пожалел, что дал миссис Куэнс такое оружие против миссис Пейтресс. Моя сестра повернулась к нашему общему врагу:

– Вы хотите сказать, что обвинения слишком гротескные, чтобы в них поверить?

– В их наиболее жесткой форме – да. Но подоплека совершенно правдоподобна.

– Стало быть, вам остается только выбрать, в какие из ужасных обвинений против леди поверить, а в какие нет?

– Моя дорогая девочка, – предупредительно произнесла мама.

Видя, как обстоят дела, миссис Гринакр поднялась, сигнализируя, что женщинам настало время удалиться. Когда она встала из-за стола, Евфимия метнула в меня разгневанный взгляд.

Как только дамы ушли, все сразу расслабились и в манерах, и в речах. Даже тугие пуговицы были расстегнуты, вино пошло по кругу. Гринакр сказал:

– Думаю, этот странный человек, Фордрайнер, был первым, кто получил оскорбительное письмо.

Куэнс ответил:

– Да, он показал мне анонимку. Там было про его шлюшку, про малышку, которую зовет всегда по-разному, то крестницей, то подопечной, потому что забывает, когда и что соврал. Но долго обманывать – трудно. Совершенно ясно, что она молоденькая шлюшка, подобранная на улице.

– Известно, какие оскорбления были в письме? – отважился спросить я.

Вспомнив, Куэнс улыбнулся и сказал:

– «Советую присматривать за своей шлюхой, старикашка. Такой прожженной молодой потаскухе нужен твердый штырь, чтобы мешать ее краску, а не вялый помазок».

(Это объясняет, почему старик так разговаривал со мной!)

– Мне интересно, Гринакр, – продолжил настоятель, – правильно ли поняла моя жена, что письма писали на пару образованная женщина и безграмотный мужчина. Верны ли ее мысли про странное сочетание деталей, сбивающее всех со следа?

– Что вы имеете в виду? – спросил Гринакр. – Что предполагаемая леди – если ее можно так назвать – пишет письма вместе с каким-то грубияном, возможно, своим слугой?

Гринакр рассмеялся.

– Я знаю, кого вы имеете в виду. Жена говорила про эти сплетни.

Он покачал головой и добавил:

– Если бы только капканы и ловушки не были запрещены законом, злоумышленники не смели бы бродить по ночам… Я вам рассказывал историю о браконьере, который попался в капкан во владениях моего отца? Ему сильно ранило лодыжку. Он знал, что, если попадется, ему грозит ссылка, поэтому, черт меня побери, отрезал собственную ногу!

Куэнс засмеялся.

Когда мы присоединились к леди в гостиной, хозяйка дома и миссис Куэнс снова обсуждали гувернантку – все ее недостатки, слабость характера, ненадежность. Потом, расправившись с ней, миссис Куэнс повернулась к Евфимии и совершенно сладко произнесла:

– Я понимаю, что вы ищете работу такого сорта? (одному богу известно, как она об этом узнала!). Могла бы отрекомендовать вас моим знакомым.

Евфимия ее поблагодарила, как если бы старуха сделала выгодное предложение. Старая, злая карга начала расспрашивать Эффи о способностях, словно собиралась нанять сама. Мама выглядела напряженной. Мы знали, что терпение Евфимии ограничено.

Когда Евфимия призналась, что играет на фортепьяно, миссис Куэнс предложила ей сыграть, и ее просьбу (приказ?) поддержала наша хозяйка.

Эффи подошла к пианино и сыграла маленькую пьесу Мендельсона.

Когда она закончила, миссис Куэнс коротко поаплодировала и сказала:

– Очаровательно. Конечно, у моих дочерей самые лучшие учителя, что дает им многие преимущества и возможность играть в соответствии с уэстэндскими стандартами. Кстати, в Мейфэйр, – продолжила она, – на площади Гросвенор проживают наши знакомые. Они ищут гувернантку.

Леди повернулась к миссис Гринакр, словно для того, чтобы созвать ad hoc[13] комитет общественно активных мамаш.

– Тем не менее такая рекомендация налагает серьезную ответственность.

– В самом деле, – сказала хозяйка. – Я всегда очень внимательно оценивала характер молодых женщин, которых нанимала.

– Но этого не всегда достаточно, – радостно произнесла миссис Куэнс. – На прошлой неделе слышала совершенно ужасную историю о молодой женщине, поначалу казавшейся безупречной. И все же ее поведение стало предметом всеобщих пересудов.

Она смолкла и посмотрела на каждого из присутствующих. Потом медленно и драматично произнесла:

– Ее видели поздними вечерами выходящей из жилищ одиноких джентльменов.

Снова старая утка.

Совершенно не думая о последствиях, Эффи пустилась во все тяжкие. Она сказала:

– Я тоже слышала совершенно шокирующую историю такого же сорта о молодой леди из весьма уважаемой семьи, проживающей в Бате. Семьи священника.

Она улыбнулась миссис Куэнс.

Говорят, лицо может выглядеть каменным. У дамы оно, наоборот, обмякло. Она просто осунулась.

Дыхание сестры участилось. Эффи напомнила мне небольшой паровоз на станции, набирающий пары.

– Один из прихожан происходил из семьи, чей единственный сын был не только состоятелен, но и наследник титула. У молодого человека были все блага жизни, но, увы, он не вышел умом. Поэтому его родные внимательно следили за попытками охотниц за состоянием добиться своего, и вскоре под подозрение попал викарий и его семья. Однако с помощью нехитрых уловок дочь викария сумела добиться помолвки с бедным юношей.

Любое сражение фехтовальщиков или боксеров – не только соревнование в умении и решимости, но и в способности сохранять хладнокровие. Миссис Куэнс и моя сестра, кажется, были равны по первым двум пунктам, но в последнем у Евфимии имелось явное преимущество. Забавно, что любая попытка миссис Куэнс заставить Евфимию прекратить рассказ, лишь окончательно разоблачит их. Я видел, что настоятель не сводил глаз со своей жены, пытаясь остановить ее от возможного вмешательства.

– Его мать и сестры сумели уговорить юношу уехать в Брайтон, но родители девушки последовали за ними и в итоге организовали то, что можно назвать похищением. Юная леди встретилась с ним поздно ночью и отвела в церковь, где их ждал отец, чтобы провести венчание. К счастью, семья молодого человека узнала о том, что случилось, и сумела нарушить эти коварные планы и спасти несчастного наследника.

Впервые в жизни я видел, что миссис Куэнс потеряла дар речи.

– Какая ужасная история! – воскликнула миссис Гринакр.

Евфимия холодно произнесла:

– Весьма правдивая, у меня самые достоверные сведения.

(История сохранилась до наших дней и написана в самой изысканной итальянской манере.)

– Необычайно интересно, – заявила миссис Куэнс, повернувшись к Евфимии. – Уверена, мы можем развлекать друг друга, рассказывая забавные истории до поздней ночи. Главной темой нашего вечера стали рассказы о неблаговидных деяниях священников. У меня есть история про знатного человека из нашего околотка, обвиненного в самых неописуемых грехах. Хотите послушать?

Евфимия сказала:

– Уверена, вы так часто ее рассказывали, что не захотите повторяться.

– О, хорошую историю всегда приятно рассказать. Кажется, нашим хозяевам, покинувшим Торчестер несколько лет назад, она неизвестна.

– Думаю, уже поздно, – вмешался настоятель, положив ей на руку свою ладонь.

– Отложим на другой день, – сказала миссис Куэнс и повернулась к маме. – Миссис Шенстоун, – сказала она с совершенно неискренней улыбкой, раз мы встретились лично, вынуждена довести до вашего сведения плохие новости, которые я надеялась сообщить письменно. Сильно сожалею, что мы с мужем не сможем предоставить вам и вашей дочери место в нашем экипаже для поездки на бал.

Мама беспокойно взглянула на Эффи. Лицо сестры было совершенно невозмутимо.

Восхищаюсь мастерством нашего врага хотя бы в одном. Отказ безо всякого повода был бы оскорбителен, но еще более обидно будет, если повод окажется откровенно абсурдным. Именно это она и сделала:

– Дочери сообщили, что коробки с платьями, чтобы переодеться в гостинице, где мы наняли комнаты, к сожалению, займут места, какие, как мы полагали, будут свободны.

– Я понимаю, – тихо произнесла мама. – Ваше предложение было очень любезно.

Мы тоже решили уйти и благодарили хозяев за гостеприимство, пока миссис Куэнс и ее муж усаживались в экипаж. Она опустила окно и сказала:

– Ужасно сожалею, что не можем вас подвезти и домой вам придется идти по холоду, но даже если бы мы попытались подбросить вас хотя бы полпути, кучеру это не понравится. Он очень заботится о своих лошадях.

Она захлопнула окно. Слова возымели особое действие, поскольку мы все знали, что хотя бы милю нам придется двигаться в одном направлении. Как только мы отошли от дома, я сказал Евфимии:

– Ты спровоцировала эту ужасную женщину и теперь, когда она отказалась от предложения подвезти нас, мы не можем воспользоваться дорогими билетами на бал, поэтому, надеюсь, ты собой довольна.

– Нет, вполне можем, – сказала Евфимия. – У меня есть деньги.

– Заработала, – горько произнес я. – Почему ты мне не сказала, что старушка тебе платит?

– Платит! – повторила она с отвращением. – Она иногда дает немного. Платить она не может, едва способна прокормить себя, остальное уходит на слуг и обслуживание дома.

Мы шли молча, топая в холодной темноте по грязной дороге и спотыкаясь о наледи. Спустя несколько минут рядом прогрохотал экипаж Куэнсов, мерцая тусклыми фонарями, и нам пришлось прислониться к обледеневшей ограде, чтобы они проехали мимо в нескольких дюймах от нас.

Когда экипаж отъехал подальше, мама сказала:

– Нам придется заплатить не только за экипаж. Понадобятся комнаты в гостинице, чтобы переодеться и провести ночь.

Евфимия настояла на том, что заплатит за все, и мама очень неохотно сказала, что завтра напишет и забронирует гостиницу.

– Мама, – сказал я, – позволь мне отправиться в Торчестер и сделать это. Я могу осмотреть комнаты и экипаж и удостовериться, что все в порядке.

Поначалу мама настаивала, что за один день туда и обратно не добраться, но наконец согласилась, и мы решили, что я отправлюсь в понедельник.

Это полностью меня устраивает. Одним выстрелом сразу нескольких зайцев!

* * *

Когда мы вернулись, я нашел Бетси на кухне. Держа руки за спиной, велел ей зажмуриться. Она послушалась и почему-то встала на цыпочки. Я положил ей в руку ленточки и разрешил открыть глаза. Она удивленно посмотрела на мой подарок. Я сказал:

– Принес кое-что симпатичное. Если сегодня ночью я к тебе приду, будешь со мной милой?

Она так странно посмотрела на меня, что я спросил, довольна ли она. Она ответила:

– Это не то, что я хочу.

Я удивился.

– Тогда чего тебе надо?

Она показалась расстроенной, немного помолчала, потом сказала:

– А вы как думаете?

Я не ответил, и Бетси произнесла:

– Денег.

Я был шокирован. Значит, прошлой ночью я ее понял правильно. Я сказал:

– Мне казалось, что я тебе нравлюсь.

Она прошептала:

– И я думала, что нравлюсь вам.

Потом отвернулась и выбежала из комнаты.

Странный маленький эпизод.

Два часа

Думаю, что относительно «священного брака» Куэнс совершенно прав. Следовательно, если автор писем не только притворяется безграмотным, но еще и позорит себя, то им может быть любой образованный человек. Больше всего подозреваю Люси.

* * *

Поход на бал все больше превращается в эксцентричную причуду. За одну ночь мы выбросим столько, сколько потратили бы на жизнь за два или три месяца. Какое безрассудство!

[Следующее из анонимных писем по этому делу, адресованное Мод Витакер-Смит. Это единственное сохранившееся письмо, посланное за пределы района. Прим. ЧП.]

Ты сучка. Хатела стать герцогиней и получила свое потому што у тебя нинасытная дыра. Но ему лучше наиграться с ней пока может потому что хочу пустить в ход свой нож. Теперь могу даже в темноте отхватить быку яйца, и када буду готов то распорю брюхо и вытряхну кишки наружу намотаю на шею и подвешу ево на них.

Суббота 2 января, 2 часа

Несмотря на сильный снегопад и тяжело нависшие тучи, Эффи с ночевкой отправилась в Трабвел. Старая Ханна с трудом прошла по сугробам и вручила маме письмо очень поздно. Оно было от Боддингтона. Тот писал, что продает права на долю папиной недвижимости на следующих условиях: наличными двести фунтов – этого слишком много для судебных издержек – и третья часть расходов, если выиграет дело. А покупатель понесет будущие расходы по суду.

Я пришел в ужас и заметил, что папина собственность стоит тысячи фунтов.

– Подозреваю, что Боддингтон припас все себе по заниженной цене. В понедельник поговорю с ним об этом.

Потом мама заговорила со мной о нашем сомнительном общественном и финансовом положении. Она сказала:

– Просто хочу видеть, как устроится твоя сестра, пока еще могу. И ей будет трудно, потому что мы опорочены из-за отца.

– Опорочены! Ужасно несправедливо. Папа не должен был так безответственно одалживать деньги, но поскольку собирался их вернуть, то его нельзя назвать вором, – ответил я.

Мама немного помолчала, потом произнесла:

– Должна тебя предупредить, Ричард, что можешь услышать кое-что более неприятное о нем, чем это.

Хуже, чем мошенничество и кража?

Три часа

Думал о предложении Бетси прошлой ночью. То, что она хочет денег, а не подарков, на самом деле очень хорошо. Она воспринимает то, чем мы занимались, как сделку – и не более. Пока я плачу, не будет никакой неловкости. Никаких глупостей в духе «нравишься – не нравишься», «милый – немилый» и тому подобного. Сегодня ночью предложу ей достаточно денег, чтобы отблагодарила так, как мне захочется. Я почти начал думать, что она мне нравится. Это было бы нелепо. Она лишь источник удовольствия, и если я не причиню ей зла и даже смогу как-то утешить и порадовать, то упрекать себя будет не за что.

Шесть часов

День провел, сочиняя стихи для Гвиневер. Эти веселые глазки, пронизывающие меня. Живое маленькое личико, наполовину знатная леди, наполовину маленькая озорная нищенка.

Снова начался сильный снегопад, и мама велела встретить Евфимию. Я не возражал, потому что мне пришло в голову, что, может быть, повстречаю девочек Куэнс и смогу передать свои стихи так, чтобы не заметила ее чопорная сестрица. Я вышел на полчаса раньше, чем требовалось, и подождал возле дома приходского священника. Приблизительно минут через двадцать я увидел, что девицы приближаются ко мне, поспешил к ним и, не говоря ни слова, вложил лист в руку младшей и прошел дальше. За спиной послышались шаги, и когда я обернулся, то увидел Энид с сердитым лицом. Не думал, что в ней может проявиться такая буря чувств. Уверен, она разозлилась, что я предпочел сестру, а не ее, но вот что она сказала:

– Как смеете вы компрометировать члена моей семьи.

– Компрометировать, – повторил я. – Вам ли говорить об этом. Если в анонимках хоть капля правды, то сейчас вы откровенно лицемерите.

Я повернулся к ней спиной и быстро ушел. Эффи я повстречал на другом конце Страттон Певерел, и, кажется, она не обрадовалась, завидев меня. Мы прошли совсем немного, и сестра начала рассказывать, что сегодня по дороге к леди Терревест была в магазине и слышала, как люди говорят про письма. Она сказала, что кто-то повторяет мою «глупую идею», что миссис Пейтресс написала оскорбительные анонимки про себя, дабы отвести подозрения. Я ответил, что имел в виду совсем другое и ни на минуту не верю, но она разозлилась еще больше и наконец велела идти дальше и оставить ее одну. Я сунул сестре фонарь, который дала мама, и ушел. Снег теперь был довольно глубокий, и метель била прямо в лицо.

Я добрался до нужной части деревни, как вдруг справа заметил движущийся огонек. В той стороне не было ни домов, ни ферм, и странно, что там бродит кто-то среди леса и полей в такую погоду.

Неужели злоумышленник? Надеясь застать его за злодеянием, я направился в поле и вскоре потерялся в темноте, не видя ничего вокруг из-за пурги. Я бродил вслепую, пока снова не заметил огонек. Казалось, он возвращался обратно в деревню, но откуда? В нескольких сотнях ярдов я увидел очертания амбара. Может быть, тот, у кого фонарь, возвращается оттуда? В том направлении ничего больше видно не было. Я последовал за огоньком через поле, мимо заборов, пробирался через ограды, пытаясь догнать его.

Мой преследуемый вернулся в деревню по полянам, раскинувшимся за домами. Когда он приблизился к церкви, я сумел подобраться ближе. Мужчина зашел с задней стороны дома миссис Пейтресс и вошел в боковую дверь. Я почти уверен, что это похожий на жокея слуга, которого я видел у нее пару раз.

Полагаю, есть совершенно невинное объяснение того, чему я стал свидетелем, и все-таки не могу не думать о слуге, исполняющем преступные деяния по приказу хозяйки. В таком случае какие сплетни можно распустить!

Надо будет завтра вернуться туда и узнать больше.

Одиннадцать часов

У меня всего около восьми шиллингов. Надеюсь, одного хватит, чтобы уговорить Бетси сегодня ночью.

Половина второго

[Отрывок, записанный греческими буквами. Прим. ЧП.]

Вскоре после полуночи отправился к ней в комнату и разбудил. Увидев меня, она улыбнулась. Я протянул руку и посветил над ней свечой, чтобы она увидела шиллинг. Посмотрев, она уставилась на меня. Мне показалось, что она собирается возмутиться. Неужели теперь Бетси скажет, что деньги ей не нужны?

Нет, потому что она потянулась за шиллингом и произнесла:

– Хотите вот так, сэр?

Не знаю, что она имела в виду, но я убрал руку и бросил монетку в карман своей пижамы, сказав:

– Получишь, только если будешь хорошей девочкой.

Служанка посмотрела на меня. Волосы упали ей на лоб, и она показалась мне смешной и застенчивой. Потом она отодвинулась, освободив немного места рядом, чтобы я смог улечься в маленькую кровать. Мы соприкоснулись руками. Я не знал, что сделать и сказать.

Она спросила:

– Что вы хотите за ваш шиллинг, сэр?

Немного хриплым голосом я ответил:

– Делай, что хочешь, Бетси.

Она засучила рукав ночнушки и плюнула на ладонь, словно собиралась сделать какую-то тяжелую работу на кухне. Потом подняла мою рубашку и очень нежно начала тереть мой пенис. Он уже почти встал и через мгновение был словно железный.

Я наклонился вперед, протягивая губы для поцелуя, но она отстранилась и нахмурилась:

– Я хочу поцеловать мой любимый колышек.

Так тому и быть.

Когда, к моему удивлению, служанка встала в кровати на колени, склонилась надо мной, а потом, взяв пенис в рот, стала его сосать, работая языком, то мне это показалось самым прекрасным ощущением. Всего через несколько мгновений я кончил.

Бетси не прикоснулась к моим губам своими, но сделала другое! Откуда она знает такой прием?

Я отдал ей шиллинг и вернулся к себе.

[Конец отрывка, записанного греческими буквами. Прим. ЧП.]

Четыре часа

Почти не спал. Очень расстроился, что нарушил собственное обещание и снова курил. Что-то в ее манере заставляет меня чувствовать себя глупо и нехорошо.

Воскресенье, 3 января, 10 часов

Сегодня поднялся и вышел очень рано. Часов в пять или в шесть. Надо было узнать о том человеке, за которым следил прошлой ночью до дома миссис Пейтресс. Начал с того места, где заметил его, и попытался отыскать следы, которые он должен был оставить, когда я его потерял. К сожалению, за ночь снега выпало так много, что следов не осталось, разве что от птиц, кроликов, мышей и оленят.

Я направился к амбару, он был разрушен, без крыши и продуваем насквозь. Однако за ним были другие постройки. Они казались старыми и заброшенными, но одна из них была заперта на замок. Я расчистил немного снега, выпавшего ночью, и обнаружил темные следы крови.

Нечто странное висело на воротах ярдах в восьмидесяти от меня. Я приблизился. Это была большая кукла дюймов восемнадцать в высоту, прибитая к доскам.

Когда я уходил, то оглянулся и увидел мужчину, одетого как фермер, изучающего этот предмет. Надеюсь, он меня не засек.

Я шел домой и неожиданно встретил Люси Ллойд. Она была одна. Я решил пройти мимо, не сводя с нее глаз, чтобы она могла меня поприветствовать. Когда девушка была шагах в сорока или тридцати от меня, она быстро посмотрела в мою сторону, а потом уставилась прямо перед собой и прошла мимо. Я не мог допустить, чтобы меня проигнорировали снова, поэтому повернулся и побежал за ней, выкрикивая:

– Ну вот! Вы снова меня отвергаете!

Люси сердито взглянула и продолжала идти.

Я сказал:

– Знаю, что происходит. Кто-то распространяет обо мне лживые слухи.

Она ответила, и голос девушки дрожал, то ли от злости, то ли от страха:

– Не понимаю, о чем вы.

– На самом деле прекрасно понимаете.

Она посмотрела мне через плечо и сказала:

– Родители за мной уже едут в экипаже. Я вышла только для того, чтобы размяться. Пожалуйста, отпустите.

Я не сразу осознал, что держу ее за руку. Пришлось отпустить.

– Вы уже нахватались сплетен? Что вы слышали?

– Ничего.

– Наверняка знаете, какая ужасная клевета распространяется о молодых женщинах в нашем районе, включая мою сестру.

Люси изобразила полнейшую невинность, от которой меня покоробило.

Я сказал:

– Письма оскорбляют и вас тоже.

Девушка отступила, словно я поднял на нее руку. На ее лице появилось выражение негодующей непорочности.

– Два дня тому назад у Гринакров миссис Куэнс процитировала мне одно из них и всего лишь умолчала ваше имя.

Люси закрыла лицо руками и отвернулась.

– Вы притворяетесь, что шокированы. Вы сами пишете эти письма, не так ли?

Тогда она посмотрела на меня с изумлением (или хорошо притворилась) и сказала:

– Ваша подруга миссис Пейтресс их пишет. Вместе со своим слугой. Все это знают.

– Со своим слугой?

– Уродливый карлик, работающий на конюшне. – Она неприятно улыбнулась и сказала: – Говорят, он ее любовник. Возможно…

Не могу писать эти грязные слова. Теперь я понял намеки стариков во время десерта. Вот почему зловещий карлик был там, он прибивал фетиш. Он пишет письма вместе с ней и относит на почту.

Должно быть, я выглядел словно болван.

– Как вам такая сплетня, мистер Шенстоун? Вы же их любите, – сказала она, улыбаясь.

В этот момент я услышал стук копыт и, обернувшись, увидел экипаж, остановившийся в нескольких ярдах. В нем сидели ее отец и мать.

Люси подбежала туда, призывая их на помощь. Отец передал вожжи слуге и спрыгнул, держа в руке плетку.

Девушка припала к нему и закричала:

– Мистер Шенстоун оскорбил меня и поднял на меня руку. Он утверждает, что я клеветница.

Ллойд махнул плеткой и направился ко мне. Я не сдвинулся с места, и он хлестнул ею так, что она сбила камешки у моих ног. Он сказал:

– Если вы подойдете к моей дочери еще раз, я подам на вас в суд.

Я спокойно ответил, что его дочь обманщица и возмутительница спокойствия и что высечь надо ее, а не меня.

Мужчина насупился и произнес:

– Не принимаю обвинений от члена семьи, заработавшей своим недостойным поведением такую славу, что о ней заговорили по всей округе.

Я был так разозлен, что выпалил:

– Все вокруг говорят, что вы растлили собственную дочь.

От удивления Ллойд опустил плетку. Потом, предоставив ему атаковать мою спину, я быстро развернулся и ушел, пока он возмущенно кричал мне вслед.

* * *

Значит, все показывает, что чудовищное обвинение обоснованно. Она в любовной связи со своим слугой. Должно быть, миссис Пейтресс одна из тех женщин, кого притягивает в мужчинах неотесанность и грубость.

Слышу, как мама зовет на утреннюю службу.

Проклятье, проклятье, проклятье.

Половина второго

Мы почти дошли до церкви, и когда проходили мимо дома миссис Пейтресс, мерзкий гоблин, вероятно ее любовник, выступил из-за ворот, где поджидал нас. Я пристально посмотрел на него и представил вдруг его гадкие руки, прижатые к ее нежной коже. Он дал маме записку. Матушка прочла вслух:

«Дорогая миссис Шенстоун. Прошу простить неуместность моей просьбы, но уделите мне несколько минут вашего времени.

С глубоким уважением,

Джейн Пейтресс».

Мама колебалась, но Евфимия заметила, что после открытого конфликта с миссис Куэнс мы ничего не потеряем, если зайдем в дом на виду у всего прихода.

Джейн приняла нас в гостиной. Мне было стыдно встретиться с дамой глазами в свете того, что узнал о ней. Она сказала, что жаждет дать нам объяснение ее поведения и характера, ведь мы здесь единственные, чьим добрым отношением она дорожит. Миссис Пейтресс поняла, что каким-то образом лишилась его и потеряла возможность считать нас своими друзьями. Она понимала, что это случилось из-за того, что нас заставили поверить в выдуманные истории о ней, бытующие среди жителей. Она хотела предоставить нам факты.

Сперва мне казалось, что она собирается признаться в любовной связи со слугой. Однако вот ее история:

– Мне довелось пережить смерть родителей, будучи совсем юной. У меня появилось богатое наследство, но не стало надежной защиты. Богатство сделало меня добычей для более старшего человека, светского и обходительного, искавшего богатую жену. Я вышла замуж, не обеспечив себе независимости. Слишком скоро поняв правду о своем муже, я стала ужасно несчастной. Он оказался отчаянным пьяницей и игроком. В итоге я смогла сбежать со своими драгоценностями, теперь по закону принадлежавшими ему. Скрываясь от мужа, пришлось жить под чужим именем. Было еще кое-что, о чем слишком больно говорить. Скажу только, что ситуация моя сильно осложнилась.

Что дама имела в виду? Что она стала любовницей герцога? Что сбежала со своим слугой-любовником?

– Убежище я нашла у старого друга в Солсбери. Выручила деньги, и мы вместе основали школу. Недавно сознание моего мужа так повредилось, что он был заключен в больницу в Чансери, и я смогла спасти немного денег от его разоренной недвижимости. Я продала свою долю в школе и переехала сюда. Две недели назад я узнала, что муж умер. Теперь я могу называться вдовой и вернуть свое настоящее имя – миссис Гуинфойл.

Я спросил:

– Почему вы приехали сюда?

Она показалась удивленной.

– Из-за моря. Я любила его всю жизнь. Я выросла на берегу в Саффолке.

– Вы здесь никого не знали?

Мама укоризненно заворчала.

– Да, у меня в Торчестере имелись знакомые, но близких друзей не было.

Намек на герцога?

Я спросил:

– Что вы знаете об анонимных письмах?

Мама и Евфимия разом воскликнули, протестуя против моей беспардонности. Миссис Пейтресс сказала:

– Я получила два письма и сразу же их уничтожила.

– Как предусмотрительно!

Потом она пристально посмотрела на меня и начала говорить, что, кто бы ни писал их, он был бесконечно несчастен. Письма должны причинять боль. Очевидно, что автор сам испытывает страдания.

Я решил ее не жалеть и сказал:

– Слугу, который привел нас сюда, я случайно видел в поле поздно ночью. Вы знаете, что он там делал?

Она посмотрела на меня с притворным удивлением.

– Не имею ни малейшего представления. Свободное время моих слуг принадлежит им. Вы его в чем-то обвиняете?

– Пытаетесь его защитить? Знаете ли вы, что говорят соседи? О ваших отношениях с этим человеком?

– Прошу прощения за поведение моего сына, – сказала мама, вставая.

Когда мы вышли из дома, они с Евфимией повернулись ко мне и сказали очень грубые слова. Я развернулся на каблуках и ушел домой.

Думаю, сюда она приехала, чтобы жить с герцогом, а когда он не может, то дама спит со своим слугой.

* * *

Гарри – или Ричард, если ты теперь предпочитаешь так называться.

Какое удивление узнать, что ты мне писал. Не могу сказать, что было приятно получить весточку. Тебе всегда нравилось низкопоклонничать в школе, но дома ты делал вид, что не знаешь меня. Зачем это тебе, когда твой отец был каноником, а мой всего лишь бедным, пьющим школьным учителем?

Ну, как тебе теперь, когда твой покровитель умер, а мать так же бедна, как моя? Полагаю, ты винишь во всем меня. Хотелось бы мне поучаствовать в падении дома Шенстоунов. Ты всегда посмеивался над всеми. Думал, что выше всех. Посмотрим, будешь ли ты теперь заносчив, когда стал никому не нужным попрошайкой.

И не смей больше докучать моей маме.

Б.

Ядовитый, злобный, брюзгливый подлец. Таков его ответ на совершенно дружеское предложение с моей стороны.

Если я хочу убедиться, что автор писем миссис Пейтресс, а не Люси, то должен увидеть больше анонимок. Надо раздобыть то, о каком говорила старуха Биттлстоун. При условии, что оно существует. Если карга сошлется на то, что не может его предоставить, значит, автор она сама.

* * *

Полагаю, ты винишь во всем меня. Что он имеет в виду? Мама и Эффи действительно в чем-то обвиняют его.

* * *

Ты паршивая старая ведьма. Ты разнесла враки што делает эта гадкая сучка. Ты лижешь задницу этому дутому пузырю и жрешь ево дерьмо.

Ты наврала про маладую женщину потому что ни один мужик не хочет тебя трахать, тебя засохшую клячу. Я трахаю всех подряд но даже я тебя не трахну. Хотя одно правда што ты сказала. Люси Лойд шлюха. Она трахаеца со своим папашей и ей это нравится.

Почему ты не говоришь правду о вранье этого маленького грязного Пурснифаля. Кагда я ево поймаю то оторву ево крошечный хрен и засуну ему в ево протраханную задницу.

Если ты не прекратиш свое вранье я к тебе приду однажды ночью и тебе это не понравица.

Мучитиль

Четыре часа

Я взял это у старухи довольно рано. Постучал в дверь маленькой лачуги и сразу вошел. Увидев меня, она испугалась. Я едва смог дышать. От дыма, валившего из камина, перехватило горло, и я закашлялся. Не представляю, как она это терпит.

Я прямо сказал, что мне надо. Миссис Биттлстоун посмотрела на меня с таким ужасом, что я подумал, она заявит, что письмо никогда не существовало. Но она отвернулась, открыла ящик и достала деревянную шкатулку, где, кажется, лежали все ее сокровища. Миниатюра на цепочке. Нечто похожее на официальный документ. Засушенный цветок. Выцветшая визитная карточка, большое пожелтевшее приглашение с привязанной к нему на красную ленту бальной карточкой, где на дюжину танцев было всего три имени. Она достала из шкатулки анонимку и протянула мне. Все это время она кивала головой, будто глупая курица.

* * *

Что я могу понять по этому злобному излиянию?

Чудовищная клевета против Люси. Теперь я думаю, что ее нельзя считать автором писем. Она не могла написать такое, если только она совершенно не испорченная. Но кто бы их ни писал, он обязательно должен быть извращен.

Тем не менее в округе нет никого с признаками безграничной, подспудно кипящей ненависти.

Не могу найти смысла в обращении к «Пурснифалю».

В письме так много говорится о «траханье», что, похоже, будто автор женщина, которая очень старается выглядеть мужчиной. Если это не Люси, то, должно быть, миссис Пейтресс. И ее слуга-любовник!

Но зачем писать такие пасквили? И зачем нападать на животных?

Половина седьмого

Хвала небесам, я в ней ошибся. Она чиста как первый снег. Я открыл правду! Старая глупая карга выдала себя. И все ради того, чтобы сэкономить на почтовой марке.

Мама настояла на том, чтобы мы пошли на повечерие, поскольку пропустим утреннюю службу. Когда мы подошли к воротам церкви, Куэнсы были уже там, немного опередив нас на пути из дома приходского священника. Наверняка они нас заметили, но прошагали мимо, даже не взглянув в нашу сторону, будто солдаты на параде. В церковном дворе мы увидели одиноко стоящую Биттлстоун, как будто поджидающую их на церковной дорожке, но Куэнсы ее тоже проигнорировали и прошли мимо, даже не замедлив шаг. Старуха, словно отброшенная в сторону мощным маршем Куэнсов, заюлила вокруг нас, как сухой лист в речной стремнине.

– Миссис Куэнс больше не хочет со мной общаться, – взвыла она, обращаясь к маме, и рассказала о том, как ее патронесса вернулась с обеда у Гринакров и немедленно выставила ее из дома.

Потом старая дура начала ныть маме про то, как я приходил утром и отобрал письмо.

Мама приказала вернуть его немедленно. Увидев тревожный взгляд старухи, она сказала:

– Ты больше не должен ходить к миссис Биттлстоун один.

Она пригласила старуху на чай во вторник. Именно тогда я верну ей анонимку.

На меня накатило вдохновение. Я сказал:

– Вот что, мисс Биттлстоун. Не будете ли вы любезны принести конверт, в котором прислано письмо?

Она испугалась и ответила:

– Кажется, я его выбросила.

Тогда меня сразу осенило, что конверта нет, потому что она его не посылала по почте! Ей хотелось сэкономить денег. Она написала письмо, чтобы всем его показать, но не истратила ни пенса!

В прежних письмах она нападала на миссис Пейтресс, чтобы угодить своей патронессе. Потом очернила Люси, потому что та была соперницей Энид. Миссис Биттлстоун живет крохами, что падают со столов других людей, и навсегда обижена таким отношением. Весь облик ее – непритязательное смирение. Теперь, когда Куэнсы отвергли ее, она за ними бегает.

Как мог я быть таким глупым, чтобы думать, будто за письмами стоит миссис Пейтресс?

Старуха поспешила вперед. Как только она удалилась за пределы слышимости, мама сказала:

– Я очень недовольна тобой, ведь ты обидел бедную, добрую старушку. Должно быть, ты ее напугал.

– А ты представляешь себе, что в ответе за письма может быть именно мисс Биттлстоун?

Матушка изумленно уставилась на меня. Подумала ли она, что я могу быть прав?

Когда мы вошли в церковь, все повернулись в нашу сторону, и я отчетливо услышал громкий шепот. Яблоко от яблони недалеко падает. Почему все смотрят на меня? Словно знают обо мне что-то ужасное? Со всех сторон слышались голоса. Среди прихожан я заметил фермера, следившего за мной, когда я нашел чучело. Мужчина указывал на меня своим соседям, и я догадался, что он говорил.

Миссис Пейтресс вошла спустя минуту или две после начала службы. Она огляделась, и я попытался поймать ее взгляд, чтобы извиниться. Мне показалось, что дама заметила меня, но она быстро отвернулась и заняла свое место на скамье. Какой же дурак я был, подозревая ее. Буквально бросил обвинение прямо в лицо. При воспоминании просто сгораю от стыда.

Пока прихожане пели, я смотрел, как вокруг меня открываются и закрываются рты, и все они показались мне мертвецами с зияющими провалами вместо ртов, словно земляные черви, поглощающие пищу с одного конца и выделяющие экскременты на другом. Трупы в своих воскресных нарядах.

Потом случилось нечто странное. В середине службы в церковь вошла женщина в наряде служанки и проскользнула к миссис Пейтресс, сказав ей что-то. Я заметил тень тревоги в глазах дамы. Она опустила вуаль и поспешила из церкви вслед за служанкой.

Половина девятого

Здесь, наверху, полная тишина. Я смотрю в окно. Совершенно черное, словно обратная сторона зеркала. Если я рукой закрою свечу, на темной поверхности появляется таинственное искаженное лицо, мое. Легко вообразить, что весь остальной мир неожиданно исчез и на планете больше никого, кроме меня в этом древнем доме, утонувшем в болоте.

* * *

Яблоко от яблони… Я – яблоко, папа – яблоня. Почему они так говорят?

* * *

Я был жесток и глуп, но верю, она меня простила. Во время повечерия, когда она повернулась и прямо посмотрела на меня, это было заметно. Она как бы говорила: «Приди ко мне». Я ей нужен. Следовало бы пойти прямо сейчас. Должно быть, она удивляется, почему я не иду.

Половина двенадцатого

Не понимаю, почему она так разговаривала со мной.

Стоя у дверей, я подумал, что служанка самовольничает, не пуская меня, и попросту оттолкнул ее, входя в дом, но та вцепилась и закричала. Карликовый слуга выбежал из комнат и закрыл путь. Услышав голоса, миссис Пейтресс спустилась с лестницы и почему-то попросила меня покинуть дом. Я сказал, что хочу поговорить наедине. У меня было кое-что важное, исключительно для ее ушей. Она указала мне на гостиную и велела слуге обождать у двери. Когда мы оказались в комнате, я попытался выразить свое сожаление за то, что я о ней думал, так как был введен в заблуждение лживыми слухами. По ее лицу я понял, что дама расстроена тем, что я ей не доверял. Я сказал:

– Должно быть, у меня помутился разум, когда поверил сплетням о вас и вашем слуге. И, несмотря на то, что так думают все, я просто с ума сошел, поверив в домыслы про герцога.

Она почему-то не смогла меня понять и сказала:

– Вы очень дерзкий.

Я ответил, что готов жизнь отдать за ее честь, что готов пойти за ней куда угодно в любое время дня и ночи, что мы можем отправиться прямо теперь, в эту самую минуту. Она направилась к двери, но я встал на пути и сказал, что мы несомненно испытываем друг к другу взаимные чувства. Не помню, что еще говорил, потому что уже не мог остановиться, и не думал о последствиях, и даже не особо задумывался над тем, что сказать, слова сами лились из меня. Не могу вспомнить всего, что наговорил, но знаю, что речь была страстная и шла от самого сердца.

Миссис Пейтресс положила руку на дверную ручку, и когда я сделал шаг, чтобы остановить ее, попросила пропустить. Я повиновался, она вышла в прихожую и велела слуге проследить, чтобы гость незамедлительно покинул дом.

Объяснение только одно: меня оклеветали перед ней. Миссис Пейтресс убедили, что я тот, кто писал анонимки! Но кто же клеветник? Кто отравил сознание дамы ложью? Должно быть, Люси и ее проклятые родители.

Четыре часа утра

Осталось только 7 шиллингов и 3 пенса. Полкроны должно хватить. Бетси нужны деньги, и это меня полностью устраивает.

Половина шестого

Пошел к ней в комнату и показал полкроны. Служанка кивнула и попыталась схватить деньги. Я сказал:

– Только если получу то, что хочу.

– Войти в меня нельзя, слишком рискованно.

Как и в прошлый раз, Бетси разрешила раздвинуть ей ноги и подняла рубашку.

Она начала гладить меня и себя, а потом взяла мою руку и положила туда, где ей было приятно.

Через минуту или две служанка тяжело задышала, потом сказала:

– Можете войти в меня, но только не кончайте, сэр. Обещаете?

Я кивнул. Мне показалось, что момент настал, и я попытался проникнуть в нее.

Она сказала:

– Еще рано.

Положив руку на шею, она опустила мою голову так, что я смог потеребить ее сосок. Потом девушка схватила мою ладонь, положила на свое сокровенное место и стала тереть его. Затем я продолжил делать это сам. Она начала стонать.

Бетси оттолкнула мою руку и стала ласкать себя, неистово и бесстыдно извиваясь передо мной. Я почувствовал запах пота и других нечистот. Она задышала так сильно, словно бежала, и почти грубо схватила меня и наконец впустила в свое лоно.

У меня стоял крепко, и я задвинул глубоко, но удовольствия не испытал. Служанка задыхалась и кричала. Кричала так, будто ее убивали. Я испугался, что она всех разбудит. Вдруг я кончил – и без особого наслаждения. Девушка отпрянула и стала неистово тереть себя, откинув голову назад, потом ахнула, простонала, вскрикнула, содрогнулась и упала на подушку.

Какое-то время мы лежали молча. Бетси сонно произнесла:

– Не надо было впускать вас. А что, если я снова залечу?

Во всем виновата служанка, сама его затолкнула. Мне даже не понравилось. Дала волю собственному ненасытному аппетиту. Насладившись, она уснула, словно поросенок у соска свиноматки.

Неужели это то, что должно быть? Никакого удовольствия.

Спустя время она вдруг задрожала и заплакала во сне. Потом очнулась от собственной дрожи, и я спросил:

– Что тебе снилось?

Она ответила:

– Приснилось, что я снова у папы.

– Хочешь сказать, дома?

Она ответила:

– Нет, у папы. Мой дом здесь. Единственный дом, какой я знаю.

Я спросил, почему дом отца она не считает своим.

Она удивленно посмотрела на меня и сказала:

– Меня забрали за то, что они со мной там делали, папа и братья.

– Они с тобой спали! – воскликнул я.

– Бог с вами, – сказала она, – я не про то, что они спали, а про то, что сношали меня с самого детства. Перестали делать это, когда я подросла, чтобы не залетела. Но однажды ночью папа напился и сделал это снова, и я залетела. Вот тогда стало известно в приходе, и меня забрали.

– А ребенок?

– Мне его не дали. Умер через четыре месяца, как меня забрали.

Как я обманут. Принял ее за невинную девушку и вот узнаю, что она совершила инцест. Возникло ощущение, что я сделал что-то дурное, позволил осквернить себя.

Кажется, Бетси заметила отвращение на моем лице, испуганно взглянула и отпустила странное замечание:

– Ни один ребенок не может помешать отцу делать то, что тот делает.

– О чем ты? – удивился я.

Служанка испуганно взглянула и больше не произнесла ни слова.

На что же она все-таки намекала? Неужели что-то слышала про папу?

Я встал и собрался уходить. У двери я кое-что вспомнил и сказал:

– Ты забыла про деньги.

Она ответила:

– Мне все равно.

Я швырнул монеты на кровать.

Было противно. Бетси это делала не за деньги. Ей так понравилось, что она позволила сношать ее просто так. Думала только о своем удовольствии, а не о моем! И использовала такой неуместный и противоестественный способ.

Я был расстроен и пошел мимо комнат мамы и Эффи, вместо того чтобы спуститься по задней лестнице. В конце коридора я оглянулся, и у двери сестры мне кто-то померещился. Подумал, что просто тень.

Памятка: ВСТУПИТЕЛЬНЫЙ БАЛАНС: 7 ш. 1 1/2 п. РАСХОД: для Б. 2 ш. 6 п. ИТОГО: 4 цента 7 1/2 п.

Шесть часов

Времени поспать не осталось, потому что надо отправляться в Торчестер. Мама дала мне 3 шиллинга.

Понедельник, 4 января, после полуночи

Когда я увидел это мерзкое существо, захотелось растереть его по земле и плюнуть. Теперь понимаю, почему мама и Эффи его ненавидели. Он утащил папу за собой в яму. Именно я впервые привел его в наш дом.

Город был похож на мрачную яму, скопище нечистот, улицы завалены прахом. Омерзение. Чувствую себя оскверненным от пребывания там.

Когда я в тумане столкнулся со своим мучителем и мы сошлись бок о бок, я сразился не с человеком, а с демоном. Он упал мне в руки для наказания. У меня в ушах раздавался шум воды, жаль, что мне не хватило сил свалить его в стремительный поток.

Вторник, 5 января, 7 часов

Проспал несколько часов. Должен записать все, что случилось вчера, пока свежи впечатления.

Дом я покинул задолго до рассвета. Сразу за Страттон Певерел мимо меня очень быстро проехал экипаж. Понять было трудно, но, кажется, что это было ландо миссис Пейтресс.

До Торчестера добрался поздним утром. Прежде всего отправился в гостиницу «Георгий и Дракон» и забронировал комнаты на вечер бала. Потом пошел на конюшню неподалеку и заказал дилижанс.

Отправился в контору Боддингтона, назвался, и важный маленький писака ушел во внутреннее помещение, а вернувшись, сообщил с мерзкой ухмылкой, что старика нет. Несомненно, он солгал, и Боддингтон прятался за стойкой. Скрывался от меня, словно трусливая крыса, застрявшая в сточной трубе.

Взглянул на почтовый ящик напротив почты – единственный во всей округе? Определенно, она не может бывать в городе каждые несколько дней, а ночами бродить по полям с ножом и банкой краски.

После скромного обеда в таверне направился на Тринити-сквер и отыскал Малбери Хауз: огромное безрадостное сооружение, выглядевшее так, будто в нем никто не живет годами, с высокими, пустыми окнами, закрытыми решетками на верхнем этаже, придававшими ему тюремный вид.

Я поднялся на холм, посмотреть на городской дом герцога на Касл Парейд. Постройки на улице только с одной стороны, и дом Боргойнов среди них самый большой и стоит немного под углом ко всем остальным. Особняк, словно заносчиво прищурившись, нависает над городом. Задняя его часть выходит на Хилл-стрит. Я прошел по этой улице и, уверен, нашел тот дом, где живет мерзавец: над его входом висит светильник в виде головы кабана – символ Боргойнов. Вот, должно быть, и дверь!

«Дельфин» находится в темной аллее Анжел-стрит. Надо было узнать, почему Давенант Боргойн упомянул его, когда говорил о папе. Вошел в пивную. Хозяин бара удивленно посмотрел на меня, улыбнулся и спросил:

– Вы здесь с кем-то встречаетесь?

Надо было сказать ему, чтобы не лез не в свое дело, но вместо этого я выпалил:

– Именно на это я надеюсь.

Он сказал:

– Уверен, это можно устроить.

Разговаривая, он налил пинту пива, а потом протянул мне. Я хотел заплатить, но тот покачал головой и сказал:

– Присаживайтесь, молодой человек.

Я взял газету и сел на скамью у двери.

Приблизительно минут через пятнадцать вошел мальчик лет четырнадцати. Мне показалось, что я его узнал. Думаю, видел в кафедральном хоре. К бару он не подошел, а хозяин кивком указал на место у камина.

Спустя несколько минут вошел мужчина, посмотрел на хозяина, который слегка повернул голову в сторону камина. Незнакомец взглянул туда же, кивнул, направился через пивную и скрылся за дверью. Через несколько минут мальчик встал и ушел в ту же дверь.

Я все понял, все скрытые и явные намеки, что мне пришлось выслушать. Уже был готов уйти, как открылась входная дверь и вошел Бартоломео. Я поспешил закрыться газетой и выглянул из-за края. Этот длинный тонкогубый рот со скользкой улыбкой. Эти яркие, притворно простодушные глаза, не пропускающие ничего. В школе он был далеко не простак, но его не интересовало ничто, чем нельзя непосредственно воспользоваться. Бартоломео был хитер, ловок, умел манипулировать, интуитивен – все эти качества способствуют успеху, если можно так сказать, в эксплуатации окружающих людей. В нем нет ничего от вдумчивости, интроспективности, альтруизма. Интересно, что сделало его таким мерзким тунеядцем, питавшимся слабостью других без тени самоуважения. Бартоломео не скрывает, какой он низкий человек, и тем не менее всегда способен удивить новым предательством.

Я сидел там как парализованный. Хотелось ударить его. Меня трясло, так страстно я возжелал причинить ему боль. Он сделал нам столько зла. И все же я был виноват. В этом мама права. Именно я ввел его в семейный круг прошлым летом. Тогда Бартоломео был нищий, а теперь роскошно одет в прекрасный сюртук и жакет, имеет дорогие карманные часы на цепочке. Я знал точно, откуда у этого типа деньги на такую роскошь.

Я испугался, что в любой миг хозяин укажет ему на меня. Но, пошептавшись, мой знакомый вышел в боковую дверь. Я решил, что бездействовать было бы трусостью и надо заговорить с ним, когда он вернется.

Я подошел к бару и заказал двойной бренди. Мужчина жестом отверг деньги, но я настоял на уплате за пиво и, кажется, разозлил его.

Я выпил быстро и потребовал еще. На этот раз хозяин бара не отказался от денег. Когда я вернулся за третьим бренди, он, возможно, заметил мое угрюмое настроение, поэтому сказал:

– Неприятности мне здесь не нужны. Больше я вам ничего не отпущу.

Я произнес:

– Чтоб у тебя глаза повылезали, подлый мерзавец.

Большим пальцем он указал на дверь. Я вышел, позабыв про то, что решил дождаться Бартоломео. У меня кружилась голова и в мыслях мутилось. Кажется, пока я был в пивной, опустился туман, и вскоре я заблудился, стал бесцельно бродить, не думая, куда выведут ноги.

Вдруг я оказался у конторы Боддингтона. Не знаю, как долго проторчал у двери.

Наконец адвокат вышел. Увидев меня, мужчина разозлился. Я произнес:

– Надо поговорить. Вы не можете прятаться за своих клерков.

Он улыбнулся – улыбнулся! – и сказал, что не понимает, о чем я, и что ему передавали, будто молодой Шенстоун заходил в его отсутствие, но теперь у него нет времени и будет удобнее, если я зайду потом.

Я сказал, что мне удобнее поговорить сейчас, и он ответил:

– Очень хорошо.

Повернулся и повел меня наверх. В доме никого не было, только мы вдвоем. Вошли в контору. Камин уже погас, и было холодно.

Боддингтон начал расспрашивать о здоровье мамы и сестры, и я заметил, что адвокат всеми силами старался уйти от темы. Я прямо сказал, что хочу поговорить о мамином деле. Как так случилось, что все пропало: мебель, вклады, пенсия? Он ответил в своей юридической манере, что может сказать только то, что известно официально. Папа был объявлен банкротом по заявлению кредиторов, декана и кафедральных каноников. Все активы отца пропали.

Я сказал, что не понимаю, как все пропало, и хочу взглянуть на счета. Вместо того чтобы возмутиться, как подобает честному человеку, адвокат улыбнулся и сказал, что на следующий день пошлет маме копии и только ей решать, показывать ли их мне.

Потом он начал разглагольствовать о том, что знает, как трудно молодому человеку в моем возрасте – но едва ли он помнит свою юность! Боддингтон заговорил о собственном сыне Тобиасе, сравнивая юношу со мной. Тобиас потерял мать точно так же, как я отца. Как смеет он сравнивать нас! Его сын никчемный бездельник и пустой человек.

Я решил, что так просто не сдамся, и сказал, что желаю знать про канцлерский иск, поданный им.

– Почему он за него выручил так мало?

Боддингтон ответил то же самое:

– Об этом может рассказать только ваша мать.

Я произнес:

– Во всем виноваты вы. Вы уговорили ее сделать это бездумное заявление на выплату. Вы просто хотели повысить ее расходы и увеличить свое вознаграждение.

Это адвокату не понравилось. Он покраснел и сказал:

– Больше ни слова.

Он встал и бесцеремонно вывел меня на лестницу. Когда мы подошли ко входной двери, я вышел на улицу, не попрощавшись.

Туман усилился, стемнело. С большим трудом я нашел дорогу, хотя очень хорошо знаю город. Пошел вверх, потому что знал, куда путь меня приведет. Поднимаясь все выше и выше, я слышал свои шаги по мостовой. Булыжники намокли от росы и стали скользкими. Каким-то образом очутился возле крепости. Внизу простирался город, но я ничего не видел, кроме стены серого тумана.

Решил отправиться вниз по Хилл-стрит. Теперь можно было идти только вдоль стенки или по мостовой, нащупывая ногами край тротуара. Словно слепой, я воспользовался руками, касаясь перил, и когда спустился по улице, то понял, что за мной кто-то идет, но непонятно, на каком расстоянии. Когда я останавливался, шаги затихали. Человек преследовал меня, держась позади, и не спешил обогнать. Очевидно, он задумал недоброе. Я развернулся и крикнул: «Эй, там!» Тишина. Пошел дальше и добрался до входа со ступеньками, где перила поднимались, образуя арку. Я поднял руку и почувствовал нос проклятой головы кабана.

Здесь я обождал. Из-за шума воды под мостом в конце улицы я не слышал ничего.

Не знаю, сколько прошло времени – пара минут, полчаса, и вот снова послышались те же шаги. Я позвал. Ответа не последовало, однако я заметил движение, решил, что мужчина нападает, и ударил в то место, где, как мне казалось, был он, но кулак пролетел в пустоту.

Звук донесся с другой стороны. Я побежал туда и плечом ударился обо что-то. Предмет показался тверже человеческого тела. От боли я рассвирепел. В нескольких ярдах я услышал шаги и бросился на источник звука, и теперь налетел на незнакомца. Мы столкнулись плечо к плечу, и, размахнувшись, я нанес удар. Послышался сдавленный возглас.

Уверен, именно он следил за мной. Я вцепился в пиджак и ударил снова, и еще раз, но он был так близко, что удары оказались малоэффективны. Я оттолкнул незнакомца, намереваясь размахнуться посильнее, и потерял его в тумане. Раздался звон металла о булыжник, наверное, он уронил нож или пистолет. Решив не отступать, я прислушивался еще минуты три-четыре. Ничего. Подумалось, что он спрятался где-то в нескольких ярдах, дожидаясь, пока я сдвинусь с места или повернусь к нему спиной, и тогда враг схватит свое оружие и ударит меня или выстрелит. Наступила полная тишина, не было слышно ничего, кроме плеска воды.

Спустя какое-то время я тихо и медленно пошел на Хай-стрит, уверенный, что за мной снова слышались шаги. Кто-то снова меня преследовал. Всякий раз, когда я останавливался, он тоже замирал. Как только я оборачивался, он прятался в тень. Я добрался до людных улиц в центре, окунулся в толпу и, кажется, оторвался от врага.

Я прошел через город, и как только покинул улицы и вышел на пустырь долины, туман развеялся, и мне удалось ускорить шаг.

Ни о чем не жалею и надеюсь, что сделал ему больно. Невыносимо, что Бартоломео ходит по той же земле, что и я, что мне приходится дышать воздухом, отравленным им. Такое подлое существо не должно жить. Он родился в богатстве и почете, но отбросил все обязательства, сопутствующие своему положению, и зарабатывает деньги сутенерством и азартными играми.

Тем не менее меня тревожит не мерзопакостность и даже не подлое сводничество Бартоломео. Потрясением стало то, что я узнал столько зла о человеке, который всю жизнь был мне так близок. Отец всегда был скрытен. Теперь я начал многое понимать. Теперь ясно, почему регент хора приложил столько усилий, чтобы отстранить его от хористов. Неужели все вокруг, кроме меня, знали про моего отца? Неужели именно из-за грехов папы люди сторонились мамы и Эффи или в лучшем случае удостаивали их сочувственными взглядами. И как только регент захлопнул перед ним двери, роль Бартоломео свелась к тому, чтобы представить его в «Дельфине» и снабжать хорошенькими хористами.

Путь домой был утомительный и долгий, хотя часть дороги удалось проехать на телеге. До дома добрался поздно ночью. Было видно, что в темных окнах меня никто не ждет. Я вошел в гостиную, где все еще тлел камин, хотя огонь уже почти угас, и принялся писать в дневник, а ветер беспокойно вздыхал и выл в каминной трубе. Откуда-то явились странные звуки, похожие на голоса людей, стонущих вдали. Днем меня бы это не волновало, но, сидя ночью в одиночестве, единственный бодрствующий во всем доме и, возможно, на полмили вокруг, я чувствовал себя тревожно.

Вдруг раздался шорох и свистящий звук. Теперь я испугался по-настоящему и вспомнил все ужасное, что случилось в особняке – убийство любовника, сожжение младенца, – и подумал, не бродят ли здесь до сих пор все, кто страдал в этом месте.

И тогда мне пришло в голову, что, может, издевательства над животными совершал не человек, но это было сверхъестественным проявлением гнева – вероятно, направленным против меня за то, что я сделал с Эдмундом или не смог сделать?

Потом стало ясно, что напугал меня всего лишь ветер, потому что печная труба действовала подобно каменной флейте, а шорох, возможно, вызван чем-то, попавшим в нее и застрявшим там.

Но не успел я себя успокоить, как где-то в доме послышался шаркающий звук. Странные мысли метнулись в моем сознании.

Вдруг из двери явилось привидение: изможденное, пепельно-бледное лицо в обрамлении седых волос. Минуту я не мог ее узнать. Это была мама. В тот миг я увидел, какой будет она, когда умрет: лицо опало, щеки провалены, глазницы пусты.

Образ был так силен, что я вздрогнул, когда она заговорила:

– Ричард, почему у тебя порвана и окровавлена одежда?

Я не заметил, что одежда порвана. Сказал, что заблудился в густом тумане по пути из города домой и свалился в канаву у дороги.

Она пристально посмотрела на меня, словно не поверила, а потом сказала:

– Это правда? Люди говорят, что видели тебя там, где тебе быть не следовало. Одному богу известно, что ты делал. – Она положила руку на диван, чтобы устоять, и почти упала на него. Посмотрев на меня, она беспомощно заморгала и добавила: – Надо серьезно поговорить с тобой. Мне сообщили, что ты плохо себя вел. В отношении молодых женщин.

– Кто тебе это сказал?

– Все говорят. Ты гонялся за мисс Фордрайнер и напугал ее. Нагнал страху на девочек Куэнс. И вчера ужасно нагрубил Люси Ллойд, а потом вечером силой проник в дом миссис Пейтресс.

– Мама, нельзя же верить разным глупым слухам.

– Ты бродил по ночам, и небесам только известно, в какие неприятности втянул себя. А теперь возвращаешься домой весь в крови. Что мне думать?

Я хотел ответить, но она подняла руку.

– Сегодня утром я получила письмо от Томаса. Он сообщил, что случилось нечто совершенно ужасное, за что тебя отчислили из колледжа. Умер молодой человек, твой друг. И ты в этом как-то замешан.

Вот все и открылось. Я только кивнул.

Она сказала:

– Как он умер? Кто он был?

Я ответил:

– Разве дядя Томас тебе не сообщил?

– Не дерзи. Я задала вопрос.

– Два вопроса, мама. Но, думаю, лучше поговорить утром.

Она сказала:

– Ричард, ты меня обманул. Томас написал, что обвинение такое тяжкое, что тебя никогда больше не примут в колледж, даже если он продолжит платить.

Когда я не ответил, она наклонилась и сказала:

– Ты не знаешь, что сделал со мной. Когда Куэнсы и Ллойды задирали передо мной свои носы, то я могла хотя бы сказать себе, что у меня сын учится в колледже и скоро получит диплом и устроится в жизни. А теперь я узнаю, что ты мне лгал.

Она зарыдала и закашлялась.

– Ричард, ты пустоцвет. – Она поднялась, но вынуждена была схватиться за спинку стула, чтобы устоять на ногах и не упасть. – Все мои надежды, все, что позволило бы мне снова высоко держать голову, а твоей сестре занять достойное место в обществе – все рухнуло, как только тебя отчислили из колледжа. Что ж, я умываю руки, и больше мне до тебя нет никакого дела.

Но это она произнесла, заливаясь слезами.

– Мы с твоей сестрой вынуждены искать поддержки где-то еще, каковы бы ни были последствия. И ты незамедлительно покинешь этот дом.

Шаркая ногами, она вышла из комнаты.

Памятка: ВСТУПИТЕЛЬНЫЙ БАЛАНС: 4 ц., 7 1/1 п. ДОХОД: (от мамы) 3 ц. РАСХОД: обед (1 ш., 2 п.) и то, что я выпил в «Дельфине» (9 п.). ОБЩИЙ РАСХОД: 1 ш., 11 п. ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЙ БАЛАНС: 5 ш., 8 ц. (из чего я должен маме: 1 ш., 1 ц.). ЧИСТЫЙ ОСТАТОК: 4 ш., 7 1/2 п.

* * *

Ты грязная патаскуха. Мужики с которыми ты сношаешься тебя не удовлетворяют и ты ищешь новых. А тебя все еще трахает этот наглый хам который думает что он хазяин всех девок потому што хазяин всех земель. Я видел как ты ходишь на свидания на бэтлфилд. Ты верно не догадалась што я за тобой следил.

Я заставлю его пажалеть што он родился на свет. Заставлю заплатить за то, што сделал. Ему будет очень больно.

Мучитиль

Одиннадцать часов

К завтраку я спустился поздно, и мама почти не разговаривала со мной. Выглядела она бледной и изможденной. Интересно, что матушка помнит из прошлой ночи. Эффи рано ушла в деревню, и когда вернулась, мы с мамой молча сидели в гостиной (вышивая и читая.) Сестра вернулась, переполненная сплетнями, услышанными в магазине. Вот что она нам рассказала. Горбатенькая малявка Сьюки, которая помогает миссис Дарнтон в ее мерзком магазине, вчера очень рано проходила мимо дома миссис Пейтресс и заметила экипаж у дверей. Она задержалась, чтобы посмотреть, и в свете ламп увидела ее, выходящую с ребенком на руках – лет пяти или шести, и не разглядела, мальчик это или девочка.

Спустя несколько минут экипаж умчался в сторону Торчестера. (Значит, именно этот экипаж проехал мимо меня вчера утром!) Выяснилось, что миссис Пейтресс не собиралась возвращаться. Она оставила большинство слуг в доме, и теперь они паковали вещи и молчали в ответ на вопросы.

Я подумал, что мама обвинит меня в том, что я вытравил ее из деревни своим недавним поведением, но на деле все было иначе: ее внезапный отъезд, согласно слухам у миссис Дарнтон, рассматривали как признание своей вины. Уверен, что ложь эту подогревают миссис Куэнс и ее прихлебатели.

Мама изумилась, как миссис Пейтресс удалось скрыть присутствие в доме ребенка. Неужели причина такой скрытности только в том, что она его мать?

Мы еще обсуждали это, когда старуха-письмоносица принесла письмо, адресованное Эффи. На нем был штемпель Торчестера, а почерк очень корявый.

Я протянул письмо сестре, сказав, что уверен: это одно из непристойных писем. Она его открыла и через несколько секунд с криком отшвырнула. Я его поднял, но Эффи подскочила и выхватила, чтобы я не прочел «такой ужасный поклеп». Я сказал, что лишь хотел посмотреть, смогу ли выяснить, кто его написал.

Она стала внимательно разглядывать послание, оно сильно разволновало сестру. Эффи не из тех, кого можно сломить таким способом. Письмо ужасно, но расстроена ли Евфимия потому, что оно жестоко, или потому, что его содержание правда? Она показала анонимку маме, но мне не позволила даже взглянуть.

Потом Эффи заговорила о том, какое совершенно ужасное это письмо, и что оно не могло произвести большего впечатления на здравомыслящего человека, чем бред сумасшедшего. Теперь она разозлилась и решила выследить автора. Она сказала:

– У меня были кое-какие подозрения, и сегодняшнее послание полностью их подтверждает.

Мне стало любопытно, что она имеет в виду, и я спросил:

– Этот человек живет в пределах трех миль от Страттон Певерел? Если нет, то как он может знать мельчайшие подробности жизни людей нашей округи?

Проигнорировав мои слова, она сказала маме:

– Это тот, кто преследует нашу семью, после того как его нам представили, – взгляд в мою сторону.

Я сказал:

– Поскольку вы не дали прочесть письмо, я вряд ли могу что-либо сказать по этому поводу.

Сестра протянула анонимку. Посмотрим, что из нее можно понять.

* * *

Именно тогда я поспешил сюда и скопировал текст письма.

Автор, очевидно, ненавидит маму и Эффи. Стоит ли мне вздохнуть с облегчением, что я не упомянут и не назван по имени? Он ненавидит любовника моей сестры еще больше, чем я.

Но кто бы ни написал письмо, оно являлось доказательством того, что Эффи все еще встречается в башне с Давенантом Боргойном. Должно быть, автор письма следил за ними, и если удастся поймать его за этим занятием, то он будет разоблачен.

Само письмо дает мало отгадок к определению авторства. Однако у отправителя плохо получилось прикинуться безграмотным. Автор забыл неправильно написать слова. В основном написано грамматически правильно, и он неосторожно поставил запятую. Теперь я понял, что автор прикидывается малограмотным и делает это весьма откровенно.

Понимаю, почему Эффи считает, что подпись «Мучитиль» указывает на Бартоломео. Но она ошибается. Он живет слишком далеко, чтобы знать о том, что происходит здесь. Не вижу повода, чтобы изменить свое мнение: автор писем не кто иной, как эта желчная старая карга Биттлстоун. Возможно, у нее есть мужчина-сообщник, который отсылает письма из города и издевается над домашними животными. Сегодня, когда она придет на чай, я прижму старую ведьму.

Два часа

Я одержал победу. Видел это в ее лице. Ах, если бы она была симпатичнее.

Я отправился на Бэттлфилд посмотреть, есть ли там любезник Эффи, или как-нибудь подловить его, тайком следящего за ними. Там я никого не увидел, и когда почти добрался до башни, то заметил маленькую гувернантку со стайкой детишек. Я поспешил за ними, и когда догнал, девушка оглянулась на шум моих торопливых шагов. Все дети, кроме противной Амелии, шли впереди, и меня не услышали.

Надо было предупредить Хелен о том, что я узнал на том ужасном обеде. Не тратя времени зря, я спросил ее, пыталась ли эта любопытная гадюка, жена настоятеля, настроить миссис Гринакр против нее. Естественно, она нашла присутствие Амелии лишним и велела ей присоединиться к остальным детям впереди. Противная девчонка не послушалась. Я повторил просьбу, а девочка только дерзко уставилась на меня. Поэтому я ее проигнорировал и сказал Хелен:

– Старая ведьма Куэнс сказала миссис Гринакр, что между вами и ее мужем есть тайная связь.

От моих слов гувернантка вздрогнула, и я заметил эмоциональные переживания на ее лице. Я ей не безразличен, это точно.

Амелия заметила:

– Мисс Карстерс, стоит ли вам разговаривать со странным джентльменом?

К моему изумлению, Хелен произнесла:

– Ты совершенно права, Амелия. Нам не пристало обременять мистера Шенстоуна своим обществом.

Было видно, с каким усилием она заставила себя прекратить разговор из-за этого несносного ребенка и поспешила прочь, увлекая за собой Амелию. Маленькая наглая девчонка обернулась и со зловещим торжеством посмотрела на меня.

Я вернулся домой и вспомнил, что намеревался навестить башню.

Шесть часов

Не успела старая мисс Биттлстоун снять пальто и шаль, как сразу же выложила потрясающую новость.

– А знаете, почему миссис Пейтресс уехала в Торчестер вчера утром? – спросила она маму.

Не дождавшись ответа, она поспешила продолжить:

– С ребенком на руках дама отправилась прямо к доктору. – Старуха замолчала, перевела дух и с придыханием продолжила: – А самое ужасное в том…

Она опять смолкла, а потом почти шепотом произнесла:

– Дама сказала, что он… что он больше не живой.

Мама взглянула на Эффи, сестра отвернулась от нее. Потом она сказала:

– Нет ничего страшнее смерти ребенка. И я не могу не сочувствовать миссис Пейтресс. Должно быть, она испытала горе матери. Даже по ребенку, зачатому в грехе, и чье существование она стыдилась признать.

Внезапно мисс Биттлстоун произнесла:

– Это неправильно. Вы меня извините, миссис Шенстоун, но думаю, вы все не правы. А миссис Куэнс больше всех.

Какая смена тона! Она сказала, что ребенок родился у миссис Пейтресс и ее мужа, когда они жили вместе, и не было никаких оснований подозревать что-то плохое. Миссис Пейтресс сбежала от мужа с ребенком из-за его дурного поведения. Она скрылась в Солсбери. Оснований подозревать ее в связи с герцогом тоже не было, и это недоразумение основано лишь на том, что он когда-то владел домом в городе. Правда в том, что он его продал несколько лет тому назад. Она объяснила, что ребенок, мальчик лет десяти или одиннадцати, всю жизнь страдал припадками. Его мать пыталась не допустить, чтобы его видели люди, потому что их реакция плохо на него действовала, и поэтому он никогда не покидал дом. Таинственная служанка была его постоянной сиделкой.

Когда она замолчала, повисла тишина.

(Жертва ради того, кого я люблю. Надеюсь, маме стыдно.)

Я встал, подошел к старой леди и пожал ей руку. Она покраснела и сказала:

– Ну, что вы, мистер Шенстоун. Я всего лишь рассказала правду.

Я произнес:

– В нашей деревне, где у нее был такой могущественный враг, необходима большая смелость, чтобы сказать правду об этой женщине.

Мисс Биттлстоун сочувственно улыбнулась и сказала:

– Я уже окунулась в полнейший мрак, хотя не представляю почему.

Старушка вздохнула:

– Всякий раз, когда взгляд мой падает на кресло, где сиживала миссис Куэнс, я вспоминаю о нашей утраченной дружбе. Больше не хочу его видеть. А ведь такой прекрасный образец мебели. Не желаете взять его себе, миссис Шенстоун?

Мама сказала, что была бы рада и что я мог бы одолжить ручную тачку и когда-нибудь привезти его. Вот к чему мы пришли – мне придется таскать по деревне старые кресла!

Спустя несколько минут, по многозначительному сигналу матушки, я встал и с выражением сожаления за причиненное беспокойство протянул старушке письмо, одолженное у нее.

Она сказала:

– О, да, конечно. Кстати, сумела найти конверт.

Она полезла в потертый ридикюль и протянула конверт. Я был потрясен. Он был настоящий, поскольку почерк несомненный, и дата вполне различима, и штемпель Торчестера на нем. Стала бы она платить за отправку, если бы ей это было не нужно? Возможно, в конце концов, автор писем не она?

Но кто тогда? Кто мог бывать в Торчестере так часто и кто мог незаметно отсылать письма? Ллойды в городе бывают редко, и Люси уж точно такое письмо не доверит никому.

Я встал и вышел. Надо было добраться до Монумент Хилл и разузнать все про башню.

Семь часов

Там единственное окно с западной стороны, на высоте пятнадцати или двадцати футов от земли. У меня никакой возможности добраться до него, если только залезть на дуб, стоящий рядом. Сегодня я этого сделать не мог, так как на мне ботинки, в каких высоко не залезешь.

По дороге домой я ломал голову над тем, как отправляются анонимки, и вдруг понял, как это проделывается и кто мог бы это осуществить. Нужен только знакомый в Торчестере, а у Люси таких предостаточно.

Десять часов

Я спустился к обеду. Как только вошел в комнату, то сразу понял, что мама и Евфимия говорили обо мне. Уверен, сестра знает, что в том письме, которое дядя Томас прислал маме. Как несправедливо, что она знает, а я нет.

Я спросил маму:

– Что тебе сообщил дядя Томас?

– Он пишет, что руководство колледжа все еще изучает обстоятельства смерти твоего друга.

– Поскольку я не собираюсь туда возвращаться, то совершенно неважно, что колледж или даже университет скажут об этом.

– Ричард, дело в другом. Они теперь к этому не имеют отношения. Расследование ведет полиция и магистрат. Им был предоставлен какой-то документ, проливающий новый свет на смерть. Он объясняет мотивы.

Надеюсь, они не заметили, как я встревожился.

Евфимия спросила:

– Как умер твой друг Эдмунд Вебстер?

– Он принял яд, – сказал я.

– Сознательно, – произнесла Евфимия со слегка вопросительной интонацией.

Я ничего не ответил. Она многозначительно посмотрела на маму и спросила:

– Он был один, когда глотал яд?

От ответа меня спасло необыкновенное событие. Дом вдруг содрогнулся, словно его ударили гигантским кулаком, и через мгновение комната наполнилась громким барабанным грохотом, ровным и неумолимым, который, казалось, стал усиливаться. Мы в ужасе уставились друг на друга. Непонятно, откуда исходил оглушающий звук. В этот момент мне в голову пришла невероятно странная мысль о том, что мы попытались избежать опасности, но сами себя заточили вместе с чем-то сумасшедшим и исполненным ненависти. И тогда стало ясно, что звук исходит из большой трубы, потому что мощный стремительный стук доносился из глубины стены.

Вдруг из трубы изверглось какое-то существо, и это мерзкое нечто, чем бы оно ни было, со стуком свалилось на ковер и стало судорожно извиваться и дергаться на полу. У него была маленькая головка, выпученные глаза и почерневшее тело со сморщенными лапками. Тоненькие пальцы были широко растопырены. Оно все еще извивалось и дрожало на ковре, рассыпая пепел.

Мама окаменела, уставившись на существо, а Евфимия отступила, вскрикнула и закрыла лицо руками. Моя спокойная, рассудительная сестра впала в истерику.

– Уберите! Уберите это от меня! – кричала она.

Оно лежало на полу, судорожно дергаясь, между ней и дверью комнаты, и было ясно, что Евфимия слишком напугана, чтобы перешагнуть через него.

Это была смесь костей, белых, словно зубы в бочке смолы, с россыпью светлых пятен и широких волокон чего-то кожистого и грязного.

На шум вбежала Бетси. Она сняла передник и накрыла им существо, сказав:

– Всего лишь птица, мэм. Просто дохлая птица.

И она была права. На полу лежала огромная ворона, которая, наверное, застряла в трубе. Понять, как долго она там билась, вызывая шум, было невозможно. Потом ее сдуло внезапным порывом ветра, а конвульсивное движение крыльев возникло в результате смены температуры, когда она упала в комнату.

Пока Бетси убиралась, мама отвела Эффи в постель.

Без четверти полночь

Интересно, ворона упала в трубу от резкого порыва ветра, сидя на краю? Или застряла давно? Может быть, она там с тех пор, как в комнату повалил дым?

В такой ситуации страх Эффи казался совершенно искренним, и мне вдруг показались довольно фальшивыми многие ее прежние истерические сцены.

* * *

Дом Херриард,

в Страттон Херриард,

что близ Торчестера

Января, 5, 1864 г.

Дорогой дядя Томас!

Несказанно благодарен вам за щедрое предложение свободного выезда за границу. Однако, приняв его, я отстраняюсь от обязательств. Вместо этого взываю к вашей щедрости и прошу уладить дело с моим кредитором. Совершенно искренне и с полной ответственностью обещаю возместить вам расходы, даже если на это уйдет вся моя жизнь. Прошу не ради себя, но заботясь прежде всего о маме и сестре.

Если мистер Вебстер будет добиваться отмщения, вынуждая власти возбудить против меня дело, последствия могут сказаться на нас всех.

Ваш любящий племянник,

Ричард Шенстоун.

* * *

Старался избежать Бетси, но пару раз вынужден был пройти мимо, не глядя на нее. Не пойму, что к ней чувствую. Зол на нее. Испытываю отвращение к самому себе.

Среда, 6 января, 10 часов

После раннего завтрака я сразу вышел из дома, надев прогулочные ботинки. Залез на дерево и заглянул в окно. Хотя свет был тусклый, мне показалось, что я разглядел силуэты и тени, и уверен, что видел ковры на полу и очертания предмета, похожего на диван. Все так, как я боялся! Ужасный, распутный и грязный развратник. Он оборудовал место, чтобы соблазнить ее. А она! Низкая и бесстыжая. Чего Эффи хочет добиться? Как смеет сестра делать вид, будто морально выше меня!

Три часа

Настоящая пощечина от старой склочницы!

Я показал маме письмо к дяде Томасу запечатанным, чтобы она не смогла прочитать, и та осталась довольна. Я отнес его в магазин, и пока вручал миссис Дарнтон, попытался проверить свою теорию. Я спросил:

– Кто-нибудь отсылает регулярно объемистые письма? Письма, адресованные кому-то в Торчестере?

Она уставилась на меня и сказала:

– Не думаю, что вам следует об этом спрашивать, мистер Шенстоун. Честный человек такого вопроса не задаст.

Я услышал, как открылась дверь в магазин, но не обернулся, поэтому очень удивился, услышав, как мисс Биттлстоун произносит позади меня:

– Совершенно несправедливо, миссис Дарнтон. Молодой человек стремится выяснить, кто рассылает ужасные анонимные письма. Он озабочен так же, как все мы.

Горгоне было все равно. Я кивнул старушке в знак благодарности и собрался уходить, но она попросила обождать, пока не сделает покупки. Я подождал снаружи, она появилась, и мы медленно пошли по улице.

Я заговорил:

– Этот вопрос я задал только потому…

Она подняла руку и сказала:

– Не надо ничего объяснять. Я не верю, что эти ужасные письма пишете вы, мистер Шенстоун. Такое не в вашем характере. Вы смогли разглядеть невиновность миссис Пейтресс, когда мы, более опытные головы, ошибались.

Я ее поблагодарил и сказал, что у меня есть теория о том, как создаются послания, объяснив, что кто-то, живущий среди нас, мог написать их, сложить в один конверт и отослать знакомому, проживающему в Торчестере или поблизости, чтобы тот их оттуда рассылал по адресам. Возможно, второй человек даже не подозревает, какой переполох анонимки творят в нашем районе.

Старуха молча обдумала мои слова и сочла их правдоподобными.

Казалось несправедливым, что она не знает, почему миссис Куэнс рассталась с ней. Поэтому я коротко сообщил о том, что в поведении Эффи отвратило миссис Куэнс: на обеде у Гринакров сестра вспомнила историю о Куэнсах, рассказанную именно ею. Я подчеркнул, что она сделала это совершенно не злонамеренно, по крайней мере, в отношении мисс Биттлстоун. Полагаю, это правда, поскольку Эффи всего лишь хотела как можно сильнее ранить миссис Куэнс.

Чтобы обдумать информацию, старая дама остановилась, потом повернулась ко мне и очень вежливо поблагодарила за разъяснение. Глубоко вздохнув, она произнесла:

– Как странно, что я рискнула разгневать миссис Куэнс своим добрососедским отношением к вашей маме и сестре, когда они приехали сюда. И вот теперь поведение вашей сестры, совершенно невинное, лишило меня благосклонности знатной леди.

– Почему миссис Куэнс так плохо отнеслась к ним?

Она удивленно обернулась ко мне:

– Из-за того, что случилось с мисс Витакер-Смит.

– Мод? Не понимаю. Я знаю, что она, моя сестра и Энид Куэнс соперничали за право называться невестой мистера Давенанта Боргойна. В результате отношения между семьями испортились.

– Скажу вам более того. Было еще дело с тем бедным мальчиком. И последствия оказались такие ужасные.

– Каким мальчиком?

Она покраснела.

– Я сказала слишком много. Думала, вы знаете, но раз вы не в курсе, то ничего не скажу больше.

Я надавил на нее, но дама была непреклонна.

Неловко сменив тему, она произнесла, что в ответ на мою услугу хочет сделать доброе дело для меня. К моему удивлению, она спросила, собираюсь ли я на бал в воскресенье, и когда я мрачно подтвердил, старуха улыбнулась и сказала:

– Большинство молодых людей с восторгом ожидают бала. Когда я была молоденькой, то посетила бал. Кузина мамы одолжила мне необычайно красивое платье из желтой тафты, и я танцевала с одним молодым человеком целых три раза!

Я увидел перед собой старомодную девушку двадцать пять лет тому назад, застенчиво стоящую в углу зала в своем лучшем платье.

– Когда-то мною восхищались.

Потом она нахмурилась и положила ладонь мне на руку:

– Но в отношении этого бала у меня недоброе предчувствие. О нем упоминается в некоторых оскорбительных письмах, и мне пришло в голову, что все адресаты, или упомянутые в них лица, будут на балу. У меня предчувствие, которое не могу объяснить логически, что там будет кульминационный момент всей ужасной кампании с анонимками. Произошло столько странных зловещих событий, и все они каким-то необъяснимым образом сводят вас и мистера Давенанта Боргойна вместе. Вы оба будете на балу, и, если хотите, можете назвать меня суеверной старой дурой, но я не могу не думать о том, что в ту ночь может что-то случиться.

Я засмеялся и спросил:

– Случиться что?

Она молча посмотрела мне в глаза и только произнесла:

– Будьте осторожны.

Мы дошли до Бранкстон Хилл, где расстались, и я вернулся домой.

Не думаю, что должен все рассказать маме про Эдмунда. Бывают моменты, когда она кажется мне чужим человеком, кем-то, кто способен подойти ко мне на улице и потребовать что-то ужасное. Почему я должен беспокоиться о том, что она думает? А что касается Евфимии, то после своего непристойного поведения сестра и вовсе не имеет права учить меня жизни.

Десять часов вечера

Во время обеда Евфимия вдруг спросила:

– Что может сделать этот мистер Вебстер, если не вернуть ему деньги? Он зол потому, что обвиняет тебя в смерти сына? Он хочет отомстить?

Почему сестра знает так много? Неужели у нее какой-то тайный информатор?

Она права, он жаждет мести. Злой, злой человек. Он сделал жизнь собственного сына несчастной и теперь пользуется его смертью, чтобы преследовать других. Это потому, что Эдмунд его ненавидел, потому что решил, будто мы лишаем его того, чем он дорожит больше всего, – денег.

Я молчал, и Эффи спросила:

– Если Эдмунд Вебстер был твоим другом, почему он не погасил твой долг до того, как покончил с собой?

Я лишь покачал головой. Потом она спросила:

– Какой это был яд?

– Настойка опия, – наконец ответил я.

– Опиум с алкоголем, – прошептала она.

Поняв, что я не собираюсь продолжать разговор, она повернулась к маме:

– Не думаю, что Ричард рассказал нам всю правду.

Как она смеет! Какая лицемерка!

– Не считаю, что у тебя право так говорить. К чему ты клонишь? В письме есть обвинение. Сколько в нем правды?

Она ахнула.

(Тебя все еще трахает этот наглый хам.)

Мама сказала:

– Ричард, это непростительно.

Четверг, 7 января, 11 часов

Не понимаю, как я мог не заметить, какая красавица эта маленькая гувернантка. Она не просто «хорошенькая», но в ее лице сияет редкая внутренняя красота.

За завтраком Евфимия сказала, что утром отправляется к леди Терревест. Мама решила, что мы ее немного проводим. Я согласился, но только чтобы показать, что события прошлого вечера мне безразличны.

На вершине Бранкстон Хилл мы повстречали все семейство Гринакров – родителей, вышагивающих впереди, а за ними маленькая гувернантка и все их детки. Мы замедлили шаг и приветственно улыбались, но мистер и миссис Гринакр прошли мимо, словно нас не заметили.

Пока все они шли мимо, гувернантка обернулась и, отпустив ладонь самого маленького ребенка, подбежала ко мне, схватила за руку и утащила в сторону от мамы и Эффи, которые шли впереди. Хриплым шепотом она произнесла:

– Я не верю в то, что говорят о вас, мистер Шенстоун.

– А что говорят? – потребовал я ответа.

Я заметил, что маленькая нахалка Амелия оглянулась посмотреть на нас. Она потянула мать за руку, и миссис Гринакр тоже обернулась.

Хелен удивленно посмотрела на меня.

– Все думают, что вы автор непристойных писем и проделываете по ночам все эти кошмарные мерзости.

Должно быть, я уставился на нее, словно идиот. Неужели так думают все? Не только миссис Куэнс и родители Люси?

– Жена настоятеля получила еще одно письмо и верит, что его написали вы, потому что в нем самые ужасные угрозы мистеру Давенанту Боргойну. И еще написано про мальчика.

Я удивился:

– Какого еще мальчика?

Гувернантка не ответила, и не успел я спросить еще что-то, как она убежала к своей группе. Миссис Гринакр все еще следила за нами.

Мама поначалу шла, не заметив ничего, но Евфимия обернулась, посмотрела на нас и коснулась руки мамы. Она тоже остановилась, чтобы посмотреть, как мы беседуем с девушкой.

Стало быть, все в деревне уверены, что я и есть тот безумный монстр! В это верят все: Энид, Гвиневер, миссис Дарнтон, Старая Ханна. Но не мисс Биттлстоун! И не Люси, если только преступник не она сама!

Как оправдать свое имя? Думаю, только разоблачив истинного злоумышленника, и, уверен, я к этому близок.

Если грязные письма пишет Люси и отсылает подруге в Торчестере, чтобы та их разослала по почте, все же остается вопрос: кто бродит по ночам, выкалывая глаза скоту и вспарывая животы беременным лошадям? Есть только один ответ: ее отец. Я был свидетелем гнева и яростной жестокости этого человека с хлыстом в руке. Не представляю, каковы их мотивы, но теперь знаю, что в основе всего противоестественная связь между ними.

Но что, в самом деле, имела в виду очаровательная гувернантка? Какого мальчика обвиняют в угрозах и почему? И мама, и мисс Биттлстоун упоминали какого-то мальчика, значит, все они говорят о ком-то одном?

Маленькая гувернантка рискнула работой, чтобы предупредить меня, и, возможно, только потому, что влюблена в мою персону. Как глубоко, как невероятно приятно, что эта крошка, бледноликое милое создание, верит в меня. Я ценю ее поступок в тысячу раз больше, чем если бы какой-то владыка деревушки, вроде мистера Гринакра, стал бы уверять, что верит в мою невиновность. Не представляю, как я не смог сразу заметить ее красоту, прекрасные серо-зеленые глаза, с их привлекательной близорукостью, нежный изгиб губ и аккуратненький подбородочек. Так не похоже на резкую соблазнительность дерзкой Люси.

Шесть часов вечера

Мама пришла из деревни, переполненная новостями о том, что дом миссис Пейтресс закрыт и все из него вывезено. Она сказала, что у дома стояли фургоны и крытые телеги, и люди грузили ковры и мебель. Ходят слухи, что кредиторы миссис Пейтресс заслали к ней судебных приставов и что ее показное благосостояние было лишь фикцией, основанной на ложных кредитах. Евфимия не осмелилась заступиться и ничего не сказала. Но я в это не верю.

Десять часов вечера

За обедом Евфимия спросила меня:

– Что такого секретного сообщила тебе та девушка, гувернантка? Ричард, что ты ей сделал?

Я сказал:

– Ей хватило порядочности предупредить меня, что все считают, будто грязные письма рассылаю я.

Вместо того чтобы выразить негодование, мама спокойно произнесла:

– Слышала, что миссис Куэнс получила еще одно.

Я произнес:

– И она обвиняет меня в том, что автор я. Мама, разве тебя не возмущает, что люди в это верят?

Она не ответила, но Евфимия сказала:

– Ты не объяснил, почему мистер Вебстер обвиняет тебя в том, что его сын покончил с собой.

Я был захвачен врасплох и глупо произнес:

– Мама, в этом виновата ты. Ты должна была написать мне, что папа умер. Мне показали некролог в газете. Я разозлился на Эдмунда и был так расстроен, что, совсем не подумав, послал ему письмо, которое посылать не стоило.

Евфимия сказала:

– Из-за этого он совершил самоубийство?

– Не знаю, намеренно он умер или случайно. Но декан нашел мое письмо рядом с ним.

Евфимия спросила:

– И что было там такого предосудительного, что тебя отчислили из колледжа?

Я сказал, что такие письма обычно пишутся, если ты очень зол на человека. Полагаю, тут я не покривил душой.

* * *

Мама легла спать рано, и, оказавшись наедине с Эффи, я сказал:

– Спросив меня про Кембридж, ты нарушила обещание, поэтому я тоже не связан обещанием и на бал не пойду.

Очень спокойно она произнесла:

– Ричард, прошу тебя сделать это не для моего удовольствия, но ради мамы. Она всем сердцем желает, чтобы я там была, хочет вспомнить свою молодость, пока еще может.

– Она совсем не хочет на бал. Ты ее вынуждаешь.

Сестра ответила:

– Как плохо ты знаешь маму. Думаешь только о себе. Полагаю, ты уверен, что ее постоянный кашель связан лишь с зимним холодом?

– Что ты имеешь в виду? – потребовал я ответа.

– Дать маме возможность увидеть меня на балу – вот то немногое, что мы с тобой еще можем сделать для нее.

– Не знаю, что ты подразумеваешь, но я принял решение. Я не иду на бал.

Половина первого ночи

Удивительно, когда мама и Эффи ушли, я почти до одиннадцати часов читал у тлеющего камина и уже собрался идти спать, как заметил, что Бетси несет наверх кувшин горячей воды, и вспомнил, что Эффи попросила ее приготовить ванну. Поэтому я был удивлен, когда спустя минут пять Бетси постучала в мою дверь и сказала, что сестра хочет немедленно увидеться со мной.

Я постучал в дверь Эффи и услышал, как она пригласила меня войти. Поначалу я подумал, что она приняла меня за Бетси, потому что, хотя в комнате было темно и единственным источником был огонь в камине, я увидел, что жестяная ванна стоит перед огнем, а в ней сидит Эффи. Я стал отступать, закрывая дверь, но она позвала:

– Не стесняйся, Ричард. Входи.

Я старался не поднимать глаз, и сестра велела мне сесть на застланный ко сну диван, стоявший рядом. Дверь во внутреннюю комнату была открыта, и я увидел там большую кровать. В комнате было очень тепло, в камине пылал огонь, а воздух был наполнен каким-то очень экзотическим ароматом – розовое масло, сандал? От запаха у меня помутилось в голове. Когда мы разговаривали, я поднял взгляд и увидел силуэт сестры на фоне огня. Мне немного была видна ее грудь, и я почти не обращал внимания на то, что Эффи говорила. Заметив смущение, она засмеялась и сказала:

– Ты же мой брат, Ричард. И здесь совсем темно, все пристойно.

Я поднял глаза, а она плеснула водой себе на шею и грудь, заговорив о бале и о том, как они с мамой предвкушают это событие и как сильно ранит маму, если мы не пойдем на бал. Не помню, что она говорила, но я сдался и сказал, что не предполагал, что мой отказ будет воспринят серьезно.

Я ушел и вернулся сюда.

[Это следующее из анонимных писем по этому делу, и оно снова адресовано миссис Куэнс. Прим. ЧП.]

Этот праклитущий думает што если он плимяник герцога то может делать все што захочет. Он опозорил имя хорошей девушки. Он бросил Эфи и позволил захомутать себя такой девке как Мод каторая и десяти таких не стоит.

Я его ненавижу также как ты. Хотела бы ты увидеть как он умрет?

Он мою собственную девушку таскает туда где устроился на холме для траханья девок и ее он там трахает потому что она все еще его любит даже хотя он ее бросил. Бедняжка Эфи. Она слишкам доверчивая. Он ее опять пагубит.

Он не должен жить. Я воспользуюсь своим прекрасным острым ножиком. Воткну ему в брюхо и распотрошу кишки. Он их вытряхнет как корова свои лепешки а я буду смеятся.

От этого у шлюхи Мод витакер смит глаза повылазят. Так ей и надо. Она заставила этого маленького парнишку Парсифаля разбрехать вранье о невинаватом чилавеке. Он у меня поплачет за это. Удавлю его собствеными кишками.

Гарри Мучитиль

Пятница, 8 января, 11 часов

Сегодня утром мама ушла очень рано, еще до того, как я спустился к завтраку. Евфимия уже приготовилась идти в Трабвел.

Когда матушка вернулась, она сказала, что ходила в деревню попросить миссис Куэнс показать письмо, о котором мне говорила гувернантка.

– Зачем ты это сделала? – спросил я.

Не глядя мне в глаза, она тихо произнесла:

– Я была потрясена, сильно потрясена. Там говорится о твоей сестре и что…

Вдруг матушка спросила:

– В школе тебя звали Гарри?

– Да. Тогда я предпочитал называться так. И что с того?

Она молча уставилась на меня. И тогда я понял и сказал:

– Мама, ты ведь не веришь в то, что эти письма пишу я?

Она не ответила и продолжала прятать глаза. Сказать было нечего. Если она способна верить в такое обо мне, то защищаться я не собирался. Я встал и вышел.

* * *

Неужели матушка действительно верит, что я извергаю такую мерзость? Неужели она думает, что я обосновался здесь, ежедневно кропая письма, какие может сочинить только сумасшедший, переполненный яростью и жестокостью?

Три часа

Полное, полнейшее умопомешательство. Я шел по деревне, пытаясь отыскать Евфимию и проследить, не гоняется ли за ней Ллойд, как вдруг у магазина столкнулся с этим лунатиком Фордрайнером. С побагровевшей физиономией он заорал на меня, обвиняя в краже какого-то инструмента.

Я его спросил:

– Зачем он мне, в самом деле?

– Ну, братец, все вокруг знают, зачем.

– Господи, что вы имеете в виду?

– Вы бродите по ночам. И адрес вам зачем-то понадобился, когда мы встретились в первый раз. А всего несколько дней спустя я получил одно из тех грязных писем.

Я воскликнул:

– Как вы смеете!

Он хотел уйти, но я не мог позволить этому ублюдку так безнаказанно оскорблять меня. Я схватил его за пиджак, притянул к себе и потребовал извинений. Он начал орать, словно я покушался на его жизнь. Несколько зевак пошли на нас, будто хотели за него вступиться. Я увидел, что на меня пристально смотрит чертова ведьма – миссис Дарнтон, отпустил старого дурака и оттолкнул его.

– Вы старый грязный распутник, – сказал я.

Повернувшись к нему спиной, я ушел прочь.

Половина шестого

Когда я вернулся домой, Эффи еще не было, и мама сказала, что нам надо серьезно поговорить. Она начала с того, что Евфимия долго пыталась меня защищать, но вскоре сама заметила странный запах из моей комнаты, временами отмечала эксцентричное поведение и поняла, что я пристрастился к очень опасной привычке и что именно поэтому веду себя так плохо. Она спросила Евфимию, верны ли ее подозрения, и после недолгого увиливания сестра подтвердила.

Я сказал, что Эффи ошиблась (не хочу, чтобы мать тревожилась обо мне.) То, что она унюхала, был просто экзотический сорт табака. Сомневаюсь, что матушка мне поверила.

Половина седьмого

Ужасно. Не знаю, что с нами будет. Так жить дальше нельзя.

Вернувшись в полдень, Евфимия вбежала в гостиную и сказала маме:

– Ты слышала, как он снова опозорил нас?

Маме она рассказала чудовищно преувеличенную историю про мою встречу с Фордрайнером, а в конце произнесла:

– Все в магазине говорили о том, как Ричард напал на бедного пожилого джентльмена.

– Бедного пожилого джентльмена! – воскликнул я. – Скорее на мерзкого старого прелюбодея.

– Мама, хуже всего, люди говорят, что пропавший инструмент мистера Фордрайнера как раз тот самый, которым изувечены животные.

Мама повернулась ко мне и сказала:

– Твое поведение становится все более невыносимым. Похоже, что ты отбросил все приличия. Даже после моего предупреждения ты всего лишь вчера постыдно повел себя в отношении гувернантки Гринакров.

Я постарался защититься, но мама подняла руку и продолжила:

– Против тебя есть более тяжкое обвинение, Ричард. От твоей сестры я узнала, что ты опозорил наш дом. Евфимия сказала, что Бетси на тебя жалуется.

Я уставился на Эффи, и она произнесла:

– Служанка рассказала, что ты даришь ей подарки и склонил к совершению разных актов.

Я схватил ее за руку и спросил:

– Что ты имеешь в виду?

Она скорчилась:

– Ричард, мне больно, отпусти. Ты меня пугаешь. Но я говорю правду. Бетси рассказала, как отвратительно ты с ней обращаешься, про грязные вещи, которые ты заставляешь делать.

Я так удивился, что отпустил ее.

Она отскочила в сторону, потирая руку, и добавила:

– Будешь ли ты отрицать, что допускаешь неслыханное распутство с бедным дитя?

– Как ты смеешь! – сказал я. – И какая же ты лицемерная! Ты сама распутница. Все знают, что ты делала в башне с этим человеком.

Она мрачно уставилась на меня.

– С меня хватит, – сказала мама. – Ричард, иди к себе в комнату.

– Нет, – сказал я. – Мама, тебе надо знать. То, в чем обвиняют ее грязные письма, правда. Она встречается с тем человеком. На Бэттлфилд. А потом он ведет ее в башню на холме и… Ну, в общем, он отделал ее для встреч с женщинами. Больше я ничего не скажу.

Они обе посмотрели на меня, Евфимия с ужасом, что я так много знаю, а мама со страхом, что узнала правду.

Потом, к моему изумлению, мама словно полностью потеряла над собой контроль и почти завизжала:

– Теперь все ясно! Автор именно ты. Никто в мире в наветы на Евфимию не верит, разве что сумасшедший, пишущий анонимки.

Она помолчала и сказала более спокойно:

– Я приняла решение. Завтра утром ты уедешь из дома.

Я посмотрел на нее с изумлением.

Потом случилось нечто еще более необычное. Эффи заступилась за меня! Она сказала:

– Мама, ты совершенно не права. Конечно, Ричард вел себя странно, но я не верю ни секунды, что он имеет какое-то отношение к письмам.

Не знаю, кто удивился больше, я или мама.

– Евфимия, ты ошибаешься. В последнем послании к миссис Куэнс, которое она мне показала сегодня утром, точно такие же абсурдные обвинения, против тебя. В самых грубых выражениях. И не только. Оно полно ужасной, совершенно мерзкой ненависти к Мод Витакер-Смит и ее семье за то зло, какое они нам причинили.

– Это доказывает, что я не могу быть автором, – возмутился я. – Я понятия не имею, что такого они сделали!

– Неужели? – сказала мама. – Неужели твой друг не рассказал тебе всю историю?

Бартоломео? Как он мог? Я не виделся с ним с тех пор, как вернулся.

– Я не разговаривал с ним.

Мама посмотрела с таким откровенным недоверием, что я замолчал, но не потому, что солгал, а потому, что не мог выдержать ее взгляда.

– Ты с ним переписывался, – холодно произнесла мама. – Но, помимо всего, меня убедило одно, и бог свидетель, что я не хотела убеждаться. Когда мы пошли на чай с миссис Куэнс, ты дразнил ее словом «пиитствовать». Немного позднее мерзкий вариант слова появился в одном из писем, какое она показала мне этим утром.

– Мама, я не знаю, о чем ты. Выходит, что я не могу защититься.

– Нечего защищаться. Доказательств предостаточно – параллели с письмами, твое странное поведение, то, что ты делал с Бетси, и обвинение мистера Фордрайнера, что ты украл инструмент, которым совершались злодеяния. Я решила, Ричард, и окончательно. Завтра утром ты уедешь. Могу снабдить тебя несколькими соверенами. Ты уедешь из нашего дома и из этого района. Поезжай в Торчестер и садись на поезд куда-нибудь. Не знаю, куда, и, если честно, мне все равно. Но отсюда ты уедешь ради сестры и, раз уж так вышло, ради меня.

Не успел я ответить, как Евфимия сказала:

– Нет, мама! Позволь ему задержаться еще немного.

Мама осталась непреклонна.

Эффи повернулась ко мне:

– Ричард, оставь нас.

Я повиновался.

Одиннадцать часов вечера

Выходит, моя собственная мать думает, что я сумасшедший, разгуливающий по ночам! Разве мама не должна оставаться верной сыну до самого конца?

Меня даже Бетси предала. «Думала, я вам нравлюсь». И я не заставлял делать то, чего ей не хотелось.

Они закрылись в комнате на полчаса. Надо попытаться узнать, о чем они говорят.

Половина двенадцатого

Постыдным образом я подслушивал под дверью, но ничего не расслышал, кроме бормотания. Потом услышал быстрые шаги и поспешил в прихожую. Мама быстро вышла. Проходя мимо, она вздрогнула, увидев меня, и бросила такой усталый, измученный взгляд, что я почти простил ей все жестокие слова. Захотелось пройти за ней, но Евфимия поспешила и схватила меня за руку:

– Пусть она идет, Ричард. Хочу с тобой поговорить.

Сестра почти втолкнула меня в гостиную. Мы сели, и Евфимия сказала:

– Тебе не надо уезжать. Я убедила маму, что ты не писал анонимок и не делал ничего дурного.

Я не знал, с чего начать. Если все так, то почему мама выглядела постаревшей на десять лет?

– Что ты ей сказала? – спросил я.

– Не бери в голову, и я не хочу, чтобы ты ее расспрашивал. В любом случае она тебе не скажет.

Хочу дождаться, пока Эффи уйдет спать, и попытаюсь поговорить с мамой.

Четверть часа после полуночи

Я прокрался по коридору, очень тихо постучал в мамину дверь и вошел. В гостиной было пусто. Я постучал в спальню и осторожно приоткрыл дверь. Матушка лежала на постели одетая, держа в руке открытую бутылку вина, почти пустую, и стакана у нее не было. Она бросила на меня встревоженный взгляд и нахмурилась. Никогда не видел ее такой, если не считать той ночи, когда я приехал из города. Но теперь было еще хуже.

Она сказала:

– Не хочу с тобой разговаривать, Ричард.

Я ответил:

– Мне надо знать, что тебе говорила Евфимия. Если она убедила тебя, что я невиновен, то почему ты не рада?

– Она меня убедила, – прошептала мама. – Я не верю, что все это делал ты.

Почему она сказала это вот так, в такой неуверенной и жалкой манере?

– Что сказала Эффи? – не отступал я.

С испуганным видом она смолчала.

Я сказал:

– Тогда не о чем беспокоиться.

– Нет, есть, – ответила она, тревожно посмотрев на дверь, и тихо произнесла: – Подойди ближе.

Я подошел. Схватив меня за руку, матушка прошептала:

– Уиллоуби желает тебе зла. Я была за них, но не знала, что они задумали.

Я сказал:

– Уиллоуби? Какое он имеет к этому отношение? Зачем ему делать мне плохо?

– Больше ничего не могу сказать. Не стоило говорить так много.

– Что значит «я была за них»? – потребовал я ответа.

– Не хочу остаться бедной и одинокой старухой. Не хочу умереть одна в этой холодной, сырой развалюхе. Разве это так плохо?

Не знаю, почему она так сказала. Я спросил:

– Что заставляет тебя думать, что я за тобой не буду ухаживать? И Эффи тоже?

Словно не услышав меня, она продолжила:

– Ты должен уехать немедленно.

– Хочешь сказать, прямо сейчас? Слишком поздно.

Матушка сконфуженно произнесла:

– Нет, не сейчас. Но завтра утром ты должен сразу упаковаться и уехать. Твоя сестра не должна знать, что я с тобой говорила.

– Но, мама, Евфимия решила, что я обязательно должен сопровождать вас на бал. Завтра вечером.

Она воскликнула:

– Бал! В том-то и дело. Ты не должен идти.

Евфимия неслышно вошла в комнату и прошептала:

– Я же сказала тебе оставить маму в покое. А теперь убирайся отсюда.

Почему Уиллоуби Давенант Боргойн хочет причинить мне зло? Совершенно бессмысленно. Это у меня все основания желать ему зла.

Похоже, маленькая гувернантка Хелен единственная, кто доверяет мне. Но что она сказала о мальчике? О мальчике, которого я напугал? Голову сломал, но так и не понял, что она имела в виду. Надо ее расспросить. Если завтра утром обождать у ворот дома Гринакров, то, уверен, дама выйдет на прогулку с детьми.

[Следующее из анонимных писем, адресованное миссис Гринакр. Прим. ЧП.]

Девку каторую ты наняла смотреть за детьми я трахал пока не появился он с его роскошным экипажем и лошадями и модной одеждой и она ушла с ним а теперь у нее ребенок и чей это ублюдок мой или его или твоего мужа не знает никто даже она сама.

Он больше не испортит ни одной девушки. Я своим ножиком отрежу ему ево уродливый хрен.

Он думает што теперь ему ничего не грозит. Думает что в городе ему спокойно но я его и там достану и не раз. Он теперь хромой и сбежать от меня не сможет. На балу дяди он спляшет свой паследний танец.

Мучитиль.

Суббота, 9 января, 1 час

Когда мама и Эффи спустились к столу, я завтракал ломтем хлеба. Большую часть пути к Гринакрам преодолел бегом. Потом ждал за зеленой оградой почти два часа. Дул ледяной ветер. Наконец на дорожке появилась гувернантка с кожаной сумкой, на вид тяжелой, и направилась на север.

Какое-то время я шел следом поодаль от нее. Кажется, она меня услышала, потому что обернулась и прибавила шаг, но из-за сумки идти очень быстро не могла.

Почти на вершине Брэнкстон Хилл я ее догнал и спросил, могу ли я помочь нести сумку. От звука моего голоса она вздрогнула и посмотрела с таким отвращением, что я подумал, узнала ли она меня. Гувернантка отрицательно покачала головой. Я спросил, куда она идет, но она не ответила. Потом, не повернув головы в мою сторону, сказала:

– Меня уволили.

– Из-за того, что вы недавно говорили со мной?

Она произнесла:

– Хозяева отказали мне в рекомендации. Не знаю, что со мной теперь будет.

– Сумка на вид очень тяжелая. Позвольте помочь?

Она ускорила шаг и ответила:

– Если хотите оказать любезность, развернитесь и уйдите прочь.

Я ничего не сказал, но развернулся на каблуках и быстро ушел туда, откуда мы пришли.

Вспомнил, что забыл спросить ее о мальчике.

Половина третьего

Когда вернулся домой, мама и Эффи суетились над бальными платьями. У меня было впечатление, что маму снова напугали и она смирилась, став такой, какой была прошлым вечером. Не глядя в глаза, она молча положила мне в руку нераспечатанное письмо.

Проклятый дядя Томас. Самоуверенный старый скряга. Никаких вопросов относительно того, чтобы помочь тебе выпутаться… Ты сделал долги и должен отвечать за них так или иначе… Тот позор, который ты навлек на мать и сестру… Возможность отплыть на кораблях открыта, но они отходят через неделю… последний шанс принять мое великодушное предложение.

К черту дядю Томаса с его великодушием.

Четверть четвертого

Я ошибся, думая, что мама смирилась. В последний момент она подняла еще один обреченный мятеж, вдруг предложив отказаться от бала. Евфимия рассвирепела, приказала ей отправиться в столовую, захлопнула дверь, и я слышал, как она все говорила и говорила.

Когда женщины вернулись, дух мамы был сломлен. Думаю, она боится, что Эффи собирается устроить сцену Мод и ее жениху. Мне почти хочется, чтобы сестра сделала что-нибудь подобное, закатила бы скандал, способный лишить нас всех шансов быть принятыми в этой части страны.

Не вижу смысла в том, чтобы пышно разодетыми тащиться по колдобинам замерзшей дороги в такую даль только для того, чтобы Евфимия узрела триумф своей соперницы, богатой, почти герцогини, окруженной друзьями и поклонниками, в то время как нам достанется унижение, презрение и высокомерие от тех, кто лебезил перед нами, когда папа занимал положение и был влиятелен.

Ни одна семья никогда не отправлялась на бал с худшим настроением и в худших отношениях друг с другом.

Мама зовет меня. Она хочет, чтобы я пошел и встретил дилижанс. Одному только богу известно, чем закончится бал. У меня недоброе предчувствие.

Ночь субботы или, вернее, утро воскресенья, приблизительно половина шестого

Слишком много всего. Кружение танцующих пар, духота бального зала, ослепительные огни, густой запах духов, а потом поросячья физиономия Тобиаса, его отрыжка и косой взгляд, его оскорбительные намеки. Будь они прокляты, эти его бегающие глазки.

Моя сестра сбежала по лестнице, зардевшаяся и в слезах. Что мне оставалось делать? Он наглый грубый болван, его уродливая челюсть, двигающаяся вверх и вниз. Ублюдок! Как он смеет!

Если бы мне удалось все хорошенько обдумать, то, может быть, я смог бы найти в произошедшем какой-то смысл.

Подъехал дилижанс. Добрались до города. Переоделись в гостинице. В восемь были в приемных комнатах.

Уверен, нищета наших залатанных, заштопанных и поношенных нарядов была вопиющей. Швейцары морщились, принимая наши пальто и накидки, а потом держались за них так осторожно, словно от них неприлично пахло.

Духота, толчея и запах свечей и ламп. Я видел герцога. Старый человек лет пятидесяти или шестидесяти. Он просто стоял на одном месте и улыбался, когда люди подходили к нему. Его можно было бы заменить на механическую куклу. Сожми руку, и рот откроется. В этой гнилозубой улыбке сквозит надменная гордость за тысячи акров земельных владений и сотни лет родословной.

И, конечно, в центре суетной толпы откровенно игнорировавшие нас Ллойды. Люси ядовито сверлила взглядом Мод, отхватившую самый дорогой приз в нашем краю.

Она вышла под руку с ним. Все улыбались и высказывали добрые пожелания. Курлыкающие голубки, начистив перышки, с глупыми улыбками прильнули друг к другу. Жених от нее не отходил. Я видел, как они подошли к герцогу, слышал, как разговаривали и улыбались. Счастливая парочка. Все собрание им завидовало и ненавидело их. Две маленькие гадюки Куэнс не могли оторвать глаз от парочки. Неподвижное лицо Энид, похожее на круглый блин. Ее безжизненные глаза просто впились в молодых.

А потом еще танцы. Скрежет и визг скрипок, завывание флейт и труб. Ослепительный свет сверху и вокруг, вонь горелого масла, смешанная с запахом духов и пота толпы.

Конечно же, первым танцем бал открыли обрученные. Из-за увечной ноги он едва мог сделать шаг и во время кадрили довольно улыбался собственной хромоте. Как бы я ему наподдал, если бы мог. Я бы позаботился, чтобы он никогда больше не танцевал. Я следил, не смотрят ли Мод и Евфимия друг на друга. Или глядит ли Боргойн на Эффи. Я не заметил никаких признаков того, что сестра и эти двое когда-либо знали друг друга. Хитро и коварно, но недостаточно искренне, чтобы обмануть меня.

Я ни в чем не виноват. Просто хотел принести маме и Эффи вина. Но когда подошел к столу с шампанским, то оказался рядом с этим болваном Тобиасом Боддингтоном. Он поприветствовал меня, словно старого друга. Но я с ним почти не разговаривал. Тупой, глупый недоучка и пьяница. Он постоянно подливал мне в бокал. Я понял, что он хотел сказать какую-то колкость. Иначе зачем бы ему со мной говорить?

Тогда все и случилось: он был расстроен, узнав про моего отца. Его притворное сочувствие было еще хуже, чем откровенные оскорбления. Теперь меня жалеет такое ничтожество, человек с такими возможностями, которые он упустил?

Он от меня не отставал, постоянно хватал за руку и говорил:

– Вот что я тебе скажу, старина, недавно слышал ужасно интересную историю.

Все его истории были о людях, таких же тупых и бесполезных, как он. Потом Боддингтон рассказал мне длинный запутанный случай, как его недавно провели на собачьих боях. Речь шла про подтасовку результатов в пользу бойцовой собаки, и это сделал один парень, наполовину джентльмен, наполовину простолюдин.

Пьяный дурак. Какое мне дело до собачьих драк? Потом он начал ныть про то, как его папаша ограничивает в средствах и не дает возможности стать джентльменом. А вот ради некоторых своих клиентов он готов вытряхнуть собственные карманы. Мужчина посмотрел на меня так хитро, что я понял, он говорит о маме. Я спросил, на что он, черт побери, намекает, и Боддингтон сказал, что я должен знать, как добр его отец к нашей семье.

Я не мог поверить тому, что услышал. Мерзавец не только ограбил и обманул нас, но имел наглость хвалиться, что помог! Надо было поставить ничтожного простофилю на место. Я сказал, что его папаша лишил мою мать всего.

– Ты чертов лжец. Мой отец и правда скупой, но он честен.

Я рассмеялся в его глупое лицо.

Он спросил:

– Почему же, ты думаешь, он купил позорный иск твоей матери?

Так вот в чем дело! Боддингтон и есть тайный покупатель. Негодяй! Почему? Затем, чтобы обмануть ее и получить все по заниженной цене. Это он проделал скрытно, но ты сейчас обо всем проговорился.

Боддингтон нагло вперился в меня и захохотал. От него разило вином.

– Отец заплатил по этому делу все издержки и спас твою проклятую мамашу от нищеты.

Должно быть, я тоже немного повысил голос, потому что некоторые из лакеев подошли к нам и сказали, чтобы мы вышли для выяснения отношений. Я сказал, что спор не стоит внимания, и отвернулся от пьяного нахала. Пошел искать Эффи, но не нашел. Пришлось поработать локтями, чтобы пройти сквозь толпу чертовых идиотов, болтающихся на моем пути.

Маму я не видел, пока она не схватила меня за руку и, сказав, что обеспокоена тем, куда подевалась Евфимия, потащила в вестибюль с огромным высоким сводчатым куполом и грандиозной лестницей. Матушка посмотрела наверх, и там Эффи начала спускаться с лестницы.

Сестра была в слезах, платье и прическа в беспорядке, она прятала лицо в ладонях. Пока Евфимия шла по лестнице, все смотрели на нее. Я бросился к ней, и полпути мы шли вместе, а все на нас глядели. Я взял сестру за руку и спросил, что случилось, но она не ответила и только качала головой, потом вырвалась и сказала, что идет к маме.

Я вбежал вверх по лестнице и вошел в главный зал, бильярдную. Там находились одни мужчины. Он тоже там был, презренный мерзавец, Уиллоуби Джеральд Давенант Боргойн собственной персоной. Развалился у камина с бандой своих дружков, с виду наглых молодых щеголей, которые охотятся, стреляют и бездельничают, проматывая деньги своих папаш.

Я подошел прямо к нему и сказал:

– Вы оскорбили мою сестру.

Он невинно улыбнулся и сказал, оглядывая своих друзей, словно собирался выдать что-то остроумное:

– Понятия не имею, кто ваша сестра.

Я назвал ее имя.

Он уставился на меня и слащаво произнес:

– Встречались ли мы с вами?

– Да, и к тому же вы вели себя грубо.

Некоторые из его приспешников грозно загудели, но он поднял руку, успокоив их, и неспешно произнес:

– Теперь вспомнил.

Он повернулся к своим приятелям:

– Этот странный парень проводил меня в поле и, похоже, на каком-то сомнительном основании решил, что мы родня.

Я сказал:

– Мой прадед был последним из Херриардов. Мы с вами родственники, но я бы хотел, чтобы было иначе. Хотя вы и племянник герцога, но вы не джентльмен.

Когда я это сказал, один или двое из его приятелей закричали на меня.

– Ну что же, мистер Последний-из-рода-Бастардов, – сказал наглец. – Будьте любезны, напомните мне, когда я оскорбил вашу сестру?

– Только что, – ответил я.

– Мой дорогой друг, никакой леди, – он многозначительно произнес это слово, – последние полчаса здесь не было.

Он ухмыльнулся своим угодливым друзьям.

– Вы оскорбили мою сестру и меня, я вызываю вас на бой.

Он сказал:

– Дуэль? – Повернувшись к своим дружкам, он воскликнул: – Меня вызывает на дуэль молодой оборванец в заплатанном сюртуке, от какого отказался бы даже мой лакей!

Он обратился ко мне снова:

– Но, возможно, под словом «бой» вы имеете в виду нечто другое? Собираетесь ли вы снова наскочить на меня в потемках?

Я растерялся и произнес:

– Не знаю, о чем вы.

– Вы уже пытались сделать это на Смитфилд несколько недель тому назад. А потом у моего дома в понедельник вечером. Вы отрицаете, что вас нанял мерзавец Лиддиард?

– Никогда в жизни не слышал такого имени, – сказал я.

Он взглянул на друзей с деланой гримасой недоверия и сказал:

– Не уверен, что мы можем доверять его слову. В конце концов, он сын отца, который оказался казнокрадом, даже до того, как был опозорен и выгнан с работы, которого вышвырнули из церкви за…

Не могу об этом писать.

Я увидел, как опустилась красная пелена, должно быть, я попытался напасть на него, потому что вдруг оказался в руках двоих его приятелей. Они потащили меня к двери, и там стояла Евфимия! Наверное, она вернулась и слышала все, что произошло между нами.

Я скатился с лестницы так позорно, будто пьяница, выброшенный из пивнушки.

Матушка стояла у подножия лестницы в толпе людей, привлеченных шумом, а Евфимия поспешила вниз за мной. Мама хмурилась. Никогда она на меня так не смотрела. Словно я не ее сын. Будто она меня не знает.

Меня потащили к двери и выбросили на улицу.

Когда мы шли обратно в гостиницу, я начал объяснять, что случилось, но Евфимия прервала меня и сказала, что я вел себя постыдно. Она настояла на том, что не поедет со мной в одном экипаже. Я был пьян, и она боялась, что я устрою что-нибудь ужасное. Она сказала, что я могу дойти до дома пешком и, может быть, по дороге протрезвею. Я заметил, что путь займет пять часов, и обратился к маме. К моему удивлению, она настояла на том, что мне с ними вместе нельзя. Дескать, я вел себя скандально и опозорил семью публично.

Я сказал, что видел, как Евфимия шла по лестнице в слезах, и решил, будто Давенант Боргойн ее оскорбил. Евфимия ответила, что я несу чушь, что с лестницы она спустилась быстро и весело, и если у нее блестели глаза, то только от радостного предвкушения танцев и ни от чего другого. Я испортил ее репутацию, выдвинув такие обвинения публично. Она была не в бильярдной, а в соседней комнате для игры в карты и с ним даже не виделась.

Когда я попытался объяснить, что произошло между тем человеком и мной, Евфимия почти закричала:

– Не в силах терпеть твое общество!

Она вдруг пошла торопливым шагом и скрылась в конце темной улицы.

Я поспешил за ней, но мама вцепилась мне в руку и сказала:

– Пусть идет, Ричард. Мы ее найдем в гостинице. И, учитывая, в каком она состоянии, тебе придется идти пешком.

Мы вернулись в «Георгий и Дракон», поднялись в свои комнаты и ждали. Спустя приблизительно минут пятнадцать пришла Евфимия. Она меня полностью игнорировала.

Какое было облегчение, когда ночной портье постучал в дверь и сказал, что экипаж готов. Я их проводил, проследил, как он прогромыхал во двор, но вместо того, чтобы пойти пешком, вернулся в номер и принялся писать эти страницы, которые вклею в дневник, когда вернусь домой.

* * *

Этот низкий мерзавец, при всем его высокомерии и всех его завидных перспективах, он оскорбил честного и достойного человека, стоящего дюжины таких, как он. И я ему отомщу, если даже это будет последним, что я сделаю. Он пожалеет, что вообще повстречался с Шенстоуном. Я заставлю его молить о пощаде, валяясь у моих ног.

[Здесь страница в дневнике оставлена пустой. Прим. ЧП.]

Воскресенье, 10 января, 4 часа дня

Только что вклеил последние десять страниц в дневник, хотя чуть не выбросил их, поскольку теперь написанное кажется мне диким и почти безумным. Как мало я понимал всего восемь или двенадцать часов тому назад. С тех пор все перевернулось с ног на голову, так что даже не знаю, с чего начать.

После того как мама и Евфимия уехали в дилижансе, я писал еще в течение часа или двух и покинул гостиницу приблизительно в половине восьмого, отправившись домой пешком. Я шел по Маркет-стрит, когда сзади ко мне подъехал экипаж и остановился. Окно приоткрылось, и меня позвал старый мистер Боддингтон. Он очень вежливо спросил, куда я направляюсь в такой час, и предложил подвезти. Но вместо того, чтобы ответить, я спросил:

– Зачем вы выкупили иск моей мамы? Не пытайтесь отрицать. Тобиас все рассказал.

Он удивился, произнес, что такие вещи нельзя обсуждать на улице, и, открыв дверцу, пригласил сесть в экипаж.

Когда я сел рядом, он сказал:

– Иск был безосновательный, его бы никто не купил.

Потом несколькими выразительными словами он объяснил свое заявление. Мне показалось, что мир вокруг начал рушиться, поскольку все, что я знал о маме и ее наследстве, перевернулось вверх дном. О, мама, мама. Бедная матушка, так сильно обманувшая саму себя.

Когда дар речи ко мне вернулся, я произнес:

– Вы купили мамин иск, чтобы она больше не тратилась?

Мистер Боддингтон кивнул и сказал:

– С самого начала я пытался отговорить вашу матушку от подачи иска. Я знал, что дело ее несостоятельно.

Я схватился руками за голову, было слишком стыдно смотреть на него. Наконец я смог вымолвить:

– Мистер Боддингтон, я был с вами несправедлив и приношу извинения.

Он коротко произнес:

– Больше не будем об этом.

Потом воскликнул, что ему пора в Собрание, забрать Тобиаса, поскольку сопровождавший его слуга доложил, что парень сильно перебрал вина.

Тут Боддингтон пристально посмотрел на меня и произнес:

– Я надеялся, что мой мальчик преуспеет в жизни, но в последние несколько лет он связался с дурной компанией. Он лишь на год или два старше вас, не так ли? Полагаете, я жду от него слишком многого? Мог ли я надеяться на большее?

Я сказал, что не знаю. Он был так добр и так несчастен, что мне захотелось сказать ему что-то ободряющее.

Потом Боддингтон сказал:

– Опасаюсь, что он мог пристраститься к кое-чему более скверному, чем вино и бренди. – Он прямо посмотрел мне в глаза, и я покраснел. – Знаю, среди молодежи теперь это стало модно.

Должно быть, мама рассказала ему достаточно много, чтобы догадаться. Я поклялся навсегда покончить со своей дурной привычкой.

Он начал говорить о том, как Тобиас подружился с некоторыми «молодыми аристократами» из окружения Давенанта Боргойна. Все они ужасные моты и беспринципные люди из состоятельных семей, привыкшие удовлетворять свои аппетиты без ограничений.

Это напомнило мне о том, что я только что услышал. Я спросил, не знает ли он что-нибудь о нападении на племянника герцога в Лондоне несколько недель тому назад. Боддингтон удивился, но рассказал то, что мне было нужно:

– Однажды ночью Давенант Боргойн оказался в непристойном районе Смитфилд – зачем, одному богу известно, – и на него напал некто, по-видимому, не заинтересованный в грабеже, но просто с близкого расстояния выстреливший в него из пистолета.

Я его прервал, чтобы спросить:

– Хотите сказать, что его пытались убить?

Он кивнул:

– Несомненно. Несостоявшаяся жертва ударила нападавшего по руке тростью, когда тот спускал курок, поэтому пуля попала в ногу. Нападавший ударил Боргойна по руке рукояткой пистолета и убежал.

– Известно, кто стоит за нападением?

Адвокат кивнул, и я поинтересовался, зовут ли его Лиддиард, если я правильно произнес. Он сильно удивился, что я знаю так много. Я попросил уточнить имя, и он сделал это.

Я сообщил, что, насколько мне известно, он является незаконнорожденным сводным братом Давенанта Боргойна. Стоило мне произнести эту фразу, как поток информации полился мощной струей. Старик рассказал, что юноша был подлецом и развратником, что он всегда был в плохих отношениях со своим дядей и сводным братом из-за денег, долгов и непристойного поведения. Дядя послал его учиться в Кембридж, но парень вел себя так плохо, что был отчислен в первый же год обучения. Потом герцог добился, чтобы племянника зачислили в гвардию, но вскоре его уволили со службы после исчезновения провиантских фондов. После этого позорного случая от Лиддиарда отвернулись все родственники, кроме эксцентричной старухи по имени леди Терревест, которая давно вынашивала обиду на герцога из-за какой-то давно забытой ссоры.

Я спросил мистера Боддингтона, встречался ли он когда-либо с Лиддиардом, и он ответил, что видел его мельком и только издалека. Это грубый человек невероятно высокого роста. Мать умерла рано, и отец его бросил. Вырос парень без внимания со стороны собственных родственников и с убеждением, что младший сводный брат унаследует и титул, и состояние, поскольку незаконнорожденность лишала Лиддиарда всех прав.

– Следовательно, он никак не мог надеяться на семью отца? – спросил я.

– Никак. Хотя, согласно завещанию герцога, он может унаследовать состояние своего сводного брата в случае его смерти до того, как ему исполнится двадцать пять лет.

– И это случилось бы, если бы нападение на Смитфилд удалось, – прокомментировал я.

Выражение лица старика осталось неизменным, словно на портрете. Я знал, что ему не терпится отыскать сына, поэтому поблагодарил и вышел из экипажа. Он, громыхая, поехал дальше.

Я брел по дороге, и когда оказался во влажной низине на окраине города, заметил нечто, свидетельствующее, что это Трафальгар. Я вспомнил, как мама рассказывала об этом, и легко отыскал улицу с таким же названием. По склону вдоль ручья, впадавшего в реку, тянулись плохо выстроенные коттеджи, и это было то место, где пьяный мерзавец мог бы держать свою любовницу и нежеланного ребенка.

Я дошел уже до самой окраины города, когда увидел впереди на тускло освещенной дороге силуэт человека, передвигающегося пьяной походкой. Я его узнал и поспешил вслед. Это был Тобиас. Он дружелюбно меня поприветствовал, совершенно позабыв, что всего несколько часов тому назад мы повздорили. Он сообщил, что пытался осуществить сумасшедшую идею добраться до отцовского дома на Аптон Дин. Когда я сказал, что мистер Боддингтон ищет его на балу, он неуверенно развернулся и поплелся обратно в город. Мне надо было кое-что выяснить, поэтому я пошел за ним и напомнил историю про то, как его обманули на собачьих боях, и он начал извергать проклятия. Я поинтересовался, зовут ли обманщика Том Франт. Он покачал головой, сказав, что не слышал такого имени, но знает его как Лиддиарда.

Я сказал:

– Да, так и думал. Незаконнорожденный сводный брат Давенанта Боргойна.

– Он и есть, – пробубнил Тобиас. – Уиллоуби Лиддиард, чтоб у него глаза повылезали.

Я был настолько потрясен, что замер на месте, отстал от Тобиаса, и пришлось догонять его бегом.

Схватив его за руку, я потребовал ответа:

– Его, как и сводного брата, зовут Уиллоуби?

– Да, – сказал Боддингтон через плечо и пропал в темноте.

Я простоял посреди дороги минуту или две. То, что он сболтнул, совершенно невероятно. Это все меняет. В тот вечер, когда я приехал, в дом приходил не Давенант Боргойн. Что бы ни случилось между ним и сестрой, к тому времени все уже закончилось. Ее навещал Лиддиард, новый поклонник, любовник, или как еще можно его назвать. И хуже всего то, что мама знала! В следующие два дня я спутал двух высоких мужчин, увиденных издалека, и Евфимия даже потворствовала моему заблуждению. Но я не мог понять, почему мама, столь озабоченная «удачным замужеством» Эффи, почему она желала, чтобы ее дочь вышла замуж за нищее и незаконнорожденное ничтожество. Но действительно ли она хотела? Не это ли стало причиной подслушанных мной скандалов?

Рассказ юриста про леди Терревест заставил меня задуматься. Мне всегда казалось странным, что сестра так часто уходит к старой леди, и теперь я понял ее мотив. По дороге домой решил изменить свой путь.

До Трабвел я добрался затемно, и дом был заперт. Но на первом этаже горел огонь. Перелез через ограду, отделявшую дом от улицы, приблизился к освещенному окну и заглянул. Там в гостиной в кресле с высокой спинкой сидела толстая дама, и я вспомнил, что Евфимия говорила, будто леди Терревест все время проводит только в нижних комнатах из-за своей малоподвижности. Она разговаривала, но было не видно с кем. По щекам старухи текли слезы, а лицо сморщилось. Мне подумалось, что ей больно. Потом я увидел собеседника, вторую тучную даму в простом платье и фартуке горничной или кухарки. Она откинула голову назад и сотрясалась от неслышного хохота. Я узнал в ней даму, которая разговаривала с миссис Дарнтон в магазине, я тогда прозвал ее «Пузырь». Я снова взглянул на леди Терревест и понял: то, что я принял за гримасу страдания, было смехом. Она до слез хохотала над какой-то шуткой или историей.

Этот дом не был погружен в печаль и тоску, как представлялось сначала, и старушка оказалась не беспомощным инвалидом в тихом уединении, как меня вынуждали думать. Я представлял, что Евфимия сидит здесь в благоговейном молчании или играет печальные пьесы на фортепьяно. Теперь стало ясно, что она всегда наслаждалась веселыми и скандальными сплетнями. В этом доме неустанно перемывали косточки всем в округе и упивались любыми слухами.

Служанка на минуту исчезла, потом вернулась с подносом и поставила его перед хозяйкой. При виде обильного, невероятно вкусного завтрака у меня от голода засосало под ложечкой. С прошлой ночи и крошки во рту не было.

На колене старой леди вдруг появилась собачья лапа. Мастиф. Пока она ела, пес пытался засунуть нос в тарелку со сливочными кексами. Она оттолкнула его, что-то сказала служанке, та схватила мастифа за ошейник и исчезла. Через мгновение я услышал, как открылась задняя дверь, и, поняв, что пса выгнали из дома, решил ретироваться, но оказался недостаточно расторопным, перелезая через ограду. Псина подбежала ко мне и принялась лаять и рычать. Я спрыгнул на дорогу и спрятался за деревом, где прятался прежде. Пришлось обождать, пока собака не довела до сведения жителей дома, что к ним кто-то забрался. Я притих. Никто не вышел.

Я не вылезал из своей засады, надеясь вернуться, когда собаку уведут обратно в дом. Минут через двадцать случилось кое-что, чего я совсем не ожидал. Со стороны Страттон Певерел появился мужчина, идущий быстро, но осторожно. Дойдя до калитки в ограде, он достал из кармана огромный ключ и отворил калитку. Собака подбежала к нему, громко лая. Мужчина потянулся к своему ремню, на котором висела короткая плетка, мастиф притих и зарычал, заискивающе вытянув лапы.

Я его узнал. Это был незнакомец, сидевший в повозке с собакой в цепях. Поскольку он лежал, я не заметил того, что теперь стало очевидным: мужчина был невероятно высокого роста. Теперь стало ясно, кто он. Человек по кличке Том Франт, тот самый высоченный тип, какого я видел с Евфимией и принял за Давенанта Боргойна. Теперь я точно знал его настоящее имя: Уиллоуби Лиддиард. Думаю, мать дала сыну это нелепое аристократическое имя, претендуя на родство с Боргойнами.

Он прошел мимо двери, в которую выгнали собаку, и своим ключом открыл дверь в другую часть старого дома.

Оставаться здесь больше не стоило, и я продолжил путь. По дороге между Страттон Певерел и Страттон Херриард, вернее, в самом конце нашей грязной дороги, мимо меня прогромыхал дилижанс. В нем ехали домой мама и Евфимия, а извозчик даже не заметил мое приветствие.

Домой добрался около часа ночи, вошел тихонько, как только мог, проскользнув в парадную дверь и осторожно закрыв ее за собой. Украдкой пройдя через прихожую, я добрался до гостиной и посмотрел через щель в приоткрытой двери. Мама сидела на диване и смотрела, подняв голову, на Евфимию. Сестра стояла ко мне спиной и что-то говорила слишком тихо, чтобы можно было расслышать.

Я вошел в комнату. Мама вздрогнула и виновато посмотрела на меня. Евфимия повернулась с вызывающим выражением на лице.

Увидев Эффи, я ощутил волну ненависти, едва сумев выдержать ее взгляд. Она открыто глазела на меня.

Мама спросила, почему я шел так долго, и сказала, что они ждали меня через полтора часа.

Я съязвил:

– Вы обо мне беспокоились? Приношу свои извинения.

Потом я ушел и поднялся сюда.

Надо разобраться. Не в том, что сделали сестра и ее любезник, тут вполне ясно. Именно они писали анонимки. (Как близка была к истине миссис Куэнс, когда предположила, что письма рассылают женщина с соучастником-мужчиной.) Они пользовались сплетнями, которые Евфимия собирала у леди Терревест и ее служанки. Потом Лиддиард отвозил письма в Торчестер и отсылал их по почте. Именно он выбирался по ночам из своего убежища у леди Терревест и жестоко резал домашних животных. Теперь это совершенно ясно, но до сих пор непонятна их цель. Почему, после того как я принял одного высокого мужчину за другого, они продолжают делать вид, что моя сестра все еще встречается с Давенантом Боргойном и возбуждают во мне ревность к нему? Чего хотят добиться? Зачем рассылать письма с яростными угрозами к нему, намекая на то, что они исходят от меня? И почему так важно, чтобы я был на балу? Кроме того, насколько осведомлена мама?

Не сомкнув глаз со вчерашнего утра, я должен сделать паузу и отдохнуть.

Семь часов

Я свалился в постель полностью одетым и проспал несколько часов, проснувшись от далекого стука. Поспешив вниз, я увидел, как Бетси открыла входную дверь. На пороге возвышался огромный лакей в ливрее и громогласно сообщил, что он от мистера и миссис Томкинсон. Бетси испуганно замерла перед этой впечатляющей фигурой, и мне пришлось поторопиться. Слуга протянул запечатанный конверт, адресованный маме.

Я отнес конверт в гостиную, где в одиночестве сидела мама. Имя ничего не говорило никому из нас, но в записке самыми деликатными выражениями сообщалось, что они являются сестрой и свояком миссис Пейтресс. Они приехали на Страттон Певерел по ее просьбе, чтобы закрыть дом, вывезти пожитки и расплатиться со слугами. (Вот тебе и сплетни про судебных приставов!) Миссис Пейтресс попросила их доставить нам некий предмет в качестве подарка, и, если удобно, они хотели бы принести его в течение двух часов, и были бы рады пообщаться с нами, хотя и совсем недолго.

Мама отправила Бетси за Евфимией, и после написала записку для Томкинсонов с приглашением на чай, с которой лакей и удалился.

Мама с сестрой обсудили странность послания. Потом принялись отчаянно хлопотать по дому, пытаясь сделать его менее запущенным, а комнаты более привлекательными. Вскоре Бетси взялась за уборку.

Мне надо было прибраться у себя. Я поднялся сюда, сломал трубку и сложил все с ней связанное в маленькую деревянную коробку. Выйдя на улицу, направился по тропинке к берегу, открыл коробку и высыпал ее содержимое в море. Оно стало причиной всего самого худшего, что я когда-либо совершал, и отдало меня во власть тех, кто желал мне зла.

Вернувшись, проходя мимо Евфимии в гостиной, я позволил себе саркастическую ухмылку и произнес:

– Сегодня не идешь к леди Терревест?

Она прошла мимо, ничего не ответив. Полагаю, теперь в Трабвел нет того, что ее туда влекло. К тому же, не думаю, что появятся новые письма с угрозами. Какой бы цели они ни служили, она достигнута либо нет.

Я крикнул ей вдогонку:

– Не могла бы ты на несколько минут отложить свой уход? Мне надо кое-что сообщить тебе и маме.

Она остановилась, развернулась и последовала за мной в гостиную.

Мама сидела за вышиванием и вздрогнула, когда мы вошли. Я попросил Евфимию сесть и сказал:

– Хочу рассказать, что случилось в Кембридже. Больше не буду ничего от вас скрывать. Все зашло слишком далеко. Вот вам правда. Я подружился с Эдмундом Вебстером до того, как понял, насколько он опасен для меня. Никогда прежде никто мне так не нравился. Но постепенно я узнал, что, будучи весьма богатым, он ввязался в распутную жизнь. Он и его богемные друзья были пьяницы, игроки и даже еще хуже. Но Эдмунд пристрастил меня к тому, что привело к плохим последствиям. К опиуму.

Вот. Наконец-то я это сказал и знал, что теперь Евфимия надо мной не властна. Они с мамой переглянулись.

Я продолжил:

– Мы не осознавали, насколько он опасен. Дядя Эдмунда сколотил состояние, торгуя с китайцами, и научил племянника курить наркотик, как это делается на Востоке. Пристрастившись, очень трудно избавиться от дурной привычки. Но у меня для вас замечательная новость. Я бросил. Только что выбросил свой опиум и трубку.

Казалось, что моя новость ни на кого из них не произвела никакого впечатления.

Евфимия спросила:

– Это из-за опиума твой друг покончил с жизнью?

Я просто покачал головой, словно недоумевая, но не отрицая. Евфимия знает гораздо больше, чем я думал. Полагаю, придется рассказать маме все остальное.

* * *

После того, что рассказал мистер Боддингтон, стало ясно, что когда в конце года истечет срок аренды, кузина Сибилла потребует денег за съем, но мама заплатить не сможет, и они с Евфимией будут выселены из дома.

Половина девятого

Я оставался у себя в комнате, пока не прибыли Томкинсоны. (Им пришлось оставить экипаж поодаль на дороге и дойти до нас пешком.) Я присоединился к ним, но пока мы все сидели в гостиной, не промолвил ни слова. Они были очаровательны и сидели на старом грязном диване так, словно это самая элегантная гостиная в Мэрилебон[14].

Лакей, принесший письмо, проследовал за гостями в дом, держа большой квадратный предмет, завернутый в плотную мешковину. Мистер Томкинсон велел поставить его к стене.

После обычных приветствий мама спросила их о закрытии дома и роспуске прислуги. Мистер Томкинсон сказал, что все прошло хорошо, разве что пришлось иметь дело с одним очень строптивым слугой, замешанным в каком-то криминальном деле в нашем районе.

Миссис Томкинсон продолжила тему, сказав, что ее сестра хотела, чтобы мы узнали правду, поскольку мы единственные, кто обошелся с ней по-доброму во время краткого проживания дамы здесь. Я посмотрел на маму, желая понять, как она это восприняла.

Они подтвердили то, что сказала мисс Биттлстоун о ребенке. В течение нескольких недель его состояние было нестабильным, и в воскресенье ночью мать умчалась с ним в Торчестер, но мальчик умер у нее на руках прямо в экипаже.

Рассказчик удачно подобрал тон, необходимый для печальной истории. Потом, с некоторой помощью с моей стороны, мистер Томкинсон развернул подарок. Конечно, им оказалась картина с изображением собора Солсбери, которая так понравилась Евфимии.

Миссис Томкинсон начала говорить о том, какому остракизму подверглась миссис Пейтресс в нашей деревне из-за случая, произошедшего вскоре после ее приезда. Дама обедала с герцогом. К нему у нее были рекомендации от общих знакомых. К сожалению, она непреднамеренно обидела жену местного пастора. Все говорили о мистере Диккенсе и его путешествии по Европе, когда миссис Куэнс сказала: «Несомненно, он в Парфеноне». Никто не понял, о чем она говорит. Герцог спросил: «Что вы имеете в виду?» Миссис Куэнс ответила: «Он в Парфеноне наравне с Байроном и Шекспиром. На веки вечные». Все недоуменно переглянулись, и моя сестра, только чтобы исправить ситуацию, весьма неосмотрительно воскликнула: «О, вы хотите сказать, он в пантеоне! В пантеоне великих писателей».

Я представил себе, каким совершенно оскорбительным миссис Куэнс восприняла такое замечание, тем более что оно было сделано не нарочно. Наши гости встали, чтобы откланяться, но миссис Томкинсон вдруг воскликнула, что они почти забыли об особой просьбе сестры. Миссис Пейтресс приглашала Евфимию зайти и выбрать из нот все, что ей понравится. Сестра крайне обрадовалась. Решили, что она отправится в экипаже вместе с ними.

Евфимия пошла надеть шляпку, а я немного прогулялся со стариками до их экипажа на дороге, и, воспользовавшись случаем, спросил, похож ли был на жокея слуга, упомянутый ими. Мистер Томкинсон кивнул и объяснил, что он держал бойцовую собаку в заброшенном строении. Его обманули с какой-то сделкой, где было замешано животное, убитое слугой в припадке ярости. Чтобы возместить убытки, он украл и продал седла своего нанимателя.

Теперь понятно, что он делал в ту ночь, когда я за ним следил в заснеженном поле. И уверен, что он стал жертвой обмана, о каком рассказал мне Тобиас, когда Том Франт, то бишь Лиддиард, путем подтасовки результатов сделал так, что собака Баддонгтона проиграла, несмотря на то, что изначально лидировала.

Евфимия поспешила сесть в экипаж, даже не взглянув на меня. Как только они тронулись, я повернулся и побежал к дому.

Теперь настал мой черед поговорить с мамой наедине. Я вбежал в гостиную, она удивленно посмотрела. На предисловия нельзя было терять ни минуты:

– Когда я приехал домой, ты обратилась ко мне «Уиллоуби», и я знаю, что ты приняла меня за Уиллоуби Лиддиарда, незаконнорожденного племянника герцога, и что он приходил в дом регулярно до моего приезда. Когда я приехал, ты ждала его. Поэтому Евфимия выбежала под дождь, чтобы предупредить друга не входить в дом. Потом я видел, как Евфимия идет с ним рядом. Поскольку оба брата высокого роста, я предположил, что Эффи – возлюбленная Давенанта Боргойна. Евфимия догадалась, что я ошибся, и воспользовалась этим. Она поняла, что может заставить меня ненавидеть племянника герцога, убедив, что он ее компрометирует самым вопиющим образом. Мама, ты должна была все это понять. Почему ты позволила сестре обмануть меня?

Ее руки беспокойно зашевелились, и, спрятав от меня взгляд, она ответила:

– Не понимаю, о чем речь. Ты ведешь себя все более странно, Ричард. Откуда тебе знать, что здесь правда, а что выдумка?

Должно быть, матушка лжет. Она назвала меня тем именем. Она должна была знать про встречи Лиддиарда и Евфимии на Бэттлфилд и в доме леди Терревест. Но тогда почему она все отрицает?

Я сказал:

– Мама, я знаю, что происходит, и хочу, чтобы ты объяснила, зачем все это. Почему вы с Евфимией так сильно старались спровадить меня? То откровение, каким ты пугала меня, заключается в том, что папа и Бартоломео делали с хористами, не так ли? Но я уже все знаю.

Она лишь растерянно из стороны в сторону покачала головой.

– Чего добивались сестра и ее любовник, мороча мне голову? – спросил я. – И почему так важен бал?

Мама не поднимала глаз. Я сказал:

– Прошлой ночью я виделся с мистером Боддингтоном, и он все рассказал про канцлерский суд.

Она неуверенно посмотрела на меня:

– У него есть надежда?

– Надежда! Напротив. Он объяснил, почему дело закрыто. Суд аннулировал завещание твоего отца потому, что тот был умственно неполноценен, когда составлял его.

Мама заморгала и сказала:

– Сибилла солгала! Мой отец не был сумасшедшим. В последние годы он был в расстройстве, но всегда знал, что делает. Но даже если и так, то я его единственный ребенок и поэтому наследница.

Я сказал:

– Вряд ли. Мистер Боддингтон объяснил, что право наследования определяется по закону об отсутствии завещания. Наследница твоего отца кузина Сибилла.

– Мне просто нужно больше времени, и знаю, что смогу найти нужное доказательство.

– Мистер Боддингтон говорит, что дальнейшие тяжбы приведут лишь к новым расходам.

Она заломила себе руки и сказала:

– Мама всегда говорила, что замужем за папой, и я не верю, что она могла мне солгать.

– Конечно же, она тебе лгала, – произнес я более грубо, чем хотел. – Она пыталась скрыть непристойную правду, точно так же, как ты хотела скрыть ее от меня. И, раз уж мы заговорили о лжи, мистер Боддингтон раскрыл мне факты о твоем замужестве с моим отцом. Ты вовсе не снизошла до него. Еще одна уловка. Правда в том, что мой отец рисковал своей карьерой. Он был начинающим священником, который женился на незаконнорожденной дочери бездельника и пьяницы.

– Вовсе нет, – возмутилась она. – Не незаконнорожденной. Папа всегда обращался с мамой как с законной женой.

– Хочешь сказать, что, напившись, он ее бил, а потом оставил в нищете и позоре?

Девять часов

Понимаю, почему мама всегда рассказывала о своем детстве как о волшебной сказке. Ей пришлось расти в маленьком ветхом доме среди плохо выстроенных лачуг, раз в год навещать буйнопомешанного отца, терпеть снисходительное презрение и скудные подачки его накрахмаленных братьев и сестер. Быть так близко от благополучия и знатности, но оставаться на худшей стороне невидимой социальной границы. Как больно было матушке чувствовать себя выброшенной из того большого дома, пройти мимо него со своей оскандалившейся матерью, безграмотной служанкой, соблазненной непутевым хозяином. Своего безмозглого, жалкого, никчемного отца она вынуждена была превратить в достойного своих мечтаний родителя, в щедрого, любящего человека, в путеводную звезду города, округа, гостеприимного хлебосола, подобного легендарному Трималхиону[15], в то время как он был чудак, растративший наследство на никчемные безделицы, сумасшедший, проведший последние годы взаперти на чердаке дома своих братьев и сестер. Я тоже совершил нечто такое же глупое и саморазрушительное, как она. Взял на себя вину за ошибки собственного отца. Какой же дурак я был. Почему нужно стыдиться за кого-то? Все это сотворил не я, а мой отец. Всю жизнь я чувствовал себя обязанным ублажать его. Внутренне я был часто не согласен с его взглядами на мир, но протестовать не решался, боясь вызвать недовольство. В частности, отказывался принимать всерьез то, что он считал важным, его религию, которая, казалось, отрицает саму идею счастья, но тем не менее переоценивает социальный статус. Он умер. Я почувствовал облегчение, но потом ощутил сильную вину. Теперь оглядываюсь на то, что написал, и вижу все иначе. Теперь понимаю, что не просто не сумел полюбить отца, я его боялся, зная, что он угрожает моему глубинному естеству. Ему хотелось погубить меня, в том смысле, что он изо всех сил пытался сделать меня священником, таким, как ему хотелось.

Отец заставил нас любить его потому, что был слаб, а не потому, что был силен. Мы все притворялись, что он хороший родитель, достойный священник, потому что никто из нас не мог взглянуть правде в глаза. Он был скандальный и ленивый пьяница, неудачник и непорядочный человек, движимый животными желаниями. Он пренебрег скромными талантами, дарованными ему природой. Отец обвинял других за мелкие моральные промахи, чтобы отвести подозрения от себя самого. Тот, кто так жестоко судит других, должен быть готов, что его станут судить столь же жестоко. Я его всегда ненавидел и стыдился этого. Ну что же, больше я не стыжусь.

* * *

Начались боли. У меня нет средств остановить их, и никакого желания сделать это. Самое страшное – это ломка, бессонница, головные боли, кишечные судороги, донимающие меня теперь, но маловероятно, что я вернусь к трубке, зная, что через такое придется пройти снова.

Понедельник, 11 января, 11 часов

К завтраку спустился поздно, чтобы не встретиться с остальными, и лишь зашел на кухню, попросить хлеба и кофе. Бетси была груба и просто швырнула мне в руки батон и нож. Я попытался разобраться, что она чувствует ко мне, но она сказала:

– Надо сходить в деревню за провизией, мне некогда.

Думал, что я избегаю ее, но оказалось, что она избегает меня.

Три часа

Теперь все прояснилось!

Около полудня я был наверху, когда услышал, что кто-то бежит по дорожке, и хлопнула парадная дверь. Я поспешил вниз и увидел Бетси, входящую в прихожую с раскрасневшимся лицом и возбужденную. Она взглянула на меня и помчалась в гостиную, не постучав в дверь. Я вошел сразу за ней. Мама сидела за вышиванием, а Евфимия играла на пианино.

Бетси закричала:

– Он умер! Племянник герцога умер!

Евфимия встала с ужасом на лице, оступилась, чуть не упала в обморок, и, бледнея и дрожа, опустилась в кресло. Представление было такое совершенное, что я почти зааплодировал.

Поведение мамы трудно было понять. Она была скорее шокирована, чем удивлена.

Бетси выложила все сразу. Она услышала новость в магазине и, согласно миссис Дарнтон, тело Давенанта Боргойна было найдено вчера поздно вечером в канаве у дороги к деревенскому дому герцога.

Дрожащим голосом мама спросила, не упал ли он с лошади, и Бетси сказала, что не знает. После того как Боргойн вышел из городского дома дяди, спустя несколько часов после бала, чтобы доскакать верхом до Хандлтон Касл, его никто не видел.

Я поднялся сюда, чтобы обдумать такой поворот событий. Как только Бетси заговорила, я сразу все понял. Дело сделано, и ловушка, куда меня заманили, захлопнулась. Бесконечно восхищен их находчивостью.

Давенант Боргойн не свалился с лошади, его убили. Я в этом уверен. Все сделано так умно. Предположим, что я хочу кого-то убить. Предположим еще, что я основной подозреваемый, поскольку его смерть мне выгодна. И заподозрят именно меня, потому что считается, что я уже пытался убить его, но не смог. При таких условиях я выберу удобного виноватого, кого-то, кого подозревают в неприязни к моей жертве. Я его спровоцирую и введу в заблуждение, чтобы он выглядел бешеным и даже невменяемым. По возможности попытаюсь подстроить так, чтобы его заподозрили в авторстве серии оскорбительных писем, полных угроз насилия против предполагаемой жертвы, и в том, что он бродит по ночам, вымещая ярость на безмолвных животных. Если бы он смог устроить, чтобы я угрожал моему «противнику» публично, было бы превосходно. И было бы идеально, если бы я смог лишить его алиби на момент совершения убийства. Если бы удалось успешно все это устроить, полиция бы даже не пыталась вести расследование.

Просматривая эти страницы, вижу картину совершенно ясно.

Они встречались в доме леди Терревест. Возможно, Лиддиард выбрал Евфимию после того, как узнал, что Давенант Боргойн обманул ее, и у них была общая причина ненавидеть Давенанта Боргойна. Воображаю, что их сделка состояла в том, что как только он умрет, они поженятся. Поскольку Евфимия все равно не станет герцогиней, она хотя бы будет женой состоятельного человека. Он навещал ее часто, поэтому, когда я приехал, мама приняла меня за него, и поэтому на Евфимии было ее самое лучшее платье. Давенант Боргойн должен был умереть и, как объяснил мистер Боддингтон, это должно было случиться до его следующего дня рождения. Трудность была в том, что Лиддиарда явно подозревали в попытке покушения на жизнь сводного брата. Поэтому ему требовался козел отпущения. Когда же заговорщики придумали, как использовать меня? Кажется, я знаю. Это был момент, когда я ошибочно высказался, что Евфимия все еще встречается с Давенантом Боргойном на Бэттлфилд. Они с любовником поняли, что моей ошибкой можно воспользоваться, доведя меня до ярости против того, чьей смерти желали. Именно поэтому Евфимия вдруг изменила свое отношение ко мне. Она перестала гнать меня из дома и постаралась задержать, а потом льстиво добилась моего согласия быть на балу. (В тот же день так называемая кухарка Ясс была отослана прочь, и должен признать, что пока не понимаю смысла этого.) А потом письма и изувеченные животные. Они хотели запугать всех тем, что по деревне бродит какой-то ненормальный, и постепенно приписывали преступления мне. Поэтому Евфимия так настаивала, чтобы я был на балу. За несколько часов до смерти Давенанта Боргойна должна была случиться моя публичная ссора с ним.

Я читал и перечитывал описание бала в этом дневнике, пытаясь найти какой-то ключ к разгадке. Что-то я понял, что-то пока нет. К ссоре с Давенантом Боргойном меня привел тот эпизод, когда я увидел Евфимию в слезах сбегающей по лестнице.

Но спустя несколько минут я увидел ее снова, когда меня вышвырнули из бильярдной. Неужели она подслушивала под дверью? А потом, когда мы шли в гостиницу, сестра таинственным образом сбежала от нас. Я хотя бы понял, почему она настояла на том, чтобы не пустить меня в дилижанс. Домой я должен был идти пешком, чтобы у меня не было никакого алиби. Но, уверен, есть что-то, чего я не понял.

Как бы сильно Давенант Боргойн ни был мне противен, его преждевременная смерть меня не радует. Не могу не думать о горе старого герцога. Это для него тяжелый удар. Несмотря на то, что у него два никчемных племянника, говорят, он порядочный и уважаемый человек. А что касается Мод – я по-настоящему ей сочувствую, она, должно быть, сильно расстроена. Всего день тому назад я видел их такими счастливыми. В этой запутанной истории они с герцогом истинно невинные жертвы. Я же, наоборот, сам постарался для своей гибели – по крайней мере, я виновен в собственной доверчивости и глупости.

Пять часов

События развиваются по странной логике сновидения, когда то, что должно быть удивительным, кажется неизбежным и нормальным.

Спустя пару часов после второго завтрака мы услышали, что к дому приближается экипаж, а потом раздался стук в дверь. Я вышел и увидел полицейского офицера в мундире в сопровождении человека в штатском платье. Последний представился как сержант Уилсон из Службы расследований. Он спросил, можно ли ему поговорить со мной и моей семьей о печальном деле, и я проводил сержанта в гостиную, где находились мама и сестра.

Он объяснил, что прибыл из Скотленд-Ярда и направлен для расследования обстоятельств смерти мистера Давенанта Боргойна.

Дрожащим голосом мама спросила:

– Почему вы пришли к нам?

Уилсон ответил:

– Об этом, мадам, сообщу через минуту. Прежде всего хочу известить вас о том, что вы уже знаете или пока еще нет. – Он повернулся и посмотрел на меня. – Мистер Давенант Боргойн был убит.

Мама ахнула, а Евфимия отвернулась.

Уилсон обратился ко мне:

– Похоже, вы не сильно удивлены, мистер Шенстоун?

Я пожал плечами.

– Его смерть не могла быть несчастным случаем.

– Какое интересное замечание, – сказал сержант.

По моему приглашению он сел и рассказал нам следующую историю. Давенант Боргойн покинул бал спустя час или два после нас в сопровождении своего дяди. Они отправились в городской дом герцога, где вместе позавтракали, а потом на лошади Боргойн отправился по дороге Хадлтон в сельский дом герцога. После этого никто не видел его живым. Его лошадь нашли бредущей обратно в город. Днем в десяти милях от города тело племянника герцога было найдено в канаве у дороги, слегка присыпанное листьями.

Я спросил, как он был убит.

Офицер повернулся ко мне:

– Мы полагаем, что убийца поджидал его.

– Пеший или на лошади?

– Пеший. Всадника всегда можно заметить, и он обязательно оставляет следы, способствующие поиску, но пеший человек ночью может передвигаться неслышно и незаметно, словно кошка.

– Следовательно, напавший не преследовал его из Торчестера?

– Думаем, нет. Нам кажется, что он притаился в кустах в заранее выбранном месте, там, где у дороги растут деревья. Это позволило ему выскочить к жертве, воспользовавшись преимуществом неожиданного нападения.

– Значит, убийца его застрелил?

– Мистер Давенант Боргойн не застрелен, – печально произнес он, словно разочарованный инструктор по стрельбе, услышавший неправильный ответ от любимого ученика. – Не попытаетесь ли догадаться, каким способом он был убит?

Я улыбнулся.

– Нет, сержант Уилсон, не могу.

– Он сразил его самым необычным оружием. У него острое лезвие и достаточно длинная ручка, чтобы размахнуться и нанести сильный удар, способный выбить жертву из седла.

Мама с ужасом вскрикнула.

Уилсон повернулся к ней и поклонился.

– Прошу прощения за такие ужасные подробности, миссис Шенстоун.

Я сказал:

– Очень необычное оружие, сержант Уилсон. Вы догадываетесь, что это?

– Мы точно знаем, мистер Шенстоун. Оружие было найдено в канаве рядом с трупом. Не волен точно назвать его предназначение. Могу только сказать, что оно весьма характерно и имеет существенное значение в нашем расследовании. – Он многозначительно помолчал и продолжил: – Есть обстоятельство, которое кажется связанным с этим ужасным делом. За последние недели несколько человек в округе получили угрожающие письма.

– Вот как, – сказала мама с деланым удивлением. – Мы с дочерью получили такие письма.

– Мне бы хотелось взглянуть на них, миссис Шенстоун, для дальнейшего расследования.

– Буду рада, чтобы их больше не было в доме, – сказала мама и начала рыться в корзинке для рукоделия, говоря: – Одно из них уничтожено. Первое, полученное дочерью. Но два других я сохранила. И можете их не возвращать.

Она протянула письма сыщику. Он посмотрел на них.

– Автор чрезвычайно интересен мне, поскольку несколько раз угрожал мистеру Давенанту Боргойну. Угрозы весьма определенного свойства, о них я не стал бы говорить в присутствии дам и за тысячи фунтов. И вполне резонно предположить, что это человек, издевавшийся над животными в окрестностях, поскольку с некоторыми из них совершены такие же ужасные злодеяния. С жеребцами и баранами. А оружие, которым он пользовался, вероятнее всего, то же, каким было совершено убийство.

Я сразу же понял, что это за оружие, и на место легла еще одна деталь мозаики. Это же пропавший инструмент Фордрайнера! Я сказал:

– Но повторю вопрос мамы: почему вы пришли в наш дом?

Он понимающе улыбнулся, словно я сказал остроту, не требующую ответа, и обратился к маме:

– Я так понял, что после бала вы и ваша дочь вернулись из Торчестера в экипаже, оставив мистера Шенстоуна в гостинице?

Она кивнула.

– В какое время вы расстались с сыном?

– Экипаж был заказан на половину шестого, – сказала она. – Должно быть, мы покинули гостиницу через несколько минут после этого времени.

Сыщик достал из кармана записную книжку и что-то записал, потом повернулся ко мне:

– И вы отправились домой?

Я кивнул.

– Для этого была какая-то причина?

– Никакой, – быстро ответил я. – Мне просто надо было подышать свежим воздухом после душной комнаты.

– Долгая прогулка, – прокомментировал он. – У вас на это ушло часа четыре. Возможно, больше. В каком часу вы ушли?

– Я ушел не сразу. Какое-то время я оставался в «Георгии и Драконе». Ушел приблизительно в четверть восьмого.

– Вы с кем-то разговаривали? – спросил сыщик.

– Возле Собрания я встретился с адвокатом мамы, мистером Боддингтоном.

– В каком часу вы с ним расстались?

– Чуточку раньше восьми. А несколько минут спустя я коротко поговорил с его сыном, мистером Тобиасом Боддингтоном.

– И с тех пор, пока не пришли сюда, кто-нибудь может подтвердить ваше присутствие на той дороге?

– Насколько мне известно, никто.

Он посмотрел на маму:

– Во сколько молодой джентльмен прибыл сюда?

Мама колебалась. Не успела она что-то сказать, заговорила Евфимия:

– Было около часа.

Уилсон повернулся ко мне и мрачно произнес:

– Следовательно, с восьми до часа только вы можете подтвердить, что прогулка заняла у вас около четырех часов?

Я понимал, что происходило у него в мозгу. За это время я мог пойти по дороге в Хандлтон и прибыть на роковое место до появления там Давенанта Боргойна, сделать свое дело, потом незаметно пройти напрямую по полям и окольным путем добраться из Торчестера до Херриард Хауз. Правда мне ничего не даст, поскольку никто не видел, как я ходил к дому леди Терревест, а это сильно удлинило мой путь домой.

– Сестра ошибается относительно времени моего прихода сюда, – сказал я. – Это произошло на час или два раньше, но я вошел тихо и сразу лег спать, так что она меня не слышала. Она думает о том времени, когда увидела меня, а это случилось, когда я спустился ко второму завтраку.

Уилсон сделал запись. Потом он улыбнулся и, повернувшись к маме, сказал:

– Люблю гулять и дышать вечерним воздухом, мэм, когда утихнет дневная суета и шум. – Он повернулся ко мне: – Полагаю, что вы, как и я, любите бродить после заката?

– Иногда, – согласился я.

– Часто допоздна?

– Иногда.

– Замечено, что иногда во время таких прогулок по ночам вас видели заглядывающим в окна.

Я улыбнулся и сказал:

– Подозреваю, что вы говорите о миссис Дарнтон. Не говорила ли она вам, что я потревожил нескольких молодых леди?

– Что ж, раз уж вы об этом упомянули, – доброжелательно произнес он. – Похоже, вся округа судачит о вас. Миссис Дарнтон также рассказала, что вы очень любопытствовали о том, как забирается, маркируется и доставляется почта.

– Я пытался выяснить, кто писал анонимки.

– Миссис Дарнтон говорит, что однажды вы спросили об адресах мистера Давенанта Боргойна.

Я пожал плечами, не придумав объяснения, что не способствовало распутыванию той интриги, что вилась вокруг меня.

Несколько секунд он задумчиво смотрел на меня и сказал самым доброжелательным тоном:

– Конечно, вы понимаете, почему я зашел немного поболтать с вами?

– Полагаю, вы хотите узнать подробности моего разговора с мистером Давенантом Боргойном на балу.

– Не просто разговора, согласно всему, что я слышал об этом, – радостно произнес он.

– Тогда нашей перебранки.

Он улыбнулся.

– Если это означает, что вы на него кричали и угрожали, тогда это верное слово.

– Думаю, его друзья могли преувеличить то, что случилось, – сказал я.

– Он обвинил вас в покушении на его жизнь?

– Да, Боргойн выдвинул абсурдное обвинение, что я напал на него у его дома около недели тому назад.

Мгновение сержант удивленно смотрел на меня, все еще улыбаясь:

– Нападение на Хилл-стрит?

Я кивнул.

– Именно об этом мы, кажется, и говорили.

– Миссис Шенстоун, пока достаточно, – сказал он.

Он повернулся ко мне и встал.

– Молодой человек, не проводите ли меня до двери?

Когда мы вышли в коридор и дверь за нами закрылась, он сказал:

– Кстати, минуту тому назад вы меня не поняли. Когда я заговорил об обвинении, сделанном мистером Давенантом Боргойном на балу, я имел в виду инцидент в Лондоне в ноябре, и я знаю, что вы в нем не замешаны, поскольку я уже телеграфировал коллегам в Кембридже и установил, что в то время вы были там. Между прочим, они рассказали о том, что вы ввязались в некую темную историю, и о вашем друге, умершем при каких-то таинственных обстоятельствах, причем вы были должны ему немалые деньги.

Я попытался скрыть волнение, вызванное его словами. Сержант продолжил:

– Но когда я упомянул о нападении на мистера Давенанта Боргойна, то вы подумали, что я говорю о недавнем инциденте на Хилл-стрит. Интересно, почему?

Я глупо выпалил:

– В тот день меня в Торчестере не было.

– В какой день? – тихо спросил он.

– Когда произошло нападение на мистера Давенанта Боргойна.

– Какое это было число?

– Не знаю, – пришлось признаться мне.

– Понедельник, четвертое января, – подсказал он.

Я ответил:

– В Торчестере меня в тот день не было. Скорее всего все произошло во вторник. Я тогда заказывал гостиницу и экипаж.

Уже произнося слова, я подумал, что, вполне вероятно, Уилсон постарается уточнить дату с помощью людей в гостинице, или в каретной, и если не у них, то обязательно у мистера Боддингтона.

Офицер с жалостью взглянул на меня. Потом, положив руку на плечо, тихо произнес:

– Ну что же, может быть, у вас есть что-то, чего вы не хотели говорить при дамах?

– Ничего, – сказал я.

Он сделал обиженный вид и убрал руку.

– Как изволите.

– Разрешите задать вопрос? – спросил я. – Почему вы уверены, что убийца был не простой разбойник с большой дороги?

– Не вдаваясь в крайне неблаговидные подробности, хочу заметить, что, прежде чем составить мнение об этом деле, я учел анонимные угрозы и зверства, совершенные с животными.

– Хотите сказать, что с телом мистера Давенанта Боргойна было проделано нечто подобное?

Он просто улыбнулся и открыл дверь. Полицейский в форме стоял у лошадиной головы. Уилсон радостно ему кивнул и снова повернулся ко мне.

– Следующие день или два я просто погуляю здесь, поговорю с людьми. Мне нравится эта часть света, хотя пока знаю ее плохо. Будет шанс познакомиться с округой. И люди здесь такие приветливые. Беседовал с мистером и миссис Ллойд, и, как вы догадываетесь, с миссис Дарнтон. Все они совершенно очаровательны. Подружился еще с одной приятной женщиной – мисс Биттлстоун. Она была в магазине у миссис Дарнтон. Собираюсь нанести даме небольшой визит. У них есть что рассказать мне. А еще этот джентльмен с необычной фамилией, которому не терпится со мной поговорить. У него странная привычка копаться повсюду в земле в поисках римских мертвецов, насколько я понимаю. Уверен, жители округи могут многое рассказать.

Когда он и его подчиненный забрались в двуколку, сержант сказал:

– Стало быть, я тут еще побуду и, уверен, мистер Шенстоун, очень скоро с удовольствием поговорю с вами еще раз.

– С нетерпением буду ждать, – ответил я, слегка поклонившись.

Когда они уехали, я поспешил сюда, наверх, чтобы все записать.

Удивлен, что Уилсон меня не арестовал и даже не предъявил обвинения. Он знает, что я публично угрожал Давенанту Боргойну и что у меня нет алиби на то время, когда племянник герцога был убит. Вероятно, он верит, что письма и ужасные зверства в отношении животных – дело моих рук. Если сержант до сих пор так не думает, то, послушав моих соседей, обязательно уверится в этом. Вряд ли ему потребуются еще какие-либо доказательства против меня.

Однако если мама скажет Уилсону, что вчера я пришел домой в одиннадцать и, следовательно, не мог быть на дороге в Хандлтон во время убийства, то есть возможность реабилитироваться.

Девять часов

До обеда я ни словом не обмолвился с мамой и сестрой. Спросят ли они о подозрениях Уилсона?

Вероятнее всего, нет. Обед начался в полном молчании. Странно, что мы не обсуждаем то, что случилось. Я сказал маме:

– Жаль, что вчера никто не видел меня между восемью и часом, и детективу придется потратить время на лишние расспросы. Вы бы могли помочь, если бы сказали, что домой я пришел в одиннадцать.

Не успела мама ответить, как Евфимия произнесла:

– Зря ты надеешься, что мама будет лгать. Если она скажет это в суде, то ее обвинят в лжесвидетельстве.

Я сказал, что нахожу ее приверженность правде весьма трогательной. Потом все замолчали.

Интересно, что мама ни разу не посмотрела мне в глаза.

Мне думается, что дразнить Евфимию нецелесообразно. У меня нет доказательств того, что сделали она и Лиддиард. Пока им неизвестно, что я обо всем догадался, у меня есть небольшое преимущество.

Если дойдет до суда, то никаких сомнений, что…

Четверть одиннадцатого

Двадцать минут тому назад раздался громкий стук в дверь. Я спустился и увидел на пороге полицейского в мундире. Он сказал, что у него послание от сержанта Уилсона с просьбой ко мне оставаться дома завтра в одиннадцать, поскольку он опять намерен меня навестить, чтобы обсудить «вновь открывшиеся обстоятельства».

Полагаю, Фордрайнер заявил о своем пропавшем инструменте и сделал надуманное заявление против меня. Теперь мне известно, кто его похитил. В тот день на холме были не только мы, Фордрайнер, девушка и я. Инструмент был украден, когда я побежал за девчонкой, а старый развратник устремился за нами. Уверен в этом, но нет никакой возможности доказать правду. Принесет ли Уилсон ордер и арестует ли меня завтра?

Полночь

Нашел Бетси в буфетной, где она сушила панталоны, и спросил, не слышала ли она сегодня в деревне чего-нибудь нового. Дрожащим тихим голосом она ответила:

– Ему отрезали пенис и мошонку, а потом засунули в рот. – Она отвернулась и добавила: – Я бы так сделала с каждым мужчиной.

Весьма неожиданно!

Вторник, 12 января, 11 часов

После завтрака удалось остаться с мамой наедине. Она все время сидела, глядя в пылающий камин, словно медленно сжигая себя. Разговаривая с ней, чувствовал, будто иду по замерзшей поверхности чего-то, что поглотит меня, если лед вдруг треснет.

Я снова умолял ее сказать, что домой я вернулся в одиннадцать часов.

Матушка молчала, не поднимая на меня глаз, и лишь смотрела перед собой, сжав руки.

Почему ей не хочется немного солгать ради меня?

Половина второго

Детектив пришел, как обещал. Мы приняли его как старого друга семьи или дальнего назойливого родственника, например, богатого и не любимого нами племянника. Провели в гостиную, усадили, взбив диванные подушки, и потчевали чаем с печеньем.

Он добродушно пожаловался на загруженность работой.

– Вы даже не представляете, – сказал он, – сколько людей возжелали поделиться информацией, которая, по их мнению, послужит верным ключом к раскрытию этого дела. И в девятистах девяти случаях все это лишь сплетни, заблуждения, либо откровенная неприязнь к соседям. Возьмем, допустим, орудие убийства. Слухи о нем растут, как снежный ком, и некий джентльмен, забавный персонаж, о нем я упоминал раньше, тот, кто копается в пыли, разыскивая древние останки римлян, рассказал про украденный у него инструмент, очень похожий на орудие убийства. Он заявляет, что знает, кто его украл.

Произнося эти слова, он добродушно посмотрел на меня.

– Одна весьма милая семья, супруги среднего возраста, с двумя юными детишками, э-э-э, говоря, что они юного возраста, я имею в виду, что они уже достаточно взрослые, чтобы ходить на балы, если позволите так выразиться… в общем, они живут в очаровательном доме. Вы знаете ту тихую улочку между Собором и мостом Парейд-стрит? Нет? Замечательное местечко. Там стоит их дом, совсем рядом с центром, так что после бала домой они прошлись пешком. Я уже говорил, что они все были на балу? Ну так вот, рано утром в воскресенье им случилось повстречать людей, возвращавшихся с бала, леди с сыном и дочерью, как им показалось. И они не могли не заметить, что их попутчики сильно ссорились. Обе леди упрекали молодого человека, а он казался чрезвычайно возбужденным. Похоже, что это были вы?

Он повернулся и ласково посмотрел на маму.

– Мистер Шенстоун был зол и расстроен?

– Да, – сказала она.

– А в «Георгии и Драконе» вы помирились? – спросил он, словно надеясь, что ответ будет положительный.

– Боюсь, что нет, – призналась мама. – Когда мы с дочерью уехали в дилижансе, сын был все еще взволнован.

– Именно поэтому он решил после бала пройтись пешком? Потому что был раздражен и, если позволите так выразиться, перебрал вина?

Мама кивнула.

– Боюсь, он выпил больше нормы.

Затем последовал вопрос, которого я боялся.

– И когда же он пришел домой, миссис Шенстоун?

– Мистер Уилсон, я ждала, что вы меня об этом спросите, но дело в том, что я просто не помню. После бала в то утро у меня было столько дел, что я совсем не заметила того момента, когда сын появился.

Уилсон слушал, сочувственно склонив голову набок. Потом откинулся на спинку дивана.

– Почта работает странно, не так ли, мэм? Иногда, если отослать письмо, оно приходит сразу, как только его отослали или бросили в почтовый ящик. Теперь в Лондоне много таких новеньких ящиков!.. Но порою, чтобы преодолеть всего лишь несколько миль, ему требуется целая вечность. Имеется еще одно осложнение. Если нераспечатанное письмо адресовано человеку, который, к сожалению, не может его прочесть, будучи усопшим, то ситуация становится крайне неудобной. Письмо может быть важной уликой, но можно ли нам просто открыть его и прочесть? Вряд ли. Приходится спрашивать разрешения у ближайшего родственника.

Терпеть его издевательства стало невыносимо, и я спросил:

– Такое письмо было найдено?

– Странно, что вы спрашиваете, мистер Шенстоун. Да, такое письмо имеется. В жилище покойного джентльмена на Хилл-стрит. Оно обнаружено только сегодня утром и доставлено его превосходительству герцогу как единственному, кто вправе его вскрыть. Письмо стало важной уликой по этому делу.

– Можем ли мы узнать, что в письме? – спросила Евфимия.

Ее любопытство было вполне естественным. Какая актриса! Хотя теперь при воспоминании об этом думается, что любовник писал его сам и она точно не знает содержания. Интересно, насколько сестра ему доверяет в отношении анонимок?

Уилсон сказал:

– В нем несколько непристойных угроз, которые писавший осуществил в отношении молодого человека спустя несколько часов.

– Спустя несколько часов? – повторил я.

– Да, мистер Шенстоун, письмо отослано до убийства мистера Давенанта Боргойна. Опущено в почтовый ящик напротив главного офиса. Должно быть, тот, кто написал анонимку, сделал это после бала, но до первого сбора почты в семь часов, поскольку штемпель на ней поставлен именно в то время.

– Будет ли нам позволено узнать содержание?

С дьявольским спокойствием он положил ногу на ногу, откинулся на спинку дивана и произнес:

– Какой у вас очаровательный старый дом. В нем есть свое обаяние. Мне нравятся такие старинные особняки. У нас с миссис Уилсон имеется загородный дом в Клафаме – знаете это местечко, мэм? Самый обыкновенный маленький домик. Построен около десяти лет тому назад. Должен признаться, он не так уж мал, но совсем не такой просторный и старинный, как ваш.

Он повернулся ко мне:

– Наверняка наверху есть забавная старая комнатушка, где пол с уклоном в одну сторону, а потолок в другую. Угадал?

Я кивнул.

– Не окажете ли честь, показав ее мне?

– Как вам угодно, – сказал я.

– Отлично! – воскликнул он, вставая с гораздо большей расторопностью, чем можно было ожидать от человека его возраста и телосложения.

Мы отправились в комнату и всю дорогу, не переставая, беседовали почти ни о чем. Когда он сюда вошел, то обернулся, слегка склонив набок голову, словно огромный воробей. Я заметил, что сержант посмотрел на чемодан, а потом на этот дневник, и вдруг я понял, что закон позволяет ему изъять их, если… вернее, когда он захочет меня арестовать. Как только он уселся на стуле, то сразу продолжил в своей витиеватой манере:

– Молодой человек, я совсем вас не знаю, но заметил, что, когда я сказал то, чего мне не следовало говорить, вы странно отреагировали. Увы, иногда я говорю то, о чем стоило бы молчать. Если бы в Центральном офисе кому-то пришло в голову поручить мне тайный сыск, из меня получился бы самый никчемный сыщик. Иными словами, я обеспокоен, не желаете ли вы снять со своей души какой-то груз.

Он помолчал.

Я ничего не ответил, и он продолжил:

– Думал, у нас будет откровенный мужской разговор о том, как вы оказались на неверном пути по дороге домой в воскресное утро и попали на дорогу в Аптон Дин, а потом появился всадник, и что-то случилось. Однажды был случай, когда один молодой парень, изрядно подвыпивший, повздорил с другим, и наш парень, решив, что тот хочет на него напасть, стал защищаться. – Он вздохнул. – Прескверное дело, но вполне объяснимое тем, как много в мире недопонимания. Итак, вы шли пешком, впереди во весь опор мчался всадник, возможно, он узнал вас, остановился и начал оскорблять. Так было дело?

– Мистер Уилсон, меня на той дороге не было, – сказал я. – Зачем мне там быть? Я пошел самой короткой дорогой, через Уитминстер.

Он улыбнулся, словно побуждая меня говорить дальше, и я продолжил:

– Тогда я должен обратить ваше внимание вот на что. Оружие, которым был убит мистер Давенант Боргойн, по вашим словам, представляло собой большой предмет, который трудно спрятать. Где я мог его скрывать? На балу его у меня никто не видел. Мог ли я его скрытно держать при себе?

– Это было бы прекрасное возражение, мистер Шенстоун, если только не предположить, что убийца спрятал его на месте преступления заранее.

– Тогда мысль о том, что убийство произошло в результате случайной встречи, неверна, – заметил я.

Он печально улыбнулся.

Я воспользовался своим преимуществом:

– И поскольку убийца знал, что мистер Давенант Боргойн собирался ехать по той дороге один именно в этот час, то можно исключить мое участие в преступлении. Откуда мне было это знать?

– К сожалению, не было никакого секрета в том, что мистер Давенант Боргойн в то утро собирался отправиться в замок верхом, поскольку планировал ехать с хандлтонскими гончими. Об этом он говорил на балу и нескольким гостям объяснил, что именно поэтому покинет друзей рано. По сути, поначалу никто не заметил, что его нет на встрече.

– Ну что же, мне его намерения известны не были, – тихо произнес я. – Откуда мне знать?

Он продолжил, словно не услышал меня:

– Вполне понимаю, как сильно вам не хочется причинять огорчение маме и сестре. Я предполагаю, что мы теперь уйдем незаметно, и вы со мной в двуколке отправитесь в Торчестер, и в полицейском участке мы спокойно поговорим и, к общему удовлетворению, все выясним.

– Вы меня арестовываете?

Он сделал обиженный вид:

– Нет, мистер Шенстоун. Для этого мне нужен ордер. И если совершенно честно, я надеялся, что вы избавите нас от возни и писанины, рассказав без утайки всю правду. В противном случае мне придется раздобыть ордер на ваш арест.

– Сожалею, что моя невиновность вызывает столько неудобств.

Показалось, что мой сарказм его задел.

– О, вы наслаждаетесь своей радостью, мистер Шенстоун. И вы гораздо умнее и образованнее меня, чему я не удивляюсь. Тем не менее, несмотря на всю свою проницательность, вы сделали большую ошибку, когда фактически признались в нападении на покойного мистера Давенанта Боргойна на Хилл-стрит четвертого января.

– Как я уже говорил, нападение произошло на следующий день после моего визита в Торчестер.

Он одобрительно покачал головой.

– Мистер Шенстоун, давайте будем откровенны друг с другом. Почему бы не признаться, что в тот вечер вы подрались с мистером Давенантом Боргойном? По чистой ошибке. Вам показалось, что на вас напали. Это не доказывает, что спустя шесть дней вы его убили.

Мне захотелось оправдаться, но, поразмыслив, я решил, что сделаю ему слишком большую уступку, и промолчал.

Он пожал плечами, достал из внутреннего кармана листок и надел узкие очки.

– Вот письмо, о котором я говорил внизу. По крайней мере, небольшая часть, поскольку его превосходительство не позволил мне прочесть всю анонимку. Весьма важное доказательство. Не стану утруждать вас чтением всего, что его превосходительство позволил мне переписать, но вот самые интересные места:

«Думаешь, что можешь трахнуть любую девчонку и просто смыться, потому что очень важный. Своих потаскух сношай сколько угодно, но если тронешь порядочную девушку, то заплатишь. Я говорю не о деньгах. Ты заплатишь кровью. Думаешь, сможешь сбежать. Ошибаешься. Когда мы опять с тобой встретимся, твои дружки тебе не помогут. Я тебя убью, но сперва так замучаю, что ты завоешь о пощаде. Ты гордишься своим хреном. Посмотрим, сможет ли он настрогать тебе наследника, когда я засуну его в твою лживую глотку!». Уилсон замолчал, чтобы придать следующим словам особый пафос: «Может быть, ты и наследник герцога, но не джентльмен».

Он грустно взглянул на меня поверх очков.

В этот миг я понял, почему Евфимия подслушивала под дверью, когда я спорил с Давенантом Боргойном, и почему она убежала, когда мы возвращались в гостиницу. Я уже догадался, кто написал письмо и опустил в почтовый ящик, и понял, как Евфимия снабдила Лиддиарда нужной информацией.

– Все понятно. У вас полно свидетелей, слышавших именно эти мои слова в адрес мистера Давенанта Боргойна за несколько часов до его убийства.

С меланхоличной миной на лице он кивнул. Любящий дядюшка, чьи надежды не оправдал многообещающий племянник.

– Полный абсурд. Зачем кому-то бросать письмо в почтовый ящик, зная, что оно дойдет до адресата не ранее полудня, и тут же отправляться на убийство того, кому оно адресовано?

– Вы очень проницательны, сэр. Неплохо все обдумали. Верно, что здесь явное несоответствие. Поразмыслив, я тоже заметил, хотя на это у меня ушло больше времени. Но есть вероятность, что убийца решил сделать то, что он сделал, сразу после того, как отправил письмо.

– И уже позаботился о том, чтобы спрятать орудие убийства в нескольких милях! – воскликнул я. – Вам должно быть понятно, что письмо было написано и отослано с совершенно другой целью: чтобы еще больше скомпрометировать меня.

Он пожал плечами.

– В любом расследовании всегда есть несколько запутанных моментов, которые никогда не удается распутать.

– Тогда это для вас просто морской узел. Из того, что вы прочли, видно, что автор не пытался имитировать безграмотность.

Он с интересом взглянул на меня. Я объяснил, что письма, которые мне довелось видеть, были написаны так, словно их автор совершенно безграмотный.

Он дождался, пока я закончу, и сказал:

– Каков ваш вывод?

– Если взглянуть на письма, собранные вами, в хронологической последовательности, то можно заметить, что в начале их писал как бы совершенно неграмотный человек, но потом в письмах появляется все больше образованности. Целью было вызвать слухи среди жителей, а потом сузить круг возможных авторов. Письма написаны так, чтобы выглядело, будто писавший их притворяется неграмотным, но не может сохранить иллюзию, поскольку ненависть к жертве переполняет его. В последнем письме притворство отброшено, поскольку написано оно с целью выставить меня гораздо более виновным, чем в предыдущих анонимках, с помощью цитирования моих слов, слышанных многими.

Он молчал и, казалось, задумался над моими словами. Потом произнес:

– Возможно, тот, кто написал это письмо, присутствовал при ссоре между вами и мистером Давенантом Боргойном.

– Там были многие, – заметил я. – Но, по сути, автору нужно было всего лишь поговорить с кем-то, кто слышал или подслушал мои слова.

Я подумал о Евфимии, подслушивавшей у двери, а потом поспешившей передать сообщнику все, что я говорил.

Он помолчал и ответил:

– Мне надо переварить то, что я услышал. Не стану этого отрицать. В общем, вы не производите впечатления человека, способного на такой поступок. Надо еще раз прочитать все имеющиеся письма. У меня пара анонимок от миссис Куэнс, одно от бедняжки мисс Витакер-Смит и еще несколько других. Вот что я вам скажу, мистер Шенстоун. Завтра поговорю с еще несколькими людьми. Один из них, престарелый джентльмен, уверен, что мистера Давенанта Боргойна убили именно украденным у него инструментом. Это, как вы знаете, мистер Фордрайнер. Он пока орудие убийства не видел, но узнал по описанию. И уверен, что украли его именно вы, поскольку там больше никого не было, кроме молодой леди, которую по понедельникам он называет своей племянницей, а по вторникам говорит, что он ее опекун. Стало быть, если мистер Фордрайнер ошибается относительно своей драгоценной мотыги или тяпки, или еще чего-то, тогда придется больше внимания уделить версии, что преступление совершено каким-то прохожим или бродягой, и никак не связано с письмами, невзирая на все явные совпадения. Но если он узнает этот предмет, тогда остается лишь заполучить ордер на арест. Не разумно ли это?

Что можно было сказать? Я промолчал.

Он встал, я последовал за ним. Когда мы шли по коридору, а потом вниз по лестнице, он непринужденно спросил:

– Вы собираетесь покинуть район сегодня или завтра?

– Вовсе нет.

– Прекрасно. Сделайте одолжение, не удаляйтесь более чем на милю от дома. Я очень расстроюсь, если вы выйдете за эти пределы.

Я выразил свое согласие. Так же, как я, он знает, что дом стоит на полуострове и на берег есть только одна дорога. Понятно, что он будет за ней следить.

Мы вернулись в гостиную, где мама и Евфимия сидели так же, как мы их оставили.

Уилсон улыбнулся и сказал:

– Миссис Шенстоун, мы с вашим сыном мило побеседовали с глазу на глаз. Но вы могли бы нам кое в чем помочь. Помните недавнее путешествие сына в Торчестер для заказа гостиницы и экипажа, и визита к мистеру Боддингтону? Здесь есть маленькое несоответствие в деталях. Ваш сын уверен, что это было во вторник, пятого. Никто, ни хозяин гостиницы «Георгий и Дракон», ни извозчик на конюшне понятия не имеют, в какой день это было. Весьма удивительно, что мистер Боддингтон не может вспомнить, и в дневнике у него не помечено.

(Браво, старикан!)

Уилсон продолжил:

– К счастью, его служащий, смышленый малый, отчетливо помнит, что это было четвертого. Стало быть, у нас есть дата. События с обеих сторон. Не припомните ли, миссис Шенстоун?

Очень необычная ситуация.

Дрожа, тихим голосом мама произнесла:

– Это было в понедельник, четвертого января, и я помню ясно, потому что в тот вечер сын вернулся домой в порванной одежде, испачканный кровью.

Уилсон удивленно повернулся ко мне.

Я стоял как парализованный, абсолютно шокированный. Такое мама могла сказать, только полностью уверенная, что Давенанта Боргойна убил именно я. И что я писал письма и мучил животных. В отчаянной попытке спастись я сказал:

– Нет, мама. Ты спутала это с тем, что было раньше, когда я заблудился в тумане и упал в канаву у дороги.

Почти неслышно мама произнесла:

– Мистер Уилсон, я совершенно уверена в датах.

Схватив сержанта за руку, я пробормотал, что провожу его, и потащил в прихожую.

Убедившись, что мы далеко от гостиной и нас никто не услышит, я сказал:

– Признаюсь, что солгал вам, мистер Уилсон. Глупо с моей стороны, но я лишь подумал, что вы не поверите тому, что случилось на самом деле. Верно, именно я напал на мистера Давенанта Боргойна неделю тому назад. Мы столкнулись в тумане, и я не знал, что это он, подумал, что тот, с кем я столкнулся, хочет причинить мне зло, и я просто защищался.

Он скептически приподнял бровь.

– Вы понятия не имели, что это он?

Возможно, он догадался, что я что-то скрываю. Мог ли он поверить, что я совершенно случайно наткнулся на того единственного в Торчестере человека, в убийстве которого меня теперь подозревают?

Пришлось сказать:

– Я знал, что нахожусь на улице, где жил мистер Давенант Боргойн, но я не мог знать, с кем подрался. Я уже признался, что солгал вам, но это единственная ложь.

Я замолчал. Чтобы окончательно не утонуть, я каким-то безрассудством схватился за правду:

– Нет, есть еще одна ложь. Дело в том, что сюда я пришел в воскресенье в час, а не раньше. Я пытался солгать потому, что испугался, поняв весь заговор против меня и осознав его опасность. И все же я совершенно невиновен. Не я писал эти грязные письма, и не я издевался над животными, и я не убивал мистера Давенанта Боргойна.

Лицо его не выражало ни сочувствия, ни сомнения.

С растущим чувством досады я продолжил:

– Улики были состряпаны так, чтобы изобличить меня. Позвольте предложить вам пример, о котором вы пока не знаете. Когда вы с ним завтра увидитесь, мистер Фордрайнер обязательно признает в орудии убийства инструмент, украденный у него. Но я его не крал. Могу все это объяснить точно так же, как могу объяснить каждый факт против меня. Но дело в том, что я сильно сомневаюсь, что кто-нибудь мне поверит.

Уилсон внимательно выслушал, потом сказал:

– Я всего лишь человек, мистер Шенстоун. Скажу, что я сделаю. Не стану требовать ордер лишь потому, что мистер Фордрайнер уверен, что убийство совершено его инструментом и что украли его именно вы. Хотя это было бы prima facie[16] доказательство для любого расследования. Нет, я обращу свое внимание на другое обстоятельство, о каком до сих пор не упоминал. Похоже, что некоторые из писем написаны человеком, полагавшим, что молодая особа, вероятно, близкая родственница, была соблазнена и покинута мистером Давенантом Боргойном. Теперь я знаю, что во время ссоры на балу вы обвиняли его в недостойном обращении с вашей сестрой. Но, конечно, письма были написаны за недели до этого. Поэтому я расспрошу моих новых друзей и поинтересуюсь, были ли у вас причины думать, что убитый посягнул на добродетель вашей сестры за несколько недель или месяцев до бала. Справедливо ли это?

– Весьма справедливо, сержант Уилсон, – произнес я с деланой непринужденностью.

– Возвращаюсь в Торчестер и завтра прежде всего заеду в дом мистера Фордрайнера показать орудие убийства. Надо выяснить правду. Потом поговорю с такими милыми людьми, как миссис Куэнс и миссис Гринакр. Они хотели пообщаться со мной и передать несколько писем, и тогда я доберусь до сути того, кто же их писал и кто задумал зло против убитого. Если я приму решение, то понадобится ордер на арест. К вечеру он у меня будет.

Я выдавил улыбку, мы пожали друг другу руки, и я его проводил за дверь. На этот раз констебль его не поджидал, и сержант пошел по улице в одиночестве. Уилсон говорил о двуколке, но ее не было.

Вернувшись в гостиную, я нашел Евфимию и маму сидящими так же, как я их оставил, первую с книгой в руках, вторую за пяльцами. Я сказал:

– Мама, хочу поговорить с тобой наедине.

Не отрывая глаз от вышивки, она произнесла:

– Говори при сестре.

– Хочу только спросить, как ты могла сказать детективу про кровь на одежде?

Матушка не подняла глаз.

– Я невиновен. Как мне тебя убедить в этом?

Она лишь покачала головой.

Вдруг Евфимия воскликнула:

– Ричард, перестань запугивать маму.

Я посмотрел на нее, но она приняла мой взгляд равнодушно и спустя какое-то время после пристального взгляда глаза в глаза опустила взор на страницы книги.

Половина третьего

Почему мама это сказала? Даже если она считает, что я виновен, хотя с чего бы ей так думать, зачем она выдала такую опасную подробность?

Ловушка начинает захлопываться. Надо сохранять спокойствие и трезво все продумать.

Стоит ли надавить на Евфимию, пригрозив, что расскажу маме про незаконность ее поступков? Будет ли она расстроена этим? Нет, конечно нет. Как странно думать, что сестра устыдится и покается. Если бы она была способна испытывать стыд, то не ступила бы на такой путь.

Можно ли запугать ее настолько, чтобы она предала Лиддиарда? Каким доводом или стратегией воспользоваться? Она бы обвинила Лиддиарда только при уверенности, что я смогу доказать, что они вместе замыслили убийство. Тогда ее единственным спасением будет обвинение любовника в том, что он обманом вынудил ее совершить преступление. Тем не менее я не смогу доказать, что Лиддиард был на месте убийства. Под покровом ночи он незаметно пробрался в дом леди Терревест, и никто не сможет засвидетельствовать, что он был в деревне. Когда я видел, как он прячется в повозке, возвращавшейся в Торчестер, он был в облике Тома Франта, и я не смогу доказать, что это один и тот же человек.

Кроме Евфимии, только леди Терревест и ее служанка знают, что он прячется в ее доме. И, возможно, даже они не подозревают, что в ту бальную ночь он был там, поскольку у него свой ключ.

Воображаю, с каким энтузиазмом Куэнсы, Гринакры и прочие болтуны выложат доказательства против меня, так необходимые Уилсону. Давенант Боргойн публично скомпрометировал мою сестру, а потом жестоко бросил ее, когда разразился скандал с непристойным поведением нашего отца. Все указывает на меня как на очернителя и убийцу: оскорбительные письма, инструмент, украденный у мистера Фордрайнера, мои глупые угрозы Давенанту Боргойну на балу, эхом отозвавшиеся в последнем письме.

Единственной трещиной в броне заговорщиков может быть Бетси. Она знала, что Лиддиард бывал здесь, даже спал в этом доме. И если она знала, то Евфимия могла рассказать ей то, что можно будет использовать против сестры. Но скажет ли Бетси что-нибудь мне? Она на меня обижена, а я на нее.

Странно, насколько я обеспокоен тем, что она несчастна из-за меня. Не могу забыть ее несчастное личико, когда она сказала: «Это мой дом».

Полагаю, я с Бетси обошелся плохо. Ей всего четырнадцать. Но не извиняться же мне перед безграмотной служанкой. И все-таки не могу забыть, как она взяла носовой платок и вытерла то, что я выплеснул ей на живот, сделав это с необычайным старанием, а потом улыбнулась, словно убеждая меня, что она не расстроилась. И не ее вина в том, что отец и братья делали с ней.

Даже если бы я нашел способ доказать вину Евфимии, не хочу посылать сестру на виселицу вместо себя.

* * *

Кажется, будто я сидел в темном зале театра, ожидая, когда поднимется занавес и начнется давно знакомая пьеса. Меня арестуют, осудят и повесят, и я ничего не смогу изменить. Все, что я скажу в свою защиту, будет воспринято как бред сумасшедшего или отчаянная попытка избежать смерти. Мои обвинения против нее Евфимия с легкостью опровергнет. Зачем сестре беспокоиться, что я ставлю под сомнение ее репутацию? Она выйдет замуж на состоятельного человека.

Какие свидетели есть у меня в мою защиту? Старый мистер Боддингтон? Но он не сможет сказать ничего полезного. Будет заявлено, что позорные письма за меня отправлял Бартоломео. И даже если он будет отрицать, то как только станет известно, кто он такой, ему никто не поверит.

* * *

Пустая мысль: интересно, что было в той части письма, которую герцог не позволил Уилсону прочесть. Было ли там какое-то обвинение против убитого, что могло бы бросить тень на память о нем?

* * *

Мама верит, что я убийца, поэтому отказала мне в алиби и даже выдала Уилсону тот ужасный факт против меня. Вот вам высокий римский стиль: мой сын провинился, и я не стану его защищать. Но разве она не понимает, что случится потом? Неужели она не видит неизбежных последствий ее решимости? Но если она не хочет солгать ради моего спасения, значит, есть что-то, чего я пока не знаю? Имеет ли это отношение к тому, что случилось осенью? И эта страшная тайна, какой она меня пугала?

Надо поговорить с ней наедине.

Три часа

Я нашел ее в гостиной и сказал:

– Мама, я в серьезной опасности. Мне надо знать все. Тоже буду предельно откровенен и расскажу тебе, что случилось в Кембридже.

Не дав ей возможности ответить, я продолжил:

– Я одолжил деньги у Эдмунда, но потом мне понадобилось больше, чем он мог дать. Мы задумали взять деньги у его отца, прикрывшись поручительством моего. Вот так я получил семьдесят фунтов.

Она удивленно посмотрела на меня.

– Да, ты права, папа на это не согласился, он вообще ничего не знал. Банкиры отца Эдмунда, конечно же, проверили его подпись, гарантирующую платежеспособность. Я знал, что папа никогда не подпишет, и поскольку ссуда была дружеская и Эдмунд обещал выплатить ее, когда достигнет совершеннолетия, мы решили действовать без его ведома.

Я ожидал, что признание будет трудным, но казалось, что матушка не обращает внимания на мои слова.

Я продолжил:

– Поэтому я подделал папину подпись. Но потом мы с Эдмундом поссорились. Когда умер папа, новость о его смерти меня расстроила так сильно, что я написал Эдмунду злое письмо, обвинив его в том, что он приучил меня к опиуму, а потом склонил к подделке подписи, чтобы поработить. Эдмунд считал меня своим единственным другом в целом свете, и если он решил покончить с собой, хотя я не знаю, так ли это, тогда мое письмо стало для него последней каплей. Оно было найдено рядом с его телом. Отец Эдмунда использовал письмо, чтобы настроить руководство колледжа против меня. Он сам себя убедил в нелепой идее, что я приложил руку к смерти Эдмунда, потому что был моим кредитором. Именно поэтому декан и Совет отчислили меня, заявив в полицию о мошенничестве. А возможно, и того хуже.

– Не понимаю, зачем ты все это рассказываешь теперь, – проговорила она.

– Потому что хочу, чтобы ты тоже была со мной откровенна.

Она ничего не ответила, и я сказал:

– Мама, я не имею никакого отношения к убийству мистера Давенанта Боргойна.

Матушка на меня даже не посмотрела.

– Подозреваю, что это ужасное событие имеет какое-то отношение к тому, что случилось между ним и Евфимией, когда я был в Кембридже. Уверен, теперь я имею право знать об этом?

Она продолжала молчать.

– Они заявят, что я его убил потому, что он публично оскорбил мою сестру на виду у всего Торчестера.

Она подняла руки, словно пытаясь заслониться от моих слов.

– Мама, что случилось?

Она лишь покачала головой.

– Мама, умоляю тебя. Ты же меня знаешь и не можешь думать, что эти ужасные письма писал я? Что я убил человека?

Она не отвечала. Как мне было убедить ее, что я не имею к убийствам никакого отношения, не указав на Евфимию? Выбора у меня не было. Надо было все рассказать. Предупредив ее, что собираюсь сказать кое-что совершенно шокирующее, я произнес:

– В этом замешан Уиллоуби Лиддиард.

И тогда я рассказал, что видел в Трабвел в воскресенье утром. Я сказал:

– Он прокрался в дом, словно преступник, и я знаю, что он только что убил мистера Давенанта Боргойна.

Она осталась безучастной. Я продолжил:

– Заклинаю тебя, расскажи мне все, что знаешь. У меня осталась единственная возможность отыскать что-то, что можно было бы использовать как неопровержимое доказательство.

Она ответила:

– Нелепость. Ты сошел с ума из-за того, что курил в своей комнате. С тех пор как ты вернулся из Кембриджа, твое поведение совершенно неуправляемо. Дурная привычка повредила разум.

– Пожалуйста, выслушай меня. То, в чем обвиняют меня, совершил Лиддиард.

Я заговорил об уликах, которые обязательно доведут меня до суда – угрозы на балу, письма, приписанные мне, особенно то, что получил Давенант Боргойн, и, наконец, знаменитая кирка мистера Фордрайнера.

Она все время пристально смотрела на меня, качая головой, словно сожалея по поводу моего сумасшествия.

– Есть кое-что похуже, гораздо более жестокое, что придется тебе сказать. Это совершенно тебя расстроит. Боюсь, что сестра знала хотя бы кое-что из того, что задумал Лиддиард.

Она отвернулась от меня и ничего не сказала, как мне показалось, стараясь скрыть потрясение.

Потом я сказал, что Евфимия была как-то втянута, возможно, он убедил ее помочь ему писать оскорбительные письма в доме леди Терревест. Затем он отсылал их из Торчестера. Лиддиард задумал убийство Давенанта Боргойна, чтобы унаследовать состояние (оно перейдет к нему в случае смерти брата), и возможно, что Евфимия как-то догадывалась о его планах. Я представил это так, чтобы смягчить удар.

И вот в первый раз мама повернулась и посмотрела на меня. Хриплым голосом, какого я никогда прежде не слышал, она произнесла:

– Избавь Евфимию от всего этого.

– Не могу. Именно она втянула меня!

Мама прошептала:

– Ты не помешаешь планам сестры, не посмеешь разрушить ее жизнь, как разрушил свою собственную.

Половина четвертого

Даже если мама думает, что я преступник, почему ей немного не солгать ради моего спасения? Возможно, она думает, что, спасая меня, она подвергнет опасности Евфимию.

Неужели есть еще что-то, чего я до сих пор не знаю? Если так, то ответ может быть у мисс Биттлстоун. Надо нанести ей еще один визит.

Четыре часа

На дороге перед поворотом на Нетертон стояла двуколка с запряженной в нее лошадью, а на облучке сидел парень в штатском, но очень похожий на полицейского. Рядом с ним лежал дробовик. Пройдя сотню ярдов, я оглянулся, и, конечно, он следовал за мной. Он не отставал от меня весь день, и могу поклясться, что он, или его сменщик, проторчит на дороге всю ночь. Этот дом стал моей тюрьмой.

Когда я открыл дверь в ответ на ее приглашение, мисс Биттлстоун поприветствовала меня безо всякого удивления или неловкости:

– О, мистер Шенстоун! Вы, конечно, слышали ужасную новость про бедного мистера Давенанта Боргойна!

При виде меня она не проявила никакого страха или смущения. В доме было очень холодно и темно. Только в камине тускло тлели угли. Не может же она читать в такой темноте и что она делает час за часом в одиночестве, почти в полном мраке в обществе единственного кота?

– Мисс Биттлстоун, мы оба знаем, кто теперь унаследует его состояние.

Она медленно кивнула головой, указав на потрепанное, но благородное старое кресло, некогда предназначенное для ее самой дорогой гостьи, и сказала:

– Пожалуйста, садитесь.

Когда я присел, она произнесла:

– Не хочу больше видеть это кресло. Когда встречалась с вашей матушкой в субботу, то спросила, не зайдете ли вы забрать его после утренней воскресной службы, но она сказала, что вы не сможете.

Чрезвычайно церемониально дама потянулась к корзинке и положила в камин еще один кусок угля. Видимо, чтобы мне стало теплее.

Из угла появился кот и стал тереться о ноги хозяйки. Мисс Биттлстоун сказала:

– У меня для Тиддлс есть угощеньице.

Склонившись, она достала кусок мяса. Подозреваю, она получает больше удовольствия от кормления кота, нежели когда ест сама.

Старушка заметила, что я смотрю на газету на столе, «Торчестерский вестник».

– Мистер Ллойд любезно отдает газету мне, когда сам прочтет, – сказала она.

Стало быть, враг Куэнсов стал ее союзником. Так враждебная империя принимает вассальные земли, из которых выведены противоборствующие войска.

Я посмотрел на расписание пароходов. «Иберийская Дева» трансатлантического направления отходит в четверг, четырнадцатого, с первым приливом из Саутхемптона на Ньюфаундленд. У меня все еще имеется на ее борт пропуск от дядюшки Томаса.

Миссис Биттлстоун не терпелось рассказать мне свои новости: детектив сержант Уилсон заходил к ней утром:

– Он совершенно очаровательный человек, такой обходительный. Только манера вести разговор у него несколько странная. В какой-то момент мне даже показалось, не подшофе ли он?

– И что же он хотел узнать?

– Боюсь, он был особенно любознателен в отношении вас и того, что он назвал «ночными прогулками»: они ему казались невероятно зловещими. Я заверила сержанта, что в них не было ничего предосудительного. Он спросил, не «докучали» ли вы излишним вниманием дочерям Куэнсов. Я сказала, что, напротив, дело обстояло иначе.

(Вот тебе и сюрприз!)

Я сказал, что, несмотря на всю его приветливость, мистер Уилсон думает, что я автор оскорбительных писем и убийца.

Она ахнула и зажала рот руками.

– Мне надо кое в чем разобраться. Перед тем как я уехал в Кембридж, мисс Витакер-Смит и мистер Давенант Боргойн были близки к тому, чтобы заявить о своей помолвке. Потом помолвка была расстроена. Не можете ли рассказать, что произошло?

Она совершенно покраснела от смущения. Постепенно мне удалось вытянуть из нее историю. Евфимия встретилась с Давенантом Боргойном в доме Мод и вознамерилась увести его у лучшей подруги. В середине октября девушку видели выходящей из его квартиры на Хилл-стрит в десять часов вечера, тогда она рискованно пыталась заставить его жениться на ней, угрожая скандалом. Похоже, что план сработал и он сделал ей предложение.

Старушка замолчала, и мне с большим трудом удалось уговорить ее продолжить.

– Мистер и миссис Витакер-Смит встретились с вашей матушкой и предупредили, что если ваша сестра не отступится, то будет еще более грандиозный скандал.

– Я не понимаю.

– В нем был замешан Персеваль, брат мисс Витакер-Смит.

Плаксивый младший брат Мод. Как только она произнесла эти слова, все встало на свои места. Его уроки пения с моим отцом, участие в кафедральном хоре. Появление там Бартоломео по протекции папы. Все, что я видел и понял в «Дельфине».

Старушка уставилась на меня, не в силах продолжать. Я ей помог:

– Понимаю. Они пригрозили разоблачением моего отца, если сестра не прекратит отношения с мистером Давенантом Боргойном?

Она кивнула, отведя взгляд.

– Но ваша матушка не поверила, что они на такое способны.

– Пренебрегла их угрозой? Спровоцировала на разоблачение отца?

Она слегка кивнула.

Я услышал, как в ушах застучала кровь. Признание мисс Биттлстоун перевернуло все вверх дном. Не выдержав невзгод, свалившихся ей на голову средь ясна неба, моя собственная мать добровольно устроила скандал, уничтоживший отца и погубивший всех нас. И сделала это потому, что хладнокровно решила, будто родители двенадцатилетнего ребенка не захотят подвергнуть его унижению дачей показаний в суде о том безобразии, которое случилось с ним.

В голове возникла фраза из анонимного письма: «вранье этого маленького грязного Пурснифаля». Теперь стала понятна роль Бартоломео. Он сыграл роль сводника, отдав Персеваля во власть моего отца, а потом тянул с него деньги за молчание.

Мама рискнула всем ради того, чтобы Евфимия могла выйти замуж за будущего герцога и миллионера. Что же, герцогство теперь уплыло, но если план увенчается успехом, дочь станет женой богатого человека. Кем бы только она не пожертвовала ради достижения этой цели?

Про диету и кота старушки я не слушал.

Минуты через две я попросил ее продолжить. Она сказала:

– Витакер-Смиты отвели сына к декану, чтобы он все рассказал.

– Папу уволили, – сказал я. – И тогда выяснилось, что он растратил казенные деньги, выплачивая дань шантажисту. Все это привело к сердечному приступу. И затея мамы провалилась, поскольку мистер Давенант Боргойн бросил Евфимию, как только разразился скандал.

Потом мисс Биттлстоун произнесла:

– Есть самая печальная новость за последние две недели. Персеваль на каникулах был дома, и, похоже, в школе ему было очень плохо, над ним жестоко издевались, ведь мальчики узнали, что случилось с ним в Торчестере. В рождественское утро он исчез из дома, и с тех пор его никто не видел.

Какая ужасная история. Возможно, мама слышала об этом в церкви и поэтому сильно расстроилась, когда Бетси сказала, что в тот вечер слышала на болотах плач ребенка.

Я встал и поблагодарил старую леди. Когда я был уже у двери, она остановила меня и с очень расстроенным видом сказала:

– Вот еще что. Слышала кое-что интересное для вас. Это про вашу служанку, про ту, постарше, которая недолго работала у вашей мамы.

– Миссис Ясс?

Она кивнула.

– Уйдя со службы у вашей мамы, она работала в семье недалеко от Саутхемптона. Очень печально, недавно умерла одна из их дочерей. Просто ужасно. – Она колебалась. – Девушка была не замужем. Миссис Ясс была арестована, ее обвинили… обвинили…

Я коснулся ее руки, давая понять, что продолжать не стоит.

У двери я оглянулся, и когда взгляд мой упал на знаменитое кресло с его элегантно изогнутой спинкой и выцветшим, запятнанным сиденьем, я кое-что вспомнил.

– Мисс Биттлстоун, что вы имели в виду, говоря, что моя мама сказала прошлым воскресеньем о том, что я не смогу забрать кресло?

– Мама сказала, что вы не вернетесь из Торчестера до завтрака, потому что пойдете пешком.

Наверное, по моему лицу она поняла, что сказала нечто исключительно важное.

Я был так удивлен, что почти сел в некогда священное кресло, но спустя мгновение сумел произнести:

– Знаю, как вам неприятно его видеть, поэтому заберу злополучный предмет прямо сейчас.

Расстались мы очень тепло, и, уверен, она знала, что больше никогда меня не увидит.

Когда я выходил из дома, полисмен старался спрятаться за деревом неподалеку, и, должно быть, сильно удивился, видя, что я с трудом тащу потрепанное кресло. Я унес его недалеко и забросил в ближайшее болото. Кресло величественно опустилось на поверхность и стало тонуть в грязи, словно невидимые руки потащили его вниз, слегка развернулось и бесследно исчезло.

Я направился на Монумент Хилл и снова залез на дерево. Солнце светило с запада, и мне почти ничего не было видно, кроме голых кирпичных стен и половиц. Диван и ковры оказались плодом моего воспаленного воображения.

Как много я не понимал.

Миссис Ясс. Теперь-то я знал, почему Евфимии надо было так срочно заполучить мужа, для чего предназначались полотенца и тазы, которые я видел, когда неожиданно приехал домой, каким таким откровением угрожала мне мама и которое я побоялся услышать.

Теперь я прошелся по Бэттлфилд. В голову пришла идея бегства. Но если идти на это, то надо сбить Уилсона со следа. Газета мисс Биттлстоун дала мне подсказку.

Проходя по деревне, я зашел в магазин. Миссис Дарнтон сверлила меня глазами из-за прилавка. Я спросил, какие у нее есть газеты.

– Вы отлично знаете, – сказала она и указала на лежавшую рядом пачку «Торчестерского вестника».

– Нет, – сказал я. – Это не то, что мне надо. У вас есть газеты городов к востоку отсюда?

Она подбородком указала на пачку вестников «Рай» и «Ромни». Я взял одну из них и развернул на странице расписаний пароходов, держа газету так, чтобы она могла видеть, куда я смотрю. Там было подтверждение, что «Каледонская Дева» отходит из порта Рай в Гонг-Конг в субботу шестнадцатого.

Миссис Дарнтон посмотрела мне через плечо и злорадно спросила:

– Планируете морское путешествие?

Я обернулся и с самым виноватым и растерянным видом положил газету на место.

– Не хотите ее купить? – спросила она.

– Конечно нет, – сказал я. – Это ужасная газета.

Я вышел из магазина и, удалясь, обернулся. Полисмен зашел в магазин – очевидно, он узнает у миссис Дарнтон про все, что я только что делал и говорил.

* * *

Бедняжка, воображаю, как она в одиночестве прислушивалась к шагам на улице после того, как получила письмо: «Однажды ночью я приду к тебе».

Половина шестого

Войдя в дом, я повстречал в прихожей Бетси и попросил сказать маме, что не голоден и обедать с ними не буду. Она удивленно посмотрела на меня.

Я поднялся сюда.

Теперь мне понятно, что мама держала меня подальше от Торчестера, пока не переехала сюда, не потому, что боялась ранить мои чувства. Она хотела скрыть от меня не злодеяния отца, но свои собственные и моей сестры: попытку заманить в ловушку Давенанта Боргойна самым непристойным способом, а потом избавиться от угроз Витакер-Смитов и в итоге пожертвовать Персевалем.

Все еще размышляю над замечанием мисс Биттлстоун о том, что я не вернусь с бала из Торчестера до полудня. Что я не поеду в дилижансе. Матушка знала, что задумали Евфимия и Лиддиард. И сразу очень многое, чего я не хотел замечать, очень точно разлеглось по полочкам.

Теперь я знаю, когда мама узнала про заговор. Это случилось в ночь накануне бала, когда она сделала слабую попытку предупредить меня – «Уиллоуби желает тебе зла», – а я ее не понял.

Шесть часов

Только что в дверь постучала Бетси и вошла с горбушкой хлеба и куском сыра. Даже она обманула меня и выдала Евфимии. Я велел ей поставить тарелку и уйти. Она убежала к двери, словно испуганный кролик.

Не в силах совладать с собой, я спросил:

– Почему ты не сказала мне, что происходит? Что любовник сестры ходит сюда?

Она повернулась, ничего не ответив, но лишь с грустной обидой уставилась в пол перед моими ботинками.

– И зачем ты рассказала сестре про то, чем мы с тобой занимались?

– Вы меня избегали. Как только заполучили, что хотели, то больше вам от меня ничего стало не надо, – пробормотала она.

– Это ты избегала меня. Ну, ладно, очень скоро ты меня вовсе не увидишь, и тогда будет тебе счастье.

К моему изумлению, она расплакалась и выбежала из комнаты. Странно, но у меня не было времени думать о маленькой служанке.

Я понимаю, что со мною сделали, но от этого ничуть не легче. Никто не поверит моим словам. Уилсон дал понять, что судья точно не поверит.

Почти жалею, что выбросил своих маленьких прекрасных друзей, моих единственных друзей. Это последний, доступный мне, надежный путь бегства, хотя призрачный и недолговечный.

Но есть еще одна возможность выпутаться из ловушки – путь, полный опасностей. Не уверен, что мне хватит смелости попытаться.

Половина седьмого

Несколько минут назад услышал звук снаружи и выглянул в окно. Увидел Евфимию, идущую по дорожке, и подумал, что она идет к леди Терревест. Уверен, Лиддиарда в доме не будет. Затаившись в воскресенье, он сбежал, когда стемнело.

Настал мой час. Я спустился в гостиную, и раздался резкий голос мамы:

– Ричард, чего ты хочешь? Снова пытаешься заставить меня лжесвидетельствовать?

– Теперь твое алиби мне не поможет. Но перестань изображать возмущенную невинность. В эту ситуацию я попал из-за твоей лжи.

– Как смеешь ты обращаться ко мне в таком тоне?! – возмутилась она.

– Ты сказала мисс Биттлстоун, что в воскресенье утром я отправлюсь домой пешком. Сказать так ты могла, только если знала, что Евфимия устроит ссору после бала и откажется ехать со мной в одном экипаже. Меня волнует, когда ты впервые начала понимать, что она замышляет? Когда она отказалась от услуг миссис Ясс, ты должна была догадаться про ее тайный план.

Она отвернулась, а я сказал:

– Да, я знаю, что ты собиралась рассказать, если бы я не согласился уехать. Кухарка должна была вызвать выкидыш или еще что-то похуже. В тот день Евфимия пришла от леди Терревест и забронировала билеты, а потом сказала, что миссис Ясс надо уволить. Помню, как ты кружилась по комнате. Ты поняла, что она не рискнет воспользоваться опасными услугами миссис Ясс, но ты должна была знать, что сестра придумала какое-то решение своей ситуации. Как ты считаешь, что она хотела сделать? Ты действительно думала, что Евфимия решила выйти замуж за такого человека, как Лиддиард – нищего и незаконнорожденного? Ты должна была догадаться, что они придумали способ избавиться от нищеты. Но убедила себя, что все получится так, как ты мечтала, а мечтательницей ты была всегда.

Она отвернула лицо и сказала:

– Я лишь хотела как лучше.

– Включая историю с Мод и ее родителями?

Она заморгала, а я сказал:

– Да, теперь я об этом знаю. Знаю, что ты принесла в жертву Персеваля, чтобы дать возможность Евфимии выйти замуж за Давенанта Боргойна. Ты не верила, что его семья воспользуется ребенком, чтобы опозорить папу и заставить Давенанта Боргойна бросить Евфимию. Но они сделали это, и бедный мальчик пострадал от последствий.

Она почти прошипела:

– Это все мерзкое существо, которого ты привел в дом, его рук дело.

Я сказал:

– Ты права, что Бартоломео воспользовался похотливостью отца, а потом шантажировал его. Но он не заставлял его делать то, чем он занимался годами, и уверен, ты об этом знала.

Она повторяла мое имя, словно сокрушаясь о моей невменяемости.

– Когда появились письма, думаю, ты не знала, что их писали они. Твое потрясение от первого письма было искренним. А потом ты начала подозревать меня. В ту ночь, когда я вернулся из Торчестера, ты практически обвинила меня в жестокости по отношению к молодым женщинам. А потом, за день до бала, ты встала очень рано и пошла к миссис Куэнс и прочла письмо, где обыгрывалось слово «пиитствовать». Это подтвердило твои подозрения в отношении меня. В тот вечер ты обвинила меня в том, что я писал грязные письма, и настояла, чтобы я уехал на следующий день. Евфимия была в ужасе потому, что это рушило все ее планы. Тогда она поговорила с тобой с глазу на глаз и убедила, что не я отвечаю за письма. А убедить тебя она могла, только сказав, кто их писал. Сказала, не так ли? Она все тебе рассказала.

– Не выдумывай, Ричард.

– Должно быть, ты испытала потрясение. Но предстояло еще более страшное. Сестра сказала, что они хотели убить Давенанта Боргойна и инкриминировать преступление мне.

Мама произнесла:

– Совершенная чушь!

И резко отвернулась.

– Ты пришла в такой ужас, что выпила вино, припрятанное у тебя в комнате. А потом пыталась предупредить меня, чтобы я сбежал. Ты сказала, что Уиллоуби желает мне зла. Я тогда за Уиллоуби принимал Давенанта Боргойна. Евфимия вмешалась в наш разговор, не дав тебе разъяснить. В тот момент ты должна была сделать выбор между Евфимией и мной и выбрала ее. Именно поэтому ты отыскала меня на балу и отвела туда, где я увидел ее спускающейся по лестнице в слезах.

– Не было никакого заговора.

Она сидела, закрыв лицо руками и легонько покачивая головой.

– Меня хотят обвинить в убийстве. Если ты не расскажешь властям правду, то будешь виновата.

Она заплакала и сказала:

– Как можешь ты говорить такие ужасные вещи?

Вдруг в комнату вошла Евфимия. Я так увлекся разговором, что не услышал, как хлопнула входная дверь. Она раскраснелась и была в расстроенных чувствах. В ее руке я заметил письмо. Мама посмотрела на него и переглянулась с дочерью.

Евфимия сказала:

– Ты запугиваешь маму.

– Я всего лишь просил ее признать правду.

– Как ты смеешь! – воскликнула она. – Тебе самому предстоит ответить на серьезные обвинения.

– Больше не надо притворяться. Нас здесь только трое, и все мы знаем, как было дело. Мне известно, как ты и твой любовник планировали убить человека, которого вы оба ненавидели, и обвинить во всем меня.

Равнодушно глядя на меня, сестра произнесла:

– Мама, он разговаривал с тобой вот так?

Матушка не подняла глаз.

Я продолжил:

– Что заставило тебя сделать это? Ты действительно так сильно ненавидела Давенанта Боргойна? Или твой новый любовник отказался жениться на тебе, пока ты не поможешь ему с наследством? Даже несмотря на то, что ты в самом обременительном положении, чтобы выйти замуж?

Она нахмурилась, а я сказал:

– О, да, я знаю, что вы с миссис Ясс собирались сделать. Но, услышав, что я принял твоего нового любовника за старого, ты решила поступить иначе. Стало возможно обвинить меня в твоем преступлении. Похоже, ваш план удался. Но можешь ли ты быть уверена, что любовник выполнит свои обязательства по этой сделке?

Евфимия посмотрела на письмо.

– Неужели это случилось? – спросил я. – Он уже тебя бросил? Ты больше ничего не можешь сделать. Если обвинишь Лиддарда, то его казнят, но и тебя повесят тоже.

Дальнейший разговор стал бессмысленным, и я ушел.

Без четверти восемь

Мама знает, что я невиновен, но обрекает меня на смерть.

Я в ловушке. Буквально. Единственный путь бегства охраняется полицейским. Я почти покойник. К вечеру мне предъявят ордер на арест.

Думается, что Бетси сможет рассказать, что в письме, которое принесла Евфимия. Оно может дать мне какую-то надежду. Если заговорщики рассорятся, то мне это только на руку. В любом случае надо поговорить с девушкой. Она знает гораздо больше, чем говорит. Если придется, я силой вытряхну из нее всю правду.

Восемь часов

Я тихонько поднялся к ней в комнату и без стука открыл дверь. Она была в постели, комнату освещала лишь одна свеча возле кровати. Бетси что-то держала в руках.

Увидев меня, она вскочила в ночной рубашке и нервно застыла у кровати.

– Зачем ты рассказала сестре про нас?

Она ответила:

– Мисс Эффи видела, как вы выходите из моей комнаты. Вы тогда дали мне полкроны. Она заставила меня рассказать, чем мы занимались.

Я рассердился и сказал:

– Раз уж ты все рассказала ей, то можешь теперь все рассказать и мне. К Эффи до моего возвращения приходил один очень высокий мужчина. Я спросил: что случилось, когда она рассказала ему, что у нее неприятность?

– Он сказал, что не женится на ней. Сказал, что у него нет денег на свадьбу, только если она поможет ему получить то, что принадлежит ему. Не знаю, что он имел в виду.

– Мою смерть.

Она воскликнула:

– Я не хотела вам зла. Не хочу, чтобы с вами случилось что-нибудь плохое.

– Слишком поздно, – сказал я.

В ярости я приблизился к ней, и служанка прижалась к стене. Я схватил и затряс ее. Потом произошло нечто совершенно странное. Глядя ей в лицо в нескольких дюймах от себя, я увидел в мерцающем свете свечи наполненные слезами глаза и понял, что тоже плачу. Маленькое создание, безграмотная дурочка, бывшая для собственного отца и братьев всего лишь орудием удовольствия, верила мне, в то время как моя мать и сестра строили против меня козни. Как мог я так грубо разговаривать с ней? Самое невинное существо в доме. И если я обвинял сестру в том, что она воспользовалась мной, то сам я пользовался Бетси, словно бесчувственным предметом. Несмышленая, беззащитная девочка, почти ребенок.

Я взял ее за руку, потянул к кровати, и мы вместе сели на краешек. Я обнял ее и сказал:

– Прости, зря я так разозлился. Знаю, у тебя не было выбора.

Глаза ее показались огромными, они переполнились слезами. Я сказал:

– Бетси, сожалею, что огорчил тебя. Думал, что тебе просто нужны деньги.

Она возмущенно произнесла:

– Не надо мне никаких денег! Просто хотела, чтобы вы были добры со мной.

– Но ты просила денег! Ты же сама сказала, что хочешь чего-то еще.

– Я имела в виду не деньги! – Она покраснела. – Я говорила не о деньгах. По крайней мере поначалу. Но вы решили, что мне нужны именно они, а я так расстроилась, поэтому подтвердила ваши мысли только для того, чтобы вернуть вас. Когда вы попросили меня закрыть глаза и дали мне ленточки, я думала, что вы хотите меня поцеловать.

Я обнял ее и сказал:

– О, Бетси, Бетси, какой я был дурак.

Она наклонилась и подняла что-то с пола. Это была детская книжка для чтения.

– Посмотрите, – сказала она. – Я складывала буквы, когда вы вошли. Когда вы попросили меня что-то прочитать, я почувствовала себя такой глупой от того, что не умею. Мисс Эффи приходила сюда по вечерам и учила читать, или я спускалась к ней. Но мы больше разговаривали и плакали. Она ужасно расстроилась, когда ныне убитый племянник герцога ее бросил.

Я постарался представить себе, привело ли ее к преступному союзу разбитое сердце, или раненое самолюбие, или непомерная жадность? Или же сочетание всего сразу?

Бетси сказала:

– И вот это случилось снова.

– Что ты имеешь в виду?

– Она только что получила письмо от второго парня. Из Трабвела письма приносит огромная толстая служанка. Мисс Эффи ходила в магазин и получила одно письмо. Оно ее сильно расстроило.

– Он отказался на ней жениться?

– Да. Он не уверен, что Эффи носит его ребенка, а не бедного убитого.

Какой гротеск, почти смешно. Но чего ждала моя сестра? Этот человек профессиональный жулик и зарабатывает на жизнь мошенничеством. Что за наглость и спесь заставила ее думать, что она сможет перехитрить такого типа?

Бетси была готова расплакаться, и я сказал:

– Не проси меня о сострадании к ней.

Потом вкратце рассказал все, что знал о заговоре сестры и ее любовника.

Она закрыла лицо, заплакала и произнесла:

– Совершенно отвратительно, но мне ее теперь жаль еще больше.

Я не понял и спросил:

– Разве ты не ненавидишь ее за то, что она сделала?

– Ненавижу то, что она сделала, но все еще люблю ее.

– Ты говоришь так, несмотря на то, что она посылает меня на смерть?

– Что вы имеете в виду? – воскликнула служанка.

– В полиции уверены, что я писал анонимки и убил племянника герцога.

– Полная чушь.

– Чушь или нет, они собираются меня повесить.

Я разъяснил, как скомпрометировал сам себя.

Бетси схватила меня за руку и сказала:

– Они не должны вас поймать. Вы должны сбежать.

– Как? Дорогу охраняет полицейский.

– Тогда бегите и вырубите его.

Я еле справился со сдавленным смехом:

– У него ружье.

– Сделайте что-нибудь! Не сидите просто так и не ждите, пока за вами придут. Хотя бы попытайтесь сбежать. Неужели ничего нельзя сделать?

– Есть только одна возможность.

– Так воспользуйтесь ею! – прошептала она.

Она потянулась к старой тумбочке у кровати и достала маленькую коробочку. Открыв ее, она высыпала содержимое прямо на кровать. Там лежали ленточки, которые я ей подарил, и немного денег. Собрав монеты, служанка попыталась всунуть их мне в руку, говоря:

– Возьмите, вам пригодится.

Набралось около четырех шиллингов, все, что я ей давал, и еще несколько пенсов.

Я отказался, Бетси расплакалась, прижалась ко мне и сказала, что мне надо убежать, даже несмотря на то, что она будет тосковать. Я ее успокоил, потому что не хотел, чтобы Евфимия нас услышала, но заметил, что сам в слезах.

Наконец я ушел.

* * *

Хотя я убедил самого себя, что был в неведении, но знал, что Эдмунд чувствовал ко мне то, чего я не мог дать в ответ, и я воспользовался этим, приняв от него деньги, не думая о последствиях. Теперь я сделал то же самое с Бетси.

Половина одиннадцатого

Кажется, я больше ничего не боюсь. Всю свою жизнь я был напуган. Теперь понимаю, что больше всего я боялся правды. И когда мама пригрозила страшным разоблачением, я испугался не потому, что не знал этого, но потому, что в каком-то смысле знал. Я знал, как жестокий эгоизм отца изуродовал нашу семью. Знал, с каким страхом мы ходили на цыпочках, стараясь не разбудить спящее чудовище. Я знал, что отец был способен на все ради удовлетворения своих аппетитов, даже если я не догадывался об истинной природе его склонностей. Мы втроем страдали от того, что надо было приспосабливаться. Дух мамы был сломлен его требованиями, и мы с сестрой были вынуждены защищаться хитростью и лестью. Евфимия заплатила гораздо большую цену, чем я.

В моем сердце злость к Евфимии, но все же ненависти там нет. Не знаю, какую власть имел отец над ней, но что-то случилось, какая-то извращенная рабская любовь, которая лишила ее возможности осознать, как это удалось мне, что она его ненавидела. И, возможно, власть отца над ней, какая бы она ни была, притягивала сестру к Лиддиарду, потому что его жестокая жажда собственной выгоды напоминала ей об отце. В то время как я видел в нем подлого грубияна, жестоко избивающего собаку, она воображала его своим властелином, избавителем от нищеты.

Одиннадцать часов

Бетси права. Лучше погибнуть при попытке бегства, чем ждать здесь и позволить им повесить меня.

Мысль, посетившая меня, когда я гулял с полицейским на хвосте, совершенно глупая, сумасшедшая и опасная. Но при ясном свете дня она казалась возможной, поэтому я отправился в магазин и пустил ложный след. Я заставил миссис Дарнтон думать, что я стремлюсь в Рай, но на деле, если рисковать, то лучше отправиться на запад, чтобы после моего исчезновения полиция устремилась бы в неверном направлении.

Не представляю, что должна чувствовать мама. Она пожертвовала своим сыном, к которому должна бы испытывать хотя бы что-нибудь, как бы сильно ни подавляла это чувство. И вот теперь она понимает, что все напрасно. Они с Евфимией останутся без средств, и через несколько месяцев кузина Сибилла выгонит их из дома.

Я дам ей еще один последний шанс.

Четверть двенадцатого

У меня только четыре шиллинга и семь с половиной пенсов. С этим далеко не уйдешь.

Убедившись, что мама и сестра поднялись наверх, я спустился в гостиную и в темноте отыскал корзинку с рукоделием, как обычно лежавшую на диване. В потайном кармашке я нашел несколько соверенов, немного серебряных и медных монет. Я насчитал четырнадцать фунтов, тринадцать шиллингов и десять пенсов одной монетой.

Оставив деньги на месте, я поднялся наверх к маме.

Очень осторожно постучавшись в ее гостиную, я открыл дверь. Пусто. То же самое я сделал с внутренней дверью, и мама позвала войти. Она сидела у туалетного столика, причесывая волосы и, увидев меня, вздрогнула.

Я приложил к губам палец, давая понять, что говорить лучше тихо, чтобы Евфимия не услышала.

Я сказал:

– Завтра меня арестуют, и если ты мне не поможешь, то сама знаешь, что со мной случится.

Она сидела, отвернувшись от меня.

– Меня повесят.

Она медленно повернулась и посмотрела на меня, все еще держа в руке расческу. Тихим голосом она произнесла:

– Ричард, это неправда. До такого не дойдет.

– Конечно, дойдет. Ты всегда умела убедить себя в том, чего тебе хотелось, но теперь так не получится. Герцог не успокоится, пока убийца его племянника не будет казнен. Все улики против меня.

– Они тебе ничего не сделают. У тебя в голове всякие разные мысли. Ты вел себя очень странно. Ты…

– Если хочешь помочь мне, то расскажи полицейскому правду. Не обязательно всю. Евфимии тоже можно помочь. Но ты должна рассказать ему все про Лиддиарда. Злодеяния совершил он, а Евфимия ничего не знала.

Мама не смотрела на меня. Полагаю, она знала, что невозможно обвинить Лиддиарда, не впутывая в дело Евфимию. Он неизбежно потащит ее за собой.

– Завтра мистер Уилсон придет сюда, чтобы арестовать меня.

Никакой реакции.

– Очень хорошо, – сказал я. – В таком случае у меня нет другого выбора, кроме как перейти болото.

– Перейти болото? Ты не можешь этого сделать.

Наконец-то она обратила на меня внимание, и мне было приятно видеть, как сильно она встревожена.

– Ричард, если ты попытаешься, то оно тебя поглотит. Неужели ты забыл историю про сумасшедшую невесту?

– Если оно достаточно замерзло, то выдержит мой вес.

Она покачала головой, но ничего не сказала. Глупая старуха. Она обрекает меня на виселицу, но пытается помешать мне утопиться. Как бы дело ни повернулось сегодня ночью, она обязательно пожалеет о том, что сделала.

– Придется рискнуть и перебраться через болото.

Матушка закрыла лицо руками.

– Не знаю, как так все вышло.

– Если доберусь до суши, у меня будет возможность сбежать от полиции.

Тихим дрожащим голосом она спросила:

– Если сможешь, то куда отправишься?

Я колебался.

– По берегу направлюсь на восток до порта в Рай, а оттуда поездом в Лондон. Мне нужны деньги.

– У меня ничего нет для тебя. Несколько шиллингов. Это все.

– Мне надо хотя бы два или три фунта. У тебя действительно ничего нет?

Она сказала:

– Пойду принесу, что смогу, шиллингов десять, двенадцать. Не больше.

Я несколько раз сглотнул и выдавил:

– Не стоит так беспокоиться, умоляю. Если это все, что ты можешь дать, то говорить больше не о чем. Посмотрим, что будет утром.

Я вышел из комнаты, не сказав больше ни слова и не оглянувшись.

Был так расстроен, что забыл спуститься по черной лестнице и прошел мимо двери Евфимии. Она была открыта, что случалось редко. На подушке увидел темную тень головы сестры. Задержавшись всего на мгновение, я заметил, что глаза Эффи полуоткрыты и блестят. Но не уверен, ибо мгновение было слишком кратким.

Полночь

Дело обстоит именно так, как я ей сказал. У меня нет выбора. Вспомнился рассказ про браконьера, который пожертвовал собственной ногой, когда попал в капкан. У меня подобная ситуация. Человек предпочел невыносимую боль, вероятную смерть или жизнь калеки безвольному ожиданию ареста, осуждения и ссылки. Возможно, я погибну, но даже если так, это лучше, чем смиренно сдаться судьбе и умереть наверняка.

Я выберусь из своих долгов, но теперь отчетливо вижу, что все добродетели чести и благородства являются лишь заблуждениями. Краснею при мысли, как я гордился тем, что являюсь Херриардом, что у меня в роду была маркиза.

Разлука. Преуспею я или нет, но я никогда больше не увижу любимых людей и родные места. Кто любит меня? Кого я люблю? Эдмунда? Но он мертв, и я совсем не хотел такой любви, какую он мог дать. Бетси, верившую, что любит меня, даже надевая мне на шею петлю? Как ни странно, думаю, что она меня любит. Но пусть мне трудно расставаться с ней, именно она первая начала затягивать мне петлю. Она сделала свой выбор. Я тоже могу выбирать.

Они совершили убийство, и теперь я их убью. Я люблю их больше всего в жизни. Вернее было бы сказать – любил. Они убили человека – Евфимия преступным сговором, а мама своим молчанием. И они попытались убить меня. Хочу вырвать их из своего сердца и жизни, и это сродни убийству. Для меня они перестанут существовать.

Один час

Только что на кухне засунул немного хлеба в ранец, который подарила мама всего год тому назад, и вдруг из тени появилась Бетси (горела только одна свечка.)

Увидев, что я делаю, она сказала:

– Собираетесь перейти болото?

Я кивнул:

– Оно теперь замерзло и должно выдержать мой вес.

Лицо ее засветилось, и она спросила:

– Можно мне пойти с вами?

– Совершенно исключено. Слишком опасно.

Почувствовав, что она собирается сказать, я поспешил добавить:

– Один я еще смогу пройти, но вдвоем шансы наши очень сильно уменьшатся.

Она выглядела такой несчастной, что я сказал:

– Когда устроюсь там, куда иду, то напишу тебе. – По лицу я понял, что она боится нового обмана. Я добавил: – Навещай мисс Биттлстоун. Ей это понравится. Пошлю письмо на ее адрес, чтобы старушка тебе прочла. Надеюсь, потом она научит тебя читать.

Говоря это, я думал, что скоро в этом доме все полетит кувырком. Меня преследовал страх, что я устроил Бетси ту же проблему, что и Евфимии. Если так, что станет с ней? Мама и сестра служанке не помогут. У мисс Биттлстоун нет никакой возможности.

Я сказал:

– Бетси, мне было хорошо с тобой.

Слегка улыбнувшись, она кивнула.

– Если что, расскажи мисс Биттлстоун, что последствия моего бегства могут быть любыми. Если мне удастся благополучно устроиться, она может мне написать, и я вышлю деньги.

Бетси кивнула в знак согласия и сказала:

– Когда будете в пути, смотрите на мое окно. Оставлю свет, чтобы вам было легче ориентироваться.

Она поднялась на цыпочки, повернула ко мне свое личико, впервые поцеловала и скрылась в темноте.

Половина второго

К утру я буду далеко отсюда или погибну. Я постарался, чтобы преследователи направились в другом направлении по ложному следу и у меня было бы время добраться до нужного места. Два или три соверена, которые мама пожалела для меня, я возьму из ее тайника, они помогут мне доехать до Саутхемптона. Там письмо дяди Томаса откроет мне путь через Атлантику.

Сегодня безлунная ночь, а это значит, что меня никто не заметит – хотя уверен, что только Бетси будет следить за моим бегством, – но безопасный проход найти сложнее. Не стану брать фонарь, он может насторожить полисмена, если тот вдруг посмотрит в моем направлении.

Прилив теперь средний и спустя час после полуночи совсем опустится. Самые трудные вопросы следующие. Достаточно ли холодно, чтобы топь замерзла и выдержала мой вес? Смогу ли я найти путь? Кроме тусклого огонька Бетси, не будет никаких ориентиров. Как я выяснил, когда пытался пройти по болоту десять дней назад, на берегу нет домов, и даже если дома есть вдали, то ночью огней в них не будет. Я буду словно моряк в открытом океане, без каких-либо зацепок ни на горизонте, ни на небе, в окружении подводных рифов, знающий, что любое неверное движение станет последним. Если болото меня поглотит, так тому и быть. Лучше утонуть, чем болтаться на веревке.

Если все будет хорошо, то доберусь до дома мистера Боддингтона в три или четыре и, передав свой дневник в руки единственному человеку, слову и честности которого я полностью доверяю, попрошу его опубликовать записи только в том случае, если меня поймают или осудят невинного человека. Если я погибну, этот дневник уйдет вместе со мной и правда так и не будет раскрыта. Выживу я или сгину, меня будут помнить как свирепого и трусливого убийцу, но мне безразлично, что думают обо мне другие люди.

Что бы со мной ни случилось, знаю, что виновник избежит наказания, вернее сказать, судебного наказания, поскольку мотив, заставивший совершить злодеяние, будет мучить его вечно.

Если все получится, буду ли я стоять на корме «Иберийской Девы» и смотреть, как Англия исчезает за бортом? Думаю, нет. Я буду смотреть в темноту перед собой, а не в темноту позади себя.

Ричард Шенстоун,

Среда, 13 января. Два часа утра

Послесловие

Должно быть, Ричард перешел замерзшее болото и оставил свой дневник в доме Боддингтона, иначе он бы не сохранился. Потом Ричард исчез. Уплыл ли он в Канаду, неизвестно. Если так, то, возможно, он изменил имя, поскольку в соответствующий период времени мне не удалось найти там «Ричарда Шенстоуна». Мне удалось лишь установить, что по делу убийства Уиллоуби Давенанта Боргойна никто не был ни арестован, ни осужден. Спустя год после этих событий миссис Шенстоун умерла. Нет записей и о том, чтобы Евфимия вышла замуж за Лиддиарда, который умер холостяком в нищете всего восемь лет спустя.

По последним сведениям, в 1873 году Евфимия проживала в Лондоне, в Клеркенуэлл, тогда самом бедном районе города. Потом она исчезла, возможно, вышла замуж и изменила фамилию, хотя записей об этом я не обнаружил.

Возможно, Боддингтону удалось забрать письма у Уилсона и вклеить их в дневник, кроме последнего, оставшегося у герцога. Когда спустя много лет его фирму поглотила другая фирма, дневник был передан в местный архив, возможно, непрочтенным, пока два года тому назад он не попал мне в руки.

Загадкой остается вопрос, почему Лиддиард так и не заявил прав на положенное ему состояние, согласно завещанию отца. Если причиной заговора было получение наследства, то для отказа от него должен был возникнуть серьезный повод.

Меня заинтересовало то, что описал Ричард в отношении детектива Уилсона. Когда он зачитал последнее анонимное письмо, то упомянул, что герцог позволил ему сделать копию только части письма и что ему не разрешено было прочесть все. Один герцог знал полный текст. Интересно, что он хотел скрыть в этом письме. Мне пришло в голову, что если бы удалось найти доверительный акт отца Давенанта Боргойна и Лиддиарда, то стало бы ясно, о чем идет речь в недостающей части письма.

После обширных поисков я нашел акт в национальном архиве в Кью в Лондоне, который называется Общественный архив. Как было сказано Ричарду, согласно завещанию, Лиддиард наследовал состояние в том случае, если его сводный брат умрет до исполнения ему двадцати пяти лет, не оставив наследника. Но я также узнал, что Лиддиард должен был подать прошение в течение двенадцати месяцев, иначе все состояние переходит герцогу. Имя поверенного, составившего доверительный акт, привело меня обратно в местный архив, где, как я надеялся, были архивы его конторы. Там, в тщательно запечатанном конверте, хранящемся в кожаной папке, лежало злополучное письмо, посланное Давенанту Боргойну за несколько часов до его убийства.

Сразу над тем отрывком, который переписал Уилсон и показал Ричарду, был след от сгиба. Самая интересная часть письма была загнута, возможно, герцогом, когда он показывал его Уилсону, чтобы детектив не мог ее видеть. Слова, скрытые его превосходительством и пересказанные Евфимией писавшему, принадлежали Давенанту Боргойну, когда на балу в ссоре с Ричардом тот посмеялся над его незаконнорожденностью, но в пылу автор позабыл обвинить Ричарда в незаконнорожденности.

«Ты бросаешь мне в лицо обвинение незаконнорожденности только потому, что твоя мать была замужем, а моя нет, но это не делает тебя лучше меня. Моя мать вступила в союз любви, а не в сделку купли-продажи, заверенную юристами. Это твоя мать была куплена за деньги, словно шлюха, а не моя».

Возможно, ранним утром после бала пьяный Лиддиард писал письмо, возбужденный предстоящим убийством ненавистного сводного брата, и сделал глупую ошибку. Это единственное письмо, которое он написал самостоятельно, без помощи Евфимии, и в ярости указал пальцем на самого себя, а не на Ричарда. Возможно, что герцог это понял. Поэтому показал Уилсону лишь то, что могло послужить уликой против Ричарда, но не ту часть, которая обвиняла его племянника. Потом он использовал эту улику, чтобы заставить Лиддиарда отказаться от претензий на наследство. Далекий от «порядочности и благородства», как воспринимал его Ричард, его превосходительство постарался, чтобы Ричарда повесили за убийство, которого он не совершал, и герцог это знал, поскольку таким способом он избежал скандала с племянником и заполучил состояние.

Загадки еще остались. Была ли Бетси беременна? Послал ли Ричард ей деньги, и даже оплатил ли дорогу, чтобы она могла присоединиться к нему в Канаде? Вряд ли ответы на эти вопросы когда-либо найдутся.

ЧП.

Лондон 14 октября, 2012

Примечания

1

Трактарианство, оно же Оксфордское движение – возникшее в 1840-х годах движение внутри англиканства за восстановление традиционных аспектов богослужения.

2

Непереводимая игра слов – перейти Рубикон/сердить румяных (cross the rubicon/cross the rubicund.)

3

Так в начале XIX века называли школьников в письменном обращении.

4

Скука жизни (лат.)

5

Алексис Бенуа Сойер (1810–1858) – знаменитый в викторианской Англии французский шеф-повар.

6

Украшенный цветами столб, традиционное украшение на праздник 1 мая в Англии.

7

Декантация – процесс сцеживания вина с целью отделения его от осадка.

8

Пиит (устар.) – поэт, писатель.

9

День, когда почитается память детей, убитых Иродом во время избиения младенцев.

10

Бенджамин Дизраэли (1804–1881) – британский политик от консерваторов, писатель, аристократ и денди, дважды занимавший пост премьер-министра.

11

Игра слов. В оригинале подпись анонима – «Harroer» – похожа и на название школы Харроу, и на глагол «to harrow» – «мучить» или «to hurry» – «спешить».

12

Твердой земли (лат.).

13

По этому случаю (лат.)

14

Зажиточный квартал на севере Вестминстера, берущий название от приходской церкви Девы Марии. Застраивался в продолжение всего XIX века.

15

Трималхион – персонаж романа «Сатирикон» древнеримского писателя Петрония Арбитра, разбогатевший вольноотпущенник.

16

Доказательство при отсутствии доказательств в пользу противного (лат.).

Content

Чарльз Паллисер
Изгнание

Предисловие

Дневник Ричарда Шенстоуна: с 12 декабря 1863-го по 13 января 1864 года

Cуббота, 12 декабря, 10 часов вечера

Воскресенье, 13 декабря, два часа

Понедельник, 14 декабря, два часа

Вторник, 15 декабря, три часа

Среда, 16 декабря, семь часов вечера

Четверг, 17 декабря, половина двенадцатого

Пятница, 18 декабря, полдень

Суббота, 19 декабря, одиннадцать часов

Воскресенье, 20 декабря, 10 часов

Понедельник 21 декабря, девять часов вечера

Вторник, 22 декабря, 11 часов утра

Среда, 23 декабря, одиннадцать часов

Четверг, 24 декабря, 11 часов

Рождество, 11 часов

Суббота, 26 декабря, 11 часов

Воскресенье, 27 декабря, полдень

Понедельник, 28 декабря, 10 часов

Вторник, 29 декабря, полдень

Среда, 30 декабря, 11 часов

Четверг, 31 декабря, 11 часов

Пятница 1 января, 4 часа утра

Суббота 2 января, 2 часа

Воскресенье, 3 января, 10 часов

Понедельник, 4 января, после полуночи

Вторник, 5 января, 7 часов

Среда, 6 января, 10 часов

Четверг, 7 января, 11 часов

Пятница, 8 января, 11 часов

Суббота, 9 января, 1 час

Ночь субботы или, вернее, утро воскресенья, приблизительно половина шестого

Воскресенье, 10 января, 4 часа дня

Понедельник, 11 января, 11 часов

Вторник, 12 января, 11 часов

Послесловие

Примечания