Зеленоглазое чудовище

Найо Марш

Венок ля Риверы

(Пер. с англ. Э. Шустера)

Действующие лица

Лорд Пестерн и Бэгот Леди Пестерн и Бэгот

Фелиситё де Сюзё, дочь леди Пестерн и Бэгот

Достопочтенный Эдуард Мэнкс, троюродный брат (кузен) лорда Пестерна

Карлайл Уэйн, племянница лорда Пестерна

Мисс Хендерсон, компаньонка и секретарь леди

Пестерн

Бризи Беллёр, дирижер

Хэппи Харт, пианист

Сидни Скелтон, барабанщик

Карлос Ривера, аккордеонист

Сесар Бонн, хозяин ресторана «Метроном»

Дэвид Хан, его секретарь

Найджел Батгейт, репортер из «Ивнинг кроникл» Доктор Алингтон Миссис Родерик Элейн

Родерик Элейн, старший инспектор розыскного отдела Инспектор Фокс, бригадир, детектив Доктор Кертис

Сержант Бейли, детектив, специалист по отпечаткам пальцев

Сержант Томпсон, детектив, фотограф

Сержанты Гибсон, Маркс, Скотт, Уотсон и Сэллис, детективы

Всевозможные полицейские, официанты, музыканты и т. п.

Глава I

Письма

Леди Пестерн и Бэгот — своей племяннице по мужу мисс Карлайл Уэйн

3, «ГЕРЦОГСКАЯ ЗАСТАВА», ИТОН-ПЛЕЙС, ЛОНДОН, ЮГО-ЗАПАД 1

Дорогая Карлайл!

Твой дядя с присущей его словесным проявлениям непоследовательностью сообщил мне о твоем прибытии в Англию. Добро пожаловать домой! Возможно, тебе будет интересно узнать, что я воссоединилась с лордом. Мною двигали практические соображения. Видишь ли, он предложил Клошмер в дар нации и возвратился в «Герцогскую Заставу», где — ты могла слышать об этом — я жила последние пять лет. Сразу после войны я делила сомнительные прелести этой обители с членами некоей эзотерической секты, бежавшей к нам откуда-то из Центральной Европы. Твой дядя даровал им то, что, как мне кажется, колонисты называют скваттерскими правами, рассчитывая, без сомнения, вынудить меня перебраться назад, на Кромвель-роуд, или вернуться в общество моей сестрицы Дезире, с которой я в ссоре с тех самых пор, как впервые поняла до конца ее мотивы, а она — мои.

Других чужеземцев репатриировали, но секту не тронули. Ты получишь достаточное представление о ней, если я скажу, что эта публика натаскала в бальный зал валунов и ровно в полночь под дикарские вопли, чем-то напоминающие древние антифоны, затевала возле камней свои ритуальные действа, а еще свято придерживалась догмы, видимо, запрещающей пользоваться водой и мылом и стричь волосы. Но шесть месяцев назад гости отбыли наконец к себе домой, в Центральную Европу (я так и не удосужилась узнать, куда именно), и я стала полновластной хозяйкой дома. Я его вычистила и приготовилась насладиться покоем. Но не тут-то было! Представь мое разочарование — я поняла, что больше не переношу тишины и мне не хватает тарарама по ночам. Я привыкла то и дело сталкиваться с людьми, похожими на мелких немытых пророков, и не могла смириться с тем, что в доме одни только слуги, которых обычно не замечаешь вовсе. Короче говоря, почувствовала себя одинокой. В одиночестве человек начинает размышлять о своих ошибках. Я вспомнила о твоем дяде. Может ли человеку наскучить невразумительность? Лично я — сомневаюсь. Когда лорд Пестерн сделал мне предложение (ты наверняка помнишь — он служил атташе в вашем посольстве в Париже и частенько захаживал к моему отцу в гости), я уже была вдовой. Не jeunefille[1], я, конечно, не рассчитывала попасть в рай, но и не предполагала стать посмешищем для всего света. Понятно, по прошествии известного времени не следует ожидать от мужа больше того, на что он способен. Если он тактичен, то жена ничего не знает. Оно и к лучшему. Женщина смиряется с тем, что имеет. Увы, твой дядя напрочь лишен такта. Ладно бы речь шла об интрижках, малейшие признаки которых, я полагаю, мне известны до тонкостей, — ни одна не явилась бы для меня неожиданностью. Но мой второй супруг, одержимый сто и одной эфемерной и смехотворной навязчивой идеей, подготовил для меня нечто совсем иное: мой дом поочередно превращался в цитадель Армии спасения, прибежище индийских йогов, школу по изучению магии вуду и Бог знает во что еще. Твой дядя с потрясающей легкостью менял тенета христианства в дельфийском духе на практику нудизма. Он совершал шутовские выходки, которые в его-то лета были просто непозволительны. Согласился с ролью клоуна, а мне оставил сожаления, которые мне, видимо, следовало принять как данность. Но и этого ему оказалось мало — он требовал от меня соучастия.

Взять хотя бы нудизм. Вообрази мои мучения, когда мне, урожденной де Футо, было предложено прогуляться без одежды позади лавровых изгородей в Уильде, точнее в Кенте. Именно в этом месте и после этой провокации я впервые оставила твоего дядю. Я возвращалась к нему время от времени, но словно бы лишь за тем, чтобы столкнуться с очередной его глупостью. Я ничего еще не сказала о его характере: он обожает устраивать сцены и обладает некоторыми не слишком бросающимися в глаза, но мучительными для меня чертами. И все его выходки, увы, у всех на слуху и на виду.

И тем не менее, дорогая Карлайл, мы опять вместе в «Герцогской Заставе». Ибо, когда я решила, что тишина огромного дома не для меня и мне следует подыскать квартиру, пришло письмо от твоего дяди. Теперь он весь ушел в музыку, связался с оркестром, в котором бьет в барабаны, и превратил наш бальный зал в репетиционную. Мне же он предложил воссоединиться в «Герцогской Заставе». Я полюбила этот дом. Кроме того, там, где твой дядя, всегда шумно, а шум стал для меня потребностью. Я согласилась.

Вместе со мной туда последовала Фелисите. Горько признавать, но я очень тревожусь за нее. Обладай твой дядя хоть в малейшей степени качествами приемного отца, он мог бы повлиять на нее. Однако он или игнорирует свой долг, или с удовольствием рассуждает о перспективах настолько нежелательных, что я, ее мать, просто не в силах написать об этом подробнее. Мне остается только просить тебя, дорогая Карлайл, найти время и навестить нас. Фелисите всегда уважала твое мнение. Горячо надеюсь, что ты выберешься к нам в первый уик-энд следующего месяца. Твой дядя, полагаю, намерен пригласить тебя сам. Я присоединяюсь к нему. Будет замечательно снова увидеться, дорогая, и я просто мечтаю поговорить с тобой.

Любящая тебя тетя Сесиль де Футо Пестерн и Бэгот.

Лорд Пестерн и Бэгот — своей племяннице мисс Карлайл Уэйн

3, «ГЕРЦОГСКАЯ ЗАСТАВА», ИТОН-ПЛЕЙС, ЛОНДОН, ЮГО-ЗАПАД 1

Дорогая Лайла!

По слухам, ты вернулась. Твоя тетя утверждает, что просила тебя навестить нас. Приезжай третьего, и мы угостим тебя музыкой.

Твоя тетка снова живет со мной.

Любящий тебя дядя Джордж

Из разговора Г. П. Ф. «Рука Помощи» в журнале «Гармония»

Уважаемый Г. П. Ф.!

Мне восемнадцать, и я неофициально помолвлена. Мой жених безумно ревнив, и манера его поведения кажется мне более чем странной и просто пугающей. Подробности сообщаю отдельно, ведь может так случиться, что он прочтет здесь это мое письмо — и тогда быть нам в калоше. Прилагаю почтовый перевод на пять шиллингов, чтобы получить личный ответ. Пожалуйста, помоги мне.

«Тутс»

«Бедное дитя в несчастье, позволь помочь тебе, как умею. Помни, что я буду говорить как мужчина, и это, вероятно, хорошо, ибо только мужской ум способен постичь то странное самоистязание, которым омрачена любовь твоего жениха и которое делает тебя такой несчастной. Поверь мне, есть только один выход. Наберись терпения, докажи свою любовь непорочным поведением. Не пытайся убедить его в безосновательности подозрений. Сохраняй спокойствие. Продолжай любить его. Попробуй превратить ваши размолвки в легкую шутку, но, если не получится, не предпринимай новых попыток. Не позволяй ему допустить мысли, что ты нетерпелива. Даже мысли. Есть натуры такие деликатные и чувствительные, что с ними следует обращаться, как с цветами. Они не могут без солнца, не могут без заботы.

Если этого нет, их духовное развитие останавливается. Личный ответ придет к тебе завтра.

Примечание к колонке „Г.П. Ф.“ Г. П. Ф. напишет тебе специальный личный ответ, если ты пришлешь конверт с маркой и почтовый перевод на пять шиллингов по адресу: „Беседы по душам“, „Гармония“, проезд Матери семейства, дом 5».

Мисс Карлайл Уэйн — мисс Фелисите де Сюзе

ФРАЙЕРС-ПАРДОН, БЕНХЭМ, БАКИНГЕМШИР

Только что получила странное письмо от тетушки Силь — она хочет, чтобы я приехала к вам третьего. К чему бы это? С любовью

Лайла.

Достопочтенный Эдуард Мэнкс — мисс Карлайл Уэйн ХЭРРОУ-ФЛЭТС, СЛОУН-СКВЕР, ЛОНДОН, ЮГО-ЗАПАД 1

Дорогая Лайла!

Кузина Сесиль утверждает, что пригласила тебя в «Герцогскую Заставу» в субботу третьего, на уик-энд. Я еду через Бенхэм и заберу тебя с собой. Ты знала, что она хотела сделать меня мужем Фелисите? Я был от этого не в восторге, как, к счастью, и Фе. К тому же сейчас она положила глаз на крайне подозрительного типа, который играет на аккордеоне в оркестре кузена Джорджа. Представляю, какой вскоре разразится скандал a cause, как выражается кузина Сесиль, de[2] оркестра и в особенности de сомнительного типа по имени Карлос, того самого аккордеониста. Ведь они же не пара, верно? И зачем тебя тянет в чужие края? Я прибуду в пять часов пополудни в субботу.

Любящий тебя Нед.

Из колонки сплетен «Монограммы»

По слухам, лорда Пестерна и Бэгота, страстного поклонника буги-вуги, скоро можно будет послушать в одном ресторане «не в сотне миль от Пикадилли». Лорд Пестерн и Бэгот, который, естественно, женат на мадам де Сюзе (урожденной де Футо), играет на барабанах с фантастическим пылом. В его оркестре такие известные личности, как Карлос Ривера и неподражаемый Бризи Беллер в качестве дирижера — оба из «Метронома». Между прочим, я видел прелестную мисс Фелисите (Фе) де Сюзе, дочь леди Пестерн и Бэгот от первого брака, — на днях она завтракала в Тармаке a deux[3] с достопочтенным Эдуардом Мэнксом, который, естественно, приходится ей троюродным братом по женской линии.

М-р Карлос Ривера — мисс Фелисите де Сюзе 102, БЕДФОРД-МЭНШНС, ОСТЕРЛИ-СКВЕР, ЛОНДОН, ЮГО-ЗАПАД 1

Слушай, очаровашка!

Не смей поступать со мной так. Я тебе не какой-нибудь достопочтенный или лорд, чтобы сидеть с любезным видом, когда моя женщина делает из меня дурака. Нет. У меня или все, или ничего. Я не отпрыск древнего рода. Не позволю, чтобы мне переходили дорогу, и я устал, в самом деле страшно устал ждать. Больше не жду. Ты немедля объявляешь о нашей помолвке или — конец! Понятно?

Adios, Карлос де Ривера.

Мисс Фелисите де Сюзе — мисс Карлайл Уэйн, телеграмма:

ДОРОГАЯ БОГА РАДИ ПРИЕЗЖАЙ ВСЕ ТАК ЗАПУТАННО И СЛОЖНО УМОЛЯЮ ПРИЕЗЖАЙ ВОИСТИНУ CRI DE COEUR[4] ТОННЫ ЛЮБВИ ДОРОГАЯ ФЕ

Мисс Карлайл Уэйн — леди Пестерн и Бэгот, телеграмма:

БЛАГОДАРЮ ЗА ТАКОЕ ОБИЛИЕ ЛЮБВИ БУДУ ОКОЛО ШЕСТИ В СУББОТУ ТРЕТЬЕГО КАРЛАЙЛ

Глава II

Главные действующие лица съезжаются

1

Ровно в одиннадцать утра Г. П. Ф. вошел в боковую дверь помещения, которое занимала «Гармония» по адресу проезд Матери семейства, дом 5, и сразу удалился к себе. Белыми буквами на двери было написано: ЛИЧНЫЙ КАБИНЕТ Г. П. Ф. Хозяин кабинета размотал шарф, которым тщательно укрывал от тумана нос и рот, и повесил его вместе с фетровой шляпой и плащом на вешалку позади стола. Затем надел на лоб зеленый козырек для защиты глаз от света и закрыл дверь на задвижку. Покончив с этим, он вывесил на двери картонку с единственным словом — ЗАНЯТ.

Ярко горела газовая конфорка, над оловянным блюдцем, стоявшим рядом с нею, поднимались крошечные облачка пара — для увлажнения воздуха. Туман затянул окно снаружи, как желтоватая кисея, которую повесили не с той стороны. За окном раздавались глухие шаги прохожих, спешивших куда-то по узкой улочке в это промозглое утро, слышались их приглушенные голоса и сдавленный кашель. Г. П. Ф. потер руки, с довольным видом хмыкнул, сел за стол и включил лампу под зеленым абажуром. «Хорошо», — промелькнуло у него в голове. Блики света плясали на темных стеклах его очков, он их снял и заменил обычными, для чтения.

— Раз, два. Открывай, голова, — пронзительным фальцетом пропел Г. П. Ф. и подтянул к себе проволочную корзину с нераспечатанными письмами. — Три, четыре, ворота пошире, — весело продолжил он и вскрыл верхнее письмо. На стол выпал почтовый перевод на пять шиллингов.

«Уважаемый Г. П. Ф.!

Я чувствую себя просто обязанной написать вам и поблагодарить за ваше шикарное личное письмо. Вы совершенно правы, называя себя Наставником, Философом и Другом, честно — правы. Я много думала над вашими словами, и мне страшно интересно узнать, какой вы. На вид и на слух, конечно. Мне кажется, у вас довольно глубокий голос („Ох, дьявольщина!“ — пробормотал Г. П. Ф.) и, уверена, вы высокий мужчина. Я хочу…»

Он безжалостно пропустил следующие две страницы и остановился на заключительной части:

«Я изо всех сил старалась следовать вашему совету, но мой парень ни в какую! Не могу избавиться от мысли, что было бы очень полезно поговорить с вами. Хочу сказать: на самом деле поговорить. Но, наверно, это выходит за всякие границы, поэтому посылаю еще пять бумажек на специальное личное письмо…»

Г. П. Ф. посмотрел напоследок на крупные красиво выписанные буквы и уронил страничку за страничкой во вторую проволочную корзину. Прочитал последние две строчки:

«Наверно, он сойдет с ума от ревности, если узнает, что я написала вам такое, но не написать я не могла. Признательная вам

„Тутс“».

Г. П. Ф. взял пачку текстовых заготовок, с благодушно-отсутствующим видом глянул на залепленное туманом окно и принялся за работу. Он писал очень быстро, вздыхал и сопровождал каждый вздох бормотанием.

«Конечно, я счастлив думать, — начал он, — что сумел помочь». Фразы соскальзывали с кончика его пера: «…вам все же следует набраться терпения… не сомневаюсь, вы поймете… анонимность… думайте о Г. П. Ф. как о дружеской тени… напишите снова, если будет желание… более, чем обычно, заинтересован… желаю удачи и всего наилучшего…» Закончив, он прикрепил извещение о почтовом переводе к листу со своим ответом и опустил письмо еще в одну корзину с надписью «Беседы по душам».

Следующее письмо было написано твердой рукой на хорошей почтовой бумаге. Г. П. Ф. созерцал его, склонив голову набок и насвистывая сквозь зубы.

«Мне пятьдесят лет, и недавно я решила вернуться к мужу, которому пятьдесят пять. Он эксцентричен чуть ли не до лунатизма, но, ясное дело, не может быть освидетельствован как невменяемый. Обстановка в доме невыносима, ибо он отказывается выполнять обязанности, естественные для приемного отца. Короче говоря, моя дочь замышляет вступить в брак, который со всех точек зрения, если забыть о страстной влюбленности, полная катастрофа. Если вам нужны подробности, я готова их сообщить, но прилагаемые мною вырезки из газет за последние шестнадцать лет говорят, я полагаю, сами за себя. Я не хочу, чтобы это письмо было опубликовано, и прилагаю почтовый перевод на пять шиллингов. Насколько я понимаю, этого достаточно для получения от вас личного совета.

Остаюсь и т. п.

Сесиль де Футо Пестерн и Бэгот».

Г. П. Ф. деликатно отложил письмо и вынул из конверта пачку газетных вырезок. «Против пэра возбуждено дело о похищении приемной дочери», — читал он. — «Пэр увлекся нудизмом», «Сцена в мейфэйрском суде», «И снова лорд Пестерн», «Леди Пестерн и Бэгот требует развода», «Пэр выступает за свободную любовь», «Упрек судьи», «Лорд Пестерн становится йогом», «Пэр буги-вуги», «Бесконечное разнообразие».

Г. П. Ф. пробежал глазами текст под заголовками, нетерпеливо хмыкнул и начал строчить ответ. Он еще не завершил работу, когда, мельком глянув в окно, увидел, как из тумана, словно на полупроявленном негативе, выдвинулось плечо. Потом показалось лицо, а к стеклу прижалась пятерня, которая тут же, сложившись в кулак, дважды постучала. Г. П. Ф. отпер дверь и вернулся к столу. Мгновение спустя в коридоре послышался кашель посетителя. «Entrez»[5] — с претензией на модный стиль крикнул Г. П. Ф., и посетитель вошел в комнату.

— Извини за беспокойство, — сказал он. — Я решил, что в такое утро ты наверняка будешь на месте. Дело в ежемесячных пожертвованиях в фонд помощи. Нужен твой автограф на чеке.

Г. П. Ф., не вставая со стула, дотянулся до письма леди Пестерн. Посетитель взял его, присвистнул, внимательно прочел и расхохотался.

— Ну и ну! — воскликнул он. — Честное слово, ну и ну.

— А вот вырезки из газет. — Г. П. Ф. протянул их гостю.

— Она дошла-таки до точки кипения! Этим должно было кончиться!

— Проклятье, но я не понимаю твоих слов.

— Извини. Конечно, в этом нет смысла, но… Как ты ответил ей?

— Язвительно.

— Можно взглянуть?

— Ради бога. Давай чек.

Посетитель склонился над столом, одновременно читая ответ и нащупывая во внутреннем кармане бумажник. Не отрываясь от чтения, вынул чек и положил его на стол. Быстро поднял глаза, словно намереваясь что-то сказать, но Г. П. Ф. занимался чеком, поэтому он заговорил только дочитав письмо до конца.

— Лихо, — сказал он.

— Вот тебе чек, — отозвался Г. П. Ф.

— Благодарю. — Гость посмотрел на подпись, выписанную небольшими, с утолщениями, каллиграфически аккуратными буквами: «Г. П. Френд».

— Тебе не бывает тоскливо от всего этого? — неожиданно спросил посетитель, показывая рукой на корзину с письмами.

— Здесь много интересного. Много неожиданного.

— В один прекрасный день ты наживешь себе крупные неприятности. Взять хотя бы это письмо…

— Пустяки, — решительно возразил Г. П. Ф.

2

— Слушайте! — сказал Бризи Беллер, оглядывая свой оркестр. — Слушайте, мальчики, я знаю, он кошмарен, но совершенствуется. И еще — пусть даже он кошмарен. Но я уже говорил: его зовут Джордж Сеттинджер, маркиз Пестерн и Бэгот, и для рекламы он наш козырь номер один. Газетчики, не говоря уже о снобах, клюнут на такую приманку, посему одним своим именем он заработал себе выпивку за наш счет.

— Что дальше? — мрачно спросил барабанщик.

— Что дальше! Задай этот вопрос себе. Послушай, Сид, я связал тебя с оркестром решительно и навсегда. Я заплачу тебе полную ставку, как будто ты ее отработал.

— Не в том дело, — ответил барабанщик. — Я в дурацком положении: мое имя сползло в середину афиши праздничного концерта. Скажу прямо: не нравятся мне твои фокусы.

— Да послушай ты меня, Сид. Послушай, парень.

В афише ты остался, так? Я устрою для тебя сольный выход. Вытащу на сцену, поставлю рядом с собой и объявлю лично твой номер, понимаешь? Такого я никому не предлагал, парень. Это что — плохо? При таком повороте стоит ли переживать из-за того, что старый трутень в субботний вечер полчаса будет рвать себя на части в твоем углу?

— Напоминаю вам, — вмешался Карлос Ривера, — что вы говорите о джентльмене, который будет моим  тестем.

— Хорошо, хорошо, хорошо. Полегче, Карлос, полегче, парень! Все чудесно, — пробормотал Беллер, и лицо его озарила знаменитая улыбка. — Все получается по высшему разряду. Все на мази, Карлос. И разве я не сказал, что он растет? Очень скоро он будет совсем неплох. Не лучше Сида, конечно, но, смех смехом, пикантен!

— Как скажешь, — буркнул пианист. — А что там насчет его собственного сочинения?

Беллер широко развел руки.

— Да, парочку слов об этом. У лорда Пестерна появилась идейка. Маленькая идейка по поводу вещицы, которую он сочинил.

— «Крепкий парень — крепкий стрелок», что ли? — спросил пианист и проиграл первую фразу в верхней тональности. — И что за идейка? — прибавил он без всякого выражения.

— Полегче, Хэппи. Этот пустячок, написанный его светлостью, станет небольшим хитом, когда мы его разогреем и преподнесем публике.

— Как скажешь.

— Так-то лучше. Я сделал оркестровку, и получилось недурно. А теперь — внимание. Мне кажется, лорду Пестерну хочется сыграть в этом номере соло. Итак, сначала он жарит один на барабанах, а потом вытаскивает пистолет.

— Бог в помощь! — лениво протянул барабанщик.

— Тут в луче прожектора на сцену выходит Карлос. Ты играешь, как сумасшедший, Карлос. Чтобы жарко стало. На пределе.

Ривера провел по волосам рукой.

— Прекрасно. А дальше что?

— По мысли лорда Пестерна, ты шпаришь на своем аккордеоне, словно взбесился. А когда уже дальше некуда, другой прожектор выхватывает из тьмы его, а он сидит в ковбойской шляпе среди барабанов, потом вскакивает, орет «Йипи-йи-ди», стреляет в тебя — и ты понарошку падаешь…

— Я не акробат…

— Ну ладно-ладно, ты падаешь, его светлость отбывает, а мы в качестве коды играем похоронный марш и свингуем так, чтобы зал качался. Я кладу Карлосу венок на грудь, и несколько официантов на носилках уносят павшего… Ну вот, — после небольшой паузы снова заговорил Беллер, — не утверждаю, что здесь много динамики, но задумка может сработать. Она сумасшедшая, а это хорошо.

— Ты сказал, — начал барабанщик, — что мы кончаем похоронным маршем. Я правильно понял?

— Играем его в манере Бризи Беллера, Сид.

— Все правильно, ребята, — вмешался пианист. — Заканчиваем трупом и приглушенными барабанами. В общем, устраиваем в «Метрономе» веселый вечерок.

— Я категорически не согласен, — заговорил Ривера. Он встал, само изящество в светло-сером костюме с широким розовым кантом. Плечи чуть ли не изогнуты кверху. Бронзовое лицо. Густые волосы убегают блестящими волнами со лба назад. Безукоризненные зубы, маленькие усики и большие глаза, к тому же высок ростом. — Идея мне нравится, привлекает меня. Чуть мрачновата, может быть, чуть старомодна, но в ней что-то есть. Однако я предлагаю небольшую поправку. Будет намного лучше, если по окончании соло лорда Пестерна револьвер вытаскиваю я и я стреляю в него. Его уносят, а я начинаю свое соло.

— Послушай, Карлос…

— Повторяю: намного лучше.

Пианист с издевкой засмеялся, оркестранты заухмылялись.

— Ты предложи это лорду Пестерну, — сказал барабанщик. — Он же собирается стать твоим тестем. Попробуй и посмотри, что получится.

— Я думаю, Карлос, мы сделаем так, как говорит он, — сказал Беллер. — Я думаю, именно так будет лучше.

Двое мужчин смотрели друг на друга. Капризное и лукавое выражение, казалось, наклеил на лицо Беллера какой-то изобретательный кукольник. Да и сам дирижер мало чем отличался от большой искусно сделанной куклы, на бледной резиновой физиономии которой хитроумный мастер нарисовал лишенные всякого выражения глаза с большой бесцветной радужной оболочкой и огромными зрачками. Когда Беллер, пританцовывая, расхаживал по сцене, его губы раздвигались сами собой, обнажая зубы, на полных щеках появлялись ямочки, а уголки глаз начинали лучиться морщинками. Час за часом он улыбался парам, медленно проплывавшим в танце мимо него, улыбался, кланялся, рассекал воздух своей дирижерской палочкой, извивался всем телом в такт мелодии и улыбался. От этой работы он обильно потел и время от времени протирал свое резиновое лицо белоснежным платком. И каждый вечер его мальчики в мягких рубашках и сидевших, как влитые, вечерних пиджаках с серебристыми лацканами и стальными пуговицами напрягали мышцы и легкие, повинуясь пляске его знаменитой крохотной эбонитовой палочки с хромированным наконечником, подаренной ему некоей титулованной особой. В «Метрономе» использовали хром на всю катушку — хромом отливали инструменты, наручные часы музыкантов держались на браслетах из хромированной стали, рояль был выкрашен тусклой алюминиевой краской, чтобы лучше читались на нем хромированные буквы названия оркестра «Бризи Беллер и Его Мальчики». А над музыкантами ритмично раскачивался хромированный маятник гигантского метронома, подсвеченного цветными лампочками. «Хи-ди-хо-ди-ох, — выстанывал Беллер. — Глумп-глумп, гиди-иди, ходи-ор-ду». За это и за то, как Беллер улыбался и дирижировал своим оркестром, хозяева «Метронома» платили ему триста фунтов в неделю, из которых он расплачивался с мальчиками. По условиям контракта он выступал с расширенным оркестром на благотворительных балах, а иногда ублажал танцевальной музыкой частных лиц. «Вечер был грандиозным, — говаривала эта публика, — играл Бризи Беллер» — и все такое. В своем мире Бризи знали многие.

Каждый из его мальчиков тоже имел имя. Каждого величали профессионалом. Бризи отбирал их с бесконечными муками. Каждый попал в оркестр благодаря омерзительному и исключительно трудному искусству поднимать страшный тарарам, известный как стиль Бризи Беллера, и тому, как он смотрелся за этим занятием. Каждый был сексапилен и вынослив. «Чем больше они похожи на тебя, тем лучше у тебя с ними получится», — так считал Бризи. С некоторыми своими музыкантами он готов был расстаться в любой момент, к примеру, со вторым и третьим саксофонами и контрабасом, но пианиста Хэппи Харта, барабанщика Сида Скелтона и аккордеониста Карлоса Риверу он ценил как музыкантов незаменимых. Бризи не покидала тревога, что в какой-нибудь черный день, еще до того, как его публика пресытится Хэппи, Сидом или Карлосом, один из них или все разом поссорятся с ним, им надоест у него играть или случится еще что-нибудь этакое — и они переметнутся в «Ройал Флаш Свингстерс», «Боунс Флэнаган энд Хиз Мерри Миксерс» или «Перси Персонэлитиз». Посему в отношениях с этой троицей Бризи соблюдал особую осторожность.

Сейчас его больше других беспокоил Карлос Ривера. Он был неподражаем. Его инструмент звучал, как орган. Помолвка Карлоса с Фелисите де Сюзе стала хорошей рекламой для Бризи и оркестра. Когда они впервые предстали вдвоем перед музыкантами, Карлос был на верху блаженства.

— Послушай, Карлос, — энергично напирал Бризи, — у меня появилась новая мысль. Что если мы поступим вот так! Пусть его светлость пальнет в тебя, коль ему хочется, но промажет. Понимаешь? На его лице удивление, он идет прямо на тебя, оттягивает затвор и палит, а ты знай себе наяриваешь свое соло и после каждого выстрела кто-нибудь из ребят делает вид, будто в него угодила пуля и выдает необычный звук, и пусть каждый выстрел служит сигналом смены тональности на шаг вниз. А ты, Карлос, только улыбаешься, крестишься, кланяешься с сардонической улыбочкой — и ноль внимания на его светлость. Ну как, мальчики?

— Ну и ну, — рассудительно отозвались мальчики.

— Это можно, — допустил Ривера.

— Лучше, если он под конец сам застрелится и с венком на груди мы вынесем со сцены вперед ногами его.

— А еще лучше, если до того его кто-нибудь прикончит, — мрачно заметил барабанщик.

— Или же он протягивает пистолет мне, я в него стреляю, а патронов в пистолете уже нет, лорд возвращается к барабанам, выбивает смешную дохлую дробь и на этом конец.

— Повторяю, — сказал Ривера, — это возможно. Не будем спорить и ссориться. Вероятно, мне нужно переговорить с лордом Пестерном самому.

— Замечательно! — выкрикнул Бризи и поднял вверх свою крошечную палочку. — Просто замечательно! Продолжаем, мальчики. Чего ждем? Разве нам что-нибудь не под силу? Где новая пьеса? Замечательно! Перед вами. Все довольны? Надулись. Поехали!

3

— Карлайл Уэйн, — говорил Эдуард Мэнкс, — было тридцать лет, но в ней сохранилось нечто детское, не в речи, ясной и уверенной, нет, — в ее взглядах и манере поведения. Ее быстрые движения чем-то напоминали мальчишеские. Еще у нее были длинные ноги, гибкие руки и прекрасное узкое лицо. Одежду она подбирала продуманно, выглядела в ней элегантно, но не слишком об этом заботилась, поэтому всегда казалась одетой хорошо, но по счастливой случайности, а не по умыслу. Она любила путешествовать, но не ради осмотра достопримечательностей, и удерживала в памяти точные, как карандашные зарисовки, незначительные подробности — официанта, группу моряков, женщину у книжного прилавка. Названия улиц и городов, где она встречала этих людей, часто проходили мимо ее внимания; дело в том что по-настоящему ее интересовали только люди. Люди обостряли ее зрение, вдобавок она была исключительно терпимым человеком.

— Ее дальний родственник, кузен, достопочтенный Эдуард Мэнкс, — прервала его Карлайл, — был театральным критиком. Он имел за плечами тридцать семь лет жизни, выглядел романтично, но не чересчур. В своей работе строил из себя грубияна, испытывая некоторые угрызения совести, ибо, несмотря на чрезмерный от природы темперамент, в глубине души он был сама любезность.

— Умолкни! — бросил Эдуард Мэнкс, поворачивая на Аксбридж-роуд.

— Немного сноб, он достаточно умело скрывал это обстоятельство под маской социальной неразборчивости. Он был не женат…

— …испытывая глубокое недоверие к тем женщинам, которые восхищались им…

— …и страх столкнуться с отказом тех, в которых не был вполне уверен.

— Ты проницательна, словно скальпель, — произнес Мэнкс без воодушевления.

— Из-за чего, вероятно, я и не замужем.

— Меня это не удивляет. И тем не менее я часто думал…

— Я умею ладить даже с ужасными мужчинами.

— Когда мы придумали эту игру, Лайла?

— В дешевые любовные романы? Не тогда ли, в поезде, которым возвращались после первых школьных каникул у дяди Джорджа? Он еще не был женат, значит, это происходило шестнадцать с лишним лет назад.

Фелисите исполнилось всего два года, когда тетя Сесиль вышла за дядю, а сейчас нашей красавице восемнадцать.

— Ты права — тогда. Я помню, ты начала словами: «Жил да был очень самодовольный мальчик с дурным характером, и звали его Эдуард Мэнкс. Его великовозрастный кузен, эксцентричный пэр…»

— Даже в те дни дядя Джордж привлекал всеобщее внимание, правда?

— Боже мой, конечно! Ты помнишь…

Обоим были хорошо знакомы случаи анекдотического поведения лорда Пестерна. Они вспомнили его первую ужасную ссору с женой, утонченной француженкой с поразительным хладнокровием, которая рано овдовела и осталась с маленькой дочерью на руках. Спустя три года после свадьбы лорд Пестерн стал приверженцем секты баптистов, пройдя обряд полного погружения в воду. Он пожелал заново, по-баптистски, крестить приемную дочь, для чего окунуть ее в ленивый, облюбованный угрями ручей, протекавший по его сельским владениям… После запрета жены дулся целый месяц, а потом без предупреждения отбыл на корабле в Индию, где немедленно поддался искушению изучить одну из самых суровых разновидностей йоги. Возвратившись в Англию, он провозгласил, что все на свете — мираж, и, тайком прокрадываясь в детскую, пытался заставить девочку принимать эзотерические позы, одновременно смотреть на собственный пупок и повторять: «Ом». Няня возражала, лорд Пестерн ее выгнал, а его жена вернула. Произошла крупная сцена.

— Ты знаешь, моя мама была при этом, — сказала Карлайл. — Ее считали любимой сестрой дяди Джорджа, но это никому не пошло на пользу. Между нею и тетей Сесиль состоялся напряженный разговор; няня в это время находилась в спальне, а дядя Джордж спустился по черной лестнице с Фелисите на руках, посадил ее в автомобиль и увез миль за тридцать в какой-то пансионат, оккупированный йогами. К поискам девочки привлекли полицию. Тетя Сесиль выдвинула против мужа обвинение в киднэпинге.

— Тогда-то имя кузена Джорджа впервые замелькало в заголовках на первых страницах газет, — заметил Эдуард.

— Второй раз — когда он присоединился к колонии нудистов.

— Верно. А третий — когда они чуть не развелись.

— Меня здесь не было, — сказал Карлайл.

— Ты всегда оказываешься далеко от места главных событий. Зато я всегда здесь — работяга-газетчик, которому на роду написано служить связующим звеном с заграницей, где ты чаще всего пребываешь. Ты помнишь, тогда лорда Пестерна захватила идея свободной любви, и он наприглашал в Клошмер множество весьма странных женщин. И в один прекрасный день кузина Сесиль, забрав с собой двенадцатилетнюю Фелисите, удалилась в «Герцогскую Заставу» и начала бракоразводный процесс. Но выяснилось, что кузен Джордж свободно любил только в мыслях — он просто-напросто бесплатно читал своим дамам бесчисленные лекции, а кончил тем, что выпроводил их всех и забыл об этой теме. Бракоразводный процесс был прекращен, но уже после того как адвокаты и судьи устроили оргию подпускания друг другу шпилек, а пресса полностью насытилась скандалом.

— Ты не думаешь, Нед, — спросила Карлайл, — что у него это наследственное?

— Ты намекаешь на безумие? Нет, все остальные Сеттинджеры как будто вполне здоровы. Я полагаю, кузен Джордж просто забавляется. Правда, довольно жестоким образом.

— Это успокаивает. В конце концов, я-то его родная племянница, а ты всего-навсего побочный отпрыск по женской линии.

— Ты смеешься надо мной, дорогая?

— Я хочу, чтобы ты просветил меня по поводу последних событий. Я получила несколько очень странных писем и телеграмм. Каковы намерения Фелисите? Собираешься ли ты жениться на ней?

— Черта с два, — с некоторым раздражением ответил Эдуард. — Этот план созрел в голове кузины Сесиль. Она предложила мне приют в «Герцогской Заставе», когда я лишился своей квартиры. Я прожил там три недели, прежде чем подыскал новое жилье, и, само собой разумеется, слегка приударял за Фе. Теперь мне кажется, что приглашение это — часть глубоко продуманной стратегии Сесиль. Ты ведь знаешь, она — француженка до мозга костей. Она, видимо, пыталась заключить что-то вроде тайного сговора с моей матушкой и, обсудив с ней придурь Фелисите, надеялась договориться о желательности совместных твердых действий двух старинных семейств. Все это ужасно напоминает Пруста. Моя матушка родилась в колониях и ничуть не симпатизирует Фелисите; она сохраняла присутствие духа и несгибаемое величие в продолжение всей беседы и в самом конце сообщила, что никогда не вмешивалась в мои дела и не стала бы вмешиваться, даже реши я жениться, к примеру, на секретарше из Общества за установление более тесных отношений с Советской Россией.

— Потрясло ли это тетю Силь?

— Она сделала вид, будто речь идет о шутке дурного тона.

— А что творится с самой Фелисите?

— Она совершенно запуталась в отношениях со своим кавалером. Не хотел тебе говорить этого, но он пренеприятнейший представитель такого сорта людей, которых ты едва ли встречала в своей жизни. Он блестит с головы до ног и зовется Карлосом Риверой.

— Не следует быть рабом предрассудков.

— Без сомнения, но скоро ты сама во всем убедишься. Страшно ревнив и утверждает, что происходит из старинной испано-американской семьи. Я не верю ни единому его слову, и, кажется, свои сомнения появились и у Фелисите.

— Не ты ли сообщил мне в письме, что он играет на аккордеоне?

— Да, в оркестре Бризи Беллера, в «Метрономе». Он выходит в луче прожектора и начинает раскачиваться. Кузен Джордж собирается заплатить Бризи баснословную сумму за разрешение поиграть у него на барабане. Через него Фелисите и познакомилась с Карлосом.

— Она в самом деле влюблена в него?

— Говорит, что безумно, но ее начинает смущать его ревнивость. Сам он не может с ней танцевать в «Метрономе», потому что находится на работе. Но если она приходит туда с кем-нибудь, он смотрит зверем поверх своего инструмента, а во время сольного номера подходит к ее столику на разведку. О том, где она бывает еще, он выведывает у собратьев-музыкантов. Похоже, все они — очень сплоченная корпорация. Будучи приемной дочерью кузена Джорджа, Фе, конечно, привыкла к сценам, но кажется тем не менее слегка обескураженной. Думается, кузина Сесиль после беседы с моей матушкой спросила Фелисите, не может ли та полюбить меня. Фе тут же позвонила, спросила, как я отношусь к болтовне ни о чем, и предложила вместе позавтракать. Мы так и поступили, а какой-то дурак сообщил об этом в газете. Прочитав заметку, Карлос проявил себя во всей красе. Заговорил о ножах и о том, как в его семействе поступают с женщинами, когда те проявляют легкомыслие.

— Фе — просто ослиха, — помолчав, изрекла Карлайл.

— Дорогая, каждое твое слово — золото.

4

По адресу «Герцогская Застава», 3, на Итон-плейс стоял красивый особняк элегантных, хотя и чрезмерно сдержанных пропорций в георгианском стиле. На фасаде лежал отпечаток умеренности, небольшими отступлениями от которой были веерообразное окно над дверью, сама дверь с великолепным декором и парочка арок. Без особого риска можно было предположить, что это здание стало городским домом уверенной в себе богатой семьи в довоенные годы и семья эта оставляет его на попечение слуг в конце лета и с началом охотничьего сезона. В таком особняке могли вести упорядоченную праздную жизнь ничем не примечательные люди.

Эдуард Мэнкс высадил свою кузину возле дома, передал ее багаж немолодому спокойному слуге и напомнил о предстоящей встрече за обедом. Карлайл вошла в холл и с удовольствием отметила, что в нем ничего не изменилось.

— Ее светлость в гостиной, мисс, — сказал дворецкий. — Вы хотели бы?..

— Я сразу пройду туда, Спенс.

— Благодарю, мисс. Вам отведена желтая комната. Ваши вещи я отнесу туда.

Карлайл проследовала за дворецким в гостиную. Едва они поднялись на лестничную площадку второго этажа, как за дверью слева раздался ужасающий шум. Покончив с серией непристойных диссонансов, саксофон разразился протяжным воем; под клацанье тарелок ему вторила какая-то дудка.

— Наконец появились радиоприемники, Спенс? — вырвалось у Карлайл. — Я думала, здесь они под запретом.

— Это оркестр его светлости, мисс. Они репетируют в бальном зале.

— Ах, оркестр, — пробормотала Карлайл. — Я совсем забыла. Боже милостивый!

— Мисс Уэйн, миледи, — объявил Спенс, остановившись в дверях.

Леди Пестерн и Бэгот, пятидесятилетняя, высоковатая для француженки женщина, двинулась навстречу гостье из дальнего угла вытянутой в длину комнаты. В ней впечатляло все — хорошая фигура, ухоженные волосы и восхитительное платье. Она казалась с головы до ног плотно упакованной в прозрачную пленку, не позволявшую внешнему миру нарушить это совершенство. В ее голосе присутствовала выразительность. В безукоризненной дикции и хорошо уравновешенной фразеологии угадывалась иностранка, которая прекрасно управляется с чужим языком, но не любит его.

— Карлайл, моя дорогая, — проговорила она и аккуратно расцеловала племянницу в обе щеки.

— Как приятно снова видеть вас, тетя Силь.

— Своим приездом ты доставила нам огромную радость.

Карлайл подумалось, что они произносят заученные приветствия, словно герои какой-то допотопной комедии, но тем не менее получают от них неподдельное удовольствие. Две женщины были симпатичны друг другу и, ничего не требуя взамен, просто радовались своим встречам. «В тете Сесиль, — сказала Карлайл в разговоре с Эдуардом, — мне нравится ее абсолютный отказ придавать чему-либо чрезмерное значение». Он напомнил о нескольких вспышках гнева леди Пестерн, но Карлайл заметила, что эти вспышки служили для тети предохранительными клапанами и, вероятно, не раз удерживали ее от актов физического насилия в отношении лорда Пестерна.

Они сели рядом у большого окна. Карлайл, неукоснительно следуя введенному леди Пестерн ритуалу обмена наблюдениями над окружающим миром, позволила себе не без удовольствия оглядеть небольшие карнизы и хороших пропорций стенные панели, затем стулья, столы и шкафчики, которые, хотя и не несли на себе отчетливых признаков времени изготовления, гармонично складывались тем не менее в единое целое, построенное на устремленных в прошлое ассоциациях.

— Мне всегда нравилась эта комната, — сказала она наконец. — Я рада, что вы в ней ничего не изменили.

— Я ее отстояла, — ответила леди Пестерн, — выступив против самых злодейских поползновений твоего дяди.

«Увы, прелюдия окончена, — подумала Карлайл, — и мы переходим к сути дела».

— Твой дядя, — продолжала леди Пестерн, — на протяжении последних шестнадцати лет периодически предпринимал попытки затащить сюда молельные круги, латунных Будд, пристроить здесь тотемный шест и худшие образцы сюрреализма. Я отразила все эти попытки. Однажды мне даже пришлось расплавить серебряную статуэтку какого-то ацтекского божества. Лорд Пестерн купил ее в Мехико. У божества была отталкивающая внешность, а у меня имелись достаточные основания считать статуэтку подделкой.

— Он ничуть не изменился, — заметила Карлайл.

— Точнее будет сказать, дорогое дитя, что он постоянен в своем непостоянстве. — Леди Пестерн неожиданно и выразительно всплеснула руками. — Подумать только — он смешон, но жить с ним совершенно невозможно. Он сумасшедший, если не обращать внимания на некоторые малосущественные технические подробности. К сожалению, его нельзя освидетельствовать как душевнобольного. Будь у меня такая возможность, я знала бы что делать.

— О, Боже!

— Повторяю, Карлайл, я знала бы, что делать. Не пойми меня неправильно. Сама я смирилась. Надела броню. Научилась выносить бесконечные унижения. Лучше любого шута могу пожимать плечами. Но когда речь заходит о моей дочери, — грудь леди Пестерн высоко вздымалась, — самоуспокоению не может быть места. Я заявляю о своих правах. Я буду сражаться.

— Что же на самом деле происходит с дядей Джорджем?

— Во всем, что касается Фелисите, он занимается попустительством и приближает несчастье. Ты взаправду ничего не знаешь о ее делах?

— Ну…

— Я так и думала, что знаешь. Он — профессиональный музыкант, его игру ты наверняка уже слышала, едва ступив на порог нашего дома, ибо сейчас он здесь, в бальном зале, по приглашению твоего дяди. Почти наверняка и Фелисите там. Немыслимо вульгарный молодой человек… — губы леди Пестерн дрогнули, она немного помолчала. — Я видела их вдвоем в театре. Он ниже всякой критики. Невозможно передать словами. Я просто в отчаянии.

— Я так вам сочувствую, тетя Силь, — сказала Карлайл, начиная беспокоиться.

— Я знала, что могу рассчитывать на твою поддержку и помощь, дорогое дитя. Фелисите тебя обожает. Не сомневаюсь, что она доверит тебе свои тайны.

— Да, но, тетя Силь…

Из дальней части дома послышались голоса.

— Они идут, — торопливо сказала леди Пестерн. — Репетиция окончена. Сейчас твой дядя и Фелисите будут здесь. Карлайл, я тебя умоляю…

— Я не думаю… — с сомнением в голосе начала Карлайл, но, услышав дядин голос на лестничной площадке, нервно вскочила на ноги. Леди Пестерн жестом, обозначавшим чрезвычайную значительность момента, положила руку на плечо племянницы. Карлайл почувствовала, как к горлу подкатывает истерическое хихиканье. Дверь распахнулась, и в комнату упругой походкой вошел лорд Пестерн и Бэгот.

Глава III

Предобеденная

1

Росту лорд Пестерн был небольшого, около метра семидесяти, но так ладно скроен, что не производил впечатления недомерка. Во всем: в одежде, цветке в петлице, аккуратно постриженных голове и усах — сквозила франтоватость, правда не чрезмерная. Светло-серые глаза его с розоватым ободком излучали не знающую удержу дерзость, нижняя губа выдавалась вперед, на скулах явственно играл здоровый румянец. Он проворно вошел в комнату, быстро поцеловал племянницу и повернулся к жене.

— Кто будет за обеденным столом? — спросил он.

— Мы с тобой, Фелисите, Карлайл, конечно Эдуард Мэнкс и, наконец мисс Хендерсон.

— Еще двое, — заявил лорд Пестерн. — Я пригласил Беллера и Риверу.

— Это невозможно, Джордж, — спокойно возразила леди Пестерн.

— Почему?

— Помимо других затруднительных моментов для двух дополнительных гостей просто не хватит еды.

— Прикажи открыть какую-нибудь банку.

— Я не могу принять этих людей к обеду.

Лорд Пестерн свирепо усмехнулся.

— Будь по-твоему. Ривера может повести Фелисите в ресторан, а Беллер придет сюда. Народу за столом будет столько же. Как поживаешь, Лайла?

— У меня все хорошо, дядя Джордж.

— Фелисите не пойдет обедать с этим типом, Джордж. Я не позволю ей этого.

— Ты не сможешь их остановить.

— Фелисите уважительно отнесется к моему желанию.

— Не будь ослицей, — сказал лорд Пестерн. — Ты на тридцать лет отстала от времени, дорогуша. Не лишай девочку собственной головы, и ноги сами приведут ее куда нужно. — Он сделал паузу, очевидно довольный собственным афоризмом. — Если ты и дальше будешь продолжать так же, получишь побег с возлюбленным. Все идет к свадьбе, у меня возражений нет.

— Ты в своем уме, Джордж?

— Половина женщин в Лондоне отдаст что угодно, лишь бы очутиться на месте Фе.

— Он же мексиканский оркестрант.

— Сложенный чудно юный лесоруб, пошевели застывшими мозгами. Это не Шекспир, Лайла? Я понимаю так, что Карлос из прекрасной испанской семьи. Идальго, или как их там называют, — добавил он неопределенно. — Лесорубу из хорошей семьи случилось стать артистом, а тут появляешься ты и проклинаешь его. Ты просто заболела своей неприязнью. — Он повернулся к племяннице. — Я всерьез подумываю отказаться от титула, Лайла.

— Джордж!

— Насчет обеда — может, ты все-таки найдешь для них еды? Ну, говори же.

Поднятые плечи леди Пестерн выражали одно отвращение. Она взглянула на Карлайл, и той показалось, что она заметила в глазах тети хитринку.

— Хорошо, Джордж, — сказала леди Пестерн. — Я поговорю со слугами. Поговорю с Дюпоном. Будь по-твоему.

Лорд Пестерн бросил на жену полный недоверия взгляд и сел.

— Рад тебя видеть, Лайла, — сказал он. — Чем ты себя занимаешь?

— Я была в Греции с миссией помощи голодающим.

— Знай люди диететику, не было бы никакого голода, — мрачно заметил лорд Пестерн. — Ты любишь музыку?

Карлайл ответила очень осторожно. По неподвижному взгляду и поднятым бровям тетки она поняла, что та хочет сообщить ей нечто важное.

— Я отношусь к музыке серьезно, — продолжал лорд Пестерн. — Свинг. Буги-вуги. Джаз. Я понял, музыка держит меня на уровне. — Он забарабанил каблуками по ковру, хлопнул в ладоши и странным гнусавым голосом пропел: — Шу-шу-шу, бэби, бай-бай, бай, бэби.

Дверь открылась, и вошла Фелисите де Сюзе, эффектная молодая женщина с большими черными глазами, широким ртом, похожая… любые сравнения были бы для нее недостаточны.

— Дорогая, ты — провидение собственной персоной! — воскликнула она и с жаром поцеловала Карлайл. Лорд Пестерн продолжал притоптывать и мурлыкать. Его приемная дочь подхватила мотив, подняла вверх палец и принялась ритмично дергаться перед хозяином дома. Они улыбнулись друг другу.

— Ты в самом деле делаешь успехи, Джордж, — сказала Фелисите.

Карлайл думала, какими были бы ее впечатления, окажись она в этом доме как незнакомка. Неужели, подобно леди Пестерн, она тоже посчитала бы дядю эксцентричным чуть ли не до слабоумия? Нет, рассуждала она, скорее всего — нет. Напротив, он кажется поразительно здоровым человеком. Его переполняет энергия, он говорит в точности то, что думает, и делает в точности то, что хочет. Он склонен упрощать все до предела, и потому у него нет перспектив. Он никогда ничем по-настоящему не интересовался. Но кому из нас, пришло в голову Карлайл, хотя бы раз в жизни не мечталось поиграть на большом барабане?

Фелисите с непринужденностью, которая показалась Карлайл деланной, рухнула на диван рядом с матерью.

— Ангел, не будь такой гранд-дамой! — сказала она. — У нас с Джорджем это вызывает улыбку!

Леди Пестерн отодвинулась от дочери и встала.

— Мне нужно повидать Дюпона.

— Вызови звонком Спенса, — сказал ей муж. — Неужели тебе хочется рыскать на половине слуг?

С величайшей холодностью леди Пестерн сообщила, что при нынешней нехватке продуктов не следует, если только ты не решил отказаться от услуг повара, сообщать через посыльного в семь вечера о том, что к обеду будут еще двое. В любом случае, добавила она, Дюпон, несмотря на весь ее такт, в конце концов не выдержит и уйдет из их дома.

— Пусть он лучше придет сюда с обычным обедом, — парировал лорд Пестерн. — Три смены месье Дюпона!

— Очень остроумно, — ледяным тоном заметила леди Пестерн и вышла.

— Джордж, ты победил? — спросила Фелисите.

— Смею думать, черт подери. Никогда в жизни не сталкивался с такой нелепостью. Приглашаю двух человек к обеду, а твоя матушка ведет себя как леди Макбет. Хочу принять ванну.

Едва он ушел, Фелисите повернулась к Карлайл и беспомощно развела руками.

— Что за жизнь, дорогая! Честное слово! Время от времени ходишь у края вулкана и никогда не знаешь, в какой момент из него извергнется лава. Полагаю, ты слышала обо МНЕ все?

— Кое-что.

— Он безусловно привлекателен.

— В каком смысле?

Фелисите улыбнулась и покачала головой.

— Дорогая Лайла, он много для меня значит.

— Он случайно не попрыгунчик?

— Он может прыгать, как шарик в пинг-понге, но я и глазом не моргну. Он для меня — как небо, но только ясное небо.

— Брось, Фе, — сказала Карлайл. — Такое я слышала раньше. Какая в нем изюминка?

Фелисите взглянула на нее краем глаза.

— Что ты понимаешь под изюминкой?

— Если ты так восторгаешься своим молодым человеком, в нем должна быть какая-то изюминка.

Фелисите начала медленно ходить по комнате. Зажгла сигарету и, перекатывая ее двумя пальцами взад и вперед, принялась теребить левой рукой правую бровь. В девушке появилась какая-то отчужденность.

— Когда англичане называют человека попрыгунчиком, — заговорила она, — то всегда имеют в виду кого-то привлекательного и менее gaucherie[6], чем средний англичанин.

— Совершенно с тобой не согласна, но продолжай.

— Конечно, я с самого начала знала, что мама будет в неистовстве. Сlа ѵа sans dire[7]. Я не отрицаю, Карлос слегка ненадежен. По сути дела, «пусть дьявол он, но мне с ним хорошо» — это и есть краткое резюме на сегодня. Мне все нравится, я действительно так думаю.

— А я нет.

— Мне нравится все происходящее, — в голосе Фелисите звучало упрямство. — Я выросла в доме, где всегда что-то происходило. Я намекаю на Джорджа. Ты знаешь, я почти уверена, что у меня с ним больше общего, чем с родным отцом. Как ни смотри, папа был очень range[8].

— Тебе следовало бы навести побольше порядка в себе самой, подружка. В каком отношении Карлос ненадежен?

— Он ревнует так, как в испанском романе.

— Если ты не имеешь в виду «Дон Кихота», то ничего другого испанского я не читала, и, уверена, ты тоже. Как он себя ведет?

— Злится, впадает в отчаяние, шлет с посыльным устрашающие письма. Сегодня утром я получила нагоняй ä cause de… ладно, ä cause de чистой ерунды.

Она замолчала и глубоко затянулась. Карлайл вспомнила о тайнах, которыми Фелисите делилась с нею в дни своей невинности и называла их безумствами. Учитель музыки — он, к счастью, осадил Фелисите; потом студент-медик — он не сделал этого. Братья подруг и актер — того она пыталась завлечь в ловушку на благотворительном дневном спектакле. Был еще медиум, его нанял лорд Пестерн в пору своего увлечения спиритуализмом, затем диетолог… Карлайл взяла себя в руки и сосредоточилась на нынешней исповеди Фелисите. Оказывается, сейчас наступил кризис — Фелисите говорила crise[9]. Она вообще вставляла французские слова в свою речь гораздо произвольнее, чем мать, и с удовольствием подкидывала собственные горести к порогу своего галльского темперамента.

— …и по сути дела, — говорила Фелисите, — у меня не было намерения насмехаться над чужой душой, а тут он схватил меня за руки и обжег таким взглядом, от которого дрожь пробегает от пальцев на ногах до головы и обратно. И дышал очень шумно — ты наверняка представляешь — носом. Не отрицаю, что в первый раз это было довольно забавно. Но потом, когда он напал на след старины Эдуарда, мне стало не до смеха. И теперь наступил crise.

— Но в чем он заключается? Ты не сказала…

В первый раз за все время разговора Фелисите выглядела слегка смущенной.

— Он нашел письмо, — перебила она, — у меня в сумочке. Вчера.

— Не хочешь ли ты сказать, что он шарит у тебя в сумочке? И что за письмо, Бога ради? Только честно, Фе!

— Я не надеюсь, что ты правильно все поймешь, — высокомерно заявила Фелисите. — Мы завтракали, и у него кончились сигареты. Я занималась лицом и сказала, чтобы он сам взял пачку у меня в сумочке. Письмо выпало вместе с пачкой.

— И он… ладно, не буду. Что за письмо?

— Я знаю, сейчас ты скажешь, что я сумасшедшая. Это был черновик письма, которое я написала одному человеку. В нем говорилось кое-что о Карлосе. Когда я увидела листок у него в руке, меня просто затрясло. Я сказала что-то вроде: «Хи-хи, тебе нельзя читать это». И, конечно, Карлосу все стало ясно. Он сказал: «Итак».

— Что — итак?

— Итак — и все. Просто сказал «итак». Ведь он латиноамериканец.

— Я-то думала, что в подобном контексте «итак» скорее немецкого происхождения.

— Пусть будет какого угодно, но меня это слово испугало. Я начала дергаться, попыталась с радостным смехом обратить все в шутку, но он заявил, что либо доверяет, либо не доверяет мне, а если доверяет, то почему я не разрешаю ему прочесть письмо. Я потеряла голову, выхватила у него письмо, и он начал шипеть. Мы были в ресторане.

— Боже ты мой!

— Да-да, все понимаю. Несомненно, он собирался устроить публичный скандал. Поэтому единственным, что могло его успокоить, было письмо. Я отдала его с условием, что он не будет его читать, пока мы не сядем в машину. Путь домой был ужасен, просто ужасен.

— Могу я полюбопытствовать, что же было в письме и кому ты его написала? Ты смущаешься, Фе.

Последовало долгое напряженное молчание. Фелисите зажгла новую сигарету.

— Продолжай, — не выдержала Карлайл.

— Я написала его, — заносчиво заговорила Фелисите, — человеку, которого, по существу не знаю, и попросила у него совета по поводу моих отношений с Карлосом. Профессионального совета.

— Что ты имеешь в виду? Он — священник или юрист?

— Не думаю. Он прислал мне чудесный ответ, и я ему благодарна. Карлос, конечно, решил, что письмо — Эдуарду. Хуже всего, что в письме была фраза: «Наверно, он сошел бы с ума от ревности, если бы узнал, что я написала вам такое…» Прочитав, Карлос просто взвился. Он…

Губы у Фелисите дрожали. Она отвернулась и заговорила быстро и чуть визгливо:

— Он бушевал, ругался и не хотел ничего слушать. Это был просто ураган. Ты представить такого не можешь. Заявил, что я должна немедленно объявить о нашей помолвке. Сказал, что, если не объявлю… сказал, что уйдет и просто-напросто покончит со всем этим… Дал мне неделю. Она заканчивается во вторник. Вот и все. Я должна объявить о помолвке до вторника.

— А ты не хочешь? — мягко спросила Карлайл. Она увидела, что плечи Фелисите задрожали, и подошла к ней. — Это так, Фе?

Голос девушки дрожал и срывался. Она запустила обе руки в волосы.

— Не знаю, чего я хочу. — Фелисите зарыдала. — Лайла, я так запуталась. Я боюсь. Все получилось ужасно. Я боюсь, Лайла.

2

Леди Пестерн на протяжении войны и скудных послевоенных лет умудрилась не отказаться от формальностей. По этой причине на каждом из редко устраиваемых теперь обедов с гостями лежал отпечаток спектакля, исполняемого от случая к случаю. Тем более что как искусный домашний стратег она сумела удержать в «Герцогской Заставе», хотя и в урезанном виде, штат обученной прислуги. Влезая в длинное платье шестилетней давности, Карлайл подумала: если продуктов и дальше будет не хватать, то ее тетя скоро уподобится легендарным русским аристократам, которые с полной невозмутимостью садились за банкетный стол, на котором подавали черствый хлеб и воду.

С Фелисите, которая продолжала дрожать и никак не могла прийти в себя, она рассталась на лестничной площадке.

— Ты увидишь его за обедом, — сказала Фелисите, — и поймешь меня. — С вызовом обреченного она добавила: — И мне безразлично, что думают другие. Если я и запуталась, то от этой путаницы меня пробирает дрожь восторга. И если захочу покончить с этим, то не по совету других людей, а только потому, что… О, Боже, что же делать!

Затем Фелисите ушла к себе в комнату и захлопнула за собой дверь. Подкрасившись и закурив сигарету, Карлайл задумалась: несчастная девочка несомненно напугана, а самой ей в продолжение уик-энда предстоит роль амортизатора между Фелисите, ее матерью и приемным отцом. И хуже всего то, размышляла она, что я люблю их всех и кончу тем, что окажусь в крупной ссоре со всеми троими сразу.

Она спустилась в гостиную. Не обнаружив там никого, она от нечего делать пересекла лестничную площадку и, открыв величественные двойные двери, заглянула в бальный зал.

Посреди большого пустого помещения, как островок стояли полукругом стулья с золоченой обивкой и пюпитры. Центром островка был огромный рояль. На его закрытой крышке в сюрреалистическом беспорядке валялись зонтики от дождя и солнца. Она пригляделась к ним и узнала один, черно-белый, наверняка из Парижа, которым лет десять, если не больше, тому назад ее тетя укрывалась на скачках в Эскоте. Она вспомнила, что сидела с нею в тот день в королевской ложе и туда проник фотограф. Зонтик подарил некий полномочный индийский представитель по случаю первого брака тети, и с той поры леди Пестерн не расставалась с этой игрушкой. Ручка изображала птицу с красными рубиновыми глазами. Стержень был до нелепости тонким и составным, с соединительными кольцами из платины. Пружинный замок в корпусе из темной бронзы, безжалостно украшенный драгоценными камнями, погубил не одну пару перчаток. В детстве Фелисите иногда разрешалось отвинчивать верхнюю и нижнюю секции стержня, и по неизвестной причине эта операция доставляла девочке огромное удовольствие. Карлайл взяла эту достопамятную вещь, нажала на замок и, улыбнувшись по поводу такого легкомыслия, поспешила тут же закрыть зонтик. На стуле у рояля громоздились какие-то музыкальные принадлежности, а сверху лежала написанная от руки программка.

Она прочитала: «Репертуар для танцев: (1) В новый путь под старые напевы, (2) Скелтон, (3) Сандра, (4) Крепкий парень».

За шеренгой стульев немного особняком красовалось имущество барабанщика — всевозможные барабаны, трещотки, бубен, тарелки, проволочные щетки и скорлупа кокосовых орехов. Карлайл осторожно нажала ногой на педаль и подпрыгнула от неожиданности, когда клацнули тарелки. «Вот была бы потеха», — подумала она, — «усесться и начать колотить во все эти штуки. Интересно, как выглядит за этой работой дядя Джордж?»

Она осмотрелась. Здесь состоялся ее первый бал; родители специально для этого купили дом. Как далеко в прошлом остались те довоенные годы! Карлайл представила зал полным гостей и вспомнила необыкновенную, ни с чем не сравнимую радость той ночи. Вспомнила, каким шелковистым на ощупь был шнурок ее программки, когда она нервно сжимала его затянутыми в перчатки пальцами. Она увидела вписанные в программку имена, которые позднее не раз перечитывала в убористо напечатанных списках раненых и убитых. Крестик в разделе танцев после ужина стоял рядом с именем Эдуард. «Я не считаю это правильным, — сказал он, осторожно ведя ее в танце и разговаривая так беспечно, что, как всегда, она не могла угадать его намерений. — У нас нет своего дела, мы только и умеем что танцевать». — «Ну, если ты не шутишь…» — «Шучу, шучу, конечно». — И он начал один из их романов: «В великолепном бальном зале „Герцогской Заставы“, лондонского дома лорда по имени Пестерн и Бэгот, звучала музыка, в воздухе реяли ароматы оранжерейных цветов…» — Вступила она: «…и молодой Эдуард Мэнкс кружил свою кузину в вихре танца». Чудесно, подумала она. Да, это было чудесно. И последний танец был отдан ему, она устала, но держалась, двигаясь без всякого усилия воли, совсем машинально; в самом деле так, словно плыла, вспомнилось ей. «Спокойной ночи, спокойной ночи, все просто замечательно». А потом, когда часы пробили четыре, она поднималась по лестнице — скорее в постель — с легкой от усталости головой, опьяненная благодарностью ко всему миру за такое обилие счастья.

«Как молоды мы были, — подумала Карлайл, всматриваясь в стены и паркет зала, — и как далеко ушло то время». «Облик розы», — так назывался тот танец, и вздох ее слился с последней музыкальной фразой, прозвучавшей в ее воспоминаниях.

Но за этим балом ничего не последовало. Были другие балы с заранее расписанными танцами, встреча-другая с Эдуардом, письма от него — он находился в России и писал специальные статьи. А потом — война.

Карлайл вышла, пересекла лестничную площадку и вернулась в гостиную.

Там все еще никого не было. «Если мне вскоре не удастся ни с кем поговорить, — подумала она, — у меня начнется черная хандра». Она нашла парочку иллюстрированных журналов и принялась листать их, размышляя о странностях фотографии: люди, сидящие, танцующие или смотрящие на что-то, не показанное на снимках, способны полностью завладеть нашим вниманием.

Леди Дартмур и м-р Джереми Трингл смеются шутке на открытии вечера «Чем меньше, тем дороже»; «Мисс Пенелопе Сентон-Кларк положение в Сэндауне представляется серьезным. Рядом с нею рассматривает свою карточку участника гонок капитан Энтони Барр-Барр»;

В «Тармаке»: мисс Фелисите де Сюзе за серьезным разговором с Эдуардом Мэнксом. «Не удивляюсь тому, — подумала Карлайл, — что, на взгляд тети Сесиль, они хорошая пара», — и отложила журнал. У нее на коленях лежал еще один: его глянцевую обложку целиком занимало изображение вершины холма, беспорядочно усеянного цветами; по колено в них стояли молодые мужчина и женщина незаурядных физических данных и во все глаза с выражением счастья и живого удовлетворения смотрели на нечто неразличимое в поразительно голубом небе над их головами. В верхней части обложки красовалось название — «Гармония».

Карлайл полистала журнал. Наткнулась на ежемесячный театральный обзор Эдуарда. Язвительный и умный, он был чересчур хорош для этой глянцевой пустышки. Эдуард говорил, что платят в журнале очень хорошо. Дальше шла статья о генетике, подписанная «Консультант журнала „Гармония“», — излишне эмоциональный рассказ о миссии по спасению голодающих; хорошо знавшая эту тему, Карлайл с неприязнью перевернула страницу. Следующий материал под названием «Светящаяся жизнь» она пропустила с содроганием. Двухстраничная статья «Расплата за преступления» оказалась очень острым, но чрезмерно откровенным рассказом знающего человека о наркобизнесе. В ней прямо назывались две латиноамериканские фирмы, имеющие в Англии обширные связи. В редакционном предисловии журнал предлагал читателям присылать подобную информацию и обещал сохранять инкогнито источника. Обиженным советовали возбудить дело о диффамации. Затем журнал обещал новую статью на эту же тему. Потом шел очередной кусок из романа с продолжением известного автора и, наконец, в центре двухстраничного разворота — набранное аршинными буквами рекламное объявление:

РУКА ПОМОЩИ Спросите об этом Г. П. Ф.

(Наставника, Философа, Друга)

Карлайл просмотрела этот раздел. Здесь журнал печатал письма молодых женщин, спрашивавших совета по поводу поведения их суженых, письма молодых мужчин, просивших наставить их в выборе жен и места работы. Замужняя женщина как будто готова была последовать совету неизвестного ученого мужа в делах самого интимного свойства, вдовец просил помощи эксперта в связи с намеченной им женитьбой на женщине двадцатью годами моложе. Карлайл уже собиралась перевернуть страницу, когда глаза задержались на фразе:

«Мне восемнадцать, и я неофициально помолвлена. Мой жених безумно ревнив, и манера его поведения…»

Она прочитала письмо до конца. Стиль выдавал несомненно знакомую руку. Журнал явно не раз открывали на этой странице. В месте сшивки были следы сигаретного пепла. Неужели Фелисите?.. Но подписано «Туте»! Могла ли Фе выбрать себе такой псевдоним? Мог ли ее неизвестный корреспондент?.. Карлайл терялась в догадках, от которых ее отвлек легкий шум — какой-то металлический щелчок. Она подняла голову. В гостиной — никого. Звук повторился, и она поняла, что он доносится из кабинета дяди, небольшой комнаты, в которую можно было попасть из дальнего угла гостиной. Она увидела, что дверь в кабинет распахнута и там горит свет. Вспомнила о неизменной привычке дяди — полчаса перед обедом сидеть у себя в кабинете, размышляя над очередным наваждением, и о том, что всегда любила в эти полчаса посидеть с ним рядом.

По пушистому ковру она подошла к двери и заглянула в кабинет.

Лорд Пестерн сидел у камина. В руке он держал револьвер и, похоже, заряжал его.

Несколько мгновений Карлайл колебалась. Затем неожиданно для нее самой высоким голосом спросила:

— Чем занимаешься, дядя Джордж?

Он вздрогнул, и револьвер едва не выскользнул из его рук.

— Привет, а я уж думал, ты забыла обо мне.

Она пересекла комнату и села напротив.

— Готовишь оружие против грабителей?

— Нет, хотя у тебя есть основания так думать, — он бросил на нее взгляд «стреляного воробья», как однажды выразился Эдуард. — Я готовлюсь к большому событию в своей жизни. — Он махнул рукой в сторону маленького столика возле его локтя. Карлайл увидела на нем несколько патронов. — Всего-навсего отделяю пули, — сказал лорд Пестерн, — чтобы стрелять холостыми, понимаешь? Люблю все делать сам.

— Но о каком большом событии речь?

— Увидишь сегодня вечером. Ты и Фе должны быть непременно. Состоится праздничный концерт. Кого из молодых людей ты предпочитаешь?

— У меня никого нет.

— Почему?

— Мне хватает тебя.

— Ты чертовски высокомерна, моя девочка. Не удивлюсь, если у тебя откроется какой-нибудь комплекс — эдипов или еще чей. Я заглядывал в учебники психологии, когда интересовался браком с соглашением о количестве детей и условиях развода.

Лорд Пестерн надел пенсне, отошел к своему столу и принялся рыться в одном из ящиков.

— Что произойдет сегодня вечером?

— Специальное удлиненное представление в «Метрономе». Я играю в оркестре. Танцы с одиннадцати. Мое первое появление на публике. Бризи включил меня в состав. Очень любезно с его стороны, правда? Ты получишь удовольствие, Лайла.

Он вернулся с ящиком — в нем вперемешку лежала всякая всячина: куски проволоки, лобзик, бритвенные лезвия, свечные огарки, ножи для резки по дереву, старые фотографии, электромоторчик, тюбик с клеем, инструменты и шлифовальный порошок в промасленной бумаге. Карлайл прекрасно помнила ящик. Он был отрадой ее детства в дождливые дни. Из этого барахла лорд Пестерн умело мастерил человечков, ловушки для мух и крошечные кораблики.

— Мне кажется, — заговорила Карлайл, — я знаю здесь каждую вещицу.

— Этот револьвер особо точного боя подарил мне твой отец, — заметил лорд Пестерн. — Ему сделал два таких знакомый оружейник. Револьвер не нужно перезаряжать после каждого выстрела, как любое прицельное оружие, понимаешь? Пара револьверов стоила ему кучи денег. Мы с ним всегда их путали. И однажды он нацарапал на рукоятке одного свои инициалы. Мы даже ссорились из-за того, какая пушка лучше, а потом дулись друг на друга. Взгляни.

Карлайл осторожно взяла револьвер.

— Ничего не вижу.

— Где-то тут есть увеличительное стекло. А инициалы — под курком.

Карлайл нашарила в ящике и вынула лупу.

— Верно, теперь я вижу — К.Д.В., — сказала она.

— Мы с ним были классные стрелки. Он оставил мне оба револьвера. Второй — в коробке, а коробка валяется в каком-то ящике.

Лорд Пестерн вынул плоскогубцы и сжал ими патрон.

— Ладно, коль у тебя нет молодого человека, — сказал он, — пусть его роль возьмет на себя Нед Мэнкс. Это порадует твою тетку. Для Фе никого не нужно — Карлос разозлится.

— Дядя Джордж, — начала Карлайл, пока он выламывал патрон, — ты хорошо относишься к Карлосу? Только честно.

В ответ он забормотал и захмыкал. Карлайл улавливала лишь обрывки фраз:

— …у них свой путь… собственная судьба… неверно подходят к делу. Он дьявольски хороший аккордеонист, — вдруг сказал он во весь голос и добавил нечто туманное: — Гораздо лучше оставить это мне.

— Что он из себя представляет?

— Увидишь его через несколько минут. Я знаю, о чем говорю, — сказал лорд Пестерн и вынул пулю из патрона.

— Никто почему-то не хочет говорить о нем. Он ревнив?

— Фе ведет себя чересчур своевольно. Заставить ее немного утихомириться — это неплохо.

— Тебе нужно много холостых патронов? — спросила просто так Карлайл.

— Мне нравится это занятие. Наперед ничего знать нельзя. Вдруг меня попросят повторить номер. Я предпочитаю быть наготове.

Он взглянул на Карлайл и заметил журнал, который она принесла с собой и положила к себе на колени.

— Я думал, ты не обратишь внимания на эту чепуху, — сказал лорд Пестерн с усмешкой.

— Ты его выписываешь, дорогой?

— Не я, а твоя тетка. Они печатают много скандальных материалов. Не боятся говорить то, что думают, честное слово. Видела статью о наркотиках? Имена, названия, а если даже кому-то не нравится — придется проглотить. Полиция, — неизвестно к чему сказал лорд Пестерн, — сплошь надутые некомпетентные люди. Никакого от них толку. Нед, — добавил он, — пишет туда обзоры.

— Возможно, он еще и Г.П.Ф., — пренебрежительно заметила Карлайл.

— У Г.П.Ф. хорошие мозги, смущенно буркнул лорд Пестерн, — и собачье чутье. Дельный парень.

— Дядя Джордж, а ты случаем не знаешь, — вдруг спросила Карлайл, — не обращалась ли Фе за советом к этому Г.П.Ф.?

— Не сказал бы тебе, даже если бы знал, дорогуша. Извини.

Карлайл покраснела.

— Ты прав, конечно, если она рассказала тебе по секрету. Но обычно Фе ничего не может держать про себя.

— Спроси ее сама. Она умеет выкидывать фортели и похлеще.

Лорд Пестерн бросил пули в корзину для бумаг и вернулся к столу.

— Я теперь сам немного пописываю, — сказал он. — Взгляни-ка на это, Лайла.

Он протянул племяннице лист нотной бумаги, на котором с многочисленными следами от ластика была записана мелодия, а поверх строчек — текст.

— Этот крепкий парень, — читала Карлайл, — не стрелок ли он? Точно, хоть в руках его аккордеон. Он стреляет, как играет, равных ему нет. Он играет, как стреляет, — прямо на тот свет. Хи-де ох хи. Йип. Хо де ох ду. Йип. Целься метче, парень, не пальни в закон. Крепкий парень, — вот он, вот он, твой аккордеон. Во. Бо. Бо.

— Чудесная вещь, согласна? — самодовольно спросил лорд Пестерн.

— Поразительная, — пробормотала Карлайл, и тут звук голосов в гостиной спас ее от дальнейшего изъявления восторгов.

— Это мальчики, — оживился лорд Пестерн. — Пошли встречать.

На мальчиках были их профессиональные вечерние наряды: двубортные пиджаки со знаменитыми стальными пуговицами и серебристыми лацканами. Манжеты чуть ли не целиком вылезали из очень узких рукавов. Тот из двоих, что был повыше, довольно полный и бледный мужчина, сделал шаг навстречу хозяину, лучась радостной улыбкой.

— О-го-го, смотрите, какие здесь люди, — заговорил он.

Все свое внимание Карлайл сосредоточила на втором. Специалисты танго, киноактеры с мундштуком в руке и в двуцветных туфлях, чуть-чуть не дотягивающие до уровня звезд, молодые красавцы, державшие в своих объятиях упакованных по высшему разряду женщин постарше, которые упорно не желают уходить из танцевального круга, — все эти герои, словно по заказу, разом вспомнились ей.

— …и мистер Ривера… — говорил ее дядя. Карлайл высвободила руку, застрявшую в радушном пожатии мистера Беллера, и к ней тут же припал мистер Ривера.

— Мисс Уэйн, — сказал Карлос, избранник Фелисите.

Он грациозно выпрямился и одарил ее взглядом автоматического уважения.

— Наконец-то мы встретились, — сказал он. — Я столько слышал о вас.

Карлайл отметила про себя, что он слегка шепелявит.

Лорд Пестерн угостил всех шерри. Гости заговорили в полный голос.

— Это просто чудо, — возвестил Бризи Беллер и указал на маленькую картину Фрагонара над камином. Мои Бог, она прекрасна, ты понимаешь, Карлос? Само изящество.

— В гасиенде моего отца, — сказал Ривера, — висит картина, которую мне живо напомнила эта. Я говорю о портрете одного из моих предков по отцу. Она принадлежит кисти Гойи. — И пока Карлайл пыталась понять, каким образом Фрагонар мог напомнить Ривере о Гойе, музыкант повернулся к ней. — Вы, конечно, были в Аргентине, мисс Уэйн?

— Нет.

— Вы должны там побывать. Аргентина понравится вам необыкновенно. Кстати, постороннему человеку довольно трудно понять, какие мы на самом деле, изнутри. Испанские семьи очень замкнуты.

— О!

— Да-да. Моя тетка, донья Изабелла де Мануэлос-Ривера, говаривала, что испанцы — единственные сохранившиеся представители аристократии. — Он наклонился к лорду Пестерну и музыкально рассмеялся. — Но, ясное дело, она не бывала в некоем очаровательном доме под названием «Герцогская Застава» в Лондоне.

— Что? Я отвлекся, — сказал лорд Пестерн. — Слушайте, Беллер, что касается сегодняшнего вечера…

— Сегодняшний вечер, — прервал его Беллер, улыбаясь во весь рот, — уже в мешке. Мы раскачаем ресторан, как лодочку, лорд Пестерн. Все будет в порядке. Вечер пройдет чудесно. Вы, конечно, придете, мисс Уэйн?

— Не могу упустить такую возможность, — пробормотала Карлайл, желая одного — чтобы они перестали проявлять к ней такое ревностное внимание.

— Револьвер я уже подготовил, — нетерпеливо вставил лорд Пестерн. — Пять холостых пустышек. А что будет с этими зонтиками…

— Вы любите музыку, мисс Уэйн? Наверняка любите. Вы будете очарованы мелодиями моей страны.

— Танго и румбами? — спросила Карлайл.

Ривера наклонился к ней.

— Ночи, пропитанные ароматом магнолий, — заговорил он, — чудные ночи, наполненные музыкой. Вы находите странным, конечно, что я вынужден, — он пожал плечами и понизил голос, — играть в танцевальном оркестре. Носить этот безвкусный костюм! Здесь, в Лондоне. Это ужасно, не правда ли?

— Не понимаю — почему.

— Я думаю, — Ривера вздохнул, — я принадлежу к тем, кого вы называете снобами. Временами это становится почти невыносимым. Однако я не должен так говорить. — Он взглянул на Беллера, который с головой ушел в беседу с хозяином. — Золотое сердце. Джентльмен от природы. Мне не следует жаловаться… Какими серьезными мы, однако, стали, — весело прибавил он.

Через две минуты после знакомства я уже доверяю нам свои тайны. Вы simpatica[10], мисс Уэйн. Но вам, конечно, говорили это и раньше.

— Никогда, — твердо заявила Карлайл и обрадовалась, увидев вошедшего Эдуарда Мэнкса.

— Привет, Нед, — сказал лорд Пестерн и подмигнул. — Рад тебя видеть. Ты встретился…

Раздалось противное шипение — это Ривера втянул i) себя воздух. Мэнкс поприветствовал Беллера и с дружелюбной улыбкой направился в сторону Карлайл, не опуская поднятой для пожатия руки.

— Мы не знакомы, Ривера, — сказал он, — но знайте, что я один из ваших поклонников в «Метрономе». Если что и может научить меня танцевать, то это, несомненно, ваш аккордеон.

— Здравствуйте, — сказал Ривера и повернулся к Мэнксу спиной. — Я уже говорил вам, мисс Уэйн, — продолжал он, — что полностью доверяю первым впечатлениям. Как только нас познакомили…

Карлайл смотрела мимо него на Мэнкса, который оставался совершенно невозмутимым. При первой же возможности она избавилась от Риверы и подошла к нему. Ривера с отрешенным видом встал у камина и негромко замурлыкал какую-то мелодию. Лорд Пестерн немедленно вцепился в него. Беллер, изображая из себя потревоженного в своем уединении гения, присоединился к ним.

— Что касается моего номера, Карлос, — заговорил лорд Пестерн, — то я уже рассказывал Бризи…

— Из всех мерзких наглецов… — негромко начал Мэнкс.

Карлайл взяла его за руку и увела в сторону.

— Он по-настоящему ужасен, Нед. Фелисите, должно быть, свихнулась, — торопливо зашептала она.

— Если кузен Джордж полагает, что я безропотно позволю этому гнусному даго[11] в шутовском наряде оскорблять меня…

— Будь милосерден, не впадай в раж. Просто посмейся над этим.

— Хе-хе-хе.

— Так-то лучше.

— Возможно, он выплеснет свой шерри мне в лицо. Какого черта пригласили меня, если знали, что будет он. О чем думает кузина Сесиль?

— Все сделал дядя Джордж… заткнись. Вон девочки.

Леди Пестерн была во всем черном, Фелисите следовала за ней по пятам. Хозяйка выдержала церемонию знакомства с ужасающей любезностью. Беллер был само добродушие. Ривера имел вид человека, который расцветает только в присутствии знатных особ.

— Я счастлив наконец-то удостоиться чести быть вам представленным, — сказал он. — От Фелисите я столько наслышан про ее матушку. И, кажется, у нас с вами могут быть общие друзья. Возможно, леди Пестерн, вы помните моего дядю, который как будто занимал пост в нашем посольстве в Париже. Сеньор Алонсо де Мануэлос-Ривера.

Леди Пестерн смотрела на музыканта без всякого выражения.

— Не помню, — ответила она.

— Вообще-то говоря, это, конечно, было давным-давно, — галантно сообщил Ривера.

Леди Пестерн взглянула на него с холодным удивлением и обратилась к Мэнксу.

— Дорогой Эдуард, — сказала она, подставляя ему щеку для поцелуя, — мы так редко вас видим, что каждое ваше появление здесь — счастье.

— Спасибо, кузина Сесиль. Для меня — тоже.

— Я хочу проконсультироваться с вами — извини нас, Джордж, но мне необходимо знать точку зрения Эдуарда по больному для меня вопросу.

— Оставьте меня одного, — дурашливым тоном сказал Мэнкс, — с больным вопросом.

Леди Пестерн взяла его под руку и увела. Карлайл увидела, как к Ривере подошла Фелисите. Очевидно, она старалась держать себя в руках и посему поздоровалась с ним довольно сухо. С дружелюбным видом она тут же повернулась к Беллеру и приемному отцу.

— Клянусь, не могу догадаться, о чем это вы, ребята, беседуете.

Беллер мгновенно развеселился.

— Мисс де С юзе, пожалуй, немного хитрит. Думается, вы почти все нас знаете. Разве не так, лорд Пестерн?

— Меня беспокоят эти зонтики, — задумчиво произнес лорд Пестерн, а Фелисите и Беллер разом начали что-то говорить.

Карлайл пыталась разобраться с Риверой, но пока что это ей никак не удавалось. Действительно ли он любит Фелисите? Если да, то была ли его ревность к Мэнксу неподдельной и не говорило ли это о чрезмерной страсти? С другой стороны, не чистой ли он воды авантюрист? Разве может человек быть таким насквозь фальшивым, как Ривера, или дело просто-напросто в том, что современные отпрыски благородных испаноамериканских семей ведут себя в стиле кумиров Голливуда, которые, казалось бы, им никак не ровня? Показалось ей или в самом деле его смуглые щеки стали чуть бледнее, когда он стоял и наблюдал за Фелисите? Было легкое подергивание кожи под его левым глазом непроизвольным сокращением какой-то мельчайшей мышцы или, как все в нем, еще одним признаком обезличенности в согласии с неким стереотипом? И пока все эти мысли сменяли одна другую в ее мозгу, Ривера подошел к ней.

— Не понимаю, — начал он, — почему вы так серьезны. В моей стране есть пословица: женщина серьезна по одной из двух причин — либо она собирается влюбиться, либо уже влюблена, но безответно. Поскольку другое исключается, я спрашиваю себя: кому эта очаровательная леди собирается вручить свое сердце?

«Не сомневаюсь, что как раз такого рода болтовня очаровала Фелисите», — подумала Карлайл. Вслух же она сказала:

— Боюсь, ваша пословица хороша только для Южной Америки.

Он рассмеялся, словно она изрекла блестящую двусмысленность, и принялся протестовать, говоря, что гораздо лучше знает, как оно обстоит на самом деле. Карлайл заметила, что Фелисите в упор смотрит на них, и, резко повернувшись, увидела с удивлением такой же пристальный взгляд Мэнкса. Она почувствовала себя весьма неуютно. Не было никакой возможности избавиться от Риверы. Его шуточки и игривое лукавство становились все бесцеремоннее. Он восхитился ее платьем, скромными драгоценностями, ее волосами. Ничтожные слова он произносил с таким убийственно многозначительным видом, что они отдавали непристойностью. Смущение от такой чрезмерности быстро уступило место негодованию, когда Карлайл заметила, что, одаряя ее липкими взглядами, Ривера ни на секунду не перестает пристально наблюдать за Фелисите. «Будь я проклята, — подумала Карлайл, — если позволю ему продолжать эту пошлую игру». Улучив момент, она присоединилась к своей тетке, которая, утащив Мэнкса в дальний угол комнаты, показывала ему свою вышивку и вполголоса сыпала проклятьями по адресу не званных ею гостей. Когда Карлайл подошла к ним, Эдуард с беспокойством заканчивал фразу, очевидно выражавшую несогласие:

— …но, кузина Сесиль, я, честное слово, не думаю, что могу что-то сделать. Я хочу сказать… привет, Лайла. Получила удовольствие от латиноамериканских нежностей и обниманий?

— Не слишком большое, — ответила Карлайл и склонилась над вышивкой. — Прекрасно, дорогая. Как тебе это удается?

— Тебе нужно иметь такую для вечерней сумочки. Я говорила Эдуарду, что рассчитываю на его милосердие и, — добавила леди Пестерн вполголоса, но гневно, — на твое тоже, дорогое дитя. — Она поднесла к глазам вышивку, словно для того чтобы получше разглядеть ее, и стало видно, что ее пальцы бесцельно поглаживают ткань. — Вы оба видите эту кошмарную личность. Умоляю вас… — ее голос дрогнул, и она заговорила шепотом: — Вы только взгляните. Вы только взгляните на него.

Карлайл и Эдуард украдкой посмотрели на Риверу, который был занят тем, что вставлял сигарету в нефритовый мундштук. Он заметил взгляд Карлайл. Не улыбнулся, только встрепенулся со значением и широко раскрыл глаза. «Наверно, где-то вычитал, — подумала она, — о джентльменах, которые раздевают дам взглядом». Она услышала, как Мэнкс ругается сквозь зубы, и отметила с удивлением, что благодарна ему за это. Ривера направился к ней.

— О Боже! — пробормотал Эдуард.

— А вот и Хенди, — громко объявила леди Пестерн. Она обедает вместе с нами. Я чуть не забыла.

Дверь в дальнем конце комнаты отворилась, и в гостиную вошла спокойная, скромно одетая женщина.

— Хенди! — эхом отозвалась Карлайл. — Я забыла Хенди!

И она устремилась навстречу вошедшей.

Глава IV

Обеденная

1

Мисс Хендерсон была гувернанткой Фелисите, а когда та выросла, осталась в семье в качестве то ли компаньонки, то ли секретаря при Фелисите и ее матери. Карлайл величала Хенди домашним контролером и знала, как много времени эта женщина уделяет обязанностям, добровольно принятым ею на себя. Несмотря на возраст — Хенди было сорок пять лет — в волосах ее уже пробивалась седина. Лицо бывшая гувернантка имела приятное, но ничем не примечательное, голос — негромкий. Карлайл часто поражалась ее верности этому неспокойному дому. Для леди Пестерн, которая каждому человеку в своем окружении отводила четко определенное ранжиром место, мисс Хендерсон, без сомнения, была хорошо зарекомендовавшим себя работником с пристойными манерами, и ее присутствие в «Герцогской Заставе» оказывало на всех успокаивающее действие. Мисс Хендерсон жила в своей комнате, где обычно и совершала одинокие трапезы. Однако время от времени ее приглашали позавтракать или отобедать вместе с семьей; это случалось потому, что либо гостей предстояло разместить наверху, где обитала мисс Хендерсон, либо хозяйке казалось уместным хотя бы изредка напоминать домашним о существовании Хенди. Мисс Хендерсон редко покидала дом и, если имела вне его какие-то отношения с другими людьми, Карлайл о них ничего не знала. Она полностью свыклась со своим изолированным положением в доме, но никогда не подавала виду, что оно хоть сколько-нибудь ее тяготит. Мисс Хендерсон, на взгляд Карлайл, имела на Фелисите наибольшее влияние, и потому ее поразило, что леди Пестерн даже не упомянула Хенди как человека, способного проверить Риверу. Но в конце концов семья вспоминала об этой женщине, только когда та была для чего-либо нужна. «Да и я хороша, — виновато подумала Карлайл, — люблю ее, а поинтересоваться, как она поживает, забыла». И поздоровалась с Хенди с особой теплотой.

— Как приятно снова вас видеть, Хенди, — сказала она. — Когда же была последняя наша встреча? Четыре года назад?

— Немного более трех, полагаю. — В этом ответе была она вся, всегда уравновешенная и точная.

— Вы ничуть не изменились, — сказала Карлайл, с беспокойством сознавая, что к ней совсем близко подошел Карлос.

Леди Пестерн ледяным тоном совершила ритуал представлений. Мистер Беллер поклонился и радостно заулыбался с коврика перед камином. Ривера, стоявший возле Карлайл, пробормотал:

— Да-да, конечно, мисс Хендерсон. — Странно, что он не добавил: — Гувернантка, я полагаю.

Мисс Хендерсон поклонилась всем сразу, и Спенс возвестил о начале обеда.

Все уселись за круглый стол, единственное освещенное многочисленными свечами место в заполненной тенями столовой. Карлайл очутилась между дядей и Риверой. Напротив, между Эдуардом и Беллером, сияла Фелисите. Леди Пестерн, сидевшая справа от Риверы, поначалу вела разговор с ним с отталкивающей любезностью, как бы побуждая Эдуарда Мэнкса, ее соседа с другой стороны, уделить внимание Фелисите, — так, по крайней мере, казалось Карлайл. Однако мистер Беллер совершенно игнорировал мисс Хендерсон, находившуюся от него по правую руку, и изливал все свое обаяние на Фелисите, поэтому маневр хозяйки не принес результатов. Через несколько минут леди Пестерн втянула Эдуарда в чрезвычайно опасный, по мнению Карлайл, разговор. Она улавливала только обрывки его, поскольку Ривера вновь применил в отношении ее тактику бури и натиска. Он действовал примитивно. Просто отвернулся от леди Пестерн, наклонился к Карлайл так близко, что она видела поры на его лице, и, неотрывно глядя ей прямо в глаза, с подчеркнутой двусмысленностью опровергал все, что она говорила. От лорда Пестерна не было никакого проку, ибо он погрузился в мечты, из которых изредка выныривал лишь для того, чтобы бросить невпопад замечание, не относящееся ни к кому конкретно, и в очередной раз накинуться на еду с той примитивной жадностью, которая осталась в нем с периода увлечения лозунгом «Назад к природе». Его манеры были явно и сознательно отвратительными. Он жевал с открытым ртом, озирался с видом затравленного плотоядного животного и говорил, не переставая есть. Для Спенса, подававшего на стол, и мисс Хендерсон, как обычно стоически воспринимавшей свою изоляцию, разговор за столом, вероятно, походил на диалог в откровенно сюрреалистической радиопостановке.

— …такая хорошая фотография; мы думали, Эдуард, о вашей встрече с Фелисите в Тармаке…

— …я ничуть не музыкальна…

— …не нужно так говорить. Вы музыкальны. Музыка — в ваших глазах, в вашем голосе…

— …просто замечательная мысль, мисс де Сюзе. Мы должны обкатать ее с мальчиками…

— …вот так оно и получилось, мой дорогой Эдуард…

— …спасибо, кузина Сесиль, но…

— …у вас и Фелисите так много общего, разве я не права? Вчера мы смеялись над некоторыми старыми фотографиями. А помните в Клошмере…

— …Фу ты, где мое сомбреро?

— …к этому платью вам недостает только цветов. Россыпи орхидей. Прямо сейчас. Позвольте мне показать вам…

— …прошу извинить, кузина Сесиль, но, кажется, я не расслышал ваших слов…

— Дядя Джордж, пора тебе поговорить со мной…

— Что? Прости, Лайла. Я вспоминаю, где мое сомбреро…

— Лорд Пестерн настолько любезен, что оставил мне вас целиком. Не отворачивайтесь. Смотрите, ваш платочек падает.

— Черт подери!

— Эдуард!

— Простите великодушно, кузина Сесиль, не знаю, о чем я только думаю.

— Карлос.

— …в моей стране, мисс Уэйн… нет, не могу называть вас мисс Уэйн. Кар-р-р-лайл! Какое странное имя… Странное и чарующее.

— Карлос!

— Простите. Вы что-то сказали?

— Об этих зонтиках, Бризи.

— Да, я уже говорил.

— Тысяча извинений, я беседовал с Карлайл.

— Я заказал столик на троих, Фе. Для тебя, Карлайл и Неда. Не опаздывайте.

— Сегодня моя музыка будет звучать для вас.

— Я тоже пойду, Джордж.

— Что-что?!

— Очень хорошо, что за столиком могут усесться пятеро.

— Маман! Но я думала…

— Тебе это не понравится, Си.

— И все-таки я пойду.

— Черт возьми, ты будешь сидеть там, глазеть на меня и нервировать.

— Ерунда, Джордж, — твердо сказала леди Пестерн. — Будь так любезен, закажи столик на пятерых.

Лорд Пестерн сердито посмотрел на жену, словно раздумывая, продолжать борьбу или отказаться от нее, и совершенно неожиданно напал на Риверу.

— Насчет выноса тебя со сцены, Карлос, — с важным видом начал он. — Жаль, пожалуй, что и меня нельзя вынести. Почему, кстати, люди с носилками не могут подойти ко мне?

— Хватит, хватит, хватит, — поспешно перебил мистер Беллер. — Мы же обо всем договорились, лорд Пестерн, разве не так? Первый вариант. Вы стреляете в Карлоса. Он падает. Его уносят. Вы уходите за кулисы. Грандиозная кульминация. Конец. И давайте не будем ссориться, — добавил он игриво. — Все обговорено, и все хорошо. Прекрасно. Ведь верно же?

— Да, решено именно так, — великодушно согласился Ривера. — Но я лично в некотором сомнении. При других обстоятельствах я наверняка настаивал бы на втором варианте. В меня стреляют, но я не падаю. Лорд Пестерн промахивается. Падают другие, Бризи стреляет в лорда Пестерна — и ничего не происходит. Лорд Пестерн играет, сводит соло на нет и удаляется. Я заканчиваю номер. На таком варианте при других обстоятельствах я бы настаивал. — Он изобразил что-то вроде общего поклона в адрес лорда Пестерна, Фелисите, Карлайл и леди Пестерн. — Но в этом исключительном и приятном случае я уступаю. Пусть в меня стреляют. Я упаду. Возможно, получу повреждение неважно.

Беллер ел его глазами.

— Добрый старина Карлос, — с тревогой в голосе произнес он.

— Не понимаю, почему и меня нельзя унести, — капризным тоном заявил лорд Пестерн.

Карлайл расслышала, что именно прошептал мистер Беллер:

— Черт бы тебя унес!

— Нет, нет и нет! — громко заговорил Ривера. — Поскольку мы не одобрили второй вариант, то разыграем первый, как условились. Решено.

— Карлайл, не пройти ли нам… — сказала леди Пестерн, вставая, и увела дам в гостиную.

2

Фелисите была обескуражена, обижена и испытывала беспокойство. Она неприкаянно бродила по комнате, посматривая на мать и Карлайл. Леди Пестерн не обращала на дочь никакого внимания. Расспрашивала Карлайл о поездке в Грецию и выслушивала довольно путаные ответы с полнейшей невозмутимостью. Мисс Хендерсон, завладев принадлежавшей леди Пестерн шкатулкой для вышивания, размеренно двигала руками, перебирая нитки, и как будто с интересом слушала.

— Я не вижу смысла вести себя так, словно у нас обедает архиепископ Кентерберийский, — вдруг заговорила Фелисите. — Если у вас есть что сказать о Карлосе, я буду премного обязана, услышав ваши слова.

Руки мисс Хендерсон на мгновение замерли, бывшая гувернантка взглянула на Фелисите и снова склонилась над своей работой. Леди Пестерн, положив нога на ногу и скрестив руки, слегка пожала плечами.

— Не думаю, что сейчас подходящий для такого обсуждения случай, — сказала она.

— Почему? — спросила Фелисите.

— Дело может закончиться сценой, а в нынешних обстоятельствах, — проговорила леди Пестерн с рассудительным видом, — для сцен нет времени.

— Если ты опасаешься прихода мужчин, маман, то они заняты. Джордж увел их в бальный зал поработать над программой.

Вошел слуга и собрал кофейные чашки. Леди Пестерн говорила Карлайл что-то несущественное, пока дверь за ним не закрылась.

— Итак, повторяю, — громко сказала Фелисите, — я хочу слышать, маман, что вы имеете против Карлоса.

Леди Пестерн взглянула на нее и пожала плечами. Дочь топнула ногой.

— Черт возьми! — брякнула она.

— Фелисите! — сказала мисс Хендерсон. Ее вмешательство не выглядело ни предупреждением, ни увещеванием. Имя прозвучало как неакцентированное замечание. Большим и указательным пальцами мисс Хендерсон держала небольшой стилет для обработки вышивок и в данный момент внимательно его рассматривала. Фелисите сделала нетерпеливое движение.

— Едва ли вы считаете, — резко сказала Фелисите, — что кому-нибудь приятно в странном доме, хозяйка которого смотрит на гостей так, словно от них дурно пахнет!

— Если на то пошло, дорогое дитя, от него пахнет дурно. И запах специфически тяжелый, мне кажется, — задумчиво произнесла леди Пестерн.

Из бального зала донесся приглушенный синкопированный рокот барабанов, громыхнули тарелки — и грянул выстрел. Карлайл так и подпрыгнула на месте. Стилет выпал из пальцев мисс Хендерсон на ковер. Подтвердив, несмотря на раздражение, полезность долгой работы гувернантки с нею, Фелисите подошла и подняла стилет.

— Это всего-навсего твой дядя развлекается, — пояснила леди Пестерн, повернувшись к Карлайл.

— Я должна немедленно пойти и извиниться перед Карлосом за отвратительное обращение с ним, — бушевала Фелисите, с обидой глядя на Карлайл, но в ее голосе прорезались нотки неуверенности.

— Если и есть перед кем извиняться, — возразила ее мать, — то только перед Карлайл. Мне очень жаль, Карлайл, что вам пришлось подвергнуться этим, — она сделала выразительный жест, — поистине непереносимым знакам внимания.

— Боже правый, тетя Си, — в смущении начала было Карлайл, но ее прервала Фелисите — разрыдалась и выбежала из комнаты.

— Я думаю, мне… — сказала мисс Хендерсон, вставая.

— Да, пожалуйста, сходите к ней.

Но не успела мисс Хендерсон достигнуть двери, которую Фелисите оставила открытой, как из холла послышался голос Риверы.

— Что случилось? — отчетливо спросил он.

— Мне нужно поговорить с тобой, — задыхаясь, ответила Фелисите.

— Конечно, если ты этого хочешь.

— Тогда пойдем.

Голоса удалились, исчезли, снова стали слышны, но теперь звучали неразборчиво — из кабинета. В дальней стороне гостиной грохнула дверь, ведущая в святыню хозяина дома.

— Думается, лучше оставить их сейчас в покое, — сказала леди Пестерн.

— Я пойду к себе, и девочка, возможно, заглянет туда, когда все кончится.

— Ступайте и спасибо, мисс Хендерсон, — сухо сказала леди Пестерн.

— Тетя, что вы собираетесь предпринять? — спросила Карлайл, когда мисс Хендерсон ушла.

Прикрыв лицо от жара камина, леди Пестерн сказала:

— Я должна принять решение. Сознаюсь, моя тактика в этом деле оказалась ошибочной. Предвидя неизбежное сопротивление с моей стороны, Фелисите сошлась с этим человеком на его территории, и как, наверное, выразилась бы ты, — утратила бдительность. Не могу поверить, что, увидев его здесь, понаблюдав его ужасные ужимки, убедившись в его безграничной вульгарности, моя дочь не пришла в чувство. Ты же наверняка заметила — она потрясена. Я все время напоминаю себе, что в конце концов Фелисите — де Футо и де Сюзе. Или я не права?

— Древние, как мир, надежды, дорогая тетя, и вы сами знаете, что они не всегда сбываются.

— И однако сегодня сбылись, — заявила леди Пестерн и поджала губы. Затем продолжала: — Она увидела его, например, рядом с милейшим Эдуардом, к которому всегда была расположена. Про твоего дядю как образец для сравнения сказать нечего, но хотя бы его костюм безупречен. Прости, дорогое дитя, что в моем доме тебе пришлось терпеть знаки внимания этого животного, однако сами его приставания отрезвляюще подействовали на Фелисите.

— Отрезвляюще — да, — слегка порозовев, сказала Карлайл. — Но обратите внимание, тетя Сесиль, он вел эту тошнотворную игру со мной, чтобы… да ладно, чтобы поставить Фелисите на место и показать ей, что почем. — Леди Пестерн мгновенно закрыла глаза. Карлайл вспомнила, что так она обычно реагировала на вольные речи. — И я не уверена, что она не клюнула на приманку.

— У нее не может быть иного чувства, кроме отвращения.

— Я не удивлюсь, если Фелисите откажется пойти сегодня в «Метроном».

— Именно на это я надеюсь. Но, боюсь, пойдет. Мне кажется, она не отступится так легко. — Леди Пестерн встала. — Что бы ни случилось, я разрушу эту связь. Ты слышишь меня, Карлайл, — разрушу!

Из кабинета донесся пронзительный вопль Фелисите, но слов было не разобрать.

— Ссорятся, — с удовлетворением произнесла леди Пестерн.

3

Эдуард Мэнкс молча сидел в кресле со стаканом портвейна и чашкой кофе; мысли его кругами расходились от озаренного свечами стола. Немного поодаль тесной компанией устроились Беллер, Ривера и лорд Пестерн. Беллер громко, но без всякого выражения произносил фразу за фразой:

— Конечно, все в порядке. Не беспокойтесь, дело в шляпе. Получится мировой номер. Мы прогоним его как надо. Замечательно.

Лорд Пестерн ерзал, запинался, покашливал, жаловался. Откинувшись на спинку кресла, Ривера улыбался и молча вертел в руках стакан. Мэнкс, видевший, как часто он наполнялся, полагал, что Ривера основательно на взводе.

В неверном свете свечей эти трое, окутанные дымом сигар, представляли из себя странное сообщество. Мэнкс понимал, что их свел вместе капризный и неразборчивый случай. «Беллер, — говорил он сам себе, — это торговец весельем. Весельем!» Каким чудесным, вспомнилось ему, было это слово перед войной. А теперь все кричат: давайте веселиться и, мрачно облапив друг друга, топчутся и шаркают ногами, а люди, подобные Бризи Беллеру, производят ритуальный шум и улыбаются горе-весельчакам. Они называют своих детей именем Гей[12], привычно пользуются словечком «весело» для комедий, разыгрываемых в гостиной, и в своих гнетущих, унылых песнях. «Веселье! — пробормотал раздраженный и злой Эдуард. — Прекрасное слово, но, когда испытываешь подлинное веселье, оно безымянно. Вот кузен Джордж, несомненно человек с не вполне здравым рассудком, сидит между хамом и несущим чепуху торгашом — лакомый кусок для обоих. Фе фиглярничает внутри дьявольского квадрата, в то время как кузина Сесиль торжественно вращается на орбите, не совпадающей с жизнью. На внешнем кругу, надеюсь, что не намеренно, — Лайла, а я сижу здесь, в центре, злой, как черт». Он поднял голову и увидел, что Ривера наблюдает за ним, но не открыто, а краем глаза, украдкой. «Принюхивается, — подумал Эдуард, — словно инфернальный оборотень».

— Встряхнись, Нед, — сказал лорд Пестерн и улыбнулся ему. — Мы не слышали от тебя ни слова. Тебе нужно развеяться. Как насчет чуточки веселья?

— Обязательно, сэр, — отозвался Эдуард. Белая гвоздика выпала из вазы в центре стола. Он взял ее и вдел в петлицу. — Безупречная жизнь, — сказал он.

Лорд Пестерн издал какое-то кудахтанье и повернулся к Беллеру.

— Итак, Бризи, если, по-вашему, все в порядке, мы заказываем такси на четверть одиннадцатого. Надеюсь, вы сможете развлечь себя до этого времени сами? — Он подвинул графин к Беллеру.

— Конечно, конечно, — ответил Беллер. — Премного благодарен, достаточно. Честное слово, вино прекрасное, но я обязан быть пай-мальчиком.

Эдуард переместил графин ближе к Ривере, и тот, улыбаясь немного шире обычного, наполнил стакан.

— Я покажу вам пустышки и револьвер, пойдемте в кабинет, — сказал лорд Пестерн и с раздражением взглянул на Риверу, который медленно подносил стакан к губам. Лорд Пестерн не выносил ожидания. — Нед, присмотри за Карлосом, хорошо? Ты не против, Карлос? Я хочу показать Бризи пустышки. Пошли, Бризи.

Мэнкс открыл дяде дверь и вернулся к столу. Сел с намерением дождаться первого хода Риверы. Вошел Спенс, постоял в дверях и, не сказав ни слова, удалился. Последовало долгое молчание.

Наконец Ривера вытянул ноги и поднес стакан с портвейном к свету.

— Я люблю добираться до сути дела, — начал он. — Вы кузен Фелисите, так?

— Нет.

— Нет?

— Я родственник ее приемного отца.

— Она называла вас своим кузеном.

— Жест вежливости, — сказал Эдуард.

— Она вас привлекает, мне кажется.

— Почему бы нет? — проговорил Эдуард после небольшой паузы.

— Это неудивительно, — произнес Ривера и отпил половину стакана. — Карлайл тоже называет вас кузеном. И это жест вежливости?

Эдуард вместе со стулом отодвинулся от стола.

— Боюсь, я не понимаю, до какой сути вы добираетесь, — сказал он.

— Сути? Конечно. Я люблю добираться до сути дела, — повторил он. — И не люблю, когда меня третируют или — как это говорится? — делают мне от ворот поворот. Я нахожу, что меня приняли в этом доме без симпатии. Это огорчает меня. В то же самое время я встречаю здесь леди, которая не приносит мне огорчений. Напротив, заинтересовывает меня. Я тактично пытаюсь кое-что узнать. Спрашиваю, к примеру, в каких отношениях эта леди состоит с хозяином дома. Почему не спросить?

— Потому что ваш вопрос откровенно оскорбителен, — сказал Эдуард и подумал: «Бог ты мой, я кажется теряю выдержку».

Ривера судорожно дернул рукой и сбросил стакан на пол. Мужчины вскочили на ноги одновременно.

— В моей стране, — заплетающимся языком сказал Ривера, — такие слова не произносят без последствий.

— Пошла она к черту, ваша страна.

Ривера схватился за спинку стула и облизал губы. Потом громко икнул. Эдуард засмеялся. Ривера подошел к нему, постоял и поднял руку с изысканно соединенными большим и средним пальцами. Поднес почти к самому носу Эдуарда и попытался щелкнуть пальцами, но у него не получилось.

— Негодяй, — с опаской произнес он. Из бального зала донеслись барабанные синкопы, затем гром тарелок и приглушенный выстрел.

— Не валяйте дурака, Ривера, — сказал Эдуард.

— Я смеюсь над вами до рвоты.

— Смейтесь хоть до комы, если вам нравится.

Ривера положил ладонь на бедро.

— В моей стране такие дела разрешают с помощью ножа, — сказал он.

— Убирайтесь или дело разрешится для вас пинком под зад, — отрезал Эдуард. — А если вы еще раз осмелитесь побеспокоить мисс Уэйн, я как следует пересчитаю вам ребра.

— Ага! Так это не Фелисите, а кузина, — закричал Ривера. — Очаровательная крошка Карлайл. И я предупрежден, ха-ха! Нет, нет, дружок. — Он попятился к двери. — Нет, нет, нет, нет.

— Убирайся!

Театрально хохоча, Ривера совершил эффектный выход в холл. Дверь за собой он не закрыл. Эдуард услышал его голос со следующей лестничной площадки: «Что случилось?» — и после паузы: — «Конечно, если ты этого хочешь».

Хлопнула дверь.

Не зная зачем, Эдуард обошел вокруг стола. Оказавшись возле буфета, запустил обе руки в волосы.

— Немыслимо, — пробормотал он. — Чрезвычайное происшествие. В дурном сне не привидится.

Он заметил, что рука у него дрожит, и налил себе изрядную порцию виски. «Надо полагать, — подумал он, — это всегда здесь присутствовало, только я не догадывался».

Вошел Спенс с помощником.

— Прошу прощения, сэр, — сказал он, — я решил, что джентльмены ушли.

— Все в порядке, Спенс. Занимайтесь своим делом, если хотите. Не обращайте на меня внимания.

— Вы себя хорошо чувствуете, мистер Эдуард?

— Наверно — да. Я столкнулся с большой неожиданностью.

— В самом деле, сэр? Надеюсь, приятной.

— Просто замечательной в своем роде, Спенс. Замечательной.

4

— Вот они, — самодовольно сказал лорд Пестерн. — Пять и еще пять в запас. Аккуратные, правда?

— По мне — да, — сказал Беллер, возвращая пустые гильзы, — но я в этом ничего не смыслю.

Лорд Пестерн вынул барабан и принялся вставлять в него патроны.

— Мы их сейчас опробуем, — сказал он.

— Ради всего святого, только не здесь, лорд Пестерн.

— В бальном зале.

— Перепугаем дам, не боитесь?

— Ну и что? — сказал лорд Пестерн. Вставил барабан в револьвер и толчком возвратил ящик стола на место. — Я должен без свидетелей убрать эту штуку. Идите в бальный зал. Сделаю дело и через минуту присоединюсь к вам.

Бризи послушно прошел в бальный зал и принялся, вздыхая, позевывая и посматривая на дверь, бесцельно бродить по нему.

С озабоченным видом вошел хозяин дома.

— А где Карлос? — спросил он.

— Думаю, в столовой, — с привычным громким смехом ответил Беллер. — Вы нас угостили чудесным портвейном, лорд Пестерн, сами понимаете.

— Надеюсь, он не наберется. Никому не нужно, чтобы на концерте он валял дурака.

— Не наберется.

Лорд Пестерн положил револьвер на пол, рядом с тарелками. Беллер беспокойно посмотрел на оружие.

— Хотел спросить вас, — заговорил лорд Пестерн, садясь за барабаны, — вы говорили с Сидни Скелтоном?

Беллер улыбнулся во весь рот.

— Ну, я еще не оправился… — начал он.

— Если не хотите, — прервал лорд Пестерн, — я сам скажу.

— Ни в коем случае! — выкрикнул Беллер. — Не думаю, что из этого выйдет толк, если вы меня понимаете, лорд Пестерн. — Он тревожно смотрел на хозяина, а тот повернулся к роялю и с видом человека, которому нечем себя занять, принялся изучать черно-белый зонт. — Я хочу сказать, Сид очень потешный. Очень горячий, если вы меня понимаете. С такими, как Сид, нужно обращаться бережно. Нужно поймать момент, если вы понимаете, о чем я.

— Зачем спрашивать, понимаю ли я, по поводу вещей простых, как выеденное яйцо? — раздраженно прервал Беллера лорд Пестерн. — Вы считаете, что у меня получается, — разве не ваши слова?

— Конечно, конечно.

— Вы сказали, если я сделаю музыку своей профессией, то буду не хуже ваших мальчиков. Сказали, что любой оркестр почтет за честь пригласить меня. Все так. Вот я и собираюсь стать профессиональным музыкантом и готов работать у вас в качестве полноправного барабанщика. Замечательно — так скажите об этом Скелтону, и пусть увольняется. Очень просто.

— Да, но…

— Он ведь легко найдет работу где угодно, верно?

— Да, конечно, но…

— Вот и договорились, — заключил лорд Пестерн. Тем временем он отвинтил у зонтика ручку и теперь внимательно разглядывал верхнюю часть стержня. — Разнимается на части. Довольно ловко придумано, а? Французская вещица.

— Послушайте! — решительно начал Беллер и положил мягкую белую руку на пиджак лорда Пестерна. — Я собираюсь говорить совершенно честно, лорд Пестерн. Вы поймете. В нашей игре все старо и сурово, как мир, если вы пони… я хочу сказать, что мне нужно со всех сторон обдумать ваше предложение, согласны?

— Вы сказали, что хотели бы иметь меня в своем оркестре, — напомнил лорд Пестерн. Голос звучал угрожающе, но вид у его светлости был каким-то отсутствующим. Он отвинтил небольшую секцию от верха стержня. Бризи зачарованно смотрел, как он поднял револьвер и с сосредоточенностью разозленного маленького мальчика вставил отвинченную трубочку в дуло, одновременно нажав большим пальцем на пружинный замок, чтобы он не мешал. — Подходит, — сказал он.

— Хи-хи, — выдавил из себя Беллер, — а пушка заряжена?

— Конечно, — пробормотал лорд Пестерн, отложил в сторону трубочку и взглянул на Беллера. — Вы сказали это мне и Ривере. — У него, как у всякого необузданного человека, была привычка раза по четыре возвращаться к одному и тому же.

— Знаю, знаю, но послушайте, — бессвязно лепетал Беллер, продолжая улыбаться до ушей. — Я намерен решить это дело, не миндальничая…

— Так какого черта не решаете?

— Ну, хорошо. Вы увлеклись, вышли на уровень. Точно — на уровень! Но извините за прямоту — останетесь ли вы таким же? Вот где мои сомнения, лорд Пестерн. Допустим, грубо говоря, вы скиснете.

— Мне всего пятьдесят пять, и я здоров, как блоха.

— Я имею в виду — допустим, вы вроде как утратите интерес. И где я буду тогда? — с большой выразительностью воскликнул Беллер.

— Я сказал вам совершенно определенно…

— Да, но…

— Вы что, мерзкий тип, обвиняете меня во лжи? — заорал лорд Пестерн, и на скулах его вспыхнули ярко-красные пятна. Он швырнул части разобранного зонта на рояль и повернулся к дирижеру, который вдруг начал заикаться.

— По-послушайте, лорд Пестерн… я се-сегодня сплошной нерв. Страшно подавлен. Не заставляйте меня и да-дальше волноваться.

— Вы — дурак! — Лорд Пестерн неприятно оскалился. — Я наблюдал за вами. — Он замолчал, как будто размышляя, какое принять решение, и вдруг спросил: — Когда-нибудь читали журнал под названием «Гармония»?

Бризи заметно испугался.

— Ну, читал. Не понимаю, лорд Пестерн, куда вы клоните.

— Склоняюсь к мысли, — мрачно сказал лорд Пестерн, — написать в журнал. У меня есть там знакомец. — Он помолчал, насвистывая сквозь зубы, и вдруг рявкнул: — Если сегодня вечером не поговорите со Скелтоном, я сам все ему скажу.

— Хорошо, хорошо. Обязательно скажу Сиду пару слов. Хорошо.

Лорд Пестерн пристально посмотрел на него.

— Вам лучше собраться с духом, — сказал он, взял палочки, без дальнейших рассуждений отбарабанил оглушительное крещендо, громыхнул тарелками, схватил револьвер, навел его на Беллера и выстрелил. Громкое эхо, как сумасшедшее, запрыгало в пустом зале. Рояль, тарелки и контрабас протестующе загудели, а Беллер, белый как полотно, отпрыгнул вбок.

— Господи, спаси! — воскликнул он и обильно вспотел.

Лорд Пестерн удовлетворенно рассмеялся и положил револьвер на рояль.

— Хорошо, правда? — сказал он. — Давайте-ка еще раз посмотрим программу. Сначала у нас по порядку «В новый путь под старые напевы», «Что, сегодня похолодало?», «Я получил все», «Продавец земляных орехов» и «Человек с зонтом». Я чертовски здорово придумал с зонтиками.

Беллер взглянул на заваленный зонтами рояль и кивнул.

— Черно-белый — это моей жены. Она не знает, что я его взял. Его можно сложить и спрятать под другими, верно? Мы их пронесем потихоньку, чтобы она не видела.

Беллер принялся складывать зонтики, а лорд Пестерн продолжал:

— Потом работает Скелтон. Я нахожу довольно скучным его номер. Потом эта женщина, Сандра, поет свои песни. А дальше, — он заговорил с нарочитой беззаботностью, — в нескольких словах вы представляете меня, правильно?

— Совершенно правильно.

— Да. Что-нибудь вроде того, что я по случаю показал вам написанную мною вещицу, понимаете, и она вас очаровала, а я решил, что мое metier[13] лежит в этой сфере и всякое такое. Так?

— Слово в слово.

— Я выхожу, мы проигрываем мелодию, потом свингуем, дальше стрельба, а в заключение, милостью божьей, я выдаю свое соло. Так?

Лорд Пестерн взял палочки и, словно впав в транс, долго держал их на весу.

— Я так до конца и не уверен, что другой вариант не лучшее решение, — сказал он наконец.

— Не надо! Не надо! — в панике замахал руками Беллер.

— Не дергайтесь — я думаю, — с отсутствующим видом сказал лорд Пестерн. Он, видимо, в самом деле размышлял, потому что через несколько секунд выкрикнул: «Сомбреро!» — и вылетел из зала.

Бризи Беллер вытер лицо носовым платком, опустился на стул перед роялем и обхватил голову руками.

Спустя несколько минут дверь отворилась, и в зал вошел Ривера. Беллер поднял голову.

— Как оно, Карлос? — скорбным голосом спросил он.

— Неважно. — Теребя усики указательным пальцем, Ривера решительно подошел к роялю. — Поссорился с Фелисите.

— Нарочно нарывался? Эти твои шуры-муры с мисс Уэйн…

— Полезно показать женщине, что ей всегда найдется замена. Она начинает волноваться и вскоре становится послушной.

— Ну и что — получилось?

— Не совсем. Я зол на нее. — Он сделал откровенно непристойный жест. — Зол на них всех! Со мной обращались, как с собакой, со мной, Карлосом де…

— Послушай, я не могу разделить твои огорчения, старина, — сказал Беллер. — Я сам чуть не спятил от беспокойства. Я не вынесу. Боже, и зачем я встретил этого старого дурака! Боже, я в отчаянии! Дай сигарету, Карлос.

— Извините, но у меня нет ни одной.

— Я попросил тебя достать мне сигарету. — Бризи едва не сорвался на крик.

— Не время и не место. Вы слишком много курите.

— Иди к дьяволу.

— Со мной всюду обращаются дерзко, — закричал Ривера. — Меня всюду оскорбляют. — Набычившись, он пошел на Белл ера. — Я больной от этого. Слишком долго терпел. Я привык к быстрым решениям. Не хочу больше продаваться задешево, играть в обычном танц-оркестре…

— Ну, ну, ну!

— Я поставил вас в известность.

— У тебя контракт. Послушай, старина…

— Плевал я на ваш контракт. Не хочу больше быть мальчиком на побегушках. «Достань мне сигарету». Еще чего!

— Карлос!

— Я возвращаюсь в свою страну.

— Послушай, старина… я… я дам тебе прибавку… — Беллер явно колебался.

Ривера посмотрел на него и улыбнулся.

— В самом деле? Сколько? Должно быть, пять фунтов?

— Имей сердце, Карлос.

— А что если вы, к примеру, дадите мне аванс в пять сотен…

— Ты с ума сошел, Карлос! Побойся Бога… честное слово, нет у меня таких денег.

— Тогда можете искать себе другого, пусть он носит вам сигареты, — торжественно сказал Ривера. — С меня… хватит.

— А что будет со мной? — в голос запричитал Бризи. — Где окажусь я?

Ривера улыбнулся и пошел к двери. С напускным безразличием оглядел себя в зеркале, поправил галстук.

— Вы попадете в неуютное положение, мой друг. Я совершенно незаменим, — сказал он. — Вы не найдете никого вместо меня. — Он исследовал свои усики в зеркале и увидел отражение Бризи. — Вам нельзя так выглядеть. Вы исключительно безобразны, когда у вас такой вид. Просто отталкиваете людей.

— Ты нарушаешь контракт. Я могу… — Бризи облизал губы и забормотал: — Есть закон… я полагаю…

Ривера оторвался от зеркала и повернулся к дирижеру.

— Закон? Весьма вам обязан. Конечно, можно обратиться к закону, почему нет? Для руководителя оркестра мудрый, без сомнения, шаг. Я нахожу вашу мысль замечательной. С радостью повторю ее дамам, которые так любезно вам улыбаются и так взволнованно просят исполнить свои любимые номера. Когда я перестану играть в вашем оркестре, их улыбки станут гораздо реже, а слушать любимые номера они пойдут в другие места.

— Ты не должен так поступать, Карлос.

— Позвольте сказать вам, мой добрый Бризи, что если кто и обратится к закону, то это буду я.

— Будь ты трижды проклят, — в бешенстве закричал Бризи.

— Какого черта и почему скандал? — спросил лорд Пестерн. Он вошел никем не замеченный. Широкополое сомбреро украшало его голову, ремешок туго обхватывал двойной подбородок.

— Я решил его надеть, — сказал он. — Очень подходит к стрельбе, правда? Иипи!

5

Сразу после ухода Риверы из кабинета Фелисите, стиснув коленями руки, попыталась быстро и бесповоротно вытеснить из памяти сцену, которая только что произошла. Она бесцельно смотрела вокруг, взор ее натыкался то на груду инструментов в выдвинутом ящике, то на пишущую машинку, то на знакомые репродукции, безделушки и книги. В горле у нее пересохло. Ее переполняли отвращение и горькая ненависть. Она страстно хотела выбросить из памяти все, что было связано с Риверой, и, сделав так, унизить и оскорбить его. Прошло много времени, прежде чем она наконец пошевелилась; ноги ее затекли и дрожали, и когда она осторожно, с трудом встала, в них вонзились сотни иголок. И тут она услышала чьи-то шаги на лестничной площадке, человек миновал кабинет и вошел в гостиную через другую дверь.

«Пойду к Хенди, — подумала Фелисите, — и попрошу сказать им всем, что не еду в „Метроном“».

Она вышла на лестничную площадку. Где-то на втором этаже раздавался крик ее приемного отца: «Мое сомбреро, болван… Кто-то взял. Это — конец. Кто-то заиграл его». Из гостиной появился Спенс с конвертом на подносе.

— Это вам, мисс, — сказал он. — Письмо оставили на столике в прихожей. Очень сожалею, что не заметил его раньше.

Фелисите взяла письмо. Адрес был напечатан на машинке. Сверху на конверте крупными буквами была надпись: «Срочно», а под нею слова помельче: «С окружным посыльным». Фелисите вернулась в кабинет и вскрыла письмо.

Через три минуты дверь в комнату мисс Хендерсон распахнулась, и перед старой гувернанткой очутилась сияющая Фелисите.

— Хенди… Хенди, пойдем, помоги мне одеться. Пойдем — и сделай меня неотразимой. Произошло чудо. Хенди, дорогая, у меня сегодня сказочная встреча.

Глава V

Венок для Риверы

1

На темно-голубом фоне стрела гигантского метронома застыла, как перст, бессмысленно и неизменно указующий в никуда. Ее подсвечивали миниатюрные лампочки, и хорошенько набравшимся гостям она казалась необязательной тенью самой себя, но только яркой и праздничной. Стрела занимала часть стены, нависавшей над нишей для оркестра. Изобретательный молодой декоратор так спроектировал эту нишу, что помост, на котором располагался оркестр, сам казался проекцией ажурной пирамиды метронома. Конец стрелы описывал над головами оркестрантов одну и ту же завораживающую монотонностью бесконечных повторений дугу, как бы подхлестывая музыкантов, как бы настаивая на непрерывности производимого ими шума. Перевернутый метроном считался большим изобретением декоратора, но время от времени приводной механизм приходилось отключать, чтобы он не перегревался, и тогда усеянная лампочками стрела указывала прямо в пол. В такие минуты Бризи Беллер и все солисты старались держаться от нее подальше.

На полукруглой эстраде семь музыкантов танцевального оркестра припадали к своим инструментам, дули в них, чем-то скрипели и грохотали. Эта команда отрабатывала в «Метрономе» удлиненные программы, с обеда до одиннадцати вечера. Оркестр назывался «Джайвестеры» и не имел такой высокой репутации, как «Бризи Беллер и Его Мальчики», а потому и оплачивался скромнее. Но, конечно, оркестр был хорошим, ибо выбрал его Сесар Бонн, управляющий, хозяин ресторана и крупный акционер «Метронома» в одном лице.

Сам Сесар, благопристойный, поразительно энергичный, полностью контролируя свою точно отмеряемую сердечность, беспрестанно, чуть покачивая бедрами, циркулировал между вестибюлем и рестораном и встречал гостей. Он с лукавинкой в глазах поклонился, когда его старший официант, подняв руку, провел мимо компанию из пяти человек к заказанному ими столу.

— Как жив, Сесар, привет, — сказал лорд Пестерн. — Вот, привел к тебе свое семейство.

— Сегодня в «Метрономе» грандиозный вечер, миледи, концерт концертов, — сказал он, потирая руки.

— Несомненно, — отозвалась ее светлость.

Леди Пестерн разместила своих спутников. Сама она — спина прямая, бюст вперед — села лицом к танцплощадке и спиной к стене. Поднесла к глазам лорнет. Сесар и старший официант нависли над столиком. Лорд Пестерн заказал рейнвейн.

— Мы слишком близко, Джордж, — голос леди Пестерн перекрыл «Джайвестеров», хотя они как раз вошли в финальный раж. В самом деле, их столик был почти вплотную притиснут к оркестровому помосту, и барабанщик оказался совсем рядом. Фелисите могла коснуться его ноги.

— Я поставил его сюда специально, — завопил в ответ лорд Пестерн. — Решил, что вы захотите посмотреть на меня.

Карлайл, оказавшаяся между дядей и Эдуардом Мэнксом, нервно сжимала вечернюю сумочку и размышляла, не сошли ли все они чуть-чуть с ума. Взять Фелисите — что случилось с нею? Почему при каждом взгляде на Эдуарда она заливается краской? Почему так часто и так пытливо на него смотрит — ни дать, ни взять, смущенная и… да, опьяненная чем-то школьница. И почему на лестничной площадке в «Герцогской Заставе» после ужасной ссоры с Риверой (Карлайл старалась забыть ее привкус) Нед повел себя так сурово? И почему, наконец, став свидетельницей сложных и запутанных страстей, она чувствует себя такой счастливой?

Эдуард Мэнкс сидел между Фелисите и Карлайл и тоже выглядел смущенным. В минувший вечер с ним случилось многое. Он разругался в столовой с Риверой. Сделал поразительное открытие. Впоследствии (в отличие от Карлайл все в его воспоминаниях вполне согласовалось) он вышел на лестничную площадку в тот самый миг, когда Ривера предпринял очевидную попытку обнять Карлайл, и очень сильно ударил музыканта по левому уху. Все трое еще стояли на площадке и смотрели друг на друга, как вдруг с письмом в руке там появилась Фелисите. Она бросила на Эдуарда всего один взгляд и, сначала побледнев, а потом покраснев так, что это было заметно даже под слоем пудры, упорхнула наверх. С этого мгновения Фе вела себя самым странным и непостижимым образом. Она пыталась поймать взгляд Неда и, если ей это удавалось, улыбалась и краснела. Как-то у нее вырвался короткий безумный смешок. Эдуард покачал головой и пригласил леди Пестерн на танец. Та милостиво согласилась. Он встал и, поместив правую руку на железную талию, осторожно провел ее светлость на танцплощадку. Это было грандиозно — танцевать с кузиной Сесиль.

— Если что и может компенсировать мое унижение от участия в этом прискорбном деле, мой дорогой мальчик, — начала она в самой удаленной от оркестра точке площадки, — то лишь перемены, произошедшие с Фелисите в вашем присутствии.

— В самом деле? — нервно спросил Эдуард.

— Да, несомненно. С тех самых лет, когда она была ребенком, вы оказывали на нее огромное влияние.

— Послушайте, кузина Сесиль… — заговорил было крайне неуютно чувствовавший себя Эдуард, но тут оркестр, до сих пор ограничивавшийся повтором синкопированных хрипов и вздохов, вдруг разразился немыслимым грохотом. Эдуард замолчал.

Склонив набок голову, лорд Пестерн созерцал оркестр с видом снисходительного критика.

— Они ничего, — сказал он, — только у них кишка тонковата. Ты все поймешь, Лайла, когда нас услышишь. Что?

— Я знаю это, — ободряюще сказала Карлайл. Его наивность вдруг тронула ее. Ей захотелось похвалить своего дядю, словно перед ней был ребенок. Она посмотрела на Эдуарда — теперь он осторожно вел леди Пестерн мимо оркестрового помоста. Наблюдая за этой парой, Карлайл вдруг почувствовала взгляд мужчины, сидевшего за соседним столиком. Внешне он напоминал обезьяну, хотя голова у него была хорошей формы, а рот выдавал утонченную натуру. С ним рядом сидела женщина с короткими темными волосами. Скорее всего, эту пару связывала настоящая близость. «Они хорошо смотрятся», — подумала Карлайл. Внезапно ее охватило радостное чувство любви ко всему на свете, и, под властью своего порыва, она повернулась к Фелисите. Та тоже с необъяснимым влюбленным вниманием смотрела на Эдуарда.

— Фе, что с тобой? — мягко спросила она. — Что произошло?

Фелисите, не меняя направления своего взгляда, ответила:

— Нечто чрезвычайно важное, дорогая. Я boulevers[14], но пребываю на небесах.

Совершив два круга, Эдуард и леди Пестерн остановились у своего столика. Она высвободилась из его объятий и села на место. Эдуард проскользнул между Карлайл и Фелисите. Фелисите наклонилась к нему и вынула белую гвоздику у него из петлицы.

— Здесь нет ни одного человека с белым цветком, — ласково сказала она.

— Я очень vieux jeu[15] в своих вкусах, — откликнулся он.

— Давай потанцуем.

— Давай.

— Хочешь потанцевать, Лайла?

— Пожалуй, Джордж, спасибо.

— Нет возражений, если мы с Лайлой немного разомнемся? Уже без четверти одиннадцать. Через пять минут я беру ноги в руки и присоединяюсь к мальчикам. Пошли, Лайла.

Танцуя с дядей Джорджем, нужно все время, думала Карлайл, быть начеку. У него прекрасное чувство ритма и бешеный темперамент. Не склонный к изобретательству, он импровизировал, слушая веление своей души, и просто покрепче сжимал партнершу в объятиях, когда наступала пора очередных вариаций и эксцентрических шагов. Карлайл заметила, что другие пары посматривают на них с интересом, который редко появляется на лицах английских кутил.

— Ты умеешь быстро и с резкими движениями танцевать под джаз?

— Нет, дорогой.

— Жаль. Все, кто здесь, считают себя слишком важными для таких танцев. Между прочим, Лайла, люди — это толпа расслабленных снобов. Я тебе говорил, что всерьез подумываю отказаться от титула?

Он с некоторым напором заставил ее сделать полный оборот. В дальнем конце площадки она увидела кузину и ее партнера. Нед был спиной к Карлайл. Фелисите смотрела ему в глаза. Ее руки почти обнимали его. Он наклонил к партнерше голову.

— Не присоединиться ли нам к тете Силь? — проговорила Карлайл увядшим голосом.

2

Бризи Беллер повесил пальто на крючок в стене и с опустошенным видом сел за маленький столик в комнате позади кабинета хозяина ресторана. Барабанщик Сид Скелтон достал колоду карт и взглянул на часы.

— Без четверти, — сказал он, — пора перекинуться в картишки.

Он играл за двоих. Почти каждый вечер примерно в это время Бризи и Скелтон проводили минут десять за «детским» покером. Оставив мальчиков в помещении за сценой, они на пару шли в кабинет хозяина. Там обменивались приветствиями с Сесаром или Дэвидом Ханом, его секретарем, и удалялись в эту самую комнату. Такой была обязательная прелюдия перед долгой ночной работой.

— Говорят, ты обедаешь в домах знати, — с подковыркой сказал Скелтон.

Бризи механически улыбнулся и дрожащими руками взял карты. Они играли молча. Раз или два Скелтон пытался завязать разговор, но без успеха.

— Что случилось? Отчего такая надмирная тишь?

— Я потерпел страшное поражение, Сид, — сказал Бризи, вертя карты в руках.

— Бог с тобой, разве бывают трагедии в наше время?

— Бывают. Я вылечу в трубу, если так пойдет дальше. Честно, полный крах.

— Ты сам этого захотел. Я предупреждал тебя. Выглядишь ты кошмарно.

— А как я себя чувствую! Слушай, Сид, все дело в сегодняшнем вечере. В треклятом лорде. Я совершил непоправимую ошибку.

— И это я тебе, кажется, говорил. Точно — говорил.

— Знаю, все знаю. Но мы влипли под завязку, Сид.

Дешевое стремление к известности. Ничего больше за этим не стоит. Потворство старому болвану только потому, что у него есть титул.

— Он не так уж и плох — как музыкант.

— Ужасен, — отрезал Сид.

— Я знаю, номер безумен, в нем полно чувствительного мусора, но он пойдет. Не наш номер, старина, — его. Честно, Сид, я уверен, что у него не все дома. — Бризи бросил карты на стол рубашкой кверху. — Из-за него я распсиховался, — проговорил Бризи. — Слушай, Сид, он… он ничего тебе не говорил?

— О чем?

— Значит, не говорил. Прекрасно. Не слушай его, старина, чего бы он тебе ни наплел.

Скелтон откинулся на спинку стула.

— Какую такую чертовщину ты пытаешься мне сообщить? — спросил он.

— Только не действуй мне на нервы, — взмолился Бризи. — Ты знаешь, я на пределе. Речь об идиотской мысли, которую он высказал вслух. Я от нее отмахнулся, клянусь.

Он замолчал.

— Надеюсь, речь не о том, чтобы устроить еще один провальный вечерок, как сегодня?

— Как ни странно, о том, Сид. Смех да и только.

— Теперь мне все ясно, — сказал Скелтон и подался к столу. — Из уважения к тебе я пошел сегодня на уступку, это мне не нравится и повторять ее я не хочу. Еще у меня появилось неприятное ощущение, что я делаю ошибку, работая с командой, которая гонится за дешевыми сенсациями. Ты меня знаешь. Человек я горячий и решения принимаю быстро. Есть и другие оркестры.

— Сид, Сид, Сид, остановись. Возьми себя в руки, — залопотал Бризи. — Забудь обо всем, старина. Я не начал бы этого разговора, только он сказал, будто хочет поговорить с тобой сам.

— Бог ты мой, уж не пытаешься ли ты случаем сказать мне, — сказал Скелтон, в упор глядя на Бризи, — что этот пыльный одуванчик хочет занять мое место? Что ты поплыл перед его…

— Бога ради, Сид! Я сказал ему, Сид, что он спятил. Слушай, все будет в порядке, это не моя вина, Сид. Давай по-честному — не моя вина.

— Тогда чья?

— Карлоса! — Бризи понизил голос до шепота. — Только потише. Он рядом, выпивает с Сесаром. Все дело в Карлосе. Он посеял эту идею в голове старого трутня. Хочет быть с ним в друзьях, чтобы девчонка не передумала и чтобы тот ее правильно нацелил. Все Карлос, Сид. Это он сказал лорду, что тот хорош, как никто.

Скелтон коротко сообщил, что думает о Ривере. Бризи меж тем нервно поглядывал на дверь.

— Это дело другое, — проговорил Скелтон и встал. — Я сам побеседую с Карлосом, дай ему Бог здоровья.

Бризи вцепился в него.

— Нет, Сид, не сейчас. Не перед началом шоу. Только потише, Сид, ради дружбы. Он участвует, а ты сам знаешь, какой он. Сегодня он решил всех поразить. Старая я развалина, — вдруг завопил Бризи и вскочил на ноги, — чуть не забыл! В конце-то концов, он хочет, чтобы в новом номере мы запустили другой вариант. Сможешь подстроиться? Сначала номер идет с ним, а потом — с тобой. Он мне долдонил, что я должен выступить в роли маэстро, соединившего два номера в одном. Один Бог знает, как его светлость это себе представляет. Нужно сообщить мальчикам. Я такой нервный, что чуть не забыл все к чертовой матери. Договоримся, ты ничего не слышал, почему я так раздергался. Сам видишь, в каком я состоянии. Пушка, пушка виновата. Такой дьявольский наворот, Сид, а его светлость делал эти пустышки сам, и, Богом клянусь, я сплошной нерв. Он ведь такой кретин, что перемешает пустышки с настоящими. Они все у него вперемешку в том треклятом ящике, Сид, такое вот дело. А нацелит он эту штуковину в Карлоса, старина, и пальнет. Кто знает, что у него на уме?

— Я сна не лишусь, если он Карлоса порешит, — с мрачной уверенностью произнес Скелтон.

— И что ты только несешь, Сид, — раздраженно зашептал Бризи. — Сам черт ногу сломит, какое дело. Я рассчитываю на твою помощь, Сид.

— Почему бы тебе не взглянуть на пушку?

— Мне? Не знаю, не знаю. Да он меня к ней не подпустит. Честно тебе скажу, я к нему близко и подойти-то боюсь — вдруг начнет орать на меня.

— А ты серьезно насчет пушки? — после долгой паузы спросил Скелтон.

— По-твоему, я на шутника похож?

— До одиннадцати восемь минут. Лучше пойти к ребятам. Если улучу шанс, попрошу его показать патроны.

— Молодец, Сид. Шикарная мысль, — сказал Бризи, вытирая лоб. — Все будет чудесно. Ты настоящий друг, Сид. С Богом — потопали.

— Имей в виду, — сказал Скелтон, — я не забыл про все остальное. Я имею в виду мистера Карлоса Риверу. Он точно хочет схлопотать кое-что, пока не состарился. Пошли.

Они прошли через кабинет. Ривера сидел там с Сесаром Бонном и не обратил на них никакого внимания. Бризи робко посмотрел на них.

— Я собираюсь еще раз все объяснить мальчикам, старина, — сказал он. — Ты придешь прямо к открытию занавеса?

— А почему нет? — ядовито обронил Ривера. — Как обычно. Я сделаю все так, как мы отрепетировали. Само собой.

— Ну, ладно. Все так. Извини за нервозность. Потопали, Сид.

Сесар встал.

— Уже пора? — спросил он. — Тогда я должен пойти поздравить нашего нового оркестранта.

Впереди всех он прошествовал через вестибюль, все еще заполненный запоздавшими гостями. Здесь они столкнулись с Фелисите, Карлайл и Эдуардом.

— Хотим пожелать удачи Джорджу, — сказала Фелисите. — Привет, Сид. Очень любезно в твоей стороны дать ему попробовать себя. Вперед, друзья.

Все вошли в помещение, расположенное впритык к оркестровому помосту и напрямик соединявшееся с нишей, в которой он находился. Музыканты были в сборе и готовили инструменты. Бризи поднял руку и, обильно потея, обратился к своей команде:

— Слушайте, мальчики. Прошу внимания. Если композитору все равно, крутим второй вариант. Карлоса не радует перспектива грохнуться на пол. Он боится нанести кому-нибудь увечье своим громоздким инструментом.

— Как-как? — вмешался лорд Пестерн.

— Именно так, как вы сами хотели, лорд Пестерн, — закудахтал Бризи. — Это же прекрасный вариант, разве нет? Не будем тратить времени понапрасну.

— Значит, я свожу соло на нет и меня уносят?

— Именно. Второй вариант. Я убедил Карлоса. Все счастливы? Тогда — надулись!

Мальчики начали настраивать инструменты. Комната наполнилась негромкими диссонирующими звуками. Бормотал и гудел контрабас.

Скелтон подошел к лорду Пестерну.

— Я должен присоединиться и пожелать, чтобы новая сенсация состоялась, — хмуро глядя на новичка, сказал он.

— Спасибо.

— Великий вечер, — промурлыкал Сесар Бонн, — его запомнят надолго.

— А пушка заряжена? — спросил Скелтон и неприятно засмеялся.

Револьвер вместе с сомбреро лежал возле барабанов. Лорд Пестерн поднял его. Скелтон поднял руки над головой.

— Признаюсь во всем, — пошутил он. — В самом деле заряжен?

— Холостыми патронами.

— Вот те на, — громко засмеялся Скелтон, — надеюсь, они в самом деле холостые.

— Джордж сделал их своими руками, — вмешалась Фелисите.

Скелтон опустил правую руку и протянул к лорду Пестерну; тот вложил в нее револьвер.

Стоявший поодаль Бризи тяжело вздохнул. Скелтон разломил револьвер, подцепил ногтем барабан и вытащил его.

— Замечательная работа, лорд Пестерн, — сказал он. Вращая барабан, он вытаскивал патрон за патроном и вставлял на место. — Ничего не скажешь, замечательная работа.

Явно польщенный, лорд Пестерн принялся рассказывать про револьвер, собственную меткость и обстоятельства, при которых свояк подарил ему оружие. Сообщил об инициалах, выцарапанных на рукоятке. Скелтон мельком заглянул под курок, закрыл револьвер и протянул его лорду Пестерну. Тот повернулся и посмотрел на Бризи.

— Ну, чего же мы ждем? — сказал он и поднатянул барабаны. — Вперед, к новым победам. — Барабаны загудели.

— Спасибо, Сид, — промямлил Бризи.

Он искал что-то в нагрудном кармане. Тревожно посмотрел на Скелтона. Проверил один карман, потом другой. Крупные капли пота застряли у него в бровях.

— В чем дело, дружище? — спросил Хэппи Харт.

— Не могу найти таблетку.

Бризи вывернул один за другим оба кармана.

— Без них я не человек, — пожаловался он. — Боже, я знаю, что одна у меня оставалась.

Дверь, ведущая в ресторан, открылась, и со своими инструментами вошли музыканты оркестра «Джайвестеры». Поприветствовали улыбками мальчиков Бризи и косо посмотрели на лорда Пестерна. Комната внезапно стала мала для набриолиненных голов, фигур в черном, контрабасов, аккордеонов, барабанов и причудливо изогнутых саксофонов.

— Нам, пожалуй, лучше уйти отсюда, Фе, — сказал Эдуард. — Пошли, Лайла. Удачи, Джордж.

— Удачи.

— Удачи.

Они вышли. Бризи продолжал обшаривать карманы. Все с беспокойством наблюдали за ним.

— Тебе нельзя быть таким рассеянным, — сказал Скелтон.

Лорд Пестерн направил обвиняющий перст в сторону Бризи.

— Возможно, теперь вы оцените то, что я говорил вам, — назидательно произнес он.

Бризи злобно взглянул на него.

— Бога ради, дружище, — сказал Хэппи Харт. — Нам уже пора!

— Я должен ее найти. Я весь трясусь. Не могу найти. Один из вас…

— Что это все значит). — в крайнем раздражении крикнул лорд Пестерн и подскочил к Бризи.

— Мне нужна таблетка, — ответил Бризи. — Я всегда принимаю одну от нервов.

— Все таблетки — гадость, к черту их. — В голосе лорда Пестерна звучало осуждение.

— Бога ради, я должен ее принять, черт побери, и все!

— Поднимите руки.

Лорд Пестерн принялся бесцеремонно обыскивать Бризи. Обшарил его с ног до головы, вывернул все карманы, выбрасывая то, что в них находилось, прямо на пол. Осмотрел портсигар и бумажник. Потом взялся охлопывать и ощупывать. Бризи захихикал.

— Я боюсь щекотки, — глупо пискнул он.

В конце концов лорд Пестерн выдернул из нагрудного кармана пиджака Бризи носовой платок. Маленькая белая таблетка выпала из него. Бризи схватил ее, сунул в рот и проглотил.

— Премного благодарен. Все в порядке, мальчики? Пошли на сцену.

Музыканты вышли на помост. Основной свет в зале был потушен, горели только неяркие настольные лампы под розовыми колпаками. Скрытый в потолке оркестровой ниши прожектор заливал потоком янтарного света места музыкантов, и там все сияло и переливалось; ресторан напоминал многоцветное подводное царство, в котором смутно виднелись лица людей, то там, то здесь на миг вспыхивали, отразив случайный лучик света, драгоценности, и, как большие рыбы, плавали официанты, небольшие облачка табачного дыма поднимались над столиками. Из глубины ресторана ярко освещенная ниша казалась романтическим приютом в ночи. Музыканты и их инструменты блестели и выглядели как надо. Неподвижная стрела гигантского метронома над ними указывала прямо в пол. С улыбками, изображавшими огромную радость, мальчики расселись по своим местам. Официанты принесли зонты, сомбреро, тарелки и барабаны.

В комнате за сценой лорд Пестерн, стоя возле Бризи, поигрывал револьвером, что-то насвистывал сквозь зубы и через щелку в двери смотрел в зал. Сразу за барабанами он различал лица жены, приемной дочери, племянницы и кузена. Фелисите не сводила глаз с Неда Мэнкса. Вдруг лорд Пестерн пронзительно рассмеялся.

Бризи Беллер неприязненно взглянул на него, провел рукой по волосам, одернул пиджак, приклеил к лицу свою знаменитую улыбку и вышел на сцену. Мальчики, как обычно, приветствовали его заставочной мелодией. Шелест аплодисментов наполнил ресторан звуками, напомнившими о летнем дожде в кронах деревьев. Бризи улыбнулся, поклонился, повернулся к оркестру и с вычурной резкой жестикуляцией, его собственным изобретением, начал работать.

Сид Скелтон сидел, слегка согнувшись. Его нога ерзала по полу — не притопывала, а напрягалась и расслаблялась, послушная какому-то другому ритму, не совпадавшему с синкопированным грохотом, который он извлекал из своей установки. Четыре саксофониста раскачивались в такт, лица — одинаковые, никакого выражения, поскольку его вытеснили усиленно работающие губы и надутые щеки. Как только у них наступала передышка, все четверо разом начинали улыбаться. Оркестр играл знакомые Карлайл старые мелодии. Они были хорошо узнаваемыми вначале, а потом диковинные хрипы, взвизги и глухие удары в манере Бризи Беллера уносили слушателей в джунгли неизвестности. «Все, кто играет в свинговой манере, — подумала Карлайл, — должны быть неграми. Что-то неправильное есть в том, что они не негры».

Потом трое саксофонистов запели. Длинными легкими шагами они вышли вперед и встали на краю сцены, сдвинув головы и раскачиваясь в унисон. Они что есть силы гримасничали. «Орешки», — завывали они. Но так и не спели песню о продавце орешков, которая говорила сама за себя, Карлайл она нравилась. Они исказили, перекрутили, сломали ее, а затем подскочили к своим инструментам. Дальше шла еще одна старая песня — «Человек с зонтом». Ее безыскусность и спокойная монотонность всегда доставляли Карлайл удовольствие. Прожектор погас, узкий луч света выхватил из тьмы пианиста. Он играл и пел один. Вот это хорошо, подумала Карлайл. Она с наслаждением слушала. Но вдруг пронзительный визг разорвал наивную мелодию. Луч метнулся к двери в дальнем конце ресторана. Там стоял Карлос Ривера, и руки его ползали по клавишам аккордеона. Он прошел между столиками и поднялся на помост. Бризи повернулся к Ривере. Он еле-еле пошевеливал своей палочкой. Плоть его, казалось, готова была отделиться от костей. В этом состояла манера Бризи. Без всякого аккомпанемента Ривера заставлял свой аккордеон замирать, реветь, стонать. Он был мастером своего дела. Он наклонился к Карлайл и, не отрываясь, смотрел на нее расширенными глазами. «Он извлекает из своего инструмента откровенно непристойные звуки, — подумал Эдуард Мэнкс. — Чудовищно и нелепо заставлять людей в вечерних нарядах тупо сидеть в ресторане и слушать, как Ривера изливает на Карлайл свое мерзкое сладострастие».

Луч света перебежал в угол помоста; теперь играл барабанщик и поддерживал его своим гудением лишь контрабас. Остальные музыканты один за другим проходили в луче света с раскрытыми зонтиками, вращая их как колеса. «Старый трюк, — подумала Карлайл, — и исполняют они его неизобретательно. Что-то они недоработали».

Во время сравнительно спокойного пассажа леди Пестерн громко сказала:

— Смотри, Фелисите, ведь это мой эскотский зонтик.

— Да, маман, это он.

— Твой приемный отец не имел права так поступать. Это очень ценный и к тому же свадебный подарок. Ручка вся в драгоценностях.

— Ничего страшного.

— Я категорически и со всей решительностью возражаю.

— У них что-то случилось. Смотри, они перестали крутить твои зонтики.

Музыканты вернулись на места. Шум оркестра стал громче, перешел в неописуемый рев — и вдруг разом оборвался.

Бризи кланялся, улыбался и кланялся снова. Ривера смотрел на Карлайл.

Из боковой двери вышла молодая женщина в изумительном платье — и теперь только ее было видно в луче света; волосы женщины напоминали обесцвеченные перекисью морские водоросли, а в руках она судорожно скручивала длинный шифоновый шарфик ярко-красного цвета. Она посмотрела в зал глазами человека, который, скрепя сердце, идет на добровольное заклание перед стадом баранов, и с напором завыла: «Иеоо ни-оо-бом, это был всего-навсего летний гром». Карлайл и Эдуард возненавидели ее с первого взгляда.

Следом Сид Скелтон с саксофонистом исполнили дуэтом нечто такое, что можно было назвать tour de force[16] акробатического искусства, и сорвали громкие аплодисменты.

Скелтон раскланялся и со странной смесью обиды и снисхождения на лице удалился в комнату для оркестрантов.

Наступила тишина, Бризи подошел к краю помоста. Его улыбка стала еще шире и победительнее. Томным от переполнявших его чувств голосом он сказал, что хотел бы поблагодарить всех-всех за очень-очень теплый прием его мальчиков и что у него есть небольшое объявление. Он не сомневается — как только уважаемая публика услышит о приготовленном для нее сюрпризе, то сразу согласится с ним, что сегодня очень-очень особый вечер. (Леди Пестерн скрипнула зубами.) Несколько недель назад, говорил Бризи, он сподобился счастья услышать маленькое чудо на барабанах в исполнении выдающегося — он даже не знает, правильно ли будет так его называть, — любителя. Он пригласил замечательного исполнителя присоединиться сегодня к его мальчикам, а дополнительной изюминкой номера будет собственное сочинение открытого им таланта. Бризи сделал шаг назад, произнес громко и с необходимыми выделениями все имена и титулы лорда Пестерна и выжидающе посмотрел на дверь в задней стене ниши.

Карлайл, как все другие, близкие и дальние родственники лорда Пестерна, часто по его вине страдала от мучительной неловкости за него же. И сегодня она приготовилась вновь испытать хорошо знакомое ощущение дискомфорта. Но когда он вышел на сцену и встал перед ними с порозовевшими щеками и натянутой улыбкой, Карлайл внезапно почувствовала сострадание. Было что-то глупое, пустячное и бесконечно трогательное в том, что он делает из себя дурака таким вот образом. Сердце ее устремилось к нему.

Лорд Пестерн подошел к барабанам, вежливо наклонил голову и с беспокойным выражением на лице занял свое место. Потом вороватым движением положил револьвер на помост, совсем рядом со стулом Фелисите, и накрыл его сомбреро. Бризи нацелил дирижерскую палочку на лорда Пестерна и объявил: «Леди и джентльмены, прошу любить и жаловать: „Крепкий парень, крепкий стрелок“». Рука Бризи резко пошла вниз — и оркестр заиграл.

Сочинение дяди, думала Карлайл, ничем особенно не отличается от тех, что они уже слышали в этот вечер. Лорд Пестерн стучал, колотил, грохал почти также, как Сид Скелтон. Слова песни, исполненные все теми же тремя саксофонистами, были не глупее других. Мелодия — не хуже. Но, Боже мой, как он вульгарно выглядит среди своих барабанов, подумалось Карлайл.

Мысли Эдуарда текли почти по такому же руслу: вот он сидит здесь, лакомый кусочек для любого насмешника, который придерживается по поводу социального неравенства тех же, что и я, взглядов. Можно сразу рисовать карикатуру или писать фельетон. Барабанящий по указаниям палочки Бризи кузен Джордж, а на заднем плане толпа обездоленных людей. Метроном символизирует Время… бессодержательную фигуру презрения по отношению к обществу. Конечно, символика чересчур прямолинейная, думал он, уже отвергая ее, поскольку истинна лишь отчасти, а значит, отчасти ложна. И он повернул голову, чтобы понаблюдать за Карлайл.

Фелисите думала совсем о другом: «Молодец Джордж, хотя немного смешон». Обратила внимание на сомбреро лорда Пестерна. Дотронулась до колена Эдуарда. Он наклонился к ней, и она сказала ему на ухо: «Что если стащить пушку Джорджа? Я могу. Смотри!» Она потянулась к краю помоста и просунула руку под сомбреро.

— Остановись, Фе! — вырвалось у Эдуарда.

— Ты приказываешь мне?

Он отрицательно покачал головой.

— Бедный Джордж, — проговорила Фелисите. — Что ему еще предстоит! Она отдернула руку и откинулась на спинку стула, теребя белую гвоздику. «Вставить или не вставить ее себе в волосы? — размышляла она. — Это. вероятно, будет глупо и не к месту, но идея неплоха. Я хочу, чтобы он кое-что сказал — всего несколько слов, но тогда я знала бы, что мы понимаем друг друга. После этого мы уже не сможем ходить без конца вокруг да около».

Размышляла и леди Пестерн: «Нет предела возможностям человека унижать других. Он дискредитирует меня и свой класс. Все та же самая история. Опять будут те же самые сплетни, те же самые дерзости в газетах, та же самая горечь унижения. Тем не менее я хорошо сделала, что пришла сюда. Хорошо сделала, что решилась вынести мученья этой ночи здесь. Инстинкт меня не подвел». Она, не отрываясь, смотрела на Риверу, который шел к центру сцены. «Я победила тебя», — с триумфом подумала она.

А вот какими были мысли лорда Пестерна: «Пока ни одной ошибочки. И раз, бам, и два, бам, и бам-бам, п-шшш. Раз, два, три, на аккордеон смотри и жди, когда он вступит. Великолепно. И весь этот завод делаю я. Смотри. Он пошел. Хи-де ох хи. Йип. Он пошел. Начинает работать. Крепкий парень, вот он, вот он, твой аккордеон».

Он громыхнул тарелками, придержал их рукой и сел поудобнее.

Ривера стоял в луче света. Оркестр безмолвствовал. Огромная неподвижная стрела метронома, казалось, вот-вот вонзится солисту в голову. Ривера как будто впал в экстаз, одновременно мучительный и восторженный. Он раскачивался, дергался и строил глазки. Однако никоим образом не был смешон, он просто служил дополнением к своей музыке. Соло заканчивалось продолжительным крещендо, и когда оно подошло к кульминации, Ривера под немыслимым углом откинулся назад — инструмент поднялся кверху, а стрелка метронома угрожающе нацелилась музыканту в грудь. Режущий ухо диссонансный звук выделился из рева оркестра, луч света резко переместился на барабанщика. Лорд Пестерн в сомбреро на голове нетал. Приблизившись к Ривере на полтора метра, он поднял револьвер и выстрелил.

Пальцы музыканта пробежали по клавиатуре сверху вниз. Ривера опустился на колени и упал. Ударившись об пол, аккордеон рявкнул и стих. В тот же миг пронзительно взвыл тенор-саксофон, и музыкант тут же сел на место. Видимо обескураженный, лорд Пестерн перевел взгляд с лежащего Риверы на саксофониста, секунду помедлил, а затем выпалил три раза. Пианист, тромбонист и контрабасист проиграли каждый по ноте из нисходящей гаммы и замерли, как мертвые.

Последовала еще одна секундная пауза. Лорд Пестерн, теперь уже совершенно сбитый с толку, внезапно протянул револьвер Беллеру, тот прицелился в него и нажал на спусковой крючок. Послышался удар бойка по металлу, но выстрела не последовало. С гримасой отвращения на лице Беллер пожал плечами, посмотрел на револьвер и вынул барабан. Быстро высыпал из него гильзы. Потом почесал голову, сунул револьвер в карман и решительно взмахнул дирижерской палочкой.

— Йипс! — закричал лорд Пестерн. Оркестр словно с цепи сорвался. Его светлость бросился к своим барабанам. Луч света озарил его. Неподвижный до сих пор метроном, вдруг заработал. Стрела его с характерным тик-так, тик-так начала раскачиваться. Цветные лампочки на ней и на каркасе мигали, словно вторя безумствованию оркестра и лорда Пестерна, который старался во всю мощь.

— Черт! — вырвалось у Эдуарда. — Да он сейчас сам себя угробит.

Между тем Бризи Беллер взял большой венок из искусственных цветов. Промокнув платочком глаза, опустился на колени возле Риверы и положил венок ему на грудь. Потом, склонив голову, принялся неистово шарить рукой по телу Риверы, словно не в силах найти сердце, и наконец с изумлением посмотрел на барабанщика, который продолжал исступленно терзать свои инструменты. Соло лорда Пестерна продолжалось около восьмидесяти секунд. К лежавшему Ривере подошли четыре официанта с носилками. Крайне возбужденный Беллер что-то сказал им. Риверу унесли под гротескное траурное рыдание саксофонов, а лорд Пестерн, ударив по большому барабану, тут же ослабил натяжение и проводил музыканта приглушенным рокотом.

Метроном, крякнув, остановился, в ресторане вспыхнул свет, и публика щедро поаплодировала оркестру. Бризи, трясущийся, с белыми губами, простер руку в сторону лорда Пестерна, который присоединился к нему весь мокрый от пота и поклонился. Бризи сказал несколько слов ему и подошедшему пианисту и вышел, за ним последовал лорд Пестерн. Пианист, контрабасист и саксофонисты заиграли танцевальную мелодию.

— Добрый старина Джордж! — воскликнула Фелисите. — Я думаю, он был великолепен. Маман, дорогая, ты так не считаешь? Нед, разве он не чудо?

Эдуард улыбнулся.

— Он поразителен, — сказал он и добавил: — Кузина Си, вы не будете возражать, если мы с Лайлой потанцуем? А ты не против, Лайла?

Карлайл положила руку ему на плечо, и они удалились от столика. Старший официант проскользнул мимо них и на секунду склонился к мужчине за столиком, стоявшим дальше в зале. Мужчина встал, уронил свои очки и с видом глубоко задумавшегося человека прошел мимо Карлайл и Эдуарда в сторону вестибюля.

Они танцевали молча, слаженно. Наконец Эдуард заговорил:

— И что, по-твоему, он выкинет дальше? Неужели что-то еще осталось?

— Происшедшее показалось мне ужасно патетичным.

— А мне — квинтэссенцией глупости. Лайла, перед отъездом сюда у меня не было возможности поговорить с тобой о дневном происшествии. Наверно, я не должен был ударять Риверу, учитывая его отношения с Фе, но, честно тебе скажу, это было выше моих сил. Сожалею о безобразной сцене, но в глубине души доволен собой. — Она молчала, поэтому Мэнкс продолжил менее уверенно: — Ты всерьез огорчена? Лайла, тебе никоим образом не следует…

— Нет, не огорчена, — прервала она его. — С таким же успехом я могу укорять саму себя за чрезмерную терпимость. — Его рука пожала ее руку. — Я стояла у входа в свою пещеру и прихорашивалась.

— Ты обратила внимание на его ухо? Не такое изуродованное, как у боксеров, но изрядно распухшее и со следами крови. И после всего, что было, этому инфернальному типу хватило дерзости улыбаться тебе из-за своей шарманки.

— Все это было ударом для Фе.

— Не уверен.

— Но если такова была его цель, он не преуспел.

— Что ты имеешь в виду?

— Спроси себя, дорогой.

— Ты хочешь сказать, что Фе… — Он на мгновение остановился и сильно покраснел. — Что касается Фе… произошло что-то очень странное, Лайла. Поразительное и чертовски двусмысленное. Я не могу ничего объяснить, но хотел бы надеяться, что ты понимаешь.

Карлайл взглянула на него снизу вверх.

— Твои слова не слишком ясны, — сказала она.

— Лайла, дорогая моя… Послушай, Лайла…

Они огибали оркестровый помост.

— Наш официант стоит у столика и ждет нас. Думаю, он пытается поймать твой взгляд, — сказала Карлайл.

— Ну его к черту.

— Так и есть. Он идет сюда.

— Обязательно какие-нибудь треклятые дела гонятся за мной повсюду… Да, в чем дело?

Официант тронул Эдуарда за руку.

— Извините, сэр. Срочный вызов, — сказал он.

— Спасибо. Пойдем вместе, Лайла. Где телефон?

Поколебавшись, официант взглянул на Карлайл и сказал:

— Если мадам извинит меня, сэр… — Голос его упал до шепота.

— Боже праведный! — воскликнул Эдуард и взял Карлайл за локоть. — Там что-то случилось неприятное. Кузен Джордж просит меня подойти к нему. Я провожу тебя к столу, Лайла.

— Что он еще натворил, несчастный?

— Я вернусь сразу, как смогу. Извини.

Эдуард направился к выходу, и Карлайл с изумлением увидела, что он очень бледен.

В почти пустом вестибюле Эдуард остановил официанта.

— Он очень плох? — спросил он. — Серьезно ранен?

Официант поднес стиснутые руки ко рту.

— Говорят, он мертв.

3

Бризи Беллер находился в комнатушке за кабинетом, где обычно играл со Скелтоном в покер. Проходя через кабинет, Эдуард услышал увещевания и звуки борьбы; дверь ему удалось открыть только преодолев чье-то отчаянное сопротивление. Двое мужчин бестолково топтались возле сидевшего на полу Бризи, пытаясь поставить его на ноги. Дирижер обмяк и не сопротивлялся. Его мягкие руки как бы сами по себе ерзали по столу. Волосы растрепались, дыхание прерывалось, рот был широко открыт, из глаз непрерывно лились слезы. Дэвид Хан, секретарь Бонна, стоял позади Бризи и похлопывал его по плечу.

— Вы не должны делать этого, старина, — говорил он. — Честное слово. Не следует даже пытаться.

— Оставьте меня, — прошептал Бризи. Сесар Бонн, ломая руки в общепринятом жесте отчаяния, смотрел мимо Эдуарда в глубину кабинета. Там за столом сидел человек в монокле и чуть слышно разговаривал по телефону.

— Как это случилось? — спросил Эдуард.

— Смотрите, — сказал лорд Пестерн.

Эдуард пересек комнату.

— Его нельзя трогать, — затараторил Сесар Бонн. — Извините, сэр, простите меня. Доктор Алингтон сразу сказал, что его нельзя трогать.

— Я и не собираюсь его трогать.

Он склонился над лежавшим на полу Риверой. Его длинное тело аккуратно положили у дальней стены. У ног лежал неуместный венок, а чуть дальше — аккордеон. Глаза Риверы были открыты. Верхняя губа поднялась вверх и обнажила зубы. На белой рубашке под расстегнутым пиджаком расплылось кровавое пятно. В самом центре пятна из груди убитого торчал короткий темный предмет.

— Что это? Похоже на дротик.

— Закройте ту дверь, — сердитым шепотом проговорил Бонн. Хан подошел к соединяющей помещения двери и закрыл ее. Как раз в этот момент мужчина у телефона сказал в трубку: «В кабинете. Буду ждать вас, конечно».

— Мы разорены. Мы погибли, — сказал Бонн.

— Люди подумают, что проводится финансовое расследование, только и всего, — сказал Хан. — Если мы не потеряем голову.

— Все равно убийство скрыть не удастся. Настаиваю, мы разорены.

Еле слышным фальцетом вдруг заговорил Бризи:

— Слушайте, ребята. Слушай, Сесар, я не знал, что все так плохо. Я не мог предвидеть. Откуда мне было знать. Меня ведь не в чем упрекнуть, правда? Я успел предупредить мальчиков, сказал им: что-то не так. И ведь ничего бы не изменилось, если бы я действовал иначе, ты согласен, Дейв? Они ведь не могут меня ни в чем обвинить, верно?

— Успокойся, старина.

— Ты все делал правильно, — решительно заявил Бонн. — Поступи ты иначе — был бы жуткий скандал! Катастрофа — и ничего больше! Нет-нет, все правильно.

— Да, но послушай, Сесар, это же ужасно — что мы натворили. Похоронный марш в качестве коды и все такое. Я знал, что получится ерунда. Я говорил об этом, но он настоял на другом варианте. Все мальчики со мной согласились! — Дрожащим пальцем он указал на лорда Пестерна. — Ваша бредовая идея. Вы ее нам навязали. Сами видите, куда она нас завела. Какой конфуз: кода — и она же похоронный марш!

С искривившимся ртом Бризи захохотал, делая судорожные вздохи и колотя руками по столу.

— Заткнитесь, — раздраженно сказал лорд Пестерн. — Вы — дурак.

Дверь открылась, и вошел мужчина с моноклем.

— Что здесь за шум? — спросил он и подошел к Бризи. — Если вы не в состоянии держать себя в руках, мистер Беллер, придется принять радикальные меры.

— Он взглянул на Бонна и добавил: — Дайте ему бренди. Если сможете, достаньте аспирин.

Хан удалился. Бризи рыдал и что-то вполголоса бормотал.

— Полиция будет здесь с минуты на минуту, — сказал мужчина с моноклем. — Меня попросят сделать заявление. — Он сурово посмотрел на Эдуарда. — Кто это такой?

— Я послал за ним, — сказал лорд Пестерн. — Он был в ресторане с моими близкими. Мой кузен Нед Мэнкс — доктор Алингтон.

— Понятно.

— Я подумал, что мне будет приятнее, когда рядом Нед, — задумчиво проговорил лорд Пестерн.

Доктор Алингтон повернулся спиной к Бризи и взял его руку. Внимательно посмотрел на дирижера.

— Вы немного не в порядке, мой друг, — заметил он.

— Это не моя вина. Не смотрите на меня так. Я ни в чем не повинен. Господи…

— Да я ничего подобного и не думаю. Бренди вам помогает? Вот и оно.

Хан принес бренди.

— Аспирин нашелся, — сказал он. — Сколько нужно?

Доктор Алингтон вытряхнул из флакона две таблетки. Бризи выхватил у него флакон и высыпал на стол штук шесть. Доктор остановился на трех. Бризи запил аспирин бренди, вытер лицо платком, зевнул во весь рот и затрясся всем телом.

В кабинете послышались голоса. Бонн и Хан подошли к Бризи. Лорд Пестерн расставил ноги и слегка согнул руки в локтях. Поза была знакома Эдуарду. Она означала, что лорд Пестерн в тревоге. Доктор Алингтон вставил монокль в глаз. Бризи продолжал что-то шептать.

В дверь постучали. Затем она открылась, и вошел плотный мужчина с сединой в волосах. На нем было темное пальто, хорошо сшитое, теплое и немодное, на голове — котелок. Его светлые глаза дольше и внимательнее, чем принято при встрече с незнакомыми людьми, изучали присутствующих. Проницательный обезличенный взгляд поочередно остановился на каждом, а затем на теле Риверы, от которого все отступили в сторону. Доктор Алингтон отделился от группы.

— У вас здесь неприятности? — сказал вошедший.

Вы доктор Алингтон, сэр? Мои ребята поблизости. Я — инспектор Фокс.

Он приблизился к телу. Вдвоем с доктором они несколько секунд смотрели на мертвого Риверу. Фокс хмыкнул и вернулся к остальным.

— А кто эти джентльмены? — спросил он.

Сесар Бонн быстро подошел к нему и затараторил.

— Мне хотелось бы узнать имена, — сказал Фокс и вынул записную книжку. Переписывая присутствующих, он смотрел каждому в лицо и дольше всех задержал взгляд на Бризи. Бризи полулежал на стуле и не сводил глаз с инспектора. Пиджак со стальными пуговицами съехал набок. Один карман был оторван и висел.

— Простите, сэр, — сказал Фокс, — вам плохо? — Он наклонился к Бризи.

— Я разбит к чертовой матери, — захныкал Бризи.

— Так, если вы позволите… — Инспектор сделал мягкое неуловимое движение, и револьвер из кармана дирижера перекочевал в его большую руку в перчатке.

Бризи вытаращил глаза, а потом дрожащей рукой указал на лорда Пестерна.

— Это не мой револьвер, — забормотал он. — Не подумайте. Это вот чей — его светлости. Он пальнул в беднягу Карлоса, и старина Карлос упал, чего вовсе не хотел делать. Так ведь было, ребята? Так, Сесар? Боже, неужели никто не может рассказать обо всем вместо меня? Его светлость дал мне револьвер.

— Не волнуйтесь, — успокоил его инспектор. — Мы сейчас обо всем поговорим. — Он положил револьвер к себе в карман. Еще раз пристально оглядел всех в комнате. — Итак, благодарю вас, джентльмены, — сказал он и открыл дверь. — Нам придется еще раз побеспокоить вас, доктор, а остальных я прошу подождать здесь.

Они прошли в кабинет. Там их уже дожидались четверо. Фокс кивнул, трое из четверых присоединились к нему, и все они направились в комнату, прилегающую к кабинету. В руках у них были черные сумки и тренога.

— Доктор Кертис — доктор Алингтон, — познакомил врачей Фокс. Он расстегнул пальто и положил котелок на стол. — Может быть, вы произведете осмотр вдвоем? Когда закончите, мы сделаем несколько снимков. Будьте готовы, Томпсон.

Один из его людей установил треногу с фотокамерой. Врачи вели себя, как персонажи из комедии. Подтянули брючины, опустились на правое колено, и каждый положил руку на левое бедро.

— Я ужинал здесь, — сказал доктор Алингтон. — Когда я к нему подошел, он был уже мертв — прошло не больше трех-пяти минут после… — он ткнул пальцем в пятно на рубашке Риверы… — выстрела. Поднявшись сюда, я увидел труп у той стены, возле которой он лежит и сейчас. Бегло осмотрел его и позвонил в Скотленд-Ярд.

— Никто не пытался извлечь орудие убийства? — спросил доктор Кертис и добавил: — Оно необычно.

— Кажется, один из них — видимо, лорд Пестерн — сказал, что не следует до него дотрагиваться. Наверно, исходил из предположения, что вслед за извлечением хлынет кровь. Они почти сразу поняли, что он убит. На ваш взгляд, значительно ли проникновение в правый желудочек? Между прочим, я не дотрагивался до этой штуки. Мы не можем посмотреть, что она из себя представляет?

— Через минуту посмотрим, — ответил доктор Кертис. — Все готово, Фокс.

— Приступайте, Томпсон.

Врачи отошли в сторону. Их тени четко отпечатались на стене, когда мигнула вспышка. Тихонько насвистывая, фотограф перемещал камеру, включал вспышку и щелкал затвором.

— Готово, мистер Фокс, — сказал он наконец.

— Отлично, — сказал Фокс. — Сделайте все, что сможете, с орудием убийства, Бейли.

Специалист по отпечаткам пальцев, худой смуглый мужчина, захлопотал возле Риверы.

— Я бы хотел получить показания о происшедшем, — сказал Фокс. — Вы сможете нам помочь, доктор Алингтон? Как все произошло в точности? Насколько я понял, револьвер был использован против убитого в ходе концерта.

Он аккуратно расправил свое пальто на спинке стула. Сел колени врозь, надел очки, разгладил записную книжку на столе.

— Будьте любезны, доктор, — сказал он, — своими словами, ничего не усложняйте.

Доктор Алингтон поправил очки и виновато посмотрел на инспектора.

— Боюсь, я мало чем буду вам полезен, — проговорил он. — Если честно, инспектор, меня больше интересовала соседка по столику, чем сам концерт. И, между прочим, я хочу как можно скорее принести ей свои извинения. Она наверняка недоумевает, куда я к дьяволу запропастился.

— Если нужно передать записку, сэр, мы пошлем ее с одним из официантов.

— Как? Да, прекрасно, — раздраженно сказал доктор Алингтон. Записку взял у него Томпсон. Через приоткрывшуюся дверь детективы увидели группу подавленных мужчин в кабинете. Как раз в этот момент пронзительным голосом говорил лорд Пестерн:

— …совершенно неправильно. Как обычно, полный беспорядок… — Дверь закрылась, и голос стал неслышен.

— Итак, доктор, — спокойно произнес Фокс.

— О, Господи, они давали какое-то идиотское представление. Мы разговаривали, я почти не обращал внимания на него и могу сказать только, что оно было жалким, а старый Пестерн делает из себя осла. Этот вот парень — он неприязненно взглянул на мертвого Риверу — вошел в дверь в дальней части ресторана и устроил адский шум на своем аккордеоне, а потом взревел оркестр. Я поднял голову и увидел старого Пестерна с какой-то пушкой в руке. Этот парень упал, дирижер положил на него венок, и его унесли. Примерно через три минуты прислали за мной.

— Я зафиксирую, если не возражаете, — сказал Фокс. Подняв брови и дыша ртом, он не спеша все записал.

— Так, а на каком, по-вашему, расстоянии, — спросил он все так же спокойно, — его светлость находился от убитого в момент выстрела?

— Очень близко. Не скажу точно. Метрах в полутора-двух, пожалуй.

— Вы видели, сэр, как вел себя убитый сразу после выстрела? То есть, не заметили вы чего-то необычного?

Доктор Алингтон нетерпеливо посмотрел на дверь.

— Поразило? Меня ничего вообще сегодня не поразило. Я поднял голову, когда на сцене появился пистолет. Подумал еще, что музыкант очень ловко упал. Выглядел он омерзительно, эти его зубы и волосы в масле…

— Вы хотите сказать… — начал Фокс, но доктор прервал его.

— На самом деле я ничего не хочу сказать, инспектор. Я уже сообщил вам свое мнение, начиная с того момента, когда осмотрел беднягу… Говорить что-то еще непрофессионально и глупо. Я просто-напросто не смотрел на сцену и потому ничего не знаю. Вам бы лучше найти кого-нибудь, кто наблюдал и все видел.

Фокс поднял голову и устремил взгляд на дверь, мимо доктора Алингтона. Его рука замерла на раскрытой книжке. Челюсть отвисла. Доктор Алингтон повернулся и увидел очень высокого худого мужчину в вечернем костюме.

— Я наблюдал, — сказал этот человек, — и, думаю, помню все, что видел. Можно попробовать, инспектор?

4

— Боже милостивый, — выдавил Фокс и поднялся. — Спасибо, доктор Алингтон. Я пришлю ваши показания в отпечатанном виде завтра. Попрошу прочитать их и подписать, если согласитесь со всем изложенным. Мы хотим привлечь вас к проведению дознания, если вы будете не против.

— Все в порядке, спасибо, — сказал доктор Алингтон, направляясь к двери, открытой вошедшим. — Спасибо, — повторил он и бросил незнакомцу: — Надеюсь, вы дадите более понятное описание, чем я.

— Боюсь, это маловероятно, — приятным голосом ответил тот и закрыл дверь за доктором. — Вот и вы попали на нашу вечеринку, Фокс, — продолжил он и подошел к трупу.

— Добрый вечер, сэр, — сказал Бейли, эксперт по отпечаткам пальцев, и, усмехнувшись, отошел в сторону.

— Могу я полюбопытствовать, сэр, — сказал Фокс, — как вы оказались здесь?

— Разве я не могу расслабиться в собственном ресторане с собственной женой? Здесь что, не хватает кексов и эля? Только к тебе это уже не относится, бедолага, — сказал он и наклонился над Риверой. — Я вижу, Фокс, вы еще не вытащили эту штуковину.

— С нее сняли отпечатки, а потом ее сфотографировали. Сейчас уже можно вытащить.

Фокс опустился на колени. Рука, обернутая платком, обхватила предмет, торчавший из груди Риверы. С трудом повернула его.

— Туго идет, сказал инспектор.

— Дайте-ка, может у меня, получится.

Фокс отодвинулся. Мужчина встал на колени рядом с ним.

— А что это такое? — спросил он. — Необычный дротик. На конце резьба. Эту штуковину из чего-то вывинтили. Черная, оправленная в серебро. Черное дерево, я полагаю. Или темная бронза. Ну и чертовщина. Попытайтесь теперь вы, Фокс.

Фокс начал крутить стержень. Скрытая мокрым от крови шелком, рана немного расширилась. Инспектор с силой потянул на себя, потом дернул — и с негромким, но неприятным звуком орудие убийства появилось на свет божий. Фокс положил его на пол и убрал платок. Бейли прищелкнул языком.

— Посмотрим — посмотрим, — сказал инспектор. — Ну и ну, дьявольская штука. В секцию стержня зонта вставили дротик или гвоздь.

— Черно-белого зонта, — сказал собеседник Фокса. Инспектор поднял голову, но промолчал, а гость продолжал: — Да. Вы сами видите — это пружинный замок. Поэтому наш дротик и не вылезал. Искусная работа, почти музейная вещица. Внутри замка небольшие драгоценные камни. Посмотри-ка сюда, Фокс.

Гость выставил длинный палец. С одного из концов секции торчал стальной штырь длиной сантиметров в пять, у основания широкий и постепенно становящийся тоньше и острее.

— Напоминает шило или стилет. Вероятно, прежде у него была короткая ручка. Эту штуковину вставили в секцию и каким-то образом закрепили в ней. Наверное, специальным клеем. Видите, с той стороны, где дротик, секция была полой. Вероятно, более длинная часть стержня ввинчивалась в эту, короткую, а на противоположный конец навинчивали набалдашник или ручку зонта. — Гость вынул записную книжку, быстро нарисовал что-то и показал Фоксу. — Примерно вот так, — продолжал он. — Необычный зонт, французской, полагаю, работы. Мальчиком, помнится, я видел такие в Лоншампе. Стержень настолько тонок, что для нормального зонта пришлось выполнить его составным, из нескольких секций. Эта — одна из них. Но почему в чью-то голову могла прийти такая бредовая фантазия — использовать стержень зонта как кинжал?

— Томпсон, нужно сделать еще один снимок. — Фокс тяжело поднялся и после долгой паузы спросил: — А где вы сидели, мистер Элейн?

— Совсем рядом с компанией Пестерна. В нескольких метрах от помоста.

— Какая удача, — сказал Фокс.

— Не спешите радоваться, — остановил его старший инспектор Элейн. Он сел на стол и зажег сигарету. — Ситуация, несомненно, щекотливая, дружище Фокс. Вы ведь знаете, я не должен влезать в вашу работу.

— Но вы можете принять расследование на себя, сэр, — возразил Фокс.

— Я имею право хотя бы дать свидетельские показания. И хочу с самого начала предупредить вас, что наблюдал за этим экстравагантным чудаком Пестерном почти все время. Странные шутки иногда выделывает с человеком жизнь.

— Я полагаю, сэр, — без тени улыбки сказал Фокс, — вы сообщите мне, что состояли при нем «шестеркой» в Итоне.

Элейн усмехнулся.

— Случись такое, я провел бы остаток жизни в сумасшедшем доме. Нет, я хочу сказать только, что наблюдал именно за ним и не смотрел на остальных. Заметил, к примеру, что он в самом деле навел свою пушку — револьвер какой-то марки — на этого человека и во время выстрела стоял от него не дальше, чем в двух метрах.

— Похоже на истину, — сказал Фокс и открыл свою записную книжку. — Не возражаете, мистер Элейн? — официальным тоном добавил он.

— Радуетесь чужому несчастью? — пошутил в свою очередь старший инспектор и продолжал: — Итак, музыканты как раз исполняли чертовски глупый номер и вертели зонтики, словно перезрелые хористки, но я обратил внимание, что с одним, черно-белым, очень французским и очень женским, у них возникли затруднения. Парню пришлось держать его выше того места, где обычно находится ручка.

— Вот как? — Фокс посмотрел на Томпсона. — Постарайтесь достать зонтик.

Томпсон вышел, Бейли с распылителем для контрастного порошка склонился над орудием преступления.

— Будет лучше, наверное, если я опишу заключительный номер, — сказал Элейн и начал рассказывать. Он говорил спокойно и неторопливо. Томпсон вернулся с черно-белым зонтом.

— Наверняка тот самый, сэр, — сказал он, — одна секция стержня отсутствует. Смотрите! Замка, чтобы закрыть зонт, нет. — И он положил зонт рядом с дротиком.

— Хорошо, — отозвался Фокс. — Сделайте снимки.

Щелкнув еще три раза, Томпсон завернул орудие убийства в носовой платок и положил в сумку Фокса.

— Когда мы закончим, я нанесу на него защитный фиксатор, мистер Фокс, — сказал он. Фокс кивнул, Томпсон и Бейли собрали свою аппаратуру и вышли.

— …когда прозвучал выстрел, — говорил Элейн, — он повернулся лицом к лорду Пестерну и оказался спиной к публике наполовину, а к дирижеру — полностью. Он отклонился назад под немыслимым углом и задрал кверху аккордеон. Грудь его находилась прямо под стрелой метронома, которая в тот момент была неподвижна. После выстрела он еще немного отвернулся от публики и слегка выпрямился. Пальцы его пробежали по клавишам аккордеона сверху вниз — получилось какое-то инфернальное блеяние. Колени его подогнулись, он сначала опустился на корточки, а потом упал на спину, а аккордеон оказался между ним и залом. В тот же момент один из музыкантов изобразил из себя подстреленного. Я не мог видеть Риверу ясно, поскольку прожектор перевели на старого Пестерна, который, чуть поколебавшись, расстрелял весь магазин. Еще три музыканта потешно зашатались, словно их подстрелили тоже. Мне показалось, здесь у них что-то пошло не так. Оркестранты словно бы не знали в точности, как действовать дальше. А Пестерн отдал свою пушку Беллеру, тот прицелился в него и нажал на спусковой крючок. Но патронов в магазине не было, поэтому раздался только щелчок. Беллер изобразил на лице отвращение, разломил револьвер, сунул его в карман и сделал жест, словно бы говоривший: «Револьвер у меня. Продолжаем». Затем лорд Пестерн постарался изобразить на своих барабанах, что такое ад. Выглядел он при этом совершенно необычно. Глаза горят, со лба течет пот, на лице блуждает полуулыбка, а сам, как паяц, дергается между своим барабанами. Лицезрение немолодого пэра за таким занятием может вывести из равновесия, но он, конечно, безумен, как мартовский заяц. Трой и я просто в ужас пришли. Как раз тогда включился метроном и замигали цветные лампочки. А до того стрела указывала точно в грудь Риверы. Официант принес дирижеру венок, тот встал перед аккордеонистом на колени и положил венок ему на грудь. Потрогал сердце, а потом пристально посмотрел на Риверу и, склонившись к телу, начал шарить внутри венка. С изумленным видом повернулся к старому Пестерну. Сказал что-то ребятам с носилками. Венок скрыл лицо Риверы, а инструмент — половину его живота. Беллер обратился к пианисту, затем к лорду Пестерну, и тот, поскольку свое безумствование он окончил, ушел следом за дирижером. Я нюхом почувствовал беду, увидел, как официант подошел к Алингтону, а потом остановил молодого человека из компании леди Пестерн. Долго боролся с самим собой и вот не удержался — пришел сюда. Вот и все. Вы видели револьвер?

— Я взял его у Беллера. Он у меня в кармане. — Фокс надел перчатку, достал револьвер и положил на стол. — Несерийного изготовления, — сказал он.

— Вероятно, им пользовались для прицельной стрельбы, — пробормотал Элейн. Фокс между тем достал из сумки дротик и положил рядом. — Он должен подойти. Смотрите, смотрите, Фокс. Видите?

— Это не слишком продвигает нас вперед.

— Вы правы.

— Я не совсем представляю, какую линию повести в отношении публики. — Фокс показал головой в том направлении, где находился ресторан.

— Перепишите имена и адреса. Официанты могут их знать. Многие здесь — завсегдатаи. Можно сказать, что таковы новые требования в связи с удлиненными ночными представлениями. Будем считать удачей, дружище Фокс, что публика поверит в любую глупость, если сказать, что она исходит от полиции. Компанию Пестерна лучше задержать.

— Сейчас распоряжусь, — сказал Фокс. Он вышел, на секунду явив взору старшего инспектора Элейна сборище во внешней части кабинета, «…всю ночь околачивается рядом, чтобы нарушить мои планы…», — протестующий голос принадлежал лорду Пестерну и мгновенно смолк, как только открылась дверь.

Элейн опустился на колени возле тела и занялся обыском. Откинув полы пиджака, вывернул нагрудный карман. Из него выпали четыре письма и золотой портсигар. На портсигаре с несколькими сигаретами внутри старший инспектор прочитал надпись: «От Фелисите». Проверил другие карманы. Нефритовый мундштук, два носовых платка, бумажник с тремя банкнотами по одному фунту. Элейн положил эти предметы в ряд и взялся за аккордеон. Инструмент был большой, обильно украшенный. Старший инспектор вспомнил, как сиял он на груди Риверы, когда тот извлекал из него последнюю в своей жизни какофонию звуков. Когда Элейн поднял инструмент, тот издал металлический стон.

Старший инспектор поспешно поставил аккордеон на стол и вернулся к обследованию тела. Вошел Фокс.

— Все сделано, — сказал он.

— Хорошо.

Элейн поднялся с колен.

— Красивый был парень, — сказал он. — Такое впечатление, что много раз видел его в голливудских фильмах — стоит на фоне экзотического задника и просительно смотрит на оператора. Можно накрыть его, как вы думаете? У управляющего найдется чистая скатерть.

— Вот-вот прибудет человек из похоронного бюро, мистер Элейн, — ответил Фокс. Он посмотрел на вещи Риверы, разложенные в ряд на полу. — Премного обязан, сэр. Что-нибудь относящееся к делу?

— Письма написаны по-испански. Судя по почтовым маркам. Их, конечно, нужно исследовать на отпечатки.

— Я позвонил в Скотленд-Ярд, мистер Элейн. Вам привет от начальства и пожелание, чтобы вы приняли это дело.

— Поразительно подлая ложь, — мягко сказал Элейн. — Начальство в Годелминге.

— Шеф уже вернулся, сэр, и случайно оказался в конторе. Чистое совпадение.

— Черт бы вас побрал, Фокс. Я сейчас же ухожу отсюда вместе с женой.

— Я послал записку миссис Элейн. Официант принес ответ.

Элейн развернул лист бумаги и обнаружил на нем изображение спящей дамы. Над кроватью весьма похоже были нарисованы Элейн и Фокс, изучающие четверых подозреваемых в большой микроскоп, труба которого завершалась подгримированной рожицей.

— Очень глупая женщина, и мне ее жаль, — пробормотал Элейн, усмехнулся и показал картинку Фоксу. — Продолжим, — добавил он. — Давайте еще раз взглянем на револьвер, а потом проведем дознание.

Глава VI

Наркотики

1

Над дверью из вестибюля «Метронома» в кабинет управляющего висели часы с хромированными стрелками и цифрами. По мере того как уходила ночь, внимание людей, собравшихся в вестибюле, все чаще привлекали эти часы, поэтому, когда маленькая стрелка остановилась на единице, все до одного отметили про себя, что уже час пополуночи. Вздохи на мгновение оживили ожидавших и внесли легкое разнообразие в общее гнетущее, мрачное настроение.

Подавленные оркестранты расположились в дальнем углу вестибюля на золоченых стульях, принесенных из ресторана. Сид Скелтон, сунув руки между коленями, вяло похлопывал в ладоши. Хэппи Харт откинулся на спинку стула и вытянул ноги. В безжалостном свете как раз в тех местах, где ноги пианиста соприкасаются с нижней стенкой рояля, стали видны на брюках лоснящиеся потертости. Четыре саксофониста сидели, сдвинув головы, но уже довольно давно не разговаривали друг с другом, ибо простая инерция, а вовсе не взаимное расположение объединила их позой задушевной близости. Контрабасист, худой мужчина, поставил локти на колени, а голову подпер руками. Бризи Беллер в центре этой группы нервничал, зевал, тер руками лицо и лихорадочно грыз ногти. Рядом с оркестрантами стояли четыре официанта и осветитель, допрос которых только что завершился, не принеся никаких результатов.

В противоположном углу в креслах расположилась леди Пестерн со своей свитой. Единственная в вестибюле она сидела с прямой спиной. Мышцы ее лица немного обвисли, в морщинки набилась пудра, под глазами появились сероватые круги, но кисти рук и лодыжки были благопристойно сложены крест-накрест, а прическа не имела ни малейшего изъяна. Справа и слева от нее, сгорбившись, маялись Фелисите и Карлайл. Фелисите курила одну сигарету за другой, смотрела на кольца дыма, поднимавшиеся над правой рукой, то и дело доставала из сумочки зеркальце и, недовольно разглядывая себя в нем, раздраженно подкрашивала губы.

Карлайл, по своему обыкновению погруженная в обдумывание деталей, наблюдала за своими компаньонами по несчастью сквозь морок сонливости и только наполовину понимала то, что они говорят. Нед Мэнкс слушал сосредоточенно, словно пытался запомнить все услышанное. Лорд Пестерн ни минуты не оставался в покое. С развязным видом плюхался в кресло, тут же вскакивал и принимался бесцельно бродить по вестибюлю, с отвращением смотрел на каждого, кто начинал что-либо говорить, гримасничал и встревал со своими замечаниями. Чуть поодаль от двух основных групп стояли Сесар Бонн и его секретарь Дэвид Хан. Эти двое были настороженны и бледны. Неподалеку от вестибюля, в кабинете управляющего, доктор Кертис, наблюдавший за выносом тела, делал пометки для медицинского рапорта.

В центре вестибюля за небольшим столом сидел инспектор Фокс в очках с раскрытой перед ним записной книжкой. Ноги его покоились бок о бок на ковре, массивные колени были плотно сдвинуты. Подняв брови, он изучал свои заметки.

За спиной Фокса стоял старший инспектор Элейн, и именно к нему было приковано внимание — у одних рассеянное, у других сосредоточенное — всех находившихся в помещении. Он говорил с минуту. Карлайл, хотя и пыталась ухватить смысл произносимых слов, поймала себя на том, что больше думает о глубине его голоса и естественности его речи. «Приятный мужчина», — мелькнуло у нее в голове, и по негромкому довольному звуку, исходившему от Неда Мэнкса, поняла, что он с ней согласен.

— …итак, вы видите, — говорил Элейн, — что некоторые улики должны быть получены нами здесь и мы вынуждены просить вас задержаться, пока работа не будет закончена. Ничего не поделаешь.

— Черт меня побери, если я понимаю… — начал лорд Пестерн и остановился. — Как ваше имя? — спросил он. Элейн назвал себя. — Я так и думал, — заявил лорд Пестерн с видом человека, решившегося на нечто важное. — Вопрос ребром: считаете вы, что именно я воткнул в парня дротик или нет? Давайте!

— В той мере, в какой это касается вас, сэр, как будто не ставится вопрос о втыкании.

— Ну хорошо — тогда я или не я его застрелил? Не играйте словами.

— В словах вполне можно быть точным, — мягко сказал Элейн. Он потянулся к сумке Фокса и вынул открытую коробочку, в которой лежал предмет, убивший Риверу, поднял коробочку и наклонил так, чтобы всем было видно, что в ней находится.

— Все видят? — спросил он. — Может быть, кто-то из вас узнает эту вещицу? Леди Пестерн?

Она выдавила из себя нечто нечленораздельное, но тут же взяла себя в руки и безразличным тоном сказала:

— Похоже на часть ручки от зонта.

— Черно-белого? — спросил Элейн, и один из саксофонистов тут же посмотрел на него.

— Возможно, — сказала леди Пестерн. — Не знаю.

— Не будь ослихой, Си, — изрек ее супруг. — Ясно же, что она от твоего французского зонтика. Мы позаимствовали его.

— Ты не имеешь права, Джордж…

Элейн прервал ее:

— Мы установили, что в стержне одного из зонтов, использованных в номере «Человек с зонтом», не хватает секции длиной в несколько сантиметров. — Он посмотрел на второго саксофониста. — Мне думается, вам было трудно с ним управляться.

— Точно, я заметил, что закрыть его невозможно, — сказал саксофонист. — Там не хватало замка или еще чего-то.

— Вы правы: в этой двенадцатисантиметровой секции находится защелка. Видите пружинный механизм? Он украшен драгоценными камнями. Именно он и дал бы вам возможность закрыть зонтик. Ручка или набалдашник через эту секцию присоединялись к стержню зонта. Можете описать ручку? — Он посмотрел на леди Пестерн, которая не произнесла ни слова.

— Конечно, можешь, Си, — сказал лорд Пестерн. — Дурацкая штуковина в виде птички с рубинами вместо глаз. Французская.

— Вы уверены в этом, сэр?

— Конечно. Черт бы меня побрал, я сам развинтил эту штуку на части в бальном зале.

Фокс поднял голову и уставился на лорда Пестерна с выражением нескрываемого удовлетворения. Эдуард Мэнкс готов был поклясться, что явственно ощутил ужас сидевших рядом женщин.

— Ясно. Когда это произошло? — спросил Элейн.

— После обеда. Со мной там был Бризи. Так ведь, Бризи?

Бризи мучительно колебался, но в конце концов кивнул.

— Где вы оставили части зонта, сэр?

— На рояле. Там я видел их в последний раз.

— Зачем вы разобрали зонт?

— Для смеха.

— Mon Diex, топ Diex[17], — простонала леди Пестерн.

— Я знал, что он разбирается, взял — и разобрал.

— Благодарю вас, — сказал Элейн. — Для тех, кто не изучал внимательно этот зонт, я опишу его чуть подробнее. С обоих концов этой секции есть резьба, наружная — там, где она соединяется с верхней секцией, и внутренняя — там, где в нее ввинчивается основная часть стержня. Эту секцию вынули, а оставшиеся части стержня соединили на резьбе напрямую. Теперь взгляните еще раз на оружие, которое получилось из вынутой секции. Вы видите, что в нее введен стальной инструмент и закреплен внутри специальным клеем. Кто-нибудь узнает этот инструмент? Я поднесу его к вам поближе. На нем запекшаяся кровь, и издали он плохо виден.

Элейн видел, как руки Карлайл вцепились в подлокотники кресла. Видел, как Бризи тыльной стороной ладони вытер рот, а лорд Пестерн надул щеки.

— Довольно необычное оружие, вы согласны? — говорил Элейн. — Широкое к основанию и заостряющееся к концу. Как шило. Возможно, это стилет для работы с вышивками. Не могу пока сказать. Вы не узнаете эту вещицу, леди Пестерн?

— Нет.

— Может быть, кто-то узнает?

Лорд Пестерн открыл было рот, но тут же его закрыл.

— Ну, хорошо, — помедлив немного, пробормотал Элейн, отложил коробочку с дротиком, взял револьвер лорда Пестерна и повертел в руках.

— Если вы, ребята, и дальше так собираетесь работать, — заявил лорд Пестерн, — то немногого добьетесь. На нем должны быть отпечатки пальцев, а вы хватаете его как попало.

— Мы уже сняли их, — спокойно сказал Элейн. Он достал складную лупу и поднес к стволу. — Такое впечатление, что вы с револьвером неважно обращались.

— Ничего подобного, — взвился лорд Пестерн. — Он в прекрасном состоянии и всегда в таком был.

— Когда вы в последний раз осматривали ствол, сэр?

— Перед тем как отправиться сюда. В кабинете, а потом в бальном зале. Но в чем дело?

— Джордж, — перебила леди Пестерн. — В последний раз предлагаю тебе послать за адвокатом и не отвечать ни на какие вопросы, пока он не прибудет.

— Да, кузен Джордж, — пробормотал Эдуард, — честно говоря, я думаю…

— Мой адвокат, — возразил лорд Пестерн, — гнусавый старый осел. Я вполне могу постоять за себя сам, Си. Ну, так что там с моей пушкой?

— Ствол, естественно, закопчен, — заговорил Элейн, — ведь вы сделали из него несколько выстрелов холостыми патронами. Однако под налетом сажи видны довольно любопытные следы, похожие на случайные царапины. Мы сфотографировали их, но, может быть, вы пока что сумеете объяснить их происхождение?

— Дайте взглянуть, — сказал лорд Пестерн.

Элейн протянул револьвер и лупу. С ужасной гримасой лорд Пестерн поднес револьвер поближе к свету и навел на ствол лупу. С губ лорда Пестерна некоторое время срывались невнятные сердитые звуки и недовольное пыхтенье. Исследовав место разъема, он высказал безадресное проклятие и совершенно неожиданно хихикнул. Наконец положил оружие на стол и громко свистнул.

— Мошенничество, — коротко изрек он и сел в свое кресло.

— Простите?

— Когда я рассматривал револьвер у себя в кабинете, — с напором заговорил лорд Пестерн, — он был чистым, как дудка. Повторяю: как дудка. Один выстрел я сделал дома и снова осмотрел ствол. Он чуть закоптился — и все. Вот так. А теперь ваше слово!

Карлайл, Фелисите, Мэнкс и леди Пестерн беспокойно зашевелились.

— Дядя Джордж, — сказала Карлайл, — ну, пожалуйста.

Лорд Пестерн глянул на нее.

— Поэтому я повторяю, — сказал он, — мошенничество. В стволе не было никаких таких следов, когда я принес его сюда. Я должен узнать обо всем. Ствол не был поцарапан, когда я пришел с ним в ресторан.

Леди Пестерн пристально посмотрела на мужа.

— Ты дурак, Джордж, — сказала она.

— Джордж.

— Кузен Джордж.

— Дядя Джордж…

Голоса обескураженных родственников, образовав словесный пирог из недоумения и страха, стихли.

— Очевидно, вы понимаете значение этих слов, — снова заговорил Элейн. — Когда я сообщаю вам, что орудие убийства — стрела или дротик, как вам угодно, — на сантиметр короче, чем ствол револьвера, и диаметр этой штуки чуть меньше диаметра…

— Ясно, ясно, — прервал его лорд Пестерн.

— Я полагаю, протянул Элейн, — что вынужден указать на…

— Не нужно ни на что указывать. А вы, — лорд Пестерн повернулся к своим родственникам, — можете все заткнуться. Я знаю, отчего вы раскудахтались. Ствол не был поцарапан. Клянусь богом, я должен все узнать. Более того, когда мы с Бризи находились в бальном зале, я заметил, что этот кусок стержня от зонта влезает в ствол револьвера, и показал ему, как это получается.

— Ну-ну-ну! — вмешался Бризи. — Мне не нравится, куда вы заворачиваете. Послушайте…

— Кто-нибудь осматривал револьвер? — спросил Элейн.

Лорд Пестерн указал на Скелтона.

— Он, спросите его.

Скелтон подошел, облизывая губы.

— Вы осматривали ствол? — спросил Элейн.

— Глянул, — неохотно сказал Скелтон.

— Заметили что-нибудь необычное?

— Нет.

— Был ли ствол совершенно неповрежденным?

Последовала томительная пауза.

— Да, — наконец сказал барабанщик.

— Ну вот, я же говорил, — не утерпел лорд Пестерн.

— Похоже на то, что все же не его светлость засунул туда эту потешную штуковину, — добавил Скелтон.

Лорд Пестерн негромко и непристойно выругался.

— Спасибо, — сказал Скелтон и повернулся к Элейну.

— Могу я вклиниться, Элейн? — сказал Эдуард Мэнкс.

— Конечно.

— Мне ясно, что, по вашему мнению, этой штукой выстрелили из револьвера. И с моей точки зрения тоже: сомнений не может быть. Как еще мог быть убит Ривера? Но разве не в той же мере очевидно, что стрелявший мог ничего не знать о дротике? Если он хотел застрелить Риверу, лучше было использовать пулю. Но, если предположить, что по какой-то странной прихоти он предпочел стрелу или дротик, как хотите, то наверняка он воспользовался бы чем-либо менее фантастическим, нежели то, что вы нам только что показали. Единственный довод в пользу куска от стержня зонтика, если в самом деле все было именно так, состоит в следующем: пружинный замок — кстати, украшенный драгоценными камнями — должен был удержать орудие убийства в стволе и не позволить ему выпасть оттуда, если бы револьвер опустили дулом вниз, а человек, сделавший роковой выстрел, не знал бы, чем именно заряжен его револьвер. Вы не стали бы, — убеждал Эдуард, — загодя вставлять эту штуку в револьвер, не будь на то особой причины — а причина отсутствует, когда револьвер находится в полном вашем распоряжении и вы можете зарядить его в самый последний момент. Только чрезвычайно нелогичный человек… — словно обо что-то споткнувшись, он вдруг замолчал, а затем закончил словами: — Вот на что я хотел указать вам.

— Принято, спасибо, — сказал Элейн.

— Хи-хи! — откомментировал лорд Пестерн.

Элейн повернулся к Мэнксу.

— Итак, вы полагаете, что царапины оставлены камнями пружинного замка. Скелтон утверждает, что их не было, когда он осматривал револьвер. Если какой-то глупец решил убить человека такой штуковиной, он прежде всего выстрелил бы ею, чтобы увидеть, как получается, без свидетелей, конечно. Вы улавливаете мою мысль?

— Думаю — да, сэр.

— Может быть, хватит, — громко прокашлявшись, начал лорд Пестерн, — тратить впустую время на эту болтовню о царапинах? — он плюхнулся в кресло.

— Кто-нибудь из тех, кто находился там, — сказал Элейн, — может быть, наблюдал за тем, как мистер Скелтон осматривал револьвер?

Все молчали. Скелтон заметно побледнел.

— Бризи видел, — сказал он и быстро добавил: — Я стоял рядом с лордом Пестерном. Я бы не мог… я имею в виду…

— Почему вы осматривали револьвер, мистер Скелтон? — спросил Элейн.

Скелтон облизал губы. Перевел взгляд с лорда Пестерна на Бризи Беллера.

— Мне… было просто интересно. Лорд Пестерн делал пустышки сам, и я подумал, что стоило бы на них взглянуть. Я хотел, чтобы у него все прошло гладко. Я хочу сказать…

— Почему же вы ему об этом не сообщили?!

Бризи вскочил на ноги. Сидя в кресле, он все время зевал и ерзал. По лицу его текли слезы. Он как будто почти не обращал внимания на то, что творилось вокруг, снедаемый каким-то невыносимым беспокойством. Его вмешательство поразило всех своей неожиданностью. Волоча ноги, он с ухмылкой на лице подошел к Элейну.

— Я вам скажу, — быстро заговорил он. — Сид сделал это по моей просьбе. Он — друг. Я его попросил. Сказал, что не доверяю его светлости. Я человек нервный, тем более тут было оружие. Нервный вообще, если вы меня понимаете. — Он вдруг прижал пальцы к улыбающимся губам. — Не смотрите на меня так, — голос Бризи сорвался на пронзительный крик. — Все смотрят, будто я что-то сделал. Глаза, глаза, глаза! Господи, дайте закурить!

Элейн протянул ему портсигар. Бризи вынул сигарету и зарыдал.

— Кровавый садист, — сказал он.

— Я знаю, где у вас заело, глупец, — резко сказал лорд Пестерн.

Бризи покачал перед его носом пальцем.

— Вы знаете! — сказал он. — Вы это затеяли. Вы вполне подходите для убийства. Вы и есть убийца, клянусь Богом!

— Повторите это еще раз, мой добрый Беллер, — с удовольствием подхватил лорд Пестерн, — и я подам на вас в суд за диффамацию. И начнется дело о клевете, не будь я Джорджем.

Бризи затравленно оглядел присутствующих. Взгляд его светлых глаз с огромными зрачками остановился на Фелисите. Дрожащей рукой он показал на нее.

— Посмотрите на эту красотку, — сказал он, — сидит, как попугаиха, и мажется, а тот, кого она вроде бы любила, лежит холодный, окровавленный в морге. Омерзительно!

Ломая руки, вперед выступил Сесар Бонн.

— Не могу больше молчать, — сказал он. — Я уничтожен, разорен. Если не я, это скажут другие. — Он посмотрел на лорда Пестерна, Эдуарда Мэнкса и Хана.

— Определенно пора. Хотя бы чести ради, — сказал Эдуард.

— Да-да, конечно.

— Итак, о чем же вы забыли сообщить? — спросил Элейн.

— Хорошо, Сесар. Я полагаю, — медленно заговорил Эдуард, поворачиваясь к Элейну, — вам следует знать о том, что происходило здесь до приезда первого полицейского. Я вошел в комнату. Тело лежало там, где вы сами видели его. — Он помолчал. Бризи наблюдал за ним, но Мэнкс не смотрел в его сторону. — Над ним шла какая-то возня. Беллер находился на полу, возле Риверы, а остальные оттаскивали его.

— Чертовски неприлично, — прокомментировал лорд Пестерн, — копаться в чужих карманах.

Бризи захныкал.

— Я бы хотел узнать об этом подробнее, если вы не возражаете. Что же на самом деле происходило? — спросил Элейн.

Сесар и Хан заговорили разом. Элейн остановил их.

— Давайте проследим за развитием событий, — сказал он, — с того момента, когда мистера Риверу вынесли из ресторана.

Элейн допросил четырех официантов, которые выполнили эту миссию. Официанты не заметили ничего необычного в Ривере. Правда, они были несколько взволнованы тем, в каком направлении неожиданно пошла программа. Распоряжения были настолько противоречивы, что в конце концов они решили просто смотреть на сцену и, дождавшись, когда кто-нибудь упадет, унести его на носилках. Венок закрыл грудь Риверы. Когда его положили на носилки, Бризи поспешно сказал: «Он ранен. Несите быстрее». Они перенесли Риверу прямо в кабинет управляющего. Опустив носилки на пол, услышали, как Ривера издал резкий и какой-то дребезжащий звук. Наклонились над ним и увидели, что он мертв. Позвали Сесара Бонна и Хана и перенесли тело в комнату за кабинетом. Затем Сесар приказал им возвращаться в ресторан и привести доктора Алингтона.

Лорд Пестерн добавил, что после выноса Риверы, пока музыканты еще находились на помосте, Бризи подошел к нему и торопливо пробормотал: «Бога ради, приходите. Что-то случилось с Карлосом». Пианист Хэппи Харт сообщил, что, уходя из зала, Бризи задержался у рояля и велел играть как ни в чем не бывало.

Продолжил Сесар. По его словам, Бризи и лорд Пестерн пришли в комнату за кабинетом. Бризи был испуган и сказал, что, кладя венок, видел кровь на груди Риверы. Все собрались у тела и осторожно переложили его на пол. Бризи продолжал говорить о крови, потом взглянул на тело и отвернулся к стене, пошарил в карманах пальто в поисках таблетки и пожаловался, что ни одной не осталось. Никто не мог ничем ему помочь, поэтому он вышел в туалет, и все слышали, как его вырвало. Потом вернулся, выглядел ужасно и все говорил, как плохо себя чувствует. Здесь Бризи прервал его:

— Я сказал им, — в голосе дирижера слышались визгливые нотки. — Я им сказал. Меня просто потрясло, когда он упал. Потрясло всех нас, ведь верно, мальчики?

Мальчики задвигались и в унисон согласились: «Конечно, потрясло».

— Когда он упал? — быстро сказал Элейн. — Значит, он не должен был падать?

Все разом принялись объяснять старшему инспектору особенности сценария. Готовили два варианта. Было много споров — какой выбрать. До последнего часа ни лорд Пестерн, ни Ривера не могли прийти к окончательному решению. По одному варианту лорд Пестерн стреляет в Риверу четыре раза, а тот улыбается и продолжает, как ни в чем не бывало, играть. После каждого выстрела кто-нибудь из оркестрантов берет ноту из нисходящей гаммы и притворяется убитым. Потом Ривера уходит со сцены, оркестр заканчивает номер так, как он и был исполнен, а лорд Пестерн сам под занавес смешно валится на пол. И тогда Бризи кладет венок на грудь ему, и уносят лорда Пестерна. В другом варианте падает Ривера. Карлосу, пояснили мальчики, не хотелось грохаться на пол с инструментом, поэтому в самый последний момент остановились на первом варианте.

— Когда я увидел, как он упал, — тараторил Бризи, — то затрясся, как грешник в аду. Подумал, что он сделал это наперекор всем нам. Он был такой — старина Карлос.

Немного сдвинутый. Ему не хотелось падать и не хотелось, чтобы его светлости устроили торжественный вынос со сцены. Смешной парень. Такой удар для всех нас.

— Значит, окончание номера было сымпровизировано?

— Не совсем, — присоединился лорд Пестерн, — я, конечно, сохранял присутствие духа и следовал намеченному сценарию. В нем возникли некоторые сбои, но вы сами теперь про них знаете. Официанты увидели, как упал Карлос, и догадались принести носилки. Получилось бы нескладно, если бы не они. Чертовски нескладно. Я расстрелял весь магазин, как мы договаривались, а другие ребята изобразили из себя подбитых. Потом отдал револьвер Бризи, он нажал на курок и открыл магазин. Я никогда не сомневался, что моя идея порешить Карлоса была лучше. Хотя, конечно, предпочел бы, чтобы со сцены вынесли меня.

— А я думал, — вмешался Бризи, — что лучше положу треклятый венок на Карлоса, как мы договорились с самого начала. Так и поступил, — его голос сделался визгливым. — Когда увидел кровь, решил поначалу, что она пошла у него горлом. Подумал: у него слабые легкие. Понимаете? И тут венок обо что-то зацепился. Вы не поверите, но у меня мелькнула мысль: черт, я же его на крючок вешаю. А потом увидел. Я сказал вам это, всем сказал. Вы не можете отрицать.

— Конечно, вы нам сказали, — согласился Сесар, беспокойно глядя на Бризи, — в кабинете.

Бризи раздраженно крякнул и сгорбился в кресле. Сесар торопливо рассказал, что, перед тем как голос доктора Алингтона раздался в кабинете, Бризи бросился к телу, скрючился над ним, расстегнул пиджак на Ривере и запустил руку в его нагрудный карман. Сказал при этом: «Я должен это найти. Они всегда при нем», или что-то похожее. Все были потрясены его поведением. Доктор, сам Сесар и Хан оттащили Бризи от тела, и он затих. Именно во время этой сцены появился Эдуард Мэнкс.

— Вы согласны, мистер Беллер, что рассказ о происшедшем получился правдивым? — помолчав немного, спросил Элейн.

Несколько мгновений казалось, что Бризи готовился ответить. С необычной сосредоточенностью он посмотрел на Элейна. Затем повернул голову в сторону с таким трудом, словно шея у него окаменела, и кивнул.

— Что вы рассчитывали найти в карманах убитого? — спросил Элейн.

Рот Бризи скривился, изобразив ухмылку манекена. Глаза были пусты. Он поднял руки, пальцы дрожали.

— Ну, так что же вы надеялись найти?

— Бог мой! — не выдержал лорд Пестерн. — Он опять собирается удариться в рев.

Это было слишком мягко сказано. У Бризи началась истерика. Он визжал, выражая этим какой-то неясный протест или просьбу, потом, плача и смеясь одновременно, пошел на неверных ногах к выходу. Полицейский в форме, стоявший у двери, преградил ему дорогу.

— Ну-ну, полегче, сэр, полегче, — сказал он.

Из кабинета вышел доктор Кертис и в раздумье посмотрел на Бризи. Элейн кивнул ему, и он подошел к дирижеру.

— Доктор! Доктор! Послушайте! — рыдал Бризи. Он положил свою тяжелую руку на плечи врача и с таинственным видом принялся что-то шептать ему на ухо.

— Я полагаю, Элейн… — начал доктор Кертис.

— Да, в кабинете, если можно, — сказал Элейн.

Когда дверь за ним закрылась, Элейн посмотрел на оркестрантов.

— Может ли кто-то из вас сказать, как давно он принимает наркотики?

2

— Шесть месяцев, — надув щеки и ни к кому конкретно не обращаясь, сказал лорд Пестерн.

— Так вы знали об этом, милорд? — спросил Фокс, и лорд Пестерн нахально ухмыльнулся ему в лицо.

— Я не детектив, — сказал он, — и мне не обязательно дожидаться, когда наркомана начнет скручивать, чтобы понять, в чем дело.

С довольным видом он покачался с пяток на носки и пригладил волосы на затылке.

— Я интересовался наркобизнесом, — распространялся он. — Омерзительная картина. Наркотик напрочь разрушает тело, и ни один человек с мозгами не станет рисковать. — Он посмотрел на мальчиков Бризи и ткнул в их сторону пальцем. — А вы, ребята, куда смотрели, черт вас возьми.

Смущенные и растерянные оркестранты ерзали, откашливались и переглядывались.

— Наверняка вы должны были догадаться, — сказал Элейн. — Он ступил на неверный путь, и вы это понимаете.

Как выяснилось, уверенности у них не было. Хэппи Харт объяснил: да, они знали, что Бризи принимает какое-то лекарство от нервов. Специальное наркотическое средство. Дирижер время от времени просил знакомых купить его в Париже. Говорил что-то о бромиде. По словам контрабасиста, Бризи был очень нервным. Первый саксофон добавил что-то о точности попадания в цель и оживлении трупов. Лорд Пестерн произнес краткую непечатную тираду, и музыканты посмотрели на него с осуждением.

— Я сказал ему, чем это кончится, — добавил он. — Даже угрожал ему. Вот мои слова: «Если вы, черт возьми, не сделаете над собой усилие, я сообщу в прессу. В „Гармонию“, например». Я с ним говорил об этом сегодня.

Эдуард Мэнкс издал короткий возглас с таким видом, словно желал бы проглотить собственный язык.

— А кто помогал ему искать эту чертову таблетку? — глядя на лорда Пестерна, спросил Скелтон.

— Концерт должен был состояться, — быстро нашелся тот, — разве не так? Не мутите воду, мой добрый ослик.

Вмешался Элейн. Снова вернулись к инциденту с таблеткой. Лорд Пестерн описал, как он обшаривал карманы Бризи, и похвалился своим успехом.

— По-вашему, ребята, это называется «вскрыть парня», — закончил он для Элейна.

— Обыск происходил сразу затем, как мистер Скелтон проверил револьвер и вернул его лорду Пестерну? — спросил Элейн.

— Верно, — согласились музыканты.

Лорд Пестерн, после проверки вы хотя бы на минуту выпускали револьвер из-под своего контроля, может быть, клали куда-нибудь?

— Определенно нет. Он лежал у меня в заднем кармане брюк вплоть до момента, когда я вышел на сцену.

— Вы не осматривали ствол, после того как мистер Скелтон возвратил его вам?

— Нет.

— Я осматривал другой револьвер, — громко сказал Скелтон.

Элейн задумчиво посмотрел на него и повернулся к лорду Пестерну.

— Кстати, нашли вы что-нибудь в карманах мистера Беллера?

— Бумажник, портсигар и носовой платок, — с важным видом сообщил лорд Пестерн. — Таблетка была завернута в носовой платок.

Элейн попросил поподробнее описать сцену обыска, и лорд Пестерн с удовольствием рассказал, как Бризи стоял перед ним с поднятыми руками, держа в одной дирижерскую палочку, словно сейчас сделает резкое движение ею вниз, и как он собственноручно, тщательно и ответственно проверил каждый карман.

— Если вы думаете, — добавил он, — что дротик мог быть спрятан на нем, то вы ошибаетесь. Там его не было. И потом, он не имел доступа к револьверу и ничего не совал в карман. Могу поклясться в этом.

— Бога ради, кузен Джордж, — с нажимом сказал Нед Мэнкс, — думайте, что говорите.

— Это бесполезно, Эдуард, — вмешалась леди Пестерн. — Из-за дурацкого самодовольства он ютов сам себя уничтожить. — Затем она повернулась к Элейну: — Я должна проинформировать вас, что, с моей и многих его знакомых точки зрения, эксцентричность моего супруга такова, что делает его заявления абсолютно ненадежными.

— К чертовой матери! — завопил лорд Пестерн. — Я самый правдивый человек из тех, кого знаю. А ты ослица.

— Пусть будет так, — проникновенным голосом сказала леди Пестерн и сложила руки на коленях.

— Когда вы вышли на помост, — продолжал Элейн, словно бы не заметив этой интерлюдии, — револьвер находился при вас и вы положили его на пол, прикрыв шляпой. Он лежал, мне думается, позади барабанов, возле вашей правой ноги. Почти у края помоста.

Фелисите открыла сумочку и в четвертый раз достала помаду и зеркальце. Вдруг рука ее непроизвольно дернулась, словно девушка решила выбросить помаду. Зеркальце упало к ногам и разбилось. Фелисите приподнялась. Сумочка соскользнула с колен, стекло скрипнуло под каблуками. На ковер высыпалось содержимое сумочки в следах пудры. Элейн быстро подошел к Фелисите. Поднял помаду и сложенный вдвое листок бумаги с напечатанным на машинке текстом. Фелисите выхватила листок у него из рук.

— Спасибо. Не беспокойся. Какая я глупая, — еле слышно сказала она.

Она смяла листок в руке и не разжимала ее все то время, пока другой рукой собирала мелочи, рассыпавшиеся по ковру.

— Почти у края моста, — повторил Элейн. — Итак, не греша против истины, можно сказать, что вы, мисс де Сюзе, мисс Уэйн или мистер Мэнкс могли дотянуться до сомбреро. По сути дела, пока кто-то из вашей компании танцевал, оставшийся за столом вполне мог это сделать? Все согласны?

Карлайл изо всех сил старалась держать под контролем мышцы лица. Она кожей чувствовала взгляд Элейна, бесстрастный и внимательный: он задержался на ее глазах, рте, руках. Вспомнила, что видела его — сколько часов назад это было? — за соседним столиком. «Я не должна смотреть ни на Фе, ни на Неда», — подумала она. Услышала, как Нед осторожно подвинулся в кресле. Зашуршала бумага в руке Фелисите. Затем раздался резкий щелчок, и Карлайл от неожиданности дернулась, словно ее ударило током. Это леди Пестерн раскрыла лорнет и теперь смотрела в него на Элейна.

— Вы ведь сидели за соседним столиком, Элейн, или я ошибаюсь? — сказал Мэнкс.

— По случайному совпадению, — вежливо парировал Элейн.

— Мне кажется, нам лучше не отвечать сейчас на ваши вопросы.

— Вот как? — чуть ли не шутливо спросил Элейн. — Почему?

— Очевидно, вопрос о том, могли ли мы дотянуться до этой шляпы или того, что…

— Ты прекрасно знаешь, Нед, что было под нею, — вмешался лорд Пестерн. — Под сомбреро лежала пушка. Вот и все.

— С этим сомбреро, — уточнил Эдуард, — связан вопрос, который может иметь для всех нас опасные последствия. Я хочу только сказать: совершенно независимо от возможности, которую мы не признали и которая заключается в том, что каждый из нас мог дотянуться до шляпы, определенно исключается вероятность следующего события: кто-то из нас вынимает револьвер из-под сомбреро, заталкивает в ствол кусок зонта и возвращает оружие на место и никто ничего этого не видит. Если вы не отрицаете справедливости моих слов, тогда предположение о любом подобном маневре смехотворно.

— Не знаю, не знаю, — с видом беспристрастного судьи заговорил лорд Пестерн. — Сейчас кто-нибудь расскажет про то, как включились лампочки на метрономе, как закачалась его стрела, что все смотрели только на меня и так далее. А по сути дела такое было вполне возможно. Клянусь, я ничего бы не заметил.

— Джордж, неужели ты хочешь погубить нас? — свирепым шепотом отозвалась на эти слова Фелисите.

— Я хочу знать правду, — громко выкрикнул ее приемный отец. — Я когда-то был теософом.

— Ты есть, был и всегда будешь имбецилом, — уточнила его жена и закрыла лорнет.

— Итак, — резюмировал Элейн, и внимание оркестрантов, работников и гостей ресторана переключилось с выяснения семейных отношений на детектива, — смешно вам или нет, но я задаю этот вопрос. Отвечать на него у вас, естественно, нет желания. Кто-нибудь из вас трогал сомбреро лорда Пестерна?

Все молчали. Официант, собиравший осколки разбитого зеркальца, посмотрел на Элейна с обеспокоенной улыбкой.

— Извините, сэр, — сказал он.

— Да?

— Юная леди, — продолжал он, кланяясь Фелисите, — сунула ручку под шляпу. Я обслуживал тот столик, сэр, и нечаянно заметил. Надеюсь, вы извините меня, мисс, но я в самом деле заметил случайно.

Карандаш Фокса шуршал по бумаге.

— Благодарю, — сказал Элейн.

— Это полный конец, — выкрикнула Фелисите. — Допустим, я скажу, что это неправда.

— Не советую, — возразил Элейн. — Мистер Мэнкс указал, что я сидел за соседним столиком.

— Тогда зачем спрашивать?

— Посмотреть, признаете ли вы начистоту, что в самом деле сунули руку под сомбреро.

— Человек думает дважды, — внезапно сказала Карлайл, — прежде чем сделать честное заявление, тем более когда речь идет об убийстве.

Она взглянула на Элейна — он улыбался ей.

— Вы совершенно правы, — сказал он. — Именно по этой причине дела об умышленном убийстве так трудны.

— Мы так и будем торчать здесь всю ночь, — спросил лорд Пестерн, — пока вы занимаетесь сплетнями? Никогда в жизни не видел такого чертовски любительского расследования. Заболеть можно.

— Давайте продолжим, сэр. У нас не больше желания сидеть здесь, чем у вас. Боюсь, прежде чем отпустить вас, нам придется всех обыскать.

— Всех нас? — торопливо переспросила Фелисите.

Все с чем-то похожим на ужас посмотрели на леди Пестерн.

— В дамской туалетной комнате этим займется дежурная, а в мужской — наш сержант, — сказал Элейн. — Не обессудьте, нам понадобятся и отпечатки ваших пальцев. Сержант Бейли к вашим услугам. Можем приступать? Может быть, леди Пестерн, вы будете первой?

Леди Пестерн встала. Ладная фигура в облегающем платье делала ее выше ростом. Все украдкой посматривали на нее. Она повернулась к мужу.

— Из множества унижений, которые я перенесла по твоей вине, — сказала она, — это наиболее нетерпимое. Его я никогда тебе не прощу.

— Бог ты мой, Си, — возразил он, — что за беда, если тебя обыщут? Хуже, когда у тебя нечистые мысли. Напрасно ты не прислушалась к моим словам о прекрасном теле тогда в Кенте…

— Замолчи! — оборвала она и удалилась в дамскую комнату. Фелисите нервно захихикала.

— Меня может обыскать кто угодно. Пожалуйста! — великодушно предложил лорд Пестерн и направился в мужскую комнату.

— Может быть, мисс де Сюзе, вы хотите пойти с матерью? — сказал Элейн. — Это допустимо, если вы считаете, что она бы не возразила.

Фелисите сидела в кресле, левой рукой сжимала сумочку, а правую прятала от чужих глаз.

— Я полагаю, матушка предпочтет принять мученичество одна, мистер Элейн, — сказала она.

— Что если вам пойти к ней и спросить? А когда она освободится, вы выполните свою часть программы.

Он стоял рядом с Фелисите и улыбался.

— Ну хорошо, если вы настаиваете. — Без всякого энтузиазма и, взглянув напоследок на Мэнкса, она последовала за матерью. Элейн немедленно уселся в ее кресло и обратился к Мэнксу и Карлайл.

— Я рассчитываю на вашу помощь в прояснении одной-двух мелких подробностей, которые нам необходимо знать, — сказал он. — Очевидно, вы оба обедали в доме лорда Пестерна «Герцогская Застава» — так он как будто называется — перед началом сегодняшнего концерта?

— Да, обедали, — ответил Эдуард.

— А кто присутствовал еще? Беллер, Ривера и, конечно, лорд и леди Пестерн. Еще?

— Больше никого, — сказала Карлайл и тут же поправилась: — Я забыла про мисс Хендерсон.

— Мисс Хендерсон?

— Она когда-то была гувернанткой Фелисите и оставалась в доме в качестве опоры и поддержки для каждого члена семьи.

— А ее полное имя?

— Я… я не знаю. Нед, ты когда-нибудь слышал, как полностью зовут Хенди?

— Нет, никогда. Она просто Хенди. Кажется Эдит. Хотя минуточку, — добавил он: — Не знаю, но Фе несколько лет назад сказала, что видела его в списке избирателей… если не ошибаюсь, Петронелла Ксантиппа.

— Не верю тебе, — сказала Карлайл.

— У человека редко оказывается то имя, которое для него придумал, — неопределенно сказал Элейн. — Вы не можете подробно описать мне вечер в «Герцогской Заставе»? Ясно, что, поскольку был Ривера, обед имел какое-то важное значение.

Карлайл подумала про себя: «Мы молчим слишком долго. Один из нас двоих должен отвечать сразу».

— Я хочу получить точный отчет, — вновь заговорил Элейн, — о вечере, если вы в состоянии это сделать. Кто и когда приходил? О чем вы говорили? Были вы все вместе основную часть вечера или разделились, к примеру, после обеда, и разошлись по разным комнатам? Обо всем этом я хочу знать.

Они заговорили вместе и тут же замолчали. Без воодушевления рассмеялись, извинились и каждый предложил другому продолжить рассказ. В конце концов бесцветным голосом заговорила Карлайл. Она приехала в «Герцогскую Заставу» около пяти и повидалась с тетей, дядей и Фелисите. Естественно, много говорили о вечернем концерте. Дядя был в приподнятом настроении.

— А леди Пестерн и мисс де Сюзе? — спросил Элейн.

Карлайл осторожно сказала, что в обычном для себя.

— А какое оно? — настаивал старший инспектор. — Веселое? Вы определили бы его как типичное для счастливой семьи?

— Дружище Элейн, как почти во всех семьях, — чуть развязно заговорил Мэнкс, — они терлись друг о друга, не… не…

— Вы хотите сказать, «не слишком соприкасаясь»?

— Ну… я бы…

— Нед, нехорошо пытаться представить дядю Джорджа и тетю Сесиль, — вмешалась Карлайл, — как пару, типичную для английской семейной жизни. Допусти, что мистер Элейн читает газеты. Если я говорю, что они были в обычном настроении, то имею в виду: обычном для каждого из них. — Она повернулась к Элейну. — В этом смысле, мистер Элейн, все было как обычно.

— Если позволите, мисс Уэйн, — мягко перебил ее Элейн, — вы, по-видимому, чрезвычайно чувствительная натура. Могу я попросить именно вас рассказать дальше?

— Но я не хочу, чтобы рядовой для них спор становился основанием для ваших подозрений.

— Они спорят всегда, — добивался Мэнкс, — и со страстью. Но это ничего не значит. Вам бы послушать их.

— А спорили они, например, о выступлении лорда Пестерна, о составе оркестра?

— О, да, — ответили оба.

— А по поводу Беллера или Риверы?

— Немного, — подумав, сказала Карлайл.

— Продавцы буги-вуги, — заговорил Мэнкс, — естественно, не во вкусе моей кузины Сесиль. Как вы могли заметить, она из разряда гранд-дам.

Элейн наклонился вперед и потер нос. Он похож, подумала Карлайл, на книжного человека, которого заинтересовала некая частность, затронутая в ходе бесконечного спора.

— Все это верно, конечно. Выстраивается очевидная и весьма эксцентрическая мизансцена. Все сказанное вами, несомненно, полная правда. Но, черт возьми, вы прекрасно знаете, что пытаетесь воспользоваться бьющей через край эксцентричностью в качестве дымовой завесы, чтобы прикрыть ею какие-то более глубинные причины и следствия.

Оба были изумлены и обескуражены. Карлайл на всякий случай сказала, что не понимает упрека.

— Не понимаете? — пробормотал Элейн. — Прекрасно! Попробуем разобраться? Беллер считал, что Ривера и мисс де Сюзе помолвлены. Состоялась ли помолвка?

— Нет, не думаю. А твое мнение, Карлайл?

Карлайл полагала, что ничего не было. Никакой помолвки.

— Только договоренность?

— Он хотел жениться на ней, я думаю. Я хочу сказать, — уточнила Карлайл, заливаясь румянцем смущения, — что знала об этом его желании. Не думаю, что Фе была готова на такой шаг. Даже уверена в этом.

— Как воспринимал ситуацию лорд Пестерн?

— Кто знает? — промямлил Эдуард.

— Мне кажется, все это не слишком его занимало, — сказала Карлайл. — Он с головой ушел в подготовку к своему дебюту.

Но в памяти ее всплыл лорд Пестерн, занятый отламыванием пуль от патронов, и она, словно въяве, услышала: «…гораздо лучше оставить это мне».

Элейн заставил их крупица за крупицей вспомнить вечер в «Герцогской Заставе». О чем велись разговоры перед обедом? Как разделилась компания потом, кто и в какие комнаты ушел? Что говорили и делали они сами? И неожиданно для самой себя Карлайл подробно рассказала о своем приезде. Нетрудно было припомнить спор между дядей и тетей о дополнительных гостях за обедом. Труднее стало, когда Элейн заставил ее вернуться к вероятности помолвки между Риверой и Фелисите, ибо старшего инспектора интересовало, кто говорил об этом и секретничала ли Фелисите с Карлайл.

— Мои вопросы кажутся не относящимися к делу, — сказал Элейн, предвидя желание Карлайл заявить то же самое, — но, поверьте мне, я никого не хочу обидеть. Все постороннее будет отброшено и забыто. Мы хотим нарисовать верную картину, только и всего.

И тут Карлайл показалось, что глупо и неправильно продолжать уклоняться от ответов, и она рассказала о беспокойстве и переживаниях Фелисите из-за Риверы. Почувствовав встревоженность Эдуарда, добавила, что ничего серьезного в отношениях молодых людей в действительности не было.

— Фелисите склонна городить всякую эмоциональную чепуху, — сказала она. — Я думаю, ей это просто нравится.

Однако говоря так, она знала, что взрыв Фелисите имел под собой более серьезные основания, она слышала, как дрожал голос девушки совсем недавно, и полагала, что Элейн обратил на это внимание. Карлайл становилось все труднее противиться его спокойной настойчивости, и все же любовь к подробностям доставляла ей удовольствие — она была точна в своем рассказе и с радостью художника ощущала себя способной кое-что опустить, кое-что исказить. Ей снова стало легко, когда речь зашла о том, как она в одиночестве провела перед обедом некоторое время в бальном зале. Она вновь ощутила ностальгическое чувство и неожиданно поведала Элейну, что пришла в бальный зал за воспоминаниями — они родились там, а она стояла и перебирала их, как драгоценности.

— Вы не заметили в зале зонтиков?

— Заметила. Они лежали на рояле, — поспешно сказала Карлайл. — Я вспомнила французский зонтик. Он принадлежит тете Сесиль. Вспомнила, как Фелисите играла с ним в детстве. Он разбирается на части. — Она услышала, как дышит Элейн. — Но вы и сами это знаете.

— Но тогда он был целым? Присутствовали все части стержня?

— Да-да.

— Вы уверены?

— Конечно. Я взяла его в руки и раскрыла. Это не радует вас, правда? Но зонт был в порядке.

— Хорошо. А потом вы вернулись в гостиную. Я знаю, такие подробности могут показаться чрезмерными, и тем не менее вы помните, что произошло дальше?

Не успев до конца осознать, где находится и с кем говорит, Карлайл рассказала о журнале «Гармония», и ей показалось безопасным упоминание о том, что одно из писем в адрес Г. П. Ф. явно было написано Фелисите. Элейн не подал вида, что его это заинтересовало. Зато непонятно почему сдавленно хмыкнул Эдуард. «Неужели я допустила оплошность?» — мелькнуло в голове Карлайл, и она поспешила перейти к рассказу о том, как дядя в своем кабинете отсоединял пули от патронов. Между прочим Элейн поинтересовался, как лорд Пестерн это делал, и, похоже, отклонившись от дела, умилился аккуратности и ловкости хозяина дома.

Карлайл привыкла отвечать на расспросы о чудачествах лорда Пестерна. На ее взгляд, дядя вел честную игру, и обычно она с удовольствием представляла на суд друзей свои острые, но добродушные словесные зарисовки его причуд. Его скандальная слава была так велика, что она полагала смешным что-либо скрывать. Так было и сейчас.

Затем она описала ящик, который был вынут из стола и занял место рядом с ее локтем, ощутила вдруг что-то вроде спазмы в области диафрагмы и замолчала.

Но Элейн тут же заговорил с Недом Мэнксом, и тот сухо и неторопливо поведал о своем появлении в гостиной. Какое впечатление произвели на него Беллер и Ривера? Он мало говорил с ним. Леди Пестерн пригласила его посмотреть ее вышивку.

— Gros point[18]? — спросил Элейн.

— И petit point[19] тоже. Как многие француженки ее поколения, она большая мастерица. В самом деле я не очень присматривался к гостям.

Наконец добрались до обеда. По словам Неда, за столом говорили о том, о сем и ни о чем в особенности. Он не в состоянии вспомнить подробности.

— У мисс Уэйн глаза и уши наблюдателя, — сказал Элейн, поворачиваясь к Карлайл. — Может быть, вы помните? О чем вы разговаривали? Как сидели за столом? Начнем с вас.

— По правую руку от дяди Джорджа.

— А кто сидел слева?

— Мистер Ривера.

— Вы помните, о чем он говорил с вами, мисс Уэйн? — Элейн открыл портсигар и предложил ей сигарету. Прикуривая от зажигалки стершего инспектора, Карлайл поймала взгляд Неда, который чуть заметно покачал головой.

— Пожалуй, он показался мне ужасным, — сказала она, — и глуповатым. Чересчур цветистые комплименты и этакая испанская вельможность — такую смесь нелегко вынести.

— Вы согласны, мистер Мэнкс?

— Полностью. У него не было чувства меры, и временами он меня просто смешил.

— Настолько оскорбительным было его поведение — вы это хотели сказать?

Ни Эдуард, ни Элейн не взглянули друг на друга.

— Он чересчур пыжился, стараясь придать себе значительность, едва ли можно усмотреть в этом оскорбительность.

— Были разговоры о сегодняшнем представлении?

— Да, конечно, и, должен сказать, меня не удивило, что официанты путались, кого именно нужно уносить со сцены. Я был поражен: и дядя Джордж, и Ривера оба хотели сыграть главную роль на сцене, и ни один не желал уступить другому право на носилки. Беллеру пришлось употребить все свои профессиональные способности, чтобы найти выход.

Элейн спросил, как долго мужчины оставались в столовой. Неохотно, чересчур неохотно, подумала Карлайл с растущим ощущением опасности, Нед рассказал, как лорд Пестерн увел Бризи в кабинет и показал ему холостые патроны.

— Итак, вы остались с Риверой и портвейном? — спросил Элейн.

— Да, ненадолго.

— Вы можете вспомнить свой разговор с ним?

— В нем не содержалось ничего, что могло бы помочь вам с расследовании.

— Этого знать заранее нельзя.

— Я не жаждал беседовать с ним. Он задавал всякие вопросы об отношениях между членами нашего семейства, и я отвечал постольку-поскольку.

— Как он реагировал?

— Я полагаю, никому не нравится, когда им пренебрегают, но, кажется, у него была достаточно толстая кожа.

— В самом деле произошла ссора?

Эдуард поднялся на ноги.

— Слушайте, Элейн, — начал он, — если бы я хоть в малейшей степени был причастен к этому делу, я пригласил бы адвоката и отказался отвечать на любые ваши вопросы. Я не причастен. Я не занимался фокусами и револьвером. Я не повинен в смерти Риверы.

«Вот оно, — подумала Карлайл, — Нед собирается продемонстрировать ему образец семейного темперамента. Боже, удержи его».

— Хорошо, — сказал Элейн и замолчал.

— Просто замечательно, — с величественным видом произнес Эдуард и сел.

— Значит, ссора произошла.

— Я просто показал ему, — закричал Эдуард, — что не хочу иметь дела с нахалом, и он вышел из комнаты.

— Вы разговаривали с ним после столкновения?

Карлайл вспомнила сцену в прихожей: двое стоят друг против друга, и Ривера прижимает руку к уху. Что же такое сказал ему Нед? Что-то смешное, как хулиганистый школьник: «Чтобы твоя шарманка прищемила тебе и другое ухо!» — выкрикнул Эдуард Ривере с явным облегчением.

— Я задаю эти вопросы просто потому, — сказал Элейн, — что у несчастного распухло ухо и мне хотелось знать, кто это сделал. Кожа на ухе порвана, а у вас на руке кольцо с печаткой.

3

В кабинете управляющего доктор Кертис созерцал Бризи с видом осторожного удовлетворения.

— Он в порядке, — сказал доктор и, ловко переместившись за спину Бризи, подмигнул Элейну. — Вероятно, он принимал что-то посильнее моего средства, но я привел его в чувство. Он в порядке.

Бризи взглянул на Элейна и одарил его торжествующей улыбкой. Дирижер был бледен и слегка потел. На лице читалось явное облегчение. Доктор Кертис промыл шприц в ванночке с водой, стоявшей на столе, и убрал его в саквояж.

Элейн отворил дверь в вестибюль и кивнул Фоксу, который встал и пошел к нему. Теперь они вдвоем погрузились в созерцание Бризи.

Фокс откашлялся.

— Alors, — осторожно начал он и остановился. — Evidemment, — продолжил он, — іі у а ип avancemant, п 'est-cepas?[20] — Он сделал паузу, еле заметно покраснел и уголком глаза взглянул на Элейна.

— Pas grand’ chose[21], — пробормотал Элейн. — Однако, как говорит Кертис, он сделал это ради нашей цели. Между прочим, бригадир Фокс, вы делаете успехи. И акцент стал слабее.

— Не хватает практики, — пожаловался Фокс. Бризи, ясными глазами смотревший на противоположную стену, весело рассмеялся.

— Замечательно себя чувствую, — заявил он.

— Он получил хорошую дозу, — сказал доктор Кертис. — Не знаю, что он предпочитал, но сейчас он в состоянии наркотического опьянения. И в порядке. Сможет отвечать на вопросы. Сможете, мистер Беллер?

— Мне хорошо, — дремотным голосом ответил Бризи. — Ящик с птицами.

— Н-да… — Элейн явно был в сомнении.

— Faute de mieux[22], — мрачно добавил Фокс.

— Точно, — сказал Элейн, взял стул и поставил его перед Бризи.

— Я хочу, чтобы вы рассказали мне кое-что, — начал он. Бризи лениво перевел взгляд с противоположной стены на Элейна, и тот увидел глаза дирижера, которые из-за огромных зрачков казались нарисованными, и разум в них отсутствовал.

— Вы помните, — спросил он, — чем занимались в доме лорда Пестерна?

Ответа пришлось ждать долго.

— Давайте помолчим. Гораздо приятнее не разговаривать. — Голос Бризи звучал, казалось, сам по себе, отдельно от тела.

— Поговорить иногда тоже невредно.

Доктор Кертис отошел от Бризи и, словно бы сам себе, пробормотал:

— Начните, подтолкните его — он сможет продолжить.

— За обедом, должно быть, царило веселье, — заговорил Элейн. — Был ли Карлос доволен собой?

Безвольно изогнутая рука Бризи покоилась на столе. Выразительно вздохнув, дирижер погрузился поглубже в кресло и лег щекой на локоть. Через секунду-другую голос зазвучал снова, без всякого сознательного усилия с его стороны. Монотонные звуки, казалось, сами собой соскальзывают с едва двигавшихся губ.

— Я сказал, что он делает глупость, но в конечном счете ничего не изменилось. «Послушай, — сказал ему я, — ты сумасшедший!» Конечно, очень жаль, что он накинулся на меня, когда я попросил его принести сигареты.

— Какие сигареты?

— Он никогда не выполнял мои просьбы. Я так заботился о нем. Я был для него чистое золото. Я ему говорил. «Слушай, — сказал я ему, — она не хочет заходить так далеко. Она обижена, как дьявол, и тот парень злится, и что такого, если другая девушка к тебе безразлична?» Я знал, будет беда. «И старый ублюдок не хочет этого, — сказал я. — Он притворяется, что ему все равно, но это чушь, потому что на самом деле ему такой поворот не по нраву». Все впустую. Предупреждение не помогло.

— Когда это было? — спросил Элейн.

— Время от времени. Можно сказать всегда. И когда мы были в такси и он рассказал, как тот парень ударил, я ему сказал: «Вот и приехали — что я тебе толковал?»

— Кто его ударил?

Бризи долго молчал, потом вяло повернул голову.

— Кто ударил, Бризи?

— Я не расслышал вашего вопроса. Ну и компания! Достопочтенный Эдуард Мэнкс, сама серьезность, и завтракает в «Тармаке» с мисс Фелисите де Сюзе, которая, естественно, связана с ним узами по женской линии. Ее приемный отец — лорд Пестерн и Бэгот, но если вы спросите меня, дело в разбитой любви. Cherchez la femme[23].

Фокс оторвал голову от своих заметок и с некоторым интересом взглянул на Бризи.

— И женщина в этом деле, — сказал Элейн, — это…

— Носит смешное для женщины имя.

— Карлайл?

— Мне это кажется глупым, но что из того? Им это нравится. Иметь два имени сразу. Пестерн и Бэгот. А я могу раскусить обоих, будьте покойны. Пытаются надавить на меня. Прекрасный шанс! Орут на меня. Угрожают написать в треклятый журнальчик. Он и его пушка — и где он сейчас?

— Надавить на вас? — спокойно повторил Элейн. Он понизил голос, чтобы уравняться с Бризи хотя бы в этом. Два голоса звучали одинаково бесстрастно и вяло, каждый словно бы сам по себе. Со стороны казалось теперь, что два незаинтересованных наблюдателя обмениваются, как во сне, репликами, хотя могли бы понимать друг друга вовсе без слов.

— Он, должно быть, знал, что я не поддамся на это, говорил Бризи, — но, следует признать, действовал неуклюже. Постоянный ангажемент. Премного благодарен. А что будет с оркестром?

Бризи негромко засмеялся, зевнул, прошептал:

— Извините, — и закрыл глаза.

— У него эйфория, — сказал доктор Кертис.

— Бризи, — громко сказал Элейн. — Бризи.

— Что?

— Лорд Пестерн хотел, чтобы вы взяли его на постоянную работу?

— Точно. Он и его проклятые-распроклятые холостые патроны.

— Хотел, чтобы вы уволили Скелтона?

— Во всем виноват Карлос, — неожиданно громко и с жалобными интонациями сказал Бризи. — Он все это придумал. Бог мой, как он злился!

— Кто злился?

— После моего рассказа, — в голосе Бризи послышались хитроватые нотки.

— Лорд Пестерн?

— Его светлость? Не смешите меня!

— Сид Скелтон?

— Когда я ему рассказал, — таинственно зашептал Бризи, — он стал похож на убийцу. Честное слово, не мог успокоиться.

Он поудобнее устроил голову на ручке и погрузился в глубокий сон.

— Он проспит восемь часов, — сказал доктор Кертис.

4

В два часа ночи пришли уборщицы, пять женщин среднего возраста; полиция впустила их, и они проследовали через вестибюль в ресторан со своим немудреным снаряжением. Сесару Бонну очень не понравился их приход — он посетовал на то, что теперь журналисты, которых отослали отсюда, коротко сообщив им, что у Риверы случился сердечный приступ и он умер, дождутся женщин и накинутся на них с расспросами. Он послал к уборщицам своего секретаря Дэвида Хана.

— Их нужно заставить молчать любой ценой. Вы понимаете — любой ценой?

Из ресторана слышался гул пылесосов. Двое из команды Элейна некоторое время понаблюдали за тем, как идет уборка. Теперь они вернулись в вестибюль и, присоединившись к дежурным полицейским, бесстрастно посматривали на расположившихся здесь людей.

Почти все оркестранты спали. В неловких позах они скрючились на маленьких стульях. Их костюмы были обсыпаны пеплом. Они тушили свои сигареты о пустые пачки, подметки ботинок, спичечные коробки или швыряли их в урны — и теперь запах окурков наполнял все помещение.

Леди Пестерн казалась спящей. Она сидела, откинувшись на спинку кресла, и глаза ее были закрыты. На лице появились лиловатые тени, и от крыльев носа к уголкам рта пролегли глубокие морщины. Щеки обвисли. Она чуть заметно шевельнулась, когда ее муж, молчавший перед тем долгое время, сказал:

— Эй, Нед!

— Что, кузен Джордж? — с опаской спросил Мэнкс.

— Я докопался до сути.

— В самом деле?

— Я знаю, кто это сделал.

— В самом деле? И кто же?

— Я категорический и принципиальный противник смертной казни, — сказал лорд Пестерн и, надув щеки, посмотрел на полицейских, стоявших группой поодаль. — Поэтому свои догадки я оставлю при себе. Пусть барахтаются сами. Убийством должен заниматься психиатр, а не вешатель. Что касается судей, то они — шайка самодовольных старых садистов. Пусть пошевелят мозгами. Они не дождутся от меня помощи. Бога ради, Фе, перестань ерзать.

Фелисите свернулась в кресле, которое облюбовала с самого начала. Время от времени руки ее исчезали в пространстве между обитыми материей подлокотниками и сиденьем. Казалось, девушка что-то искала там. Она делала это украдкой, бросая косые взгляды на соседей.

— Что это, Фе? Что ты потеряла? — спросила Карлайл.

— Носовой платок.

— На, возьми мой и успокойся, — сказал лорд Пестерн и бросил ей платок.

Обыск тем временем продолжался. Карлайл, дорожившая своей независимостью, нашла процедуру раздражающей и неприятной. У дежурной по туалету были соломенного цвета волосы, крупные искусственные зубы и жесткие белые ладони. Она воплощала в себе такт и бескомпромиссность.

Наконец из мужского туалета вернулся последний обысканный — Сид Скелтон, и в то же самое время из кабинета управляющего вышли Элейн и Фокс. Музыканты проснулись. Леди Пестерн открыла глаза.

— Мы закончили предварительное расследование, — начал Элейн («Предварительное!» — фыркну лорд Пестерн), — и, думаю, получили достаточную информацию, а потому можем отпустить вас по домам. Мне очень жаль, что пришлось задержать вас так надолго.

Все вскочили. Элейн поднял руку.

— Есть, правда, одно ограничение. Надеюсь, вы все понимаете и отнесетесь к нему терпимо. Те из вас, кто находился с Риверой в непосредственном контакте или имел доступ к револьверу лорда Пестерна, как и те, кто, с нашей точки зрения, мог по достаточным основаниям быть причастен к обстоятельствам, приведшим к смерти музыканта, будут находиться у себя дома под надзором полиции. Мы в свою очередь получим ордера на обыск. Если обыск покажется нам необходимым, мы воспользуемся этими ордерами.

— Изо всей этой ерунды… — начал лорд Пестерн и был прерван.

— Наблюдение устанавливается, — продолжал Элейн, — над лордом Пестерном и членами его компании в ресторане, мистерами Веллером и Скелтоном… Думаю, это все. Благодарю вас, леди и джентльмены.

— Будь я проклят, если соглашусь с этим. Послушайте, Элейн…

— Сожалею, сэр. Боюсь, что буду вынужден настоять на своем решении.

— Джордж, ты не раз предлагал свои умозаключения представителям закона и всегда оказывался в дураках, — сказала леди Пестерн. — Пошли домой.

Лорд Пестерн неприязненно оглядел жену.

— У тебя с волос съехала сетка, — сказал он, — и что-то выпирает над талией. Следи за одеждой. Я всегда утверждал…

— Что касается меня, — обратилась леди Пестерн непосредственно к Элейну, — я готова принять ваши условия. Со мною, уверена, согласны моя дочь и племянница. Фелисите! Карлайл!

— Фокс, — бросил Элейн.

Леди Пестерн, полная достоинства, пересекла вестибюль и остановилась у дверей. Фокс разговаривал с одним из полицейских в штатском, который отделился от группы, расположившейся у входа в ресторан. Фелисите протянула руку Эдуарду Мэнксу.

— А ты разве не идешь, Нед? Ты не побудешь с нами?

Преодолев секундное замешательство, он взял ее руку.

— Дорогой Эдуард, — сказала от двери леди Пестерн. — Мы были бы вам так признательны.

— Конечно, кузина Сесиль, конечно.

Фелисите все еще держала его руку. Он посмотрел на Карлайл.

— Пошли?

— Да, конечно. Спокойной ночи, мистер Элейн, — сказала Карлайл.

— Спокойной ночи, мисс Уэйн.

Они вышли в сопровождении полицейского.

— Я хотел бы побеседовать с вами, мистер Скелтон, — сказал Элейн. — Все остальные, — он повернулся к оркестрантам и осветителю, — могут быть свободны. Вас известят, когда понадобятся ваши показания. Еще раз сожалею, что пришлось задержать вас так надолго. Всего хорошего.

Официанты и электрик ушли сразу. За ними разом поднялись музыканты.

— А как будет с Бризи? — спросил Хэппи Харт.

— Он крепко спит, но его придется разбудить. Я прослежу, чтобы его доставили домой.

Харт потоптался на месте и посмотрел на свои руки.

— Не знаю, что вы думаете, — сказал он, — но он в порядке. Я имею в виду Бризи. Хочу сказать, что он взвалил на себя чересчур тяжелую ношу. Он очень нервный. Страдает бессонницей. И принимал лекарство от нервов. Но у него все на месте.

— С Риверой он был в хороших отношениях?

— В хороших. Точно. Они ладили. — Музыканты заговорили разом, перебивая друг друга. Харт добавил, что Бризи был очень внимателен к Карлосу и здорово помог ему в Лондоне.

Все, кроме Скелтона, горячо поддержали слова Харта. Барабанщик стоял в стороне от своих коллег. А те смотрели на него. У высокого смуглого Скелтона были узкие глаза и длинный нос, маленький рот и тонкие губы. Он немного сутулился.

— Ну, если пока все, — с тревогой в голосе сказал Хэппи Харт, — то спокойной ночи.

— Мы записали все адреса, Фокс? Прекрасно. Благодарю вас. Спокойной ночи.

Оркестранты с инструментами в руках гуськом вышли. В прежние времена, когда такие заведения, как «Метроном», «Квэгс» и «Хангериа», работали до двух ночи, музыканты играли до закрытия, а потом, случалось, подрабатывали на вечеринках в частных домах. Все были лондонцами и принадлежали к той категории людей, что с бледными лицами и синевой на подбородке возвращаются домой, когда струи воды из громадных шлангов уже окатывают Пикадилли и Уайтхолл. Дети ночи, они спокойно укладывались в свои постели, когда на улицах уже дребезжали тележки первых молочников. Летом раздевались на рассвете под пронзительный гвалт воробьев. С таксистами, дежурными в туалетах, официантами и швейцарами они разделяли профессиональное разочарование в роде человеческом.

Элейн проводил их взглядом, затем кивнул Фоксу. Тот подошел к Сесару Бонну и Дэвиду Хану, которые томились у дверей кабинета.

— Джентльмены не возражают пройти к себе в кабинет? — осведомился он. Двое вместе с Фоксом скрылись за дверью.

Элейн повернулся к Скелтону.

— Итак, мистер Скелтон.

— Что за причина задерживать меня? — спросил Скелтон. — У меня, как у всех, есть дом. И, черт меня побери, если я чем-либо могу быть вам полезен.

— Очень сожалею. Мы доставляем вам неудобства, я понимаю, но помочь нам вы можете.

— Не вижу, каким образом.

Дверь конторы открылась, и из кабинета вышли два констебля, между которыми, подобно неуклюжей кукле висел Бризи Беллер. В лице ни кровинки, глаза полуоткрыты. Он дышал с хрипом и, словно обиженный ребенок, издавал жалобные звуки. За этой компанией шел доктор Кертис. Бонн и Хан наблюдали за процессией из кабинета.

— Все в порядке? — спросил Элейн.

— Да. Осталось только запихнуть его в пальто.

Полицейские поддерживали Бризи, пока доктор с трудом напяливал на него тесное, облегающее фигуру пальто. Во время этой операции дирижерская палочка Бризи упала на пол. Хан подошел и поднял ее.

— Вы не представляете, — сказал он, печально глядя на палочку, — как он был хорош. Сейчас на него больно смотреть.

Доктор Кертис зевнул.

— Эти ребята уложат его в постель, — сказал он. Если во мне больше нет нужды, то я пошел, Рори.

— Счастливо, — попрощался Фокс и вернулся в кабинет. Полицейские, волочившие Бризи, удалились.

— Замечательная картинка для соседей, — зло сказал Скелтон, — видеть, как первоклассного дирижера тащат домой двое лбов из полиции.

— Они будут очень тактичными, — отозвался Элейн. — Присядем?

Скелтон сказал, что уже насиделся до онемения седалища.

— Бога ради, давайте приступим к делу. С меня достаточно. В чем вопрос?

Элейн вынул записную книжку.

— Вопрос о дополнительной информации, — сказал он. — Мне думается, вы можете ее дать. И давайте действительно приступим к делу.

— Почему я? Мне известно не больше, чем другим.

— Неужели? — неопределенно проговорил Элейн и посмотрел на потолок. — Как вам нравится в качестве барабанщика лорд Пестерн?

— Бездарь. Что из того?

— Другие тоже так считают?

— Да, естественно. Дешевый трюк. Потому что Беллер — сноб. — Скелтон сунул руки в карманы и принялся расхаживать взад-вперед, как будто обуреваемый негодованием. Элейн ждал.

— Когда случается что-то наподобие сегодняшнего, — громко заговорил Скелтон, — сразу становится видно, как все прогнило. Я не стыжусь своей работы. Да и с какой стати мне стыдиться, черт возьми? Работа непростая, но мне нравится. Приходится попотеть, и не слушайте, если кто-то говорит вам, что даже в самой хорошей музыке, которую мы играем, ничего нет, — он говорит ерунду. В ней много чего есть. Ум и нелегкие раздумья стоят за каждой вещью.

— Я ничего не понимаю в музыке, — сказал Элейн, — но мне думается, что с технической точки зрения вашу музыку можно назвать чисто интеллектуальной. Или я несу вздор?

Скелтон пристально посмотрел на Элейна.

— Вы недалеки от истины. Конечно, многое из того, что нам приходится исполнять, — мусор. Им, — он кивнул головой в сторону ресторана, — это нравится. Но есть совсем другие вещи. Доведись мне выбирать работу, я стал бы последователем Маккоя. В стране, где жизнь устроена по-человечески, это несложно. И я смог бы сказать: «Вот что я могу, и это лучшее из того, что умею» — и пойти по верному пути. Я коммунист, — во весь голос заявил он.

Элейн вдруг совершенно отчетливо увидел перед собой лорда Пестерна, промолчал, и Скелтон заговорил снова:

— Понимаю, что работаю на самую гнилую часть общества, но что я могу изменить? Такова моя работа, и я обязан ее выполнять. Ну а это дело! Старый, дошедший до точки наркоман позволяет лорду делать из себя дурака на моих инструментах, да еще они на пару придумывают какие-то заплесневелые фокусы! Могло ли мне такое понравиться? Где же тогда мое самоуважение?

— Как оно все получилось? — спросил Элейн.

— Бризи придумал это, потому что…

Скелтон замолчал и подошел к Элейну.

— Слушайте, какой помощи вы от меня ждете? Что вы хотите?

— Как и лорд Пестерн, — чуть ли не весело сказал Элейн, — я хочу знать правду. Беллер, по вашему утверждению, придумал это, потому — что?

— Я вам уже сказал: Беллер — сноб.

— А остальные согласились?

— У них нет никаких принципов. Да-да, конечно, согласились.

— А Ривера, например, не возражал?

Скелтон густо покраснел.

— Нет.

Элейн увидел, как оттопырились карманы Скелтона — он сжал кулаки.

— А почему?

— Ривера обхаживал девицу. Приемную дочь Пестерна. Хотел выглядеть героем в глазах старика.

— И это вас очень разозлило, верно?

— Кто это сказал?

— Беллер.

— Он?! Еще один продукт так называемой цивилизации. Вы только посмотрите на него.

Элейн спросил, знал ли Скелтон об употреблении Беллером наркотиков. Скелтон, казалось, разрывавшийся между желанием фанатика выговориться и какими-то опасениями, сказал в конце концов, что Бризи — дитя своего времени и обстоятельств. Он побочный продукт циничного и обезверившегося общества. С губ барабанщика слетали готовые лозунги. Элейн слушал, наблюдал и чувствовал, как растет его интерес.

— Мы все знали, — говорил Скелтон, — Бризи принимает лекарства, чтобы поддерживать себя в форме. Даже он знал об этом — лорд Пестерн. Он все пронюхал и, думаю, догадывался, где Бризи их достает. Можете мне поверить. Бризи перепробовал их прорву. Горазд был на всякие выдумки. Немного болтлив. Зато всегда умел нас убедить. Занимался какими-то темными делишками с этим даго.

— Риверой?

— Именно. Бризи любил дурацкие шутки. Мог вставить кому-нибудь в сакс пищалку или тайком засунуть маленький колокольчик под крышку рояля. Как ребенок. Однажды между клавишами аккордеона напихал бумагу, так что играть на нем стало невозможно. Естественно, перед репетицией. Ривера явился во всем блеске, волосы в бриолине, и заиграл. Ни звука. Бризи ухмыльнулся так, что его лицо разъехалось на две части, а ребята захихикали… Вам хорошо смеяться. А Ривера перевернул все вверх дном: дрожал от злости и орал, что уходит из оркестра. Бризи пришлось пуститься во все тяжкие, чтобы его удержать. Такая была история.

— Дурацкие шутки, — промолвил Элейн. — Такое увлечение всегда казалось мне любопытным.

Скелтон пристально посмотрел на него.

— Слушайте! — воскликнул он. — Не нужно ничего выдумывать. С Бризи все в порядке. Он никогда не пошел бы на такое. — Он рассмеялся и прибавил с пренебрежением: — Чтобы Бризи прикончил Риверу? Никогда в жизни!

— А что касается привычки к наркотикам… — начал Элейн, но Скелтон нетерпеливо прервал его:

— Давайте не будем об этом! Это частность. Я вам уже сказал: мы все знали. По субботам он ходил на вечеринки в какую-то компанию.

— А что за компания, не знаете?

— Нет, никогда не спрашивал. Меня это не интересует. Как-то раз я пытался сказать ему, что он плохо кончит. Ему не понравилось. Он — мой босс, и я заткнулся. Нужно было бы порвать с Бризи и уйти в другой оркестр, но я привык к ребятам, к тому же они работают лучше многих.

— Вам не доводилось слышать, откуда он брал наркотики?

— Никогда ничего не слышал, — пробормотал Скелтон.

— Но, может быть, вы имели какое-то мнение?

— Может быть.

— Не хотите поделиться со мной?

— Я хочу знать, куда вы клоните. Я должен защищать себя, так ведь? Я предпочитаю говорить начистоту. Вы отметили, что, поскольку я осматривал пушку Пестерна, значит, мог запихнуть в дуло эту дурацкую штуковину от зонтика. Почему вы ходите вокруг да около?

— Скоро перестану, — сказал Элейн. — Я задержал вас именно из-за этого обстоятельства, а еще потому, что до того, как вы ушли с помоста и лорд Пестерн занял ваше место, вы с ним пробыли некоторое время наедине. Насколько я пока могу судить, как будто связи между вашим возможным соучастием в преступлении и тем фактом, что Беллер злоупотреблял наркотиками, нет. Будучи офицером полиции, я обязан заниматься наркоманами и теми, кто их снабжает отравой. Если вы в состоянии помочь, я буду вам благодарен. Итак, вы не знаете, откуда Беллер добывал наркотики?

Скелтон колебался, брови сошлись на переносице, нижняя губа выпятилась вперед. Размышлял и Элейн. Какое стечение обстоятельств, какой злой рок или какие неудачи сформировали стоявшего перед ним человека? Каким стал бы Скелтон, повернись его жизнь иначе? Проявлением чего именно: честности или неосознанного ощущения себя жертвой — были его взгляды, резкость, подозрительность? В какой мере этими качествами определялись его поступки? И наконец, Элейн не мог не задать себе этого вопроса: мог ли он быть убийцей?

Скелтон облизал губы.

— Торговля наркотиками, — заговорил он, — сродни любому преступлению в капиталистическом обществе. Настоящие преступники — это боссы, бароны, верхи. Но сами они своих рук не марают. В сети попадает мелкая рыбешка. Вы должны помнить об этом. Глупые сантименты и большая говорильня здесь без толку. У меня нет оснований доверять полиции в этой стране. Очень эффективная машина для защиты ложных идей. Но наркомания — зло с любой точки зрения. Все в порядке. В этом деле я готов сотрудничать. Я скажу, где Бризи брал наркотики.

— И где же, — терпеливо проговорил Элейн, — он их брал?

— У Риверы, — сказал Скелтон. — Да! У Риверы.

Глава VII

Рассвет

1

Скелтон ушел домой, за ним последовали Сесар Бонн и Дэвид Хан. Уборщицы устроились передохнуть в какой-то отдаленной части здания. На посту остались только полицейские: Элейн, Фокс, Бейли, Томпсон, три детектива, которые обшаривали ресторан и комнату для оркестрантов, и констебль в форме — время его дежурства заканчивалось утром. Было без двадцати три ночи.

— Итак, дружище Фокс, — начал Элейн, — что мы имеем? Вы были очень внимательны и молчаливы. Ваша теория — начинайте!

Фокс откашлялся и уперся ладонями в колени.

— Весьма необычный случай, — в голосе Фокса слышалось разочарование. — Вы могли бы сказать — причудливый. Дурацкий, если бы не труп. А трупы, — серьезно заметил Фокс, — никогда не бывают дурацкими.

Сержанты Бейли и Томпсон подмигнули друг другу.

— Прежде всего, мистер Элейн, — продолжал Фокс, — я задаю себе вопрос: «Почему это сделано таким образом? Почему стреляли ручкой от зонтика, если можно обычной пулей?» Задать бы этот вопрос его светлости. И все же, мне кажется, преступление задумано тонко. От этой мысли невозможно отделаться. Ни у кого не было шанса прикончить парня, пока он играл, вы согласны?

— Ни у кого.

— Идем дальше. Если кто-то запихал эту дурацкую штуковину в револьвер, после того как Скелтон осмотрел его, орудие убийства должно было находиться у убийцы или его соучастника. Оно не больше авторучки, но чертовски острое. Что выводит нас для начала на Беллера. В связи с дирижером припомним, что его светлость как будто самым тщательным образом обыскал его перед выходом на сцену.

— Больше того, его светлость, ничуть не сомневаясь в своей голословной невиновности, утверждает, что у проклятого Беллера не было ни единого шанса спрятать что-либо на себе после обыска или сделать что-то с револьвером.

— Он так говорит? — сказал Фокс. — Поразительно!

— По сути дела, его светлость — а он, нужно признать, неглуп, — очень старался обелить кого угодно, кроме себя.

— Возможно, неглуп, — хмыкнул Фокс, — но разве вы не согласны с тем, что он слегка не в себе?

— Во всех случаях говорят такое. Но здесь, Фокс, я готов поклясться, что Ривера не был убит до выстрела или во время выстрела в него. Он стоял не менее чем в двух метрах от всех, кроме лорда Пестерна, который палил из своего проклятого револьвера.

— Вы правы! И он не был спрятан среди пюпитров, поскольку до того за ними сидели музыканты другого оркестра. И никто из музыкантов не приближался к потешной шляпе его светлости, под которой лежала пушка. А если это так, я спрашиваю себя: не его ли светлость использовал этот идиотский способ, имея, допустим, что-то против убитого. Все указывает на его светлость. От этой мысли невозможно отделаться. И тем не менее он кажется таким довольным собой и спокойным. Естественно, возникает мысль о мании убийства.

— Хорошо. Каковы мотивы?

— Знаем ли мы, как он относился к тому, что его приемная дочь водила компанию с убитым? По предположению другой молодой леди, ему как будто это было более или менее все равно, но это лишь допущение. Могло сыграть свою роль что-то иное. На мой взгляд, исходя из имеющихся на данный момент фактов, виновен его светлость. А ваше мнение, мистер Элейн?

Элейн покачал головой.

— Я в тупике, — сказал он. — Скелтон мог вложить дротик в револьвер, когда осматривал его, но лорд Пестерн, который весьма проницателен, клянется, что этого не было. Они находились вдвоем не больше минуты, пока Бризи представлял публике нового барабанщика, однако Скелтон утверждает, что не подходил к лорду Пестерну, а револьвер лежал у того в заднем кармане брюк. Это не похоже на ложь — ложь была бы опасна, поскольку Пестерн мог ее опровергнуть. Вы не слышали показаний Скелтона. Странный парень, фанатичный коммунист. Видимо, родом из Австралии. Жестко и однозначно мыслит. Не дурак и более чем откровенен. Правда, человек он одномерный. Несомненно, презирал Риверу из общих принципов и еще потому, что Ривера был за участие лорда Пестерна в ночном концерте. Скелтон очень негодовал по этому поводу. Он счел это проституированием искусства, которое считает своим и которым гордится, и попустительством чему-то такому, что противоречит его принципам. Здесь он кажется мне абсолютно искренним. Для него Ривера и лорд Пестерн — паразиты. Помимо прочего, Ривера снабжал Бризи Беллера наркотиками, если в самом деле было так. Кертис утверждает, что Беллер использовал кокаин, и складывается впечатление, что дирижер взялся обыскивать труп в надежде найти на нем наркотик. Нужно расследовать эту линию, Фокс.

— Вот, значит, как — наркотики! — глубокомысленно изрек Фокс. — На нас сыплется манна небесная, и она оказывается мертвым человеком! В его жилище можно, вероятно, обнаружить какую-то ниточку. И она приведет нас в Южную Америку, где промышляет банда Снежного Сантоса. Это было бы замечательно, — сказал Фокс, который некогда занимался борьбой с незаконным сбытом наркотиков, — просто чудом, если бы удалось зацепиться за Снежного Сантоса.

— В самом деле? — с отсутствующим видом спросил Элейн. — Продолжайте, Фокс.

— Итак, сэр, если вспомнить, что Ривера не собирался падать и тем не менее упал, значит, именно в этот миг он и был поражен орудием убийства. Я понимаю, мои слова похожи на констатацию самоочевидного, но этим мы отсекаем всякое предположение о каких-либо тайных происках после того, как он упал, поскольку никто не знал, что он упадет. И если только не допустить, что некто бросает смертоносный дротик в то же мгновение, когда его светлость производит первый выстрел… тьфу! — с отвращением прервал себя Фокс. — Но такое допущение выглядит просто глупым, так ведь? Тогда мы возвращаемся к исходной посылке — убийство совершено из револьвера. Что подтверждается царапинами в стволе. Кстати, нужно бы привлечь к этому делу экспертов.

— Привлечем.

— Но если вернуться к маленькой, украшенной самоцветами вещице, действовавшей наподобие замка и якобы поцарапавшей ствол, то нужно вспомнить утверждение Скелтона, что царапин не было, когда он осматривал револьвер. Это снова выводит нас на его светлость. Как ни крути, все указывает на него.

— Мисс де Сюзе, — заговорил Элейн, с раздражением теребя нос, — что-то искала под сомбреро. Это видели я, Мэнкс и официант. Мэнкс как будто удерживал ее от этого — во всяком случае, она рассмеялась и убрала руку. У нее не было возможности вставить дротик в револьвер, но ясно, что кто-либо, сев на ее место, мог достать револьвер. Когда все танцевали, леди Пестерн оставалась за столиком одна.

Фокс поднял брови, на лице его читалось сомнение.

— Очень холодно, — сказал он. — Чрезвычайно высокомерная дама, волевая и с понятиями. Вспомните, как она недавно обошлась с его светлостью. Очень впечатляюще.

Элейн взглянул на коллегу и улыбнулся. Затем повернулся к остальным.

— Ну, Бейли, настал ваш черед, — сказал он. Нашли чего-нибудь новенькое?

— Ничего такого, о чем стоило бы написать домой, мистер Элейн, — мрачно изрек он. — На дротике никаких отпечатков. Я принял меры для защиты от случайных следов и могу еще раз проверить орудие убийства.

— А револьвер?

— Очень чистая работа, мистер Элейн. Никаких следов.

— Поэтому я и рискнул позволить лорду Пестерну подержать его за рукоять.

— Да, сэр. Значит, — сказал Бейли с облегчением, понятным профессионалу, — о револьвере. На нем только отпечатки лорда Пестерна. И дирижера оркестра. Бризи Беллера — так, кажется, он себя называет.

— Верно, лорд Пестерн передал револьвер Бризи.

— Точно, сэр. Значит, я не ошибся.

— Томпсон, — внезапно обратился Элейн ко второму сержанту, — вы хорошо осмотрели левую руку мистера Мэнкса, когда обыскивали его?

— Да, сэр. Костяшки немного сбиты. Совсем чуть-чуть. На пальце кольцо с печаткой.

— А что нашлось на помосте для оркестра, Бейли?

Бейли посмотрел на свои ботинки и сообщил, что обследовал пол вокруг ударной установки. Нашел следы кончиков четырех пальцев — это рука мисс де Сюзе. Ничего больше.

— А Ривера? Следы на теле?

— Почти ничего, сэр, — сказал Бейли, — кроме отпечатков в тех местах, где Беллер и доктор прикасались к телу. Это все, сэр.

— Благодарю. А как насчет других людей в ресторане и комнате для оркестрантов, Гибсон?

Один из детективов сделал шаг вперед.

— Практически ничего, сэр. Ничего необычного. Столбики пепла на полу и тому подобное. На помосте мы подобрали клочки бумаги, гильзы и носовой платок с инициалами Беллера.

— Он вытирал им свои неприятные глаза, когда клал венок на грудь Риверы, — пробормотал Элейн. — Ничего больше?

— Еще на помосте валялась пробка, — извиняющимся тоном произнес сержант Гибсон. — Вероятно, дело рук официанта.

— Но не там же. Дайте-ка посмотреть.

Гибсон достал конверт и вытряхнул из него на стол небольшую пробочку. Элейн, не прикасаясь к пробке, осмотрел ее.

— Когда убирались на помосте?

— Мыли рано утром, мистер Элейн, и протирали перед приходом вечерних гостей.

— Где именно вы нашли эту штуку?

— На полпути к стене и в двух метрах влево от центра. Я отметил место.

— Хорошо, хотя это едва ли нам поможет. — Элейн достал лупу. — На пробке черное пятно. — Он понюхал его. — Похоже на гуталин. Вероятно, попалась под ноги кому-нибудь из оркестрантов. Но присутствует и другой запах. Не вина или спирта, и вообще, это не бутылочная пробка. Она меньше и сделана с расширением кверху. Никакого фирменного знака. Чем же она пахнет? Ну-ка, Фокс.

Фокс шумно втянул носом воздух. Встал, подумал и проговорил:

— Что же это мне напоминает? — Все ждали. — Цитронеллу, средство от москитов, — с серьезным видом произнес Фокс, — ил и что-то похожее.

— Не смазку для револьвера? — спросил Элейн.

Фокс повернулся к шефу и посмотрел на него с некоторым удивлением.

— Смазку для револьвера? Не собираетесь ли вы сказать, мистер Элейн, что вдобавок к ручке от зонтика в стволе кто-то догадался еще зафиксировать ее там пробкой, как в допотопном ружье?

Элейн усмехнулся.

— Это дельце испытывает вас на легковерность, бригадир Фокс. — Элейн снова припал к лупе. — По низу пробка как будто отломана. Надежда ничтожна, Бейли, но попробуем проверить ее на отпечатки.

Бейли забрал пробку. Элейн обратился к своей команде:

— Думаю, вы можете одеваться на выход, — сказал он, — а вас, Бейли, и вас, Томпсон, я намерен оставить при себе. У этого шоу перерывов не бывает. Гибсон, вы берете ордер на обыск и отправляетесь на квартиру Риверы. Прихватите кого-нибудь с собой. Обыск произвести самым тщательным образом. Скотт и Уотсон навещают на дому Беллера, Сэллис ушел со Скелтоном. Все возвращаются с отчетами в Скотленд-Ярд к десяти, я буду ждать вас там. Когда закончите, пускай вас сменят другие. Беллера и Скелтона не выпускать из-под наблюдения, черт бы их побрал, хотя я уверен, что в течение следующих восьми часов Бризи не доставит головной боли никому, кроме себя. Инспектор Фокс и я берем дополнительный наряд и навещаем «Герцогскую Заставу». Приступаем.

В кабинете зазвонил телефон. Фокс взял трубку и услышал извинения. Он вернулся с виноватым видом.

— Звонил этот новичок, которого мы отправили с компанией лорда Пестерна. Его фамилия Маркс. Как вы думаете, что он сделал? — Фокс оглядел всех и грохнул ладонью по столу. — Глупая молодая дубина! Зайдя в дом, они сказали, что все идут в гостиную. «О, тогда, если вы не возражаете, я исполню свой долг и пройду вместе с вами». Джентльмены заявили, что хотят сначала передохнуть и спустятся вниз, в туалет. То же решение приняли дамы и поднялись наверх. Сержант Маркс пытается раздвоиться, то есть делает совсем не то, что я ему приказал. И пока он без устали бегает от верхнего туалета к нижнему, пытаясь никого не выпустить из внимания, что происходит? Одна из молодых леди выбирается на лестницу для слуг и выскальзывает из дома через заднюю дверь.

— Кто именно? — прервал Элейн.

— Не требуйте от сержанта Маркса чересчур многого, — сказал Фокс. — Не требуйте невозможного. Он не знает — кто. Он спешит к телефону, а в это время, осмелюсь предположить, остальные разлетаются из дому, куда угодно их воображению. Сержант-тупица Маркс не может им помешать! Что будем делать?

В дверях заведения появился дежурный констебль.

— Я полагаю, сэр, мне лучше доложить без промедления, — сказал он. — Я стою на улице. Произошел инцидент.

— Замечательно, — сказал Элейн, — какой?

— Невдалеке отсюда остановилось такси, сэр, и из него вышла дама.

— Дама? — спросил Фокс так сурово, что констебль беспокойно взглянул на него.

— Да, мистер Фокс. Молодая дама. Поговорила с водителем. Он остался ждать. Она оглядывалась по сторонам и явно нервничала. Я стоял в тени, и, думаю, она не видела меня.

— Узнали ее?

— Не могу быть уверен, сэр. Другая одежда, но, кажется, она из компании лорда Пестерна.

— Заперли за собой дверь?

— Так точно, сэр.

— Отоприте и исчезните. Скройтесь все. Рассейтесь. Бегом, быстро.

Вестибюль опустел через пять секунд. Бесшумно закрылись двери в кабинет и комнату оркестрантов. Элейн метнулся к выключателям. Осталась гореть только тусклая розовая лампочка на стене. Вестибюль наполнили черные тени. Элейн бухнулся на колени за креслом в самом дальнем от лампочки углу.

Размеренно тикали часы. Где-то в подвальном этаже звякнуло ведро. В воцарившейся полной тишине стали слышны бесчисленные мелкие звуки: легкие удары о стену шнура шторы на ресторанном окне, вороватые шорохи за стенами, едва различимое гудение распределительного щита. Элейн вдыхал запахи ковра, обивки кресла, дезинфицирующего средства и застоявшийся табачный дух. Снаружи в вестибюль вели две двустворчатые двери — первая, смотревшая прямо на улицу, и вторая, обращенная в помещение. Сейчас створки обеих были плотно сомкнуты. Двери были сделаны из листового стекла, и сквозь них Элейн видел серую пелену, которую скрашивали только неяркие блики. Причиной их была розовая лампа, висевшая на правой стене, примерно посередине. Он сосредоточил все внимание на дверях. Вдруг сумрак за ними стал светлее. Наружная дверь открылась.

За толстым дверным стеклом неожиданно появилось лицо и вытеснило очертания отраженной лампы. Створка двери, отворяясь, чуть-чуть скрипнула.

Женщина секунду стояла совершенно неподвижно. Лицо ее наполовину закрывал шарф. Затем быстро прошла вперед и опустилась на колени перед креслом. Длинные ногти, когда она шарила по ковру, издавали шуршащий звук. Она так углубилась в свое занятие, что не слышала, как Элейн приблизился к ней по толстому ковру, но конверт, когда инспектор вынимал его из кармана, негромко хрустнул. Все еще стоя на коленях, она обернулась, увидела мужчину и пронзительно закричала.

— Вы не за этим охотитесь, мисс Уэйн? — спросил Элейн.

2

Элейн подошел к стене и включил свет. Не двигаясь, Карлайл наблюдала за ним. Когда он вернулся к ней, конверт по-прежнему был у него в руке. Она поднесла руку к пылающему лицу и нетвердым голосом сказала:

— Вы думаете, я здесь с дурной целью. И, наверное, ждете объяснений.

— Я буду рад получить ответ на свой вопрос. Вы это имеете в виду?

Элейн поднял конверт, но не отдал. Карлайл с сомнением смотрела на конверт.

— Не знаю… я не думаю…

— Конверт мой. Я скажу, что в нем лежит. Письмо — скомканное и местами порванное, потому что оно было засунуто между сиденьем и подлокотником кресла. Того самого, возле которого вы вели свои поиски.

— Да, все так, — сказала Карлайл. — Вы не могли бы отдать его мне?

— Присядьте, — предложил Элейн. — Вы не считаете, что нам следует кое-что прояснить?

Он подождал, пока она не встала и после секундного колебания села на предложенный стул.

— Вы, конечно, не поверите мне, — начала Карлайл, — но это письмо — я полагаю, вы уж его наверняка прочли — не имеет ничего общего с ужасным происшествием сегодняшней ночи. Абсолютно никакой связи. Оно сугубо личное и весьма важное.

— А вы сами его читали? — спросил он. — Можете повторить его содержание? Не перескажете мне это письмо?

— Но… я не могу… сделать это буквально…

— Сделайте приблизительно.

— В нем… важное сообщение. Оно касается одного человека… я не могу раскрывать так много…

— Тем не менее письмо настолько важно, что вы вернулись сюда в три часа ночи, чтобы попытаться его разыскать. — Он замолчал, но и Карлайл не говорила ни слова. — А почему, — снова заговорил он, — за своим письмом не пожаловала мисс де Сюзе?

— О, Боже! — воскликнула Карлайл. — Все так сложно.

— Прошу вас, поддержите свою репутацию честного человека и расскажите мне все.

— Я абсолютно честна, черт возьми! — с нажимом проговорила Карлайл. — Письмо личное и… чрезвычайно конфиденциальное. Фелисите не хотела, чтобы его кто-либо видел. Я не знаю в точности, о чем оно.

— Она побоялась прийти сама?

— Она немного не в своей тарелке. Каждый на ее месте вел бы себя так же.

— Я хочу, чтобы вы узнали содержание письма, — после паузы сказал Элейн. — Само терпение, — он повторил ей свои аргументы. Когда совершено убийство, то зачастую приходится забывать об общепринятых правилах поведения. Он должен убедиться, что письмо действительно несущественно, и в таком случае выбросить его из головы.

— Вы помните, что письмо выпало у нее из сумочки? Вы заметили, как старательно она пыталась его спрятать от меня? А вы обратили внимание на ее действия, после того как я сказал о предстоящем обыске? Она засунула руку между сиденьем и подлокотником кресла. Затем пошла в туалетную комнату, а я сел в ее кресло. Вернувшись, она с полчаса мучительно пыталась найти письмо и притворялась, что ничем таким не занимается. Вот так-то.

Он вынул письмо из конверта и расправил его на столе перед Карлайл.

— Отпечатки пальцев сняты, — сказал он, — но это не принесло существенных результатов. Письмо слишком усердно терли о ворсистую обивку кресла. Вы будете читать или…

— Да, давайте его, — сердито сказала Карлайл.

Письмо было напечатано на листе чистой нотной бумаги. Без адреса и без даты.

«Моя дорогая — читала Карлайл — ваше очарование заставляет меня бросить все свои дела. Я нарушаю обещания перед самим собой и другими. Мы гораздо ближе, чем вы можете представить. Сегодня вечером в петлице моего пиджака будет белый цветок. Ради вас! Но если вы дорожите нашим будущим счастьем, не подавайте вида, что заметили его, даже мне. Уничтожьте эту записку, любовь моя, но не мою любовь. Г. П. Ф.»

Карлайл подняла голову, поймала устремленный на нее взгляд Элейна и быстро отвела глаза.

— Белый цветок, — прошептала она. — Г. П. Ф., Г. П. Ф.? Не могу в это поверить.

— Кажется, у мистера Мэнкса была белая гвоздика в петлице?

— Я не стану обсуждать с вами это письмо, — решительно заявила Карлайл. — Мне не следовало его читать. Обсуждать ничего не буду. Позвольте мне вернуть его Фелисите. Оно не имеет ничего общего с убийством. Ничего ровным счетом. Отдайте его.

— Вам следует знать, что я не могу сделать этого, — сказал Элейн. — Подумайте сами. Между Риверой и вашей кузиной, точнее кузиной по линии ее приемного отца, существовала весьма сильная привязанность. После убийства Риверы она изо всех сил старается спрятать письмо, теряет его и настолько обеспокоена этим, что вынуждает вас вернуться сюда и попытаться отыскать потерю. Как могу я не обратить внимания на такую последовательность событий?

— Но вы не знаете Фелисите! В отношениях с молодыми людьми у нее постоянно то появляются, то исчезают острые углы. Ничего особенного. Вы просто этого не понимаете.

— Пусть так, — сказал Элейн, глядя на нее с добродушной усмешкой, — тогда помогите мне понять. Я отвезу вас домой. Вы сможете просветить меня по дороге. Фокс!

Фокс вышел из кабины. Карлайл слушала, как Элейн отдавал распоряжения бригадиру. Из туалетной комнаты появились другие люди, о чем-то вполголоса поговорили с Фоксом и удалились через парадный вход. Элейн и Фокс собрали свои вещи и надели пальто. Карлайл встала. Элейн убрал письмо с конвертом во внутренний карман. Она почувствовала, как под веками набухают слезы. Попыталась заговорить, но из горла вырвался лишь какой-то нечленораздельный звук.

— Что с вами? — спросил Элейн, посмотрев на нее.

— Это неправда, — пробормотала она. — Не могу поверить. Не могу.

— Чему? Что Эдуард Мэнкс написал это письмо?

— Он не мог. Не мог написать такое письмо ей.

— Не мог? — осторожно спросил Элейн. — Вы так думаете? Но разве Фелисите не привлекательна? Очень привлекательна, ведь правда же?

— Дело не в этом. Вовсе не в этом. Само письмо. Он не мог написать такое. Оно насквозь фальшивое.

— Вы когда-нибудь обращали внимание на любовные письма, зачитанные в суде, а потом перепечатанные в газетах? Разве они не кажутся насквозь фальшивыми? И тем не менее некоторые из них были написаны очень интеллигентными людьми. Пойдемте?

На улице было холодно. Неподвижная белесая муть обволакивала жесткие очертания крыш.

— «Рассвет по левую руку», — сказал, ни к кому не обращаясь, Элейн и поежился. Такси уехало, у дверей поджидала большая полицейская машина. Рядом с водителем сел один из спутников Элейна. Фокс открыл дверцу, и Карлайл забралась внутрь. За нею последовали Элейн и Фокс.

— Едем в Скотленд-Ярд, — сказал Элейн.

Зажатая в угол сиденья, Карлайл ощущала безразличное давление плеча и руки Элейна: сидевший в противоположном углу Фокс был грузным человеком. Она повернулась и увидела силуэт головы Элейна на фоне синеватого окна. Странная мысль пришла ей в голову: «Если бы Фелисите смогла успокоиться и хорошенько приглядеться к этому человеку, она порвала бы с Г. П. Ф., воспоминаниями о Карлосе и всех свои прочих дружках». От этой мысли у нее раза два екнуло сердце. «О, Нед, — подумала она, — как ты мог?!» Она попыталась оценить смысл письма, но почти тут же отказалась от этого. «Я несчастна, — терзалась она, — сегодня я несчастнее, чем была когда-либо в продолжение многих лет».

— Что меня интересует, — раздался у нее над самым ухом голос Элейна, — так это как расшифровываются инициалы Г. П. Ф. В моей ужасной памяти на них отзывается колокольчик, но я не могу уловить, какой именно. И почему — может, вы мне подскажете — Г. П. Ф.? — Она не отвечала и он продолжал: — Минутку-минутку. А вы не говорили что-то о журнале, который читали, прежде чем зайти в кабинет к лорду Пестерну? «Гармония» — так его название? — Повернувшись, он внимательно посмотрел на нее, и она кивнула. — И редактор странички «Расскажите-обо-всем-тете» называет себя, кажется, Наставником, Философом и Другом, верно? А как он подписывает свои рецепты светлой жизни?

— Именно так, — буркнула Карлайл.

— И вы удивились бы, узнав, что мисс де Сюзе написала ему? — спокойно спросил Элейн. — Н-да. Как по-вашему, это открытие дает нам что-нибудь?

Карлайл издала невнятный звук. На нее нахлынули неприятные воспоминания. О переписке Фелисите с человеком, которого она никогда не видела, но он написал ей якобы чудесное письмо. О Ривере, прочитавшем ее ответ незнакомцу и устроившем по этому поводу сцену. О статье Неда Мэнкса в «Гармонии». О поведении Фелисите, когда все собрались, чтобы ехать в «Метроном». О том, как она вынула цветок из петлицы Неда. И о том, как он наклонил голову к Фелисите во время танца и слушал, что она говорит ему.

— Когда мистер Мэнкс пришел к обеду, — вновь поразительно близко прозвучал голос Элейн, — был ли у него в пиджаке белый цветок?

— Нет. — Она говорила чересчур громко. — Нет. Он появился только потом. На столе в столовой стояли белые гвоздики.

— Вероятно, эта была одна из них.

— Тогда, — торопливо заговорила она, — не сходится. Письмо наверняка было написано до того, как он увидел гвоздику. Ничего не сходится. Фе сказала, что письмо принес окружной посыльный. Нед об этом не мог знать.

— Она сказала — окружной посыльный? Нужно будет проверить. Возможно, удастся найти конверт. На ваш взгляд, — продолжал Элейн, — он казался очень заинтересованным ею?

(Эдуард сказал: «Что касается Фе… произошло что-то очень странное. Я не могу ничего объяснить, но хотел бы надеяться, что ты понимаешь».)

— Очень заинтересованным, вы так полагаете? — повторил Элейн.

— Не знаю. Не знаю, что и думать.

— Они часто виделись?

— Не знаю. Он… некоторое время, пока подыскивал квартиру, жил в «Герцогской Заставе».

— Возможно, именно тогда и зародилась симпатия. Как вы считаете?

Она потачала головой. Элейн ждал. Его спокойная настойчивость вдруг стала невыносимой для Карлайл. Она почувствовала, что ее срывает с якорей и уносит во мрак. Отвратительное настроение, которое она не в силах была ни контролировать, ни понять, целиком захлестнуло ее.

— Я не хочу говорить об этом, — пробормотала она, — не мое дело. Не могу больше продолжать. Позвольте мне уйти. Пожалуйста, выпустите меня.

— Конечно, я отвезу вас домой, — сказал Элейн.

3

Когда они подъехали к «Герцогской Заставе», развиднелось настолько, что дома с темными окнами и закрытыми дверями отчетливо выступили из тусклого полусвета.

На знакомой, понемногу стряхивающей с себя тьму улице лежал отпечаток обездоленности и тайны, и Карлайл почувствовала смутное облегчение, услышав из бокового проезда звяканье молочных бутылок, которое вдохнуло капельку жизни в мертвую тишину.

— Ключ у вас с собой? — спросил Элейн.

Он, Фокс и мужчина с переднего сиденья ждали, пока она рылась в сумочке. Едва она открыла дверь, подъехала еще одна машина, и из нее вышли четверо. Человек с переднего сиденья присоединился к ним. «Мы стали важными персонами, — подумала она, — поскольку дело очень важное. Дело об убийстве».

В былые времена Карлайл раз или два возвращалась с вечеринок под утро в сопровождении Неда Мэнкса. Войдя в дом, она сразу узнала его знакомый запах. Нажала на выключатель, и свет залил тихую прихожую. Она увидела себя в зеркальных внутренних дверях — лицо, залитое слезами. Элейн вошел за нею. Он стоял в вечернем костюме, держа в руке шляпу, как будто зашел убедиться, что с нею все в порядке, и пожелать ей спокойной ночи. Но следом за ним быстро вошли другие люди.

— Что это означает? — спросила она. — Что они собираются делать?

Элейн вынул из кармана бумагу.

— Это ордер на обыск, — сказал он. — Я не хочу вытаскивать лорда Пестерна из постели. Будет лучше, мне кажется, если…

Он замолчал, быстро поднялся по темной лестнице на несколько ступенек. Фокс и другие мужчины тихо стояли в прихожей. На лестнице тикали маленькие французские часы. Дверь на первом этаже была распахнута настежь. Слабый отраженный свет упал на лицо Элейн. Послышался громкий голос — несомненно принадлежавший лорду Пестерну:

— Мне наплевать, что вы устали. Вы можете на стену лезть, если вам так нравится, но спать не пойдете, пока я не составлю график. Садитесь.

Чуть заметно усмехнувшись, Элейн двинулся дальше наверх; после секундного колебания Карлайл последовала за ним.

Все собрались в гостиной. Леди Пестерн, все еще в вечернем платье, с тенями вокруг глаз и рта, теперь заметными издали, сидела в кресле у двери. Фелисите, переодевшаяся в халат и снявшая грим, была свежа и красива. Эдуард, видимо, сидел рядом с ней и сразу встал при появлении Элейна. Лорд Пестерн без пиджака, с закатанными по локоть рукавами, сидел на столе, стоявшем в центре комнаты. Перед ним лежали листы бумаги, в зубах он держал карандаш. Чуть поодаль от всех сидела с аккуратно заплетенными седыми косичками мисс Хендерсон, спрятав руки в складках серого шерстяного халата. У дверей стоял мужчина в штатском. Карлайл знала о нем все. Именно он сопровождал их домой — это было, подумалось ей, давным-давно, в другом веке. Она улизнула от него, чтобы отправиться в «Метроном», и теперь ей впервые пришло в голову, каким подозрительным мог показаться ее маневр полиции. Полицейский с виноватым видом смотрел на Элейна, который, видимо, собирался что-то сказать ему, но отступил в сторону, пропуская в гостиную Карлайл. Эдуард быстро подошел к ней.

— Где ты была? — сердито спросил он. — В чем дело? Я… — Он повнимательнее взглянул ей в лицо. — Что случилось, Лайла?

Лорд Пестерн тоже удостоил ее внимания.

— Привет. Какого дьявола ты исчезла, Лайла? — сказал он. — Ты мне нужна. Садись.

«Похоже на сцену из пьесы, — подумала она. — Измученные, все сидят в большой гостиной. Третье действие занимательного триллера». — Она поймала неприязненный взгляд дежурного полицейского.

— Мне очень жаль, — сказала она, — но, кажется, я просто вышла из дома через заднюю дверь.

— Я догадался, мисс, — отозвался он.

— Мы ведь не можем быть сразу в двух местах, — весело сказала она, стараясь не смотреть на Фелисите. А та ловила ее взгляд тревожно, не таясь, в недоумении выгнув брови.

— Рад видеть вас, Элейн, — оживленно сказал лорд Пестерн. — Хотя должен признать, что вы понапрасну тратите время. Вашу работу делаю за вас я. Садитесь.

— Мне кажется, Джордж, — глухим от усталости голосом заговорила леди Пестерн, — что, поскольку, скорее всего, этот джентльмен собирается арестовать тебя, ты не вдумываешься в смысл своих фраз.

— Я чертовски устал с тобой пререкаться, Си, — ответил ее муж. — Помолчи. То, что нам нужно, — продолжал он, нацелившись карандашом в Элейна, — называется график перемещений. Вам интересно знать в деталях, чем именно каждый из нас занимался до того, как мы отправились в «Метроном». Иметь систему. Не беспокойтесь, эту работу я за вас сделал. — Он пришлепнул листок бумаги к столу перед Элейном. — Здесь отсутствуют показания Бризи, естественно, но мы получим их завтра. Лайла, пару моментов я хочу прояснить с тобой. Поди сюда.

Карлайл встала рядом с ним и взглянула на Элейна. На его лице было написано вежливое внимание, взгляд устремлен на заметки лорда Пестерна. Повинуясь нетерпеливому постукиванию карандаша, она, в свою очередь, тоже посмотрела на лист бумаги.

На нем аккуратно была вычерчена таблица. Сверху над девятью столбцами она прочитала имена: Карлайл, леди Пестерн, Фелисите, Эдуард, лорд Пестерн, Беллер, Ривера, мисс Хендерсон и Спенс. С левой стороны лорд Пестерн обозначил в часах и минутах разные моменты дня; записи начинались в 8.45 утра и заканчивались в 10.30. Границы строк пересекались с границами столбцов, образуя множество прямоугольников, в каждом из которых его светлость отметил, кто, где и с кем в данное время находился и чем занимался. Так, строка «примерно 9.15 утра» сообщала, что леди Пестерн пребывала в гостиной, мисс Хендерсон поднималась к себе по лестнице, Фелисите находилась в кабинете, Ривера — в прихожей, лорд Пестерн и Беллер — в бальном зале, а Спенс — на половине слуг.

— Время по большей части указано приблизительно, — с важностью пояснил лорд Пестерн. — Иногда мы знаем его с точностью до минуты, но это редкость. Зато таблица показывает, кто с кем был, а кто уединился. Главное — метод. Теперь ты, Лайла, внимательно просмотри свой столбец и скажи, все ли верно.

Лорд Пестерн откинулся на спинку стула и взъерошил волосы. От него несло самодовольством. Карлайл взяла карандаш и обнаружила, что рука ее дрожит. Она чувствовала головокружение и легкую тошноту от усталости. График лорда Пестерна плыл у нее перед глазами. Словно чужой, она услышала собственный голос: «Кажется, вы все отметили правильно», — и ощутила прикосновение чьей-то руки. Элейн поддержал Карлайл.

— Садитесь, — сказал он откуда-то издалека.

Она опустилась в кресло, Нед, оказавшийся рядом, как будто сердито выражал свое недовольство. Она наклонилась вперед и сжала руками голову. И вдруг дурман исчез, и она с острым ощущением оторванности от всего происходящего услышала слова Элейна:

— …очень полезно, благодарю вас. А теперь, я в этом уверен, вы все с радостью отправитесь спать. Мы побудем здесь остаток ночи, хотя от нее, боюсь, мало что осталось, но не потревожим вас.

Все встали. Карлайл, чувствуя себя совершенно разбитой, размышляла, что случится, если и она тоже встанет. Она посмотрела на своих родственников и подумала, что в каждом что-то не так, что-то искажено. Взять хотя бы тетю. Почему никогда прежде она не замечала, что у нее слишком длинное тело, а голова чересчур большая? А Фелисите тонка, как стебелек, и фигура у нее деформированная: очень узкие бедра и, словно булыжники, выпирают тазовые кости. Прикрытая решеткой из пальцев, она перевела взгляд на лорда Пестерна и подумала, как же чудовищно портит его лоб, нависающий над глазами, — ни дать, ни взять, маркиза над витриной магазина. А его обезьяньи щеки, которые надуваются сами собой, когда он злится. Даже Хенди уродлива: горло ее похоже на птичье, а сейчас, когда она стянула волосы сзади, видно, какие они у нее жидкие — даже кожа просвечивает. Все они карикатурны. А Нед? Он стоит сзади, но повернись он — что предстанет ее глазам, зоркость которых так обострена нервным истощением? Разве у него не маленькие черные глазки? Разве рот его не кривится, когда он улыбается, показывая длинные, как у собаки, зубы? Но на Неда она так и не взглянула. А вот, заметила погруженная в своих мысли Карлайл, дядя Джордж опять выступает.

— Я не собираюсь в постель. Люди спят слишком много. В сне нет никакой необходимости — вспомните мистиков. Вернемся к моей таблице, и я покажу вам…

— Это чрезвычайно любезно с вашей стороны, сэр. — Голос Элейна был отчетливым и приятным. — Но я так не думаю. Нам предстоит рутинная работа. Все устали выше всякой меры, и нам лучше работать без помощников.

— Рутинная! — воскликнул лорд Пестерн. — Канцелярский синоним бесплодности. Вам предлагается картина, нарисованная за вас кем-то другим, и чем же вы платите за готовность помочь вам? Отправляете спать, а сами будете носиться по дому, составляя описи, будто судебный пристав. Будь я проклят, но спать не пойду. Вот так!

«О, Боже, — с отчаянием думала Карлайл, — как же он собирается принять происшедшее?» Она почувствовала руку у себя на плече и услышала голос Неда.

— Независимо от решения кузена Джорджа, могу я считать, что присутствие остальных будет необязательным превышением своего долга?

— Конечно, — ответил Элейн.

— Карлайл, дорогая, — проговорила леди Пестерн, словно подавая дамам сигнал выйти из-за обеденного стола, — пойдем?

Карлайл встала. Элейн был рядом, и ей показалось, что он все еще выглядит рассерженным.

— С тобой все в порядке? — спросил он.

— Вполне. Не знаю, что на меня нагатило, — ответила она. — Я, наверное, немного переутомилась в Греции и думаю… — Она замолчала и действительно подумала о длинной веренице ступенек на пути в свою комнату.

— Дорогое дитя, — сказала ее тетка, — никогда не прощу себе, что из-за нас на тебя свалилось такое тяжкое испытание.

«Но ведь она замечательная женщина, — подумала Карлайл, — какая бы ерунда не приходила мне в голову. Они все замечательные».

— Может быть, чуточку вина, — продолжала тетка, — или виски. Бесполезно надеяться, Джордж, что ты…

— Я принесу, — заторопился Эдуард.

Но мисс Хендерсон уже возвращалась со стаканом в руке. Принимая его от гувернантки, Карлайл почувствовала привычный, всегда исходивший от Хенди запах мыла и талька. «Как от ребенка», — подумала она и выпила. Почти неразбавленное виски заставило ее содрогнуться.

— Хенди! — выдохнула она, — ты меня свалишь с ног. Со мной все в порядке, правда. Скорее вам, тетя Сесиль, нужно бы предложить это средство для воскрешения покойников.

Леди Пестерн на мгновение закрыла глаза, потрясенная такой вульгарностью. Фелисите, сохранявшая молчание с момента появления в гостиной Карлайл и Элейна, сказала:

— Я не прочь выпить, Нед. Давай надрызгаемся в столовой, а?

— Графин здесь, если тебе угодно, дорогая. — Мисс Хендерсон заговорила впервые за все время.

— Итак, если вы не возражаете, Элейн, — сказал Эдуард, — я удаляюсь.

— Мы записали ваш адрес, верно? Всего хорошего.

— До свидания, кузина Силь. Если я смогу что-либо для вас сделать… — Нед стоял в дверях. Карлайл не смотрела на него. — Всего хорошего, Лайла. Пока, Фелисите.

Фелисите быстро подошла к нему, судорожным движением обвила руками его шею и поцеловала. Мгновение он стоял со склоненной головой, не снимая руки с ее плеча. Затем ушел.

Карлайл заметила, как под маской тяжелой усталости на лице тетки промелькнуло удовлетворение.

— Пойдемте, дети мои, — чуть ли не весело позвала леди Пестерн, — спать.

Она провела дам мимо Элейна, и тот закрыл за ними дверь. Поворачивая вместе со всеми к лестнице, Карлайл услышала голос лорда Пестерна:

— На том стою и не могу иначе, — кричал он. — Вы загоните меня в постель или еще куда-нибудь, только если арестуете.

— В настоящий момент я не предполагаю делать этого, — отчетливо произнес Элейн, — но, думаю, сэр, обязан предупредить вас…

Закрывшаяся дверь отрезала конец фразы.

4

Элейн закрыл дверь за дамами и в раздумье посмотрел на лорда Пестерна.

— Я думаю, мой долг предупредить вас, — повторил он, — что вопреки моему совету вы решили остаться, все сказанное и сделанное вами будет зафиксировано и наши заметки могут быть использованы…

— Какая ерунда! — резко прервал его лорд Пестерн.

Не с ваши слова вздор. Я не совершал преступления, и вы не располагаете уликами, чтобы обвинить меня в нем. Занимайтесь своей рутиной и не тратьте времени на болтовню.

Элейн посмотрел на него с некоторым удивлением. «Ах ты, противный маленький старик», — мелькнуло у него в голове. Лорд Пестерн моргнул, самодовольно ухмыльнулся и надул щеки.

— Будь по-вашему, сэр, — сказал Элейн. — Однако, болтовня это или нет, я обязан сделать вам обычное предупреждение и более того — в присутствии свидетеля.

Он пересек лестничную площадку, открыл дверь бального зала и позвал:

— Можно вас на минутку, Фокс?

Затем вернулся в гостиную и заговорил, только когда вошел инспектор Фокс:

— Фокс, я попросил лорда Пестерна отправиться спать, но он отказывается. Я хочу, чтобы вы засвидетельствовали это. Я предупреждаю его, что с настоящего момента все его слова и действия будут фиксироваться и наши записи в дальнейшем могут быть использованы как свидетельства против него. Это против правил, конечно, но, не имея возможности предпринять более решительные шаги, я не вижу, что еще в наших силах сделать. Все вновь прибывшие люди заняли свои посты?

С явным неодобрением посмотрев на лорда Пестерна, Фокс подтвердил, что приказание исполнено.

— Значит, вы сказали им, чтобы наблюдение было тщательным? Благодарю, Фокс, я буду здесь.

— Спасибо, мистер Элейн. А я тогда займусь бальным залом.

Он направился к двери.

— Приятель, куда это вы? Что собираетесь делать?

— Простите, если можете, милорд, мое замечание, — сурово проговорил Фокс, — но вы ведете себя очень глупо. Опрометчиво действуете и неумно, если так можно выразиться.

Он вышел.

— Большой осел со здоровенными кулачищами, — заметил ему вдогонку лорд Пестерн.

— Напротив, сэр, — с изысканной вежливостью возразил Элейн, — чрезвычайно хорошо работающий офицер, и звание получил давным-давно.

Не обращая внимания на лорда Пестерна, он прошел к центру вытянутой в длину гостиной и, сунув руки в карманы, несколько минут оглядывал ее. Часы на лестнице пробили пять. Элейн приступил к тщательному осмотру. Он двигался от стены к стене, изучая каждый предмет, который оказывался у него на пути. Лорд Пестерн наблюдал за ним, громко вздыхал и охал. Элейн оказался возле стула, за которым находился неприметный столик. На нем лежали пяльцы и красивая, изящная рабочая шкатулка. Он осторожно открыл крышку и наклонился. В шкатулке аккуратно лежали мотки шелка для вышивания и многочисленные инструменты, каждый на своем месте: игольники, ножницы, шила, наперсток, шаблон из слоновой кости, сантиметр в украшенной эмалью коробочке, стилеты, вставленные в шелковые чехлы. Одно гнездо пустовало. Элейн сел и начал скрупулезно исследовать шкатулку.

— Жалеете, что не принесли с собой вышивание? — спросил лорд Пестерн.

Элейн вынул записную книжку, посмотрел на часы и сделал короткую запись.

— Я буду вам признателен, — продолжал лорд Пестерн, — если вы не будете трогать руками вещи моей жены. — Он так натужно пытался подавить зевок, что из глаза его выкатилась слеза, и вдруг гаркнул: — Где ордер на обыск, чтоб вас?

Элейн закончил очередную запись, поднялся и предъявил ордер.

— Тьфу! — только и произнес хозяин дома.

Элейн вернулся к изучению вышивки леди Пестерн.

Натянутая на пяльцы, она была почти закончена. Хоровод купидонов в позах крайнего безразличия кружил вокруг сказочной красоты букетика цветов. Работа была поразительно искусной. Элейн одобрительно хмыкнул, лорд Пестерн тут же спародировал его. Элейн возобновил поиски. Он двигался черепашьим шагом. Так прошло полчаса. Вдруг странный негромкий шум привлек его внимание. Он поднял голову. Лорд Пестерн, оставаясь на ногах, опасно раскачивался. Глаза остекленели, вид их был ужасен, рот его светлости открылся, и из него вырывался храп.

Элейн на цыпочках подошел к двери в дальнем конце комнаты, открыл ее и проскользнул в кабинет. За спиной он услышал какой-то рев, увидел в замке ключ и повернул его.

Инспектор Фокс в нарукавниках изучал содержимое открытого ящика, стоявшего на столе. Перед ним лежали тюбик с клеем, пустая, без пробки бутылочка с надписью «Смазка для револьвера», белая костяная ручка, в которой некогда был закреплен какой-то инструмент.

5

Фокс уперся широким пальцем в стол позади этих экспонатов, не столько для того чтобы привлечь в ним внимание, сколько желая подчеркнуть их наличие и важность. Элейн кивнул и быстро прошел к двери, выходившей на лестничную площадку. Запер ее и постоял, прислушиваясь.

— Идет, — сказал он.

Снаружи послышались торопливые шаги. Дверная ручка повернулась, а потом задергалась. Приглушенный голос произнес:

— Сожалею, милорд, но, очевидно, в этой комнате сейчас идет обыск.

— Кто вы такой, черт бы вас побрал?

— Сержант Маркс, милорд.

— Тогда позвольте сказать вам…

Голоса удалились.

— В бальный зал он тоже не попадет, — сказал Фокс, — если только не нокаутирует сержанта Уайтлоу.

— А как дела со столовой?

— Мы закончили там работу, мистер Элейн.

— Все осмотрели?

— На ковре следы пролитого вина. Похоже на портвейн. Возле стоящей в центре стола вазы с цветами пятно, как будто туда капнули водой. В вазе белые гвоздики. Ничего больше. Со столов все, конечно, убрано.

Элейн осмотрел коллекцию.

— Откуда эти сокровища, дружище Фокс?

— Из ящика, который был вынут и лежал прямо на столе, как сейчас. Половина ассортимента лавки старьевщика, вы согласны, сэр? Эти предметы лежали поверх остальных.

— Не стоит ли Бейли поработать с ними?

— Стоит, но отпечатков ни на одном нет, — сказал Фокс, — что весьма забавно.

— А на пишущей машинке?

— Мы проверили ее. Только отпечатки его светлости и очень свежие.

— На тюбике с клеем нет крышечки.

— Она валялась на полу.

Элейн осмотрел тюбик.

— Клей уже затвердел, конечно, с открытой стороны, но не на большую глубину. Тюбик на три четверти полон.

— Следы клея присутствуют в самом ящике, на столе и на ковре.

— Присутствуют, Бог ты мой! — с отрешенным видом сказал Элейн и переключил свое внимание на небольшую белую ручку. — Экспонат Б. Вы знаете, что это такое, Фокс?

— Могу, пожалуй, только высказать некоторые предположения, мистер Элейн.

— Это останки собрата мелких инструментов из очень изящной, французской работы шкатулки в гостиной. Тамбурных крючков, ножниц и тому подобного. Они лежат в гнездах с внутренней стороны крышки. Одно гнездо пустое.

— Вы видите, сэр, от инструмента осталась только ручка.

— Да. А вам не кажется, что в этой ручке находился вышивальный стилет?

— Именно это я и предполагал.

— Похоже, вы правы.

Фокс вынул из своей сумки узкую картонную коробку. В ней, обмотанный бечевкой, лежал дротик. Весело поблескивали драгоценные камни на защелке, крошечные изумруды и бриллианты. Только узкий платиновый ободок в верхней части и сам стилет были запятнаны кровью Риверы.

— Бейли нужно будет поискать скрытые отпечатки, — сказал Фокс.

— Да, конечно. Мы не будем трогать эту штуковину. Позже ее можно будет разобрать, но и невооруженным глазом видно: мы кое-чего достигли, Фокс.

Элейн подставил ручку к стилету.

— Готов поклясться, они составляют пару, — сказал он и отложил ручку. — И наконец, экспонат В. Пустая бутылочка из-под смазки. Где пробка?

Фокс достал ее.

— Она от этого пузырька, — сказал он, — я проверял. Подходит, и запах тот же. Хотя зачем она, черт возьми, оказалась на оркестровом помосте…

— И мне непонятно, — вмешался Элейн. — Зачем, в самом деле? Давайте-ка посмотрим, что получается в результате вашего плодотворного исследования содержимого этого чрезвычайно необычного ящика! Ничего более ценного нам пока не попадалось.

Фокс устроился поудобнее в кресле и несколько секунд внимательно смотрел на шефа.

— Знаю, это покажется смехотворным, — наконец заговорил он. — Разбрасывать свидетельства преступления где попало, не делая никаких попыток что-либо скрывать и громоздя, скажете вы, на себя одну улику за другой. Но тогда преступник смешон. Вы, правда, можете сказать, что в этом случае он не отвечает за свои поступки.

— Я никогда не понимал вполне, что такое инфернальное действие. Что такое ответственный и безответственный поступок. Кто должен проводить разделительную черту в потоке человеческих деяний начиная с тех, которые мы с удовольствием называем сознательными, и кончая теми, которые мы квалифицируем как буйное помешательство? Где та точка, в которой человек перестает быть ответственным существом? Я знаю нужные определения и знаю, что мы стараемся использовать их во благо, однако, мне кажется, именно в случаях патологического поведения любая система корректирующих и карательных законов поворачивается к нам самой невнятной своей стороной. Неужели этот поистине странный пэр настолько отклонился в своем поведении от нормы, что решился на глазах у всех убить человека, использовав смехотворно изощренный способ, который прямо указывает на него, а затем, по существу, делает все, что в его силах, чтобы подвести себя под арест? Такие случаи бывают, но действительно ли мы столкнулись с одним из них?

— Вы знаете, сэр, — флегматично заметил Фокс, — должен признаться, я именно так и считаю. Для выводов еще рановато, но на основании того, что мы уже имеем, картина складывается как раз такая. Предыдущие подвиги этого джентльмена и общий стиль его поведения свидетельствуют об умонастроении, которое, если не выходить за общепринятые представления, следует назвать эксцентричными. Все знают, что он чудак.

— Да, знают, — согласился Элейн. — И все скажут: это в его характере. Это на него похоже.

В состоянии, близком к отчаянию, чего Элейн не мог вспомнить за Фоксом, тот разразился целой речью:

— Ну, хорошо, мистер Элейн. Я знаю, куда вы клоните. Но кто мог навесить на него убийство? Ответьте мне. Неужели кто-то из компании за его столиком достал револьвер из-под сомбреро и зарядил его этим идиотским дротиком, штырем — называйте эту штуковину, как хотите? Неужели Беллер припрятал, а затем подобрал штырь, после того как лорд Пестерн его обыскал? Где он мог прятать штырь? В пустой комнате оркестрантов, где только люди и музыкальные инструменты? И как он мог впихнуть штырь в ствол, если его светлость держал револьвер при себе и клянется, что никому его не передавал? Есть еще Скелтон. Но он осматривал револьвер на глазах у нескольких человек. Мог ли он сделать это? Смешная мысль. Я кончил.

— Прекрасно, старина, — сказал Элейн. — Давайте продолжим. Скоро придут слуги. Насколько основательно вы покопались в ящике?

— В копанье не было нужды, сэр. Ящик стоял на виду. Выломанные пули лежат в корзине для бумаг с того самого часа, когда хозяин изготавливал свои пустышки.

— Карлайл Уэйн наблюдала его за этим занятием. А как дела в бальном зале?

— Там работают Бейли и Томпсон.

— Хорошо. Давайте еще разок посмотрим на револьвер лорда Пестерна, Фокс.

Фокс достал его из сумки и положил на стол. Элейн сел и вынул лупу.

— В ящике его светлости есть очень хорошая лупа, — заметил Фокс. Элейн хмыкнул. Он рассматривал устье ствола.

— Нужно сделать фото с большим увеличением, — пробормотал он. — Две продольные царапины и несколько мелких повреждений поверхности. — Он протянул револьвер Фоксу, сидевшему на стуле, который девять часов назад занимала Карлайл. Как и Карлайл, Фокс взял в руку лупу лорда Пестерна.

— Вы заметили, что, когда я дал старому чудищу взглянуть на его же револьвер, его как будто больше всего заинтересовало утолщение под скобой курка. Я ничего там не нахожу. Имя изготовителя на рукояти. Что же он хотел увидеть, как вы думаете?

— Бог его знает, — сердито буркнул Фокс. Он нюхал дуло.

— Вы похожи на старую деву с флаконом нюхательной соли, — заметил Элейн.

— Вполне возможно, сэр, но я не улавливаю никакого запаха, кроме запаха смазки.

— Я знаю. Это другой револьвер. Слышите?

Звуки доносились из отдаленной части здания. Хлопнула дверь, заскрипели петли открываемых ставней.

— Слуги приступили к работе, — сказал Элейн. Спечатываем эту комнату, ставим человека ее охранять и возвращаемся сюда позднее. Давайте-ка соберем свои находки, узнаем, что обнаружили остальные, и часа три соснем. Не забудьте — в Скотленд-Ярде в десять. Пошли.

Однако сам он не двинулся с места. Фокс в недоумении посмотрел на шефа и принялся укладывать в сумку по очереди револьвер, тюбик с клеем, пустую бутылочку и рукоятку из слоновой кости.

— Нет, черт возьми, — сказал Элейн, — я докопаюсь до истины. Все эти вещи, Фокс, передайте экспертам. Обеспечьте надежное наблюдение за домом и уходите. Увидимся в десять… В чем дело?

— Я тоже останусь, мистер Элейн.

— Я знаю все ваши доводы. Ревностный молодой офицер. Уходите.

Фокс провел рукой по коротким с проседью волосам и сказал:

— Честное слово, я в форме. Отметьте, я ни разу не заикался о предпенсионном возрасте. Значит, благодарю вас, мистер Элейн.

— Мне нужно еще попытать свидетелей.

— Те, кто наверху, не встанут раньше десяти.

— Я их разбужу, если понадобятся. За что давать им поблажки? Мне нужно позвонить жене. Доброе утро, мистер Фокс.

Фокс отпер дверь на лестничную площадку и повернул ручку. Дверь пошла внутрь кабинета и ударила его в плечо. Он с проклятьем отступил на шаг — и к ногам его упало тело лорда Пестерна.

6

Оно лежало неподвижно секунды три. С широко раскрытыми глазами, в которых горело бешенство. Фокс склонился к телу, и тогда тело открыло рот.

— Какого дьявола вы тут делаете? — спросил лорд Пестерн.

Он ловко перевернулся на живот и поднялся. На подбородке и щеках блестело что-то вроде инея, глаза налились кровью, вечерний костюм пришел в полный беспорядок. В безжалостном свете раннего утра, лившемся через лестничное окно, его светлость казался привидением. Однако природной агрессивности в нем ничуть не убавилось.

— На что вы пялитесь? — спросил он.

— Едва ли стоит спрашивать вас, — сказал Элейн, — зачем вы сидели на лестнице, видимо, подпирая дверь спиной.

— Я дремал. Хорошенькое дело, когда человека выставляют из его собственных комнат в пять утра.

— Прекрасно, Фокс, — устало произнес Элейн, — продолжайте дознание.

— Слушаюсь, сэр, — сказал Фокс. — Доброе утро, милорд.

Он обошел лорда Пестерна и покинул кабинет, оставив дверь раскрытой. Элейн слышал, как Фокс выговаривает сержанту Марксу: «И как называется такое наблюдение?» — «Мне было приказано только наблюдать, мистер Фокс. Его светлость заснули, едва коснувшись пола. Я решил, что он может находиться здесь с тем же основанием, как в любом другом месте дома». Фокс начальственно хмыкнул, и Элейн перестал его слушать.

Он закрыл дверь кабинета и подошел к окну.

— Мы еще не закончили в этой комнате, — сказал он, — но, думаю, свежим воздухом можно нарушить ее неприкосновенность.

Раздвинул шторы и распахнул окно. Света на улице было еще маловато. Легкий ветерок ворвался в комнату, усилив, перед тем как изгнать, застоявшиеся запахи ковра, кожи и табачного дыма. Кабинет выглядел неприветливо и неопрятно. Настольная лампа все еще лила вульгарный желтый свет на заваленный хламом стол. Элейн повернулся к лорду Пестерну — тот торопливо шарил в открытом ящике.

— Сомневаюсь, что смогу показать вам то, что вы ищете, — сказал Элейн, открыл сумку Фокса и вынул записную книжку. — Прошу вас ничего не трогать, но если хотите взглянуть, то пожалуйста.

Лорд Пестерн взглянул, но с некоторой поспешностью и, как показалось Элейну, без особого удивления.

— Где вы нашли эту штуковину? — спросил он, показывая слегка дрожащим пальцем на костяную ручку.

— В ящике. Можете идентифицировать этот предмет?

— Возможно, — пробормотал он.

Элейн указал на орудие убийства.

— Стилет, конец которого закреплен клеем, вполне может оказаться напарником этой ручки. Мы выясним. Если мое предположение верно, тогда он взят из рабочей шкатулки леди Пестерн в гостиной.

— Гадайте дальше, — с вызовом сказал лорд Пестерн. Элейн сделал пометку в записной книжке.

— Скажите, сэр, находился ли стилет в ящике вашего стола до вчерашнего вечера?

Лорд Пестерн разглядывал револьвер. Выпятив нижнюю губу, бросил взгляд на Элейна и протянул руку к револьверу.

— Пожалуйста, — сказал Элейн, — вы можете потрогать его, но прошу ответить на вопрос о стилете.

— Откуда мне знать, — безразлично проговорил лорд Пестерн. — Ни сном ни духом.

Не вынимая револьвера из сумки, он ощупал его, затем надел очки, уставился в некую точку под прицелом и вдруг пронзительно засмеялся.

— Что вы ожидали увидеть? — осторожно спросил Элейн.

— Ну и ну, как вам это нравится! — воскликнул лорд Пестерн вместо ответа.

Он уставился на Элейна. В налитых кровью глазах было презрение.

— Дьявольски любопытно, — сказал он. — Как ни крути — смех да и только.

Он рухнул в кресло и с видом злорадного облегчения потер руки.

Элейн закрыл сумку Фокса и усилием воли сдержал готовый прорваться гнев. Он встал перед лордом Пестерном, смотря ему прямо в глаза. Его светлость тут же плотно закрыл их и надул щеки.

— Я сплю, — сказал он.

— Послушайте меня. Вы имеете хотя бы малейшее представление об опасности, которая угрожает непосредственно вам? Вы знаете, что вас ожидает за сокрытие или отказ от предоставления информации в связи с таким серьезным преступлением, как убийство? Мой долг сообщить вам, что вы находитесь под подозрением. Вы получили официальное предупреждение. Столкнувшись с представителями органов, к которым каждый гражданин должен относиться хотя бы с минимальным уважением, вы повели себя в высшей мере вызывающе. Должен сказать вам, сэр, что если вы и дальше будете демонстрировать нам свою глупую фривольность, я приглашу вас в Скотленд-Ярд, где вас допросят и при необходимости арестуют.

Элейн ждал реакции. Лицо лорда Пестерна во время этой речи постепенно теряло агрессивное выражение. Воздух, вырывавшийся сквозь неплотно сомкнутые, надутые, как у обиженного ребенка, губы, шевелил усы его светлости. По-видимому, он опять заснул.

Несколько секунд Элейн смотрел на спящего. Затем он сел к столу, выбрав положение, позволявшее ему не выпускать лорда Пестерна из поля зрения. После недолгого раздумья придвинул к себе пишущую машинку, вынул из кармана письмо Фелисите, нашел чистый лист бумаги и начал снимать с письма копию.

При первых ударах клавиш глаза лорда Пестерна открылись, встретились с глазами Элейна и тут же закрылись снова. Его светлость что-то невнятно пробурчал и с чувством всхрапнул. Элейн кончил печатать и сравнил копию с оригиналом. Они были сделаны на одной и той же машинке.

На полу возле стула, на котором минувшим вечером сидела Карлайл, валялся номер «Гармонии». Элейн поднял его и начал листать. Странице на пятнадцатой он, как Карлайл в свое время, заметил в месте склейки сигаретный пепел. Это была страничка Г. П. Ф. Элейн прочитал письмо, подписанное некоей «Туте», перевернул еще несколько страниц и наткнулся на статью о борьбе с торговцами наркотиками и театральный обзор, подписанный Эдуардом Мэнксом. Затем он вновь встал перед нелепой фигурой в кресле.

— Лорд Пестерн, — громко сказал он, — просыпайтесь, просыпайтесь.

Тот судорожно дернулся, пошлепал губами и издал вопль, словно увидел кошмарный сон:

— А-а-а-х!

— Ну, достаточно, вы не спите. Скажите-ка мне, — сказал Элейн и сунул ему под нос журнал, — как давно вы знаете, что Эдуард Мэнкс — это и есть Г. П. Ф.?

Глава VIII

Утро

1

Взглянув на журнал, лорд Пестерн поморгал по-совиному, повернулся в кресле и уставился на стол. Письмо и копия лежали рядышком возле машинки.

— Да, именно так я и узнал, — сказал Элейн. — Вы не объясните мне все это?

Лорд Пестерн наклонился вперед, уперся локтями в колени и погрузился в созерцание собственных стиснутых рук. Когда он заговорил, голос был приглушенным и в нем чувствовалась подавленность.

— Нет, будь я проклят, — сказал он. — Не буду отвечать ни на какие вопросы. Ищите ответы сами. Я пошел спать.

Он встал и расправил плечи. В лице было все то же ожесточение, но Элейну показалось, что появились признаки нерешительности. Из тех остатков цивилизованности, которые в нем еще оставались, он выбрал фразу:

— Я имею на это право?

— Определенно, — тут же ответил Элейн, — но ваш отказ ответить на мой вопрос зафиксирован, вот и все. Если передумаете по поводу адвоката, мы с удовольствием его пригласим. Между тем, сэр, боюсь, мне придется установить за вами очень жесткое наблюдение.

— Вы хотите сказать, что какой-нибудь чертов бобби будет сидеть у меня на пятках, как неуклюжий здоровенный пудель?

— Если вам нравится такой способ выражать свои мысли, то — да. Я полагаю, нет смысла повторять вам предупреждение относительно двусмысленности занятой вами позиции.

— Никакого смысла. — Он подошел к двери и, стоя спиной к Элейну и тяжело наваливаясь на ручку, буркнул: — Скажите, чтобы вам принесли завтрак.

Не оглянувшись, он медленно вышел на лестницу и начал подниматься по ней. Элейн поблагодарил его вдогонку и кивнул Марксу, стоявшему на лестничной площадке. Маркс последовал за лордом Пестерном.

Элейн вернулся в кабинет, закрыл окно, оглядел все напоследок, запер сумку Фокса, вышел на лестничную площадку, запер за собой и опечатал дверь. Маркса здесь уже заменил другой человек в штатском.

— Привет, Джимсон, — сказал Элейн, — только заступили?

— Да, сэр, после отдыха.

— Видели кого-нибудь из слуг?

— Только что наверх пошла было служанка, мистер Элейн. Мистер Фокс приказал не пропускать туда слуг, поэтому я отослал ее вниз. Ее это, кажется, весьма огорчило.

— Переживет. Все правильно. Действуйте тактично, не мне вам говорить, но никого не пропускайте.

— Слушаюсь, сэр.

Элейн пересек лестничную площадку и вошел в бальный зал, где складывали свои вещи Томпсон и Бейли. Элейн взглянул на стулья вокруг огромного рояля и лист нотной бумаги, привлекший внимание Бейли. На листе карандашом была изложена программа прошлого вечера. На крышке пианино лежал тонкий слой пыли, на котором четко вырисовывались следы револьвера, французского и остальных зонтиков. Бейли и Томпсону показалось странным, что некоторое количество пыли осело на эти предметы уже после того, как их положили на крышку. Возможно, предположил Элейн, дело в том, что лорд Пестерн, по его же собственным словам, произвел здесь один холостой выстрел и пыль посыпалась с очаровательного, изысканно украшенного лепниной потолка.

— «Благословенный охотничий край», — пробормотал Элейн. — Чьи отпечатки обнаружены вокруг следов от частей стержня и ручки разборного зонтика? Хотя и так ясно, — устало добавил он. — Конечно, его светлости?

— Так точно, — сказали вместе Томпсон и Бейли, — его светлости и Бризи.

Элейн дождался, когда они ушли, запер и опечатал дверь бального зала.

В столовой уже все было готово к завтраку. Вазу с белыми гвоздиками, отметил Элейн, переставили на боковой столик. Остановившись перед портретом одного из Сеттинджеров, отдаленно напоминавшим лорда Пестерна, он услышал голоса, доносившиеся из комнаты для прислуги. Слуги, подумал он, устроили себе первый завтрак. Он распахнул дверь и очутился в раздаточной; только следующая дверь, как выяснилось, вела туда, куда он хотел попасть. Элейн отчетливо ощутил запах свежесваренного кофе, лучший из всех утренних запахов. Он уже был готов последовать к его источнику, когда громкий и выдававший явное волнение голос очень медленно произнес:

— Parlez, monsieur, je vous en prie, plus lentement, etpeut-etre je vous er… er… comprendrerei… нет, черт возьми, как же это …je vous pouverai[24]…

Элейн открыл вторую дверь и обнаружил Фокса, уютно устроившегося за столом, на котором стояла чашка с кофе и над нею подымался парок. Справа от Фокса располагался Спенс, слева — несколько внимательных дам, а перед ним — импозантная смуглая личность при всех регалиях шеф-повара.

Последовала краткая пауза, в течение которой Элейн успел оглядеть стол. Фокс поднялся.

— Вероятно, вы не откажетесь от чашки кофе, мистер Элейн, — сказал он и, обращаясь к шеф-повару, осторожно добавил: — С est, Monsieur… er… le chef-inspecteur Alleyn, Monsieur[25]. Мистер Элейн, это мисс Паркер, домоуправительница, и мадемуазель Гортензия. А девушек зовут Мэри и Миртл. Далее мистер Спенс, месье Дюпон, а имя юноши Уильям. Такую компанию, — заключил Фокс, улыбаясь всем сразу, — я бы назвал замечательной.

Элейн сел на стул, предложенный ему Уильямом, и ii упор посмотрел на своего подчиненного. Фокс ответил вкрадчивой улыбкой.

— Я было собрался уходить, мистер Элейн, — сказал он, — когда наткнулся на мистера Спенса. Я знал, что вы захотите проинформировать этих добрых людей о наших маленьких неприятностях в этом доме, вот почему я оказался здесь.

— Забавно, — сказал Элейн.

Об умении Фокса работать со слугами в богатых домах по Скотленд-Ярду ходили легенды. Сейчас Элейн впервые стал свидетелем эффективности его подхода. И мгновенно осознал, что экзотический цветок взаимопонимания, выращенный Фоксом, уже начал вянуть, а причиной — его приход сюда. Праздничная атмосфера быстро утекала из комнаты. Поднялся Спенс, служанки беспокойно заерзали на краешках стульев. Он старался, как мог, казаться своим, но, видимо, Фокс, штрейкбрехер поневоле, что-то уже наговорил о нем возвышенного и потому все здесь называли его сэром.

— Ну, хорошо, — весело бросил Элейн, — если мистер Фокс на посту, то я умываю руки. Лучшего кофе я не пил много лет.

— Благодарю вас, — бегло заговорил по-английски месье Дюпон. — Сегодня, конечно, достать свежие зерна не так просто, как того хотелось бы.

Мадемуазель Гортензия вымолвила:

— Естественно.

Все согласно закивали головами.

— Я полагаю, — великодушно заметил Фокс, — его светлость проявляет особую заботу о кофе. Или это касается всего? — добавил он, как бы приглашая к откровенности.

Уильям, лакей, сардонически засмеялся, но его остановил строгий взгляд Спенса. Фокса несло. Наверняка больше всех кофе любит ее светлость, ведь она из той же прекрасной страны, что мадемуазель Гортензия и месье Дюпон. Он попытался сказать этот комплимент по-французски, запутался и сообщил Элейну, что месье Дюпон уже дал ему урок языка. А мистер Элейн, сообщил он компании, говорит по-французски, как настоящий француз. Подняв голову, Элейн заметил, что Спенс смотрит на него с беспокойством.

— Боюсь, все происходящее доставляет вам массу неудобств, — сказал Элейн.

— Не совсем так, сэр, — не спеша проговорил Спенс. — Хотя не буду отрицать, затрудняет нашу работу. Мы не можем действовать так, как положено…

— Даже не знаю, что скажет ее светлость о первом этаже, — вмешалась мисс Паркер. — Все пущено на самотек. Это же ужасно.

— Верно, но тревожнее всего, — продолжил Спенс, — не иметь представления, из-за чего весь переполох. В доме полиция и все такое, сэр. Неужели только из-за того, что с вечеринки в этом доме мистеру Ривере случилось отправиться в свой ресторан?

— В самом деле, — обронила мисс Паркер.

— Обстоятельства необычны, — осторожно заговорил Элейн. — Я не знаю, что рассказывал вам инспектор Фокс…

Фокс сообщил, что старался не испугать дам. Элейн, который думал, что на самом деле дамы выглядят так, словно умирают от любопытства, признал, что Фокс действовал с чрезвычайной деликатностью, но, добавил он, рано или поздно придется сказать правду.

— Мистер Ривера, — сказал он, — убит.

Слуги сдержанно зашушукались.

— Убит? — вырвалось у Миртл, младшей из двух служанок; она прижала обе руки ко рту и подавила нервный смешок. Элейн сказал, что смерть Риверы очень похожа на убийство, и потому он надеется на их помощь во всем относящемся к расследованию загадочного преступления. Еще до встречи со слугами он знал, какой будет их реакция. Когда речь заходит об убийстве, люди ведут себя примерно одинаково. Они хотят отойти на безопасное расстояние и издали утолять свое любопытство, сохраняя престиж и личную безответственность. У простых людей такое поведение выражено еще ярче в силу врожденного чувства незащищенности и стремления следовать кастовым установкам. Сейчас и здесь они были более чем растревожены: непосредственной угрозой их благополучию и образом жестокого убийцы, который, возможно, находится поблизости.

— Наш долг, — сказал Элейн, — снять подозрения с невиновных, вывести их из-под удара. Уверен, вы будете рады помочь нам в этом, если сможете.

Он достал график лорда Пестерна, разложил листок перед Спенсом и сообщил, кто именно составил эту бумагу.

— Если вы сможете уточнить проставленные здесь часы и минуты, мы будем вам очень благодарны, — сказал он.

Спенс надел очки и с несколько смущенным видом начал читать график. Остальные сгрудились вокруг, не испытывая, как отметил про себя Элейн, особого к тому желания.

— Немного сложновато, правда? Давайте подумаем, как упростить нашу задачу, — предложил Элейн. — Вы видите, что между половиной восьмого и девятью дамы отсутствовали в столовой и находились в гостиной. Итак, мы имеем две группы, по одной в каждой комнате. Может кто-нибудь из вас подтвердить это или опровергнуть?

Первым смог Спенс. Дамы ушли в гостиную в четверть девятого. Подав им кофе, он прошел мимо лорда Пестерна и мистера Беллера, стоявших на лестничной площадке. Они прошли в кабинет его светлости. Спенс проследовал в столовую, задержался там, чтобы посмотреть, как Уильям обслуживает джентльменов, и заметил, что мистер Мэнкс и мистер Ривера все еще сидели за вином. Далее он вернулся в комнату для слуг, где через несколько минут услышал по радио сигналы времени — было девять часов.

— Итак, мы имеем три группы, — сказал Элейн. — Дамы в гостиной, его светлость с мистером Беллером в кабинете, мистер Мэнкс и мистер Ривера в столовой. Может ли кто-то сказать, каким было следующее перемещение?

Спенс вспомнил, как, вернувшись в столовую, застал там одного мистера Мэнкса. Здесь слуга стал сдержаннее, однако Элейн узнал от него, что Эдуард Мэнкс налил себе неразбавленного виски. Он осторожно спросил, не было ли чего-либо примечательного в поведении мистера Мэнкса, и услышал удививший его ответ, что мистер Эдуард казался весьма довольным и даже сообщил Спенсу, что получил замечательный подарок.

— Значит, мистер Ривера, — сказал Элейн, — отделился от всех групп. Куда он направился? Мистер Мэнкс в столовой, его светлость и мистер Беллер в кабинете, дамы в гостиной — где же мистер Ривера?

Он оглядел все лица, на которых застыло выражение охранительного нежелания говорить, и вдруг в глазах Уильяма уловил огонек ревностной готовности говорить. Наверно, Уильям, подумал он, читает детективы в журналах и живет в мире грез, воображая себя сыщиком.

— У вас есть какие-то идеи? — спросил он.

— Да, сэр, — отозвался Уильям, бросив взгляд на Спенса, — простите, я так считаю, что его светлость и мистер Беллер расстались вскоре после того, как ушли, как у вас отмечено, в кабинет. Я прибирался в холле, сэр, и услышал, как другой джентльмен, мистер Беллер, вышел из кабинета. Я посмотрел на лестничную площадку, где он стоял. И разобрал голос его светлости — он крикнул, что через минуту присоединится к мистеру Беллеру, а джентльмен прошел в бальный зал. Я подошел и забрал кофейный поднос из гостиной. Дамы все были там. Я поставил поднос на площадке и собирался зайти в кабинет направо, когда услышал стук печатной машинки за дверью. Его светлость не любит, когда его тревожат за машинкой, поэтому по черной лестнице я отнес поднос на кухню и через несколько минут вернулся. Пока я находился внизу, его светлость, должно быть, прошли в бальный зал, потому что я услышал, как они очень громко разговаривают с мистером Беллером, сэр.

— О чем они говорили, не помните?

Уильям снова взглянул на Спенса и сказал:

— Да, сэр. Его светлость говорили, что скажут кому-то о чем-то, если мистер Беллер не хочет этого сделать сам. Потом раздался ужасный грохот. Барабаны. И удар, словно выстрелили из пистолета. Все это слышали, сэр, внизу.

Элейн посмотрел на слуг. Мисс Паркер холодно сообщила, что его светлость, без сомнения, тренировался, словно для лорда Пестерна было привычным делом палить из револьвера дома, и что ничего особенного во всем этом она не увидела. Элейн почувствовал: она и Спенс вот-вот навяжут Уильяму свое направление мыслей, и заторопился с вопросами:

— Что вы сделали затем? — спросил он.

Как оказалось, Уильям был обескуражен звуком выстрела, но вспомнил про свои обязанности.

— Я пересек лестничную площадку, сэр, собираясь зайти в кабинет, но из гостиной вышла мисс де Сюзе. А потом — да, этот убитый джентльмен, он выскочил из столовой, и они встретились, и она сказала, что хочет поговорить с ним наедине, и они зашли в кабинет.

— Вы уверены в этом?

Уильям не имел никаких сомнений. Он, видимо, основательно подзадержался на площадке. Он вспомнил даже, что мисс де Сюзе держала что-то в руке. Он не может с уверенностью сказать, что именно. Какой-то блестящий предмет, с сомнением в голосе сообщил он. После того как она и джентльмен закрылись в кабинете, из гостиной вышла мисс Хендерсон и отправилась наверх.

— Вы оказали нам большую помощь, — поблагодарил Элейн, — и сами видите: ваш рассказ в точности совпадает с тем, что отобразил лорд Пестерн в своем графике. Я бы только хотел еще раз взглянуть на него. Фокс, будьте любезны…

Фокс деликатно передал листок и, пока Элейн изучал заметки лорда Пестерна, продолжил обрабатывать Уильяма методом, как он сам его называл, безболезненного извлечения информации. Все это должно быть ужасно для Уильяма, сказал он. Конечно, невозможно вмешаться в tete-a-tete[26], как бы тебе этого ни хотелось. Стоит только задуматься, и вдруг выясняешь, что жизнь — забавная штука. Взять хоть эту несчастную юную леди: светясь счастьем, она занята беседой с — он надеется, что не разгласит никаких секретов, если назовет его женихом, — молодым человеком и даже в мыслях не допускает, что через пару часов или около того он падет мертвым. Мисс Паркер и служанок явно тронули эти слова. Уильям же, красный как рак, только переминался с ноги на ногу.

— Она будет ценить на вес золота каждое слово из того последнего разговора, уверен в этом, да, каждое слово, — сказал Фокс и испытующе посмотрел на Уильяма, а тот после долгого молчания вдруг громко изрек:

— Я бы не заходил так далеко в своих предположениях, мистер Фокс.

— Будет так, Уилл, как говорит мистер Фокс, — спокойно заметил Спенс, но Фокс перебил его:

— Неужели? Вы бы не заходили? Почему? — голос Фокса стал ласковым.

— Потому что, — смело отвечал Уильям, — они ругались.

— Уилл!

Уильям повернулся к своему шефу.

— Я обязан говорить правду, мистер Спенс, разве не так? Во всяком случае, полиции.

— Ты должен заниматься своим делом, — сказала мисс Паркер с нажимом, и Спенс пробормотал что-то, изображающее согласие.

— Прекрасно, я лично уверен в том, что не хочу быть втянутым в чужие делишки, — задиристо возразил Уильям.

Фокс изобразил крайнее добродушие, отметил исключительную наблюдательность Уильяма, воздал должное лояльности и сдержанности мисс Паркер и Спенса. Не вполне точно придерживаясь правовой стороны процедуры дознания в полиции, Фокс сообщил, что любое сделанное кем-либо здесь и сейчас заявление, в силу некоей таинственной алхимии, снимает с такого лица всякое подозрение в причастности. Через минуту-другую он уже знал, что востроухий Уильям, продолжая обретаться на лестничной площадке, видел, как Ривера прошел в бальный зал, и слышал почти целиком его ссору с Бризи Беллером. Против этого сообщения ни Спенс, ни мисс Паркер возражений не имели, и стало достаточно ясно, что они тоже все слышали. Выяснилось, что и мадемуазель Гортензия не в силах скрывать переполняющие ее сведения. Однако она смотрела на Элейна и адресовала свое сообщение именно ему. У нее был своеобразный дар, даже особый талант, свойственный многим ее соплеменницам, выходцам из деревни, демонстрировать, ничего специально для этого не предпринимая, осознание собственной привлекательности и привлекательности — уже для нее — того мужчины, с которым она говорит. Элейн — так, казалось, считала она — прекрасно понимает, что она была доверенным лицом молодой госпожи. Месье Дюпон, до сего времени хранивший полное молчание, изобразил на своем лице безусловное согласие и заявил, что, ясное дело, отношения между служанкой и ее хозяйкой имели деликатный и конфиденциальный характер.

— В связи с этим I affair Rivera…?[27] — уточнил Фокс, намеренно перейдя на французский.

Гортензия повела плечиками и слегка покачала головкой. Она снова адресовалась к Элейну. Несомненно, этот месье Ривера пылал страстью. Это было видно с первого взгляда. И мадемуазель, будучи крайне впечатлительной, отвечала ему взаимностью. Но помолвка? Говорить об этом не совсем уместно. Он на этом настаивал. Бывали сцены. Потом примирения. Потом снова сцены. Однако в последний вечер! Она вдруг сделала сложное и красочное движение рукой, словно что-то написала в воздухе. И при молчаливом, но почти осязаемом неодобрении английских слуг Гортензия с мгновенной решимостью добавила:

— Прошлым вечером все кончилось. Безвозвратно кончилось.

2

Выяснилось, что без двадцати десять Гортензию вызвала к себе в спальню леди Пестерн, где шла подготовка к выходу, и служанка помогла хозяйке облачиться в плащ и добавить, как предположил Элейн, последние штрихи к ее глянцевому и уже безукоризненному облику. Гортензия следила за временем, поскольку такси было заказано на десять тридцать, а леди Пестерн любила отдохнуть. Минут через десять пришла мисс Хендерсон с известием о том, что Фелисите находится в крайнем возбуждении и хочет целиком и полностью сменить toilette[28]. К Фелисите послали Гортензию.

— Вообразите себе эту сцену, месье! — сказала Гортензия, вставляя словечки из родного языка. — В комнате полнейший беспорядок, а мадемуазель в deshabille[29]. Ей нужен совершенно другой toilette, вы понимаете? Целиком и полностью новый, снизу доверху, как вам это понравится? Пока я ее одеваю, она мне рассказывает. С месье Риверой покончено, словно ничего и не было. Произошла ужасная ссора. Она прогнала его навсегда, а тем временем пришло письмо, окруженное романтическими обстоятельствами. От джентльмена-журналиста, которого мадемуазель в глаза не видела, но обменивается с ним посланиями. Он готов предстать ее взору. Говорит о страстном чувстве. И в то же время просит сохранить тайну. Что до меня, — добавила Гортензия с явным ощущением собственной правоты, — то я никогда-никогда не повторила бы ни словечка из того разговора, если бы не считала своим долгом уверить месье в полной потере у мадемуазель интереса к месье Ривере, счастливым освобождением от него, а значит, в том, что здесь не было crime passioned[30].

— Понимаю, — сказал Элейн. — Вы правы. Все очень убедительно.

Гортензия одарила его взглядом субретки и зазывной улыбкой.

— А вы не знаете, — спросил он, — кто был тот человек? Письмоносец?

Оказалось, Фелисите показала ей письмо. Компания уже отправлялась в «Метроном», посему Гортензия побежала вниз с флаконом нюхательной соли для леди Пестерн и увидела (это ее просто сразило!) месье Эдуарда Мэнкса с цветком в петлице пиджака. Все прояснилось! И какой огромной — подумала Гортензия сразу после того, как Спенс закрыл за ушедшими дверь, — какой огромной будет радость ее светлости, ведь она всегда желала этого союза! Гортензия была не в силах скрыть собственного удовлетворения и, когда присоединилась к своим коллегам в комнате для слуг, пела от чистой радости. Ее коллеги, за исключением месье Дюпона, сейчас бросали на нее мрачные взгляды и воздерживались от комментариев.

Элейн сопоставил рассказ Гортензии со сведениями, изложенными на бумаге лордом Пестерном, и пришел к выводу, что описание групповых перемещений изложено его светлостью более чем достоверно. От маленьких компаний постепенно откалывались отдельные личности. Мэнкс остался один в гостиной. Леди Пестерн пребывала в своей комнате в одиночестве до появления Гортензии. Сама Гортензия и Уильям перемещались по всему дому. То же относилось к Спенсу. Элейн уже собирался отложить карандаш, как вдруг вспомнил о мисс Хендерсон. Она ушла к себе вскоре после начала вечера и оставалась предположительно у себя вплоть до прихода к ней Фелисите, о чем она тут же уведомила леди Пестерн. Странно, подумалось ему, что он выпустил из памяти мисс Хендерсон.

Но предстояло выяснить еще множество подробностей и ввести их в общую картину. Элейн снова заглянул в заметки лорда Пестерна. В 9.26, как отмечалось там, лорд Пестерн, находившийся тогда в бальном зале, вдруг вспомнил о сомбреро, в котором решил предстать перед публикой при исполнении своего номера. В таблице запись была краткой и выглядела так: «9.26. Я. Бальный зал. Сомбреро. Найти. По всему дому. Уильям. Спенс. И т. д.»

О сомбреро слуги говорили охотно и вспомнили, какой поднялся в доме переполох, когда начались его поиски. Это произошло сразу за последним событием, о котором поведал Уильям. Фелисите и Ривера находились в кабинете, мисс Хендерсон поднималась наверх, сам Уильям топтался на лестничной площадке, когда из бального зала вылетел лорд Пестерн с криком: «Где сомбреро?» Минуты не прошло, а поиски были уже в полном разгаре. Спенс, Уильям и лорд Пестерн вели их по разным направлениям. Нашла же в конце концов сомбреро мисс Хендерсон (к ней, без сомнения, относилось сокращение «и т. д.») — оно лежало в шкафу на лестничной площадке. Лорд Пестерн появился с сомбреро на голове и триумфально возвратился в бальный зал. Во время суматохи Спенс, искавший в прихожей, обнаружил на столике письмо, адресованное мисс де Сюзе.

В этом месте рассказ был прерван впечатляющей стычкой между Спенсом, Уильямом и горничной Мэри. Мистер Спенс, как возмущенно заметил Уильям, сделал все, чтобы не передать письмо мисс Фелисите сразу, как оно появилось в доме. Уильям отрицал, что знал что-либо о письме, и, по его словам, не открывал дверь никакому посыльному. Все отрицала и Мэри. Ничего о письме не знали остальные. Спенс, видимо, полагал, что кто-то из его коллег лжет. Элейн спросил, видел ли кто-нибудь конверт. Гортензия с ненужной аффектацией выкрикнула, что подобрала конверт с полу в спальне мадемуазель. Фокс вместе с Уильямом устроил летучий коллоквиум на тему изучения содержимого мусорных ящиков; Уильям в страшном возбуждении убежал и вскоре вернулся триумфатором со смятым и грязным конвертом, который и выложил на стол перед Элейном. Тот сразу опознал шрифтовые особенности машинки лорда Пестерна и спрятал конверт в карман.

— Я убежден, мистер Спенс, — смело заявил Уильям, — что никакого окружного рассыльного не было.

Предоставив слугам возможность обсудить эту тему, Элейн продолжил проверку графика лорда Пестерна. Все еще не успокоившийся Спенс сказал, что, обнаружив письмо на столике в холле, поднялся с ним наверх, в гостиную, где застал только свою хозяйку, мисс Уэйн и мистера Мэнкса, который, по его мнению, недавно пришел сюда из столовой. Выйдя на лестничную площадку, Спенс встретил мисс де Сюзе, выходившую из кабинета, и отдал письмо. Сверху доносился шум, свидетельствовавший, что поиски сомбреро продолжаются. Спенс был готов присоединиться к ним, когда раздался победный клич лорда Пестерна, и только после этого вернулся на половину слуг. Он даже заметил время — 9.45.

— И как раз в это время, — сказал Элейн, — леди Пестерн и мисс Уэйн собираются оставить мистера Мэнкса одного в гостиной и подняться наверх. Мисс де Сюзе и мисс Хендерсон уже у себя в комнатах, а лорд Пестерн вот-вот начнет спускаться вниз с сомбреро на голове. Мистеры Беллер и Ривера в бальном зале. Остается сорок пять минут до отправления компании в «Метроном». Что же происходит далее?

Однако надежды Элейна оказались напрасными. Если не считать приведенного выше рассказа Гортензии о ее посещении дам наверху, узнать еще что-либо существенное от слуг не удалось. Они разошлись по своим комнатам за несколько минут до отъезда хозяев в «Метроном», Спенс и Уильям спустились в прихожую, чтобы помочь джентльменам надеть пальто, подать им шляпы и перчатки и проводить к машинам.

— Кто помогал мистеру Ривере одеться? — спросил Элейн.

Этим человеком оказался Уильям.

— Вы ничего в нем не заметили? Чего-нибудь необычного, хотя и не слишком бросающегося в глаза?

— У джентльмена было… смешное ухо, сэр, — без обиняков заявил Уильям. — Красное и немного кровоточило. Как у боксера, если так можно выразиться.

— А раньше в тот вечер вы не замечали этого? Когда наклонялись над мистером Риверой, обслуживая его, например, во время обеда?

— Нет, сэр. Впервые я увидел это ухо лишь перед уходом господ.

— Вы уверены?

— Готов поклясться, — решительно сказал Уильям.

— Будьте осторожнее, делая такие заявления, Уилл, — с беспокойством посоветовал Спенс.

— Я знаю, что прав, мистер Спенс.

— Как, на ваш взгляд, он получил это телесное повреждение? — спросил Элейн.

Уильям усмехнулся, как стопроцентный кокни.

— Ну, сэр, я бы сказал, что, извините за выражение, джентльмен схлопотал в ухо.

— Кто мог это сделать, по-вашему?

Уильям ответил, не раздумывая:

— Судя по тому, как мистер Эдуард Мэнкс бережно поддерживал правую руку левой и как свирепо убитый джентльмен смотрел на него, я бы сказал: мистер Мэнкс, сэр.

Гортензия разразилась потоком чрезмерных и лестных похвал по адресу мистера Мэнкса. Месье Дюпон широко развел руками и, как бы подводя итоги, воскликнул: «Великолепно! Этим объясняется все!» Мэри и Миртл тараторили каждая сама по себе, а Спенс и мисс Паркер, повинуясь единому порыву, вскочили и в ужасе крикнули дуэтом: «Это НЕДОПУСТИМО, Уильям!».

Элейн и Фокс оставили слуг в большом возбуждении и начали спускаться по лестнице в прихожую.

— Каков же итог этой маленькой дружеской встречи, — хмыкнул Элейн, — кроме подтверждения графика старого Пестерна вплоть до момента, когда до отбытия компании оставалось полчаса?

— Черт возьми, сэр, мы узнали всего-навсего, — пожаловался Фокс, — что каждый из них в течение хотя бы некоторого времени оставался наедине с самим собой, мог взять ручку от зонтика, принести ее в кабинет, вставить в ручку и закрепить в ней клеем маленький стилет, а потом сделать Бог знает что еще. Каждый из них!

— Вы подразумеваете и каждую женщину, Джилл?

— Пожалуй, да. Хотя не будем торопиться.

Элейн протянул Фоксу график и собственные заметки. Они подошли к выходу и уже закрыли за собой внутреннюю стеклянную дверь.

— Подумаем в машине, — сказал Элейн. — Я полагаю, из всего этого удастся кое-что выжать, Фокс. Пошли.

Но когда Элейн уже взялся за ручку наружной двери, Фокс как-то непонятно хрюкнул, Элейн обернулся и увидел на лестнице Фелисите де Сюзе. Она была в дневном наряде и в неярком свете прихожей казалась бледной и измученной. Секунду они смотрели друг на друга через стеклянную дверную панель, а затем девушка сделала рукой нерешительное и какое-то незаконченное движение. Элейн выругался про себя и вернулся назад в прихожую.

— Вы хотите поговорить со мной? — спросил он. — Что вас подняло в такую рань?

— Не могла спать.

— Сочувствую, — сказал он из вежливости.

— Думаю, мне нужно поговорить с вами.

Элейн кивнул Фоксу, вошедшему в прихожую следом.

— Наедине, — сказала Фелисите.

— В этом деле инспектор Фокс работает вместе со мной.

Она с неудовольствием посмотрела на Фокса.

— Ну да все равно… — сказала она и, поскольку Элейн молчал, добавила: — Боже мой!

Она стояла на третьей ступеньке от подножия лестницы, стояла без стеснения, прекрасно сознавая, какую представляет собой картину.

— Лайла сказала мне, — начала она, — про вас и про письмо. Я имею в виду, что вы его у нее отобрали. Я думаю, у вас составилось довольно туманное представление, будто бы я послала Лайлу выполнить вместо себя грязную работу, верно?

— Это не имеет значения.

— Я была совершенно bouleversee[31]. Я знаю, ужасно было посылать ее туда, но, между прочим, я думаю, она с радостью занялась этим. — Элейн обратил внимание на то, что верхняя губа Фелисите полнее нижней и что улыбка у нее кривая. — Дорогая Лайла, — продолжала она, — ведет не слишком богатую событиями жизнь, поэтому ее безумно занимают мелкие треволнения других людей. — Она посмотрела на Элейна уголком глаза и добавила: — Мы все ее обожаем.

— О чем вы хотите спросить меня, мисс де Сюзе?

— Вы не могли бы отдать мне письмо? Прошу вас!

— В свое время вы его несомненно получите.

— Не сейчас?

— Боюсь, сейчас это невозможно.

— Довольно печально, — сказала Фелисите. — Я полагаю, мне следовало по-настоящему во всем признаться.

— Если это относится к нашему делу, — согласился Элейн. — Я занимаюсь только смертью мистера Риверы.

Она прислонилась спиной к перилам, вытянула ноги и, посмотрев вниз, приняла такое положение, чтобы Элейн мог их как следует разглядеть.

— Я предложила бы вам пойти куда-нибудь, где можно посидеть, — сказала она, — но, похоже, здесь единственное место, где за углом не притаился второразрядный шпик.

— Тогда останемся здесь.

— С вами не очень легко разговаривать.

— Мне очень жаль. Буду рад выслушать все, что вы хотите нам сообщить, но, сказать по правде, у нас впереди тяжелый день.

Они стояли, испытывая взаимную неприязнь. «Она превратится со временем в продувную штучку, — думал Элейн. — Возможно, ей нечего на самом деле сказать; у меня есть кое-какие факты, но я затрудняюсь сказать, в чем именно их смысл». — «Минувшей ночью я не обратила на него внимания, — думала Фелисите, — и напрасно. Если он узнает, каким на самом деле был Карлос, он будет презирать меня. Он выше Неда. Хорошо бы он оказался на моей стороне и оценил мои мужество, молодость и привлекательность. Например, что я моложе Лайлы, а у меня уже двое возлюбленных. Интересно, какого сорта женщины ему нравятся. Пожалуй, мне страшновато».

Она опустилась на ступеньку и обхватила руками колени — юная, немного похожая на мальчишку, подобие gamine[32].

— Все об этом проклятом письме. Нет, конечно, не проклятом, поскольку оно от человека, в которого я очень влюблена. Вы наверняка прочли его.

— Увы, да.

— Мой дорогой, меня это не волнует. Только, вы сами в этом убедились, письмо, между прочим, имеет секретность номер один, и я буду чувствовать себя неуютно, если все это выйдет на поверхность, тем более что оно абсолютно никак не связано с вашей маленькой игрой. Не может быть ничего менее к ней относящегося.

— Прекрасно.

— Но мне кажется, я доказала все, что нужно, не так ли?

— Вы сделаете удачный ход, если добьетесь этого.

— Ну что же, попробую, — сказала Фелисите.

Элейн устало слушал, пытаясь не упускать смысла произносимых слов и прогоняя мысли об ускользающем времени и жене, которая скоро проснется и увидит, что его нет дома. Фелисите рассказала, что переписывалась с Г. П. Ф. из «Гармонии» и в его советах звучало такое глубокое понимание, что она почувствовала настоятельную, как удар копытом, потребность встретиться с этим человеком, но, хотя его письма становились все более личными, он настаивал на сохранении инкогнито. «Все эти Купидоны и Психеи мало что значат в жизни и ничего не дают», — сказала она. Затем она получила письмо, о котором идет речь, и Эдуард Мэнкс появился с белым цветком в петлице, и внезапно она, никогда прежде не обращавшая особого внимания на старину Неда, ощутила в себе астрономическую влюбленность. Потому что в конце концов мысль о том, что все это время Нед, который и был Г. П. Ф., пишет такие фантастические вещи, бодрит и в один прекрасный момент обрушивается на тебя, как груда пересохших кирпичей, разве не так? Здесь Фелисите сделала паузу и, приняв высокомерный вид, добавила с некоторой поспешностью: «Вы понимаете, что к этому времени бедняга Карлос для меня стал просто невыносим. Я хочу сказать, что простой, как выеденное яйцо, он увял в моих глазах. И еще: к Карлосу это уже не относилось, поскольку я явно была не в его вкусе, мы охладели, и я знала, что это его не волнует. Вы понимаете, что я хочу сказать?»

— Вы хотите сообщить мне, что расстались с Риверой друзьями?

Фелисите неопределенно покачала головой и подняла брови.

— В такой форме ваш вопрос звучит очень значительно, — сказала она. — Просто все, что было, тихо-мирно умерло.

— И между вами, например, между четвертью и половиной десятого в кабинете не было никакой ссоры? Или позже — между мистерами Мэнксом и Риверой?

Последовала долгая пауза. Фелисите наклонилась вперед и подергала ремешок туфли.

— В конце концов зачем вы забиваете себе голову этими ничтожными мелочами? — не слишком уверенно проговорила она.

— А эти мелочи совершенно не соответствуют истине?

— Я знаю, — громко и весело сказала она и посмотрела Элейну в лицо. — Вы посплетничали со слугами. — Она игривым тоном обратилась к Фоксу: — Ведь он этим занимался?

— Не могу знать, мисс де Сюзе, — вежливо ответил Фокс.

— Как вы могли! — набросилась она с упреками на Элейна. — Кто же вам все это наговорил? Гортензия? Бедняжка мистер Элейн, вы не знаете Гортензию. Она последняя лгунья! Не может без вранья, слабоумная. Это у нее патологическое.

— Значит, никаких ссор не было? — гнул свое Элейн. — Между кем-либо из вас?

— Дорогой, разве я не говорила вам?!

— Тогда почему мистер Мэнкс ударил по уху мистера Риверу?

Фелисите открыла рот и вытаращила глаза. Затем подняла вверх плечи и зажала зубами кончик языка. Элейн мог поклясться, что она поражена, и тут же стало ясно, что своим вопросом он доставил ей удовольствие.

— Не может быть! — сказала она. — Честно? Нед ударил? Должна признать, что это справедливое возмездие. Когда это произошло? До того как мы отправились в «Метроном»? После обеда? Когда?

Элейн пристально посмотрел на нее.

— Я думал, вы сами расскажете мне об этом.

— Я? Но клянусь вам…

— Была ли у мистера Риверы кровь в ухе, когда вы разговаривали с ним в кабинете? Как следствие ссоры, хотя вы утверждаете, что никакой ссоры не было.

— Дайте подумать, — проговорила Фелисите и положила голову на скрещенные руки, чтобы спрятать глаза. Но движение было недостаточно быстрым. Элейн уловил панику в ее взгляде.

— Нет, не было, я уверена, — неторопливо произнесла она приглушенным голосом, поскольку рот ее был закрыт руками.

Наверху, где лестница выходила на первую площадку, изменилось освещение. Элейн посмотрел туда. Там, в тени, застыла Карлайл Уэйн. В ее фигуре и позе еще сохранялись остатки прерванного движения, как если бы она сбегала вниз и вдруг замерла, — стоп-кадр на киноленте, чтобы выделить какое-то важное мгновение. Поверх склоненной головы Фелисите Элейн сделал неуловимое движение рукой, прервавшее спуск Карлайл. Фелисите заговорила снова:

— В конце концов кто-то немного погорячился. Ведь не каждый день на неделе одни люди превращают в лист цветной капусты уши других людей из любви к прекрасным глазам. — Она подняла голову и посмотрела на Элейна. — Он жестоко поступил, мой любимый Нед, до чего же он мил!

— Ну, уж хватит! — резко сказала Карлайл. — Это чересчур!

Со сдавленным криком Фелисите вскочила на ноги.

— Здравствуйте, мисс Уйэн, — приветствовал ее Элейн, — доброе утро. Вы не могли бы высказать свои соображения, — почему мистер Мэнкс оставил отметину на ухе Риверы? Он ударил его, вы знаете об этом. Почему?

— Если для вас это так важно, — высоким голосом сказала Карлайл, — то потому, что Ривера поцеловал меня, когда мы столкнулись с ним на лестничной площадке.

— Мой Бог! — воскликнул Элейн. — Почему же вы не сказали раньше? Неужели вправду поцеловал вас? Вам было приятно?

— Не будьте круглым дураком! — закричала Карлайл и бросилась наверх.

— Должна сказать, — проговорила Фелисите, — что Карлайл предстает не в лучшем свете.

— Извините нас, — сказал Элейн. Он и Фокс ушли, Фелисите сосредоточенно разглядывала собственные ногти.

3

— Побриться, принять ванну, — сказал Элейн в машине, — и, если повезет, два часа поспать. Я еду домой. Вещественные доказательства передам экспертам. А как вы, Фокс? Трой с удовольствием приютит вас.

— Премного благодарен, сэр, но не хотел бы беспокоить миссис Элейн. Есть одно местечко…

— К черту ваши местечки. Я сыт по горло вашими нарушениями субординации, юноша. К дьяволу. Вы едете к нам домой.

Фокс принял это необычное приглашение с покорным видом. Вынул очки, записную книжку Элейна и график лорда Пестерна. Элейн провел ладонью по подбородку, передернулся, зевнул и закрыл глаза.

— Чертово дело, — пробормотал он и как будто задремал.

Фокс принялся что-то шептать себе под нос. Машина свернула с Кливден-плейс на Гросвенор-плейс, а затем на Хайд-Парк Корнер.

— Шу-шу-шу, — продолжал нашептывать Фокс, глядя в график лорда Пестерна.

— Вы бормочете, — не открывая глаз, сказал Элейн, — как доктор Джонсон по дороге в Стритхэм. Не выскажете ли вслух свои соображения, дружище Фокс?

— Я понимаю, что вы думаете по поводу этого проклятого графика.

— Что я думаю? Четвертуйте, утопите меня, но я не знаю, что думаю.

— Наш клиент, мужского или женского пола, сэр, — вы знаете мою точку зрения — должен был побывать в бальном зале и взять там часть стержня зонта, в гостиной — чтобы прихватить стилет, и остаться в одиночестве в кабинете — чтобы закрепить клеем стилет в куске стержня.

— По завершении пути выяснится, что вы обходили гору кругом.

— Это только часть горы, не более того. По словам молодой леди — я имею в виду то, что сказала вам мисс Уэйн, сэр, — этот зловещий зонтик был в полном порядке перед обедом, когда мисс заглянула в бальный зал, и, по ее же словам, его светлость в это время у себя в кабинете выламывал пули из патронов. Если было действительно так, то он не имел шанса сотворить что-то с зонтом до обеда. Более того, это согласуется с утверждением его светлости, которое сможет подтвердить Беллер, если кто-нибудь проснется, а именно: он разобрал зонт на части после обеда. Для смеха.

— Верно.

— Итак, что же получается? Если график не содержит неточностей, то после разборки зонта его светлость ни разу не оставался один в кабинете.

— И единственный раз, когда ему можно было остаться одному, он носился взад-вперед по дому в поисках сомбреро и орал во весь голос.

— Не выглядит ли это как попытка обеспечить себе алиби? — спросил Фокс.

— Да, бригадир Фокс, хотя алиби довольно необычное.

Он вполне мог держать тюбик с клеем у себя в кармане.

— Да, а еще часть зонтика и стилет и, улучив минутку во время всеобщего переполоха, мог изготовить дротик.

— Ха! А если он принес все это сюда, в «Метроном» и сделал дротик здесь?

— О, боже! Когда и как?

— А если в туалетной комнате? — предположил Фокс.

— А когда же он вставил дротик в револьвер? Не забывайте, что Скелтон осмотрел его непосредственно перед началом выступления.

Машина встала — на Пикадилли была пробка. Фокс с грустью подумал о Грин-Парке, Элейн не открывал глаз. На Биг-Бене пробило семь.

— Черт возьми! — выругался Фокс и уперся ладонью в колено. — Черт возьми, а как вам покажется такое предположение? Что если его светлость одному ему известным дьявольским способом вставил дротик в револьвер, когда сидел за своими барабанами? На виду у всех, когда играл оркестр, а у него были паузы? Чего только не добиваются люди, когда действуют нагло. И каких только не плетут небылиц, сэр! Я понял, откуда взялись небылицы в нашем деле. Из «Похищенного письма»[33]. Принцип: если делать что-то достаточно очевидное, никто не обратит на это внимания.

Элейн открыл один глаз.

— «Похищенное письмо», — сказал он и открыл второй глаз. — Фокс, вы моя шпаргалка, мой раритет, мое objet darf[34], моя самая большая bijouterie[35], будь я проклят, если в ваших словах не блеснула истина. Продолжайте. Давайте поразмыслим над вашей идеей.

Они непрерывно говорили, пока машина не дотащилась до cul-de-sac[36] Ковентри-стрит, где находилась квартира Элейна.

Утреннее солнце заливало светом маленькую прихожую. Под репродукцией с картины Беноццо Гоццоли[37] несколько снежно-белых георгинов отбрасывали зыбкие тени на пергаментного оттенка стену. Элейн удовлетворенно осмотрелся.

— Трой не разрешено вставать раньше восьми, — сказал он. — Начните с душа, Фокс, а я за это время переговорю с ней. Возьмите мою бритву, подождите секунду. — Он исчез и быстро возвратился с полотенцами. — В половине девятого перекусим. Комната для гостей в полном вашем распоряжении, Фокс, спите спокойно.

— Премного благодарен, — сказал Фокс. — Могу я передать с вами свои приветствия миссис Элейн, сэр?

— Она будет очень рада им. Вы увидитесь с ней попозже.

Трой уже проснулась в своей белой комнате и сидела на кровати в ореоле кудряшек вокруг головы.

— Ты похожа на фавна, — приветствовал ее Элейн, — или на бронзовый георгин. Как ты сегодня утром?

— Спасибо, замечательно. А ты?

— Как видишь. Бесприютный, не сподобившийся миропомазания и лишенный всего, что относится к цивилизованному миру.

— Плохо дело, — сказала Трой. — Ты выглядишь, как тот джентльмен на шестиметровом полотне в Люксембурге. Помнишь, на нем мятая в пятнах рубашка и он во все глаза смотрит на Париса из-за великолепных пышных занавесей? Я думаю, картина называется «Безнадежный рассвет»! А его неразборчивая возлюбленная спит на слоноподобном ложе. Помнишь или нет?

— Не помню. Но уж коли речь зашла о неразборчивых спящих женщинах, не поспать ли и тебе еще немного?

— Господи, пожалей меня! — посетовала Трой. — Меня не кусали мухи це-це. И прошло девять часов, с той поры как я легла в кровать, чтоб ее черти унесли.

— Замечательно, замечательно.

— Что случилось, Рори?

— Нечто такое, что нам не нравится.

— Не может быть.

— Ты все равно узнаешь, поэтому я могу в двух словах рассказать тебе, в чем дело. Помнишь того вульгарного аккордеониста — мы его видели на сцене — у него еще такие зубы и волосы.

— Ты хочешь сказать…

— Кто-то проткнул его подобием кинжала, сделанного из куска зонтика и стилета.

— Поразительно!

Элейну пришлось дать некоторые пояснения.

— Так-так, но когда, — Трой пристально посмотрела на мужа, — ты должен быть в Скотленд-Ярде?

— В десять.

— Чудесно. У тебя целых два часа на отдых и завтрак. Доброе утро, дорогой.

— Фокс в ванной комнате. Я знаю, что недостаточно чист для дамской спальни.

— Кто сказал?

— Если не возражаешь — никто. — Он обнял жену и склонил голову. — Ты не возражаешь, Трой, если сегодня у нас погостит Фокс?

— Нет, если ты этого хочешь, дорогой.

— Да, хочу. Как сильно, по-твоему, я люблю тебя?

— Слов мне недостаточно, — сказала Трой, подражая позднему Гарри Тейту.

— Мне тоже.

— Мистер Фокс уже выходит из ванной, ступай и ты туда.

— Вы правы. Доброе утро, миссис Куиверфул.

По пути в ванную комнату Элейн заглянул к Фоксу. Тот лежал в комнате для гостей на кровати — без куртки, но безукоризненно аккуратный; это относилось к его влажным волосам, выбритому до блеска подбородку, даже к рубашке, плотно облегающей его рельефные мышцы. Он лежал с закрытыми глазами, но сразу открыл их, как только в комнату заглянул Элейн.

— Я зайду за вами в половине десятого, — сказал Элейн. — Вы знаете, бригадир Фокс, что чуть не стали крестным отцом?

Глаза Фокса расширились от удивления, поэтому Элейн закрыл дверь и, насвистывая, пошел в ванную.

Глава IX

Скотлен-Ярд

1

В десять тридцать утра в кабинете старшего инспектора в Новом Скотленд-Ярде уже вовсю работал механизм дознания, принятый при расследовании преступлений с убийством человека.

Сидя за рабочим столом, Элейн приготовился выслушать донесения сержантов Гибсона, Уотсона, Скотта и Сэллиса. На лице Фокса появилось смешанное выражение добродушия и строгости, обычное, когда его подчиненные отчитываются о результатах наблюдения, сверяясь с собственной записной книжкой. Отчеты должны были представить шестеро спокойных и рассудительных работников. Рано утром этого дня в других районах Лондона капитан Энтуисл, эксперт по баллистике, вставил в ствол револьвера дротик, сделанный из части зонта, и произвел выстрел в мешок с песком; мистер Кэррик, аналитик, провел несколько экспериментов на пробке с целью установить, следы каких именно масел присутствуют на ее поверхности, а сэр Грэнтли Мортон, известный патологоанатом, которому ассистировал доктор Кертис, вскрыл грудную клетку Карлоса Риверы и с величайшими предосторожностями извлек из нее сердце убитого.

— Прекрасно, берите стулья, садитесь, курите, если есть желание, — сказал Элейн. — Мы проводим совместное обсуждение.

Когда все расселись, Элейн указал черенком трубки на сержанта с массивным подбородком, соломенного цвета волосами и никогда не исчезавшим выражением изумления на лице.

— Вы провели обыск к квартире убитого, верно, Гибсон? Начнем с вас.

Гибсон провел большим пальцем по сгибу своей записной книжки, с явным удивлением посмотрел в нее и высоким голосом начал:

— Убитый мужчина по имени Карлос Ривера проживал по адресу: 102, Бедфорд-Мэншнс, Остерли-сквер, служебные помещения. Годовая арендная плата 500 фунтов стерлингов.

— Почему бы всем нам не заиграть на аккордеонах? — бросил Фокс.

— В три часа ночи, — продолжал Гибсон своим пронзительным голосом, — имея на руках ордер на обыск, я открыл дверь вышеупомянутого помещения с помощью ключа на кольце, взятого с тела убитого. В квартире имеются прихожая размерами два на два с половиной метра, гостиная три с половиной на четыре метра и спальня три на три метра. В гостиной на полу толстый лиловый ковер, на окнах от потолка до пола лиловые сатиновые шторы.

— Держите меня! — пробормотал Элейн. — Лиловые!

— Вы можете называть их траурными, мистер Элейн.

— Хорошо, продолжайте.

— Кушетка, обитая зеленым бархатом, три кресла к ней, обеденный стол, шесть стульев к нему, открытый камин. Обои на стенах с изображением фавнов. Семь подушек, зеленый и лиловый сатин. — Он взглянул на Элейна. — Прошу прощения, мистер Элейн. Что-нибудь не так?

— Ничего, ничего. Продолжайте.

— Книжная полка. Четырнадцать книг. На иностранном языке. Четыре из них в розыскных списках полиции. Четыре картины.

— И какие же? — спросил Фокс.

— Какое вам дело, вы, грязный старикашка, — сказал Элейн.

— Два эскиза обнаженной натуры, мистер Фокс, из тех, что вы называете настенной живописью. Две другие — еще хлеще. Четыре портсигара. Сигареты обычные. Из каждого портсигара вынуто по одной сигарете. Настенный сейф. Цифровой замок, но в записной книжке убитого комбинация нужных цифр. Внутри сейфа…

— Подождите минутку, — сказал Элейн. — Во всех квартирах этого дома установлены сейфы?

— Я выяснил, сэр, что сейф установил убитый.

— Хорошо. Продолжайте.

— Из сейфа я вынул некоторое количество бумаг, два гроссбуха, или учетных журнала, и запертый ящик для наличности с тремя сотнями фунтов мелкими банкнотами плюс тринадцать шиллингов серебром. — Гибсон сделал паузу.

— Та-так, — сказал Фокс. — Может быть, хоть теперь у нас что-то проявится.

— Я оставил опись содержимого в сейфе и запер его, — несколько неуверенно сказал Гибсон, возможно обескураженный чрезмерной прозаичностью своей последней фразы. — Мне продолжать о содержимом сейфа, сэр, или перейти к спальне?

— Сомневаюсь, что вынесу спальню, — сказал Элейн, — однако, продолжайте.

— Она в черных тонах, сэр. Всюду черный сатин.

— Вы это все занесли в свою записную книжку? — вдруг спросил Фокс. — Насчет колеров и сатина?

— Нам было приказано работать предельно тщательно, мистер Фокс.

— Все имеет свою середину, — торжественно провозгласил Фокс. — Прошу прощения, мистер Элейн.

— Ничего страшного, бригадир Фокс. Итак, о спальне, Гибсон.

В дотошном гибсоновом описании не было ничего интересного, если не считать того, что Ривера носил черные сатиновые пижамы с вышитыми на них собственными инициалами, и это, как предположил Элейн, является убедительным доказательством мерзкого характера убитого. Гибсон выложил на стол все, что находилось в сейфе Риверы. Элейн взял себе журналы, а Фокс — пачку писем. На некоторое время в комнате воцарилась тишина, нарушаемая только шорохом бумаги.

И вдруг Фокс положил руку на колено Элейна. Тот, не поднимая головы, буркнул:

— Ну?

— Вы только послушайте, сэр, — проворчал Фокс, — это нечто из ряда вон.

— Давайте.

«Как сладостны, — читал Фокс, — первые ростки любви! Как нежна первая крошечная печечка, которую легко убивает мороз! Прикасайтесь к ней деликатно, дорогой юноша, иначе ее аромат будет утерян для вас навеки».

— Душевно! — прошептал сержант Скотт.

— «Вы говорите, что она переменчива, — продолжал читать Фокс. — Таков и весенний день. Наберитесь терпения. Дождитесь, когда распустятся первые цветы. Если вы хотите получить от меня личное и т. п.»

Фокс снял очки и уставился на шефа.

— Что вы имеете в виду под «и т. п.», Фокс? Почему не читаете до конца?

— Здесь так написано: «т. п.». На этом все. Посмотрите.

Он расправил листок голубой бумаги на столе перед Элейном. Печать была плотной, строка к строке. В верхней части стоял почтовый адрес дома «Герцогская Застава».

— А что вы держите у себя за спиной? — спросил Элейн.

Фокс положил перед собой другой листок. Это была вырезка, отпечатанная на бумаге того сорта, который предпочитают некоторые из наиболее экзотических журналов. Элейн прочитал вырезку вслух:

— «Дорогой Г. П. Ф. Я влюблен в молодую леди, которая временами очень сильно проявляет свои чувства, а затем вдруг охладевает ко мне. Дело не в дурном запахе изо рта, потому что я прямо спросил ее и она сказала: „Нет“, — и мне не хотелось бы зацикливаться на этом. Мне двадцать два года, рост сто семьдесят два сантиметра в носках, и я хорошо сложен. Заколачиваю 550 фунтов в год. Механик высшего разряда по моторам, есть перспективы. Она говорит, что любит меня, а ведет себя, как я сказал. Что мне делать? Карбюратор».

— Я бы посоветовал ему скрыться, — сказал Элейн. — Несчастный старина Карбюратор.

— Продолжайте, сэр. Прочтите ответ.

Элейн прочитал:

— Дорогой Карбюратор! Ваши трудности не уникальны, как, вероятно, при вашем умонастроении вы склонны думать. «Как сладостны первые ростки…» Так, с этим мы уже знакомы. Да-да, все в порядке, Фокс. Вероятно, вы нашли кусок черновика и готовое произведение. Черновик отпечатан на почтовой бумаге «Герцогской Заставы» и выглядит так, словно его скомкали и сунули в карман, правда? Одну минутку.

Элейн открыл свое досье, и на стол легло то самое письмо, которое выпало из сумочки Фелисите в «Метрономе». Элейн склонился над обоими посланиями.

— Пока это, конечно, только догадка, — сказал он, — но я готов поклясться, что машинка одна и та же. Буква «с» вылезает из строки. Все остальные в нее попадают.

— И что это для нас означает? — спросил Фокс. Гибсон с довольным видом откашлялся.

— Это означает для нас определенную головоломку. Письмо для мисс де Сюзе было напечатано на машинке из кабинета лорда Пестерна и на его бумаге. На машинке только его отпечатки. По случаю я спросил его, как давно он знает, что мистер Эдуард Мэнкс играет роль Г. П. Ф. Он не ответил, но, клянусь, этим вопросом я его поразил. Я предполагаю, именно он напечатал письмо, увидев, как Мэнкс вставил белую гвоздику в петлицу пиджака, надписал на конверте: «Через окружного рассыльного» и положил письмо на столик в прихожей, где его и обнаружил дворецкий. Все так. Далее: не очень давно Мэнкс в течение трех недель жил в «Герцогской Заставе» и, естественно допустить, пользовался машинкой и голубой бумагой в кабинете, когда кропал свои писульки за подписью тошнотворного Г. П. Ф. в «Гармонию». Следовательно, черновик мог быть напечатан Мэнксом. Но, насколько нам известно, Мэнкс впервые познакомился с Риверой прошлым вечером и нечаянно сделал, как удачно выразился Уильям, его ухо смешным, поскольку Ривера поцеловал не мисс де Сюзе, а мисс Уэйн. Теперь, если мы ни в чем не заблуждаемся: где и когда чертов Ривера получил черновик Мэнкса как творение рук этого бредового Г. П. Ф.? Это произошло не вчера вечером, поскольку вы достали его из сейфа Риверы, а он побывать дома не успел. Ваше мнение, Фокс.

— Одному Богу ведомо.

— Да, нам во всяком случае, это не известно. А если мы узнаем, обнаружится ли какая-то связь этих бумажек с убийством Риверы? Думайте, ребята, думайте.

Он вернулся к журналу учета, а Фокс — к стопке бумаг.

— Разве не поразительно, какие они деловые люди? — вдруг сказал Элейн.

— Кто, мистер Элейн?

— Вымогатели, скажем так. Мистер Ривера был мастер на все руки. Играл на аккордеоне, сбывал наркотики, занимался шантажом. Можно даже посожалеть, что нам приходится заниматься поисками его убийцы. Он уже созрел для того, чтобы его убрали. Здесь аккуратный отчет по суммам и товарам, все по графам «приход-расход». Вот, к примеру, 3 февраля, графа «приход»: «наличными 150 фунтов, третий платеж, С. Ф. Ф.» Через неделю загадочная запись на стороне дебета: «6 доз для С. С., 360 фунтов», а за ней несколько записей на стороне кредита: «Дж. К. М., 100 фунтов» и т. п… Все записи сгруппированы. Ривера подбивает баланс и показывает свою прибыль в 200 фунтов на первоначальный расход в размере 360 фунтов.

— Бог мой, это похоже на торговлю наркотиками. С. С. вы сказали, мистер Элейн? Готов побожиться, что не удивлюсь, узнав о его связи со Снежным Сантосом.

— А Б. Б. на стороне должников. Судя по записям, Б. Б. был довольно прибыльным клиентом.

— Бризи Беллер?

— Похоже, что так. Сдается мне, Фокс, что Ривера был крупным посредником в торговле наркотиками. Одним из тех ребятишек, кого непросто схватить за руку. Бесспорно, он никогда не передавал наркотики мелким потребителям. За исключением, конечно, этого горемыки Бризи Беллера. Нет, я уверен, все операции Ривера проворачивал в своей лиловой-сатиновой гостиной. И при первом признаке полиции поблизости сжег бы все свои бухгалтерские книги, а если необходимо, вернулся бы на родную гасиенду или как там у них это называется.

— Или выложил бы нам информацию о мелких сбытчиках. Такие, как Ривера, часто придерживаются подобной линии действий.

— Вы правы. Что еще принесло нам ваше плодотворное копанье в бумагах, бригадир Фокс?

— Письма, — отметил Фокс, — в заклеенном пакете. И наличные деньги.

— Есть что-нибудь, имеющее отношение к его учетным книгам?

— Погодите чуток, сэр. Очень может быть. Погодите.

Ждать пришлось недолго. Очень скоро перед Элейном лежали материалы, подтверждающие подозрение в вымогательстве, которым не брезговал Ривера: бесцветные подметные письма, оплаченные по многу раз, но так и не возвращенные, выцветшие вырезки из прекративших свое существование газет, одна или две отчаянные просьбы о милосердии, безжалостные записи на стороне кредита. Элейну показалось, что он выпачкал пальцы, перебирая эти бумажки; Фокс сделал вид, что стряхивает грязь со своих рук.

— Вот оно, кажется, — сказал Фокс и через минуту добавил: — Посмотрите-ка вот на это, мистер Элейн.

Письмо, под которым стояла подпись Фелисите, было написано несколько месяцев назад. Элейн внимательно прочитал его и отдел Фоксу.

— Установление отношений, — сказал тот.

— По-видимому.

— Смех и только, — сказал Фокс. — С первого взгляда на него, даже мертвого, любая девушка в здравом уме сразу же поняла бы, что он за птаха. Есть еще два письма. Очень похожие на первое.

— Н-да.

— Итак, оставим на время юную леди, — медленно проговорил Фокс, — и подумаем, что изменилось в отношении его светлости.

— Почти ничего, мне кажется. И не изменится, пока вы не обнаружите какого-либо неожиданного отклонения от нормы в прошлом его светлости, а он не явит мне себя как человек, скрывающий свои грешки.

— И все же, сэр, кое-что может уже наводить на некоторые мысли. Что если его светлость способствовал Ривере в романе со своей приемной дочерью? Не похоже ли на то, что Ривера держал его на крючке?

— Я бы согласился с вами, — ответил Элейн, — если бы его светлость не был его светлостью. Но совсем исключать ваше предположение не стоит. Тогда вчера вечером, решив убрать Риверу, он пишет письмо как бы от Г. П. Ф. с надеждой бросить сверхвпечатлительную мисс де Сюзе в объятия Эдуарда Мэнкса.

— Вот именно!

— Каким образом лорду Пестерну удается узнать, что Мэнкс — это Г. П. Ф.? И если Ривера использовал копию письма Г. П. Ф., чтобы шантажировать Мэнкса, то средство это было довольно слабым, поскольку копия сделана на машинке. Любой в доме мог ее отстукать. Он должен был украсть бумажку у Мэнкса и попытаться блефовать. Ну да ладно. Для подтверждения ваших аргументов нам сейчас нет необходимости вдаваться в эти частности. Предположим, все так. Одно как будто подходит к другому. Только… только… — Элейн потер нос. — Мне жаль, Фокс, но я не вижу, какое отношение могли иметь к этому Мэнкс и лорд Пестерн. Я понимаю, самый неубедительный аргумент. Но я не собираюсь на нем настаивать. А что в ящичке?

Фокс уже открыл его и подвинул по столу к Элейну.

— Здесь наркотик, — сказал он, — и выловил его удачливый рыбак Гибсон.

В ящике лежали аккуратные, плотно закрытые пакетики и коробка с несколькими сигаретами.

— Картина пополняется деталями, — сказал Элейн. — Очевидно, Ривера не получал товар напрямую. Он попадал к нему по извилистым дорожкам этого проклятого лабиринта. — Он посмотрел на молодого сержанта Скотта. — Вы пока не сталкивались с подобными делами, Скотт. Здесь, вероятно, кокаин или героин, и без сомнения эта дрянь по пути сюда преодолела большие расстояния в особых вставных челюстях, пупках толстых людей, фальшивых слуховых аппаратах, полой арматуре для электролампочек и Бог его знает в чем еще. По выражению мистера Фокса, вы удачливый рыбак, Гибсон. Но, кажется, пора на время оставить Риверу в покое. — Он повернулся к Скотту и Уотсону. — Расскажите нам, как вы поработали у Бризи Беллера.

Бризи Беллер жил в меблированных комнатах на Пайскаф-Роу, недалеко от Эбьюри-стрит. По этому адресу Скотт и Уотсон доставили его и с некоторым трудом уложили в постель. Едва прикоснувшись к подушке, он захрапел и проспал весь остаток ночи. Сержанты обследовали квартиру, которая, в отличие от жилища Риверы, была грязной и запущенной. Складывалось впечатление, будто Бризи как одержимый все время что-то искал. Карманы его костюма были вывернуты, ящики выдвинуты, а из них выброшено все содержимое. Единственным, чего не коснулся всеобщий хаос в квартире, оказалась стопка нот. Скотт и Уотсон посмотрели бумаги, среди которых были счета, напоминания кредиторов и письма многочисленных поклонников. У стенки небольшого прикроватного комода был обнаружен шприц для подкожных вспрыскиваний, который лег на стол Элейна вместе с несколькими разорванными пустыми пакетиками того же вида, что пакетики, обнаруженные в сейфе Риверы.

— Как все просто, — с явным удовлетворением заметил Фокс. — Конечно, мы уже знали кое-что от Скелтона, но здесь-то прямые улики, и они подтверждают, что Ривера снабжал Беллера наркотиками. Честное слово, — добавил он, — очень хочется протянуть ниточки к какому-нибудь королю от наркобизнеса. Теперь многое понятно. Бризи кинется на поиски зелья и столкнется с затруднениями. Будет страшно подавлен. Интересно, а захочет ли он говорить с нами?

— Вы лучше напомните самому себе полицейский кодекс, старина.

— Все то же самое, — пробормотал Фокс. — Бризи не будет знать, откуда Ривера доставал зелье. Не захочет знать.

— Он совсем недавно перешел на инъекции, — заметил Элейн. — Кертис при осмотре выявил не слишком много следов от уколов.

— Однако теперь он их раб, — сказал Фокс и после недолгого размышления добавил: — Ну да ладно, в конце концов мы расследуем дело об убийстве.

В квартире Бризи больше не удалось найти ничего примечательного, и Элейн обратился к последнему из своих людей:

— Что у Скелтона, Сэллис?

— Он не слишком хотел, сэр, чтобы я вмешивался в его жизнь, — громким голосом, как хороший ученик в школе, начал тот. — По пути к его дому я показал ордер на обыск, и Скелтон очень кисло на него отреагировал. Однако всю дорогу мы проговорили о социологии, я предложил ему почитать «Йогов и комиссаров», после чего он чуть оттаял. По рождению он австралиец, я тоже оттуда, и это помогло наладить сносные взаимоотношения.

— Продолжайте свой отчет, — строго сказал Фокс, — но не увлекайтесь. Мистера Элейна не очень волнует, насколько любит или не любит вас Скелтон.

— Простите, сэр.

— Смотрите с свои заметки и продолжайте докладывать.

Сэллис так и сделал. Помимо коммунистической литературы, все остальное в квартире Скелтона было вполне заурядным. Жил барабанщик на Пимлико-роуд. Элейн понял, что Сэллис во время обыска живо обменивался с хозяином идеями, и представил, как реагировал тот на не лишенные тонкости и сознательно ироничные замечания сержанта. Кончилось тем, что Скелтон заснул в кресле, а Сэллис все внимание сосредоточил на обеденном столе, который барабанщик использовал и как письменный.

— Я заметил, сэр, что по поводу этого стола он проявлял некоторое беспокойство. Он встал возле него, как только мы вошли, и начал ворошить бумаги. У меня появилось ощущение, будто он хочет что-то из своих бумаг уничтожить. Когда он отключился, я как следует покопался и нашел вот это. Не знаю, сэр, представляет ли это какую-то ценность, но я принес.

Он передал Элейну лист бумаги, сложенный вдвое. Элейн развернул его. Это было неоконченное письмо Ривере, в котором Скелтон угрожал сообщить о его темных делишках, если тот не прекратит снабжать Бризи Беллера наркотиками.

2

Наконец все ушли, и Элейн предложил Фоксу заняться «рубкой леса». Предстояло безжалостно разложить дело на составляющие, а затем составить из них единое, но более близкое к истине целое. Они просидели за этим занятием с полчаса, когда зазвонил телефон. Фокс ответил и, прикрыв трубку рукой, с улыбкой терпимого человека сообщил, что с Элейном желает поговорить мистер Найджел Батгейт.

— Я ожидал этого, — сказал Элейн. — Скажите, что в порядке исключения я согласен на встречу. Где он находится?

— Внизу.

— Зовите его сюда.

— Шеф будет рад видеть вас, мистер Батгейт, — вежливо сказал Фокс в трубку, и через несколько секунд в кабинет вошел с несколько удивленным видом Найджел Батгейт из «Ивнинг кроникл».

— Должен признать, Элейн, — сказал он, пожимая руки присутствующим, — что вы неслыханно любезны. Вам надоели инвективы против прессы или вы наконец поняли, где находится мозг нации?

— Если вы думаете, что я предложу вам красочные заголовки на первую страницу, то глубоко заблуждаетесь. Присаживайтесь.

— С удовольствием. Как поживаете, мистер Фокс?

— Спасибо, сэр. А вы?

— Итак, слушайте меня внимательно, — сказал Элейн. — Можете ли вы сообщить мне что-нибудь о журнале «Гармония»!

— Что именно? Вы вступили в конфиденциальную переписку с Г. П. Ф.?

— Мне нужно знать, кто он такой.

— Это имеет отношение к делу Риверы?

— Имеет.

— Я готов заключить с вами сделку. Мне нужен добрый мясистый кусок прямо из пасти Скотленд-Ярда. Все о старом Пестерне, о том, как вы очутились в «Метрономе», и об этом потрясном романе…

— С кем вы уже побеседовали?

— С уборщицами, ночными портье, ребятами из оркестра. И четверть часа назад побывал у Неда Мэнкса.

— Что он решился сообщить о себе?

— Он выставил меня за дверь, черт бы его побрал. Молчал как рыба. К тому же не работает в еженедельной газете и понятия не имеет, что такое профессиональное сотрудничество, прохвост.

— Вам следует помнить, что он кузен главного подозреваемого.

— Значит, никаких сомнений в виновности старого Пестерна?

— Я так не говорил, а вам не следует этого предполагать.

— Хорошо, черт возьми, но дайте же мне что-нибудь.

— Меня интересует этот журнал. Знаете ли вы Г. П. Ф.? Ну, Найджел.

Журналист закурил и устроился поудобнее.

— Я его не знаю, — сказал он. — И не знаю никого, кто его знает. По слухам, его зовут Г. П. Френд и он якобы хозяин журнала. Если это так, то спасибо ему — он чертовски украшает нашу жизнь. Его журнал — тайна за семью печатями. Он нарушает все правила и звонит во все колокола. Впервые он возвестил о себе года два назад фанфарным ревом труб. Таинственный некто купил старое «Тройное зеркало» и, как вам известно, типографию и чуть ли не мгновенно утроил сбыт журнала. Бог знает за счет чего. Все здесь отдает чудачеством. В журнале серьезная критическая статья соседствует с девичьим лепетом, прекрасные романы с продолжением печатаются рядом с такими перлами, которые вызвали бы краску стыда даже у «Пегс уикли». Говорят, что весь секрет в страничке Г. П. Ф. Сами подумайте! Этот своеобразный рэкет зародился перед войной, а сегодня журнал промышляет им вовсю. Говорят, личные письма по пять шиллингов за штуку — это просто золотое дно. По разговорам, у Г. П. Ф. безошибочное чутье выходить на дамочек, которые хотят посекретничать с ним. Типы, поддерживающие с ним переписку, очаровательны. В своем роде душки как на подбор. Никто его никогда не видит. Вокруг него не крутятся всякие нештатные журналисты и фотографы, которые шагу не дадут ступить нормальному вежливому человеку, и он абсолютно некоммуникабелен. Как вы. Вот все, что я могу сообщить вам о Г. П. Ф.

— Не слышали, как он выглядит?

— Нет. Говорят, носит потрепанную одежду и темные очки. Держит свой кабинет на замке и никогда никого не принимает — как будто потому, что не хочет быть узнанным. Все это часть единого действа. Самореклама. Даже в журнале они пишут: «Никто не знает, кто такой Г. П. Ф.»

— Что вы подумали бы, скажи я вам, что Г. П. Ф. — это Эдуард Мэнкс?

— Мэнкс?! Вы шутите.

— Это настолько невозможно?

Брови Найджела поднялись.

— Перед лицом фактов — невозможно. Мэнкс — человек с хорошей репутацией и способный журналист. Написал несколько очень основательных статей. Левых взглядов и откровенно авторитарен. Человек, подающий надежды. Думаю, при виде Г. П. Ф. у него в желудке начнутся колики.

— Он пишет в журнале театральные обзоры.

— Да, знаю, но там они смотрятся как причуда. У Мэнкса отношение к театру из разряда «будьте вы прокляты». Эти обзоры — один из его коньков. Он хочет власти и использует любой шанс, чтобы приблизиться к ней. Предполагаю, что такие противоположные сольные партии, как у Г. П. Ф. и Мэнкса, последнему не неприятны. Ему здесь можно не заботиться о стиле — а стиль у него жесткий и красочный — и в свое удовольствие заниматься политикой. Понимаете, идет большое сражение. Имена через всю страницу как бы приглашают нас рассудить, кого следовало бы привлечь к ответу за диффамацию, и узнать, кому что нравится. Совершенно в его духе. Конечно, «Гармонии» нужен Мэнкс, чтобы придать журналу cachet[38], а Мэнкс через журнал обращается к своей публике. К тому же там очень хорошо платят. — Найджел сделал паузу и резко сказал: — Но Мэнкс в качестве Г. П. Ф.?! На него не похоже. У вас есть действительно весомые основания подозревать такое? Вы нашли что-нибудь на него?

— Меня смущают некоторые пока не разрешенные затруднения.

— Связанные с делом Риверы? Я вас правильно понял?

— Не для печати — да.

— Черт возьми, если Нед Мэнкс в самом деле ведет эту рвотную страничку, — в раздумье проговорил Найджел, — тогда понятно его нежелание общаться. Боже мой, это похоже на правду!

— Я хочу спросить его об этом самого, — сказал Элейн, — но давайте еще немного побеседуем. Мы ведь вправе войти туда силой. Кстати, где находится «Гармония»!

— Там же, где бывшее «Тройное зеркало», — проезд Матери семейства, пять.

— Когда выходит этот чертов журнал? Он ведь ежемесячный?

— Давайте подумаем. Сегодня двадцать седьмое. В продажу поступает в первую неделю каждого месяца. Значит, они готовы начать печатать тираж хоть сегодня.

— Тогда этот Г. П. Ф. должен быть на своем рабочем месте?

— Вероятно, так. Вы намерены явиться к Мэнксу с парой наручников?

— Ни в коем случае.

— Желаю успеха, — сказал Найджел. — Ну а что же я от вас получу взамен?

Элейн вкратце описал обстоятельства смерти Риверы и в подробностях, красочно — свои впечатления от игры лорда Пестерна в составе оркестра.

— Все, что вы рассказываете, замечательно, но я могу узнать не меньше у швейцаров.

— Нет — если Сесар Бонн узнает о нашем разговоре.

— Вы собираетесь привлечь лорда Пестерна?

— Пока еще нет. Пишите свою статью и пришлите мне для ознакомления.

— Прелестно! — воскликнул Найджел. — Как картинка. Пестерн хорош всегда, но в новой роли бесподобен. Можно воспользоваться вашей машинкой?

— Десять минут.

Найджел удалился с машинкой к столу в дальнем конце комнаты.

— Я, конечно, могу сказать, что вы были в «Метрономе»? — торопливо спросил он.

— Ничего подобного.

— Ну-ну, Элейн, будьте выше подобных мелочей.

— Знаю я вас. Если не принять мер предосторожности, вы тиснете какую-нибудь мою фотографию, где я буду похож на слабоумного, а внизу припишете: «Старший инспектор собственными глазами видит, как совершается преступление, но не ведает, кто его совершил».

Найджел усмехнулся.

— «Пускай все прояснится, но только в день-другой!» И тем не менее даже в таком виде материалец в самый раз. Поехали, ребята. — И Найджел ударил по клавишам.

— Есть еще одна штука, Фокс, — сказал Элейн, — которая торчит из этого хаоса, как дорожный указатель, но я не могу его расшифровать. Почему этот зловещий старый фигляр, взглянув на револьвер, захохотал, как умалишенный? Так-так, секундочку! Кто находился в кабинете, когда он изготавливал холостые патроны и вставлял их в барабан? Шанс невелик, но кое-что может проясниться. — Он подтянул к себе телефонный аппарат. — Побеседуем еще разок с мисс Карлайл Уэйн.

3

Карлайл находилась у себя в комнате и подняла трубку, сидя в постели и бесцельно разглядывая эстамп с цветами. Словно молот ударил ей в ребра, горло сжалось. В каком-то отдаленном уголке сознания мелькнула мысль: «Как будто я влюблена и в то же время ужасно боюсь».

Необычно приятный и отчетливый голос произнес:

— Это вы, мисс Уэйн? Мне очень жаль, что я вынужден вновь вас побеспокоить так скоро, но мне крайне необходимо поговорить с вами.

— Да… Вы этого хотите? — ответила Карлайл.

— Я могу приехать в «Герцогскую Заставу», а может быть, вам удобнее приехать сюда, в Скотленд-Ярд. — Карлайл молчала, поэтому Элейн добавил: — Что для вас предпочтительнее?

— Я… я думаю… приехать к вам.

— Возможно, это упростит дело. Очень вам благодарен. Вы можете приехать сейчас же?

— Да… Могу, конечно.

— Прекрасно. — Элейн подробно проинструктировал ее, как найти нужный вход и связаться с ним.

— Вы все поняли? Жду вас минут через двадцать.

— Минут через двадцать, — повторила она, и в ее голосе вдруг прорвалась абсурдная нотка веселости, словно она с радостью уговаривалась о свидании с Элейном.

— Вперед и с песнями, — сказала она и с ужасом подумала: «Но ведь я никогда так не говорю. Он решит, что я спятила». — Мистер Элейн, — громко добавила она.

— Да-да. Я вас слушаю.

— Я очень сожалею, что повела себя утром, как ослиха. Не знаю, что со мной случилось. Кажется, нечто, на меня не похожее.

— Не думайте об этом, — легко отозвался приятный голос.

— Хорошо, все в порядке. Спасибо. Выезжаю немедленно.

Он издал негромкий, ободряющий и не лишенный дружелюбия звук, и она положила трубку.

— Договариваешься о свидании с красавцем инспектором, дорогая? — сказала от двери Фелисите.

При звуке этого голоса тело Карлайл конвульсивно дернулось и она пронзительно вскрикнула.

— Ты что-то нервничаешь, — сказала Фелисите, подходя ближе.

— Я не знала, что ты здесь.

— Очевидно.

Карлайл открыла гардероб.

— Он хочет повидаться со мной. Бог знает зачем.

— Значит, отбываешь в Ярд. Увлекательное для тебя приключение.

— И правду сказать, исключительное, — сказала Карлайл, пытаясь придать словам иронический оттенок. Фелисите наблюдала, как она облачается в костюм.

— Твое лицо не требует особого внимания, — сказала она.

— Я знаю. — Карлайл подошла к туалетному столику. — Да и не в этом дело.

Взглянув в зеркало, она увидела лицо Фелисите нац своим плечом. «Глупо, не по-дружески», — подумала она, припудривая нос.

— А знаешь, дорогая, — сказала Фелисите, — я прихожу к выводу, что ты темная лошадка.

— Ох, Фе! — нетерпеливо отозвалась Карлайл.

— Да-да, вчера вечером ты совершила небольшой фокус с моим покойным замечательным молодым человеком, а сейчас идешь на свидание с коварным и хватким инспектором.

— Возможно, он хочет выяснить, какой зубной пастой мы пользуемся.

— Лично я никогда не сомневалась, — продолжала Фелисите, — что ты сходишь с ума по Неду.

Рука Карлайл дрожала, когда она припудривала следы от слез под глазами.

— Ты в форме, пора, — сказала Фелисите.

Карлайл повернулась к ней.

— Бога ради, Фе, прекрати. Как будто без твоих кошмарных шпилек мало неприятностей. Ты должна была видеть, что мне невыносим твой несчастный фальшивый кавалер. Ты должна понимать, что приглашение мистера Элейна в Скотленд-Ярд напугало меня до смерти. Как же ты можешь!

— Ну а что насчет Неда?

Карлайл взяла сумочку и перчатки.

— Если Нед пишет жуткую пошлятину, которая тебя так привлекла в «Гармонии», то я никогда больше не захочу с ним разговаривать, — резко сказала она. — Ради всего святого, дай мне пройти и посмотреть, каково человеку за решеткой.

Но без дополнительных осложнений уйти ей так и не удалось. На первой лестничной площадке она повстречала мисс Хендерсон. После сцены с участием Элейна, случившейся ранним утром, Карлайл убежала в свою комнату и не выходила оттуда, борясь с приступами беспричинных рыданий, которые волнами накатывали на нее, подобно порывам ветра в грозу. Потому до сего момента она не сталкивалась с мисс Хендерсон.

— Хенди! В чем дело? — воскликнула она.

— Доброе утро, Карлайл. В чем дело, говоришь?

— Мне показалось, ты… извини. Наверное, все мы выглядим немного странными. Ты чего-нибудь ждешь здесь?

— Я уронила свой маленький серебряный карандашик. Но его здесь не должно быть, — сказала она, как только Карлайл принялась осматривать пол. — Ты уходишь?

— Мистер Элейн хочет побеседовать со мной.

— О чем? — резко спросила мисс Хендерсон.

— Не знаю. Скажи, Хенди, разве не ужасно все, что происходит в доме? И вдобавок ко всему у нас с Фе вышло что-то наподобие ссоры.

Свет на первой площадке всегда был странный, подумала Карлайл, холодный, отраженный, он падал из далеко расположенного окна и придавал лицам зеленоватый оттенок. Должно быть, поэтому мисс Хендерсон ответила Карлайл спокойно, с обычным для нее отсутствием всякой выразительности:

— И чего вам обеим не хватает?

— Мне думается, мы обе просто злились. Я сказала, что, на мой взгляд, Ривера был мерзким типом, а она думает, будто я иду завлекать мистера Элейна своими кудряшками. Так что и говорить противно.

— Я тоже так думаю.

— Пойду я, пожалуй, от греха подальше.

Карлайл легонько дотронулась до ее руки и пошла к лестнице. Немного помедлила, прежде чем начать спускаться, но не повернулась к мисс Хендерсон, которая не сдвинулась с места.

— Что такое? — спросила мисс Хендерсон. — Ты забыла что-нибудь?

— Нет. Ты ведь знаешь, Хенди, что, по словам полиции, его убила странная вещица, сделанная из части зонта с вставленным в нее стилетом из набора для вышивания?

— Знаю.

— Ты помнишь — я понимаю, что это смешно, — и все-таки ты помнишь, как прошлым вечером из бального зала раздался ужасный грохот? Помнишь, мы вчетвером — тетя Силь, Фе, ты и я — сидели в гостиной и разбирали рабочую шкатулку тети?

— Ну и что?

— Помнишь, как при этом грохоте ты подпрыгнула от неожиданности и выронила что-то?

— Ну?

— А Фе это подобрала.

— В самом деле?

— Хенди, это был стилет для вышивания?

— Ничего об этом не помню. Ровным счетом ничего.

— Я не заметила, куда Фе его положила, и подумала, может быть, ты помнишь.

— Если эта вещица была из рабочей шкатулки, я думаю, Фе и положила ее туда. Ты не опоздаешь, Карлайл?

— Да, — не оборачиваясь, бросила Карлайл, — да, мне пора.

Она слышала, как мисс Хендерсон прошла в гостиную. Дверь туда тихо закрылась, и Карлайл сбежала вниз. В прихожей сидел мужчина в черном костюме. Увидев ее, он встал и обратился к ней:

— Извините, мисс, вы Карлайл Уэйн?

— Да, это я.

— Благодарю вас, мисс Уэйн.

Он открыл перед нею внутреннюю стеклянную, а затем наружную дверь. Карлайл быстро вышла на улицу. Ярко светило солнце. Она не заметила мужчину, который, выскользнув из-за угла, шел за ней следом от дома до автобусной остановки, а потом стоял рядом, нетерпеливо поглядывая на часы, и проделал с нею весь путь до Скотленд-Ярда. «Наблюдайте за всем, что творится в этом дьявольском котле, — в шесть утра сердито говорил Элейн. — Мы не знаем, что именно хотим узнать».

Следом за констеблем, который выглядел странно по-домашнему без привычного шлема, она по длинному, покрытому линолеумом коридору прошла в кабинет старшего инспектора. Она шла и думала: «Они приглашают сюда и предлагают сделать заявление. Это кое-что значит. Предположим, меня подозревают. Предположим, они нашли маленькую безделушку и потому считают, что я виновна».

Ее воображение не знало удержу. Предположим, она входит в кабинет, а Элейн говорит ей: «Боюсь, дело серьезное. Карлайл Лавдей Уэйн, я должен арестовать вас за убийство Карлоса Риверы и предупредить…» Они позвонят, чтобы принесли кое-что из одежды по ее выбору. Возможно, Хенди уложит сумку. Возможно, не подавая виду, все в доме почувствуют облегчение, даже приятное возбуждение: ведь им больше не нужно будет жить в страхе за самих себя. Возможно, Нед придет навестить ее.

— Прошу вас, мисс, входите, — констебль взялся за ручку двери и обращался к Карлайл.

Элейн быстро встал из-за стола и пошел ей навстречу. «Он церемонен, — подумала Карлайл, — и у него хорошие манеры. Интересно, он такой даже когда арестовывает людей?»

— Мне искренне жаль, — заговорил он, — что пришлось вас беспокоить.

Крупный седой полицейский стоял рядом с Элейном. Фокс, инспектор Фокс. Он подвинул Карлайл стул, и она села напротив Элейна. «Свет падает мне на лицо, — подумала она, — здесь так всегда делают».

Фокс отошел в сторону и расположился за вторым столом. Она видела его голову и плечи, но руки были скрыты бастионом бумаг.

— Я думаю, вам покажутся довольно бессмысленными вопросы, которые я хочу вам задать, — сказал Элейн, — а первый просто поразит вас своей несущественностью. Однако я его задам. Минувшей ночью вы говорили, что находились в кабинете, когда лорд Пестерн изготавливал холостые патроны и вставлял их в барабан.

— Да.

— Не случилось ли при этом чего-то, прежде всего в связи с револьвером, поразившего вас обоих своей комичностью?

Карлайл вытаращила глаза.

— Комичностью?!

— Я же говорил, что мой вопрос покажется вам несущественным, — сказал Элейн.

— Если вы предполагаете, что мы взглянули на револьвер и покатились со смеху, то такого не было.

— Нет, я имел в виду другое, — сказал он.

— Настроение у нас было сентиментальным, если это имеет значение. Револьвер этот — один из двух, подаренных дяде Джорджу моим отцом, и дядя немного рассказал мне о своем и папином прошлом.

— Значит, вы знали о двух револьверах?

— Ни в коем случае. Отец умер десять лет назад, а при жизни не имел привычки показывать мне свое оружие. Он и дядя Джордж были, мне кажется, заядлыми стрелками. По словам дяди Джорджа, отец заказал эти револьверы для прицельной стрельбы.

— Вы осмотрели револьвер? Вблизи.

— Да… потому что… — Под действием нервического, иррационального страха она заколебалась.

— Потому что?

— На нем были выцарапаны инициалы отца. Дядя Джордж посоветовал мне взглянуть на них.

Последовала долгая пауза.

— Я понимаю, — сказал наконец Элейн.

Карлайл вдруг обнаружила, что совершенно непроизвольно жгутом скрутила перчатки и сложила их вдвое. Ощутив недовольство самой собой, она резким движением разгладила их на колене.

— Он был один из пары, — проговорил Элейн. — А вы осмотрели оба?

— Нет. Другой лежал в ящике, стоявшем на столе. Я только видела его там, и то лишь потому, что ящик находился у меня под носом, а дядя Джордж перекладывал в него лишние, как он выразился, пустышки.

— Да-да, я видел их в ящике.

— Он сделал их больше, чем нужно, на тот случай, если его попросят еще раз где-нибудь исполнить номер со стрельбой.

— Понимаю.

— Это все? — спросила Карлайл.

— Уж коли вы проявили такую любезность, придя к нам, — с улыбкой проговорил Элейн, — давайте поразмышляем на пару.

— Вам невозможно отказать.

Элейн улыбнулся еще шире. «Сегодня утром на лестнице Фе городила для него всякий вздор, — думала Карлайл. — Пыталась завлечь в свои сети или сбить с толку?»

— Меня интересует стальной наконечник необычного дротика, которым был поражен Ривера, — сказал Элейн, и все в Карлайл напряглось с новой силой. — Мы почти уверены, что это рабочая часть стилета для вышивания из рабочей шкатулки, находившейся в гостиной. Мы обнаружили ручку этого стилета. Я подумал: вдруг как-нибудь ненароком вы вспомните, когда в последний раз видели этот стилет. Если, конечно, такое с вами было.

«Вот оно, — подумала Карлайл. — Револьвер был пустячком для отвода глаз. А вызвал он меня, чтобы допытаться о стилете».

— Мне кажется, шкатулка была закрыта, — сказала она, — когда я зашла в гостиную перед обедом. Во всяком случае я не обратила на нее внимания.

— Помнится, вы говорили мне, что леди Пестерн показывала вам и Мэнксу небольшую вышивку. Это произошло, когда все собирались в гостиной перед обедом, не так ли? Кстати, мы обнаружили вышивку рядом с рабочей шкатулкой.

«Поэтому, следовательно, — размышляла Карлайл, — тетя С иль, Нед, или я могли взять стилет».

— Нет, я уверена — шкатулка была закрыта, — повторила она.

Она старалась не разрешать себе думать дальше этого момента, до которого чувствовала себя в полной безопасности и могла с чистым сердцем говорить правду.

— А после обеда? — осторожно спросил Элейн.

Перед ее мысленным взором снова блеснул маленький инструмент, выскользнувший из пальцев мисс Хендерсон, когда в бальном зале прогремел выстрел. Фелисите автоматически наклонилась, подобрала его и в следующую секунду, обливаясь слезами, выбежала в бешенстве из комнаты, она услышала ее громкий голос на лестничной площадке: «Мне нужно поговорить с тобой», — и ответ Риверы: «Конечно, если ты этого хочешь».

— После обеда? — повторила она бесцветным голосом.

— Вы ведь находились в гостиной. До того как туда перешли мужчины. Возможно, леди Пестерн взялась за свою работу. Может быть, вы все-таки увидели шкатулку открытой или заметили злополучный стилет?

Насколько быстра человеческая мысль? Быстрее или медленнее языка, произносящего слова? Не колебалась ли она с ответом так долго, что невольно выдала себя? Вот она пошевелилась и едва не заговорила. Даже услыхала в себе бесповоротное отрицание, но не произнесла ни слова. А вдруг он уже разговаривал с Фелисите о стилете? «На кого я похожа? — в панике думала она. — Я уже похожа на лгунью».

— Так вы можете вспомнить? — спросил Элейн. Значит, ее молчание чересчур затянулось.

— Я… думаю, что не могу. — Свершилось: она сказала. Каким-то образом лгать по поводу воспоминаний было не так стыдно, как о самом факте. Если в дальнейшем что-то пойдет неладно, она вправе будет сказать: «Да, припоминаю — сейчас, а сначала забыла. Тогда это не показалось мне важным».

— Вы думаете, что не можете. — Ей нечего было сказать Элейну, но он продолжил почти без промедления: — Мисс Уэйн, прошу вас, постарайтесь взглянуть на это дело трезво. Попробуйте представить, что прочитали о нем и вас лично оно не затрагивает. Это непросто. Но попробуйте все-таки. Предположите далее, что группа неизвестных вам лиц оказалась причастной к смерти Риверы и, допустим, некая женщина из этой группы, слабо представляя себе суть происшедшего и не будучи в состоянии увидеть настоящий лес за несколькими деревьями эмоций, слышит вопрос, на который знает ответ. Возможно, ей кажется, что ответ усложнит ее положение. Или положение человека, в которого она влюблена. Возможно, она ни в малейшей степени не представляет, что именно последует за ее ответом, но отказывается взять на себя ответственность за правду по поводу детали, которая может завершить построение истинной картины преступления. По существу, отказываясь говорить правду, она поступает разумно только если не хочет, чтобы из-за нее был пойман с поличным исключительно жестокий убийца. Поэтому она лжет. И тут же обнаруживает, что на этом ничего не кончается. Чтобы ее ложь не выделялась на общем фоне, она вынуждает лгать других. И оказывается в положении водителя на крутом склоне, который, потеряв управление автомобилем, проскакивает мимо одних, но врезается в другие препятствия, наносит непоправимый ущерб себе и, возможно, другим, ни в чем не повинным, людям. Вы можете подумать, что я драматизирую. Поверьте, я видел такое много раз.

— Зачем вы говорите все это мне?

— Скажу — зачем. Вы только что заявили, будто не помните ни о каком стилете после обеда. Но прежде чем заговорить, вы колебались. Ваши руки внезапно скрутили жгутом перчатки. Они напряглись при этом усилии и тем не менее дрожали. Вы начали говорить, а руки продолжали жить независимой от вас жизнью. Левая продолжала комкать перчатки, а правая без видимой цели прикоснулась сначала к вашей шее, а затем — к лицу. Вы густо покраснели и уставились неподвижными глазами на что-то поверх моей головы. По сути дела, вы явили собою пример А из любого справочника по поведению лгущего свидетеля. Вы ярко продемонстрировали образец неудачного лжеца. А теперь, если все это ерунда, можете обратиться к адвокату на предмет защиты от запугивания с моей стороны, и он проведет со мной столько неприятных часов, сколько позволят ему его таланты, когда я буду вызван для дачи показаний. И я прихожу к мысли, что эти часы в самом деле будут весьма неприятными. Так что действуйте, если настаиваете на провале в памяти.

— Мои руки чувствуют то же, что и ноги, — сердито сказала Карлайл. — Я собираюсь сесть на них. А вы ведете нечестную игру.

— Бог мой, игрой здесь не пахнет! — сказал Элейн. — Совершено убийство.

— Он был омерзителен. Гораздо грязнее всех в доме.

— Он мог быть самым омерзительным представителем рода человеческого. Но он убит, а вы имеете дело с полицией. Это не угроза, а предупреждение. Мы только начали — улик может появиться более чем достаточно. Вы были не одна в гостиной.

«Но Хенди не скажет, как и тетя Силь, — думала она. — Однако время от времени в комнату заходил Уильям. А вдруг он видел Фелисите на лестничной площадке? Вдруг заметил стилет у нее в руке? Она вспомнила, при каких обстоятельствах увидела Фелисите в следующий раз. Та была на верху блаженства, просто в экстазе от письма от Г. П. Ф. Она надела самое нарядное платье, глаза сияли. Она отбросила Риверу с той же легкостью, с какой отбрасывала прежде других молодых людей. Лгать ради Фелисите было безумием. Сцену, которую она разыгрывала перед Элейном, явно следовало назвать фарсом. Ни за что ни про что она делала из себя дуру».

Элейн достал из ящика стола конверт, открыл его и вытряхнул на стол перед Карлайл небольшую блестящую вещицу с острым концом.

— Узнаете? — спросил он.

— Стилет.

— Вы говорите так, потому что мы только что вспоминали о стилете. Это никоим образом не стилет. Посмотрите повнимательнее.

Она склонилась над столом.

— Да, это… карандаш.

— Вы не знаете чей?

Она колебалась.

— Думаю, он принадлежит Хенди. Она носит его на цепочке, как талисман. Всегда носит. Утром искала его на лестничной площадке.

— Все так. Вот ее инициалы: П. K. X. Еле заметные. Хочется взять в руки лупу. И похожи на инициалы, которые вы видели на револьвере. Колечко на конце карандаша, вероятно, сделанное из более мягкого серебра, разошлось под тяжестью карандаша, и он упал. Я нашел его в рабочей шкатулке. Мисс Хендерсон пользуется шкатулкой леди Пестерн?

В этих водах плавание казалось вполне безопасным.

— Да, она часто наводила в ней порядок для тети Силь. — И сразу же в голове Карлайл мелькнула мысль: «Я не на высоте. Опять начинается».

— А прошлым вечером она этим занималась? После обеда?

— Да, — решительно сказала она, — да.

— Вы не вспомните подробности? Когда в точности это происходило.

— До прихода мужчин. Хотя прошел-то один Нед. Дядя Джордж и другие двое находились в бальном зале.

— Лорд Пестерн и Беллер были в бальном зале, а Ривера и Мэнкс — в столовой. Судя по графику, это так. — Элейн развернул перед собой лист бумаги.

— Я знаю только, что Фе убежала до того, как вошел Нед.

— Затем она уединилась с Риверой в кабинете. Но вернемся к инциденту в гостиной. Вы не можете описать сцену с рабочей шкатулкой? О чем вы в это время говорили?

Фелисите защищала Риверу. Была на пределе, в дурном настроении. «Она заполучила Риверу, но владеть им не хотела», — подумала Карлайл. А Хенди слушала и перебирала пальцами внутри шкатулки. Потом Хенди взяла пистолет, а нац ним, на цепочке, раскачивался серебряный карандашик.

— Разговор шел о Ривере. Фелисите считала, что к нему отнеслись с пренебрежением, и выражала свое недовольство.

— Примерно в это время в бальном зале должен был пальнуть из своего револьвера лорд Пестерн, — пробормотал Элейн. Он расправил график на столе. Взглянул на Карлайл. Она отметила, что он смотрел прямо — не исподтишка или искоса, как делают многие люди. Глаза Элейна сразу привлекали внимание.

— Вы помните это? — спросил он.

— О, да.

— Вы наверняка испугались, верно?

Что выделывают ее руки сейчас? Одна рука вновь коснулась шеи.

— Как все вы отреагировали на звук, который должен был свидетельствовать о чем-то ужасном? Как, к примеру, вела себя мисс Хендерсон? Вы помните?

Ее губы пересохли, и рот сам собой чуть-чуть открылся. Заметив это, она плотно сжала губы.

— Думаю, что помню, — сказала она. — Как вела себя? — Она вдруг заговорила громко: — Выпустила крышку шкатулки. Вероятно, именно в этот момент крышка зажала карандаш, и он сорвался с цепочки.

— А что еще было у нее в руках?

— Стилет, — проговорила она, физически ощущая сопротивление произносимых ею слов.

— Хорошо. А дальше?

— Она выронила его.

Может быть, это удовлетворит его. Стилет упал на ковер. Любой мог поднять его. Любой, в отчаянии цеплялась Карлайл за эту мысль. Он ведь может подумать, что стилет подобрал кто-то из слуг. Или даже, много позже, Бризи Белл ер.

— Мисс Хендерсон подняла его?

— Нет.

— Кто-нибудь поднял?

Она промолчала.

— Вы? Леди Пестерн? Нет, мисс де Сюзе?

Она опять промолчала.

— А немного спустя, буквально через несколько секунд, мисс де Сюзе выбежала из комнаты. Потому что сразу после выстрела Уильям увидел ее направляющейся в кабинет вместе с Риверой. И заметил что-то блестящее в ее руке.

— Она даже не знала, что держит. Подняла стилет чисто автоматически. Я полагала, что она оставила его в кабинете и совершенно забыла о нем.

— Мы нашли там костяную ручку, — сказал Элейн, и Фокс негромко, но с удовлетворением крякнул.

— Но вы не должны придавать этому какое-либо значение.

— Уже хорошо, что мы хотя бы узнали, как и когда стилет попал в кабинет.

— Да, я тоже так думаю, — сказала она.

В дверь постучали. Вошел лысый констебль со свертком и конвертом и положил их на стол.

— От капитана Энтуисла, сэр, — сказал он. — Вы приказали сразу же принести их вам, сэр.

— Да-да. Это отчет о револьвере, Фокс, — сказал Элейн. — Хорошо. Прежде чем вы уйдете, мисс Уэйн, я прошу вас взглянуть на револьвер. Это будет еще одной удостоверяющей проверкой.

Она смотрела, как инспектор Фокс поднялся из-за своего стола и развернул сверток. В нем было два поменьше. В одном, она знала, находился дротик, и подумала: «Неужели на нем все еще сохранилась кровь Риверы?». Фокс открыл второй и подошел к ней с револьвером.

— Вы не осмотрите его? — спросил Элейн. — Можете взять его в руки. Я хочу, чтобы вы опознали оружие.

Карлайл повертела револьвер в руках. Свет в комнате был ярким. Она наклонила голову, Элейн с Фоксом ждали. Она в смущении посмотрела на них. Элейн протянул ей складную лупу. Воцарилась полная тишина.

— Ну что, мисс Уэйн?

— Но… очень странно. Я не могу узнать его. Инициалы отсутствуют. Это не тот револьвер.

Глава X

Стилет, револьвер и его светлость

1

— Ну и каковы теперь ставки на фаворита, бригадир Фокс? — спросил Элейн.

— Клянусь Богом, вы всегда говорите: «Когда в деле об убийстве полно экстравагантных штрихов и намеков, оно не должно быть трудным», — сказал Фокс. — Вы остаетесь при своем мнении, сэр?

— Буду удивлен, если наше дело окажется исключением из общего правила, и должен сообщить, что в данный момент оно представляется мне именно таким. Однако последние откровения по меньшей мере проливают новый свет на вашего друга детства. Вы помните, как старый перечник крутил туда-сюда револьвер, когда мы впервые дали ему оружие для осмотра в «Метрономе»? Вы помните, как он еще раз взглянул на револьвер в кабинете и у него случился приступ сухого кашля, а когда я спросил его, что именно он ожидал увидеть, он заорал на меня как оглашенный: «Ну и ну» — да, именно так: «Ну и ну, как вам это нравится!?»

— Уф!

— Он, конечно, давно понял, что это не тот револьвер, который он заряжал в кабинете и взял с собой в «Метроном». Да, и не забывайте, — добавил Элейн, увидев, что Фокс открыл рот, — именно он показывал Скелтону оружие за несколько минут до того, как оно выстрелило. Мисс Уэйн утверждает, что он обратил внимание Скелтона на инициалы.

— Это само по себе выглядит подозрительным, — быстро сказал Фокс. — Зачем было привлекать внимание двух человек к инициалам? Он что-то держал про себя. Ведь мог взять и сказать: «Я стрелял из другого револьвера».

— Тогда почему не сказал?

— Черт его знает.

— Если вы спросите меня, то я скажу: он предпочел удобно сидеть в кресле и наблюдать, как мы выставляем себя дураками.

Фокс ткнул револьвер пальцем.

— Если это не то оружие, которое было подготовлено для концерта, тогда откуда оно взялось, черт возьми? — спросил он. — И в то же время именно из него выпалили треклятым снарядом, дротиком, гвоздем, как угодно, потому что в стволе остались царапины. Значит, кто-то держал этот револьвер наготове, в нем уже сидел дротик, и оставалось только заменить им тот револьвер, который был у лорда Пестерна. Стойте! Что говорится в отчете, мистер Элейн?

Элейн уже читал отчет.

— Энтуисл устроил настоящую баллистическую оргию, — сказал он. — Царапины могли быть сделаны бриллиантами защелки зонтика. На его взгляд, так оно и было. Он прислал микрофотографии в подтверждение своей точки зрения. Он выстрелил этим дротиком — давайте называть этот гибрид дротиком, согласны? — из другого револьвера с таким же диаметром канала ствола и получил «вполне подобные царапины» — так он буквально пишет. Он указывает, что неровные, неправильной формы царапины образовались, когда дротик заталкивали в ствол. На пружинный замок нажали большим пальцем, чтобы дротик вошел в ствол, а затем, уже в стволе, пружина распрямилась и потому дротик не вываливался на пол, даже когда дуло револьвера смотрело вниз. При установке дротик слегка повернули вокруг собственной оси. Вторая царапина имеет причиной сам выстрел: пружина прижимала защелку к металлу, пока дротик не вылетел из револьвера. Энтуисл пишет, царапины в этом револьвере не так глубоки, как в том, из которого он сделал пробный выстрел дротиком, но считает, что по характеру они точно такие же и сделаны одним и тем не орудием. На расстоянии полутора метров дротик попал точно в цель. На более значительных расстояниях наблюдались «растущие дивергенции», обусловленные неравномерно распределенной массой защелки или неравномерным сопротивлением воздуха. Энтуисл добавляет, что был просто поражен составом грязи в стволе — ни с чем подобным в своей практике он не сталкивался. Он взял пробу и послал ее на анализ. Химик-аналитик сообщает, что грязь содержит частицы сажи и вкрапления различных углеводородов парафинового ряда, очевидно, конденсировавшихся из пара.

— Потеха.

— Это все.

— Прекрасно, — сказал Фокс угрюмо. — Прекрасно. Похоже на злую шутку. Дротик, убивший Риверу, вылетел из этого револьвера. Этот револьвер — не тот самый, который его светлость показывал мисс Уэйн и Сиду Скелтону. Но тогда остается признать, что некто стрелял из другого револьвера в то же самое мгновение, когда выстрелил его светлость, и именно этот некто убил Риверу. Вы принимаете такую версию, сэр?

— Я принимаю ее за рабочую гипотезу. Но с оговорками и хочу припомнить наш разговор в машине.

— Хорошо. Итак, после того как Скелтон осмотрел револьвер с инициалами, имел ли его светлость шанс заменить один револьвер другим и произвести смертельный выстрел? Не мог ли он все это время иметь второй револьвер при себе?

— Находясь рядом с десятком людей, общаясь с ними, чокаясь за столом? Определенно не мог. Кроме того, он не знал, что Скелтон захочет осмотреть револьвер. А что он сделал с первым револьвером потом? Помнится, мы его обыскали.

— Спрятал. И он там сейчас преспокойно лежит!

— Где-то в «Метрономе», если мы на верном пути, хотя мы обыскивали заведение. Но продолжайте.

— Итак, сэр, если его светлость не заменял револьвера, то кто это сделал?

— Это могла сделать его приемная дочь. Или кто-то другой из их компании. Они ведь сидели близко к сомбреро. Они пошли танцевать и находились все время между столиком и краем помоста. Некоторое время за столом оставалась одна леди Пестерн. Я не видел у нее ни единого подозрительного движения, но, конечно, и не наблюдал за нею. У всех дам были вместительные сумочки. Изъян этой идеи, бригадир Фокс, заключается в следующем: они не могли заранее знать, что окажутся рядом с сомбреро. И почти наверняка не знали, что лорд Пестерн собирается положить свой страшный револьвер под шляпу.

Фокс пожевал свои короткие густые усы, уперся ладонями в колени и, казалось, ненадолго погрузился в транс. Он вышел из него, забормотав:

— Значит, Скелтон. Сид Скелтон. А не мог ли Сид Скелтон произвести подмену? Вы сейчас напомните мне, что все вокруг смотрели на него, но так ли уж внимательно смотрели? Сид Скелтон…

— Продолжайте, Фокс.

— Сид Скелтон, образно говоря, собственной персоной. Он покинул оркестровый помост, прежде чем на него вышел его светлость. А Сид ушел. Предположим он заменил этим револьвером другой, с инициалами. Предположим, он сразу выскочил на улицу и бросил револьвер в первую канализационную решетку, попавшуюся ему на пути. Сид знал, что шанс хорош и его нельзя не использовать, как вы думаете?

— Как, когда и где он смастерил дротик из куска стержня зонта и стилета и запихнул его в ствол второго револьвера? Откуда достал патроны? И когда добыл револьвер? Скелтона не было в доме лорда Пестерна.

— Вы правы, — мрачно изрек Фокс, — ничего не стыкуется. Странно было бы вам этого не заметить. Ладно, отложим мою гипотезу в сторонку. Кто еще остался? Бризи. Если говорить о подмене, что мы имеем по поводу дирижера?

— Он не приближался к Пестерну — так утверждают все музыканты — со времени осмотра Скелтоном револьвера и вплоть до момента убийства Риверы. Они оставались наедине перед выходом Бризи на сцену, но Пестерн со своей неутомимой страстью освобождать других от подозрений, утверждает, что Бризи не подходил к нему. И помните, что револьвер лежал у Пестерна в заднем кармане.

Фокс вновь погрузился в транс.

— Я думаю, — заговорил Элейн, — что мы имеем перед собой одно из тех дел, в которых сведение на нет невозможностей оставляет нас лицом к лицу с невероятностью, каковую, как вы выразились, faute de mieux[39] приходится принять. И мне кажется, Фокс, что до сих пор мы не сочли мое невероятное предположение невозможным. По крайней мере в его пользу говорит то, что все экстравагантные штришки приобретают в его свете определенную достоверность.

— Я скажу, что мы так и будем топтаться на месте, если ваши рассуждения окажутся единственным, чем мы обладаем.

— А я — что мы так и будем топтаться на месте, если притянем его светлость и построим наше обвинение на предположении, будто он сам заменил револьвер, который зарядил и из которого, по его словам, выстрелил. Хотя Скелтон и клянется, что осмотрел револьвер по собственной инициативе, видел инициалы, а на этом экземпляре их нет. Известно к тому же, что через три минуты после осмотра лорд Пестерн вышел на сцену.

Фокс спокойно бурчал себе под нос и вдруг разразился тирадой:

— Мы называем эту чертову штуку дротиком. Будь я проклят, если не начинаю понимать, почему мы выбрали такое название. Будь я проклят, если не начинаю сомневаться в том, что ее использовали действительно как дротик. Бросили в парня с полутора метров. В конце концов это не так уж невозможно.

— Кто бросил? Бризи?

— Нет, не Бризи, — протянул Фокс. — Его светлость обеспечил ему алиби своим обыском. Вы готовы отрицать, что Бризи где-то не поднял чего-то, после того как вышел к оркестру?

— Думаю, готов. Он быстро прошел через открытую дверь и дальше по проходу между музыкантами. Он стоял в свете прожектора в добрых двух метрах от чего бы то ни было, когда дергался, как медуза, дирижируя. Все говорят, что он ничего не мог поднять, после того как лорд Пестерн его обыскал, и уж во всяком случае я готов поклясться, что он не подносил рук к карманам, а в то мгновение, когда Ривера упал, он работал обеими, и ни одно из его неподражаемых телодвижений не походило на метание дротика. А если нужны дополнительные аргументы в его защиту, бригадир Фокс, то Ривера находился спиной к Бризи, когда упал.

— Все верно. Остается только его светлость. Он стоял лицом к Ривере. Совсем рядом. Дьявольщина. Если только он одинаково хорошо не владеет обеими руками, то как он мог одновременно выстрелить и через долю секунды швырнуть дротик? Эта дорожка никуда не ведет. Кто же тогда еще?

— Вы ведь не считаете леди Пестерн чемпионкой по метанию дротиков?

Фокс хмыкнул.

— Это было бы чересчур, сэр, ведь так? А как насчет мистера Мэнкса? У него был мотив. Допустим, Ривера раскопал, что Мэнкс пишет слюнявые статейки в «Гармонии». Мэнкс не хотел, чтобы об этом знали. Дальше шантаж, — сказал он без особой убедительности в голосе.

— Дружище Фокс, давайте передохнем от бесплодных догадок, — предложил Элейн. — Могу я напомнить вам, что до момента падения Ривера не переставал играть на своем аккордеоне?

— Знаете, мне это, пожалуй, нравится, — после долгой паузы заговорил Фокс. — Здесь что-то есть. И позвольте напомнить вам, сэр, что он не собирался падать. Никто из оркестрантов не думал, что он упадет. Значит, он упал потому, что некто всадил ему в сердце эту проклятую вышивальную принадлежность, вставленную в ручку от зонтика, и только по этой причине он упал. Итак, если вы не возражаете, мистер Элейн, в каком направлении мы отправимся дальше?

— Я думаю, — ответил Элейн, — что вы организуете поиск исчезнувшего револьвера, а я нанесу визит мисс Петронелле Ксантиппе Хендерсон. — Он поднялся и надел шляпу. — Думаю еще, что мы с вами — пара ужасных дураков.

— По поводу дротика, — спросил Фокс, — или револьвера?

— По поводу «Гармонии». Подумайте над моим замечанием, пока я буду у мисс Хендерсон, а потом расскажете, к каким выводам пришли.

Через минуту он вышел, оставив Фокса погруженным в глубочайшие раздумья.

2

Мисс Хендерсон приняла Элейна в своей комнате. У комнаты была известная индивидуальность, она не в полной мере походила на помещения, в которых постоянно живут одинокие женщины в других домах. На стенах Элейн заметил фотографии Фелисите ребенком, школьницей и в день совершеннолетия, устрашающий портрет леди Пестерн и, видимо, увеличенное с моментального снимка изображение лорда Пестерна в бриджах и охотничьих башмаках, с ружьем под мышкой, спаниелем, вставшим на задние лапы, большим домом на заднем плане, а на лице его светлости — знакомое дерзкое выражение. Над столом висело фото, запечатлевшее группу студенток последнего курса в платьях недолговечной моды двадцатых годов. На заднем плане виднелся угол колледжа леди Маргарет-Холл.

На мисс Хендерсон, одетой с чрезвычайной тщательностью, был темный костюм, слегка напоминавший униформу или отражавший определенные привычки. Она встретила гостя очень спокойно. Элейн увидел перед собой женщину с посеребренными временем волосами, ухоженными и аккуратно уложенными, светлыми глазами и неожиданно полными губами.

— Итак, мисс Хендерсон, — заговорил он, — не уверен, что вы сумеете пролить свет на это чрезвычайно запутанное дело.

— Боюсь, вы правы в своем предположении, — бесцветным голосом сказала она.

— Однако, кто знает. Есть один аспект, в котором я рассчитываю на вас. Вы присутствовали на последнем приеме в этом доме, были со всеми до и после обеда, находились в гостиной, когда лорд Пестерн с помощью всех остальных составлял свой график, который затем передал мне.

— Да, — только и сказала она, после того как Элейн замолчал.

— По вашим собственным наблюдениям и воспоминаниям, верна ли картина передвижений людей по дому, отраженная в графике?

— Несомненно, — ответила она сразу же, — но, признаюсь, мои воспоминания не слишком подробны. В гостиной я появилась последней перед обедом и покинула ее первой после обеда, как вам известно.

— Не совсем первой, если отталкиваться от расписания, так?

Она сдвинула брови, словно ее встревожило само допущение какой-либо неточности.

— Не первой? — переспросила она.

— В графике указано, что мисс де Сюзе покинула гостиную за одну-две секунды до вас.

— Поразительная невнимательность с моей стороны. Фелисите в самом деле вышла первой, и я сразу же последовала за нею. Я просто забыла о Фе.

— Все были едины в этом пункте прошлой ночью, когда лорд Пестерн составлял график?

— Да. Все без исключения.

— Помните ли вы, что незадолго до вашего ухода в бальном зале раздался ужасный грохот? Он испугал вас, и вы выронили на ковер небольшой стилет. Вы как раз разбирали рабочую шкатулку леди Пестерн. Вы это помните?

Сначала Элейну показалось, будто из косметики она пользуется только пудрой, однако теперь он видел, что легкий румянец на ее щеках имеет искусственное происхождение. Он явно был не ее собственным, поскольку кожа выше и вокруг этих подкрашенных пятен уже поблекла. Голос мисс Хендерсон оставался ровным и ясным.

— Да, шум в самом деле был довольно громким, — сказала она.

— Так вы помните, что мисс де Сюзе подобрала стилет? Я полагаю, она сделала это, чтобы вернуть стилет вам или положить в шкатулку, но вместо этого унесла его с собой. Она ведь пребывала в раздражении, если я правильно выражаюсь, по причине бессердечного обращения с ее женихом?

— Он не был ее женихом. О помолвке не объявляли.

— Не объявляли официально?

— Никак, помолвки не было вовсе.

— Пусть так, но помните ли вы, что она не положила стилет в шкатулку и секундой позже с этой вещицей в руке выбежала из гостиной?

— Кажется, я не обратила на это внимания.

— А что делали вы?

— Что делала?

— Да, в тот момент. Вы наводили порядок в шкатулке. И навели, судя по тому, как она выглядела сегодня утром, когда мы ее открыли. Шкатулка стояла у вас на коленях? Столик находился довольно далеко от вашего стула, и вам, я полагаю, было бы трудно работать иначе.

— Значит, шкатулка лежала у меня на коленях, — в ее голосе появились первые нотки нетерпения.

— Тогда понятно, каким образом в шкатулку попал миниатюрный серебряный карандашик, который вы носите на цепочке.

Она поднесла руки к груди, словно ища безделушку.

— Да, видимо, так. Не знаю… Он был там?

— Наверно, вы отпустили крышку, она зажала карандашик, и он сорвался с цепочки, когда вы выпрямились.

— Да, видимо, так и было, — повторила она. — Вспоминаю, что именно так все и произошло.

— Тогда почему сегодня утром вы искали его на лестничной площадке?

— Я забыла, что он остался в шкатулке, — поторопилась она ответить.

— Нет, у вас очень хорошая память, — пробормотал Элейн.

— Вы просите меня припоминать такие пустяки. В этом доме сейчас никого не интересуют мелочи.

— Неужели? Тогда я предположу, что вы искали на лестнице не эту мелочь, а нечто другое, что — вы это знали — не могло находиться в рабочей шкатулке, поскольку вы видели это в руке мисс де Сюзе, когда она в гневе выбежала из гостиной. Вы искали стилет для вязанья.

— Однако, инспектор Элейн, я уже сказала вам, что не заметила ничего подобного.

— Тогда что же вы искали?

— Я уже говорила — карандашик.

Он разжал ладонь и показал ей серебряную безделушку. Она не сделала попытки взять карандашик, и Элейн уронил его ей на колени.

— Вы не кажетесь мне, — осторожно начал он, — ненаблюдательной женщиной.

— Если это комплимент, — сказала она, — то благодарю вас.

— Виделись ли вы с мисс де Сюзе, после того как она вышла из гостиной со стилетом в руке, пригласила Риверу в кабинет и там поссорилась с ним?

— Почему вы говорите о ссоре?

— У меня есть надежный свидетель.

— Карлайл? — неприязненно спросила она.

— Нет. Но если вы собираетесь что-то выведать у полицейского, то, знаете ли, рассчитывать на успех трудно.

— Наверняка кто-то из слуг, — сказала она, бесстрастно завершая обсуждение этого вопроса.

Элейн еще раз повторил свой вопрос о Фелисите, и мисс Хендерсон, внимательно посмотрев на него, признала, что виделась с нею. Фелисите зашла к ней в счастливейшем расположении духа. Она радовалась, что идет в ресторан с кузеном, Эдуардом Мэнксом, к которому привязана, и предвкушала удовольствие от вечера в «Метрономе».

— После этого вы ведь зашли в комнату леди Пестерн? Там была служанка. Ее попросили выйти, но она успела услышать ваши слова, что, мол, мисс де Сюзе очень возбуждена и вы хотели бы переговорить с леди Пестерн.

— Опять эти слуги.

— Просто люди, — сказал Элейн, — готовые сказать правду. Убит человек.

— Я не сказала ничего, кроме правды. — Ее губы дрогнули, и она плотно сжала их.

— Прекрасно. Тогда продолжим ее говорить, согласны?

— Мне нечего вам сказать. Совершенно нечего.

— Вы можете рассказать мне о семье. Вы понимаете, сейчас моя задача не столько найти виновного, сколько снять подозрения с тех, кто был связан с Риверой, но не причастен к его убийству. Это может относиться, а по существу и относится, к нескольким членам этой семьи, и потому мне нужна общая картина и некоторые детали. И вы в вашем положении…

— В моем положении! — вырвалось у нее, и в этих двух словах прорвалась усиленно подавляемая обида. Еле слышно она добавила: — Что вы вообще знаете о моем положении!

— Я слышал, вас называют домашним контролером, — сказал Элейн прочувствованно. Хенди не ответила, и он продолжал: — Во всяком случае вы имеете давнюю и, полагаю, во многих отношениях близкую связь с семьей. Например, с мисс де Сюзе. Вы ведь ее воспитывали?

— Почему вы все время возвращаетесь к Фелисите? Она совершенно ни при чем. — Она встала и повернулась к Элейну спиной, изменив для него рисунок на облицовке камина. Холеная белая рука мисс Хендерсон твердо держалась за каминную полку.

— Возможно, мои слова покажутся вам невежливыми, — пробормотала она, — но я нахожу вашу настойчивость обременительной.

— Не потому ли, что в данный момент она направлена на мисс де Сюзе и стилет?

— Естественно, я взволнована. Тревожно сознавать, что девочку хоть в малейшей мере могут побеспокоить. — Она опустила голову на руку. С того места, где стоял Элейн, мисс Хендерсон выглядела усталой женщиной, решившей секунду передохнуть и о чем-то задумавшейся. Ее голос долетал словно бы издали, из-за опущенных плеч. Возможно, она даже прижалась ртом к руке.

— Я полагаю, она просто оставила стилет в кабинете, даже не сознавая, что держит его в руке. Когда она поднялась наверх, стилета у нее не было. Все это не имело для нее никакого значения. — Она повернулась и посмотрела на Элейна. — Я вам кое-что скажу. Против своего желания. Я приняла для себя решение не касаться ничего подобного. Мне просто противно. Но вижу теперь, что должна вам сказать.

— Правильно.

— До и во время обеда у меня была возможность понаблюдать за этими двоими… двоими мужчинами.

— Риверой и Веллером?

— Да. Они по-своему необычны, и, кажется, такого рода необычность интересует меня.

— Нас тоже. Во всяком случае, все, что касается Риверы.

— Не знаю, каких сплетен вы наслушались от слуг, инспектор Элейн.

— Мисс Хендерсон, я слышал достаточно от самой мисс де Сюзе, и ее слова убедили меня в том, что между музыкантами было взаимопонимание.

— Я понаблюдала за этими двоими, — сказала она, словно Элейн все это время молчал, — и сразу поняла, что между ними пробежала черная кошка. Они смотрели друг на друга — не могу передать, насколько враждебно. Оба, конечно, до предела заурядны и вульгарны. Едва разговаривали друг с другом за обедом, но снова и снова один из них — это был дирижер — поедал второго глазами. Дирижер много говорил с Фелисите и лордом Пестерном, но все время прислушивался к…

— Ривере? — бросил Элейн. Ей, казалось, невмоготу выговорить его имя.

— Да, он прислушивался к нему, словно возмущался каждым его словом. Хотя возмущаться было бы естественнее для каждого из нас.

— Неужели Ривера вел себя настолько неприлично?

На лице мисс Хендерсон появилось оживление. Наконец появился предмет, о котором она была готова говорить.

— Неприлично? — сказала она. — Он превзошел все мыслимые пределы. Он сидел рядом с Карлайл и даже ее привел в замешательство. Видимо, она привлекала его. Сцена была просто отталкивающая.

Элейн с неприязнью подумал: «Что скрывается за этим? Возмущение? Против Карлайл, которая оказалась для Риверы привлекательнее? Праведный гнев? Или что-то еще?»

Мисс Хендерсон подняла голову. Одна ее рука все еще лежала на каминной полке, другую мисс Хендерсон вытянула в направлении фотографии в рамке, на которой Фелисите была запечатлена в день совершеннолетия. Из-под немыслимой шляпы глаза девушки смотрели на мир с отработанным отвращением (заставлявшим предположить непреднамеренное влияние Джона Гилгуда), типичным для модных фотографий. Мисс Хендерсон заговорила снова, словно обращаясь к фотографии:

— Конечно, Фелисите это было безразлично. Ничего для нее не значило. Хотя нет — несомненно, приносило облегчение. Она устала от его навязчивости. Но я поняла сразу, что тот, другой, и этот поссорились. У меня не было никаких сомнений.

— Но если они почти не разговаривали, то как…

— Я вам скажу. Все дело в том, как другой, Беллер, смотрел на него. Он не сводил с него глаз.

Теперь Элейн стоял перед мисс Хендерсон. Они походили на людей, ведущих ничего не значащую беседу, и разделяла их только каминная полка.

— Кто сидел рядом с вами за обеденным столом, мисс Хендерсон? — спросил Элейн.

— Я сидела по левую руку от лорда Пестерна.

— А кто был с другой стороны?

— Мистер Беллер. — Она пренебрежительно повела плечами.

— Вы помните, о чем он говорил с вами?

Ее рот скривился.

— Я не помню, чтобы он вообще ко мне обращался, — сказала она. — Он, видимо, решил, что я здесь ничего не значу. Все внимание уделял Фелисите, сидевшей от него с другой стороны. Мне досталось только его плечо.

Ее голос упал до шепота на последнем слове, словно она спохватилась и хотела бы удержать его в себе, но опоздала.

— Если вам досталось только его плечо, — сказал Элейн, — то как вы могли заметить, что его взгляд прикован к Ривере?

Фотография Фелисите упала на каменную плиту перед камином. Мисс Хендерсон вскрикнула и опустилась на колени.

— Какая же я нескладная, — прошептала она.

— Позвольте мне. Вы можете порезать пальцы.

— Нет, не прикасайтесь к ней, — резко сказала она.

Она принялась вынимать осколки из рамки и бросать их на каминную решетку.

— На стене в гостиной висит зеркало, — сказала она, — и я хорошо видела своего соседа в нем. — И совершенно увядшим голосом, из которого, казалась, ушла жизнь, добавила: — Он не сводил с того, другого, глаз.

— Да, я помню зеркало, — сказал Элейн, — и принимаю ваше объяснение.

— Благодарю, — в ее голосе была ирония.

— Еще один вопрос. Хотя бы раз после обеда вы заходили в бальный зал?

Она устало посмотрела на него и, помедлив секунду, ответила:

— Кажется, да. Да, заходила.

— Когда?

— Фелисите потеряла свой портсигар. Это было, когда дамы переодевались перед выездом, и Фелисите крикнула из своей комнаты, что днем портсигар находился в бальном зале и, наверно, она забыла его там.

— Она оказалась права?

— Да, он лежал на рояле. Под какими-то нотами.

— Что еще там лежало?

— Несколько зонтиков.

— А еще?

— Ничего, — сказала она. — Ничего.

— А на стульях, на полу?

— Ничего?

— Вы уверены?

— Абсолютно, — ответила она и выпустила из пальцев кусочек стекла, который с легким звоном ударился о каминную решетку.

— Если я не могу быть чем-либо вам полезен, — сказал Элейн, — то позвольте откланяться.

Мисс Хендерсон исследовала фотографию. Она смотрела на нее так, словно страшилась увидеть какие-то дефекты или царапины на изображении Фелисите.

— Очень хорошо, — сказала она и встала на ноги, прижимая фотографию к плоской груди. — Сожалею, что не смогла представить вам картину такой, какой вам хотелось ее увидеть. Правда так редко совпадает с тем, что хочет услышать человек, вы согласны? Но, возможно, вы и не думаете, что я сказала вам правду.

— Я думаю, что приблизился к ней после визита к вам.

Элейн оставил мисс Хендерсон с порванной фотографией, которую та по-прежнему прижимала к груди. На лестничной площадке инспектору встретилась Гортензия.

— Ее светлость, — сообщила Гортензия, со значением глядя на него, — будет рада повидать инспектора, прежде чем он уйдет. Ее светлость у себя в будуаре.

3

Будуаром оказалась небольшая, изящно убранная комната на том же этаже. Когда вошел Элейн, Леди Пестерн поднялась из-за стола в стиле ампир. На ней было ладное, по фигуре, утреннее платье. Волосы уложены, руки в кольцах. Почти незаметная косметика аккуратно прятала морщинки и тени на ее лице. Она казалась усталой, но это никак не отразилось на ее внешнем обрамлении.

— Вы так любезны, что согласились уделить мне минуту, — сказала она и протянула руку. Это было неожиданно. Очевидно она понимала, что такое изменение манеры держать себя требует объяснения, и, не теряя времени, объяснилась.

— Минувшей ночью мне не пришло в голову, — выразительно сказала она, — что вы, должно быть, младший сын старого друга моего отца. Вы ведь сын сэра Джорджа Элейна, верно?

Элейн поклонился. Этот разговор, мелькнуло у него в голове, будет скучным.

— Ваш батюшка, — продолжала она, — часто бывал в доме моих родителей в Фобур Сен-Жермене. В те дни он был, помнится, атташе вашего посольства в Париже. — Ее голос стал тише, и на лице появилось странное выражение. Элейн не смог истолковать его.

— К чему это, леди Пестерн? — спросил он.

— Ни к чему. Мне просто вспомнился — по случаю — давнишний разговор. Мы ведь упомянули вашего отца. Я не забыла, как он и ваша матушка однажды зашли к нам с двумя мальчиками. Вероятно, этот визит не сохранился в вашей памяти.

— Вы так добры, напомнив мне о нем.

— Я поняла, что в свое время вы поступили на дипломатическую службу.

— К сожалению, я оказался совершенно для нее непригоден.

— Конечно, после первой войны, — сказала она с немного скрипучей снисходительностью, — молодые люди принялись искать себе занятие в необычных сферах. Остается только понять и принять эти перемены, что же еще?

— Поскольку я здесь как полицейский, — вежливо заметил Элейн, — мне остается только согласиться с вами.

Леди Пестерн оглядела его без малейшей тени смущения, как и полагается царственным особам. Ему пришло в голову, что она сама неожиданным образом превратилась за эти годы в полицейского.

— Мне легче, — помолчав, заявила она, — от того, что все мы именно в ваших руках. Вы поймете мои трудности. Если бы не вы, объяснить их было бы гораздо труднее.

Элейн не впервые встречался с такой точкой зрения и категорически ее отвергал. Однако решил, что на сей раз лучше промолчать. Леди Пестерн выпятила бюст, расправила плечи и продолжала:

— Нет необходимости напоминать вам о чудачествах моего мужа. Они стали всеобщим достоянием. Вы сами убедились, до какого идиотизма он опускается. Я могу только заверить вас: каким бы преступно тупым он ни казался, да и не являлся, пожалуй, он органически не способен на преступление в том смысле, в каком принято понимать это слово людьми вашей профессии. Он в самом прямом смысле не годится на роль убийцы. Или фактического убийцы, — добавила она, видимо желая уточнить свои слова мыслью, пришедшей позднее. — В этом вы можете быть уверены. — Леди Пестерн дружелюбно смотрела на Элейна. Очевидно, думал он, когда-то эта дама была темноволосой. На светлом фоне ее прически кое-где виднелись черные крапинки. Кожа лица имела желтовато-бледный оттенок, и ему подумалось, что она чем-то вытравливает чрезмерную смуглость над верхней губой. Странно, что у нее такие светлые глаза. — Я не могу осуждать вас, — снова заговорила она, не дождавшись ответа, — если вы сомневаетесь в невиновности моего мужа. Он сделал все, чтобы навлечь подозрения на себя. Однако в данном случае я вполне удовлетворена тем, что он не преступник.

— Мы будем рады получить подтверждение его невиновности, — сказал Элейн.

Леди Пестерн накрыла ладонью одной руки другую.

— Обычно я в полной мере понимаю его мотивы, — сказала она. — Вполне понимаю. Однако в данном случае я в затруднении. Для меня очевидно, что он разработал какой-то план. Но какой? Да, признаюсь, я в затруднении. Я только предупреждаю вас, мистер Элейн: подозревать в совершенном преступлении моего мужа — то же самое, что прямиком уходить от цели. Вы еще оцените его неодолимую страсть к самодраматизации. Он готовит de nouement.[40]

Элейн быстро принял решение.

— Возможно, — сказал он, — мы уже догадались о ней.

— В самом деле? — поспешно сказала она. — Я рада это слышать.

— Оказывается, револьвер, убивший Риверу, не тот же самый, который зарядил и принес с собой на сцену лорд Пестерн. Полагаю, он знает об этом, но ничего не говорит. Очевидно, ему нравится игра в молчанку.

— Ах, все так, как я думала, — с видом бесконечного облегчения выдохнула она. — Ему это нравится. Именно! И его невиновность установлена, конечно?

— Если выстреливший револьвер — это то оружие, из которого сделал выстрел лорд Пестерн, — осторожно заговорил Элейн, — а царапины в стволе не оставляют в этом сомнений, тогда есть основания подозревать подмену.

— Кажется, я вас не понимаю. Есть основания?

— В том смысле, что револьвер лорда Пестерна был заменен другим, заряженным дротиком, который и поразил Риверу. Лорд Пестерн стрелял, не подозревая о подмене.

У нее была привычка вдруг замирать, но неподвижность, сковавшая ее на сей раз, казалась абсолютной, словно перед этим она непрерывно двигалась. Накрашенные веки, словно маркизы, опустились на глаза. Она как будто разглядывала собственные руки.

— Естественно, я даже не пытаюсь постичь эти чрезмерные для меня сложности. Достаточно того, что мой муж вне подозрений.

— И тем не менее, — настаивал Элейн, — по-прежнему необходимо найти виновное лицо. — Сказал и подумал: «Черт возьми, я начинаю говорить, как француз, который учит английский».

— Несомненно, — откликнулась леди Пестерн.

— И этим лицом — что представляется несомненным — является кто-то из компании, обедавшей здесь вчера.

Теперь леди Пестерн закрыла глаза совсем.

— Страшное предположение, — пробормотала она.

«Руки… Рука Карлайл Уэйн, дотрагивающаяся до шеи, — думал Элейн. — Рука мисс Хендерсон, сбрасывающая фотографию с каминной полки. Руки леди Пестерн, накрывающие одна другую. Руки».

— Более того, если идея подмены верна, — продолжал он, — временные возможности сильно сужаются. Вы помните, что лорд Пестерн положил свой револьвер под сомбреро, лежавшее у края оркестрового помоста.

— Я старалась вообще не обращать на мужа внимания, — мгновенно отреагировала леди Пестерн. — Все это действо внушало мне отвращение. Я ничего не замечала и потому не помню.

— И тем не менее было именно так. Что касается подмены, все возможности ее совершить ограничиваются людьми, которые могли без труда дотянуться до сомбреро.

— Несомненно, вы опросите официантов. Моего супруга не выносят даже слуги.

«Боже мой, ты вот-вот меня возненавидишь, старушка!» — подумал Элейн и сказал:

— Нам следует помнить, что револьвер-подмена был заряжен дротиком и холостыми патронами. Дротик изготовили из части ручки от вашего зонта и стилета, взятого в вашей рабочей шкатулке. — Он замолчал. Пальцы рук леди Пестерн сжали друг друга, но она продолжала сидеть, как статуя, и молчать. — А эти холостые патроны, — снова заговорил он, — были почти наверняка подготовлены лордом Пестерном и остались в кабинете. Официантов же, я уверен, следует исключить из числа подозреваемых.

— Возможно, я чего-то не понимаю, — наконец заговорила леди Пестерн, — но мне кажется, что теорию подмены в вашем изложении следует распространить на более широкий круг людей. Почему оружие не могло быть заменено до выхода моего мужа на сцену? Он появился там позже остальных. Взять хотя бы мистера Веллера. Кажется, так зовут дирижера?

— Лорд Пестерн настаивает на том, что ни Беллер, никто иной не имели возможности взять его револьвер, который, по его же словам, находился в заднем кармане брюк до того момента, когда был положен под сомбреро. Я убежден, что подмена произошла после выхода лорда Пестерна на помост, и совершенно очевидно, второй револьвер должен был снарядить некто, имевший доступ к вашему зонту…

— В ресторане, перед концертом, — поспешно прервала она. — К зонтам мог иметь доступ каждый.

— …а также доступ в кабинет в вашем доме.

— Почему?

— Там находился стилет.

Она глубоко вздохнула.

— Можно допустить, что стилет был вовсе не из кабинета.

— Тогда почему из кабинета исчез тот, что лежал в вашей шкатулке? Ваша дочь унесла его из гостиной, перед тем как отправилась беседовать с Риверой в кабинете. Вы это помните?

Элейн мог поклясться, что она помнит, хотя бы потому, что ни единым знаком не выдала себя. Ей не удалось бы скрыть изумления или испуга при таком заявлении, не будь она внутренне готова к нему.

— Не помню ничего подобного, — сказала она.

— Увы, именно так все и было, — сказал Элейн. — Стальная часть была вынута из стилета в кабинете, поскольку именно там мы обнаружили ручку от него.

Леди Пестерн подняла вверх подбородок и посмотрела Элейну в глаза.

— С большой неохотой я напоминаю вам о том, что вчера вечером здесь присутствовал мистер Беллер. Я полагаю, после обеда именно он находился в кабинете с моим мужем. Он имел сколько угодно возможностей впоследствии вернуться туда.

— Если судить по графику лорда Пестерна, под которым все вы подписались, он имел такую возможность с без четверти десять до половины одиннадцатого, когда все поднялись наверх за исключением Риверы и Эдуарда Мэнкса. Помнится, мистер Мэнкс говорил, что все это время он находился в гостиной. Между прочим, незадолго до того он ударил Риверу по уху.

— Ах! — вырвалось у леди Пестерн. На то, чтобы переварить эту информацию, ей потребовалось несколько секунд, и, на взгляд Элейна, весьма приятных.

— Наш дорогой Эдуард чрезвычайно импульсивен, — наконец сказала она.

— Полагаю, его раздосадовал поцелуй, который Ривера подарил мисс Уэйн.

Элейн многое отдал бы за то, чтобы увидеть мысли леди Пестерн написанными четкими буквами внутри облачков, как на рисунках его жены Трой, или же услышать их с помощью спектральных наушников. Доминировали ли в ее раздумьях четыре чувства? Желание, чтобы Мэнкс влюбился в Фелисите? Благодарность Мэнксу за то, что он разделался с Риверой? Возмущение тем, что Карлайл, а не Фелисите оказалась причиной драки? И страх — страх перед тем, что Мэнкс может отвергнуть притязания на свою особу?

Или какой-то более глубокий страх?

— К несчастью, этот человек, — сказала леди Пестерн, — оказался совершенно невыносимым. Я уверена, эта ссора не имеет большого значения. Ах, Эдуард, Эдуард.

— Вы когда-нибудь слышали о журнале под названием «Гармония»? — неожиданно спросил Элейн и был поражен реакцией леди Пестерн. Ее глаза расширились. Она посмотрела на инспектора так, словно он позволил себе нечто поразительно неприличное.

— Никогда! — громко сказала она. — Определенно никогда.

— В доме есть экземпляр. Я подумал…

— Его могли принести слуги. Я уверена, это чтиво для них.

— Журнал я видел в кабинете. В нем есть страничка переписки с читателями, которую ведет некто Г. П. Ф.

— Я не видела этого журнала. Не представляю, какое он имеет ко мне отношение.

— Тогда нет смысла, — проговорил Элейн, — спрашивать, допускаете ли вы, что Эдуард Мэнкс и есть Г. П. Ф.

Невозможно было представить себе леди Пестерн вскочившей на ноги — одни ее корсеты служили непреодолимым для этого. Однако она приняла вертикальное положение с поразительной энергией и приличной быстротой. Элейн с удивлением увидел, как вздымается ее грудь и как стали кирпично-красными лицо и шея.

— Невозможно! — выпалила леди Пестерн. — Ни за что! Никогда не поверю. Немыслимое предположение.

— Я не вполне понимаю… — начал было Элейн, но она не дала ему говорить.

— Невероятно! Он не способен на это. — Она кричала, обрушивая на Элейна слова примерно одного смыслового значения: «Немыслимо! Чудовищно! Лживо! Клевета наихудшего сорта. Никогда!»

— Но почему вас так это поражает? Вам не нравится стиль этой странички?

Леди Пестерн, как рыба, вытащенная из воды, дважды открыла и дважды закрыла рот. Она смотрела на Элейна как взбешенный и одновременно колеблющийся человек.

— Можно сказать и так, — наконец изрекла она. — Можно выразиться подобным образом. Несомненно. Не нравится стиль.

— И тем не менее вы никогда журнала не читали?

— Вероятно, это низкопробная продукция. Я видела обложку.

— Позвольте мне рассказать вам, откуда возникло предположение, — сказал Элейн. — Я в самом деле хочу, чтобы вы поняли: это не пустые догадки. Может быть, мы сядем?

Леди Пестерн резко опустилась на стул. С некоторым смущением Элейн увидел, что она дрожит. Он рассказал о письме, полученном Фелисите, и показал его копию. Напомнил о белой гвоздике в петлице пиджака Мэнкса и о том, как изменилось поведение Фелисите, после того как она увидела цветок. Сказал, что Фелисите не сомневалась в идентичности Мэнкса и Г. П. Ф. и признала это сама. Сказал, что обнаружились черновики посланий, которые впоследствии появились на страничке Г. П. Ф. в журнале, и напечатаны они были на машинке, стоящей в кабинете. Напомнил, что Мэнкс три недели прожил в доме «Герцогская Застава». В продолжение всего рассказа она сидела с прямой спиной, плотно сжав губы, и смотрела почему-то на верхний правый ящик своего стола. Каким-то непостижимым образом он наносил ей один расчетливый удар за другим. Он это видел, но продолжал говорить, пока не поведал историю целиком.

— Вы же видите, — закончил он, — что по меньшей мере это возможно?

— Вы спрашивали его самого? — спросила леди Пестерн без всякого выражения. — Что он говорит?

— Пока не спрашивал, но спрошу. Конечно, проблема идентичности может не иметь никакого отношения к расследуемому делу.

— Никакого отношения! — воскликнула она, словно сама мысль о причастности могла родиться только в больном мозгу. Она опять смотрела на свой стол. Ей удавалось контролировать каждый мускул лица, но не слезы — они навернулись на ее глаза и побежали по щекам.

— Мне очень жаль, что мой рассказ так огорчил вас, — сказал Элейн.

— Он огорчает меня, потому что я нахожу его правдивым, — отозвалась леди Пестерн. — Мне необходимо привести в порядок свои мысли. Если больше у вас ничего нет…

Элейн тут же поднялся.

— Больше ничего. Всего доброго, леди Пестерн, — сказал он.

Она окликнула его, когда он был у двери:

— Одну секунду.

— Да?

— Прошу вас, мистер Элейн, — заговорила она, прижимая носовой платок к щеке, — не обращайте внимания на мое глупое поведение. Это сугубо личное. Рассказанное вами никак не связано с вашим расследованием. По правде говоря, оно существует само по себе. — Она судорожно вздохнула, и ее вздох очень походил на рыдание. — Что касается идентичности лица, совершившего преступление — я имею в виду убийство, а не журналистику, — то, не сомневаюсь, это кто-то из их круга. Да, из их круга, — произнесла она с большей уверенностью. Можете не сомневаться в этом.

Элейн понял, что его отпустили, и вышел.

4

Достигнув первой площадки лестницы на пути к выходу, Элейн с удивлением услышал звуки рояля, доносившиеся из бального зала. Играли довольно неумело, и напоминала эта музыка сильно синкопированный похоронный марш. На площадке дежурил сержант Джимсон. Элейн наклонил голову в сторону неплотно закрытых дверей бального зала.

— Кто там играет? — спросил он. — Лорд Пестерн? Какого дьявола открыли эту комнату?

Джимсон со смущенным видом человека, нарушившего приказ, ответил, что играет, скорее всего, лорд Пестерн. Сержант вел себя так странно, что Элейн прошел мимо него и распахнул двойные двери. За роялем в съехавших на нос очках сидел инспектор Фокс. Напряженно подавшись вперед, он изучал страницу какого-то манускрипта с нотами. Напротив — их разделял рояль — стоял лорд Пестерн, который в момент появления Элейна сердито, но ритмично ударял рукой по крышке рояля и орал:

— Нет, нет, ослик, ничего подобного. Нья — йо. Бу-бу-бу. Поехали снова. — Он поднял голову и увидел Элейна. — Привет! — сказал он. — Вы умеете играть на рояле?

Ошарашенный Фокс встал и снял очки.

— Каким образом вы здесь оказались? — спросил Элейн.

— Мне нужно было кое о чем доложить вам, сэр, но вы были заняты, вот я и ждал вас здесь. Его светлости нужен был кто-нибудь, чтобы проверить звучание пьесы, которую он сочиняет, но боюсь…

— Мне нужен кто-нибудь из женщин, — нетерпеливо перебил его лорд Пестерн. — Где Фе? Этот парень не рубит.

— Я не садился за пианино с юношеских лет, — извиняющимся тоном проговорил Фокс.

Лорд Пестерн направился было к двери, но Элейн остановил его.

— Минуточку, сэр, — сказал он.

— Не хочу слышать больше никаких ваших вопросов, — рявкнул лорд Пестерн. — Я занят.

— Если вы не хотите совершить поездку в Скотленд-Ярд, то будьте любезны ответить на один мой вопрос здесь. Когда вы впервые узнали, что револьвер, из которого был убит Ривера, не тот, который вы зарядили в кабинете и принесли с собой на оркестровый помост?

Лорд Пестерн самодовольно ухмыльнулся.

— Разнюхали самостоятельно? — спросил он. — Замечательно работает наша полиция.

— Я по-прежнему хочу знать, когда вы обнаружили подмену.

— Примерно за восемь часов до вас.

— Как только вам показали другой револьвер и вы обнаружили, что на нем нет инициалов?

— Кто сказал вам об инициалах, ну? — Лорд Пестерн пришел в некоторое возбуждение. — Нашли другой мой револьвер?

— Где, на ваш взгляд, следует его искать?

— Если бы знал, глупец, сам забрал бы его оттуда. Бог ты мой, я им так дорожу!

— Вы передали Бризи Беллеру револьвер, из которого стреляли в Риверу, — неожиданно вмешался Фокс.

Тот самый, с инициалами. Который вы зарядили в этом доме. Тот самый, который исчез. Разве не так?

Лорд Пестерн громко выругался.

— За кого вы меня принимаете? — крикнул он. — За паршивого фокусника? Да, передал.

— И Беллер прошел с вами прямо в кабинет управляющего, а через несколько минут я отобрал револьвер у Беллера, и этот револьвер не был тем, из которого стреляли. Фокус не удался, милорд, — сказал Фокс, — если позволите, не удался.

— В таком случае, — грубо сказал лорд Пестерн, — вы можете подложить ему свинью.

Элейн издал негромкий звук, выразивший его раздражение, и лорд Пестерн тут же накинулся на него:

— Что вы все вынюхиваете? — спросил он и, не дав Элейну возможности ответить, возобновил наскоки на Фокса: — Почему вы не спросите об этом Бризи? Я готов даже предположить, что вы сговорились с Бризи.

— Предполагаете ли вы, милорд, что Беллер мог устроить замену, после того так убийство было совершено?

— Я ничего не предполагаю.

— Тогда, может быть, вы скажете, — невозмутимо продолжал Фокс, — как был убит Ривера?

Лорд Пестерн рассмеялся.

— Ну и ну, с трудом верится, — сказал он, — что вы такие тупицы.

— Могу я немного больше прояснить этот момент, мистер Элейн? — спросил Фокс.

Из-за спины лорда Пестерна Элейн ответил на вопрошающий взгляд Фокса взглядом, полным сомнения, и сказал:

— Конечно, Фокс.

— Я бы хотел попросить его светлость приготовиться к тому, чтобы дать клятву: револьвер, отданный им Беллеру после убийства, был тем револьвером, который исчез.

— Итак, лорд Пестерн, — сказал Элейн, — вы ответите мистеру Фоксу?

— Сколько раз повторять вам, что я не расположен отвечать на ваши идиотские вопросы? Я передал вам хронометраж событий, и на этом моя помощь закончилась.

Секунду все трое молчали: Фокс — у рояля, Элейн — возле дверей и лорд Пестерн — между ними, словно свирепый китайский мопс — пришло в голову Элейн, тем более что он действительно похож на пса этой породы.

— Не забывайте, милорд, — заговорил Фокс, — что прошлой ночью вы сами заявили, что, пока револьвер лежал под сомбреро, до него мог добраться любой и каждый. Любой и каждый, вы сказали, а значит, в том числе любой, кого вы захотели бы об этом оповестить.

— Что из того? — спросил он, надувая щеки.

— Кое-что, милорд. Существует вполне логичная теория, согласно которой кто-нибудь из компании за вашим же столиком мог заменить один револьвер другим, заряженным дротиком, и вы могли выстрелить в Риверу, ничего не зная о подмене.

— Этот номер не пройдет, вы сами знаете. Я никому не говорил, что собираюсь положить револьвер под сомбреро. Ни единой живой душе.

— Мы можем расследовать этот вопрос, милорд, — сказал Фокс.

— Расследуйте хоть до посинения, и пусть вам от этого полегчает.

— Послушайте, милорд, — взорвался Фокс, — вы добиваетесь, чтобы мы вас арестовали?

— Пока не знаю. Хватит ли этого, чтобы выставить вас на посмешище? — Он сунул руки в карманы брюк, обошел вокруг Фокса, оглядел его и встал столбом перед Элейном. — Скелтон видел револьвер. Он осмотрел его второй раз. В те несколько минут, пока Бризи представлял меня публике.

— Зачем он сделал это повторно? — спросил Элейн.

— Я немного нервничал. Мало приятного ходить от стены к стене, дожидаясь выхода. От нечего делать я решил бросить на револьвер последний взгляд, уронил его, а Скелтон поднял и заглянул в дуло в вашей манере совать всюду нос. Из профессиональной ревности.

— Почему вы не сказали об этом раньше, милорд? - спросил Фокс, но остался без ответа. Лорд Пестерн криво усмехнулся.

— Итак, что там насчет ареста? — сказал он со злорадным удовлетворением. — Я готов.

— Вы знаете, я хочу, чтобы хоть сейчас вы начали вести себя по-человечески.

Впервые, мелькнуло в голове Элейна, лорд Пестерн уделил ему все свое драгоценное внимание. Внезапно успокоился, словно устал. Он смотрел на инспектора с видом маленького мальчика, который не уверен, стоит ли блефовать дальше, играя в непослушание.

— Вы всеми силами делаете из себя инфернальное ничтожество, сэр, — продолжал Элейн, — и добровольно превращаетесь в отталкивающего осла.

— Слушайте-ка, Элейн, — проговорил лорд Пестерн, еще не успев до конца вернуться к своей вызывающе хамской манере, — будь я проклят, но вы не о том. Я знаю, что делаю.

— Тогда допустите, что и мы знаем. В конце концов, сэр, вы не единственный, кто помнит, что Ривера играл на аккордеоне.

Мгновение лорд Пестерн стоял молча, с отвисшей челюстью и вытаращенными глазами. Потом быстро проговорил:

— Мне пора. Опаздываю к себе в клуб, — и пулей вылетел из зала.

Глава XI

Эпизоды на двух квартирах и в кабинете

1

— Итак, мистер Элейн, с моей точки зрения, — сказал Фокс, — все встает на свои места. И получается так, как вы утверждали. Удаляем несущественные детали и подходим к тому, что бы вы назвали corpus delicti[41].

Они сидели в полицейской машине возле дома «Герцогская Застава». Оба смотрели мимо водителя через ветровое стекло на человека, с виду беспечного и оживленного, который в сдвинутой набок шляпе удалялся от них по улице, помахивая тростью.

— Вон он идет, уверенный и наглый, — продолжал Фокс, — а за ним следом наш человек. Думайте что хотите, мистер Элейн, но искусству слежки в наше время не учат. Эти молодые люди, поступая к нам на службу, полагают, что записываются добровольцами в эскадрон смерти. — И возвращаясь к своей обычной ворчливой манере, добавил, продолжая следить за удаляющимся лордом Пестерном: — Куда мы отсюда, сэр?

— Прежде чем мы вообще тронемся, будьте добры объяснить, какие дела привели вас опять в «Герцогскую Заставу», и более конкретно — что заставило бренчать на рояле это древнее буги-вуги.

Фокс многозначительно улыбнулся.

— Скажу прямо, сэр, — заговорил он, — причиной стали крохи несвежей информации, поступившие из одного источника, и крохи информации посвежее — из другого. После вашего отъезда позвонил Скелтон и сообщил, что осматривал револьвер дважды и извинился за провал в памяти. Объяснил тем, что из-за дискуссии с нашим магистром всех наук, сержантом Сэллисом, на тему petite bourgeoisie[42] у него это вылетело из головы. Я подумал, что лучше не звонить в «Герцогскую Заставу». В этом доме слишком много телефонных проводов. А поскольку заявление Скелтона как будто разрешило проблему револьвера, с которым лорд Пестерн вышел на помост, я решил поспешить в это гнездо и передать вам последние новости из уст в уста.

— А Пестерн взял и лишил вас этого удовольствия.

— Именно так. А что касается рояля, то его светлость сообщил, будто на него нашло вдохновение и ему позарез нужен человек, способный воспроизвести новую композицию на инструменте. Он поднял большой шум из-за того, что бальный зал опечатан. Довел наших ребят до предела, и я подумал, что под моим присмотром ничего произойти не может. Кроме того, надеялся установить с ним более доверительные отношения, но, — печально заключил Фокс, — должен признать, мои надежды пошли прахом. Мы скажем этому парню за рулем, куда едем, сэр?

— Сначала в «Метроном», потом проведаем Бризи — посмотрим, на что похожа эта несчастная свинья с утра. Затем очень быстро перекусим, бригадир Фокс, и настанет время нанести визит Г. П. Ф. в его логове, если только мы его там застанем, будь он неладен.

— Кстати, еще одно сообщение, — сказал Фокс, когда машина тронулась, — в Скотленд-Ярд позвонил мистер Батгейт. Он знаком с человеком, который регулярно пишет для «Гармонии», и тот утверждает, что наш инкогнито всегда бывает у себя в последнее воскресенье месяца, подготавливая к печати свои материалы, и сидит там до вечера. Знакомый мистера Батгейта говорит, что никто из сотрудников журнала, кроме редактора, никогда не видел Г. П. Ф. в лицо. По слухам, он общается напрямую с владельцем журнала, но на Флит-стрит считают, что владельцем является он сам. А вся эта таинственность служит своеобразной рекламой, и только.

— Похоже на правду, ибо достаточно глупо, — пробормотал Элейн. — Но мы все глубже увязаем в идиотизме. Хотя, надеюсь, сумеем выбраться из этого болота. В то же время почти уверен, что найдем гораздо более серьезную причину такой таинственности Г. П. Ф., прежде чем кончится священное воскресенье.

— Я в этом не сомневаюсь, сэр, — с видом спокойной удовлетворенности изрек Фокс. — Мистер Батгейт оказал нам еще одну маленькую услугу. Он выдавил из своего знакомца кое-что о специальных статьях мистера Мэнкса для журнала: оказывается, мистер Мэнкс — частый гость в этом заведении.

— Обсуждает специальные статьи. Забирает свою плебейскую корреспонденцию и Бог его знает что еще делает.

— Более того, мистер Элейн. По словам приятеля Батгейта, он несколько раз видел, как мистер Мэнкс выходил из кабинета Г. П. Ф., и однажды это было днем в воскресенье.

— Ого.

— Подходит.

— Как хорошая перчатка. Спасибо Батгейту. Мы попросим его поприсутствовать в «Гармонии», когда прибудем туда. Сегодня как раз последнее воскресенье, бригадир Фокс, и мы узнаем то, что должны узнать. Но сначала — «Метроном».

2

Карлайл покинула Скотленд-Ярд с чувством изумления, и отчего-то ей стало вдруг скучно. В конце концов показанный ей револьвер не был тем, который она видела в кабинете дяди Джорджа. Произошла непонятная путаница, и кому-то следовало во всем разобраться. Этим занялся Элейн, потом кого-то арестуют, и ей бы следовало тревожиться и волноваться. Возможно, в каких-то тайниках ее души волнение и тревога уже зародились и только ждали подходящего момента, чтобы выплеснуться наружу, но пока Карлайл чувствовала себя глубоко несчастной и очень усталой. В ее голове мельтешила всякая мелочь. Мысль о том, чтобы вернуться в «Герцогскую Заставу» и на месте разобраться во всем, казалась непереносимой. Ее не ужасала мысль о том, что дядя Джордж, тетя С иль или Фелисите, возможно, убили Карлоса Риверу, — нет, ее страшила перспектива оказаться наедине с этими троими, страшило, что каждый из них мог начать домогаться ее внимания и сочувствия. Она чувствовала себя несчастной, ощущала несчастье чуть ли не кожей и потому хотела остаться с ним с глазу на глаз.

Идя как во сне к ближайшей автобусной остановке, она вспомнила, что неподалеку, в cul-de-sac под названием Костерс-Роу, живет Эдуард Мэнкс. Если бы она пошла в сторону «Герцогской Заставы», то должна была бы пройти мимо этого тупика. Она была уверена, что не хочет видеть Эдуарда, что встреча получится тяжелой, и тем не менее все так же бесцельно приближалась к тупику. Ей навстречу шли люди, возвращавшиеся с утренней службы, у них был настороженный вид, удары каблуков об асфальт нарушали тишину улицы. Гомонили занятые поиском пропитания воробьи. Время от времени из-за облаков выглядывало солнце. Приставленный к Карлайл полицейский в штатском лавировал среди пешеходов и вспоминал залитые солнцем обеды детства. Перед мысленным взором его вставали кусок мяса, йоркширский пудинг с подливой, а потом скучный час в передней комнате. Карлайл не доставляла ему никаких хлопот, он просто хотел есть.

Полицейский видел, как Карлайл колебалась на углу Костерс-Роу, остановился и закурил. Она посмотрела вдоль ряда домов, кончавшегося тупиком, потом прибавила шаг, продолжая путь в прежнем направлении. И как раз в этот момент из шестого от утла дома вышел темноволосый молодой человек и сбежал по лестнице в самый раз, чтобы увидеть уходящую Карлайл. Он крикнул: «Лайла!» и помахал ей рукой. Она вдруг заторопилась и, едва миновав угловой дом, когда ее знакомый уже не мог ее видеть, бросилась бежать. «Эй, Лайла!» — крикнул он еще раз. — «Лайла», — и припустил вдогонку. Полицейский видел, как молодой человек завернул за угол и побежал. Догнав Карлайл, он схватил ее за руку, и она тут же повернулась к нему лицом. Теперь они стояли друг против друга.

Еще один мужчина вышел из дверей какого-то дома, стоящего глубже в тупике, и быстро пошел по той же стороне, что полицейский из Скотленд-Ярда. Эти двое поздоровались как старые друзья, пожав руки. Человек из Ярда предложил второму сигарету и зажег спичку.

— Как делишки, Боб? — негромко спросил он. — Это твой воробей?

— Он. А кто дама?

— Это моя, — ответил первый, стоя спиной к Карлайл.

— Она ничего, — пробормотал его коллега, взглянув на Карлайл.

— Мне бы отлучиться на пару минут — я еще не обедал.

— Они спорят?

— Похоже на то.

— Стараются говорить тихо.

Движения двух соглядатаев были неторопливы и размеренны — знакомые остановились поболтать, и только.

— Предлагаю пари, — сказал первый.

— Они сейчас разойдутся в разные стороны — мне в жизни не везет.

— Ты не прав.

— Возвращаются к его дому?

— Похоже.

— Тогда я тебя покину.

— Идет. — Второй вытащил из кармана сжатую в кулак руку. — Ты выиграл.

— На сей раз повезло.

— А мне — нет.

— Обычно не везет мне.

— Я доведу их до места и заскочу перекусить. Освобождаю тебя на полчаса, Боб.

Они сердечно трясли друг другу руки, когда мрачные Карлайл и Эдуард Мэнкс прошли мимо них и свернули к Костерс-Роу.

Краем глаза Карлайл увидела Эдуарда, когда он появился у выхода из тупика. Ею овладела беспричинная паника. Она удлинила шаг, притворилась, будто поглядывает на часы, а когда он окликнул ее по имени, побежала. Сердце ее колотилось, во рту пересохло. Она часто видела себя бегущей во сне. За нею гнались, но поскольку даже в состоянии панического ужаса она ощущала в себе нечто, пугавшее ее саму, то она же бывала и преследователем. И теперь этот воплотившийся в явь кошмар пугал ее сильнее, чем во сне, потому что она слышала за спиной шаги Эдуарда и его голос, знакомый, но сердитый и призывающий ее остановиться.

Ноги налились свинцом, он догнал ее без труда. Предчувствие, что он ее вот-вот схватит сзади, было настолько сильным, что когда его рука действительно сомкнулась на ее локте, она ощутила подобие облегчения. Он резко повернул ее к себе, и она с радостью разозлилась.

— Чем ты, по-твоему, занимаешься, черт подери? — спросил он, тяжело дыша.

— Это мое дело, — выпалила она и дерзко добавила: — Я опаздываю. Опаздываю к ланчу. Тетя Силь будет в ярости.

— Не притворяйся ослихой, Лайла. Ты побежала, увидев меня. Слышала, как я тебя зову, и продолжала удирать. Как понимать всю эту чертовщину?

Его густые брови сошлись на переносице, нижняя губа оттопырилась.

— Пожалуйста, отпусти меня, Нед, — сказала она. — Я в самом деле опаздываю.

— Твои слова похожи на детский лепет, сама знаешь. Мне надоела эта морока. Пойдем ко мне. Я хочу поговорить с тобой.

— Тетя Силь…

— Бога ради! Я позвоню в «Герцогскую Заставу» и скажу, что ты завтракаешь у меня.

— Нет.

Он пришел в ярость. Все еще не отпускавшие ее руку пальцы вдруг причинили ей боль. И тут же, совладав с собой, он заговорил спокойнее:

— Ты не можешь надеяться, что я оставлю все как есть, в таком ужасном состоянии. Я должен понять, что происходит. Я уверен, что-то произошло прошлой ночью, когда мы возвращались из «Метронома». Прошу тебя, Лайла. Давай не будем стоять здесь и рычать друг на друга. Пойдем ко мне домой.

— Лучше не надо, честное слово. Я знаю, что веду себя странно.

Он взял ее под руку и прижал локоть к себе. В его руке не было прежней силы, но вырваться Карлайл все равно не могла. Он начал убеждать ее, и она вспомнила, что даже в детстве не могла долго сопротивляться.

— Пойдем, Лайла. Ну что ты? Перестань упрямиться, я не могу переносить эту неопределенность. Пошли.

Карлайл беспомощно посмотрела на двух мужчин, стоящих на противоположном углу, и ей показалось, что одного из них она видела прежде. «Хорошо бы, я его знала, — подумала она, — тогда могла бы остановиться и поговорить с ним».

Они повернули в Костерс-Роу.

— Дома найдется чем перекусить. У меня уютная квартирка. Я хочу, чтобы ты ее увидела. Разве мы не можем позавтракать вместе? Извини мою грубость, Лайла.

Ключ щелкнул в скважине синей двери. Они очутились в маленькой прихожей.

— Квартира в полуподвале, — сказал он, — но совсем не плохая. Даже сад есть. Сюда, вниз по лестнице.

— Иди первым, — сказала Карлайл. На самом деле она сомневалась, что это даст ей шанс убежать и что у нее вообще хватит решимости так поступить. Он пристально посмотрел на нее.

— Пожалуй, я не доверяю тебе, — чуть ли не весело сказал он. — Иди первой ты.

Спускаясь по крутой лестнице вниз, он чуть не наступал ей на пятки, а когда прошел вперед, чтобы открыть вторую дверь, снова взял ее за руку.

— Вот мы и пришли, — сказал он и распахнул дверь. Потом слегка подтолкнул Карлайл.

Комната была большая, с низким потолком, беленькими стенами и дубовыми балками над головой. Французские окна выходили в маленький дворик, где стояли горшки с цветами и кадки с платанами. Карлайл отметила, что обстановка в комнате современная: стальные стулья с пенопластовой обивкой, функционально безукоризненный письменный стол, диван-кровать с алым покрывалом. Над камином висел суровый натюрморт, единственная картина в этом жилище. Книжные полки, казалось, были взяты напрокат из магазина левой литературы. Всюду царила безукоризненная чистота.

— Дубовые балки — это напоминание о биржевом маклере времен Тюдоров, — говорил он. — Совершенно бесполезны, конечно, и отвратительны. А во всем остальном ведь неплохо? Посиди, пока я приготовлю чего-нибудь выпить.

Она села на диван и притворилась, что слушает. Его натужные усилия представить происходящее приятной случайной встречей ничуть не успокаивали ее. Он все еще злился. Она взяла принесенный им бокал и тут же обнаружила, что не может поднести его к губам — так трясется рука. Жидкость пролилась. Она наклонила к бокалу голову и сделала большой глоток, надеясь, что спиртное успокоит ее. Осторожно потерла носовым платком влажные пятна на покрывале, прекрасно зная, что он наблюдает за ней.

— Поговорим наконец, черт возьми, или сначала перекусим? — спросил он.

— Говорить не о чем. Мне жаль, что я такая ослиха, но в конце концов на меня нашло какое-то затмение. Теперь я понимаю, что убийство не по мне.

— Нет-нет, все не так. Ты удирала от меня, как заяц, не потому, что кто-то убил аккордеониста. — После долгой паузы он добавил спокойно: — Если только не подозреваешь, что это сделал я. А ты подозреваешь?

— Не будь болваном, — сказала она, и по какой-то нелепой, невольной случайности, не связанной ни с каким осознанным побуждением, ее ответ прозвучал неубедительно и чересчур резко. Меньше всего она ожидала услышать от него такой вопрос.

— Что же, я рад хотя бы этому. — Он сидел на столе, рядом с Карлайл. Она смотрела не на его лицо, а прямо перед собой — на его левую руку, спокойно лежавшую у него на колене.

— Ну и что же я сделал? Что-то ведь я сделал, так? Что именно?

«Я должна кое-что ему сказать — не все, часть. Не о самом факте, а о том, что не так важно», — подумала Карлайл. Она принялась искать слово, с которого можно начать, какую-то приемлемую форму, но усталость ее была столь велика, что она с изумлением услышала вдруг собственный резкий и громкий голос:

— Я узнала про Г. П. Ф.

Его рука дернулась и исчезла из ее поля зрения. Карлайл подняла голову, ожидая увидеть на его лице гнев или остолбенение, но он повернулся вбок, чтобы поставить бокал на столик позади себя.

— Узнала? — переспросил он. — Довольно нескладная история, правда? — Он быстро пересек комнату, подошел к стенному шкафчику и открыл его. — Кто тебе сказал? Кузен Джордж?

— Нет. Я увидела письмо, — сказала она, переставая чему-либо удивляться.

— Какое письмо? — спросил он, роясь в шкафчике.

— Письмо к Фелисите.

— А, то самое, — протянул Мэнкс и повернулся к Карлайл. В руке он держал пачку сигарет. Подошел к ней и предложил закурить. Она отрицательно покачала головой, тогда недрогнувшей рукой он зажег сигарету для себя.

— Как случилось, что письмо попало к тебе? — спросил он.

— Оно было потеряно. Оно… я… да какое это имеет значение! Все ясно без слов. Нужно продолжать?

— Я все никак не уразумею, почему эта находка заставила тебя изображать спринтера при виде меня.

— Пожалуй, и сама не возьму в толк.

— Что ты делала минувшей ночью? — внезапно спросил он. — Куда ушла после нашего возвращения в «Герцогскую Заставу»? Почему вернулась с Элейном? Что ты замыслила?

Невозможно было сказать ему, что Фелисите потеряла письмо. Он сразу догадается, что Элейн его прочитал; хуже того, Нед будет вынужден признаться — возможно, опять придется спорить — в своем новом отношении к Фелисите. «Вдруг он, — думала Карлайл, — прямо скажет, что влюблен в Фе, а я сейчас не в той форме, чтобы взять и эту высоту».

Поэтому она сказала:

— Не важно, что я замыслила. Не могу тебе сказать. К тому же я нарушила бы обещание молчать.

— Это как-нибудь связано с делами Г. П. Ф.? — резко спросил Мэнкс — и потом: — Ты хотя бы никому не говорила об этом?

Элейну она ничего не говорила. Он сам нашел письмо. В полном отчаянии она покачала головой. Мэнкс склонился над нею.

— Ты никому не должна говорить, Лайла. Это важно. Ты понимаешь, насколько важно?

Отдельные фразы, говорившие о неописуемом коварстве написавшего ту отвратительную страничку, всплывали в ее памяти.

— Тебе не нужно уговаривать меня, — сказала она, отводя глаза, чтобы не видеть его упорного сердитого взгляда, и вдруг ее прорвало: — Такое грязное ремесло, Нед. Весь этот журнал. Вроде наших романчиков, сшитых на живую нитку. Как ты мог?!

— Я не стыжусь своих статей, — после паузы сказал он. — Вот оно в чем дело. Ты, значит, пуристка?

Карлайл стиснула руки и посмотрела ему прямо в глаза.

— Должна тебе сказать, — начала она, — что если какими-то дьявольскими, путаными путями, которые выше моего понимания, эти делишки Г. П. Ф. связаны со смертью Риверы, то…

— Ну?

— Я имею в виду, если окажется… я хочу сказать…

— Ты хочешь сказать, что все скажешь Элейну, если он задаст тебе прямой вопрос?

— Да.

— Понимаю.

Голова Карлайл раскалывалась от боли. На еду она не могла смотреть, поэтому алкоголь возымел свое действие. Невесть откуда взявшийся антагонизм между ними, ощущение враждебности комнаты, ставшей для нее западней, тяжесть переживаемого страдания — все соединилось в нечто непереносимое, неопределенное, подернутое вязким туманом нереальности. Когда он положил руки ей на плечи и громко сказал:

— За этим скрывается еще что-то. Что? Продолжай, — она услышала его голос откуда-то издали. Его руки давили ей на плечи.

— Я узнаю, — сказал он.

В дальнем конце комнаты зазвонил телефон. Она видела, как он подошел к нему и снял трубку. Голос его моментально изменился и приобрел легкий дружеский оттенок, знакомый ей с незапамятных времен.

— Да? Привет, дорогая Фе. Прошу прощения, что не позвонил раньше. Лайлу несколько часов промучили в Скотленд-Ярде. Да. Я встретил ее и обещал позвонить и сказать, что она опоздала и перекусит где-нибудь. Я пригласил ее к себе. Пожалуйста, передай кузине Сесиль, что вина целиком на мне, а не на ней. Я обещал, но не позвонил. — Он посмотрел на Карлайл. — Она в полном порядке. Я присмотрю за ней.

3

Если представить художника, хотя бы сюрреалиста, за попыткой изобразить настоящего детектива из полиции на типичном и сложном фоне его повседневной работы, мы, несомненно, увидим на его полотне комнату с заросшими пылью углами, предметы, замерзшие в непривычной назойливости, пепельницы, столы под сукном, переполненные мусором корзины, столы в серых пятнах от пепла, грязные стаканы на них, стулья, расставленные как попало, остатки еды и шторы, в которые навсегда въелся застарелый запах их ненужности.

Когда в половине первого в этот воскресный день Элейн и Фокс вошли в «Метроном», там все еще пахло субботним вечером. Сам ресторан, раздаточные и кухни сияли чистотой, но вестибюля и конторских помещений рука человека не касалась, и на них следы отгремевшего веселья казались тонким слоем пыли. Три человека в рубашках с короткими рукавами приветствовали Элейна с тем оттенком мрачного удовлетворения, который сразу говорит о неудачных поисках.

— Все впустую? — спросил Элейн.

— Пока да, сэр.

— Нужно осмотреть коридор, ведущий из вестибюля позади кабинетов в задние помещения, — сказал Фокс.

— По этому коридору убитый должен был пройти, чтобы появиться в дальнем конце ресторана.

— Мы сделали это, мистер Фокс.

— Опечатали коридор?

— Нет еще, мистер Элейн.

— Я поискал бы еще там. — Элейн указал через обе открытые двери кабинета Сесара Бонна во внутреннее помещение. — Начните с той, задней комнатушки.

Сам он прошел в ресторан. Столик, за которым он и Трой сидели минувшим вечером, был вторым справа. На нем лежали ножками кверху стулья. Элейн взял один и сел. «Двадцать лет, — думал он, — я тренировал память и не давал себе поблажек. Впервые стал свидетелем по делу, которым занимаюсь. Я гожусь на что-нибудь или уже закис?»

Сидя в одиночестве, он начал воссоздавать по памяти всю сцену, начиная с мелочей: белая скатерть, находившиеся на столике предметы, длинная ладонь Трой рядом с его рукой — все это он видел естественным образом, не прикладывая никаких усилий. За соседним столиком спиной к нему сидела в красном платье Фелисите де Сюзе. Она крутила пальцами белую гвоздику и искоса поглядывала на мужчину, сидевшего сбоку от нее. Он находился между Элейном и лампой на том столике. Его профиль четко вырисовывался на фоне лампы. Он сидел, повернув голову к оркестровому помосту. Справа от него находилась Карлайл Уэйн — ее было хорошо видно, лампа освещала ее ярче других. Чтобы лучше наблюдать за происходящим на сцене, она наполовину повернулась спиной к столику. От висков ее волосы волнами уходили назад. На лице было выражение сострадания и смущения. За Карлайл, спиной к стене, почти полностью заслоненный остальными, виднелся строгий силуэт леди Пестерн. Когда ее соседи по столику двигались, Элейну открывались то ее величественная прическа, то царственные плечи, то бюст, но ни разу — ее лицо.

Над ними и рядом с ними бешено дергался среди скопища барабанов мужчина. Его заливал поток света, поэтому его было видно прекрасно. Лысая голова лорда Пестерна раскачивалась и подпрыгивала. Блики плясали на металлических частях его инструментов. Потом луч прожектора переместился в центр сцены, где, откинувшись назад и почти положив аккордеон на грудь, играл Ривера. Сверкали глаза, зубы, хром и перламутр инструмента. Неподвижная стрела метронома смотрела прямо в грудь Риверы. Позади него, наполовину освещенная, металась вверх и вниз пухлая рука, колотившая по воздуху дирижерской палочкой. На круглом лице застыла широкая улыбка. У границы освещенного круга лицом к Ривере появился лорд Пестерн. Револьвер, направленный на искривленную фигуру, полыхнул пламенем — и Ривера упал. Затем последовали новые выстрелы, притворные падения и… Элейн с силой прижал ладони к столу. Это произошло потом, не до того, — безумная пляска цветных лампочек. Красные, зеленые, синие, они вспыхивали и гасли по всей стреле и каркасу метронома. Потом, а не до того, стрела качнулась в сторону от распростертой фигуры и вместе со всей этой подмигивающей цветовой свистопляской пришла в движение.

Элейн поднялся на оркестровый помост. Встал на том месте, где упал Ривера. Он оказался как бы внутри скелетообразной башни метронома. На задней плоскости сооружения он увидел распределительное электрооборудование. Посмотрел вверх — прямо над его головой висела гигантская стрела. Она представляла собой полую отливку из стали или пластика, усеянную миниатюрными лампочками, и по какой-то ассоциации вдруг напомнила ему украшенный драгоценными камнями дротик. Справа от двери в комнату для оркестрантов, скрытый от публики роялем, находился небольшой пульт, вмонтированный в стену. За лампочки, по словам музыкантов, отвечал Хэппи Харт. Со своего места за роялем или с того, куда он упал после выстрела лорда Пестерна, ему не составляло труда дотянуться до пульта. Элейн для проверки протянул руку и надавил на кнопку с надписью «Мотор». Первому громкому щелчку предшествовало глухое рычание откуда-то изнутри. Гигантская указывающая вниз стрела пошла вправо, на миг замерла, двинулась влево, достигла крайней точки и пошла в обратную сторону под аккомпанемент собственного храповика. Элейн включил лампочки и немного постоял внутри этого механического калейдоскопа — несообразная, неподвижная фигурка. Острие стрелы с мерцающими на нем лампочками проносилось в десяти сантиметрах над его головой. «Если долго смотреть на эту чертову штуковину, она вполне может загипнотизировать», — подумал он и отключил ток.

Вернувшись в служебные помещения, Элейн увидел Фокса, под наблюдением которого два водопроводчика снимали куртки в туалете.

— Выудить что-нибудь проволокой не удалось, мистер Элейн, — сообщил Фокс, — поэтому попытаемся посмотреть эту систему в разрезе.

— Я не питаю больших надежд на успех, — отозвался Элейн, — но пока продолжайте.

Один из водопроводчиков дернул за цепочку и углубился в созерцание последствий.

— Ну? — спросил Фокс.

— Не могу сказать, что система работает как часы, — поставил диагноз водопроводчик, — но она работает, если вы понимаете меня. — Он поднял вверх палец и посмотрел на своего коллегу.

— Сифон барахлит? — спросил тот.

— Как пить.

— Мы вас пока оставим, — сказал Элейн и увлек Фокса в кабинет.

— Давайте припомним, Фокс, основные особенности этой дьявольской головоломки. Называйте.

— Подготовка к преступлению в «Герцогской Заставе», — без промедления заговорил Фокс. — Наркотики, «Гармония», подмена, аккордеон, необычное орудие убийства.

— Добавим еще одну. Метроном бездействовал, пока играл Ривера. И начал свой чертов «тик-так» после того, как упал Ривера, а лорд Пестерн расстрелял все холостые патроны.

— Согласен с вами, сэр. Конечно, — безмятежно сказал Фокс, — и это тоже. Добавляем метроном.

— Теперь еще раз переберем остальное и поглядим, что получается.

Сидя в грязном кабинете Сесара Бонна, они сортировали, отбрасывали за ненадобностью, подправляли, разнимали на части фрагменты дела. Они бубнили под прерывистый аккомпанемент гидродинамических экспериментов водопроводчиков. Через двадцать минут Фокс закрыл свой блокнот, снял очки и твердо посмотрел на шефа.

— Вывод ясен, — сказал он. — Если отбросить несущественные детали, нам не хватает единственной вещи. — Он уперся ладонью в стол. — Если мы сумеем заполучить ее и если, уже будучи в наших руках, она окажется той самой, — наш маленький шедевр окажется завершенным.

— Если и когда, — добавил Элейн.

Дверь внутренней комнаты отворилась, и вошел старший водопроводчик. С притворной скромностью на лице он вытянул голую руку. На беловатой от хлорки ладони лежал револьвер, с которого на пол капала вода.

— Это именно то, что вы хотели? — мрачно спросил он.

4

Доктор Кертис ждал у главного входа дома, в котором жил Бризи.

— Извините, что пришлось вас побеспокоить, Кертис, — сказал Элейн, — но нам необходимо ваше мнение о его состоянии: способен ли он давать показания? Распоряжается Фокс. Он у нас босс по наркоманам.

— В каком он, по вашему мнению, сейчас состоянии, доктор? — спросил Фокс.

Доктор Кертис посмотрел на свои ботинки и заговорил, взвешивая каждое слово:

— Тяжелое похмелье. Его трясет. Депрессия. Может возмущаться. Может быть, напротив, тихим. Нельзя предугадать.

— Допустим, он согласится говорить. Можно ли считать его слова правдивыми?

— Не очень. Наркоманы обычно лгут.

— Какой линии поведения следовать? Угрожать или задабривать?

— Судя по обстоятельствам.

— Вы можете хотя бы подать мне знак, подмигнуть, что ли?

— Хорошо, но сначала давайте на него посмотрим.

Квартиры здесь были выдержаны в стиле сомнительного модерна, отовсюду бессмысленно лезла в глаза сияющая хромированная сталь почти в манере Бризи Беллера.

Элейн, Фокс и Кертис поднялись на нужный этаж в лифте эпохи рококо и проследовали к нужному номеру по коридору, напоминавшему подземный туннель. Фокс позвонил, и дверь приоткрыл агент в штатском. Увидев гостей, он снял цепочку и впустил их в квартиру.

— Как он? — спросил Элейн.

— Проснулся, сэр. Не шумит, не беспокоен.

— Что-нибудь говорил? — спросил Фокс. — Осмысленное, конечно.

— Совсем немного, мистер Фокс. Как будто очень тревожится по поводу убитого. Говорит, что не знает, как обойдется без него.

— Это звучит осмысленно в любом случае, — буркнул Фокс. — Можно войти к нему, мистер Элейн?

Единственной достопримечательностью дорогой и весьма безликой квартиры оказались многочисленные фотографии с автографами в рамках и страшный беспорядок. Бризи в халате немыслимого великолепия сидел в мягком кресле, в которое погрузился, казалось, еще глубже, едва увидел вошедших. Лицо его цвета недожаренной курицы было дряблым. Узнав доктора Кертиса, он жалобно заголосил.

— Док, меня рвет на части, — вопил он. — Христа ради, док, осмотрите меня и скажите им.

Кертис пощупал ему пульс.

— Послушайте, — донимал его Бризи, — вы ведь знаете, когда перед вами больной человек… послушайте…

— Помолчите.

Бризи оттянул нижнюю губу, подмигнул Элейну и с непоследовательностью марионетки в чужих руках изобразил свою знаменитую улыбку.

— Извините нас, — сказал он.

Кертис проверил его рефлексы, приподнял веки и осмотрел язык Бризи.

— Вы немного не в форме, — заявил он, — но не вижу причины, по которой вы не смогли бы ответить на вопросы этих джентльменов. — Он взглянул на Фокса. — Он вполне способен воспринять обычное предупреждение.

Фокс подошел, взял стул и сел напротив Бризи, который дрожащим пальцем указывал на Элейна.

— Откуда такая идея, — сказал он, — повесить этого беднягу на меня? Зачем вам нужно беседовать со мной?

— Инспектор Фокс расследует случаи незаконной торговли наркотиками, — сказал Элейн. — Он хочет получить от вас кое-какие сведения.

Элейн отвернулся, и Фокс взялся за дело.

— Итак, мистер Беллер, — сказал он, — думаю, будет справедливым сообщить о том, что нам уже известно. Потеряем немного времени, согласны?

— Я ничего не могу сказать. Я ничего не знаю.

— Мы знаем, что вы попали в беду, — продолжал Фокс, — и пристрастились к одному из наркотиков. Вы ведь действительно зависимы от него?

— Все потому, что я слишком много работаю. Дайте мне отдых, и я брошу. Клянусь. Постепенно. Это нужно делать не сразу. Ведь я правильно говорю, док?

— Я полагаю, что так и есть, — спокойно говорил Фокс. — Это понятно. Теперь о добывании зелья. От надежного человека мы узнали, что убитый был поставщиком отравы. Хотите что-либо добавить к моему заявлению, мистер Беллер?

— Это вам старый трутень сказал? — спросил Бризи.

— Готов штаны прозакладывать — он. Или Сид. Сид знал. Сид их хранил для меня. Грязный большевик! Значит, Сид Скелтон?

Фокс сказал, что информация поступила из нескольких источников, и поинтересовался, каким образом лорд Пестерн узнал, что Ривера продает наркотики. Бризи ответил, что лорд Пестерн умеет разнюхать все что хочешь. И отказался вдаваться в подробности.

— Я так понимаю, — сказал Фокс, — что его светлость минувшим вечером пытался убедить вас отказаться от наркотиков.

— Он хотел уничтожить меня! — У Бризи внезапно началась истерика. — Именно так. Слушайте! Что бы там ни было, не позволяйте ему сделать это. Он ведь сумасшедший — и сделает. Честное слово, сумасшедший.

— Что он сделает?

— То, что сказал. Напишет обо мне в этот поганый листок.

— В «Гармонию»? — наудачу спросил Фокс. — Ее вы называете листком?

— Да. Он сказал, что узнал о ком-то — Боже, он пронюхал обо всем. Вы понимаете — о наркотиках. Будь он трижды проклят, — визжал Бризи, — он убьет меня. Убил Карлоса, и что мне теперь делать, где доставать? Все высматривают, шпионят, а я не знаю. Карлос мне ничего не говорил. Я не знаю.

— Ничего не говорил? — миролюбиво спрашивал Фокс. — Вот оно что! Не говорил, где их достает! Готов спорить, что он обдирал вас как липку, а?

— Бог мой, вы мне это говорите?

— И не обещал никакой скидки, если бы вы, к примеру, помогли ему со сбытом?

Бризи съежился в кресле.

— Ничего не знаю об этом. Ничего.

— Я хочу сказать, — развивал свою мысль Фокс, — возможности были, разве не так? Дамы или их партнеры, которые просят дирижера исполнить что-то специально для них. Записочка из рук в руки, чаевые или авансик, а поставка товара в следующий раз. Можно найти много возможностей. Мне странно, что он заставил вас подчиниться ему. Вы не обязаны ничего говорить, если не хотите, дело ваше. Мы переписали всех гостей ресторана в прошлый вечер и воспользуемся этими записями. Найдем людей, которым это нравилось, понимаете? Поэтому я ни на чем не настаиваю. Не беспокойтесь. Но мне пришла в голову мысль, что у вас с ним была некая договоренность. В благодарность за то, что вы могли…

— В благодарность! — Бризи пронзительно захохотал. — Вам кажется, что вы много знаете, — сказал он со значением и сделал судорожный вдох. Ему не хватало воздуха, и он начал обильно потеть. — Не знаю, что буду делать без Карлоса, — прошептал он. — Кто-нибудь должен помочь мне. Во всем виноват старый трутень. Он и его девица. Хоть бы затяжечку… — он обращался к доктору Кертису. — Не укол. Я знаю, что укол вы мне не сделаете. Крохотную затяжечку. По утрам я обхожусь без этого, но в порядке исключения, док, а? Док, вы не можете…

— Потерпите еще немного, — сказал доктор Кертис не без сочувствия. — Подождите. Пока вы еще в состоянии управлять собой. Потерпите.

Неожиданно Бризи с глупым видом зевнул так, что на две части разделилось его лицо, обнажились десны и обложенный язык. Потом потер руки и шею.

— У меня чувство, будто под кожей что-то копошится. Вроде червей, — капризно сказал он.

— Теперь насчет оружия, — сказал Фокс.

Бризи подался вперед, положил руки на колени, передразнивая Фокса.

— Насчет оружия? — кривляясь, переспросил он. — Продолжаете талдычить насчет оружия. Пришли, чтобы и дальше мучить меня. Чей это был револьвер? Чей это был треклятый зонтик? Чья была эта треклятая приемная дочь? Чья была эта треклятая выдумка? Убирайтесь! — Он откинулся на спинку кресла, часто и тяжело дыша. — Убирайтесь. У меня есть права. Убирайтесь.

— Почему бы нет? — согласился Фокс. — Мы предоставляем вас самому себе. Если только мистер Элейн…

— Нет, — отрезал Элейн.

У двери доктор Кертис обернулся.

— Кто ваш врач, Бризи? — спросил он.

— У меня нет врача, — прошептал Бризи. — У меня все в порядке. Все в порядке.

— Мы найдем кого-нибудь для вас.

— А вы не можете? Вы не можете стать моим врачом?

— Почему нет — могу, — ответил доктор Кертис.

— Пошли, — сказал Элейн, и дверь закрылась за ними.

5

С одной стороны, куда попала бомба, от проезда Матери семейства практически ничего не осталось, зато с другой — проезд представлял собой типичную для Сити узкую, пахнущую рекой очаровательную улочку со старинными зданиями по обеим сторонам и темными подъездами.

«Гармония» располагалась в высоком здании на углу, от которого проезд нырял с холма вниз, а вправо уходил тупик под названием «Шаги Странника». В этот солнечный воскресный день обе улочки были пустынны. Шаги Фокса и Элейна разносились, казалось, по всему проезду. Не дойдя до угла, инспекторы наткнулись на наблюдательный пост Найджела Батгейта под аркой, ведущей во двор пивовара.

— Во мне вы найдете человека, — сказал Найджел, — понимающего детективов с полуслова, и одновременно карманный путеводитель по Сити.

— Надеюсь, вы такой и есть. Чем порадуете?

— Его кабинет на первом этаже, окном выходит на эту улицу. Ближайший вход за углом. Если он там, дверь будет на запоре, а снаружи должна висеть записка «Занят». Он всегда запирается изнутри.

— Он там, — сказал Элейн.

— Откуда вам известно?

— За ним шел хвост. Наш человек сообщил о его появлении из телефона-автомата и вот-вот вернется на свое место.

— В верхней части улицы, если у него голова на плечах, — пробормотал Фокс. — Смотрите, сэр!

— Соблюдать тишину, — прошептал Элейн.

Найджел даже не пытался сопротивляться, оказавшись сначала в медвежьих объятиях Фокса, а потом в какой-то стенной нише, куда его запихнул Фокс. Элейн вжался в это же спасительное углубление древней стены.

— Вы кричите «мама», а я — «давай бумажник»! — шепнул Элейн. Кто-то быстро шел по проезду Матери семейства. Эхо шагов скакнуло под арку, когда мимо, залитый солнцем, прошел Эдуард Мэнкс.

Они, не шелохнувшись, стояли у темной стены и ясно слышали стук в дверь.

— Ваша ищейка, похоже, ошиблась, — с некоторым облегчением сказал Найджел. — За кем же тогда велась слежка? Очевидно, не за Мэнксом.

— Очевидно, — отозвался Элейн, и Фокс таинственно пробубнил что-то себе под нос.

— Чего мы ждем? — капризно спросил Найджел.

— Дадим ему пять минут, — сказал Элейн, — пусть усядется.

— Я иду вместе с вами?

— Хотите?

— Конечно. Хотя иногда накатывает желание, — сказал Найджел, — ничего не знать вообще.

— Там может оказаться не все так просто, — предположил Фокс.

— Весьма вероятно, — поддержал Элейн.

Воробьи суетились и ссорились на залитой солнцем улице, невесть откуда налетевший ветерок взвихрил пыль, где-то, невидимые, по забытому флагштоку хлопали провисшие растяжки.

— Нет ничего глупее, — сказал Фокс, — чем в воскресенье мотаться по Сити. Но в молодости я занимался этим шесть месяцев кряду. Вы спросите, какого черта мне здесь было нужно.

— Кошмарная загадка, — отозвался Элейн.

— Я брал сюда с собой «Полицейский устав» и старался вызубривать по шесть страниц в день. В те молодые деньки, — сказал Фокс, — во мне было много тщеславия.

Найджел взглянул на часы и закурил.

Проходили минуты. Башенные часы пробили три, им вторил нестройный хор часов с других башен и зданий. Элейн выглянул из-под арки на улицу, посмотрел направо и налево.

— Можно трогаться в путь, — сказал он. Снова посмотрел вдоль улицы и махнул рукой. Фокс и Найджел последовали за ним. На тротуаре появился мужчина в темном костюме, он шел навстречу. Элейн сказал ему несколько слов и пошел к угловому дому. Мужчина скрылся под аркой.

Они быстро прошли мимо незанавешенного окна, по которому наискось краской было написано: «Гармония» — и свернули в тупик. Там обнаружилась боковая дверь с латунной табличкой. Элейн повернул ручку, и дверь открылась. Фокс и Найджел вступили следом за шефом в темноватый проход, который, видимо, соединялся с главным коридором. Справа, еле различимая в сумеречном свете, виднелась дверь. Отчетливой была только надпись «Занят» на картонке. За дверью слышался стрекот машинки.

Элейн постучал. Стрекот тут же прекратился, в комнате отодвинули стул. Кто-то подошел к двери и голосом Эдуарда Мэнкса спросил:

— Эй, кто там?

— Полиция, — ответил Элейн.

В полной тишине пришедшие вопросительно смотрели друг на друга. Элейн снова поднес костяшки пальцев к двери, подождал секунду и сказал:

— Можно с вами переговорить, мистер Мэнкс?

Через секунду голос ответил:

— Сейчас выйду.

Элейн глянул на Фокса, который встал рядом с ним. Табличка «Занят» с шумом исчезла в прорези двери и открылась надпись «Частные консультации, Г. П. Ф.». Щелкнул замок, дверь открылась внутрь комнаты. Мэнкс держался одной рукой за косяк, другой за дверь. За спиной его была деревянная ширма.

Башмак Фокса переступил через порог.

— Я выйду к вам, — повторил Мэнкс.

— Напротив, — мы войдем, если не возражаете, — сказал Элейн.

Без всякого насилия или грубости, но быстро и решительно они прошли мимо Мэнкса и дальше — за экран. Мэнкс секунду смотрел на Найджела, словно не узнавая его, затем последовал за полицейскими, и Найджел беспрепятственно проскользнул внутрь.

За столом с лампой под зеленым колпаком спиной к вошедшим кто-то сидел. Когда появился Найджел, вращающийся стул скрипнул и повернулся вокруг оси. Неопрятно одетый, с зеленым козырьком от солнца на лбу, на них, надув щеки, смотрел лорд Пестерн.

Глава XII

Г. П. Ф

1

Он издал нечленораздельный звук, похожий на рычание, когда вошедшие приблизились к нему, и протянул руку к чернильнице на столе.

— Милорд, не пытайтесь сделать ничего такого, о чем будете потом сожалеть, — сказал Фокс и отодвинул чернильницу.

Лорд Пестерн быстрым движением спрятал голову в плечи. Откуда-то сзади заговорил Эдуард Мэнкс:

— Не знаю, зачем вы это делаете, Элейн. Проку никакого не будет.

— Заткнись, Нед, — буркнул лорд Пестерн и уставился на Элейна. — Я заставлю вас уйти из полиции. Уйти, клянусь Богом! — Помолчал и добавил: — Вы не услышите от меня ни слова. Ни единого звука.

Элейн взял стул и сел напротив лорда Пестерна.

— Это как раз то, что нам нужно, — сказал он. — Приготовьтесь слушать, и я советую вам собрать в кулак все запасы своего терпения. Когда я закончу свой рассказ, вы сможете прочитать заявление, которое я принес с собой. Затем можете его подписать, изменить, продиктовать другой текст или отказаться от всего этого. А пока что, лорд Пестерн, вы будете слушать.

Лорд Пестерн сложил на груди руки, опустил подбородок на узел галстука и прищурил глаза. Элейн достал из нагрудного кармана несколько отпечатанных на машинке листов и положил к себе на колени.

— Данное заявление составлено, — начал он, — на основе предположения, что вы и есть человек, который называет себя Г. П. Френдом и подписывает свои материалы в журнале «Гармония» аббревиатурой Г. П. Ф. В заявлении содержится то, что мы считаем фактом, и почти не затрагиваем мотивов. Однако я уделю некоторое внимание и мотивам тоже. Создавая журнал и готовясь к специфической журналистской деятельности, вы сочли необходимой для себя полную анонимность. Ваша репутация как, вероятно, самого склочного человека в Англии, выставляемые на всеобщее обозрение домашние скандалы, ваша мрачная эксцентричность делали ваше появление в роли Наставника, Философа и Друга фантастически дурной шуткой. Поэтому мы предполагаем, что через надежного агента вы поместили в подходящий банк адекватное обеспечение в качестве инструмента для переговоров, а также образец подписи Г. П. Френда. Затем создали легенду о собственной анонимности и преподнесли себя в роли оракула. С огромным успехом.

Лорд Пестерн не шелохнулся, но на лице его появилось выражение удовлетворения.

— Не следует забывать, что этот успех, — продолжал Элейн, — целиком и полностью зависит от сохранения вами анонимности. Стоит почитателям «Гармонии» узнать, что под личиной Г. П. Ф. скрывается известный своей негармоничностью пэр, чьи публичные скандалы стали хлебом для бульварной прессы, как Г. П. Ф. кончится, а лорд Пестерн потеряет свое состояние. Итак, все идет без сучка и задоринки. Основную работу вы делаете в «Герцогской Заставе», но регулярно наведываетесь в эту контору. На вас темные очки, потрепанные шляпа и шарф, которые висят сейчас на стене, и старый пиджак специально для таких случаев. Вы трудитесь за закрытыми дверьми, и, вероятно, единственным вашим доверенным лицом является мистер Мэнкс. Вы безмерно довольны собой и зарабатываете огромные деньги. Вероятно, немала и доля мистера Мэнкса.

— Я не имею доли в журнале, если вы на это намекаете, — вмешался Мэнкс. — Мои статьи оплачиваются по обычным расценкам.

— Заткнись, Нед, — автоматически изрек его кузен.

— Журнал эксплуатирует необычные, но доходные направления. Он взрывает бомбы сенсаций. Разоблачает преступления. Смешивает лесть с ядом. Особенно эффектную атаку весьма личного свойства предпринимает против наркобизнеса. Подряжает экспертов, обвиняет, бросает вызов и требует возмездия. Его информация точна, и если время от времени журнал нарушает заявленную позицию, предупреждая преступников до того, как их успевает задержать полиция, все перекрывается ореолом крестового похода против наркотиков; сбыт журнала растет так быстро, что его главу начинает беспокоить это.

— Послушайте, Элейн… — сердито начал было Мэнкс, но на него тут же наорал лорд Пестерн:

— Какого дьявола ты позволяешь себе влезать!

— Минуточку, — заметил Элейн.

Мэнкс сунул руки в карманы и принялся расхаживать по комнате.

— В конце концов действительно лучше дослушать это до конца, — пробормотал он.

— Много лучше, — согласился Элейн. — Я продолжаю. В авантюре с «Гармонией» все шло замечательно, пока вы, лорд Пестерн, не обнаружили в себе позыва испытать свои таланты в качестве барабанщика и соединить их с Бризи Белл ером и его мальчиками. Чуть ли ни сразу возникли затруднения. Во-первых, ваша приемная дочь, к которой, по моему разумению, вы нежно привязаны, неожиданно увлеклась Карлосом Риверой, аккордеонистом оркестра. Вы наблюдательный человек, что поразительно для такого эгоиста. Спустя некоторое время после начала общения с мальчиками — затрудняюсь сказать, когда именно, — вы узнали, что Бризи Беллер употребляет наркотики и, что еще важнее, поставляет их Карлос Ривера. Благодаря «Гармонии» вы были хорошо знакомы с методами распространения наркотиков, и вам хватило проницательности понять, что в данном случае работает обычная схема. Беллер выступал в роли мелкого сбытчика. Он познакомился с наркотиками, втянулся, и его вынудили предлагать зелье клиентам «Метронома», а в награду получать для себя ровно столько, сколько считал нормальным Ривера, и платить за это бешеные деньги.

Элейн с любопытством взглянул на лорда Пестерна, который в этот миг встретился с ним глазами и дважды моргнул.

— Странная получается история, правда? — снова заговорил Элейн. — Перед нами эклектичный человек сильных и недолговечных страстей, который внезапно оказывается в неприятном положении: две важные для него страсти и одно давнее увлечение не поддаются никакому совмещению.

Элейн повернулся к Мэнксу; тот прекратил хождение и, не отрываясь, молча смотрел на инспектора.

— Могу предположить, что с вашей профессиональной точки зрения, мистер Мэнкс, выстроилась мизансцена с большими возможностями, — продолжал Элейн. — Приемная дочь, которую любит лорд Пестерн, тянется к Ривере, а тот занимается бесчестным промыслом, словно нарочно искушая лорда Пестерна, ревностного борца с этой заразой. В то же самое время жертва Риверы — дирижер оркестра, в котором жаждет играть лорд Пестерн. И, наконец, ситуация окончательно запутывается, когда, возможно во время репетиций в доме лорда Пестерна, Ривера обнаруживает черновики за подписью Г. П. Ф., отпечатанные на машинке из кабинета хозяина дома. Без сомнения, с их помощью он пытается добиться помолвки с мисс де Сюзе — «Или поддерживаете меня, или…» Ведь Ривера не только торговец наркотиками — он еще законченный шантажист. Как же лорду Пестерну ухитриться поиграть на барабанах, не допустить помолвки, сохранить анонимность Г. П. Ф. и вступить в сражение с преступниками от наркотиков?

— Скорее всего, вы не сможете доказать и четверти сказанного, — вмешался Мэнкс. — Все это пустые предположения.

— Отчасти — да, но мы располагаем достаточной информацией и надежными фактами, чтобы прийти к определенным выводам. Я надеюсь, вы оба поможете дополнить картину.

Мэнкс рассмеялся.

— Напрасная надежда! — сказал он.

— Не будем торопиться с выводами. Вдохновение нисходит на лорда Пестерна, как гром среди ясного неба, когда он трудится над своей страничкой в «Гармонии». Среди писем с просьбами о помощи, философическом утешении и дружбе обнаруживается одно от его приемной дочери. — Элейн на мгновение замолчал. — Интересно, не появлялось ли здесь письмо от его собственной жены? С просьбой о совете в делах супружеских.

Мэнкс взглянул на лорда Пестерна и тут же отвел глаза.

— Можно понять, — задумчиво произнес Элейн, — почему так непримирима леди Пестерн в своем разочаровании «Гармонией». Если она все-таки написала в журнал, то, полагаю, получила стандартный персональный пятишиллинговый ответ, которым была крайне разочарована.

Лорд Пестерн хохотнул и бросил быстрый взгляд на кузена.

— Однако нас в данном случае, — сказал Элейн, — интересует тот факт, что с просьбой наставить ее написала мисс де Сюзе. Из этой случайности и родилась идея. Лорд Пестерн отвечает. Она шлет еще одно письмо. Переписка продолжается, становясь, как поведала мне мисс де Сюзе, все более интимной. Лорд Пестерн — эксперт. Он разыгрывает пастораль (я снова цитирую мисс де Сюзе) Амура и Психеи в одном акте. Она спрашивает, могут ли они встретиться. Он шлет пылкий ответ, но отказывается от встречи. С любопытством, подобно кукольнику, управляющему марионеткой, наблюдает за ее поведением. Между тем дает понять Ривере, что поддерживает его притязания. Но лед, на котором он выделывает свои пируэты, становится все тоньше и опаснее. Вдобавок появляется материален для настоящей журналистской сенсации. Он может заложить Беллера, предстать перед публикой в качестве незаурядного сыщика, который, работая в одиночку, проник в оркестр, и предложить историю с наркотиками в «Гармонию». И все же… все же эти волшебные барабаны, ввергающие в экстаз тарелки, проволочные щетки завлекают. А тут еще его собственная композиция. Его дебют. По тонкому льду он катается осторожно, но весело. Носится с мыслью избавить Беллера от пагубы и пугает своим намерением вытеснить из оркестра и заменить своей персоной Сида Скелтона. Он…

— Вы посещали полицейскую школу или как там это у вас называется? — прервал лорд Пестерн. — В Хендоне?

— Нет, не посещал.

— Ну-ну, продолжайте.

— Мы приближаемся к вечеру дебюта и высокого вдохновения. Леди Пестерн явно желает выдать свою дочь за мистера Мэнкса.

Мэнкс протестующе хмыкнул. Элейн замолчал.

— Послушайте, Элейн, — сказал Мэнкс, — вы не могли бы хоть для вида соблюдать приличия. Я категорически возражаю… — Он выразительно посмотрел на Найджела Батгейта.

— Боюсь, вам придется проглотить это, — мягко сказал Элейн.

— Мне очень жаль, Мэнкс, — вставил Найджел. — Я не стану упоминать этот факт, если хотите, но в любом случае буду слушать все до конца.

Мэнкс повернулся на каблуках, отошел к окну и встал спиной ко всем.

— Лорд Пестерн как будто разделяет это желание, — снова заговорил Элейн. — И вот, окружив Г. П. Ф. фальшивой, но зажигательной тайной, он приводит в действие свою идею. Возможно, он замечает мгновенно возникшую неприязнь мистера Мэнкса к Ривере, возможно, предполагает, что причиной ее является его приемная дочь. Так или иначе он видит белую гвоздику в петлице мистера Мэнкса, идет в кабинет и печатает романтическую записку мисс де Сюзе, в которой сообщает, что она узнает его по белой гвоздике. В записке просьба не выдавать его. Мисс де Сюзе после бурной ссоры с Риверой видит белую гвоздику в пиджаке мистера Мэнкса и реагирует, как ожидалось.

— О, Господи! — вырвалось у Мэнкса, и он принялся барабанить пальцами по стеклу.

— Единственное, что, похоже, ускользнуло от внимания лорда Пестерна, — сказал Элейн, — это очевидная увлеченность мистера Мэнкса не мисс де Сюзе, а мисс Карлайл Уэйн.

— Черт! — рявкнул лорд Пестерн и крутнулся на своем стуле. — Эй, Нед!

— Бога ради, забудем это, — нетерпеливо сказал Мэнкс. — Теперь все бессмысленно, — у него перехватило дыхание, — в таком-то контексте.

Лорд Пестерн крайне сурово осмотрел спину своего кузена, а затем снова обратил внимание на Элейна.

— Ну? — бросил он.

— Ну и вдохновение заработало. Произошла сцена в бальном зале, которую услышал ваш лакей и о которой отчасти поведал заблудший Бризи. Вы предложили себя в качестве преемника Сида Скелтона и намекнули Беллеру о наркотиках. Думаю, вы зашли так далеко, что пригрозили написать об этом в «Гармонию». До сих пор все находилось под вашим контролем. Вы напугали Бризи, пригрозив, по существу, лишить его кокаина, успокоили Риверу и почти добились места в оркестре. Но именно во время беседы с Беллером вы повели себя довольно странно. Отвинтили концевую секцию от стержня зонта леди Пестерн, сняли ручку и машинально сунули секцию в ствол револьвера той стороной, где находится пружинный замок. Вы обнаружили, что эта штуковина входит в ствол, как миниатюрный шток или дротик. Или, если угодно, как ружейная граната.

— Об этом я сказал вам сам.

— Верно, ваша тактика в этом деле заключалась в том, чтобы громоздить против себя одну улику за другой. Нормальный человек — а мы полагаем вас вполне здоровым субъектом — не станет вести себя таким образом, если не имеет в запасе одной-двух хитростей, неких самоочевидных доказательств своей невиновности. Ясно, что вы надеялись получить такие доказательства и сделали очень ловкий ход, являя всем обезоруживающую откровенность, которая могла говорить только о полной невиновности. Еще одна разновидность фигурного катания на тонком льду. Вам хотелось, сбив всех с толку, устроить цирковое представление с нами в роли клоунов, а затем, когда вам прискучит выделывать пируэты или лед начнет трескаться, выложить свои козыри.

Паутинка сосудов проступила на бледных скулах лорда Пестерна. Он пригладил усы и, заметив, что его рука дрожит, быстро сунул ее за борт пиджака.

— Казалось более правильным, — сказал Элейн, — предоставить вам возможность идти дальше своим путем и посмотреть, куда он вас заведет. Вы попытались заставить нас поверить, будто Г. П. Ф. — мистер Мэнкс, и мы решили, что это нам ничего не даст, но мы можем кое-чего лишиться, если покажем с равной вероятностью, что Г. П. Ф. можете быть вы сами. Это стало очевидным, когда среди шантажистских бумаг Риверы мы обнаружили черновики ответов Г. П. Ф. Поскольку Ривера никогда не встречался прежде с Мэнксом, он мог быть связан только с вами.

Элейн взглянул на своего коллегу.

— Именно мистер Фокс, — сказал он, — обратил внимание на то, что во время концерта, когда свет прожектора был направлен на другого солиста, вы имели полную возможность зарядить револьвер фантастическим дротиком. Все так. И здесь вы подсунули нам первую крапленую карту — подмененный револьвер, неопровержимое свидетельство, состоявшее в том, что револьвер, который мы отобрали у Бризи, не был тем, который вы принесли в «Метроном». Но когда мы обнаружили подмененный револьвер в туалете за внутренней комнатой, все стало на свои места. Теперь мы получили более чем достаточный мотив и оружие, из которого был сделан смертельный выстрел. Реальная картина начала проясняться.

Элейн встал и вместе с ним поднялся лорд Пестерн, уставивший на инспектора дрожащий палец.

— Чертов дурак! — сказал он, оскалившись. — Вы не можете арестовать меня… вы…

— Полагаю, что могу, — ответил Элейн, — но не за убийство. Ваша вторая крапленая карта, к сожалению, играет на вас. Вы не убивали Риверу, поскольку Ривера был убит не из револьвера.

Элейн взглянул на Мэнкса.

— А теперь ваша очередь, — сказал он.

2

От окна Эдуард Мэнкс, засунув руки в карманы, направился к Элейну.

— Прекрасно. Теперь, значит, моя очередь, — сказал он. — Что же вы пронюхали обо мне?

— Всякое разное, — отозвался Элейн. — Прямо на поверхности свидетельство против вас: вы поссорились с Риверой и разбили ему ухо. Если нюхнуть, как вы изволите выражаться, под поверхностью, там оказывается ваша связь с «Гармонией». Вы и, возможно, только вы знали, что под личиной Г. П. Ф. скрывается лорд Пестерн. Если он сказал вам, что Ривера его шантажирует…

— Он не говорил мне этого.

— …и если, кроме того, вы знали про увлечение Риверы торговлей наркотиками… — Элейн сделал паузу, но Мэнкс молчал, — отчего же, помня о вашем страстном выступлении против наркомании, не считать все это очень похожим на мотив?

— Чепуха. Я не занимаюсь разработкой хитроумных убийств тех людей, которых почему-либо считаю хамами или негодяями, — чуть ли не весело сказал Мэнкс.

— Кто знает. Всякие бывают случаи. И к тому же вы могли заменить револьвер другим.

— Вы только что сообщили, будто бы Ривера убит не из револьвера.

— Тем не менее подмену совершил убийца.

Мэнкс ядовито рассмеялся.

— Сдаюсь, — сказал он и вынул из карманов руки. — Продолжайте же.

— Оружие убийства не могло вылететь из ствола револьвера, ибо в момент, когда лорд Пестерн нажал на спусковой крючок, аккордеон полностью закрывал грудь Риверы, а инструмент не поврежден.

— Я мог бы сам сказать вам это, — иронически заметил лорд Пестерн.

— Во всяком случае, след, по которому нас пытались направить, явно ложен. Как, к примеру, лорд Пестерн мог рассчитывать застрелить Риверу таким дурацким приспособлением? Куском от стержня зонта со стилетом на конце. Отклонить этот снаряд на долю сантиметра, и Ривера мог не умереть мгновенно или не погибнуть вовсе. Нет, нужно было бить наверняка и сделать это обыкновенным шилом, просто и надежно.

Трясущимися руками Мэнкс зажег сигарету.

— Хоть тресни, не могу взять в толк… — он замолчал на секунду, — …кто это сделал и как.

— Поскольку очевидно, что упавший Ривера не имел на теле даже царапины, — сказал Элейн, — он был заколот уже после падения.

— Но он не собирался падать. Они изменили сценарий номера. Прежний вызывал отвращение.

— Мы глубоко убеждены, что Ривера не знал об изменении сценария.

— Вздор! — крикнул вдруг лорд Пестерн, от неожиданности все подскочили. — Он хотел его изменить. Я был против. А Карлос хотел.

— Мы подойдем к этому чуть позже, — сказал Элейн. — Сейчас мы выясняем, как и когда его убили. Вы помните, как заработал гигантский метроном?

Он ведь был неподвижен до момента, когда упал Ривера, — неподвижен и нацелен своей стрелой прямо ему в грудь. Когда Ривера откинулся назад, стрела метронома оказалась напротив его сердца.

— Бога ради! Уж не хотите ли вы сказать, — раздраженно вмешался Мэнкс, — что кто-то из нас запустил в Риверу дротиком изнутри метронома?

— Нет, я пытаюсь устранить надуманные детали, а не добавлять новые. Сразу после того так Ривера упал, маятник метронома пришел в движение. Цветные лампочки начали вспыхивать и гаснуть попеременно по всей поверхности стрелы и опорных конструкций. Маятник ходил по дуге с ритмическим щелканьем. Внимание от лежавшей на полу фигуры было отвлечено, и то, что произошло в следующие секунд десять, полностью ускользнуло от публики. Чтобы еще больше напустить тумана, луч прожектора переместился на ударную установку, где с азартом чудодействовал лорд Пестерн. Но что же, по всей видимости, произошло в эти десять секунд?

Элейн помолчал немного и продолжил:

— Вы-то оба, конечно, помните. Официант перебросил Бризи венок для Риверы. Тот опустился на колени и, сделав вид, будто рыдает, достал платок, расстегнул пиджак на Ривере и припал к его сердцу. Припал к его сердцу.

3

— Вы не правы, Элейн, — сказал лорд Пестерн, — не правы. Я обыскал Бризи. Клянусь, у него тогда ничего не было, и клянусь, он не имел шанса что-либо подобрать. Где же находилось орудие убийства? Вы не правы. Я его обыскал.

— Он подстроил этот обыск. А осматривая его карманы, вы обратили внимание на дирижерскую палочку?

— Я говорил вам, черт возьми. Он держал ее над головой. Господи Боже! Господи Боже! — лорд Пестерн поминал Бога, будто творил заклинание.

— Короткая черная палочка. Заостренная часть с надетой на конец пробочкой от пустой бутылки из-под оружейного масла в вашем столе находилась у него в ладони. Этим утром Фокс напомнил мне рассказ По «Похищенное письмо». Нужно открыто показывать вещь ничего не подозревающим наблюдателям — и им будет казаться, будто они видят то, что и ожидали увидеть. Всю программу Бризи отдирижировал куском стержня от зонтика со вставленным в него стилетом. Вы видели блики на стали, какие обычно играли на конце его эбонитовой палочки. Стилет был спрятан в ладони. Орудие убийства вполне походило на дирижерскую палочку Бризи. Идея, вероятно, пришла ему в голову, когда он перебирал части разобранного зонта в бальном зале. Я думаю, вы попросили его собрать зонтик, верно?

— За каким чертом вы все это нам выложили? — спросил лорд Пестерн. — Мучаете людей. Скандал на всю Европу. Я намерен приструнить вас, Элейн, клянусь Богом, намерен.

— А разве вы не лезли из кожи, поверяя нам свои соображения? — мягко спросил Элейн. — Или вы сознательно играли опасную и глупую роль одинокого борца со злом? Думаю, меня можно извинить, сэр, ведь я лишь показал вам, как выглядит со стороны ваша собственная тактика. Мне хотелось хоть слегка поколебать вашу самоуверенность, но, боюсь, все напрасно.

Лорд Пестерн длинно выругался, но Мэнкс, усмехнувшись, сказал:

— Знаете, кузен Джордж, я склонен думать, мы заслужили это. Мешали полиции при исполнении ею служебных обязанностей.

— Нет, чересчур с ними цацкались.

— Меня все еще не покидают сомнения, — продолжал Мэнкс. — Где мотив? Зачем было Беллеру убивать человека, снабжавшего его наркотиками?

— Один из слуг в «Герцогской Заставе» подслушал ссору между Беллером и Риверой в бальном зале. Бризи просил у Риверы сигарету — конечно, с наркотиком, — а Ривера отказался ему дать. Намекнул Бризи, что их отношения кончены и угрожал написать обо всем в «Гармонию». Фокс подтвердит вам, что такого рода угрозы — обычный ход в ссорах подобных людей.

— Да, именно так и бывает, — сказал Фокс. — У Риверы была в запасе железная история для защиты, и нужно было донести первым. Расчет простой: мы забираем Бризи, и на этом все кончается. Мы можем подозревать Риверу, но уцепиться нам не за что. Совершенно не за что.

— Все дело в том, что вы слишком тупы, — сообщил лорд Пестерн, — и проходите мимо своего клиента, когда он умоляет его арестовать, стоя перед вашими большущими носами. Вот причина. Где ваша инициатива? Где напор? Почему бы вам как следует не потасовать колоду, — он отчаянно жестикулировал, — не поднять шум?

— Понимаете ли, милорд, — вежливо отозвался Фокс, — мы вполне можем предоставить все это таким изданиям, как «Гармония», разве нет?

— Но убить его — нет, не могу понять, — пробормотал Мэнкс. — И слушать в течение часа всю эту чепуху…

— Бризи — законченный наркоман, — сказал Элейн. — Иногда, мне думается, его терпению приходил конец, а Ривера, как злой гений дирижера, тянул с него все больше и больше денег. И это типично для наркоманов — испытывать ненависть к своему благодетелю, от которого наркоман рабски зависит. Тип, подобный Ривере, становится для наркомана чем-то наподобие Мефистофеля. Когда поставщик оказывается вдобавок шантажистом и, что еще хуже, в состоянии терроризировать свою жертву угрозой разоблачения, наркоман попадает в мучительнейшее положение. Я думаю, сцена, в которой вы, лорд Пестерн, стреляете холостым патроном в Риверу, начала привлекать Беллера задолго до того, как он увидел трюк с секцией зонтика, вставленной в дуло револьвера. Я полагаю, он уже проигрывал в голове варианты использования оружия. Вы подлили масла в огонь.

— К черту ваши рассуждения… — заорал было лорд Пестерн, но Элейн твердо прервал его:

— Бризи пребывал в ужасном состоянии. Ему позарез был нужен кокаин, он нервничал по поводу вечернего концерта, его пугали намерения лорда Пестерна. Не забывайте, сэр, что и вы тоже угрожали ему разоблачением. Он вынашивал план удара с обеих рук. Вы понимаете, что именно вас должны были бы повесить за убийство. Бризи любил шутки дурного свойства.

Мэнкс нервно засмеялся. Лорд Пестерн промолчал.

— Но технические трудности делали любой подобный замысел практически невыполнимым, — продолжал Элейн. — Его отвлекающие манеры только привлекали к нему внимание. План Бризи был типичной для наркомана фантастической бессмыслицей. Колридж пишет поэму «Кубла-Хан», а Бризи Беллер создает сюрреалистический кинжал из ручки зонтика и стилета для вышивания. Эдгар Аллан По пишет «Колодец и маятник», а Бризи Беллер крадет револьвер и делает стилетом небольшие царапины в его дуле, окуривает его дымом свечи и кладет в карман пальто. Не имея сил успокоиться, поскольку его грызет неутоленная потребность в кокаине, он выстраивает гротескный план с фантастической точностью. Он может сломаться в любой момент, потерять ко всему интерес, но в решительную минуту действует, как демон. Все становится на свои места. Он сообщает оркестру, но не Ривере, что разыгрывается другой сценарий. Ривера уходит в другой конец ресторана, откуда выйдет к публике. В последнюю минуту Бризи убеждает Скелтона осмотреть револьвер лорда Пестерна. Он подстраивает обыск самого себя и, держа кинжал у себя над головой, разражается странным смехом. Дирижирует. Убивает. Нащупав сердце Риверы, двумя руками, прикрытыми носовым платком и не видимыми публике из-за дурацкого венка, втыкает стилет и поворачивает его в ране. Проливает крокодиловы слезы над убитым. Идет в комнату, где лежит тело, и демонстрирует отчаяние. Заменяет револьвер с аккуратно поцарапанным дулом, который лежит в кармане его пальто, револьвером, из которого стрелял лорд Пестерн. Уходит в туалет и, громко изображая сильную рвоту, прячет непоцарапанный револьвер лорда Пестерна. Возвращается и, поскольку план почти завершен, как сумасшедший, обыскивает тело и, вероятно, находит наркотик, который так ему нужен. Впадает в коллапс. Вот так мы представляем себе обвинение против Бризи Беллера.

— Проклятые наркотики, — сказал Мэнкс, — если вы правы.

— Проклятые наркотики. Что верно, то верно, — поддержал Элейн.

— Никому другому не удалось бы такое, — пробормотал Найджел Батгейт.

Лорд Пестерн бросил в его сторону взгляд, но промолчал.

— Никому другому, — повторил Фокс.

— Но вам не добиться от него признания, Элейн.

— Как знать. Но если и не удастся добиться, конец света нам не грозит.

— В каком возрасте уже можно привлекать человека к уголовной ответственности? — вдруг спросил лорд Пестерн.

— Прошу меня извинить, — заторопился Эдуард Мэнкс, — но мне пора.

— Ты куда, Нед?

— Повидаться с Лайлой, кузен Джордж. Наш завтрак с нею превратился в сплошное недоразумение. Я был уверен, она знает, что это ты. Я был уверен, она знает, что Фе получила то самое письмо из «Гармонии». Но теперь знаю: она думала, что это я.

— О чем ты несешь эту чертовщину?

— Неважно. Пока.

— Эй, подожди-ка минутку. Я с тобой.

Все вышли на пустынную, залитую солнцем улицу, лорд Пестерн запер за собой дверь.

— Я тоже откланиваюсь, Элейн, — сказал Найджел. Между тем две фигуры, одна — сухая и разболтанная, другая — массивная и франтоватая, быстро удалялись по проезду Матери семейства. — Если только… что вы сейчас собираетесь делать, Элейн?

— Ордер у вас, Фокс? — спросил Элейн.

— Да, мистер Элейн.

— Тогда поехали.

— Нормы правосудия, — сказал Фокс, — вероятно, придуманы просвещенными людьми, но порой они нагоняют тоску. Я полагаю, вы не согласитесь с таким суждением, мистер Элейн?

— Они не дают нам возможности перепрыгивать на чужой шесток, бригадир Фокс, и, полагаю, это разумно.

— Если бы можно было побеседовать с ним один на один, — взорвался Фокс, — сломать его!

— Под давлением он в истерическом состоянии может сделать признание. Оно не обязательно будет соответствовать истине. Разве не такая идея заложена в нормы правосудия?

Фокс пробормотал что-то очень непечатное.

— Куда направляемся? — спросил Найджел Батгейт.

— Навестим Бризи, — буркнул Элейн, — и почти наверняка встретимся там с визитером, Сесаром Бонном из «Метронома».

— Откуда вы знаете?

— Мы же не сидим без дела, — ответил за Элейна Фокс. — Эти двое договорились о встрече по телефону.

— И что будет дальше?

— Мы арестуем Беллера, мистер Батгейт, за получение и распространение наркотиков.

— Фокс полагает, что против него удастся собрать улики. От завсегдатаев ресторана, — сказал Элейн.

— Пока он будет под арестом, — угрюмо размышлял Фокс, — есть шанс, что он заговорит. Несмотря на правило обычного предупреждения из «Судейского кодекса».

— Он не может жить без света рампы, — неожиданно бросил Элейн.

— Ну и что? — спросил Найджел.

— Ничего. Не знаю. Он может на чем-нибудь сломаться. Поехали.

В туннелеобразном коридоре, ведшем к квартире Бризи, было довольно темно. В дальнем его конце маячил человек в штатском — черная фигура на фоне среднего окна. Неслышно ступая по толстому ковру, Элейн со своими спутниками подошел к нему. Человек сделал движение головой и пробормотал что-то, кончавшееся словом «скандал».

— Это хорошо, — сказал Элейн и кивнул. Мужчина осторожно открыл дверь в квартиру Бризи.

Все четверо вошли в маленькую прихожую, где дежурил еще один человек — он прижал записную книжку к стене и быстро водил по бумаге карандашом. В прихожей сразу стало тесно.

В гостиной, за дверью, Сесар Бонн ругался с Бризи Беллером.

— Ославили на весь город! — говорил Сесар. — Как жить дальше! Нет, нет, я очень сочувствую! Жалею о случившемся от всего сердца. Для меня, как и для тебя, это — катастрофа.

— Послушай, Сесар, ты не прав. Публика меня не покинет. Они захотят меня видеть. — Голос Бризи становился все громче. — Они любят меня, — выкрикнул Бризи и помолчал. — Они любят меня, грязная свинья.

— Мне пора.

— Прекрасно. Ты сам все увидишь. Я позвоню Кармарелли. Он домогался меня несколько лет. Или Лотусу Три. Они передерутся из-за меня. И твоя вшивая клиентура последует за мной. Она растерзает нас на сувениры. Я позвоню Стейну. Нет ресторана в городе…

— Минутку. Чтобы избавить тебя от разочарования, мне, пожалуй, нужно сделать одно предупреждение. — Голос Сесара приблизился к двери. — Я уже обсудил вопрос с этими джентльменами. Была неформальная встреча. Мы обо всем договорились. Для тебя закрыты все первоклассные рестораны и клубы.

В прихожую донесся пронзительный вой, затем — голос Сесара.

— Поверь мне, я говорю это ради тебя же, — сказал Сесар. — В конце концов, мы же старые друзья. Последуй моему совету. Отдохни. Без сомнения, ты можешь себе это позволить. — Он нервно хихикнул. Бризи что-то прошептал. Видимо, они стояли вдвоем у самой двери.

— Нет, ни за что! — громко сказал Сесар. — Я не сделаю ничего подобного. Ни в коем случае!

— Я тебя уничтожу! — внезапно завизжал Бризи. Карандаш дежурного в прихожей бегал по бумаге.

— Пока что ты уничтожил сам себя, — отозвался Сесар. — Лучше молчи. Пойми меня: молчание — это твое спасение. Для тебя больше не вспыхнет прожектор. Ты конченый человек. Держись от всего подальше! — Послышались звуки борьбы, сдавленные восклицания. Что-то тяжело ударилось о дверь и сползло по ней на пол.

— Ну вот и все! — проговорил Сесар. В его голосе звучала обида и одновременно облегчение. Он тяжело дышал. После недолгой паузы он вдруг заговорил, будто размышляя вслух: — Нет, в самом деле ты просто тупица. Ты меня убедил. Я решился. Я сообщу полиции о твоих делишках. У тебя будет идиотский вид в суде. Все немного посмеются и забудут тебя. Ты отправишься в тюрьму или в лечебницу. Если будешь хорошо себя вести, то через годик-другой тебе позволят подирижировать небольшим оркестриком.

— Бог ты мой! Так скажи! Скажи им! — Бризи встал на ноги. Его голос опять поднялся до визга. — Но расскажу-то все я, я! Если попаду на скамью подсудимых, то, клянусь всеми святыми, я сотру усмешечки с ваших поганых рож. Вы ведь еще ничего не знаете. Попытайтесь только сыграть со МНОЙ злую шутку! Конченый человек?! Клянусь Богом, я только начинаю. Вы все придете слушать мой рассказ о том, как я проткнул сердце этого грязного даго.

— Вот оно, признание, — сказал Элейн и распахнул дверь.

Патрик Квентин

Зеленоглазое чудовище

(Пер. с англ. В. Батарова)

Глава I

Эндрю Джордан даже не имел представления, что его брат снова в Нью-Йорке, но как-то, придя домой с работы чуть раньше, он застал Неда в гостиной с Маурин. Те сидели на низкой тахте, подобрав под себя ноги, пили «Роб Рой», и, казалось, чувствовали себя уютно и расслабленно.

— Привет, милый, — сказала Маурин. — Посмотри, кто у нас.

Нед широко улыбнулся. Эндрю знал своего братишку достаточно хорошо, чтобы уметь классифицировать его улыбки. Эта улыбка была «победная», улыбка человека, у которого дела идут в гору. Нед сильно загорел, а волосы стали почти белыми от солнца. Эндрю попробовал припомнить, что же было на сей раз. Карибское море? Было достаточно сложно проследить передвижения Неда, порхающего по жизни как мотылек и выступающего в роли вечного гостя праздных богатеев.

— Привет, Дрю, — сказал Нед. — Я заглянул только поздороваться, но время поджимает. Я должен бежать. Меня ждут в Пьерре.

Начиная с первого (и единственного) года в Принстоне всегда находились «люди», ожидающие Неда в Пьерре или где-то еще. Эндрю редко встречал их, но знал, что если это не девушки, то наверняка миллионеры, или знаменитости, или же по меньшей мере какая-нибудь «пара, у которой замечательная вилла чуть севернее Малаги».

Он спросил:

— Ты надолго?

— Кто знает! — Нед одним глотком допил «Роб Рой». — Я позвоню, дружище.

Он поцеловал Маурин, и это поразило Эндрю, ведь они недолюбливали друг друга. Потом, нежно похлопав Эндрю по плечу, он направился к двери.

Проводив его, Эндрю зашел в гостиную и сказал жене:

— Нед, как видно, в хорошей форме. Что нового?

— А… Нед. — Маурин не обратила внимания на его вопрос. — Милый, я поклялась Ридам прийти к половине седьмого. Мы ужасно опаздываем.

Каждый вечер своего полуторагодового супружества, как казалось Эндрю, они с Маурин проводили в хроническом беспокойстве поспеть вовремя. Он не был любителем вечеринок, но поскольку Маурин считала их неотъемлемой частью образа жизни, он притерпелся к ним. На этот раз он терпел Ридов. Когда они вернулись домой, он позабыл о Неде.

Когда, приняв душ, он вышел из ванной комнаты, Маурин была уже в постели. Он никогда не говорил и никогда бы не сказал этого, боясь ее насмешек, но она всегда напоминала ему белую розу. Сейчас ее красота была свежей и пылающей, словно утром после восьмичасового сна. Его любовь к ней, которой весь вечер мешали болтающие и занятые собой люди, ощущалась им почти как физическая боль. Он скользнул в постель и лег подле нее. Когда он повернулся к ней, Маурин быстро протянула руку и погладила его по щеке.

— Спокойной ночи, милый. Хороший был вечер, да? Но, Боже мой, уже час.

Эндрю ожидал чего-то в этом роде и молча проглотил намек. Он знал, что его любовь к жене была более страстной, впрочем, так же как и более романтической, нежели ее любовь к нему, и это знание порождало в нем чувство робости, покорности и смутное ощущение вины.

Дотянувшись рукой, он погасил свет над кроватью, и стоило ему это сделать, как к нему тотчас вернулось воспоминание о сидящих рядышком, с ногами на тахте, Маурин и Неде. Он едва ли придал этому значение в тот момент. Раньше ему хотелось, чтобы отношения между ними были более теплыми. Но теперь, когда в уме перед ним маячила эта картинка, непринужденная близость их позы вдруг показалась ему близостью влюбленных, как будто их головы, обе такие красивые, что подчеркивалось контрастом темных и светлых волос, за секунду до его появления оторвались от поцелуя.

Он тотчас подумал, что такая фантазия нелепа и является всего лишь новым и постыдным симптомом ревности, которая стала его почти постоянным спутником. А ревность, он уже знал, была болезнью столь же необъяснимой, сколь и унизительной, столь же бесстыдной в выборе своих подозрений, сколь и разрушительной.

Эндрю лежал, борясь с напряжением, пытаясь все осмыслить. Он знал, что самое плохое началось более года назад, после того как к нему в контору пришло анонимное письмо. Он никогда прежде не видел таких писем, но это было в точности таким, как их обыкновенно описывают в книгах. Составлено оно было из заглавных букв, вырезанных из газеты и приклеенных на белый лист бумаги. Там говорилось:

«Вы единственный человек в Нью-Йорке, кто ничего не знает о вашей жене».

Он пробовал забыть о письме, как о выходке психопатической и бессмысленной злобы, однако семена сомнения нашли в нем весьма благодатную почву. Еще с детства он впитал, под давлением матери и Неда, идею о себе как о самом тупом в семье. Добрый старина Энди, надежный, усидчивый, привычкой которого было все доводить до конца, но для которого жизнь не припасла высоких вознаграждений. Даже когда Маурин согласилась выйти за него замуж — мать и Нед были в то время в Европе, — ему показалось это слишком замечательным, чтобы быть правдой.

Хотя он порвал письмо и ни разу ни слова не проронил о нем жене, оно застряло в нем, как заноза. С того дня всегда где-то на краю счастья, впрочем, никогда не казавшегося ему реальным, маячила тень, таящаяся, но всегда готовая обнаружиться, придравшись к тому, что телефон не отвечал, к опозданию на встречу, прячась и разрастаясь до тех пор, пока не создала вот эту самую последнюю и наиболее несуразную фантазию.

То была совершенно абсурдная выдумка, которая в конце концов уступила победу здравому смыслу. С его супружеством все было в порядке, за исключением только этого отталкивающего и самобичующего изъяна в нем самом. Это все, что касается Маурин и Неда!

Как и много раз прежде, Эндрю Джордан, которому очень хотелось быть хорошим, почувствовал отвращение к себе и огромную потребность наладить контакт с женой, как будто прикосновением к ней он смог бы избавиться от своего унизительного подозрения.

— Маурин, — прошептал он.

Он потянулся к ней. С легким вздохом (спит или притворяется спящей?) она перевернулась от него на другой бок.

В спальне было очень темно. Темнота была напоена ее духами.

Всю следующую неделю Эндрю не видел Неда. Это его не удивляло. После смерти отца, когда он принял на себя дело, а Нед унаследовал небольшой, но подобающий доход от трастового фонда, они постепенно разбрелись в разные стороны, выпав из тесного альянса, образованного в детстве и перекидывавшегося от скучной респектабельности их отца к беспорядочным перелетам в мир лихорадочной и неустанной веселости их матери. Всякий раз, когда возникала реальная кризисная ситуация, Нед, как слишком хорошо знал Эндрю, обязательно прибегал к нему. Но сейчас Неду приходилось очаровывать своих миллионеров и знаменитостей, и он не испытывал нужды в Старом Дружище Эндрю, между тем как Эндрю, главным образом благодаря Маурин, почти освободился от изматывающего синдрома любимого Неда, от негодования на него, недоумения и улаживания его делишек. В свои тридцать он был достаточно взрослым по сравнению с братом. Он мог оценивать его наконец, так же как и свою мать, без иллюзий. По крайней мере он верил, что мог.

Так случилось, что именно благодаря матери Эндрю получил дальнейшие новости о Неде. Она позвонила ему в офис около трех часов в среду, чтобы позвать на чай в Плацу.

— Файф-о-клок, Эндрю. Не опаздывай и не задерживайся слишком долго, потому что мы с Лемом уходим. Возьми с собой свою маленькую как-ее-там, если хочешь.

«Маленькая как-ее-там» была Маурин. Поначалу Маурин старалась добиться расположения матери, но в качестве жены Эндрю она была обречена оставаться «маленькой как-ее-там» — забывчивость, которая, как четко осознавал Эндрю, была лишь одним из проявлений потребности его матери отплатить ему за то, что он такой скучный сын. Если уж его матери необходимо было иметь детей — что было крайне спорно, — то по меньшей мере они должны были быть «изумительными», как «милый Недди». Ее отпрыск, который добровольно принимал участие в доле отца в небольшой, производящей картон фирме, становился чем-то неопределенным, вроде ее мужа, который на поверку не слишком подходил на роль отца ее детей.

Эндрю позвонил Маурин сообщить о приглашении. Телефон не отвечал. Перед тем как покинуть офис, он попробовал снова, но опять ответа не было. Маурин точно говорила ему, что намеревается оставаться весь день дома и отдыхать. Он почувствовал знакомое шевеление беспокойства, но подавил его. Он пошел к матери один.

У матери был гостиничный люкс со стороны парка. Отели миссис Прайд в Париже или в Санкт-Моритце и где бы то ни было еще всегда были «ее» отелями, и «ее» отели неизменно бронировали для нее «люкс миссис Прайд». Нет, конечно, не всегда то была миссис Прайд. Мать Эндрю, побывав замужем четыре раза, имела много разных имен, под которыми регистрировалась в гостиничных журналах. Прайд было совсем новым. Она встретила Лема Прайда в Калифорнии год назад. Он был приятной внешности, пятнадцатью годами моложе ее и без единого гроша в кармане. После двух блестящих выгодных замужеств она почувствовала, как полагал Эндрю, что на этот раз может побаловать себя.

Когда Эндрю вошел в номер, Лема не было видно. Мать сидела у окна, чай был на столе перед ней. Еще когда она была просто «миссис Джордан», супругой отца Эндрю, она почувствовала благотворное воздействие чаепитий. Серебро, тонкий фарфор, атмосфера расслабленного изящества создавали совершенную оправу ее утонченному, изысканному профилю и слабым мимолетным улыбкам, которые столь успешно внушали — незнакомым — впечатление ее неотразимой беспомощности.

— Хорошо, — сказала она, — по крайней мере ты пунктуален, Эндрю. Где твоя жена?

— Я не смог застать ее дома.

Ее глаза блеснули и уставились на него.

— Все идет как надо, я надеюсь?

— Конечно.

— Это утешает. Она очень хорошенькая. Она ведь выступала на сцене, не так ли?

— Она была моделью одно время.

— А, это одно и то же по большому счету. Я очень надеюсь, что она скоро пристрастится к семейной жизни. Девушки вроде нее привыкли к возбуждающей атмосфере. Для них тяжело полностью отказаться от привычек. Я удивлена, как ты женился на такой шикарной девушке. Ты всегда был таким собственником, не правда ли, как твой отец? Я думала, что ты выберешь какую-нибудь приятную, маленькую толстушку себе в жены. Но я уверена, все будет прекрасно.

Как всегда, каким-то девятым чувством, ей удавалось нащупать самую болевую точку сына и начать давить на нее. Она налила себе чашку чая, элегантно, как венская баронесса. Затем налила еще одну — для Эндрю. По тому, как она хмурила брови, он ясно понял, что ее что-то беспокоит. Впрочем, это и так подразумевалось, поскольку она никогда не звала его, покуда не назревала какая-нибудь «надоедливая» ситуация.

Она взяла чашку и стала прихлебывать. Вскоре она приступила к главному.

— Эндрю, сегодня утром здесь был Недди. Он попытался занять у меня денег.

Эндрю насторожился. Большая неприятность, приключившаяся с Недди год назад, началась с того, что он пытался занять денег у матери.

— Зачем? — сказал он. — Зачем ему нужны деньги?

— Он не сказал. Он только пробовал выманить их у меня.

— Сколько?

— Пять тысяч долларов. — Совершенно голубые глаза миссис Прайд смотрели на него поверх чашки, зрачки слегка сузились, как всегда, когда дело касалось денег, уходящих скорее, чем поступали. — В самом деле, я не понимаю вас, мальчики. Как неприятность, вы бежите ко мне. Он что думает, я делаю деньги? Разве он не видит, как они постоянно утекают: налоги, расходы и Лем… Дорогой Лем, нет, ведь Лем не способен позаботиться о себе с его никудышным сердцем.

Миссис Прайд и Лем то и дело говорили о его сердце. Но, пожалуй, никто никогда точно не знал, что с ним такое.

— Ты дала ему деньги? — спросил Эндрю.

— Дать ему? Даже если бы я могла это устроить, я и не подумала бы создавать подобный прецедент. Взрослым мужчинам никогда нельзя ползком являться к своим матерям. Я говорила это Недди в прошлом году. Он знает, он получит все, когда я умру, за исключением, конечно, самой малости для Лема. Кроме того, у него есть свои деньги. Почему же, о Господи, он никак не хочет понять это?

Она наклонилась вперед и положила руку на колено Эндрю — прелестная ручка с огромным кольцом.

— Эндрю, вот почему я позвала тебя. Поговори с ним. В конце концов, ты ведь гораздо старше, ты ему как отец; и это больше касается тебя, чем меня. Проверь все. И если ему в самом деле нужны деньги… ну, твой бизнес движется ужасно хорошо, не так ли? В конце концов, какой разумный человек станет потеть с бумажными коробками, если они не приносят доход.

Эндрю чувствовал легкое, кошачье давление ее руки на колено, и к нему вдруг вернулись ощущения из детства, когда его желание добиться благосклонности матери было столь же неистовым, сколь и безнадежным. Какими они казались теперь далекими. Такими же далекими казались его поздняя ненависть и желание отомстить, когда он осознал, что несостоятельность их отношений зависела не от него. Теперь было иначе — просто Мать была Матерью.

— Эндрю, ты сделаешь это, да? Ты поговоришь с ним? Он такой ласковый мальчик, и я люблю его до безумия. Но он бывает таким утомительным. О Лем, дорогой…

Она вскочила на ноги так легко и свободно, словно девочка, потому что открылась дверь и к столу двигался теперешний отчим Эндрю. Миссис Прайд подбежала к нему и обвила руками. Она была крошечная, а он огромный — массивный тип красавца военного с доморощенным английским акцентом, производивший впечатление Pukka Sahib’a из Британской Raj’и[43], но который в действительности, насколько знал Эндрю, не добирался до Британской Империи ближе маленькой вспомогательной роли в фильме Эррола Флина.

— Лем, дорогой, где же ты был? Я ждала тебя к трем.

— Извини, цыпленок. Обедал с приятелем. Потом, по дороге назад, я посмотрел ту милую французскую картину, что в Париже пользовалась таким успехом, ту, которая тебе очень нравилась. Я решил, что должен взглянуть.

Лем Прайд нагнулся и поцеловал ее в щеку. Его усы вытянулись в грубовато-добродушной майорской улыбке.

— Заждалась меня, цыпленочек?

— О Лем…

Он повернулся и увидел Эндрю. Лем выглядел слегка смущенным; и всегда, когда он видел Эндрю, он выглядел так, будто тот поймал его на чем-то.

— Привет, Эндрю, дружище.

— Эндрю уже уходит, — сказала миссис Прайд. — Одно невеселое дельце, но все проясняется.

Пока Эндрю шел к двери, мать заталкивала Лема на тахту рядом с чайным столиком, щебеча, прелестно улыбаясь, используя всю свою артиллерию очарования. Эндрю никогда раньше даже в голову не приходило, что она могла оказаться способной на любовь. Впервые в своей жизни он обнаружил у себя чувство почти жалости к ней.

Но вскоре, спускаясь в лифте, он вернулся к мысли о Неде. Хотя это и было год назад, тот случай, когда Нед пытался занять у матери денег, отвратительно живо помнился ему. Желая держаться наравне с какими-то актерами в Лас-Вегасе, Нед напился и как идиот проиграл в крэп больше, чем мог себе позволить. Он попытался позвонить Эндрю, но их с Маурин не было дома. Тогда он позвонил миссис Прайд, в ее медовый месяц, в отель Беверли Хиллз; результат был предсказуем. На следующее утро богатая и почтенная бразильская вдова, которая жила в его отеле, обвинила Неда в краже алмазного браслета.

Эндрю полетел в Вегас. Отель так же сильно желал замять это дело, как и он. В конце концов Нед признал, что браслет у него; Эндрю заставил вернуть браслет и уговорил мадам Да Коста держать рот на замке. Еще он заплатил карточные долги, использовав деньги, имевшиеся в достаточном количестве, так как были отложены им, как ни забавно, на покупку алмазного браслета для Маурин.

Перед лицом грозного, разгневанного Эндрю Нед подобающим образом раскаивался; но, будучи Недом, он считал само собой разумеющимся, что его брат появится из ниоткуда и все устроит. Он расплывался в своей глуповатой детской улыбке, которая, несмотря на годы, все еще имела для Эндрю тот доводящий до бешенства и обезоруживающий оттенок, как и тогда, когда Неду было девять лет и он умудрился разбить вдребезги свой новый велосипед.

— Ну, теперь все в порядке, я полагаю. Но… знаешь что, Дрю? Старая корова Да Коста сама дала мне чертов браслет. Дорогой милый мальчик, сказала она, возьми немного этих драгоценностей и заплати свои маленькие долги. Я подумал, что это типичный напыщенный бразильский жест, поэтому схватил браслет, поцеловал ее толстую ручку и сказал: «Ваш покорный слуга, сеньора». Конечно, она была слепа в тот момент. Бурбон со льдом. Я думаю, учитывая тяжелое похмелье, она просто забыла этот романтический эпизод, а я слишком джентльмен, чтобы подталкивать ее память.

Эндрю решил, что это вполне могло быть правдой. В детстве его брат был великолепным вруном, но он редко обманывал его.

И для Неда, который в двадцать три года еще не усвоил основных принципов общепринятой морали, сентиментальное предложение пьяной пожилой женщины казалось совершенно приемлемым.

— Дрю, не рассказывай Маурин.

— Она уже знает. Она была как раз на другом телефоне, когда ты звонил.

— Это ее вывело из себя, наверное? — Да, конечно. Маурин и раньше никогда не замечала особого обаяния в Неде, а после этого она пресытилась им надолго.

— Скажи ей, что я верну деньги. И, Дрю, будь спокоен. Я не собираюсь делать никакой другой глупости вроде этой.

— Для тебя же лучше.

— Я не буду. Клянусь. Чтоб у меня отвалилась селезенка.

Это была их самая секретная и священная клятва, пока они были детьми. Лифт выпихнул Эндрю в вестибюль Плацы. Не обманывал ли он себя по-страусиному, поверив, что выпадением селезенки Нед скрепил свое обещание?

Когда он вернулся домой, Маурин не было. Он знал, что беспокоиться нелепо. Кто угодно из двух десятков друзей мог позвонить ей и соблазнить приехать. Но они должны сегодня идти к Биллу Стентону — когда это? Он отправился в ванную комнату и справился с открыткой, приклеенной к зеркалу. Семь тридцать. Эндрю позвонил брату. Ответил какой-то мужчина, который сказал, что он — гость. Неда не было. Не может ли он передать сообщение? Эндрю сказал, что их с Маурин не будет дома допоздна, но попросил, чтобы Нед с утра первым делом позвонил им. Он плеснул немного в стакан и, взяв выпивку с собой в ванную, принял душ.

Он не успел вытереться, когда зазвонил телефон. Эндрю вбежал в спальню, убежденный, что это Маурин.

В трубке послышался легкий и довольно приятный молодой женский голос:

— Дома ли миссис Джордан — Маурин Джордан?

Эндрю ответил, что ее нет.

— А вы ее муж?

— Да.

— Возможно, вы обо мне знаете, я Розмари Тэтчер.

Он знал ее. Розмари Тэтчер была двоюродной сестрой Маурин. Их матери были сестрами, и, когда родители Маурин погибли в автомобильной катастрофе, Тэтчеры взяли Маурин к себе на несколько лет в Лос-Анджелес, когда той было пятнадцать лет. Недавно мистер Тэтчер, который был очень богат, в интересах дела перенес свое главное управление в Нью-Йорк, и они снова стали занимать достаточно большое место в жизни Маурин в качестве дяди Джима и тети Маргарет. Розмари, однако, Эндрю никогда не видел. Последние два года она жила за границей, заканчивая школу в Лозанне.

Эндрю сказал:

— Розмари Тэтчер? Конечно. Я не знал, что вы в городе.

— Я только вчера вернулась. И смертельно хочу увидеть Маурин и познакомиться с вами. Когда она придет?

— Я жду ее с минуты на минуту.

— Тогда не будет ли слишком неудобно, если я сейчас загляну к вам?

— Конечно нет. Я уверен, Маурин будет рада видеть вас.

— Я не стану задерживаться. Я все равно не смогла бы. Кстати, вы не возражаете, если родители заедут к вам забрать меня? Мы собираемся поужинать вместе.

Он сказал, что им будет очень приятно. Она пообещала быть через полчаса и положила трубку. Только Эндрю успел переодеться, как услышал скрежет ключа Маурин в замке. Он поспешил в гостиную; она шла к нему, снимая норковое пальто, которое он подарил ей на их первую годовщину.

Как всегда, когда Эндрю видел ее, ему казалось, что его сердце выскочит, и все мучительные беспокойства ревности исчезали, как ночной кошмар при пробуждении.

— Энди, милый. Я ужасно задержалась, очень сожалею. Это безумие, но одна подруга позвонила мне. Она только что из Вест-Индии.

Маурин обняла его и поцеловала.

— Умница, ты уже одет, чтобы идти к Биллу.

— Что за подруга? — спросил Эндрю.

— О, это не совсем подруга, — сказала Маурин. — Это моя кузина. Ты слышал о ней, милый. Дочь Тэтчеров. Моя кузина Розмари.

Глава II

Она сразу же заметила по его лицу, что что-то не так. Маурин никогда не мешкала. Она все еще держала его за руки, и улыбка не успела сойти с ее лица.

— Милый, что произошло?

Он действительно не знал, что он чувствовал, — нечто вроде оцепенения.

— Твоя кузина Розмари только что звонила, — сказал он. — Она будет здесь с минуты на минуту. Она умирает от желания увидеть тебя и познакомиться со мной.

На мгновение глаза Маурин застыли, но лишь на мгновение. Потом она засмеялась.

— Поразительно. Я могла бы догадаться. Я всегда, в конце концов, была паршивой лгуньей. О, милый, не могло произойти ничего более глупого. Пожалуйста, прости. Позвонил Билл Стентон. Его прислуга заболела, а он ужасно беспокоился насчет вечеринки. Я подменяла горничную.

— Если ты была у Билла… почему кузина Розмари?

Маурин изобразила небольшую гримасу.

— Потому, что я пообещала, что буду весь день дома, потому, что Биллу так легко оказалось уговорить меня, потому, что… Ах, Энди, ты знаешь почему.

— Я?

— Милый, я не слепая. Ты никогда ничего не говоришь, но это внутри, ведь так? Теперь ты знаешь, что я была у Билла… и, конечно, не потому, что это Билл. Будь то любой другой, было бы то же… но теперь, когда ты знаешь, тебя… ну, это беспокоит, да?

Она по-прежнему обнимала его, прижавшись еще ближе. Ее губы были совсем рядом с его губами.

— Энди, теперь, когда все открылось, давай поговорим об этом.

Он чувствовал себя окончательно сбитым с толку.

— Теперь я знаю, — продолжала она, — ты такой сильный, такой уверенный в себе, но внутри что-то засело. Это твоя мать, не так ли? Это то, что твоя мать и Нед вместе сделали с тобой. Он заставил тебя поверить, что ты безумно скучный, бедный старина Энди, который никого не может взволновать, даже свою жену.

Было жутко от того, что она так проницательна, и так же больно, как от зонда дантиста, вонзенного в удаляемый нерв.

— Энди, прости меня, но мне пришлось это сказать, потому что ситуация становится неуправляемой. Посмотри, как это происходит. Когда я ехала в такси домой, я вдруг подумала: мне нельзя говорить Энди, что я провела весь день с Биллом, мне просто нельзя…

Ее волосы, едва уловимо пахнущие жасмином, мягко касались его щеки.

— Послушай, Энди, дорогой, я люблю тебя теперь даже больше, чем когда мы только поженились. Тебя так легко любить, ты самый покладистый человек в мире. И если ты сомневаешься в моих чувствах к тебе, то в этом и моя вина. Может быть, все эти метания по вечеринкам… Милый, если тебе все это противно, можно все прекратить в одно мгновение. Ты знаешь, это возможно. О Энди…

Он обнял ее, чувствуя себя расколотым надвое. Одна часть пылала, была снова уверена и страстно желала поверить Маурин. Но была другая половина. Почему Билл Стентон попросил именно Маурин помочь ему? Билл Стентон был привлекательным холостяком, у него имелось целое стойбище подруг. Почему Маурин?

— Энди. — Жена взглянула на него. Ее глаза, находившееся так близко от него, казались огромными, зелеными, как изумруд, под густой бахромой ресниц. — Милый, мы не будем заводить этот разговор снова… если ты не против. Но теперь-то ведь все ясно, не так ли?

— Все ясно, — сказал он.

Ему стало легче, но в то же время его удивило то, как быстро она успокоилась. Она оторвалась от него и посмотрела на часы.

— О Господи, час. А Розмари будет здесь в любой момент. Пошли, милый, поговоришь со мной, пока я переодеваюсь.

Она схватила его руку, и они пошли в спальню. Он сидел на кровати, рассматривая ее, пока она сбрасывала с себя одежду. Он по-прежнему сидел и курил сигарету, когда она вышла после душа и, бросив полотенце, стала рыться, выбирая платье для вечера. Все это время она забавно и слегка разгневанно ворчала на Билла Стентона. Наконец она достала из ящика красный кожаный сундучок с драгоценностями, отперла его и вынула алмазные серьги, которые он подарил ей к помолвке, серьги, к которым, благодаря Неду, недоставало парного браслета.

Она была готова как раз к тому моменту, когда раздался звонок, и Эндрю пошел встретить Розмари Тэтчер.

Из-за того, что она училась в европейской высшей школе и была дочерью Тэтчеров, Эндрю ожидал увидеть что-то прилизанное и дорогостоящее. Он не мог бы ошибиться сильнее. Кузина Розмари была совсем молодой; одета она была как надо; ясно, что она ходила к подходящему парикмахеру и почти наверняка ее зубы были выровнены самым подходящим ортодонтом, но это было все на первый взгляд, что можно было сказать о ней. Она носила массивные очки и, несмотря на привитые хорошие манеры, которые естественно развиваются с годами у детей очень богатых людей, производила впечатление почти умилительной простоты.

Эндрю приготовил напитки. Все сели, и девушки принялись сплетничать. Им совсем не было так приятно видеть друг друга, как представлял себе Эндрю. Розмари было немного не по себе, а ее глаза за стеклами то и дело с пугливым любопытством отвлекались на него. Сперва он предположил, что та просто пытается решить, что за фрукт себе отхватила Маурин. Но поскольку косые испытующие взгляды продолжались, ему стало неудобно.

В какой-то момент, когда ее интерес был особенно заметен, Маурин спросила:

— Ну, одобряешь моего супруга?

— Невероятно, — сказала Розмари Тэтчер. — Я имею в виду сходство. У меня перехватило дыхание, когда я зашла в комнату. Он — это Недди, точь-в-точь взрослый Недди.

— Выходит, ты знаешь моего брата? — спросил Эндрю.

Сверкающая улыбка зажглась на ее лице, придав ему совершенно неожиданную прелесть.

— О да, я знаю Недди. — Она выдавила застенчивый смешок. — Мы собираемся пожениться в следующем месяце.

Раз она сказала это, Эндрю пришлось поверить, но сообщение ошеломило его. Чтобы Нед, с его ужасной мешаниной эмоций и его гением незаметно ускользать от них, мог вообще в кого-нибудь влюбиться — это было почти невозможно, но чтобы это была кузина Розмари!

Он услышал, как Маурин довольно резко произнесла:

— Но Нед был здесь всего несколько дней назад. Он ничего не говорил нам об этом.

— Я знаю, — ответила Розмари. — Это пока секрет. Я не предполагала говорить что-либо раньше времени. Но когда я увидела твоего мужа, так похожего на него… я просто не смогла сдержаться. Теперь это не имеет значения. Недди не может рассердиться на то, что вы знаете, правда?

Она нагнулась вперед и взяла сигарету из пачки на кофейном столике, покачав ею рассеянно, как делают девушки, привыкшие иметь под рукой кого-то, кто зажигает для них сигареты. Эндрю потянулся с зажигалкой.

— Мы встретились в Хилахе, — сказала она, — на скачках. Я там была с друзьями, и он зашел в наш бокс. Через несколько дней мы полетели в Санкт-Томас и зафрахтовали яхту. Мы плавали от острова к острову. Настоящая мечта. Ты можешь себе вообразить, Маурин, меня вытворяющей что-то подобное?

Эндрю чувствовал слишком много всего, чтобы суметь разобраться в этом сразу, но главным было: мы зафрахтовали яхту. Кто зафрахтовал? Нед? На какие шиши? Тотчас он подумал о матери и о пяти тысячах долларов.

Он взглянул на Маурин. Как он и подозревал, на ее лице появилось особое замкнутое выражение.

— Но к чему секретность? — спросил он.

Розмари стряхнула пепел в поднос.

— Это идея Недди. Он хочет, чтобы все было сделано подобающим образом. Видите ли, родители еще незнакомы с ним. Хоть я и не родная дочь папы — мама была до этого замужем, — он всегда безумно хотел иметь наследника, и поэтому для него ужасно важно быть уверенным, что я выйду замуж за подходящего человека.

Эндрю спросил:

— И они совершенно ничего не знают обо всем этом?

— Еще нет. Не то чтобы мы действительно были обеспокоены, конечно. В конце концов, как может Нед им не понравиться? От него все без ума. И потом, он сын такой замечательной женщины со всеми ее мужьями. Папа видел ее однажды. Она произвела на него впечатление.

Маурин сухо спросила:

— Итак, каков же план Неда?

— Это не то чтобы план. Просто сегодня я ужинаю с папой и мамой. Я собираюсь дать Недди большую хваленую рекламу, а потом проговорюсь. Видите ли, они любят меня; они желают мне счастья. Стоит им узнать, я уверена…

В дверь позвонили.

— О Боже, — воскликнула Розмари, — они здесь.

Маурин выглядела совершенно обескураженной. Эндрю пояснил:

— Я забыл сказать Маурин, что твои родители заедут за тобой.

Розмари ухватилась за колено Маурин.

— Маурин, прошу, пообедайте со мной завтра, оба, тогда поговорим.

— Но… — начала Маурин, ее взгляд стал строгим и рассеянным.

— Пожалуйста. — Розмари умоляюще посмотрела на Эндрю. — Вы придете, да? В час в Павильоне. Я угощаю. Я настаиваю.

Снова раздался звонок. Эндрю взглянул на Маурин. Та отказалась смотреть ему в глаза.

Почти не желая этого, он все же сказал:

— Хорошо, — и пошел открыть дверь.

Тэтчеры пробыли не слишком долго. Эндрю виделся с ними несколько раз и не был от них в большом восторге. Они всегда были очень добры к Маурин, но к Эндрю, как казалось, у них была особого рода доброта, приберегаемая специально для бедных родственников. Мистер Тэтчер выглядел так, как и подобает умному, значительному и довольно крупному банкиру. Миссис Тэтчер была любезна, очень чопорна и без украшений. Она выразила свое впечатление так: «Была рада наконец увидеть маленькое гнездышко дорогой Маурин». Это было очаровательное соседство. Ее бридж-клуб находился сразу за углом. Они оба сделали чересчур много вежливых замечаний относительно «декора» и затем быстро увели Розмари с собой, потому что «ненавидели заставлять шофера ждать».

К тому времени Эндрю и Маурин уже опаздывали к Биллу Стентону и вынуждены были уйти вслед за Тэтчерами. Теперь это было для Эндрю облегчением, потому что откладывалось обсуждение важного вопроса, которого, как ему думалось, Маурин боялась так же, как и он. Но это не могло просто так повиснуть в воздухе, поэтому в такси он запустил пробный шар.

— Я полагаю, будет лучше принять сторону Неда.

— Конечно.

— Тут не угадаешь. Может, он влюблен в нее.

— Нед? — взорвалась Маурин. — Влюблен в бедняжку Розмари? Влюблен в себя, ты имеешь в виду, как в зятя мультимиллионера. — Она положила руку мужу на колено. — Извини, милый. Я ужасно разозлилась из-за Неда. Но дело касается Тэтчеров! Они — моя семья.

— Я знаю.

— И замужество Розмари для них самая важная вещь в мире. Всегда, насколько я помню, было так: когда Розмари найдет хорошего мальчика… Если они когда-нибудь услышат о случившемся в Лас-Вегасе, например! О дорогой, это так неприятно.

Она взяла Эндрю за руку.

— Милый, давай договоримся об одной маленькой вещи: что бы ни случилось, мы не позволим этому становиться между нами.

Она наклонилась к нему и поцеловала.

— Я люблю тебя, — сказала она.

На вечере у Билла Стентона был большой буфет для обслуживания гостей. Билл, гладко выбритый и белозубый, в красном обеденном жакете, стоял у двери.

— О-о, — сказал он, — самая красивая женщина в Нью-Йорке и ее супруг.

— Самая красивая горничная, — поправил Эндрю.

— Горничная? — удивился Билл. — Вы сдаете ее напрокат для необременительной домашней работы?

— Ах, Билл, взгляни, вон Глория, — сказала Маурин И, зацепив его под руку, потащила приветствовать новых гостей.

Эндрю протолкался сквозь толпу и взял в баре выпивку. Он чувствовал, как потихоньку теряет власть над собой, чувствовал, как полчища непрошеных демонов кувыркаются в нем. «Горничная? Вы сдаете ее напрокат для необременительной домашней работы?» Билл не уловил намека, и Маурин тут же уволокла его прочь. С тем чтобы прервать разговор.

Эндрю бродил вокруг, избегая знакомых, считая нанятых официантов. Один, два, три, четыре — и бармен. С пятью помощниками нет никакой разницы, заболела горничная Билла или нет. Значит… Значит…

Напряжение в нем выходило из-под контроля. Он увидел жену в другом конце комнаты, та стояла в группе людей, смеющаяся, болтающая, ослепительная, как всегда. Она поймала его взгляд и поманила. Эндрю направился к ней. Как только он подошел, она взяла его за руку и, продолжая смеяться и разговаривать с остальными, поцеловала в щеку.

Это могло быть просто совпадением. Билла могли отвлечь и другие гости, но как раз в этот момент Маурин во что бы то ни стало захотела поздороваться с Глорией.

Появились какие-то люди, которых Эндрю знал, и увели его. Он разговаривал с ними, ел неизбежную индейку и ветчину с неизбежной телевизионной актрисой, чье шоу неделю назад он не смог увидеть. Вечер продолжался, и он страдал сильнее, чем когда-либо прежде, безнадежно, вроде доктора, больного раком, распознающего каждый симптом своей болезни и все же не способного остановить ее развитие. Оглядываясь в прошлое словно сквозь искривленное зеркало, он всюду видел потаенные мотивы. В особенности выводил из себя ее отказ сопровождать его в деловой поездке в Скандинавию два месяца назад. Доводы Маурин казались тогда такими разумными. Это было сверхдорого; он собирался очень много работать; ей гораздо лучше подождать их первого путешествия в Европу, пока они не смогут поехать достойным образом, только вдвоем, только чтобы развлечься. Имела ли она в виду именно это? Так ли это было? Или?..

«Вы единственный человек в Нью-Йорке, кто ничего не знает о вашей жене.»

Маурин и Билл Стентон? Почему бы и нет? Они знали друг друга задолго до того, как Эндрю повстречал ее. Но тогда… если это Билл, почему они сразу не подали друг другу знаки? Может, у них совсем ничего не было? Может, она была где-то совсем в другом месте? Может, когда она была поймана на лжи о Розмари, она ухватилась за Билла, поскольку знала, что старый циничный друг всегда будет рад прикрыть ее, — ведь и она при случае выручит его.

Ах, Билл, взгляни, вон Глория.

Эндрю обвел взглядом комнату. Маурин не было видно. Он прошел в другую гостиную. Там ее тоже не было. Он принялся обследовать квартиру и был уже у двери в спальню, где лежала верхняя одежда гостей, когда услышал внутри комнаты ее голос, чуть сдавленный и настойчивый.

— Нашлось? — говорила она. — Слава Богу, я чуть не сошла с ума от того, что…

Он уже входил в комнату. Было слишком поздно идти обратно, даже если бы у него хватило силы воли. Маурин сидела у телефона за столиком. Услыхав, что кто-то вошел, она повернулась и увидела мужа. Она очень побледнела, но тут же улыбнулась живой приглашающей улыбкой.

— Привет, милый. — Она снова обратилась к телефону. — Хорошо, умница, слава Богу, все вышло прекрасно. Я знала, что так будет… Стареем, вот что это такое. Спокойной ночи.

Она положила трубку; по-прежнему улыбаясь, передернула плечами.

— Глория Лейден, — сказала она. — Идиотка. Клялась, что потеряла свою сапфировую сережку. Я заставила ее пойти домой и, конечно, все оказалось так, как я и предполагала. Это была ее соседка. Она сообщила мне, что Глория нашла сережку прямо у себя на столике.

Эндрю стоял и смотрел на нее, пугающе неспособный контролировать себя.

— Энди, — сказала она. — Что такое?

— Кому ты звонила? — спросил он.

— Но я же тебе рассказала. Глория Лейден. Думаю, что ты ее не знаешь. Она живет в квартире с Мари Кросс, ты помнишь, та девушка, с которой я жила, когда мы встретились. Она…

— Розмари, — сказал он. — Больная горничная Билла, сапфировая сережка Глории Лейден.

— Но, Энди…

Она обошла кровать и взяла его за руку. Эндрю отдернул руку. В комнату зашли двое, мужчина и женщина, которых он смутно помнил.

— О-о-о, — произнесла женщина. — Пардон. Мы только за своими вещами.

Они отыскали свою одежду и ушли. Долгое мгновение Джорданы стояли и смотрели друг на друга.

Затем Маурин очень мягко сказала:

— Энди, бедный милый Энди. Значит, все так плохо. Ладно. Если ты мне не веришь, позвони ей.

— Позвонить женщине, которую я даже не знаю?

У нее вырвался смешок.

— Это выглядело бы довольно своеобразно, ты не находишь? Извините, пожалуйста, вы меня не знаете, но, если я правильно понял мою жену…

Она замерла. Ее губы начали дрожать, ресницы затрепетали. Внезапно она заплакала.

— О Энди, Энди, дорогой…

Чертей, подумал Эндрю, вероятно, можно заклинать слезами — ведь только что целый мир, казалось, был погружен в стигийскую тьму, и вот уже все снова стало нормальным. Он схватил ее и начал целовать ее лицо, волосы, шею. Она прильнула к нему, отвечая поцелуями.

— Прости, — сказал он.

— О Энди…

— Я думал, ревность — это что-то из «Отелло».

Она отодвинулась, глядя на него, слезы блестели у нее на щеках.

— А у Дездемоны нет даже носового платка, — захихикала она.

Эндрю достал из кармана носовой платок и протянул ей. Она звонила Глории Лейден. Она весь день помогала Биллу Стентону. Она лгала о Розмари, только чтобы уберечь его от самого себя. Конечно, все было так.

Разве нет?

Она вытерла глаза и запихнула платок обратно к нему в карман.

— Пошли домой, милый. С нас достаточно этого вечера.

В такси она сказала:

— Энди, теперь о Неде.

Мысли Эндрю были так далеко от Неда, что ему потребовалось совершить неприятное усилие, чтобы вернуться к разговору о нем.

— Я думала весь вечер, — сказала Маурин. — Может, все будет нормально.

В любое другое время это его поразило бы.

— Да, — продолжала она. — В конце концов, та история с Да Костой… это случилось лишь однажды. Причем мы не знаем, как это произошло на самом деле. Может, он устал от беготни за всеми этими шикарными красотками. Может, он честно пробует остепениться. Ведь может быть такое?

Эндрю подумал о пяти тысячах долларов.

— Может быть.

— А потом — Розмари. Я могу рассуждать более трезво, нежели ее родители. Она прекрасная девушка, но, как бы то ни было, за кого бы она ни выходила замуж, деньги просто обязаны что-то значить для избранника как определенный фактор, не так ли? С учетом всего этого Нед может оказаться не самой плохой партией для нее. Мы позвоним ему, когда приедем домой.

— Нет, — сказал Эндрю. — Не сегодня.

Неожиданно ему показалось очень важным для них остаться наедине. Атмосфера наконец-то была такой, как надо. Он мог рассказать ей об анонимном письме, о мириадах сомнений и колебаний. Наконец-то они смогли бы вернуться к тому, с чего начали.

Она быстро взглянула на него.

— Но, дорогой, будь благоразумен. Еще рано, и мы просто должны поговорить с ним, чтобы знать, как повести себя с Розмари завтра за ланчем.

— Нет, — сказал он.

Она взяла его под руку.

— Хорошо, дорогой, — согласилась она.

Когда они вернулись домой, то услышали едва пробивающиеся сквозь дверь звуки танцевальной музыки.

— Забавно, — сказала Маурин. — Мы ведь не оставили включенным проигрыватель или радио?

Они вошли. Свет горел только в гостиной, и проигрыватель тихо шуршал «ча-ча-ча». На тахте развалилась девушка, которую Эндрю никогда прежде не видел, неряшливая блондинка со стянутыми в пучок волосами в неопрятном красном платье, которое сильно обтягивало ее тело. Нед сидел на полу у ее ног, причем голова его лежала у нее на бедре.

Когда Нед увидел брата с женой, он попробовал подняться. У него это не очень получилось. Он попробовал еще раз и неуверенно стал приближаться к ним. Светлая солома его волос была в беспорядке. Он улыбался неопределенной пьяной улыбкой. Он выглядел, как шестнадцатилетний мальчишка под градусом, дружелюбный, пьяный шестнадцатилетний мальчишка.

— Здорово, — поприветствовал он. — Приятно видеть вас, дорогие мои. Вы знаете Шерли, конечно. Шерли… Шерли… Шерли… Нет-нет, не подсказывайте мне. Оно вертится у меня на языке.

Глава III

Вторжение было столь бесцеремонным, что Маурин и Эндрю просто остолбенели. К счастью, блондинка, чего меньше всего можно было от нее ожидать, оказалась так же смущена, как и они. Она соскочила с тахты, схватила с кресла свое серо-зеленое пальто и удалилась прежде, чем кто-либо смог вымолвить хоть слово.

— Так, — сказала Маурин, при этом глаза ее угрожающе засветились. — Это уж чересчур для меня и моего терпения. О Господи, каким образом он вообще смог сюда забраться?

Эндрю прекрасно знал как. Во время их летнего отпуска в город приезжал Нед, и так как его собственная квартира была сдана в субаренду, Эндрю оставил ему ключ и никогда не думал о том, чтобы забрать обратно.

Нед, со сбившимися на лбу волосами, смотрел на них и все улыбался растерянной дружелюбной улыбкой.

— Значит, — сказал он, — Шерли больше нет.

— Очень жаль, — усмехнулась Маурин. — Я уверена, что полюбила бы ее. Уверена, что и Розмари полюбила бы ее тоже. Она, возможно, пригласила бы ее как подружку помогать себе на брачной церемонии.

Улыбка у Неда исчезла.

Эндрю сказал:

— Твоя невеста была здесь сегодня вечером и молола чепуху о вашем великолепном путешествии по островам. Похоже, ты нагадил и в этой романтической истории.

— На прощание, — добавила Маурин. — Иными словами, малоумная кузина, попрощайся со своим суженым.

— Наверное, ты это так и планировал, — сказал Эндрю. — Метод двадцать три для избавления от нежеланных невест.

— Но, Дрю… — Нед повел рукой в сторону брата. — Ты не понимаешь…

— Что ты любишь ее? — предположила Маурин. — Что в кузине Розмари ты наконец-то нашел девушку своей мечты?

Зазвонил телефон. Маурин подняла трубку.

— Алло… О, да. — Она слушала, и ее лицо постепенно мрачнело. — Суббота? Хорошо, я имею в виду… да-да, мы там будем… Прости, я ужасно сожалею, но сейчас никак не могу говорить. Я позвоню утром… Хорошо?.. Спокойной ночи.

Она положила трубку.

— Это, — сказала Маурин, — тетя Маргарет. Вам, наверное, будет приятно услышать, что Розмари сообщила им свою замечательную новость, отчего они, и тетя и дядя Джим, сильно взволнованы. Они приглашают нас в субботу на небольшое семейное торжество по поводу помолвки.

Она свирепо посмотрела на Неда, потом на мужа.

— Извини, Энди, но я больше не могу, это твои дела. Мне нечего сказать твоему дорогому братцу, кроме того, что, насколько я понимаю, у меня найдется о чем поведать завтра Розмари. Спокойной ночи, Нед, и пока ты не ответил, можешь попрощаться заодно примерно с восемью миллионами баксов.

Она зашла в ванную и сильно хлопнула дверью.

Нед сделал шаг за ней и наткнулся на кресло. Эндрю не мог припомнить, чтобы он был так рассержен на брата когда-либо прежде. Ему очень хотелось вытолкать его вон и забыть. Но он знал, что кто-то должен с этим разобраться и что в жизни Неда он что-то значил. Эндрю приготовил на кухне растворимый кофе, и когда он пришел с ним в комнату, брат сидел на тахте, важно складывая в самолетик лист бумаги, вырванный из театральной программки. Еще в детстве всегда, когда его наказывали, Нед начинал шататься по дому, делая бумажные самолетики и пребывая при этом в каком-то своем тайном внутреннем мире.

— Эй, — окликнул его Эндрю, — выпей это.

Нед прекратил делать самолетик. Он бросил его на стол и посмотрел на брата. Эндрю он показался совершенно трезвым. Требовалось совсем немного, чтобы Нед опьянел, но он легко приходил в норму. Его глаза были такими же чистыми, как карибское небо, темная загоревшая кожа на лице излучала здоровье. Именно эта его природная красота и делала его всеобщим любимцем. Не его ум и, разумеется, не его характер. На этот счет никто, не говоря уже об Эндрю, не ждал от Неда каких-то проблесков. Нед взял чашку и отпил немного.

— Она собирается рассказать Розмари?

— Почему бы и нет?

— О Лас-Вегасе тоже?

— А что ее остановит?

— Но она не должна. Розмари еще ребенок. Она сама никогда не делала ничего подобного и никогда не сталкивалась с этим. Розмари не поймет.

— Надо было думать еще до Шерли.

— Шерли? — Нед снова взял самолетик, задумчиво изучил его и потом, смяв в комок, бросил в другой конец комнаты. — Но, Дрю, там не было ничего особенного. Я был в одном мерзком баре и ждал звонка от Розмари. Я был измотан от напряжения. Она как раз рассказала родителям; и вам, так выяснилось, тоже. Я знал, что она была у вас чуть раньше. Я взял с нее клятву никому не говорить, но был уверен, что она скажет. Я знаю Розмари. Она не может скрывать, когда счастлива. Я сидел там, раздумывая: «Боже мой, Розмари собирается все разболтать, Маурин совсем разозлится и расскажет о Лас-Вегасе, и все будет испорчено». Я ждал и ждал. Розмари не звонила. Я пил, а та блондинка — Шерли — сидела на стуле и хлопала виски с содовой, потому что ее парень не показывался. «Обманул, — сказала она, — опять обманул, паршивый торгаш из Харрисбурга». Она очень переживала. А потом наконец позвонила Розмари и сказала, что все о’кей, и с вами все было нормально, и с Тэтчерами. Дрю, просто облегчение. Я был на седьмом небе.

Он остановился, пробежал пальцем по ободку чашки.

— И там же была эта бедная, печальная блондинка, пускающая слюни в виски. «Ну, у меня все. А раз тебя подвел паршивый торгаш из Харрисбурга, завязывай с ним». Она вцепилась мне в руку и сказала: «Не оставляй меня. Ради Бога, не покидайте меня все сегодня». И мне представилось, как она, ночь за ночью, таскается по барам и всюду получает отказ, и я подумал: «Черт возьми. Если ей нужно малость тепла, если я могу поддержать ее в ее состоянии, проявив к ней немного интереса, — что тут такого». — Он взглянул на Эндрю еще раз, с серьезным выражением, которое его брат знал очень хорошо, это был взгляд «Дрю-все-понимает». — Я не мог привести ее к себе, у меня там отсыпался друг с похмелья. Поэтому я прикинул… поскольку ты сказал, что вы будете поздно… Слушай, Дрю, при таких обстоятельствах всякий бы сделал то же самое. Ты должен понять.

Эндрю раздражало именно то, что он действительно понимал. В результате прожитых вместе лет он хорошо изучил странные повороты мысли своего брата. Дать потрепанной блондинке все, что, по его мнению, ей хочется, просто потому, что он был счастлив, а она — нет, было для нею так же естественно, как дать доллар жулику-нищему. Это понимание ничуть не развеселило Эндрю, тем более, как всегда бывало с Недом, исход оказался плачевным.

Эндрю сел рядом с братом на тахту.

— Ты ждешь, что Маурин бросится к тебе на шею как к доброму самаритянину?

— Нет.

— Может, Розмари?

— Нет, — сказал он. — Вот почему ты должен остановить Маурин.

Это все, что требовалось Неду: вкрадчивое предложение принять сторону брата против собственной жены, поставленное последним, ничего не значащим пунктом в протокол.

— Боже мой, — сказал Эндрю, — Тэтчеры ее семья. Она прежде всего думает о Розмари.

— И это называется думать о Розмари? Все испоганить, в то время как мы любим друг друга?

Нед повернулся к нему, и, к изумлению Эндрю, лицо его преобразилось. Оно засветилось так же, как светилось лицо Розмари при упоминании имени Неда, — непроизвольное сияние, от которого почти исчезала ее бесцветная простота.

— Дрю, пойми, случилось такое… я и не подозревал, что это может произойти. Я всегда представлял себя как… ну, я не знаю. Но с первого мгновения, как я увидел Розмари, смешную, скромную маленькую девочку, сидящую там на скачках, в этих ее больших очках, будто прячущуюся за ними, потому что все вокруг казалось ей гораздо более удивительным и чудесным, чем она…

Он поднялся, зажег сигарету и принялся ходить взад и вперед.

— Приходит час, — сказал он, — когда начинаешь понимать, когда вдруг ты — это не ты, ты как бы видишь себя со стороны. Я сел рядом и начал разговор, тот же старый вздор, какой я говорю обычно: Венеция, Голливуд, графини, вшивые португальские плейбои. И я слушал себя и думал: «Что ты пытаешься доказать? Что все от тебя без ума? Что ты участвуешь В? В чем? В паршивой мышиной возне, к которой так привыкла мать?» Помнишь? Открытки с Антибов, телеграммы из замка какого-то ничтожества в Арльберге? С днем рождения, милый Недди. Как плохо, что я не могу быть рядом с тобой. Целую, Мама. Что это? Неужели я стал таким болваном, что просто мечусь, пытаясь сравняться с матерью?

Он провел рукой по волосам.

— А теперь была Розмари, сидящая рядом, слушающая, проглатывающая всю эту чепуху, как будто я — седьмое чудо света, и я подумал: «Бедная маленькая богатая глупышка, у нее нет выбора. Любой негодяй, намазанный кремом для загара с пляжа Лидо, слопает ее за раз». А потом подумал: «Ну а у тебя-то есть выбор — оставаться милым дорогим Недди-мальчиком везде и для всех? Через пару лет твои волосы начнут выпадать, или же ты растолстеешь, или они найдут себе другого мальчика, и ты станешь никому не нужным вроде той блондинки, будешь слоняться по барам и скулить, что не приходит на встречу какая-нибудь старая корова бразильская вдова, и…». Я понял тогда, что Розмари нужна мне, а я нужен ей. Два неопытных человека в вонючем, мерзком лесу.

Он снова подошел к тахте и сел рядом с братом, крепко схватив его за руку.

— Дрю, я имею в виду именно это. Она — моя надежда. Я люблю ее. Я должен жениться на ней.

Слушая это сбивчивое, причудливое объяснение, Эндрю смотрел на брата, понимая, что, при всей их близости, сейчас, вероятно, впервые в жизни Нед действительно попытался высказаться. И Эндрю вдруг почувствовал, что под обаятельной безответственностью брата таится груз заброшенности и ненужности, а это, в конечном счете, ему было небезразлично. Брат вдруг открылся для Эндрю с совершенно неожиданной стороны, и он не смог сопротивляться. Он был тронут и, отметая все, что они с Маурин напредполагали, честно поверил, что Нед любит Розмари Тэтчер.

— Дрю, — говорил Нед, — пожалуйста. Ты должен помочь мне. Ты должен остановить Маурин.

В тот самый момент, когда Эндрю почти поддался уговорам, он вдруг вспомнил о своем визите в Плацу.

И попросил:

— Расскажи о пяти тысячах баксов и о матери.

Какое-то время Нед казался озадаченным. Затем промелькнула его быстрая, знакомая улыбка.

— Бедная старая мама. Итак, она растрепала тебе. Я предполагал, что она может.

— Зачем они тебе?

Нед пожал плечами.

— О, не надо говорить сейчас об этом.

Эндрю почувствовал, как их близость начинает разрушаться.

— Нет, надо, — сказал он. — Они нужны тебе за яхту, на которой вы носились с Розмари по Малым Антилам?

— За яхту? — удивился Нед. — О нет, то была яхта Руди Марсатти. Я одолжил ее.

— Тогда зачем тебе нужны пять тысяч долларов до такой степени, что ты даже пробовал их выманить у матери?

Нед взял обеими руками чашку и допил кофе, который, должно быть, уже совсем остыл.

— Зачем они мне были нужны? А, расходы. Не можешь же ты требовать от меня, чтобы я позволил Розмари оплачивать все счета.

— Но у тебя имелись твои собственные деньги.

Нед поставил чашку и окинул брата коротким, вороватым косым взглядом.

— Если я тебе кое-что расскажу, ты не разозлишься? Обещаешь?

— В чем дело?

— Я думаю, все равно пришлось бы раньше или позже. Сейчас в любой день вам может позвонить исполнитель из трастового фонда. Во Флориде я подружился с Энтрагами. Они с ума сходят по лошадям. Мария получила совершенно точные сведения — прямо от владельца. Аутсайдер — сорок к одному. Это не могло не сработать. У меня не было денег. Там был один парень, он постоянно терся с Энтрагами — что-то вроде мафиози, я полагаю. Я занял у него бабки. Десять тысяч. Поставил их на лошадь, чтобы выиграть. Проклятая лошадь сломала ногу. Этот парень, он оказался несговорчивым: или десять тысяч баксов — или что-то другое. Я ничего не мог поделать. Он подцепил какого-то шустрого стряпчего. Я обязан отдавать ему свой доход в течение двух лет.

Дрю, я сожалею. Я знаю, что был идиотом. Но то была верная вещь, Мария говорила. Сто процентов, верняк.

Некоторое время Эндрю не мог проронить ни слова. Потом он спросил:

— Все это случилось до того, как ты повстречал Розмари, или после?

— О, всего пару дней до того, я полагаю.

Эндрю поднялся. Он сказал:

— Ну, ты довольно долго водил меня за нос, не так ли?

— Но, Дрю, ты не понимаешь. Это дело никак не касается нас с Розмари.

— Ах нет?

— Ну, может, и касается. Может быть, оно… оно было лишь последней каплей, чтобы заставить меня осознать, к какому тупику я приближался. Но Розмари и я — это нечто совсем другое. Это любовь. Я люблю ее. Чтоб у меня отвалилась…

— Убирайся отсюда, — сказал Эндрю.

— Но, Дрю, если Маурин расскажет ей… если ты не остановишь Маурин…

— Убирайся, я сказал.

Нед поднялся. Он стоял, глядя на брата.

— Ты уверен, что имеешь в виду именно это?

— Ты знаешь, что я имею в виду.

Нед пожал плечами, уступая.

— Хорошо, так, значит, и будет, я полагаю. — Он похлопал брата по плечу. — О’кей. Развеселись. Я не обвиняю тебя. Ты переживешь.

Он улыбнулся кроткой, нежной улыбкой. Прошел в зал, надел пальто и убрался.

Эндрю стоял, глядя на дверь спальни, и его раздражение на брата росло. Если бы не Нед, ему к этому времени удалось бы поговорить по душам с Маурин. Но после всего случившегося… сохранилась ли доверительная атмосфера? Способен ли он…? Неожиданно для себя он опять услышал знакомый, пугающий голос.

Горничная? Вы сдаете ее напрокат для необременительной домашней работы?.. Ах, Билл, взгляни, вон Глория… Нашлась? Слава Богу, я чуть не сошел с ума… Вы единственный в Нью-Йорке, кто ничего не знает о вашей жене…

Эндрю Джордан вошел в спальню.

Глава IV

Маурин сидела на подушках и слушала радио.

— Ушел? — спросила она и убрала звук.

— Да.

Она похлопала по кровати рядом с собой. Эндрю сел. Маурин взяла его руки в свои.

— Ну, милый, что там еще?

Он рассказал ей всю дурацкую и низкую историю.

— Так, — сказала она. — Маленькое чудовище. Что ж, я считаю, нам придется разочаровать бедную Розмари, так?

— Я думаю, так.

— Милый, тебе совсем не обязательно присутствовать там. Это только причинит тебе страдание. Я могу справиться со всем сама. — Она поцеловала его. — Давай ложиться, дорогой. Нам не следует больше думать сегодня о Неде.

Когда Эндрю в пижаме вернулся из ванной, она выключила свет. Он скользнул к ней в постель. Она тут же прижалась к нему и обняла.

— А теперь, Энди, о главном. Расскажи мне все. Мы должны во всем разобраться.

Ее губы касались его щеки. Ее тело, прижавшееся к нему, было теплым и расслабленным. Ни одной преграды, которых он так боялся, больше не существовало. Он держал ее в своих объятиях, и оказалось, что он может рассказать обо всем: и об анонимном письме, и обо всех постыдных подозрениях и колебаниях, и от рассказа, от звука собственного голоса, шепчущего ей на ухо, постепенно наступало удивительное раскрепощение, словно копившаяся в нем месяцами отрава выходила капля за каплей.

— Когда мы поздно пришли домой и ты не…

— Энди.

— Я мог понять себя. Я видел, что это болезнь. Я знал, что письмо — всего лишь выдумка сумасшедшего. Но когда я позвонил, а тебя не было дома, когда ты не поехала в Норвегию…

— Ты подумал, что здесь что-то другое? Ах, милый мой, если бы ты только сразу рассказал мне об этом.

— Мне было стыдно.

— Мне должно быть стыдно.

— А сегодня вечером с Розмари… И — когда ты разговаривала по телефону…

— С Глорией. Бедная бестолковая Глория Лейден. Ах, Энди, теперь я понимаю. Мы оба понимаем. И если это случится снова, мы с этим справимся, правда? Мы просто посмотрим друг на друга и посмеемся над этим.

Эндрю ощущал дрожь ее ресниц у себя на щеке.

— Это моя ошибка, милый, я такая легкомысленная, ношусь повсюду. Это бессмысленно, я знаю. Но с тех пор как нам стало известно, что мы не можем иметь ребенка… Это так. Ты ведь знаешь?

Чудесное ощущение близости было восстановлено и достигло своего зенита, ведь после того дня, когда она пришла от доктора с новостью, что при ее осложнениях роды крайне опасны для нее, Маурин ни разу не заговаривала об этом. Эндрю пытался скрыть свое огорчение, она же держалась с такой холодной невозмутимостью, что он решил, будто для нее это не трагедия. Помимо его подозрений, это был еще один штрих к картине взаимного непонимания.

Он высвободил руку, чтобы погладить ее по голове.

— Я не знал, что ты страдала от этого.

— Страдала? О, милый.

— Может, ты сходишь еще раз к доктору Вилльямсу?

— Я была у него два месяца назад, просто тебе не говорила. Я хотела выкинуть все это из головы.

— Тогда почему бы нам не взять чужого ребенка? — сказал Эндрю, выдавая свое заветное желание.

— Взять чужого ребенка?

— Почему бы и нет? Я могу завтра же все разузнать.

— Ах, милый, потом когда-нибудь. Но не сразу, не сейчас. Сейчас так много всего остального…

Они уснули в объятиях друг друга. Ночью Эндрю проснулся. То был час демонов, момент сурового испытания, когда, вот уже несколько месяцев подряд, слетались черти и донимали его. Но этой ночью голова Маурин лежала на его груди; была теплота, нежность и покой, будто между ними не существовало границ кожи, будто они были одним организмом, а их кровь текла через одно сердце. Эндрю снова обрел мужество.

«Это самый счастливый момент в моей жизни», — подумал он и опять заснул.

Утром Маурин встала раньше него. Такого не случалось неделями, но не потому, что Маурин не придерживалась какого-то порядка, а потому, что Эндрю считал это бессмысленным. Когда он зашел в гостиную, стол был накрыт для завтрака. Там же лежала почта. Он просмотрел ее. Ничего не было, кроме рекламных проспектов. Он читал пылкую просьбу повысить свою культуру при помощи клуба «Книга месяца», когда из кухни, в белом шелковом халате, вышла Маурин с тарелкой бекона и яйцами. Она присела рядом с ним на тахту и поцеловала его.

— Милый, ты правда не будешь возражать, если я сама поговорю с Розмари?

Он уже позабыл о Неде и Розмари.

— Не понимаю, почему тебе это так важно, — сказал он.

— Не мне. Так проще будет для Розмари, я думаю. Я позвоню тебе на работу сразу после ланча. Ах, дорогой, это ведь скучно, правда же? Но это надо сделать. Милый, не тревожься о Неде. Ты же знаешь, он позабудет о ней через неделю.

Когда Эндрю уходил, Маурин прошла с ним до двери. Она прижалась к нему и поцеловала, словно он отправлялся в путешествие на подводной лодке по Арктике.

В офисе мисс Минтер, принеся почту, удивилась:

— Ба, что с вами сегодня? Вам подарили миллион долларов?

Около одиннадцати позвонила мать.

— Эндрю, какие-то люди, Хатчард или что-то такое, позвонили мне. Они зовут меня и Лема на ужин в субботу. Кажется, Нед сделал предложение их дочери.

— Ну… — начал Эндрю.

— Что значит — ну? Либо он сделал предложение, либо нет. Все очень странно. Они сказали, что встречали меня. Я не помню никаких Хатчардов.

— Это Тэтчеры, — сказал Эндрю.

— Кем бы они ни были, я не помню. Они богаты?

— Мультимиллионеры, я полагаю.

— Ну, это очень кстати. Но мне все же хотелось бы, чтобы Нед не был таким утомительным. Я пробовала ему дозвониться, но, конечно, он не берет трубку. Эндрю… объясни мне все.

На сей раз Эндрю почувствовал облегчение от того, что его мать совершенно ничем не интересовалась, что не касалось ее лично. Он нарочно говорил уклончиво, просто предполагая, что помолвка и приглашение на ужин являются пробным шаром и что ей следует дождаться подтверждения. Это более чем удовлетворило ее. Он ожидал вопроса о том, что ей следует надеть, если уж придется пойти к Хатчардам, но вместо этого она сказала:

— О, здесь Лем. Он только что встал. Бедный мой, у него была ужасная ночь. Такое никудышное сердце. Эндрю, пожалуйста, заканчивай бубнить. У меня совсем нет времени тебя дальше слушать. Возможно, мы заскочим к вам вечером, по пути к Рафферти. Да, Лем, да, дорогой, конечно, я иду.

Из-за этого звонка Нед снова стал занимать мысли Эндрю. Сейчас, находясь в эйфории, он больше не чувствовал ни малейшего раздражения по отношению к брату. Ему вспомнились трогательные моменты прошлой ночи, абсурдная попытка Неда поддержать дух замызганной блондинки, его сбивчивые признания: Розмари — это моя надежда, я люблю ее, я должен на ней жениться. Разве не могло быть, что он, в конце концов, говорил правду — свою разновидность правды? Это не похоже на Неда — задолжать десять тысяч долларов гангстеру и тут же решить, что без ума от невзрачной богатой девчонки, никак сознательно не увязывая эти два факта? Любовь Эндрю к брату, так часто сочетавшаяся с раздражением или завистью, сейчас была простодушной и снисходительной. Бедный Нед, так уж вышло, реальность есть реальность, и Маурин придется вернуть его на землю. Но она была, без сомнения, многим обязана Тэтчерам. Еще раз он благословил свою жену на то, чтобы она сняла весь этот груз с его плеч.

И все утро он напряженно ждал результатов ланча. Обедал он со своим бухгалтером, довольно рассеянно проглотив цыпленка цацциаторе и несколько реклам распродаж. Хотя его единственная послеобеденная встреча с иногородним клиентом была назначена на три тридцать, он сразу же вернулся в офис, потому что боялся не застать звонка от Маурин. Около трех часов звонка все не было, но это его не беспокоило. Кузина Розмари, вероятно, приняла все слишком близко к сердцу, и Маурин, видно, пришлось обхаживать ее.

В четверть четвертого, когда он готовился к приему клиента, дверь быстро распахнулась, и в комнату вбежала Розмари Тэтчер. Ее вид, дикий и растрепанный, свидетельствовал о катастрофе, словно она только что спаслась от пожара или аварии в метро. Казалось, только очки сохраняли спокойную индивидуальность, большие, отражающие свет, выделяющиеся на вытянутом, небольшом, с поджатыми губами лице.

— Пожалуйста, — сказала она. — О, пожалуйста, остановите Маурин.

Она, должно быть, бежала. Ее голос прерывался сдавленным затрудненным дыханием. Эндрю представил себе ее, спасающуюся из Павильона («Я угощаю, я настаиваю»), как от стаи бешеных собак, разгоряченных погоней. Он обошел стол и попытался усадить ее, но она оттолкнула его руку.

— Нет. Послушайте. Вы должны. Она рассказала мне о Недди все: о Лас-Вегасе, о неприятности во Флориде, о блондинке, которую он привел в ваш дом прошлой ночью. Она думала, это охладит меня. Как будто я не знаю Недди, как будто я не воображала куда более страшные вещи о нем, чем эти, как будто это все может иметь значение, если я люблю его, если как раз именно после всех этих идиотских проделок я-то и нужна ему.

Она смотрела на Эндрю сквозь очки напряженно, как сова.

— Я сказала ей, что мне абсолютно все равно, ограбил ли Нед банк, убил ли десяток людей, но она просто не смогла это понять. Она сказала, что я сумасшедшая и что, раз у меня нет никакого здравомыслия, ей придется воспользоваться своим. Она сказала, что пойдет к родителям…

Розмари схватила его за руку. Слишком жесткая, мужская хватка для такой слабой девочки.

— И она пойдет, если вы не остановите ее. Поэтому, пожалуйста, прошу вас, заставьте ее понять, что это не ее дело, что она не имеет права вмешиваться, разрушать, ломать, коверкать…

Эндрю взглянул на нее сверху. Эта юная фурия, одержимая любовью, совсем не походила на «неопытную девочку в лесу», как говорил Нед, нуждающуюся в защите.

— Позвоните ей, — потребовала она. — Сейчас же. Она пошла домой. Я взяла с нее слово, что в течение ближайших часов она снова все обдумает. Все равно у нее не было выбора, как я объяснила ей, поскольку папа весь день на собрании правления, а мама в бридж-клубе. Но она пойдет к ним, я ее знаю. Поэтому вы должны остановить ее, ведь это абсурд. Вы не знаете папу. С мамой все в порядке. Но папа — он из Темных Времен. Если он услышит все эти вещи о Недди, он… он откажет в своем согласии. Но это ничего не изменит, потому что я в любом случае собираюсь выйти замуж за Неда. Я совершеннолетняя. У меня есть свои деньги. Какая, в самом деле, разница, что Недди все истратил, если у меня есть собственные деньги? Мама и папа не могут остановить нас. Никто не может. Но если Маурин сунется, она только сделает им больно, запутает их, заставит их ужасно страдать.

Она повернулась к телефону и положила руку на трубку.

— Позвоните ей. Пожалуйста. Сейчас.

Это выглядело мелодраматично и немного глупо, но такая свирепая целеустремленность в столь молодой девушке тоже трогала Эндрю.

Стараясь придать голосу как можно больше добродушия, он сказал:

— Но, Розмари, я думаю, ты не понимаешь положения Маурин. Она предана твоим родителям; они для нее как родные отец и мать. Она знает, как важно твое замужество для них, поэтому вынуждена трезво смотреть на вещи и пытается разрешить все наилучшим образом для каждого.

Розмари рассмеялась.

— Вы считаете, что таков ее мотив?

— Разумеется.

— Странно слышать это от ее мужа. Разве вы так совсем и не узнали Маурин? Маурин, беспокоящаяся о моих родителях? Маурин, пытающаяся разрешить все наилучшим образом для каждого? Маурин никогда не делала ничего, если сама не была в этом заинтересована. Она ненавидит меня. И всегда ненавидела, потому что она была хорошенькой, а я была невзрачной, но все же у меня были деньги. Это злость, вот что это, злость и зависть и даже хуже. Теперь у нее большие возможности. По крайней мере она может понравиться маме и папе. Посмотрите-ка, как Розмари подвела вас. Посмотрите, я лучше, я ласковая, та, которой можно доверять…

Гнев вдруг захлестнул его, и Эндрю почти не мог себя контролировать. Он почувствовал, как его руки дрожат от желания ударить ее. Но в этот момент вошла мисс Минтер, чтобы доложить, что в приемной его ждет клиент. Равновесие сразу восстановилось. Его гнев показался ему таким же детским, как и безумное обвинение, сделанное Розмари против его жены.

— Я сожалею, — сказал он, — но, боюсь, вам придется покинуть мой офис.

— А вы поговорите с Маурин? Вы остановите ее?

— Ну разве у вас нет ни капли здравого смысла, чтобы приходить ко мне со всем этим?

— Но Недди — ваш брат.

— И Маурин — моя жена. Довольно странно, что у нас не сложилось одинакового мнения о ней. Я думаю, вам также будет полезно узнать прямо сейчас, что если она решит все рассказать вашим родителям, то я обязательно поддержу ее в этом.

Розмари Тэтчер стояла, свирепо глядя на него, облизывая пересохшие губы.

— Вы дурак, — сказала она, — вы бедный трогательный дурак.

Она развернулась, ее очки ярко сверкнули, отразив окно, и помчалась, пропуская в дверях мисс Минтер.

— Ба! — сказала мисс Минтер.

— В самом деле — ба, — сказал Эндрю.

Потом в офис вошел клиент, поэтому не было возможности позвонить Маурин.

После пяти клиент ушел. Эндрю отпустил мисс Минтер и пробыл еще какое-то время на работе, готовя бумаги к завтрашнему дню. Розмари не удалось нарушить его новое состояние покоя и счастливого доверия. А сейчас, когда его гнев утих, ему казалось, что он даже восхищается ею. Знал ли Нед об этом или нет, но он увлекся девушкой, которая более чем способна подчинить его, и, поскольку у нее имелись собственные деньги, было похоже, что ей не составит большого труда привести его под венец, что бы там Маурин ни думала по этому поводу.

Хорошо, просто прекрасно, думал Эндрю. Может, это укротит Неда.

Когда он покидал офис, почти в шесть, цветочный магазин в его здании был еще открыт. Он купил большой букет красных и белых гвоздик и, взяв такси, добрался до дому. Пока он поднимался в лифте, аромат цветов наполнил его ощущением весны, и внезапно ему пришло в голову, что, хотя Маурин пообещала позвонить и не позвонила, он не ощущал ни малейшего приступа беспокойства и ни одной тревожащей эмоции. Это было доказательством того, что лечение закончилось.

Квартира Джорданов была на верхнем этаже здания. Эндрю вышел из лифта. Держа гвоздики, он достал ключ и вставил в замок, и в это время он заметил, что замок поцарапан и дерево рядом с ним сколото. Он дотронулся рукой до этого места, и дверь открылась сама.

Снова ожила тревога, он бросился через зал в гостиную. Там был полный беспорядок. Подушки все были вытащены из тахты. Ящики его стола были выдвинуты, бумаги разбросаны. По середине ковра лежало золотое платье — одно из вечерних платьев Маурин, — свернутое в комок.

Тревога превращалась в панику.

— Маурин! — позвал он.

Он бросился в спальню. Его жена лежала навзничь на кровати. Она казалась такой же нелепо бесформенной, как и золотое платье, брошенное в гостиной на полу. Одна нога свисала с края кровати, на другую она навалилась всем телом.

Эндрю выронил цветы и подошел ближе. Рядом с Маурин лежал автоматический пистолет, который он хранил в тумбочке у кровати. В ту же секунду он увидел широко открытый рот, остекленевшие выпученные глаза и две раны: одна слева в груди, другая чуть ниже и правее.

— Маурин.

Ее левая рука, ладонью вверх, лежала на колене. Обручального кольца не было. Вместо него была розовая отметина вокруг безымянного пальца. Эндрю наклонился и дотронулся до руки. Было ощущение, что он прикоснулся не к Маурин, а к какому-то холодному неизвестному предмету, на который случайно наткнулся в темноте.

Эндрю Джордан почувствовал тогда, что самое ужасное, что могло случиться, случилось.

Глава V

В первые несколько мгновений, совершенно ошеломленный, он сам был словно мертвец, или почти мертвец; лежа рядом с женой на смятом белом покрывале, он смутно сознавал, каким-то последним проблеском интеллекта, что случилось что-то ужасное, но не мог понять до конца, что это был за ужас и к кому он имел отношение.

Он делал все как обычно. Позже у него совсем вылетел из головы весь этот промежуток времени. Когда он вернулся в гостиную, он снова очутился в этом кавардаке выдвинутых из стола ящиков, разбросанных в беспорядке костюмов и платьев. Первым связным образом, включившим его сознание в работу, явилась одна из его спортивных курток, повешенная за воротник на дверную ручку ванной комнаты. Он сидел на развороченной тахте и не понимал смысла происходящего. Он обхватил руками колени и прижал их к груди. На ковре было скомкано золотое вечернее платье Маурин. Он глядел на него и думал: моя теннисная куртка висит на дверной ручке ванной комнаты. Потом, мгновенно шоковое оцепенение исчезло, и действительность происшедшего прорвалась к нему с полным неистовством.

Маурин мертва. Бандиты вломились в дом. Она застала их, и те застрелили ее из его пистолета.

Именно ярость он испытал прежде горя. Его руки хотели сокрушать все подряд, без разбора. Потом навалилась боль и горькое мучительное сознание утраты. Маурин не было. Как же он будет жить без Маурин?

Лампа сбоку от него ослепляла, как прожектор. Он поднял руку, чтобы прикрыть глаза. Он знал, что должен начать с того, с чего надо начать. Пока он не сдвинется, ничто не изменится, кошмарная пелена смерти будет продолжать висеть здесь неподвижно, вместе с ослепляющим светом и золотым платьем, с курткой на ручке в ванной, со смятым покрывалом и глазами Маурин — нет, не глазами, камнями, зелеными плоскими камнями…

Он все еще держал руку, прикрывая лицо, когда услышал шаги. Его сердце запрыгало от радости. Ничего не произошло. Все это ему померещилось. Маурин идет к нему из спальни.

— Эндрю, Эндрю… — Голос и шаги, разные шаги, и цокающие, и тяжелые. — Эндрю, ну в самом деле! Разве ты не знаешь, что в Нью-Йорке не следует оставлять дверь открытой? Говорят, что Наполи — самый опасный город в мире, но он ничто по сравнению с Нью-Йорком в наше время, абсолютно ничто. Он… Эндрю!

Он поглядел в пронзительные голубые глаза матери. Она была в норковой шубе. Ярко сверкали рубиновые серьги. Ее маленькая ручка покоилась на руке Лема, который вырисовывался подле нее, большой, сияющий своей красивой, слегка натянутой майорской улыбкой.

— Эндрю… что случилось?

Он понимал, что они здесь. Он понимал, кто они. Он все понимал, кроме того, что с ними делать.

— Эндрю! Это платье на полу… весь этот беспорядок… Эндрю, ответь же.

Он поднялся. Его колени ослабли, будто он провел несколько недель на больничной койке.

— Маурин! — сказал он.

— Что с ней? — спросила мать. — Где она?

— В спальне.

— Лем, пойди в спальню, пойди посмотри.

— Хорошо, цыпленок.

Лем быстро ушел. Эндрю почувствовал, что теряет равновесие, и свалился обратно, снова оказавшись на тахте. Мать присела рядом. Она схватила его руку.

— Эндрю, что ты сделал с Маурин? Скажи мне. Ты должен мне рассказать.

Сделал с Маурин. Ему не послышались. Он знал, что надо опровергнуть. Не потому даже, что его мать могла бы… Эндрю пробовал подыскать правильные слова.

Он услышал, как его голос произносит: «Дай что-нибудь выпить».

Она упорхнула. Смутно Эндрю подумалось: разве бывало такое, чтобы мать просили подать что-нибудь? Она мгновенно вернулась, держа в руках бокал.

— Вот. Это виски. Неразбавленное.

Он взял стакан в обе руки, поднес к губам и жадно отпил. Сквозь стекло он увидел, как вернулся Лем. Эндрю было видно лицо отчима, искаженное стаканом, похожее на тыкву в канун дня всех святых — с нарисованными усами и двумя пуговицами вместо глаз.

— Она мертва.

— Маурин? — вскрикнула миссис Прайд.

— Она лежит на кровати… застрелена.

Миссис Прайд повернулась к Эндрю.

— Эндрю! — сказала она.

Поразительно, как, несмотря на свое полуобморочное состояние, Эндрю мог улавливать каждый обертон ее голоса. «Эндрю!» — в точности тот же обвиняющий тембр, который он слышал всю свою жизнь с самого раннего детства. «Эндрю!» значило: «Это ты, конечно, а не Недди разбил окно». «Эндрю!» значило: «Ради всего святого, не дергай меня. Разве ты не видишь, я одета для вечера?» А сейчас «Эндрю!» значило: «Как ты допустил, чтобы эта ужасная неприятность случилась со мной?»

Он посмотрел на нее поверх стакана, осознав с каким-то слабым отстраненным удивлением, что, несмотря на все притворство в последние годы, он так и не простил ее.

— Она мертва, — повторил Лем. — В спальне такой же хаос. Это грабители. Они, должно быть, вломились и убили ее.

Он опустил руку Эндрю на плечо. Рука была тяжелой и невероятно уютной.

— Ты ведь только что пришел домой, Эндрю, старина?

— Да.

— И ты обнаружил ее?

— Да.

— Бедный Эндрю. Какой кошмар! Какой ужасный кошмар!

Эндрю по-прежнему смотрел на мать. Выражение ее приятного лица совсем не изменилось.

— Эндрю, ты звонил в полицию?

Он помотал головой.

— Почему?

Послышался голос Лема:

— Цыпленочек, дорогая, он же в шоке. Разве ты не видишь? Бедняжка, он даже не знает, что делать.

— Если он не знает, то кто-то другой должен позаботиться. Лем, позвони ты. Позвони сейчас же. Мы же не хотим, чтобы они подумали, будто мы сидели здесь несколько часов, ничего не предпринимая. О, дорогой, это невозможно. Совершенно невозможно.

Лем позвонил в полицию и вернулся к тахте. Он был грубовато-нежен с Эндрю. Он хотел положить подушки обратно на тахту, чтобы Эндрю мог прилечь, но тот знал, что должен бороться с надвигающейся сонливостью, а не поддаваться ей. Лем принес еще выпить. Эндрю сидел, потягивая из стакана. Снова вернулась ярость. Взломщики должны быть найдены. Их надо заставить заплатить за все. Он представил с садистским бешенством двух каких-то убийц с побритыми головами, прикрученных ремнями к электрическим стульям и пронзительно кричащих, когда ток с ревом прорывается сквозь них. Эндрю вцепился в это видение как в единственное противоядие от отчаяния.

Мать потребовала мартини. Мартини был единственным напитком, который она употребляла, только надо было аккуратно совершить ритуал с охлаждением стакана и особым способом приготовить лимонную кожуру.

Лем ходил взад и вперед по кухне, готовя его. Затем он принес ей мартини. Она вставила сигарету в длинный желто-зеленый мундштук, Лем зажег ее и налил себе выпить. Все это делалось, как в кино с выключенным звуком: миссис Прайд дымила сигаретой, потягивая из стакана мартини, Лем стоял возле нее, Эндрю сидел на тахте.

— Лем.

— Да, цыпленочек.

— Тебе стоит позвонить Рафферти. Просто скажи, что мы просим извинить нас, но никак не можем приехать. Не рассказывай им ничего. Ни единого слова.

— Хорошо, дорогая.

Лем позвонил Рафферти.

— Эндрю.

— Да, мама.

— Где Недди?

— Нед?

— Я звонила ему после обеда и сообщила, что мы заедем к вам по пути к Рафферти. Он сказал, что постарается прийти тоже… Эндрю!

— Да, мама.

— Кажется, он был очень расстроен в связи с этой девочкой Хатчардов. Сказал, что из-за Маурин у него могут быть неприятности. Я не поняла. Почему Маурин…

— Цыпленочек, — сказал Лем, — не сейчас.

Через открытую наружную дверь Эндрю услышал стук открывающегося лифта. Раздались голоса, шаги. Похоже, приближалась целая армия. Эндрю поставил стакан. Квартира внезапно наполнилась полицейскими.

Все, что они делали, они делали без него и вокруг него. Их было по меньшей мере трое, если не четверо. Большую часть времени они проводили в спальне, но иногда один или двое из них громыхали по гостиной — большие краснолицые мужчины, они двигались с осторожной целеустремленностью собак, охотящихся за птицей. И постоянно светила яркая лампа. В галдеже Эндрю время от времени улавливал голос матери, высокий, повелительный, словно она разговаривала со служащими гостиницы, которые не вполне понимают, кто она такая.

Эндрю знал, что он в шоке, но он достаточно хорошо соображал, чтобы понять, что будет благоразумнее изображать даже еще большее потрясение. Тогда они оставят его в покое, позволив ему передышку, перед тем как он будет вынужден посмотреть в лицо факту смерти Маурин.

Казалось, прошло уже несколько часов — а возможно, так оно и было — с тех пор, как он сидел один на тахте. Затем к нему подошла мать, Лем и еще кто-то.

Мать сказала:

— Эндрю, это лейтенант Муни.

— Эндрю, старина, с тобой все в порядке? — спросил Лем. — Ты можешь ответить на несколько вопросов?

— Да, — сказал он.

Лем дал ему зажженную сигарету. Эндрю взял ее и, глядя на лейтенанта Муни, который сел на стул напротив него, затянулся. Лейтенант был высокий, с большим квадратным лицом, с которого на Эндрю подозрительно смотрели маленькие, но очень голубые и внимательные глаза. Типичный коп, принесший с собой чуждый Эндрю мир бесцветных дежурных комнат, рук в белых перчатках, направляющих движение транспорта, жены и детей в… где? — бешено думал Эндрю… Воскресный покер в цветочной спортивной рубашке и слаксах.

— Вы в порядке, мистер Джордан? — спросил лейтенант.

— Да, — сказал Эндрю.

— Мы проверяем ценные вещи — предметы, которые могли быть украдены.

— Шкатулка с драгоценностями, — сказала миссис Прайд. — У нее должна была быть шкатулка. Разве у нее не было шкатулки с драгоценностями, Эндрю?

— Была, — ответил Эндрю. — Красная кожаная шкатулка, в правом верхнем ящике ее столика.

— Видите, лейтенант, — сказал Лем, — ее там нет сейчас. Они забрали ее… и деньги из кошелька.

Большое лицо лейтенанта Муни по-прежнему маячило перед Эндрю.

— Еще что-нибудь, мистер Джордан? Какие-нибудь еще деньги?

— Нет, — сказал он. — Я не думаю. Была еще норковая шубка.

— Она на полу в спальне, — сказал Лем. — Они бросили ее. Когда они застрелили Маурин, то испугались. И просто убежали со шкатулкой, деньгами из кошелька и кольцами, которые были на ней.

Эндрю вспомнил руку жены — ладонь кверху, пальцы согнуты, розовый ободок на месте обручального кольца.

— Эндрю! — Это был голос матери, резкий, дисциплинирующий. — Ты просто пришел с работы, как обычно, и обнаружил ее, не так ли?

— Да.

— Было ли что-нибудь не в порядке с наружной дверью? — спросил лейтенант.

— Да. Я видел какие-то царапины на замке. Я притронулся к двери, и она открылась.

— Это было буквально перед тем, как мы с Лемом пришли, — сказала миссис Прайд. — Так ведь? Всего за несколько минут.

— Да, — сказал Эндрю.

Крупные кулаки лейтенанта опирались на большие колени.

— Что за гвоздики на полу в спальне, мистер Джордан?

— Я принес их жене, — ответил он.

Веки лейтенанта, тяжелые, с короткими ресницами, вздрогнули.

— Поссорились?

— Поссорились? — отозвалась миссис Прайд. — С чего бы им ссориться?

— Мужья приносят цветы своим женам, когда они в ссоре, — сказал лейтенант Муни.

— Что за ерунда! — возмутилась миссис Прайд. — Что за несусветная чушь! Мой муж приносит мне цветы каждый день.

Лейтенант Муни проигнорировал ее замечание.

— Ссорились ли вы с вашей женой, мистер Джордан?

— Нет, — ответил Эндрю.

— И вы не знаете никого, кто, возможно, хотел причинить ей вред?

— Нет.

— Это ваш пистолет, мистер Джордан?

— Да. Я держал его в спальне для самообороны.

— У вас есть разрешение?

— Да.

— Как вы все это себе представляете, мистер Джордан? Взломщики ворвались, увидели вашу жену здесь, она попыталась схватить пистолет, те опередили и пристрелили ее?

— Именно так, — сказал Лем. — Именно так он все и представляет, потому что так все и происходило.

Снова раздался грохот шагов. Пришли двое мужчин в белых халатах с носилками. Лейтенант встал и ушел. Эндрю знал, что это пришли из морга за Маурин. Он также знал, что мать и Лем надеются, что он не понимает этого. Вскоре из спальни вынесли носилки, накрытые поверх простыней. Лем и мать расступились. Копы вернулись в гостиную. Один из них подобрал золотое платье и отнес в спальню, аккуратно перешагнув через ноги Эндрю, когда проходил мимо.

Эндрю опять услышал голос матери, отчетливый и раздраженный. Она, Лем и лейтенант стояли рядом.

— Действительно, крайне стыдно, лейтенант. Бедный мальчик! Донимать его сейчас, в такое время! Неужели вы не понимаете, что он чувствует? Неужели у вас нет ни капли сострадания?

Лейтенант Муни подошел и твердо остановился перед Эндрю, потом сказал:

— Не хотите ли добавить что-нибудь к сказанному, мистер Джордан?

— Нет, — ответил Эндрю.

— О’кей. Я полагал сделать это сегодня. Ну ладно, жду вас завтра в десять по этому адресу.

Он вручил Эндрю карточку. Эндрю засунул ее в карман куртки.

— В десять, мистер Джордан. Хорошо?

— Да, — сказал Эндрю.

— Я оставляю человека, чтобы он проверил здесь все как следует. Ваша мать устроит вас на ночь у себя, так она сказала.

Он протянул руку, Эндрю пожал ее.

— И извините меня, мистер Джордан. Вам очень тяжело, я понимаю. Примите мои соболезнования.

Спокойной ночи, мадам. Спокойной ночи, мистер Прайд.

Все полицейские ушли, кроме одного копа, оставшегося в спальне. Миссис Правд вздохнула, достала свой желто-зеленый мундштук и попросила Лема дать ей сигарету.

— Ну, могло бы быть еще хуже, я полагаю. Эндрю, все устроено. Я позвонила в Плацу и заказала комнату для тебя.

— Так гораздо лучше, старина, — сказал Лем. — Нам не хотелось бы оставлять тебя здесь.

— Посиди спокойно, — сказала миссис Прайд. — Лем и я соберем для тебя вещи.

Они исчезли в спальне. Эндрю поднялся. Что ему надо? Сигарету. Он взял одну из пачки на столе, зажег и, подойдя к креслу у дальней стены комнаты, снова сел. Потрясение и раздражающее присутствие матери как бы вернули его в прошлое. Он снова чувствовал себя ребенком, маленьким мальчиком в коротких штанишках, послушно сидящим, так как ему сказали сидеть, в то время как его мать пакует ненужные вещи — всегда ненужные вещи — для него, перед тем как ему отправиться в дом к другу на выходные.

На сигарете образовалась колбаска из пепла. Он встал, принес пепельницу и поставил ее на подлокотник кресла. Когда он стряхивал пепел, то нечаянно задел ее, и она кувырком полетела с кресла. Он поднялся, отодвинул кресло от стены. Пепел рассыпался вокруг пепельницы. Рядом лежал аккуратно сложенный бумажный самолетик.

Эндрю подобрал самолетик. Со стороны хвоста он прочитал слова: «Книга месяца»…

К нему вернулось воспоминание о том, как он сидел на тахте за завтраком. Как он просматривал почту. Как он читал рекламку от клуба «Книга месяца». Это происходило сегодня утром, так что самолетик мог быть сделан только сегодня.

Нед должен был быть сегодня здесь.

«Я звонила Недди, — эхом отозвался голос матери. — Кажется, он был очень расстроен в связи с этой девочкой Хатчардов. Сказан, что из-за Маурин у него могут быть неприятности».

Внезапно поддерживавший его психику в норме образ головорезов, остриженных, привязанных к электрическим стульям, потускнел. Нед… Розмари… Ты должен остановить Маурин.

Ему показался отвратительным вкус сигареты во рту. Он осознал, что это было его первое четкое физическое ощущение с того момента, как он понял, что вся его жизнь разрушена.

Мать и Лем вышли из спальни. Лем нес небольшую сумку, с которой Маурин была прошлой ночью.

Мать сказала:

— Эндрю, ну что ты там держишь в руке?

Он скомкал самолетик и положил в карман.

— Ничего, — сказал он.

— Ну, пошли, — сказала мать. — Уже почти десять, я умираю с голоду.

Глава VI

Эндрю проснулся на следующее утро совершенно потерянный. Он не знал, ни где он находится, ни что произошло. Затем осознал все сразу и одновременно: что звонит телефон, что он в комнате в Плаце и что Маурин мертва.

Он дотянулся до телефона. Раздался грубоватый, глухой, добродушный голос Лема:

— Эндрю, дружище, уже восемь тридцать. Я подумал, что следует позвонить тебе. Ты ведь должен быть в полицейском участке в десять.

Полицейский участок. Карточку лейтенанта — Михана? О’Малли? — он получил вечером.

— Лейтенант только что звонил нам. Ему нужна также твоя мать и я. Но позже. Твоя мать просит тебя подняться сюда на завтрак.

Эндрю представил, как мать картинно сидит у накрытого для завтрака по-домашнему стола, с живописным видом на Центральный парк позади нее.

— Нет, — отказался он. — Спасибо, нет.

— Но, старина, твоя мать говорит…

— Скажи ей, что у меня все нормально. И еще, Лем, позвони в мой офис, попозже. Дай им знать, что меня не будет сегодня.

Эндрю принял душ. Обеим рубашкам, которые положила для него мать, не хватало пуговиц. Как бы то ни было, одну он надел. В кармане куртки он нашел карточку. Лейтенант Муни. Там же он нашел скомканный бумажный самолетик. Какое-то время он держал его в руке, чувствуя под плотной завесой отчаяния смутное беспокойство, потом сунул в карман.

Он вспомнил, что со вчерашнего ланча совсем ничего не ел. Он зашел в кафетерий на Пятой авеню. Чуть поодаль от него села какая-то женщина. Она раскрыла «Дейли Ньюс», прямо на него уставился заголовок: «Невестка Нормы Прайд убита взломщиками». Невестка Нормы Прайд, невестка матери, Маурин… Эндрю поставил чашку с кофе, встал и расплатился.

Лейтенант Муни ожидал его в полицейском участке, в тусклой маленькой комнатке с рабочим столом и расшатанными деревянными стульями. Рядом, в дежурной комнате, радио играло рок-н-ролл. Безмятежно жующий жвачку лейтенант принял его совершенно равнодушно, будто Эндрю был лишь еще одной бумажкой, брошенной к нему на стол. Сначала, как полагается, были традиционные слова сочувствия, потом Эндрю описал то, как он обнаружил «покойную». Он рассказал о покупке гвоздик, о пути домой, о том, как увидел, что замок сломан, и о том, как нашел Маурин. Лейтенант Муни записывал все в блокнот с желтой разлинованной бумагой. Эндрю, как и прежде был совершенно заторможенным. Все казалось ему нереальным и неспособным причинить боль. Поймает лейтенант Муни бандитов или нет? Даже если поймает, что изменится?

— Вы не вспомнили еще о каких-нибудь ценностях?

— Нет.

— Только шкатулка с драгоценностями, какие-то деньги в сумочке и кольца, которые она носила?

— Это все ценности, какие я могу припомнить… кроме одежды.

— Во сколько оценивалась их стоимость?

— У нее были алмазные серьги и жемчуг, больше ничего. Насколько я помню, все это было застраховано на пять тысяч.

— Пять тысяч. — Лейтенант Муни взглянул на Эндрю, постучав карандашом по столу. — Кстати, мистер Джордан, вы можете вернуться домой в любой момент, когда захотите. Мы закончили.

— Благодарю вас, — сказал Эндрю.

— И у вас не будет никаких неприятностей с замком в наружной двери. Там ничего не было сломано.

Маленькие невыразительные голубые глазки смотрели на Эндрю, казалось, почти равнодушно. Смутно Эндрю осознавал, что от него ждут объяснения.

Но коль скоро объяснения не последовало, лейтенант продолжил:

— Я мог сказать вам это вчера, но ваша мать была против. Не беспокойте его, твердила она. Надо уважать материнские чувства, не правда ли? Кто-то поцарапал замок и разодрал дерево вокруг него, но сам замок цел. Там все в порядке, за исключением того, что задвижка замка была открыта изнутри. Уловили, мистер Джордан? Никто не врывался в квартиру.

Его массивные челюсти жевали в ритме рок-н-ролла. Он перегнулся через стол поближе к Эндрю.

— Если и были бандиты, то либо их впустили, либо у них был ключ. Но если их впустили или у них был ключ, зачем такие хлопоты с царапаньем замка и дерева? Нелепо, не правда ли? Конечно, кто-то взял шкатулку с драгоценностями и деньги и снял кольца. Но эта кража со взломом — фикция. Я сразу это заметил. Не обязательно было смотреть на замок. Подушки, вытащенные из тахты, ящики, оставленные открытыми, костюмы и платья, разбросанные повсюду. Я видел достаточно настоящих взломов и вторжений. Я знаю, как они делаются и как не делаются. Даже дети — правонарушители — ведут себя иначе.

Со стуком он уронил карандаш на стол.

— И нет никаких оснований предположить самоубийство, даже если патологоанатом не отвергнет такой возможности, изучив раны. Так что, мистер Джордан, есть ли у вас какие-нибудь соображения на этот счет? Кому могло прийти в голову убить вашу жену и инсценировать взлом и нападение?

Эндрю слушал. Он понимал, что эти слова означают, и был вполне способен следить за логикой изложения. Но первые секунды он никак не отреагировал. Это походило на то, как если бы очень тупой человек на очень тупой вечеринке рассказал бы очень тупую историю, которую Эндрю вежливо выслушал, но которая, из-за оградившей его скуки, совершенно бы его не тронула. Однако постепенно он начал вникать в сказанное, и вдруг он будто очнулся от нескольких часов анестезии. Раз не было взломщиков, беда, которая казалась такой же бессмысленной, как железнодорожная катастрофа, и не требовала от него ничего, кроме терпения, внезапно предстала в ином свете. Она как бы переместилась в область, где он мог с ней что-то сделать, и, поскольку Эндрю по природе был деятельным, он снова стал самим собой.

Какой-то конкретный человек — возможно, которого он действительно знает, — убил Маурин. Эндрю пришел к такому заключению и не мог отступать. И поэтому он был вынужден вспомнить о Неде и бумажном самолетике.

Лейтенант Муни по-прежнему наблюдал за ним. Он вынул бумажный носовой платок из пачки и почти элегантно перенес в него резинку изо рта. Потом смял бумажку и бросил в металлическую корзину для мусора.

— Ну, мистер Джордан, есть соображения? Были у вашей жены враги?

Нед — враг? Ты должен остановить Маурин. На секунду на Эндрю что-то нашло: он увидел, как Нед упрашивает Маурин, истерически угрожает, хватает пистолет. Но почти сразу же он отогнал эту мысль. Разве Розмари не имеет собственных денег? Разве она не разъяснила, что они во что бы то ни стало решили пожениться, как бы Маурин ни намеревалась помешать им? Поэтому Маурин вовсе не представляла серьезной угрозы для Неда. Он был в квартире, да, но он сможет объяснить это. Слишком далеко заходить в этом вопросе означало бы окунуться в хаос.

— Насколько я знаю, — ответил он, — у моей жены не было врагов.

Эндрю осознал, что, не упомянув о бумажном самолетике, он фактически отступил на один шаг от Маурин. Он переменил также свое отношение к лейтенанту, причем в худшую сторону. Но он принял решение и был готов к последствиям.

— Совсем не было врагов, мистер Джордан? Ничего в прошлом?

— Ее прошлом?

— Ничего до брака с вами, никаких неприятностей?

— Ни одной, как мне известно.

— Вы ладили с ней?

— Мы любили друг друга.

— Как долго вы женаты?

— Полтора года.

— Всего?

— Всего.

— Никаких неприятностей между вами? Не было других женщин?

— Нет.

— Других мужчин?

Ярко, словно Эндрю действительно увидел его, в памяти всплыло письмо. «Вы единственный человек в Нью-Йорке, кто ничего не знает о вашей жене». Но это было просто мерзкой психопатической выходкой, настолько же далекой от реальности, как и его собственные болезненные подозрения. Лежа в кровати в его объятиях, Маурин так и сказала ему, и он поверил ей. Сомневаться в ней теперь было бы безнравственно и равносильно тому, чтобы принять выводы насчет Неда. Сомневаться в ней, кроме того, значило бы изменить единственной вещи, которая осталась ему от супружества, — вере в любовь жены.

— Нет, — сказал он, симпатизируя лейтенанту все меньше. — Не было других мужчин.

— У вас нет ребенка?

— Нет.

— Думали завести?

— Моя жена не могла иметь детей, нужна была сложная и опасная операция, но доктор не рекомендовал ее делать.

— Но вы были счастливы?

— Да.

— И никаких врагов?

— Нет.

— Ни одной неприятности?

— Нет.

— Получается, вы не можете мне помочь?

— Думаю, нет.

— Но вы бы поспособствовали, если бы могли? Вы ведь хотите, чтобы мы выяснили, кто убил вашу жену, не так ли?

Эндрю молча презрительно смотрел на лейтенанта.

— Хорошо, хорошо, мистер Джордан. Я не хотел вас обидеть. — Лейтенант перелистнул назад несколько страничек в желтом блокноте. — Вы знаете мистера Стентона — мистера Вильяма Стентона?

— Да, — подтвердил Эндрю.

— Вы были у него дома позавчера вечером. Мы нашли приглашение на зеркале в ванной. Я позвонил этому мистеру Стентону. Он сказал, что вы здесь были. Вы и ваша жена.

— Мы были там.

— Люди сплетничают, — сказал лейтенант, — вы знаете, как люди сплетничают. Вы знаете мистера и миссис Бен Эдамс?

Бен Эдамс? Что-то знакомое… имя постепенно всплывало из глубин памяти.

— Кажется, эти мистер и миссис Бен Эдамс любят поболтать с мистером Стентоном. Тот сказал, что они позвонили ему, чтобы поблагодарить за вечер, и немного посплетничали. Им пришлось уйти с вечеринки пораньше, и они пошли забрать свои вещи из спальни, где лежала одежда.

Теперь Эндрю вспомнил. Эдамсы, друзья Билла Стентона — мужчина с женой. О-о-о. Пардон. Мы только за своими вещами.

— И они сказали, — продолжал лейтенант Муни, надеемся, у Джорданов все нормально. Они там были в спальне, грызлись как кошка с собакой. Что скажете, мистер Джордан?

Эндрю ожидал чего-то подобного. Он понимал, что этот добросовестный, но лишенный воображения полицейский просто обязан будет предположить, что именно он убил свою жену, ведь испокон веку мужья являются подозреваемыми номер один. Но сейчас, когда так и произошло, его выдержка полностью истощилась, и он почувствовал бешеную ярость против толстокожего лейтенанта Муни и его «тупоголовых копов», ярость против Билла Стентона, против Эдамсов, против поверхностного, злобного, непонимающего мира, в котором в эту самую минуту тысячи пустоголовых, ищущих сенсаций читателей «Дейли Ньюс» развлекают себя убийством «невестки миссис Прайд».

— Это абсурд, — сказал он. — Эдамсы пробыли в той комнате пару секунд, не больше. Мы с женой спорили о чем-то абсолютно несущественном.

— А именно?

— Ничего особенного. Какая-то подруга жены, решила, что потеряла серьгу. Жена посоветовала ей поехать домой и убедиться, не оставила ли она ее там. Та так и сделала, конечно. Жена как раз звонила ей проверить.

Лейтенант Муни взял карандаш, лежавший на блокноте с желтой бумагой.

— Как, говорите, имя подруги вашей жены?

— Точно не помню. Я ее не знаю. Глория… что-то в этом роде. Глория Лейден, кажется.

Лейтенант записал.

— Я полагаю, мистер Стентон знает, как можно с ней связаться?

— Наверное, да.

Зазвонил телефон. Лейтенант взял трубку, выслушал и стал говорить, практически неслышно, невнятно, самым уголком рта. Потом он положил трубку и встал.

— Лаборатория, — сказал он. — Патологоанатом хочет видеть меня прямо сейчас. Что-то произошло. Так что, полагаю, мы прервемся на время. Вы домой?

— Думаю, да.

— Тогда я навещу вас после обеда. Приблизительно в четыре, идет?

— Хорошо.

Лейтенант закрыл блокнот и сунул карандаш в нагрудный карман. Вдруг неожиданно он протянул свою большую красную руку и, когда Эндрю пожимал ее, сказал:

— Не принимайте так близко к сердцу, мистер Джордан. Я знаю, это тяжело, но относитесь спокойнее. Увидимся в четыре. И не волнуйтесь. Кто бы ни убил вашу жену, мы отыщем. Вы не волнуйтесь.

Он прошел мимо Эндрю, продемонстрировав потертые сзади штаны, и тяжеловесным, размеренным шагом двинулся прочь из комнаты.

С его уходом для гнева Эндрю не нашлось применения. Какое-то время он сидел за голым столом. Его воображение снова перенесло его на вечеринку у Билла Стентона, в комнату с одеждой. Его снова мучили ужасные подозрения, казавшиеся такими невыносимыми до примирения, до восстановления взаимопонимания, которое, как он считал, снова сделает его брак счастливым. «Нашлось? Слава Богу, я чуть не сошла с ума». Глория Лейден нашла свою сапфировую серьгу. Вот что это было. Ведь именно так оно и было, правда?

Почти невыносимый груз, казалось, упал на его плечи, когда Эндрю осознал, что все время на протяжении беседы он обманывал себя. Что бы он ни говорил лейтенанту Муни, в чем бы он ни убеждал себя, притворяясь, что верит, он, как и прежде, не был уверен, что Маурин звонила Глории Лейден. Что означало, что он не был уверен ни в чем. Его супружество могло быть постыдным фарсом; его брат — логично это или нет — мог потерять голову и убить Маурин. Разве никогда раньше Нед не терял голову?

Эндрю Джордан не привык размышлять. Впервые в жизни он столкнулся с тем, что человек может быть не уверен в том, верна ли ему любимая жена, или в том, что его любимый брат не убийца.

Эта возможность казалась ему более ужасной, чем само убийство. Он достал из кармана бумажный самолетик и разгладил его. Напряжение было настолько велико, что он чувствовал, будто раскалывается надвое. Он знал, что есть лишь одно средство для того, чтобы сохранить психику в норме. Он должен узнать правду, какой бы она ни была, и посмотреть ей прямо в лицо.

Но как узнать правду?

Его рука, державшая самолетик, ослабела. Он запихнул его в карман, вышел из полицейского участка, взял такси и поехал к брату.

Глава VII

Нед Джордан жил в Ист Сайде между Второй и Третьей улицами. Эндрю ни разу там не был. Насколько он знал, его брат никогда и никого не приглашал к себе. Нед, чья жизнь проходила на чужих яхтах, в чужих гостиничных номерах, на чужих Карибских или Медитеранеанских виллах, не нуждался в домашнем очаге. Все, что ему требовалось, — это какая-нибудь дыра, в которую он мог бы заползти, когда случайно оказывался не приглашенным или когда болел. Когда Нед болел, он никого не мог терпеть рядом.

Таксист высадил Эндрю у облицованного красным кирпичом дома. Это было заброшенное, явно обреченное здание. Лестница с ржавыми железными перилами вела в прокопченный вестибюль. Эндрю нажал на кнопку звонка напротив имени брата. Дверь щелкнула, и он прошел три пролета по не покрытой ковром облупившейся лестнице.

Нед стоял на площадке четвертого этажа, опершись на перила, и глядел вниз. На нем был голубовато-белый шелковый халат, который казался столь же неуместным в этой мусорной свалке, как и костюм тореадора. Когда Нед увидел Эндрю, он бросился к нему, шлепая босыми ногами по полу и на ходу откидывая со лба спутанные соломенные волосы.

— Дрю! — Он схватил брата за руки и посмотрел на него с любовью и состраданием. — Дрю, милый мой, мать позвонила мне и все рассказала. Боже мой, что я могу сказать?

Обняв Эндрю, он поднялся с ним до следующего этажа. Дверь в его квартиру была открыта. Она вела сразу же в гостиную, где царил неописуемый беспорядок и где на разложенном диване развалилось тело в пижаме, предположительно мужское.

— Кейт, — пояснил Нед. — Опять похмелье. Пошли в спальню.

Он потащил Эндрю через миниатюрный проход в спальню, где беспорядок был еще больше, чем в гостиной. Здесь было одно маленькое окошко, завешенное светло-желтой шторой. Через открытую дверь в крошечную комнату Эндрю смог рассмотреть зеркало и целое скопление бутылочек: лосьон после бритья, лосьон для загара и еще Бог знает для чего. Нед поправил смятые простыни и заставил Эндрю сесть на кровать.

— Почему, черт возьми, ты не позвонил мне вчера вечером? Как ты только вынес мать с Лемом в такой момент? Я мог бы помочь. По меньшей мере я мог бы нейтрализовать мать.

Он присел на кровать рядом с братом, в халате на голое тело, и скрестил загорелые ноги.

— Расскажи, Дрю. Что происходит? Поймали грабителей?

Он был точно таким, каким был всегда, и Эндрю почувствовал себя незаметно втянутым в эту знакомую атмосферу. В переменчивых впечатлениях детства Нед всегда представал как некая центральная точка «дом», и это ощущение все еще сохранялось. Сейчас, когда он сидел здесь, рядом с ним, на кровати, мысль о том, что Нед мог убить Маурин, казалась дикой. Но это было лишь следствие сентиментальной расслабленности, разве нет? Он не должен попадаться на удочку сантиментов.

Нед дотянулся через него до мятой пачки с сигаретами на столике возле кровати. Он взял ее, смахнув на пол груду открыток с приглашениями, и прикурил две сигареты. Одну он отдал Эндрю.

— Не говори, — сказал он. — Не надо, если слишком измучен. Просто посиди. Или разденься, если хочешь, и ложись в кровать.

— Со мной все нормально, — сказал Эндрю.

— Ты был у копов. Так мать сказала.

— Да.

— Дрю, это не поможет. Бог знает. Но… пойми, такое может случиться с каждым. Чем бы ты ни занимался, как бы ты ни был счастлив, всегда надо держать это в уме. Такое может случиться. В одно мгновение все может пропасть. Вот так и надо смотреть на жизнь, надо быть готовым к этому, не позволив задавить себя, когда такое произойдет.

Мог ли он говорить это, если бы он убил Маурин? Да. Эндрю поднялся. Так стало легче.

— Вроде потери десяти тысяч в Хилахе, — сказал он.

Нед широко улыбнулся. Он не почувствовал иронии брата. Нед не был ядовитым по натуре и не замечал этого в других.

— Точно, — сказал он. — Вроде этого. Стряхивай пепел на пол. Все нормально.

Какое-то время Эндрю стоял, продолжая мусолить сигарету, и внезапно опять осознал: Маурин мертва. Боль, которая появилась вместе с этой мыслью, сделала его жестким даже по отношению к брату.

Он сказал:

— Маурин не была убита взломщиками. Вообще не было никаких взломщиков. Кто-то убил ее и подстроил так, чтобы стало похоже на ограбление.

Он заставил себя посмотреть на Неда. Тот выпятил нижнюю губу и накрыл верхнюю. Это была детская гримаса, из которой он еще не вырос: Нед задумчивый, Нед, сбитый с толку, Нед, сообщающий о своем полном внимании. Нед, почти наверняка застрявший, до тех пор пока не придумает новую ложь.

Но сейчас это не имело значения. Нед был на своей территории. Он бы врал в любом случае.

Эндрю сказал:

— Что ты делал вчера у меня дома?

— У тебя дома? — Нед раскрыл глаза так широко, что они стали почти круглыми. — У тебя дома — я?

— Хочешь сказать, ты там не был?

— Да. Я имею в виду… нет, я там не был.

— Розмари позвонила тебе, не так ли, после ланча с Маурин, после криков в моем офисе?

— Разумеется, Розмари звонила мне.

— И она рассказала тебе, что Маурин собирается дать ее родителям полный отчет о Лас-Вегасе, Хилахе и блондинке?

— Да, конечно, она рассказала.

— И после этого, — сказал Эндрю, не спрашивая, а утверждая, — ты пошел к нам домой, чтобы попытаться отговорить Маурин.

— Но, Дрю… — голос Неда задрожал. — Дрю, ты сумасшедший. Я клянусь…

— Чтоб у меня оторвалась селезенка?

Эндрю достал из кармана бумажный самолетик и расправил его. Он придерживал его большим и указательным пальцами.

— Я нашел это за креслом. Он сделан из проспекта клуба «Книга месяца», который пришел с почтой вчера утром. Когда я отправлялся в офис, он был на кофейном столике. Я мог отдать его копам. Я не отдал, потому что не думаю, что ты убил. Я мог ошибиться. Вот это я и хочу выяснить.

Нед лежал на кровати, голубовато-белый халат сполз с него. Он с изумлением таращился на самолетик. Потом его рот растянулся в глупейшей улыбке.

— Вот здорово, — сказал он. — Прикинь. Сделать этот проклятый самолетик и даже не помнить.

— Уже лучше.

— Но, Дрю, я… я ненавижу врать тебе. Клянусь, я хотел все рассказать тебе, но…

— Когда ты был там?

— Ровно в пять часов. Поговорив с Розмари, я подумал о том, что она мне рассказала, и в конце концов решил, что будет лучше встретиться с Маурин, хоть это и не так важно. Мы ведь собирались пожениться в любом случае. У Розмари есть свои собственные деньги, их более чем достаточно, чтобы как-то перебиваться, пока я не получу свой доход обратно. Она ведь все это тебе объяснила, да?

— Да.

— Так что ты должен понимать. Рассказала бы Маурин Тэтчерам или нет, не имело большого значения, разве что они разочаровались бы во мне. Именно так я все и представлял себе: да, Розмари очень любит своих родителей, ей было бы лучше, если бы я сумел отговорить Маурин.

— Ты сказал Розмари, что собираешься поговорить с Маурин?

— Нет. Я никому не говорил. Я был там в пять, как уже сказал, и позвонил снизу. Никто не ответил. Я решил, что она еще не вернулась. Потом я поднялся. Я помнил, как накануне вы оба психовали из-за той блондинки, и подумал, что если буду болтаться рядом с домом, то, возможно, когда она вернется, она просто меня не впустит. У меня был ключ, который ты дал мне, ты знаешь. Поэтому я вошел и решил ждать в квартире. Я сел на тахту в гостиной и наверняка просидел там минут двадцать. Я чувствовал какое-то беспокойство. Как раз потому, вероятно, я и сделал этот самолетик. Проспект, должно быть, лежал там на столике, и я, наверное… Как бы то ни было, спустя какое-то время все это показалось мне забавным. Розмари сказала, что Маурин пошла прямо домой. Я подумал, может она вернулась и заснула. Дверь в спальню была закрыта. Я открыл ее, вошел и… увидел ее на кровати, мертвую, застреленную из пистолета, лежавшего рядом.

Он подтянул ноги и придвинулся чуть ближе, положив ладонь Эндрю на колено.

— Дрю, необязательно рассказывать, что я почувствовал. Боже мой… лежит там, мертвая. Это был твой пистолет. Тот маленький, немецкой работы, с выгравированной рукояткой. Я был с тобой, когда ты его покупал, помнишь? Я смотрел на нее, а вокруг все было как обычно. Я имею в виду — свет был включен, кругом порядок, как будто она только что все прибрала. Я стоял там и не знал, что делать.

— Значит, это ты подстроил, чтобы все походило на ограбление?

— Да. Именно это я и сделал. Я пооткрывал ящики, разбросал одежду, выдернул подушки из кушетки в гостиной, взял деньги из кошелька, а потом… Дрю, я должен был, чтобы все сделать убедительным. Я снял с нее кольца, то аквамариновое, которое у нее было, и обручальное кольцо. Они у меня. Прямо здесь.

Он спрыгнул с кровати и стал рыться в верхнем ящике шкафа. Он вернулся к Эндрю, держа в руке два кольца.

— Видишь? Я сделал все, что мог. Я даже поцарапал замок на наружной двери и попытался отколупнуть дерево вокруг него. Если бы у меня были подходящие инструменты, я бы раскурочил замок. Помнишь, как ребенком я любил болтаться с колотушкой и связкой ключей? Но у меня ничего с собой не было, и я решил… ну вот, я сделал, что смог. Но копы разбираются. Они могут отличить настоящее от подделки.

Эндрю смотрел на брата, а тот стоял перед ним, наивно-серьезный, и его загорелая рука протягивала аквамариновое и обручальное кольца Маурин.

— А шкатулка с драгоценностями?

— Шкатулка с драгоценностями? — заморгал Нед. — Что за шкатулка?

— Шкатулка Маурин. Она пропала тоже. Что ты сделал с ней?

— Я не брал никакой шкатулки. Я даже не подозревал о ее существовании. Только деньги из кошелька — около одиннадцати долларов — и кольца. Вот они — возьми. Они твои. Я отдам тебе одиннадцать баксов тоже, если хочешь.

Эндрю взял кольца. Правда ли это? А разве могло быть иначе? Разве это не похоже на Неда — Неда очумевшего, Неда, делающего из себя дурака, Неда, пытающегося изворачиваться до тех пор, пока это возможно, — но и только?

Эндрю сказал:

— С чего ты взял, что должен инсценировать ограбление?

— Всякий бы догадался. Гораздо лучше заставить копов поверить, что это взломщики, чем… чем…

— Ты? — предположил Эндрю.

— Я? Почему — я?

— Или Розмари?

— Розмари! — Неда словно громом поразило. — Почему, черт возьми, копы стали бы думать, что Розмари хотела прикончить ее?

— Чтобы не дать рассказать родителям о тебе.

— Когда она уже совершеннолетняя? Когда она располагает собственными деньгами? Когда ей совершенно все равно? Копы не могут быть настолько тупы.

— Тогда зачем?

Нед выглядел растерянным.

— Разве это так важно? Я имею в виду — разве не лучше, чтобы ты не знал?

— Нед, ради Бога.

Нед подобрал смятую пачку из-под сигарет с кровати и пошарил в ней. Она была пуста. Он скомкал ее и бросил на пол.

— В конце концов, это был твой пистолет. И потом, тот образ жизни, который вела Маурин…

— Что ты имеешь в виду?

— О, ты знаешь. Это вовсе не мое дело. Я не женат на ней. И, кроме того, ты был от нее без ума, я так понимаю. Если бы ты не был так от нее без ума, ты бы не потерпел, чтобы она распоряжалась тобой, таскала тебя каждую ночь по этим противным вечеринкам, а большую половину дня делала Бог знает что. Правда, сам посуди, Маурин со всем этим — и ты… Боже, Дрю, я знаю, ты всегда позволял людям играть тобой как простофилей, мать и я, полагаю, тоже приложили руку. Но я думал…

Эндрю смотрел на него ошеломленный.

— Ты хочешь сказать, что устроил этот поддельный грабеж, потому что думал, я убил Маурин?

Нед тут же забеспокоился. Он положил ладони на руки брата. Его лицо выражало собачью преданность и любовь.

— Боже, Дрю, теперь я не думаю так. Клянусь, нет. Но именно тогда, в потрясении от всего этого, когда я увидел ее, лежащую там, рядом с пистолетом, и — и письмо…

— Какое письмо?

— Письмо, которое она написала Розмари, оно лежало там же, на кровати, возле нее, прямо около пистолета.

Он сунул руку в карман халата и вынул бумажку.

— Я взял его. Я подумал, так лучше. Розмари, должно быть, отдала его ей за ланчем. Оно было там же, около нее. Я подобрал его. Я читал и думал… Дрю, я не обвинял тебя. Честно. Ты знаешь это, правда? Я бы не обвинил тебя ни на секунду.

Он держал письмо. Эндрю взял его. Оно было напечатано на машинке на одной стороне листа, судя по дате, примерно два года назад, как раз перед его свадьбой. Внизу он увидел знакомую размашистую, небрежную подпись жены.

В письме говорилось:

«Дорогая Розмари,

Я уверена, что ты не рассчитывала услышать обо мне, и я могу представить, что этот легкий ветерок из прошлого вызовет лишь мелкую рябь на величии учреждения мисс Пратт по образованию дочерей плутократии. Но поскольку ты — моя единственная кузина и такая хорошая подружка, я в самом деле чувствую, что тебе любопытно будет узнать о том, что со мной приключилось. Когда твоя дражайшая мама вышвырнула меня из особняка Тэтчеров, — ты ведь знаешь, что меня вышвырнули вон, не так ли? — я надеюсь, ты ужасно беспокоилась обо мне и представляла себе страшную картину моего сползания на неправильный путь и полного забвения своих корней. Но я довольна, что смогла дать возможность твоей матери успокоиться. Просто поразительно, как может быть доброжелателен Манхэттен к девушке без гроша в кармане, если только она слегка обаятельна и немного сообразительна. Ты должна как-нибудь провести этот эксперимент и узнать, как встречает Большой Город богатую девушку. Я уверена, тебе не о чем беспокоиться, потому что, без сомнения, мисс П. делает чудеса не только с умами своих девочек, но и с их внешностью тоже. И ты будешь просто изумительна в эффектных очках, которые сейчас выпускают, — даже в бифокальных.

Но я отклонилась от темы, не так ли? Дело в том, что я стала моделью и у моих ног теперь настоящая орда привлекательных мужчин. Я могла бы выбирать из целой дюжины, но — дабы успокоить тебя — я в конце концов остановилась на одном. Неужели не заставляет твою грудь вздыматься от гордости за меня весть, что я помолвлена с Эндрю Джорданом, старшим сыном той очень элегантной женщины со всеми ее мужьями (и всеми деньгами), которая произвела такое большое впечатление на твоего отца, помнишь? Он не слишком умен, конечно, и не слишком красив, и, только между нами, я должна сознаться, самую малость занудлив. Но какая разумная женщина поставит романтику прежде надежного брака? Во всяком случае, не твоя мать, которая, как ты знаешь, всегда являлась для меня идеалом и образцом женственности и которая, выйдя замуж за дядю Джима, должна была отречься от себя ради скуки более неразбавленной, нежели может нагнать любой Эндрю Джордан.

Ну, милая, я очень надеюсь, что эта новость принесет тебе много удовольствия, как я и рассчитываю. И еще я надеюсь, между прочим, что это письмо дойдет до тебя. Мое сердце разорвется, если оно не врежется, словно управляемая ракета, в аристократическую академию мисс П., которая так хорошо известна, что, кажется, ни у кого нет правильного адреса. Прощай, Розмари, любимая. Подумай, какой камень упадет с твоей души. Теперь тебе не надо больше беспокоиться ни в финансовом, ни в социальном плане о печальной, маленькой твоей родственнице.

Море поцелуев,

Маурин».

Эндрю читал письмо медленно и тщательно. Он вникал в каждую ядовитую фразу, в каждый обертон больной злобы и зависти. У него было ощущение, будто они просачиваются в него, словно от бумаги исходит какой-то разъедающий пар. Но, вопреки ожиданиям, он не испытал чувства удивления или потрясения, ничего такого, лишь ощущение узнавания.

Он хотел, среди прочего, узнать правду о своем супружестве. И он узнал ее.

— Дрю, — донесся голос Неда. — Когда я понял, что ты не видел письма, я не хотел показывать его тебе. Но… ты ведь спросил, не так ли?

— Я спросил, — сказал Эндрю.

— Вот почему я подстроил ограбление и забрал письмо. Это из-за тебя. Боже мой, если бы копы прочитали письмо… Ты понимаешь?

— Да, — сказал Эндрю. — Понимаю.

Нед держал руку на его плече.

— Не позволяй этому раздавить тебя, Дрю. Это сложно, я знаю, но смотри этому прямо в лицо. Она была маленькой интригующей сучкой. Смирись с этим. Она была сучкой, а теперь кто-то убил ее. Так будет проще. Ты понимаешь? Ее убили, но кого это волнует?

«Кого волнует? — думал Эндрю. — Лейтенанта Муни волнует. Это его работа. Он не слишком умен и не слишком красив… между нами, он самую малость занудлив…»

Он не просто видел эти фразы, он слышал, как их произносит Маурин мягким чистым голосом, который — не так ли? — казался ему голосом белой розы, если бы белая роза могла говорить.

Он сел на край кровати. По-прежнему сжимая письмо, он поднял руки и закрыл лицо.

Глава VIII

Из гостиной послышался шум, какое-то хрюканье и тяжелые удары. В комнату вошел парень в пижаме с черными взъерошенными волосами и сморщенным заспанным лицом.

— Черт, — сказал он, — все болтают всякую чушь. Не дадут поспать приличному человеку.

Он пробрался в ванную и хлопнул дверью. Эндрю отнял руки от лица. Он слышал, как шумит вода в душе.

Потом он обратился к Неду:

— Ты знал, что Маурин так думала обо мне?

— О Боже, Дрю, я не знал, конечно, нет, не знал, но ей почти никогда не удавалось меня одурачить. Может быть, мне следовало бы тебе сказать что-то. Я думал об этом, но ты ее так обожал, и после всех тех лет, когда ты отказывался от ухаживаний за девушками, ты казался таким счастливым и так изменился. Я рассуждал: «Кто я такой, чтобы судить? Может, это то, что ему надо, может, все по-другому, а не так, как я думаю».

Нед знал. Мать знала. Все знали? Билл Стентон? Эдамсы?

Парень в ванной — Кейт? — принялся петь. Громким скрипучим баритоном он заладил: «Плачет девочка в автомате…» Эндрю почувствовал, как разрушительная ярость снова возрастает в нем. Но он поборол ее. Ярость не поможет. А что поможет?

Вы единственный человек в Нью-Йорке, кто ничего не знает о вашей жене.

Разве теперь не было очевидно, что анонимное письмо было написано не его врагом, как он предполагал, но кем-то, кто знал, что собой представляет Маурин? Значит…

— Дрю, мне ужасно жаль. Если б только можно было что-то сделать.

Нед был небрит. В тусклом желтом свете, пробивающемся сквозь штору, его щетина на подбородке казалась золотой. Как только Эндрю взглянул на брата, в нем тотчас поднялась вся старая любовь к нему, заполнив вакуум, оставленный Маурин.

— Ты не ушел и постарался инсценировать ограбление, когда мог бы смыться и остаться ни при чем, спасая свою шкуру. Вот что поразительно, правда?

Неду было неловко.

— Может, это выглядело глупо с моей стороны. Я был так напуган, в совершенном замешательстве, но я решил…

Эндрю встал и схватил брата за плечо.

— Спасибо, — поблагодарил он.

— Да брось ты. Ничего особенного. Важно, как ты. Дрю, ты ведь не собираешься отдавать это письмо копам, да?

Разумеется, он не собирался. Он уже решил окончательно, что с этого дня больше ни под каким видом не будет сотрудничать с лейтенантом Муни.

Он сказал:

— Я не покажу лейтенанту ни письма… ни кольца. О них уже заявлено как о пропавших.

— Тогда… Тогда что ты собираешься сделать с ними?

Эндрю взглянул на обручальное кольцо жены.

— Избавлюсь от них. В унитаз, в канализацию. Все равно.

— Дрю, если только тебе станет легче, я все расскажу им о том, что сделал. Честно.

— Разве от этого мне могло бы стать легче?

— Я думаю, едва ли. Дрю, наверняка копы скоро будут здесь, как тебе кажется? После того, как они побеседуют с матерью, они просто обязаны прийти сюда. Допрашивать мать! Боже мой, она же все напортит, если только дать ей волю. Неужто мать знает что-то? Я имею в виду — что собой представляла Маурин?

— Не думаю.

— Она никогда не любила ее, правда? Маленькая как-ее-там. — У Неда вырвался неуверенный смешок. — Когда копы придут сюда, я буду просто молчать. Я ничего не знаю, ничего не слышал. Ты тоже. Мы ничего не станем делать — просто переждем все это.

Парень в ванной перестал петь. Переждать? Эндрю вспомнил лейтенанта Муни, невозмутимо перегнувшегося через стол. «Случались ли какие-нибудь неприятности между вами и вашей супругой, мистер Джордан?.. Знаете ли вы мистера и миссис Бен Эдамс, мистер Джордан?» Чуть поежившись, Эндрю осознал, что почти наверняка произойдет, если он «переждет все это». Как и прежде, единственное, что ему оставалось делать, это найти правду — уже не ради Маурин, не ради женщины, которая презирая вышла за него замуж и издеваясь жила с ним, но потому, что, пока он не выяснит правду, его будет преследовать смертельная опасность.

Он все еще держал письмо в руке и ощущал пальцами сухую, гладкую структуру бумаги. Это письмо, подобно анонимному, было фактом, чем-то таким, что поможет узнать правду.

Эндрю сказал:

— Оно было рядом с ней на кровати?

— Да. Я же говорил тебе. За ланчем, когда Маурин угрожала все рассказать родителям, Розмари, должно быть, достала его как свое оружие против Маурин. Если ты расскажешь моим родителям о Неде, я расскажу о тебе твоему мужу. Что-то в этом роде. Должно быть, так. А потом каким-то образом Маурин, вероятно, заполучила письмо, как-то выманила у нее.

— А что говорила Розмари, когда ты рассказал ей?

— Я не рассказывал ей. Я вообще никому не сказал ни слова. Черт возьми, Дрю, ты же знаешь, я не стал бы… пока не поговорил бы с тобой.

— Где она живет? Вместе с родителями?

Нед остолбенел.

— Да, но что ты собираешься делать?

— Это письмо принадлежит ей.

— Ты собираешься спросить, откуда оно у Маурин?

— Именно это.

— Но ведь ты не потащишь Розмари…

Дверь из ванной распахнулась. И черноволосый парень, обернутый вокруг талии ярко-красным полотенцем, скакнул на кровать.

— Хай, — приветствовал он. — Прекрасного вам всем утра. Что нового? Что вам сделал плохого этот мир на сей раз? Эй, Недди, как насчет сладенького, маленького, заначенного крошечного глоточка бурбона для Кейта-мальчика?

Эндрю сказал:

— Я пошел, Нед.

— Но после того, как ты поговоришь с ней, приезжай сюда. Дрю, пожалуйста, пока я не буду знать, что она сказала, я не смогу найти себе места.

Эндрю смотрел на молодое растерянное лицо брата, думая: «Это прежний Нед».

— Ладно, — сказал он. — Приеду.

Эндрю спустился по отвратительной лестнице и вышел на улицу. Пройдя два дома, он остановился у канализации. Достав из кармана два кольца, аквамариновое и обручальное, он бросил их через решетку. Это действие вызвало у него в душе ощущение неправдоподобного облегчения, почти удовольствия. Так символически он навсегда отверг свою жену. Эндрю прошел еще один дом, остановил такси и назвал водителю адрес Тэтчеров.

Он и Маурин несколько раз бывали в доме Тэтчеров на больших приемах, приемах по списку «Б». Тэтчеры жили на площади Суттона. Дом был не слишком большим. Они были настолько богаты, что могли позволить себе не заботиться о производимом впечатлении. Дворецкий открыл ему дверь. По выражению его лица Эндрю понял, что тот опешил. Для дворецкого он был «мужем той, которая сама себя сгубила».

— Мисс Тэтчер дома?

— Мисс Розмари, сэр? Кажется, нет, мистер Джордан. Но входите, сэр, пожалуйста.

Он проводил Эндрю наверх в гостиную. В камине горел огонь. Импрессионисты, французская провинциальная мебель, а над каминной полкой — вероятно, воспоминание о Лос-Анджелесе — большой портрет миссис Тэтчер в вечернем платье, с тиарой на голове, которая казалась достаточно массивной, чтобы сломать ей шею.

И как раз миссис Тэтчер вышла к нему. Той «грациозности», которая всегда была неприятна ему, сейчас в ней вовсе не было. Она выглядела уставшей, расстроенной и милой.

— Мои соболезнования, Эндрю. Весьма некстати в такой момент, но Розмари ушла к дантисту. Она скоро вернется к ланчу. Вам придется подождать. Я знаю, как сильно она страдает и как хочет повидать вас и выразить свои соболезнования. Я присоединяюсь.

Она взяла его за руку. Эндрю вспомнил о злобе и ненависти к Тэтчерам в письме Маурин. Соболезнования. Могла ли миссис Тэтчер искренне сочувствовать ему?

— Я просто хотел встретиться с ней, — сказал он.

— Конечно, Эндрю. Я так себя неловко чувствую. Что здесь можно сказать?

Она села рядом, тихая и печальная, в скромное коллекционное кресло. Эндрю присел напротив.

— Я очень надеюсь, — сказала она, — что в эти ужасные дни вы будете думать о нас как о своей семье. Как бы то ни было, мы единственные родственники Маурин, и если мы можем что-то сделать… все, что в наших силах…

— Это очень любезно с вашей стороны.

— Вы должны также привести вашего брата. Мы до сих пор не видели его, но я уверена, он окажется именно таким, как его описала Розмари.

Он видел, как напряженно она пыталась говорить о посторонних вещах, которые смягчили бы неловкость ситуации для них обоих, о вещах, которые могли бы отвлечь его от «горя». Он оценил это, но ему нельзя здесь просто рассиживаться. Он должен использовать эту возможность разговора с глазу на глаз с тетей Маурин.

Он сказал:

— Я приведу Неда. — И затем вернулся к интересующей его теме: — Маурин прожила с вами несколько лет в Лос-Анджелесе, не так ли?

— В Пасадене, да. Почти три года.

— Тогда, возможно, вы знали ее лучше, чем я.

Щеки миссис Тэтчер слегка порозовели.

— Мне кажется, я знала ее так, как старая женщина может знать очень молодую девушку.

— Должно быть, потеря родителей в таком возрасте была для нее большим потрясением.

— Конечно. Это было бы потрясением для кого угодно. Но ее жизнь была не очень счастливой. Ее отец… ну, я не знаю, как много она рассказывала вам о своем детстве.

— Не слишком много.

— Вероятно, она предпочитала не вспоминать о нем. Ее отец, мой шурин, был из тех людей, которые, как кажется, стремятся разрушить не только себя, но еще и людей, которые их любят. Он терял работу за работой. Причина в алкоголе. Моя сестра никак не могла с ним справиться и смирилась с этим. Может быть, учитывая это, авария не явилась такой уж трагедией для Маурин.

В углу комнаты располагался сервант времен Регентства, переделанный в бар. Миссис Тэтчер подошла к нему, налила два бокала шерри из графина и подала один Эндрю:

— Возможно, вам это покажется не совсем уместным, но, Эндрю, я хотела бы, чтобы вы знали, как я вам благодарна. Когда Маурин уехала от нас в Нью-Йорк, я очень беспокоилась за нее. Я совсем не была уверена, что мы смогли ей как-то помочь. И для меня и для моего мужа было великой радостью узнать, что она встретила вас, милого, доброго, ну, того, кто так полюбил ее.

Она снова села в кресло и подняла бокал за него.

— Я надеюсь, вы не рассердились на то, что я сказала. Надеюсь, что вы меня правильно поймете, и даже чуть помогу вам, если скажу, что вы оказались способны дать ей единственное настоящее счастье, которое она когда-либо знала.

Эндрю начал понимать, что боль может возникнуть из-за самых неожиданных причин. Она может возникнуть даже из-за прекрасной женщины, старающейся быть любезной.

Помня каждую фразу письма, он сказал:

— На самом деле между вами произошла какая-то неприятность, не так ли? Она уезжала от вас в Нью-Йорк, потому что вы в некотором смысле выставили ее за дверь.

Веки миссис Тэтчер вздрогнули.

— Так она вам сказала?

— Это она подразумевала.

— Но все было совсем не так, поверьте. Ее не выгоняли. Просто мне казалось, что для нее же будет лучше уйти.

Она остановилась в замешательстве. Для нее же лучше. Что женщина вроде миссис Тэтчер может иметь в виду, говоря, что «самым лучшим» для Маурин будет покинуть дом в девятнадцать лет, если только не подразумеваются какие-либо сложности, связанные с сексом?

Он ввязался в игру и спросил:

— Это все из-за того мужчины, не так ли?

Румянец вспыхнул на щеках миссис Тэтчер, полностью ее выдав.

— Значит, она рассказала вам?

— Она рассказала совсем немного. Не бойтесь сделать мне больно, миссис Тэтчер. Я знаю, кем была Маурин. Правда не может измениться от моих чувств к ней.

Миссис Тэтчер посмотрела на свой бокал и затем снова на Эндрю.

— Думаю, я для нее была главным злодеем.

— Не совсем.

— Но так и было, конечно, потому что именно я… ну, застала их. Неужели она вам этого не рассказала?

— Об этом я сам догадался.

— Тогда вы понимаете, как невероятно тяжело далось мне это решение.

Как Эндрю и ожидал, теперь, когда он вынудил ее сознаться, ей страшно захотелось оправдать свою позицию.

— Я не знаю, назвала ли она вам его имя. Надеюсь, что нет. И надеюсь, что никто никогда этого не узнает, не из-за него, естественно, но ради его жены. Она удивительная женщина, одна из моих лучших подруг, и у нее никогда не было ни малейшего представления о том, что происходило. О, я считаю, что он был виноват, конечно, виноват, но я думаю, что его покорила энергия Маурин, ее страсть к жизни. Он зашел чересчур далеко, дальше, нежели намеревался. А что касается Маурин, она совершенно потеряла голову. Счастливый женатый мужчина. Здесь была только романтика. После многих лет бедности и ссор с ее собственным отцом такой обаятельный мужчина, сын выдающихся граждан, просто должен был показаться ей ослепительным. Но ей было всего девятнадцать. Она считала это любовью, я уверена. Вот почему решение далось мне с таким большим трудом.

Она поставила бокал с шерри рядом на столик и обратила беззащитный взгляд к Эндрю.

— Не думаю, что я сердилась или же была сторонницей всего этого. Говоря по правде, нет. Просто я знала, что у него никогда не было серьезных намерений оставить жену; я знала, что положение Маурин было несносным. Вот почему единственным разумным решением, как оказалось, было прогнать ее. Я дала ей денег и постаралась внушить, что это ради ее же блага. Но не думаю, что до нее дошло, она была очень резкой. После того как она ушла, я думала, что она никогда не простит меня, и приготовилась смириться с этим. Однако я рано осудила ее. Люди так часто недооценивают других. Когда мы переехали в Нью-Йорк, она пришла повидаться со мной в первый же день после нашего приезда, и она была изумительна, действительно изумительна. Когда она пришла, то сказала, что не только просит у меня прощения, но и благодарит меня. Она сидела там, да, прямо там, где сейчас сидите вы, и говорила: «Подумать только, я ненавидела вас за то, что вы заставили меня уехать в Нью-Йорк, тогда как сейчас я понимаю, это было лучшим, что только могло со мной произойти, потому что именно здесь я нашла Эндрю… и любовь».

Эндрю тоже отставил свой бокал с шерри. Он испугался, что от напряжения может пальцами раздавить его. Кто-то в Пасадене — эмоционально недозревшее отродье, сын какого-то магната, о котором он никогда не слышал и который, во всяком случае, сейчас не интересовал его. Но Маурин приходила к миссис Тэтчер с благодарностью, говорила, что обрела любовь с ним. Это было шесть месяцев назад, больше года с тех пор, как она написала то письмо Розмари.

Теперь, когда он услышал это от миссис Тэтчер, у него опять мелькнул безумный проблеск надежды. Разве не возможно, что злобная разнузданность письма Маурин явилась результатом желания отомстить за разрушение того, что ей казалось великой любовью? Даже если допустить, что она выходила за него замуж, преследуя свои цели, разве не было возможно, что ее израненная душа постепенно излечилась, благодаря его любви? Он вспомнил, как жена прижалась к нему в такси по пути к Биллу Стентону: «Я люблю тебя». И опять, казалось, она в его объятиях — неужели это было только две ночи назад? — прильнула к нему, принимая и возвращая любовь, которая в тот момент казалась абсолютно убедительной. Разве письмо, написанное полтора года назад, может свести на нет то, что он почувствовал два дня назад?

Не было ли его отречение от жены предательством не только по отношению к ней, но и к самому себе?

Он смотрел в умное, доброе лицо миссис Тэтчер с таким упорством, будто только в нем мог найти ответ на мучивший его вопрос.

— Она сказала вам, что была счастлива и любила меня?

— Разумеется, Эндрю.

— И вы считаете, что она говорила правду?

— Я убеждена в этом. Маурин не обманывала, я уверена. Ей было тяжело. Неудачное начало, она была расстроена, неуверенна и, да, какое-то время завидовала. Вероятно, самым ужасным для нее оказалось так резко окунуться в наш мир, мир богатства и безопасности. Я уже говорила, что какое-то время думала, будто она ненавидит нас. Я знаю, так и было. Но это был лишь определенный период. Она была доброй девочкой, девочкой, у которой было много любви, чтобы отдать ее тому, кого она сочтет достойным.

Миссис Тэтчер поднялась снова и приблизилась к Эндрю, положив руку ему на плечо.

— Извините, Эндрю. Я должна была догадаться и не говорить об этом. Но раз уж я была настолько глупой, то позволю себе продолжить. Вы, вероятно, не осознаете сейчас, в своем потрясении того, что произошло, но придет время, когда опасением будет узнать от кого-то постороннего, непредубежденного, что вы были хорошим мужем и что Маурин любила вас всем сердцем.

Она любила всем своим сердцем…

Эндрю увидел, как блеснуло обручальное колечко, упав из его ладони в решетку канализации.

Глава IX

— Эндрю.

— Да, миссис Тэтчер.

— С вами все в порядке?

— Все в порядке.

Зазвонил телефон. Миссис Тэтчер ответила и принялась болтать о бриджевых раскладах. Банальности, сыпавшиеся на Эндрю, казалось, поступали с другой планеты. Забудь все, что она сказала, думал он. К чему изводить себя надеждой, которая может принести только боль? Что такое миссис Тэтчер, как не женщина из общества со множеством условностей, старающаяся быть любезной? Что она в действительности может знать о Маурин? Нед знал Маурин. Письмо показало истинную Маурин. «Интригующая сучка». Остановимся на этом.

— Вот что, Эндрю. Звони в любое время. Маурин знала наш номер, но он не записан, я написала для тебя. Ты выглядишь очень усталым, постарайся отдохнуть…

Он взял клочок бумажки и положил его в нагрудный карман, гадая, как бы все сложилось, будь его мать такой же, как эта.

Вдруг дверь отворилась, и в комнату вошла Розмари с отчимом. Миссис Тэтчер повернулась к ним.

— Добрый день, — сказала она. — У нас Эндрю, Розмари. Он хочет поговорить с тобой.

Мистер Тэтчер, степенный, красивый, с выражением скорби на лице, проговорил:

— Эндрю, мой мальчик, я хочу, чтобы ты знал…

— Нет, дорогой, — прервала его миссис Тэтчер. — Не сейчас. Ты можешь выразить Эндрю соболезнования в другое время.

Она взяла мужа за локоть и увела прочь из комнаты. Когда они ушли, Розмари поспешила к Эндрю. Он наблюдал, как она приближается через комнату, гадая, кого же она ему напоминает, и не переставая удивляться тому, что девушка Неда может быть такой маленькой, такой невзрачной, так похожей на воинственную мышь.

— Эндрю, и вы смогли простить меня после вчерашнего, когда я так набросилась на Маурин, как зверь просто? Это моя горячность. У меня ужасный характер, а когда она отказалась понять меня и настаивала на том, чтобы рассказать маме и папе… — Розмари поджала губки в тонкую, самоосуждающую линию. — Я никогда не прощу себе… спорить с ней, наговорить вам такое о ней, а потом… эти чудовищные бандиты.

Внезапно Эндрю снова стало хорошо, потому что ему удалось прекратить думать о Маурин. Любит-не-любит — это было слишком уж опасной забавой. Забыть об этом. Придерживаться фактов. Розмари — это факт. Розмари могла прийти в квартиру и убить Маурин. Почему бы и нет?

Он сказал:

— Не было бандитов. Ограбление было поддельным. — Он добавил с ожесточением: — Нед подстроил его. Он был там, обнаружил ее мертвой и попытался пустить полицию по ложному следу.

Розмари схватилась за спинку кресла.

— Недди ходил туда?

— Это тебя удивляет? Разве это произошло не после того, как ты позвонила ему и попросила сходить к Маурин и попытаться ее отговорить?

— Но… но… может быть… я не помню…

— А сама ты там не была?

— Я? — изумилась она. — Я — там? Разумеется, нет.

— Что ты делала после того, как покинула мой офис?

— Я позвонила Недди. Ты это знаешь. Но я не просила его сходить к Маурин. Клянусь. Потом я была в кино. Я не могла встречаться с родителями, пока не решила, как буду действовать, если Маурин… Но это не самое важное. Недди… Полиция знает, что он ходил туда?

— Нет. Но они знают, что ограбление фальшивое.

— Но зачем он сделал это? Я не понимаю.

— Он сделал это из-за письма.

— Письма… — В ее голосе не было вопросительной интонации, просто бессмысленное эхо.

— Он нашел его рядом с ней на кровати.

Эндрю достал письмо из кармана. Когда он отдавал письмо Розмари, ему казалось, будто он сдирает с себя одежду Розмари держала письмо близко перед носом, потом поднесла еще ближе, потом чуть отодвинула от лица. С тихим возгласом раздражения она залезла в сумочку и вынула другие, еще более крупные очки. Эндрю и не подозревал, что она настолько близорука. У него возникло теплое чувство к ней: девушка Неда, маленькая слепая убивающая невеста Неда. Он следил за ней, пока она читала, ощущая странное головокружение. Из-за голода?

— Откуда оно взялось у Маурин? — спросил он. — Ты дала его ей за ланчем?

Казалось, она не слышит его. Она продолжала читать. Наконец Розмари оторвалась от письма и сняла очки.

Впервые Эндрю увидел ее лицо без очков. Все пропорции были нарушены. Лицо было приятной формы, а невооруженные глаза имели ошеломленное, как бы плывущее выражение. Эндрю опешил, ведь в них сейчас читалось лишь крайнее изумление.

— Но, Эндрю, это же отвратительно. Я не могу поверить, что она написала это.

Этого он не ожидал от нее услышать.

— Ты имеешь в виду, что ты никогда этого письма не видела прежде?

— Никогда.

— Но оно адресовано тебе.

— Я понимаю. Но я не получала его. Ты должен мне поверить. И потом, если бы я получала его, если бы оно у меня было вчера на ланче, ты думаешь, я испугалась бы Маурин? Я бы сказала: ладно, ты идешь к родителям, а я покажу это письмо твоему мужу. Вот что я бы сказала. Ты не знаешь меня. Я бы сделала это в любое мгновение. Так что поверь мне, пожалуйста. Мне нет смысла врать. Я никогда не видела этого письма прежде.

Часы на каминной полке — причудливые скелетообразные часы, демонстрирующие свои внутренности под стеклянным колпаком, — издали тонкий музыкальный звон.

— Эндрю, ты ведь действительно веришь мне, правда?

— Я верю, что, когда письма пишутся людям, люди обычно их получают.

— Не будь идиотом. Я тоже это знаю. — Она опять надела очки. — Погоди-ка. — Она снова изучила письмо. — Да, здесь в конце говорится: я надеюсь, оно дойдет до тебя. Маурин не была уверена в адресе в Лозанне. Может, у нее был неправильный адрес, и письмо вернулось к ней. Или же, после того как она написала, ей стало стыдно, и она его так и не отослала.

— И хранила письмо все это время.

— Почему бы и нет?

— И так случилось, что оно подвернулось как раз вчера?

— Я знаю об этом не больше, чем ты. — Она сняла очки для чтения и надела обычные. — Единственное, что я знаю, это то, что никогда не видела этого письма прежде, и я не верю, что она его написала.

Второй раз она говорила это. Эндрю сел и спросил:

— Почему ты заявляешь, что не веришь, будто Маурин написала его, когда еще вчера ты говорила мне, как сильно она ненавидит тебя и завидует тебе?

— О, это не потому, что в нем говорится обо мне, а потому, что там говорится о тебе.

— Разве ты считаешь, что она обо мне так не думала?

— Ах, Эндрю, Эндрю, дорогой. Я знаю, что нет. Она присела на пол рядом с его креслом и взяла его за руку. Если бы она не была такой юной, этот жест мог показаться им обоим бестактным и фальшивым.

— Послушай, — сказала она. — Я не знаю, что произошло. У меня нет никаких соображений на этот счет. Но я знаю только одно. Вчера за ланчем, прежде чем заговорить о Недди, она только и делала, что говорила о тебе. Я не могу тебе передать! Какой ты удивительный, какой добрый, какой хороший, как сильно она любит тебя. Потом вот так на контрасте она стала обсуждать Недди. Ты был святым, он — задница. Понимаешь? Не было никакого ликования от того, что она замужем за сыном богатой женщины. Она говорила о тебе именно так, как женщина говорит о муже, которого любит. Зачем ей нужно было обманывать меня?

Продолжая держать его за руку, она взглянула на него сквозь очки. Она сбросила туфли на ковер; на правом чулке на пальце была дырочка.

— Эндрю, я понимаю, как было ужасно для тебя прочитать это письмо, почувствовать унижение, внутри все сжимается, и начинаешь ненавидеть себя и Маурин. Это так же ужасно, как если бы… как если бы я вдруг узнала, что Недди не любит меня на самом деле. Вот почему я должна заставить тебя понять. Если бы Маурин действительно написала это письмо, а я полагаю, она написала, тогда она должна была полностью измениться после того, как вышла за тебя замуж. Я уверена. Если бы ты видел ее лицо вчера, ты был бы так же уверен. Оно светилось. Эндрю, люди могут меняться. А сейчас, когда я думаю об этом, мне кажется, она переменилась к нам обоим. Я помню, я говорила вчера, что она злобная и завистливая, но, думаю, я просто вспоминала прошлое и предполагала, что Маурин по-прежнему осталась такой же, как в Пасадене. Ведь она никогда не была отвратительной. Она была довольно жесткой, но при этом ласковой и нежной, и я думаю, что она искренне могла решить, что самое лучшее для нас всех — для меня, Недди, мамы и папы — не трусить и открыть правду. Эндрю, я знаю, это не слишком поможет. Может быть, сейчас, когда она мертва, будет еще хуже. Но я абсолютно уверена, она любила тебя. Безумие сомневаться в этом хоть на мгновение.

Сейчас она сидела у его ног, и Эндрю видел только ее макушку, опрятные, чистые, ничем другим не примечательные волосы и совсем чуть-чуть — оправу ее очков. Он глядел на все это, почти ненавидя ее. Снова здесь была миссис Тэтчер. Неужели женщины не могут оставить все таким, как есть? «Она любила тебя. Безумие сомневаться в этом хоть на мгновение». Чтобы защититься, он повторял про себя эту фразу с издевкой; он подумал о письме, о Неде, обо всех сомнениях и подозрениях своей супружеской жизни. Если он и был глупым, доверчивым дураком в прошлом, то последним унижением стало бы позволить себе оказаться малоумным сейчас. Но, зная себя, он все-таки понимал, что отказаться от надежды было выше его сил. Как бы он ни старался притворяться, его любовь к жене казалась еще более навязчивой, чем когда-либо прежде, и вопреки всей совокупности улик, вопреки даже большей очевидности, которая могла бы встретиться ему, единственное, чего он хотел, — это поверить тому, что сказала Розмари.

Она любила тебя. Безумие сомневаться в этом хоть на мгновение.

Он поднялся с кресла. Розмари повернула голову, чтобы видеть его. Он пересек комнату и взял сигарету из жадеитовой коробки на кофейном столике. Когда он прикуривал, его глаза смотрели на жадеитовую коробку, и тут у него возникла вполне оформившаяся идея.

Он обернулся к Розмари.

— Может, ты и права.

Она вскочила с пола и поправила юбку.

— Относительно чего?

— Относительно Маурин и письма. Возможно, она действительно послала его по неверному адресу и оно вернулось к ней, а возможно, она никогда даже и не отправляла его. Возможно, по какой-то причине она в самом деле хранила его, и если она хранила, то лучше всего для этого подходила ее шкатулка с драгоценностями, которую она всегда запирала. Шкатулка пропала. Нед не брал ее. Так он мне сказал.

Он почувствовал, как в нем закипает возбуждение, что-то вроде маниакальной бурной радости. Розмари надевала туфли. Неожиданно она замерла, так и не надев вторую туфлю.

— Ты имеешь в виду, что кто-то, кому нужна была шкатулка, убил Маурин, обнаружил письмо и положил его рядом, чтобы подставить тебя?

— А разве так не могло быть?

— Да, да, разумеется. — Лицо Розмари оживилось. — Тогда все, что тебе остается сделать, это убедить полицию, что они должны сосредоточиться на шкатулке, не правда ли? И вовсе нет необходимости упоминать о Недди.

— Нет.

— И… и обо мне, и о Недди, и о Маурин, желавшей вмешаться. Ах, Эндрю, я знаю, это ужасно и эгоистично, но ведь ты не такой, как Маурин, да? Ты же не считаешь, что обязан рассказать родителям и кому бы то ни было о глупых шалостях Недди. Им незачем знать об этом, а когда они познакомятся с Недди, то будут без ума от него. Я их знаю. И бессмысленно все портить и делать их несчастными ради непонятно чего.

Она подбежала к Эндрю и обхватила его руками за шею, как бы задабривая, причем была довольно кокетлива, совершенно в не свойственной ей манере.

— Ах, Эндрю, я не хочу убегать из дому и выходить замуж в какой-нибудь задрипанной регистрационной конторе. Я хочу настоящей свадьбы, настоящей чудесной свадьбы, с подругами невесты, с цветами и счастливыми родителями… Ах, Эндрю, я чудовище, правда, думать о свадьбе, когда у тебя все так ужасно.

Позади раздалось осторожное покашливание. Медленно и совершенно без смущения Розмари отцепилась от него. Оба посмотрели на дверь, где благоразумно остановился дворецкий.

— Простите, мисс Розмари, миссис Тэтчер передает вам, что все готово к ланчу. Она также хотела знать, соблаговолит ли мистер Джордан присоединиться к ним?

— Благодарю миссис Тэтчер, — ответил Эндрю. Как-нибудь в другой раз.

— Я буду через секунду, — сказала Розмари.

Дворецкий удалился. Розмари, снова повернувшись к Эндрю, взяла его за руку.

— Что ты собираешься делать теперь? Пойдешь к Неду?

— Да.

— А потом в полицию, расскажешь о шкатулке?

— Возможно.

— Тогда… ах, дорогой, мне просто необходимо бежать. Мама не любит, когда я опаздываю к столу. — Розмари улыбнулась ему. — Передай Недди, что я люблю его. И, Эндрю, несмотря на то, что я такая страшная эгоистка, я очень сочувствую тебе. Честно. Я буду думать и думать о тебе и молиться.

Она выскочила из комнаты. Эндрю потушил окурок, зашел в зал забрать пальто и, покинув дом, остановил такси. Он назвал водителю адрес Неда.

Сидя в такси, он чувствовал, впервые после случившейся беды, почти умиротворение. Убийцей мог быть тот, кому нужна была шкатулка, возможно, даже взломщик, на профессионально сработанную кражу которого Нед попытался наложить свое любительство с открытыми шкафами и раскиданной одеждой. Смерть Маурин, в конце концов, могла произойти в результате бессмысленного акта жестокости, никоим образом не ущемляющего ни его, ни ее человеческого достоинства и не умаляющего их порядочности. Маурин Розмари и миссис Тэтчер могла оказаться подлинной.

Разве нет?

Он достал письмо из кармана и заставил себя прочитать его снова. От этого — и до любви? Возможно ли это? А разве есть что-то невозможное? Когда он складывал письмо, чтобы положить в карман, то заметил что-то, чего прежде не замечал. На обратной стороне письма карандашом был написан адрес: 177 Вест, Двадцать третья улица. Это был адрес Маурин до замужества. Но было ли это написано рукой Маурин? Он взглянул на семерки, каждая из них имела аккуратную тильду поперек ножки. Нет, Маурин никогда не писала семерки таким образом.

Тогда кто написал это? Убийца? Но адрес был почти двухлетней давности, это слишком давно, чтобы иметь сейчас какое-то значение. Эндрю сунул письмо в карман и подумал о шкатулке. Навести лейтенанта Муни на шкатулку? Это отвлекло бы его внимание от Неда и, при удаче, вывело бы на убийцу. Здесь ничего не терялось, а только выигрывалось.

Таксист высадил Эндрю у дома Неда. Старый дворник пытался вытащить из подвала мусорный ящик. Другие ящики из квартир дома были уже расставлены в грязный ряд вдоль проржавленных перил. Эндрю уже стал было подниматься по ступенькам, как вдруг заметил в одном из ящиков что-то красное, торчавшее из-под бумажного мешка с отбросами. Он остановился. Потом наклонился и, вывалив мусор на тротуар, вытащил из ящика красный предмет.

Предмет был разломан, раздавлен, словно по нему колотили молотком, но вполне узнаваем.

Это была красная кожаная шкатулка Маурин.

Глава X

Вне себя от изумления и гнева, Эндрю стоял несколько секунд, вертя в руках разбитую шкатулку. Потом он взглянул на дворника. Старик, повернувшись к нему спиной и тяжело дыша, вытаскивал из подвала ящик. Эндрю запихнул сломанную шкатулку за пазуху, поднялся по ступеням к входной двери и нажал на звонок Неда. Дверь щелкнула, и Эндрю быстро побежал вверх по лестнице.

Нед ждал его на площадке четвертого этажа. Он побрился и переоделся в слаксы и Т-образную рубашку. Он держал ложку и тарелку с бобовой кашей. Когда он увидел Эндрю, его лицо расплылось в живой, приглашающей улыбке.

— Ух, хорошо. Я уж думал, копы.

Эндрю остановился, свирепо разглядывая его.

— Ну, Дрю, как все прошло с Розмари? Что она сказала?

— Она передает, что любит тебя.

Эндрю схватил брата за руку, запихнул его в квартиру и захлопнул дверь. Было заметно, что была сделана слабая попытка навести порядок в гостиной, однако занавески, как и прежде, закрывали единственное окно, и горел свет. Признаков присутствия Кейта не было. Эндрю вынул из-за пазухи шкатулку. Он поднял ее, так чтобы брат мог рассмотреть. Передняя стенка нижнего ящичка была выломана и держалась на нитке.

— Лживый маленький ублюдок, — сказал он.

Некоторое время солнечная улыбка сохранялась на лице Неда. Он успел зачерпнуть ложкой кашу, но не успел поднести ко рту. Потом, когда улыбка уже исчезла, он присвистнул.

— Где ты ее отыскал?.

— Прямо здесь, на улице, в мусорном ящике на тротуаре.

— Этот рахит дворник не хотел вытаскивать мусор до темноты.

— А полиция не может видеть в темноте?

Эндрю положил шкатулку на стол рядом с наполовину выпитым стаканом молока. Печеные бобы и молоко. Ланч Неда. Эндрю подумал о том, как часто Неду приходилось закусывать не икрой и шампанским на яхтах, виллах, в фешенебельных ресторанах. Нед-шикарный-мальчик. Нед-растяпа.

— Ладно, — сказал Эндрю. — На этот раз — правду. П-Р-А-В-Д-У.

— Но, Дрю… — Нед обошел его и присел на кушетку перед ним так, чтобы тот мог видеть искренний взгляд его голубых глаз, взгляд любящего младшего брата. — Я сказал тебе правду. Все, что я сказал, — правда. И только поэтому я не упомянул о шкатулке.

— Это все?

— Это все. Я хотел. Я почти решился, а после того как ты ушел, понял, что я за дурень. Но… — Нед сделал жест рукой, в которой держал тарелку. Эндрю заметил, что у той отколот краешек. — Дрю, неужели ты не понимаешь? Я увидел драгоценности Маурин. Все подумали бы, что их украли. Ты получил бы страховку. Просто глупо было не воспользоваться. Я знаю одного парня. Разумеется, он не предложил бы большую цену, но хоть что-то… а в моем положении…

Его волосы упали на лоб. На лице появилась улыбка, та, которая, без сомнения, обезоруживала всех знаменитостей и миллионеров, улыбка, из-за которой его снова и снова приглашали на «изумительную мавританскую виллу чуть севернее Малаги».

— Черт возьми, Дрю, ты же знаешь, какой у меня напряг с деньгами. Я не хотел опять идти к тебе с протянутой рукой после Лас-Вегаса. А мать не раскошеливается. А мои друзья… попробуй занять пять центов у какого-нибудь богатенького.

Он следил за лицом Эндрю, уверенно ожидая капитуляции, как обычно всегда случалось в прошлом. Эндрю смотрел на брата, и у него сводило челюсть.

— Вот так, — закончил Нед. — Я согласен, что это была совершенно безумная идея, ведь так? И глупо было выбрасывать шкатулку в мусорный ящик. Но я не придумал ничего лучшего. Однако ты нашел ее. Теперь все в порядке. Так что давай обо всем позабудем. Все драгоценности у меня здесь. Что ты собираешься с ними сделать? Сбросить в другую канализацию?

Эндрю подошел к окну и отдернул занавеску. Комнату наполнил солнечный свет, сделав ее запущенность почти гротескной. Отходя от окна, он споткнулся о пару больших замшевых ботинок. Кейт?

Эндрю спросил:

— Ты убил ее?

— О Боже, ради драгоценностей?

— Ради драгоценностей и чтобы удержать ее, чтобы она не ходила к Тэтчерам.

— Но, Дрю, я же говорил тебе. У Розмари свои деньги. Тэтчеры не могли помешать.

— Они могли лишить ее наследства. Муж богатой жены или просто зять мультимиллионера — это две разные вещи.

Нед спрыгнул с кушетки.

— Но ты же не понимаешь. Деньги, беготня среди вонючей толпы богатеев — это как раз то, от чего мы хотим избавиться. У нас уже все продумано. Розмари тащится от Мексики. Мы хотим приобрести маленькое местечко. Она будет рисовать, а я попробую писать рассказы. Согласен, обманывать страховую компанию — паршивая затея. Я как раз размышлял об этом сегодня утром. Я бы мог и залететь. Я… Дрю, все, что я рассказывал тебе, — правда. Полная правда, клянусь.

Ложка почти вертикально застыла в загустевшей каше. Он поставил тарелку на стол рядом со сломанной шкатулкой. «Ох, Нед», — утомительно подумал Эндрю.

— Ладно, доставай драгоценности.

Лицо Неда снова засияло.

— Конечно, конечно. Они у меня все в спальне.

Он побежал в спальню. Эндрю остался сидеть на кушетке. Нед вышел из спальни, неся в руках коричневый бумажный пакет.

— Они здесь. Все.

Пакет был открыт. Нед наклонил его и вывалил драгоценности Эндрю на колени. Пока он делал это, на кухне раздался шипящий звук.

— Черт, — сказал Нед, — кофейник опять взорвался.

Он побежал на кухню. Эндрю сидел, рассматривая драгоценности на коленях. Казалось, он достиг устойчивого состояния, лишенного острой боли. Жемчужное ожерелье, рубиновая брошь, которые он подарил жене, никак не связывались с ней. Двусмысленность, которая постоянно окружала его, — любит, не любит — каким-то образом размыла ее образ. Драгоценности были лишь предметами, и, окажись они мотивом убийства, совершенного грабителем, это упростило бы все дело. Но сейчас, благодаря идиотизму Неда, надо было от них избавиться.

Однако это был лишь идиотизм Неда, и больше ничего. Каждый момент, казалось, предлагает новую возможность, и теперь, когда Эндрю оправился от своего гнева и горького разочарования, он знал, что сделал выбор. Нед был Недом. Он воспользовался влюбчивостью бразильской вдовы, он влез в долги к какому-то гангстеру из Флориды, он в припадке слабоумия выдумал план, как обмануть страховую компанию, он был достаточно наивным, чтобы поверить в мексиканский рай на земле с рисующей Розмари и им, пишущим (что?), — любовь и беззаботность.

Но он не убивал Маурин.

Было ли это глупым, сентиментальным решением старшего брата? Может быть. Нет, он так не думал. Ни Нед, ни грабители. Снова он вернулся к анонимному письму. Кто-то из прошлого? Угроза? Борьба за пистолет?

Алмазные серьги, которые он поднес Маурин в качестве подарка к помолвке, по-прежнему лежали в бежевой коробочке. Эндрю открыл ее. Серьги слабо поигрывали отблесками. Подобно почти полностью потускневшим фотографиям, стал всплывать образ Маурин: и когда он дарил их, и буквально перед вечеринкой у Билла Стентона, когда она именно их выбрала, чтобы легче найти путь к примирению.

Я люблю тебя теперь даже больше, чем когда мы только поженились. Ты самый покладистый человек в мире, тебя так легко любить.

Миссис Тэтчер… Розмари… Она любила тебя. Безумие сомневаться в этом хоть на мгновение. Надежда вернулась, дикая, разрушительная надежда, которая, если бы и оправдалась, не принесла бы ничего, кроме отчаяния.

Он щупал одну серьгу, автоматически пробуя вынуть ее из подкладки. Она зацепилась. Он потянул посильнее, и вся верхняя часть обшивки выдернулась вместе с ней. Внизу лежал свернутый кусок газеты. Он вынул его и развернул. Там была фотография, аккуратно вырезанная из какого-то бульварного листка, что-то связанное с уличным происшествием. Довольно неясная фигура женщины со светлыми волосами, которую либо поддерживает, либо забирает полицейский. Три крошечные собаки, прыгающие вокруг них. Одна из собак, казалось, вцепилась зубами и повисла на штанине полицейского. Заголовок внизу под картинкой гласил:

«Собака кусает копа. Три чихуахуа, принадлежащие мисс Ровена Ла Марш, 215 Вест, Шестьдесят первая улица, свирепо набросились на копа, который пришел к их хозяйке на помощь, когда та упала в Центральном парке Веста. Мисс Ла Марш была отправлена в Белевью на обследование. А куда трех чихуахуа — к собачьему психиатру?»

Эндрю тупо смотрел на фотографию. Зачем, спрашивается, Маурин вырезала это и спрятала в коробочку с серьгами?

Ровена Ла Марш, 215 Вест, Шестьдесят первая улица.

Он услышал, как Нед вышел из кухни, и засунул фотографию в карман. Нед снова непринужденно улыбался.

— Черт, незадача. Потолок забрызган кофе. Я почищу позже. — Он сел на кушетку рядом с Эндрю. — Дрю, прости, пожалуйста. Мне очень жаль. Что ты собираешься делать?

Пойти к лейтенанту Муни? Сказать, что Нед подстроил грабеж и взял драгоценности? То, что раньше казалось решением, теперь совершенно не подходило.

— Когда придет лейтенант, — сказал Эндрю, — ты ничего не знаешь.

— О’кей. — Нед посмотрел на драгоценности. — А это?

— Я возьму их. Позже, если придется, избавлюсь от них.

Эндрю взглянул на часы. Два часа. Два часа до встречи с лейтенантом Муни. Ровена Ла Марш. Эта женщина должна иметь какое-то отношение к Маурин. А к ее смерти? Это был выстрел наугад, но какие у него еще ходы? 215 Вест, Шестьдесят первая улица.

Он положил драгоценности в карман и поднялся.

Нед спросил:

— Ты уходишь?

— Ухожу. Я заберу шкатулку. Выброшу где-нибудь.

Эндрю подошел к столу и запихнул разбитую шкатулку в бумажный пакет. Нед пошел проводить его.

— Дрю, я знаю, как ты себя чувствуешь. Плохо, да? Я имею в виду, пусть даже Маурин и была грязной маленькой шлюхой, но…

Эндрю не мог снова обсуждать Маурин с Недом — не сейчас. Он сказал:

— Позвони после того, как лейтенант побывает здесь.

— Конечно, позвоню.

Выйдя из дома, Эндрю проехал через весь город до Плацы, поднялся в свою комнату и сложил вещи в сумку. У него была смутная надежда, что мать заплатит по счету, но та не позаботилась об этом. Он рассчитался и пошел по парку по направлению к Колесу Колумба. Когда Эндрю добрался до Шестьдесят первой улицы Веста, он увидел там санитарную машину, сгружающую мусор. На тротуаре стоял один полупустой ящик с отбросами. Эндрю опустил в него шкатулку и пошел дальше. Он был совершенно уверен, что ни один человек его не заметил.

Номер 215 был у старого, выложенного кирпичом дома, еще большей развалюхи, если только это возможно, чем жилище Неда. В пропахшем мочой коридоре Эндрю нашел нужный звонок. Квартира 3, Ровена Ла Марш. Он нажал на звонок, и через некоторое время, наружная дверь щелкнула; Эндрю пошел вверх по темной лестнице с викторианскими перилами красного дерева. «Нью-Йорк, — подумал он, — чудо-город Будущего». Было слышно, как вверху лают собаки, маленькие визгливые собаки, тявкающие с бешеным неистовством. Чихуахуа? Когда он добрался до двери Ровены Ла Марш и позвонил, внутри началась настоящая собачья истерия.

Дверь открыла женщина, крупная, лет пятидесяти, в мятом выцветшем голубом халате. Три чихуахуа, продолжая визжать, прыгали вокруг нее. Ее спутанные волосы были выкрашены в сверкающий платиновый цвет. Косметика и помада, наложенные довольно хаотично, создавали странный эффект совмещения, одна на другую, двух масок. Женщина, казалось, не совсем уверенно держалась на ногах, однако улыбалась широкой открытой улыбкой, выдававшей одиночество и желание пообщаться.

— Привет. — Ей приходилось перекрикивать гавканье собак. — Все нормально, дорогие, все нормально. Это друг. — Она сделала рукой неуловимый жест в их сторону, и, удивительно, собаки успокоились. — Привет, — сказала она еще раз, и приглашающая улыбка растянулась еще шире. — Давайте проходите.

И только когда она неуклюже подвинулась, пропуская его, Эндрю удостоверился, что она, не мелодраматически, но пьяна до отупения, когда начинают с маленького глоточка джина — и по нарастающей. «Мисс Ла Марш была отправлена в Белевью на обследование».

— Всегда неприятно, — сказала она, — когда собаки писают повсюду. Я не могу винить их сильно. Если бы ваша мать была законченной лентяйкой и не выводила бы вас в парк погулять, вы бы тоже писали повсюду, не так ли? Простите, у меня нечего предложить вам выпить. Не держу этого в доме. Не прикасаюсь к этому.

Они расположились в гостиной, а чихуахуа сновали у них под ногами, словно бабочки. Все здесь было розовым и голубым и, что только возможно, очень запущенным. Это было любовное гнездышко фермерской дочки 1929 года, которое не переменилось с тех пор, как был уложен краеугольный камень Радио-Сити. Ровена Ла Марш, улыбаясь, со смущенной любезностью указала рукой, с подстриженными оранжевыми ногтями на пальцах, на розовую кушетку, предложив садиться.

— Садитесь, молодой человек. Садитесь.

Осторожно она добралась до кресла и села. Эндрю устроился на кушетке, положив сумку рядом на пол. Три чихуахуа растянулись в угрожающую линию перед ним. Одна собака залаяла.

— Нет, любимые мои, — сказала Ровена Ла Марш. — Друг. Я же говорила вам. Это хороший друг.

Немедленно все три собаки запрыгнули к Эндрю на колени и, царапая его по груди своими лапами, пытались лизнуть в лицо.

— Уймитесь, — сказала Ровена Ла Марш. — Они — проклятие моей жизни. Но у всех есть право на жизнь, не так ли? — Она наклонилась вперед, близоруко щурясь на него сильно подведенными глазами, сузив их до маленьких щелочек. — Простите, — сказала она. — А я знаю вас?

— Нет, — сказал Эндрю. — Я Эндрю Джордан.

Мгновенно ее выражение переменилось, но оно менялось так много раз и с такой скоростью, что прежде чем он успевал отметить, что она почувствовала: потрясение, страх или радость, — та уже снова улыбалась своей до одури дружелюбной улыбкой.

— Вот те на, — сказала Ровена Ла Марш, — не муж ли Маурин?

— Он самый, — подтвердил Эндрю.

— Я прочитала в газетах. Ужасно. Просто ужасно. Если бы вы знали, что я почувствовала. — Две маски начали осыпаться с лица и разваливаться. Она приподняла большой зад и вытащила носовой платок, лежавший под подстилкой кресла. — Маурин. — Она начала прикладывать платок к глазам. — Бедная, бедная Маурин.

Затем она зарыдала с полным слезливым роскошеством вконец опьяневшей женщины. Чихуахуа перестали лезть Эндрю в лицо. Усевшись в ряд на его коленях, они равнодушно наблюдали за ней.

— Маурин, — всхлипывала Ровена Ла Марш. — Она была моей подругой. Моей единственной настоящей подругой во всем мире. Никогда не будет другой Маурин…

Глава XI

Бессвязно, всхлипывая, она рассказывала дальше. Эндрю удавалось улавливать нить повествования. Ровена Ла Марш работала швеей в ателье. Маурин была моделью в этой фирме. И Маурин, только Маурин была добра к ней. Когда она заболела, ей сделали операцию, Маурин, только Маурин приходила навестить ее в больнице. После операции она была чересчур слаба, чтобы работать. Кого это волновало? Кто регулярно приходил к ней, всегда приносил цветы и сладости? Маурин не давала ей почувствовать, что она старая, всеми забытая женщина, оставшаяся за бортом жизни. Маурин, ничего не получая…

Чихуахуа заснули на коленях у Эндрю, который сидел, внимательно слушая, чувствуя легкое отвращение и жалость, но, что хуже всего, его снова разрывали сомнения. Это опять была Маурин Тэтчеров, Маурин — посланница ангелов, единственный друг старой, убитой горем швеи. И все же, несмотря на всхлипывания и звучавший довольно убедительно голос, всякий раз, когда Ровена Ла Марш поднимала на него взгляд, в ее сощуренных глазах мелькало какое-то беспокойство, или, точнее сказать, нечто вроде отчаяния. Боялась ли она его? Или же это был просто внутренний конфликт между желанием мелодраматизировать свою ситуацию и потребность выпить, чего она не могла сделать, пока Эндрю находился рядом?

Прерывающимся жалостливым голосом она продолжала:

— И она приходила сюда, мистер Джордан. Днем, каждый четверг. Просто посидеть. Просто посидеть и поговорить. Сидела она там же, где вы сидите, а знаете, о чем она говорила? О вас. Все время — о вас, о своем муже, о своем чудесном муже. Она любила вас. Вам необязательно рассказывать мне об этом. Я знаю, что такое любовь. У меня всегда было много любви. Маурин, я бы сказала, дорогая Маурин, вот почему ты так добра ко мне. У тебя есть любовь, а те, кто имеют любовь, переполняющую их, выплескивают ее вокруг себя.

И снова в сильно подведенных глазах блеснуло странное выражение.

— Только подумать. Бандиты, грязные задницы с улицы, сломали и разрушили всю эту любовь.

Эндрю спросил:

— Когда вы в последний раз видели ее?

— О, я не помню, — быстро заговорила она. — Больше месяца, но я не уверена. И такого никогда не случалось прежде. Ни слуху никакого, ни духу целый месяц. Сперва я беспокоилась. Потом я решила, что дорогая Маурин, со всеми этими вечеринками, со всеми старыми друзьями… как я могу рассчитывать на ее постоянные посещения? Но она придет, говорила я себе. Когда все устроится и все наладится, она придет.

Голос превратился в безнадежный стон, и она закрыла лицо носовым платком. Вдруг чихуахуа проснулись. Они не спрыгнули с колен Эндрю, просто сели и уставились на дверь, напрягшись, словно в экстазе предвкушения. Эндрю оторвал взгляд от Ровены Ла Марш и тоже посмотрел на дверь, в тот же момент дверь открылась, и вошел мужчина. Три собаки бросились прочь с колен и с радостным тявканьем побежали к мужчине. Ровена Ла Марш вскочила и обернулась. Эндрю тоже поднялся, ведь человек, вошедший в комнату, был отчим.

Лем был одет небрежно, но, как всегда, с изяществом, в длинном пальто и черной мягкой фетровой шляпе. В руках у него был сверток, перевязанный бантом. Сперва он остановился, чтобы потрепать чихуахуа, и только когда выпрямился, увидел Эндрю.

— Эндрю! — На его лице была необычная комбинация изумления и паники.

— Да, — сказала Ровена Ла Марш, не переставая крутить промокший насквозь носовой платок. — Посмотри, Лем. Посмотри, кто у нас.

Со слащавой улыбкой, приберегаемой им для жены, Лем положил сверток и подошел к Эндрю, протягивая руку.

— Отлично, — сказал он, — какой сюрприз. Я и не подозревал, что ты знаком с моей сестрой.

— Он пришел, — задыхаясь, заговорила Ровена Ла Марш. — Просто позвонил в дверь — и вот он уже здесь. А я рассказываю ему. О Маурин, значит. Какой она была хорошей, как раз за разом она приходила, даже когда совсем не было необходимости, просто как подарок мне, просто чтобы утешить. Я говорю ему, что она была ангелом — ангелом, спустившимся с небес.

Ровена Ла Марш снова вернулась к креслу и уселась в него. Собаки забрались к ней на колени и, взвизгивая и покусывая друг друга, стали бороться за место получше.

На книжной полке стояли зеркальные часы. Они показывали 3.15. Эндрю вспомнил о лейтенанте Муни.

— Да, — говорил Лем тихим заупокойным голосом, — Руви права, дружище. Удивительно то, что делала Маурин для нее. Совершенно удивительно. Держу пари, она даже не говорила тебе. Маурин не хвасталась своей благотворительностью. Ведь так, Руви?

Эндрю понял, что не верит ни единому их слову. Еще он понял, что не имеет ни малейшего представления о том, что здесь кроется.

— Я, разумеется, навещаю Руви, — продолжал Лем. — Я прихожу так часто, как могу. — Улыбка предназначенная Эндрю, была чересчур добродушной. — То есть — когда у меня получается улизнуть от твоей матери. Твоя мать — прекрасная женщина, дружище, но… но я не думаю, что у них с Руви найдется что-то общее. Поэтому, когда у меня получается, я прихожу и малость утешаю Руви. У нее не много друзей. В действительности никого, кроме меня и Маурин…

Только из-за Ровены Ла Марш Эндрю решился уйти, не потому, что почувствовал, что не сможет ничего добиться от них. Но просто ее лицо стало совсем измученным, и Эндрю понял, в чем дело: в маленьком глоточке из бутылочки, ведь до тех пор, пока он не уйдет, ее гордость или же ее алкоголическая мнимая рассудительность не позволяет ей сделать этого. Беседа становилась бессмысленной, и Эндрю решил покончить на этом. Он поднял свою сумку и встал. Лем проводил его до двери, мямля что-то почти так же бессвязно, как и Ровена Ла Марш. Эндрю смог разобрать, хотя у его отчима и не хватало мужества заговорить о волновавшем его предмете прямо, что тот крайне будет обязан Эндрю, если он не расскажет матери об этом братском эпизоде в его жизни.

— Тебе больно сейчас, дружище. Ужасно. Если мы только можем тебе помочь, мы готовы в любой момент. Я, Руви… все мы. Только скажи, дружище. Обещаешь?

Я, Руви, все мы. Кто эти «все мы»? Чихуахуа?

Собаки не стали провожать его. Когда Лем закрыл за ним дверь, Эндрю все еще слышал, как те рычат и тявкают на коленях Ровены Ла Марш.

Он взял такси и вернулся домой; распаковав сумку, после некоторого колебания высыпал драгоценности в один из ящиков высокого комода. Теперь это можно было сделать. Полицейские привели квартиру в порядок, и все опять здесь стало до боли привычным, как было при Маурин, отчего ее образ стал таким ярким, каким еще не был. Казалось, она как привидение присутствует всюду, находится поблизости и просто не попадает в поле зрения, словно пытаясь каким-то образом заново убедить его, заставить поверить ей.

У него начала раскалываться голова. Он знал, что ему потребуется вся энергия для тяжелого разговора с лейтенантом Муни. Эндрю пошел в ванную за аспирином. Маурин была и там.

«Ты самый покладистый человек в мире, тебя так легко любить».

Ровно в четыре часа появился лейтенант. Грузный, впечатляющий, он прошел в гостиную и сел, не снимая пальто.

— Ну, мистер Джордан, квартира в норме? Все в порядке?

Тяжелая походка, выразительное лицо, неторопливая медлительность жестов лейтенанта — все должно было производить впечатление занимающегося рутиной доброго копа; Эндрю понимал это, но эффект не прошел. Маленькие голубые глазки лейтенанта были чересчур уж смышленые.

— Я не думаю вас долго задерживать, мистер Джордан. Пара вопросов, и все. Я только что встретился с вашим братом. Он не мог ничего сказать со своей стороны. Кажется, он в самом деле много путешествует. Сказал, что с тех пор, как вы поженились, нечасто встречался с вами и вашей женой.

— Не слишком часто.

— Ваша мать сказала примерно то же самое. По-видимому, в вашей семье не особенно тесные отношения.

Лейтенант медленно засунул руку в карман пальто и вынул толстый, с загнутыми уголками страниц блокнот в кожаном переплете.

— Я не сказал вашей матери, что не было взломщиков. Прекрасная женщина… надо уважать ее чувства, пока это возможно. Я утаиваю это также и от прессы… до поры до времени.

Не поднимая глаз, он просматривал блокнот.

— Мистер Джордан, так вот, что касается той женщины, которой, как вы сказали, звонила ваша жена на вечеринке у мистера Стентона, той, которая, как вы сказали, потеряла сапфировую сережку… Глория Лейден.

Он поднял глаза, и по чуть видному блеску в них — торжеству мига разоблачения — Эндрю догадался, что последует дальше.

— Вы правильно вспомнили имя. Глория Лейден. Я получил ее адрес у мистера Стентона и навестил ее еще до разговора с вашим братом. Она живет с другой девушкой, Мари Кросс, которая прежде снимала квартиру вместе с вашей женой. Мисс Кросс не было дома, но на месте была мисс Лейден. Она подтвердила, что была на вечеринке у мистера Стентона и ушла пораньше. Но на вопрос о том, теряла ли она сапфировую сережку и звонила ли ваша жена ей после этого, она… мистер Джордан, мне кажется, вам надо немного собраться… Так вот, мисс Лейден никогда не теряла сапфировой сережки, и ваша жена не звонила ей.

Так как Эндрю был готов к этому, у него было время подумать. Ну ладно. Маурин не звонила Глории Лейден. Это стало наконец ясно. Тогда, по всей видимости, она и не помогала Биллу Стентону днем. Но вместо боли, которую должно было бы вызвать это доказательство ее обмана, Эндрю почувствовал легкое возбуждение от того, что факты складывались в одну картину. Анонимное письмо — угрожающий враг — шантажист. Почему бы и нет? Разве так нельзя объяснить все эти мелочи, непонятные тайны их супружеской жизни? Некто узнал о происшедшем в Пасадене или же о каком-нибудь другом, более позднем эпизоде в Нью-Йорке. Маурин встретилась с шантажистом и попыталась справиться с ним в одиночку. Таким образом, шантаж, все нарастающее давление, а в конце — борьба за пистолет.

Стоило возникнуть этой идее, и Эндрю был уже точно уверен, что так все и было. На него нахлынуло чувство тоскливой жалости к жене и жестокой ненависти к ее неизвестному преследователю.

Лейтенант следил за ним. Мерцание торжества в его глазах стало еще более заметным. Эндрю знал наверняка, как интерпретировать это. Насколько лейтенант Муни мог представить себе, он был пойман на лжи. Как обычно, старая, до боли знакомая для полиции картина: муж, который поссорился с женой (а разве Эдамсы не свидетели ссоры?), муж, который отчаянно пытается врать, потому что убил жену.

— Ну, мистер Джордан, вы по-прежнему утверждаете, что не ссорились со своей женой на той вечеринке?

— Мы не ссорились.

— И вы по-прежнему утверждаете, что ваша жена звонила Глории Лейден?

— Так она мне сказала.

— Вы вошли в комнату, когда она разговаривала по телефону? Вы спросили: «Кому ты звонишь?» И она ответила: «Глории Лейден»?

— Да.

— Вы расслышали какие-либо слова, которые она говорила по телефону?

— Да. Она сказала: «Слава Богу, нашлось. Я чуть не сошла с ума, что она…» Потом Маурин увидела меня и замолчала. Я думал, что она говорила с соседкой Глории Лейден о сережке.

— Но это было не так?

— Как видно.

— Ее объяснение звонка оказалось ложью. Зачем она лгала?

— Не имею понятия.

— Потому что она звонила кому-то, о ком не хотела чтобы вы знали?

— Возможно, это одна из причин.

— Одна из причин? Какие могут быть еще? — Голос лейтенанта Муни приобрел угрожающий оттенок. — Мистер Джордан, вы сказали, что не было неприятностей между вами, не было тайн, не было других женщин, не было мужчин. Вы все еще утверждаете это?

Что бы стоило ему сказать: «Я считаю, что мою жену шантажировали»! Казалось, так логично сделать этот шаг, и Эндрю уже почувствовал, как его рот открылся, чтобы произнести эти слова. Но потом, как раз вовремя, он одумался, ведь единственный способ дать убедительное объяснение вымогательству — это показать письмо к Розмари, которое сделало бы его самого гораздо более вероятным подозреваемым, нежели какой-то гипотетический шантажист.

Чувствуя, как пот щекочет под мышками, Эндрю сказал:

— Между мной и женой не было неприятностей. Насколько мне известно, у нее вообще не было неприятностей в жизни.

— И тем не менее она лгала вам по поводу телефонного звонка?

— Боже мой, сколько жен, обманывающих мужей по поводу телефонных звонков!

— Которых потом приканчивают? — Лейтенант Муни поднялся. Он навис над Эндрю, глядя сверху вниз, с деревянным лицом, зажав желтый карандаш в своем могучем красном кулаке. — Хорошо, мистер Джордан, давайте рассмотрим нашу ситуацию. Два человека на вечеринке — люди совершенно посторонние — говорят, что видели, как вы ссорились со своей женой. Вы отрицаете это. Вы говорите, что ваша жена звонила подруге насчет пропавшей сапфировой сережки. Подруга отрицает. Ваша жена убита. Кто-то пробует инсценировать ограбление, но взломщиков не было. Тогда это что? Кто-то, у кого есть зуб на вашу жену? Вы отрицаете то, что у нее были недоброжелатели. Кто-то из ее прошлого? Вы говорите, что ничего не было в прошлом. Ладно. С чем мы остаемся? Жена, которая без всякой причины убивает себя.

Эндрю посмотрел ему в лицо.

— В настоящий момент все выглядит таким образом.

— Это все, что вы можете сказать?

— Все.

Некоторое время лейтенант Муни стоял, изучая Эндрю; в его глазах по-прежнему сохранялся оттенок торжества, как будто это нескладное псевдообвинение должно было бы произвести какой-то чудесный эффект на Эндрю. Когда ничего не произошло, лейтенант флегматично расслабил плечи и, продолжая стоять, заглянул еще раз в блокнот.

— И еще одно, мистер Джордан. Вы сказали, что врач вашей жены предупредил, что она не сможет рожать детей, если не сделать трудную и очень опасную операцию.

— Да, так.

— Я полагаю, вы знаете имя врача.

— Да, это врач моей матери, доктор Мортимер Вилльямс.

— Вам приходилось сопровождать вашу жену, когда она ходила на консультацию к доктору Вилльямсу?

— Нет.

— Но у вас есть номер его телефона?

— Я могу найти его.

Эндрю пошел в спальню и нашел номер в телефонной книжке Маурин. Он вернулся к лейтенанту Муни, и тот записал номер.

— Вы не против, мистер Джордан, если я воспользуюсь вашим телефоном?

— Пожалуйста.

Телефон был в гостиной, но лейтенант Муни, тяжело поднявшись, отправился в спальню и закрыл за собой дверь. Эндрю подумал о драгоценностях в ящике комода, и ему показалось совершенным безрассудством то, что он не выкинул их, как кольца, в канализацию. Он принялся расхаживать взад и вперед по комнате. Маурин присутствовала всюду, выпархивая незаметно из кухни, скользила к нему через гостиную. Она была убита вымогателем, убита в трогательной попытке скрыть от него правду, которая, при их воскресшей любви, могла бы быть так легко забыта. И вот он вместо того, чтобы помогать полиции призвать убийцу к ответу, лжет, заботясь о своей шкуре и Неда… Внезапно все, что он делал, показалось ему недостойным. К черту последствия. Он должен рассказать лейтенанту. Он…

Лейтенант Муни вышел из спальни. Двигаясь даже еще более медленно, чем прежде, он неуклюже пересек комнату. Когда он подошел к Эндрю, то остановился прямо перед ним.

— Ну, мистер Джордан, похоже, вам стоит опять собраться с силами. Доктор Вилльямс говорит, что ваша жена была его пациенткой, да, но не было ничего такого, что бы помешало ей иметь ребенка, он утверждает — не было нужды в операции, совершенно.

Он вяло моргнул. Это было сонное, вялое моргание коровы, которая стоит под кленом, жуя жвачку.

— Я знал это раньше, — сказал лейтенант. — Я узнал это, когда патологоанатом позвонил мне из лаборатории сегодня утром. Он сделал вскрытие и хотел мне сообщить, что ваша жена была два месяца как беременна.

Глава XII

Лейтенант Муни снова уселся, не отрывая при этом глаз от лица Эндрю. В первую секунду Эндрю был слишком ошеломлен, чтобы здраво мыслить или чувствовать что-то связное.

Потом снова раздался голос лейтенанта:

— Вы не знали, что ваша жена была беременна, мистер Джордан?

— Не знал.

— Странно, не так ли? Сначала притворяется, что не может иметь детей, а затем два месяца как беременна?

Было дико, казалось, будто время перестало быть непрерывным, какие-то фрагменты из прошлого постоянно наплывали на настоящее. Эндрю казалось, что вот он стоит против лейтенанта, и тут же — что он лежит снова в кровати с женой…

«…Это моя ошибка, милый, — я такая легкомысленная, ношусь повсюду все время по этим местам. Но с тех пор как нам стало известно, что мы не можем иметь ребенка… Это так. Ты ведь знаешь?

— Я не знал, что ты страдала от этого.

— Страдала? О, милый…

— Может ты сходишь еще раз к доктору Вилльямсу?

— Я была у него два месяца назад, просто тебе не говорила. Я хотела выкинуть все это из головы.

— Тогда почему бы нам не взять чужого ребенка?

— Ах, милый, потом когда-нибудь. Но не сразу, не сейчас…»

Из настоящего вторгся бесстрастный голос лейтенанта Муни:

— Вы уверены, что ваша жена говорила вам, что не может иметь ребенка, мистер Джордан?

— Разумеется, уверен.

— Она обманывала вас насчет доктора Вилльямса; у нее было два месяца беременности, и она не сказала вам. У вас есть какое-нибудь объяснение этому?

С болью еще более неистовой, чем он испытывал до сих пор, правда дошла до Эндрю. Это точно была правда, это должно было быть правдой. Маурин приехала в Нью-Йорк, ненавидя Тэтчеров и весь мир, который разрушил то, что ей казалось большим романом с «сыном магната из Пасадены». Маурин вообразила себя окончательно разочарованной и циничной и жадно стремилась отомстить обществу за то, что оно сделало с ней. Найти подходящего человека, выйти за него замуж, пусть он содержит ее. Выйти замуж за Эндрю Джордана. Почему бы и нет? Выйти замуж за Эндрю Джордана, но не любить его и, кроме всего прочего, обмануть, будто нельзя иметь ребенка. Соврать насчет доктора Вилльямса. Разве не было такого? Маурин в девятнадцать думала, что могла бы быть тем, чем она никогда не могла бы стать, потому что, как сказала миссис Тэтчер, она была «хорошей девушкой, у которой было много любви, чтобы отдать ее…»?

Голубые глаза лейтенанта по-прежнему упорно смотрели на Эндрю. Эндрю совершенно отчетливо осознавал опасность, которую тот представлял для него. Но в этот момент он мог думать лишь о картине, которую придумал для своей жены. Маурин, оставаясь «реалисткой», постепенно открывает для себя, что ее планы не срабатывают, что ее муж — это человеческое существо, что он любит ее и что любовь может порождать любовь. Перемена? А после перемены возник кто-то из прошлого, кто знал о постыдных мотивах ее замужества, о которых она теперь так горько сожалела; тот человек преследовал ее, превратил ее жизнь в кошмарную ложь. И потом, будто этого было не достаточно для нее, возникло другое, что доставляло ей невыносимые страдания. Она забеременела, и ей хотелось этого ребенка, но как ей было набраться смелости и объяснить мужу, что она пыталась быть чудовищем, но у нее не получилось?

Не сейчас… потом. В тот момент, у него в объятиях, она, видно, почти нашла в себе смелость открыться. И она открылась бы, возможно, уже на следующий день… если бы осталась жива.

Все исковеркано; слепая ярость закипела в нем, и появилось чувство непоправимой утраты, ведь смерть Маурин лишила его не только любящей жены, но еще и ребенка. Его ребенка, которого он жаждал больше всего на свете!

Смутно Эндрю снова начал осознавать настоящее и лейтенанта рядом. Как долго он простоял здесь, не проронив ни слова? Он не имел представления. Он лишь видел, что лейтенант Муни продолжал сидеть перед ним, рассматривая его голубыми немигающими глазами, настолько же бесстрастный, как неживой предмет.

Зазвучал голос лейтенанта:

— Ну, мистер Джордан, я жду. Придумали какое-нибудь объяснение тому, почему ваша жена скрывала от вас, что она беременна?

Рассказать ему? Что? Что Маурин вышла за него замуж, презирая его, обманывая его, а потом, благодаря его «великой» любви к ней, переменилась и взрастила свою собственную любовь к нему? Рассказать, что ребенок, которого она носила, был его и что у нее не было мужества признаться? Какое-то время он анализировал, чему из того, во что верил он сам, поверили бы другие. Кто, кроме него самого, поверил бы в это? Нет? Эндрю представил, как брат грубо произносит: «Беременная? После того как наврала о докторе Вилльямсе? Кто был ее любовником? Боже мой, мерзкая потаскуха». Даже Нед не поверит.

И уж конечно, не лейтенант Муни.

Эндрю думал о лжи, отговорках, полуправдах, при помощи которых он отбрыкивался от вопросов лейтенанта, и еще смутно, потому что по-прежнему большая часть его внимания была сконцентрирована на Маурин, но уже чувствовал, как потихоньку запутывается в сетях.

— Я знаю, что это прозвучит странно, — сказал он. — Если бы я только мог сделать это мнение странным, я бы сделал. Но все, что мне известно, это то, что моя жена говорила, что не может иметь детей, и я не имел представления, что она была беременна.

— И вы ничего не придумали, как объяснить это?

— Ничего.

Блеск торжества вновь заиграл в глазах лейтенанта.

— Как вам кажется, могло быть такое, мистер Джордан, что ваша жена относилась к разряду тех невротических женщин, которые боятся иметь детей? Может, поэтому она лгала вам? А потом, когда она узнала, что беременна, она скрыла от вас это, потому что намеревалась избавиться от ребенка. Такое вот объяснение. Оно вам нравится?

Изнеможение навалилось на Эндрю. Он сел на ручку кресла.

— Я не знаю.

— Теперь насчет двух выстрелов. Она могла испугаться из-за ребенка, но не до такой же степени, чтобы убить себя. Такого не могло быть, правда? Кто-то другой убил вашу жену. — Лейтенант заглянул в кожаный блокнот и перелистнул страницу. — Кстати, мистер Джордан, я разговаривал с вашей секретаршей в офисе. Она сказала мне, что вы отпустили ее в пять, и сказала, что вы остались доделать какую-то работу. Может, вы остались, а может, и нет, но в любом случае от вашего офиса двадцать минут до дома самой неспешной ходьбы, и, кроме того, патологоанатом установил время убийства — между четырьмя тридцатью и шестью.

Он захлопнул блокнот и поднялся. Потом застегнул пуговицы пальто. Оно было слишком тесным для него. Должно быть, подумал Эндрю, он прибавил в весе с тех пор, как купил его.

— Мистер Джордан, есть еще одно объяснение этой смерти, над которым, я думаю, вам следует поразмышлять. Ваша супруга сказала вам, что не может иметь ребенка. Вы поверили ей. Вы очень любили ее. Затем вы узнали, что у нее любовник и что она лгала вам, а теперь ждет ребенка от другого мужчины.

Он засмеялся. Когда он смеялся, его глаза почти пропали под тяжелыми веками. Это придало его обычному простому лицу азиатскую загадочность.

— Годится это для мотива, мистер Джордан? В конечном счете все, что нам нужно, — это мотив, не так ли? Значит, так: ваш пистолет, ваша квартира, ваша жена, и вы могли бы быть здесь в подходящее время.

Эндрю знал, что рано или поздно это должно было произойти, но, парадоксально, сейчас, когда лейтенант оформил все это в словах, стало даже легче. Когда он посмотрел в ответ на пристальный взгляд полицейского, то понял, что, каким бы ни было его собственное выражение — спокойным, расстроенным, негодующим, скептическим, — оно автоматически покажется лейтенанту выражением признания вины. Голова раскалывается ужасно. Ничто уже не казалось важным.

Лейтенант неуклюже засовывал блокнот в карман пальто. Не поднимая глаз, он сказал:

— Вот вопрос, на который вы не можете ответить, не так ли, мистер Джордан? О’кей. Я не обвиняю вас. Но прежде чем мы двинемся дальше, я не хотел бы, чтобы у вас появилось неправильное представление обо мне. Я не тот коп, который чуть что хватается за пистолет. Я думаю и действую взвешенно, использую свое время. Я собираю улики. А потом, когда я абсолютно уверен в том, как все обстоит, я действую. — Он протянул руку и снова улыбнулся своей азиатской улыбкой. Эндрю пожал протянутую руку, и лейтенант принялся натягивать тяжелые кожаные перчатки.

— Патологоанатом закончил дело, мистер Джордан. Вы можете заняться похоронами когда угодно. И если у вас возникнут идеи, вы знаете, где меня найти. Вы увидите меня скоро в любом случае, так что — до следующего раза.

Он поднял руку в обычном прощальном жесте и медленно и осмотрительно направился к входной двери. Против ожидания, без него стало еще сложнее. Казалось, лейтенант был словно буфер между Эндрю и его ощущениями. Теперь, когда он остался один, Эндрю представлялось невероятным, что уже на следующий день после смерти жены он был готов подозревать ее в самом худшем, отречься от нее, врать полиции. И ради чего? Чтобы спасти свою собственную шкуру. И теперь, несмотря на все это, его обвинили в убийстве? Дух Маурин, навязчивый образ, который он создал, казалось, все еще витает вокруг него — не та Маурин, которую он знал, но Маурин, которая была закрыта для него, ужасная маленькая девочка за блестящим фасадом, борющаяся с проблемами, которые были чересчур большими для нее, проблемами, которые он должен был бы решать вместо нее, но которые, на деле, он только усугубил бы. Да, так оно и было бы. Из-за своей слабости и ненадежности, ответственность за которые он так многоречиво возлагал на свое «несчастное детство», он не был для Маурин опорой и поддержкой, но, что более гнусно, — стал ревнивым мужем.

Голова болела безжалостно. Эндрю прошел на кухню и приготовил себе выпивку. Потом он со стаканом вернулся в гостиную, ненавидя себя и бесполезно раскаиваясь, но больше всего он ненавидел убийцу жены.

Преследователь… шантажист. Кто? Кто-то знакомый?

В дверном замке послышался скрежет ключа Эндрю резко вернулся в прихожую. Заходил Нед, в плаще и шляпе.

— Привет, Дрю.

Брат стоял в прихожей и снимал плащ. Выцветшие светлые волосы слегка блестели; Нед улыбался своей широкой дружелюбной улыбкой, сверкая белыми зубами на фоне медово-коричневой кожи. Нед, единственный друг, единственный человек в его жизни, к которому у него осталась привязанность, Нед способствовал его первому предательству Маурин. «Интригующая маленькая сучка». Брат бросил плащ на кресло и направился к нему. Эндрю почувствовал, как от него повеяло прохладой.

— Я ждал на улице, Дрю. Я знал, что коп здесь. Как только я увидел, что он ушел, тут же поднялся.

Нед подошел к нему и обнял за плечи. Его улыбка, которая почти всегда непроизвольно присутствовала у него на лице, если не было причины убрать ее, — пропала. Голубые глаза смотрели обеспокоенно.

— Он тебе сказал, что был у меня? Он был у меня прямо перед тем, как отправиться к тебе. И вот почему я поспешил сюда. Я должен был. Слишком важно, чтобы просто звонить по телефону. Дрю, он думает, что ты сделал это.

Эндрю сел на тахту. Лед в его ожидании позвякивал по стеклу с каким-то высоким музыкальным переливом. Он вспомнил тот день, когда эти стаканы доставили им, а Маурин, счастливая, как маленькая девочка, щелкнула по одному из них пальцем — раздался ласковый перезвон.

Бешеные деньги. Боюсь, что так, милый. Но они в точности такие же, как у тети Маргарет.

Брат серьезно смотрел на него.

— Он не сказал этого явно, Дрю. Он слишком умен для этого. Но он думает, что ты сделал это. Он говорил с тобой об этом? Он высказал это обвинение?

— Он обвинил меня.

— Боже мой.

— Он не арестовал меня, только обвинил.

Во взгляде Неда были лишь любовь и обеспокоенность и ни намека на какое-либо понимание того, что чувствовал Эндрю. Нед никогда не обладал способностью сознавать, что другие люди могут думать о нем. Он просто чувствовал любовь к ним и предполагал, что и они его любят.

Он сел на тахту, положив руку на колено Эндрю. Это тоже было чертой Неда, как будто именно только через физический контакт он мог установить взаимопонимание.

— Ты избавился от драгоценностей Маурин?

— Нет, они в ящике комода в спальне.

— Боже мой, он мог бы найти их.

— Не нашел.

— А если бы нашел… О Боже, мы даже и не подумали об этом. Я имею в виду, что даже без письма, не зная того, что я подделал ограбление, без всего этого чертов сукин сын по-прежнему думает, что убил ее ты. Дрю, хочешь, я сейчас же расскажу ему все? Я расскажу, ты знаешь?

Лицо Неда, совсем рядом с лицом Эндрю, было так наполнено решимостью, что негодование Эндрю начало опадать и вместо него возникла странная смесь стыда и любви. Ну что ты поделаешь с Недом? Ненавидеть его, потому что он невзлюбил Маурин, потому что, с самого начала их брака, Нед чувствовал, что должен принять чью-то сторону, и с чистым сердцем оказался на стороне брата? Интригующая маленькая сучка. Разве было важно, что чувствовал Нед по отношению к Маурин? Сейчас, когда Эндрю определил для себя словами образ своей жены, не было нужды становиться отчужденным по отношению к Неду.

Эндрю посмотрел на брата. Хочешь, я сейчас же расскажу ему все? Он имел в виду именно это, Эндрю был уверен. Тот Нед, который был готов сражаться с полицией, защищая его, был тем же самым Недом, который боролся, защищая его, против Маурин.

Он положил ладонь на руку брата.

— Не имеет смысла рассказывать лейтенанту что-либо.

— Но, Дрю, если он думает на тебя.

— Я не делал этого.

— Но если он думает… Дрю, он арестует тебя?

Эндрю никогда не заходил в своих мыслях так далеко. Настанет ли такой час, когда лейтенант Муни в самом деле арестует его? Арест невинного человека? Такое бывает? Вероятно, бывает. Из-за того что Эндрю не был готов к этой мысли, у него мороз пробежал по коже.

— Может быть, — ответил он.

— Но мы этого не допустим.

— Как мы можем этому помешать?

На короткое время Нед присел с ним на тахту. Потом поднялся и начал мерить шагами комнату. Когда он повернулся и взглянул на Эндрю, тот заметил, что нижняя губа у Неда выпятилась, наполовину накрыв верхнюю. Гримаса Неда. Нед задумчивый, Нед, готовящийся солгать?

— Дрю, как бы тебе это сказать…

Эндрю насторожился снова, почувствовав неопределенное беспокойство.

— Что ты хочешь сказать?

— Хочу сказать… — Нед перестал вышагивать по комнате. Он приблизился и встал напротив Эндрю. — Дрю, я не хотел этого говорить. Никому не хотел говорить. До тех пор, пока не произойдет что-нибудь. Я думал: «К черту, пусть все движется своим чередом. Не принимай всерьез. Так лучше всего». Но теперь, когда они собираются арестовать тебя…

Он сделал паузу.

— Разве не лучше… Что бы ни случилось, разве не лучше, чтобы мы оба… как говорится, две головы…

Он снова замолчал, по-детски выжидательно глядя на Эндрю. Старый, знакомый взгляд «Дрю-знает-что-делает», который подразумевал, что Эндрю подскажет решение, даже если не имеет ни малейшего представления, о чем идет речь.

— Это ужасно. Я говорю, если все выйдет наружу, поднимется вонь отсюда и до Гаваев. Это…

Нед нервно сунул руку в нагрудный карман и достал сложенный листок бумаги.

— Это было в шкатулке. В нижнем ящике. Когда я принес шкатулку домой и открыл ее, я нашел этот листок вместе со всеми драгоценностями и прочим. Как только я увидел его, я понял, чем это пахнет. Я решил не показывать никому, даже тебе. Держать при себе, а потом при случае вернуть ему. Не ради него, разумеется, но ради матери. Бедная старая мама, бедная старая миссис Джордан-Эверсли-Малхауз-Прайд.

Нед протянул листок Эндрю. Это была фотокопия брачного договора, датированного 5 ноября прошлого года, заключенного в Сити Хол между Лемуэлем Патриком Прайдом и Ровеной Робертсон.

— Чуешь? — говорил Нед. — Посмотри на дату. Пятое ноября. А на матери Лем женился в Калифорнии двенадцатого декабря 1959 года. Всего лишь на месяц позже. Возможно ли, черт возьми, что он успел развестись с Ровеной Робертсон еще до женитьбы с матерью?

Глава XIII

Ровена Робертсон — Ровена Ла Марш. Больше не было загадки дома 215 по Шестьдесят первой улице.

Пока Эндрю рассматривал договор, который держал в руках, он вспомнил о толстой и краснощекой Руви, тяжело передвигающейся по убогой квартире. Он вспомнил о Леме, важно входящем с подарком под мышкой и встречаемом тремя чихуахуа как глава дома. Эндрю думал и о матери, и даже теперь, когда так много всего нахлынуло на него, он чувствовал недоверие, слегка окрашенное слабым злорадством, к тому, что мучительно недоступная, наводившая на него благоговейный страх богиня его детства могла стать добычей потрепанного двоеженца, который держал розово-голубое любовное гнездышко всего в нескольких кварталах от «ее» отеля.

Нед сказал:

— Маурин ведь никогда не говорила тебе об этом?

— Никогда.

— Значит, она использовала это против Лема. На что оно еще могло бы сгодиться? Маленькая сучка, она к тому же и шантажировала.

Именно так Нед и должен был все себе представлять. Было время — только этим утром? — когда Эндрю подумал бы так же. Но сейчас все казалось совсем иным. Если Лем женился на их матери, уже имея жену, почему Лем не мог быть и тем человеком, который шантажировал Маурин? И почему, в таком случае, не могла Маурин, может быть безрассудно, защищаться и бороться против этого? Ей было бы нетрудно проследить его до дома 215 по шестьдесят первой улице и затесаться в доверие к жалкой, слезливой Ровене. А раз она имела копию брачного договора и вырезку из газеты об алкогольном припадке у Руви на улице, ей было чем защищаться от Лема, и тот мог убить ее.

Лем — двоеженец. Лем — шантажист. Лем — убийца. Наконец-то была отгадка, в которую Эндрю смог поверить. Наконец-то его ярость нашла свой объект.

Эндрю встал, подошел к телефону и набрал номер Плацы, спросив мистера Прайда. Его соединили с матерью.

— Эндрю? Вот так совпадение. Я как раз собиралась позвонить тебе. Слушай, Эндрю, насчет похорон. Я говорила с несколькими дамами. Просто ужас, что у нас так ничего не ясно. Надеюсь, тот полицейский не собирается задерживать нас до бесконечности. Я хочу очень жестко поговорить с этим лейтенантом О’Малли.

— Лейтенантом Муни, мама, и уже все устроено. Он только что сказал мне, что они возвращают тело.

— Возвращают? Тогда ты должен приехать ко мне немедленно. Слишком много надо обсудить. Эндрю, я знаю, это больно, но так надо. Может, ты приедешь прямо сейчас?

— Лем там?

— Конечно. Где ему еще быть? Только что вернулся из своего клуба.

Своего клуба!

— Хорошо, мама, скоро приеду.

Эндрю положил трубку.

Нед спросил:

— Дрю, ты в самом деле думаешь, что Лем сделал это?

— Думаю, он.

— Но ведь мы не можем быть уверены? Нет ни одного доказательства. У него был мотив, конечно, но если Маурин делала это с ним, она могла бы делать то же самое, и даже хуже, с кем угодно. — Нед выдавил улыбку. — Я имею в виду, что нам надо быть справедливыми. Если полиция попытается арестовать тебя, тогда нам придется рассказать о Леме. Тогда — конечно. Пусть лучше Лем, чем ты. Но ты будешь осторожен, я надеюсь. Если есть хоть один шанс избежать этого… Бедная старая мама, ей совсем плохо в эти дни. Она скорее умрет, чем допустит это, я уверен. Поэтому ты просто обязан… не рассказывай ей. Это вышибет ее из колеи. Это…

Эндрю положил документ в карман и пошел в прихожую за пальто. У него не было настроения выслушивать «понимающего» мать Неда. Единственное, чего он сейчас хотел, — это добраться до Лема Прайда.

Нед, без шапки, в тонком плаще, вышел вместе с ним на улицу. Февральский вечер был довольно морозным, но Нед, хотя и проводил большую часть своей жизни в погоне за солнцем, казалось, никогда не ощущал холода. Он шел большими шагами рядом с Эндрю и пытался вместе с ним поймать такси.

— Я ужинаю с Розмари, но освобожусь рано. Мы пойдем ко мне и будем ждать тебя. Ты ведь придешь, правда, и расскажешь все?

— Ладно.

— И, Дрю, вот еще что. Пожалуйста, до конца удостоверься, прежде чем что-либо говорить. Старина Лем слегка плутоват, разумеется. Я это всегда знал. Но он делает мать счастливой, а ей просто необходимо иметь какого-то мужчину при себе. Кроме того, неужели ты в самом деле думаешь, что Лем может убить кого-то? В смысле, чтобы убить, надо иметь определенного сорта характер, а Лем…

Такси повернуло на улицу, и Эндрю остановил его. Когда он залезал в машину, Нед, стоящий на обочине, по-прежнему что-то «понимающе» бормотал о Леме.

Именно Лем впустил Эндрю в номер в Плаце. В гостиной слышался мелодичный, как перезвон колокольчиков, голос матери, разговаривающей с кем-то. Видно было, что Лем чувствовал себя неловко.

— Послушай старина, — прошептал он, — ты же не собираешься рассказать матери о… э-э… моей сестре, не так ли? Есть особые причины. Очень веские причины, уверяю тебя. Я объясню позже.

— Я рассчитываю на это, — ответил Эндрю.

Отчим заволновался еще больше. Он засмущался, если только к такой большой и военного вида фигуре применимо это слово — «засмущался», но потом отправился, опережая Эндрю, в гостиную, объявив голосом профессионального плакальщика на похоронах:

— Норма, моя дорогая… Эндрю.

Миссис Прайд сидела на краю бледно-желтого кресла, лицом к окну. Было уже поздно для чая, но у нее оставалось мартини, и в руке она держала свой жадеитовый мундштук. В кресле напротив нее расположился мистер Тэтчер; он поднялся, когда увидел Эндрю.

— Ах, вот и ты, Эндрю, — сказала миссис Прайд. — Лем, любимый, сделай Эндрю мартини. Эндрю, ты знаком с мистером Тэтчером, не так ли?

По крайней мере она выучила имя правильно, подумал Эндрю. Она повернулась к мистеру Тэтчеру, лучезарно улыбаясь. Теперь она была леди Джордан-Эверсли-Малхаус-Прайд и великодушно позволяла очаровывать себя еще одному потерявшему голову мужчине. Хотя она была изящна, как всегда, однако казалось, что ее кожа приобрела почти неземную прозрачность. Вероятно, Нед был прав, когда говорил, что мать нездорова. Эндрю подумал о брачном договоре в кармане и, вспомнив свою прежнюю злость, почувствовал раскаяние. Бедная мама.

Мистер Тэтчер, солидный и представительный, рассматривал Эндрю сочувствующими карими глазами.

— Я надеюсь, вы не расцените это как черствость, Эндрю, но я пришел поговорить с вашей матерью относительно вашего брата и моей дочери. Розмари, по-видимому, совершенно драматически влюбилась и хочет во что бы то ни стало, несмотря на эту ужасную трагедию, устроить свадьбу как можно скорее. Поскольку я никогда еще не видел Неда, а миссис Прайд незнакома с Розмари, я подумал, что мы могли бы начать договариваться по меньшей мере между собой.

Миссис Прайд сказала:

— Я уверена, что ваша дочь совершенно восхитительна, мистер Тэтчер.

Лем принес Эндрю выпить. Его рука чуть подрагивала. На ногте большого пальца, когда он отдавал стакан, блеснула капелька мартини.

Мистер Тэтчер сказал:

— Ну, миссис Прайд, я должен двигаться дальше. У вас будет много чего обсудить с вашим сыном, а мы, как кажется, уже договорились. Встречаемся у нас в доме на следующей неделе, а потом, если ничего непредвиденного не приключится, мы, старики, дадим молодым благословение.

По промелькнувшему легкому холодку в голубых ляписных глазах матери Эндрю догадался, что ей не слишком понравилось это «старики». Такт мистера Тэтчера оказался не столь безупречен, как он воображал. Однако лучезарная улыбка сохранилась на лице миссис Прайд. Она поднялась и, взяв под руку мистера Тэтчера, словно они совершали прогулку по пляжу в Дюавилле, проводила его до передней. Лем сел. Его лицо было мокрым от пота. Он достал неровно сложенный носовой платок и вытер лоб.

Миссис Прайд вернулась одна. Она оставила дюавилльский образ в передней. Очень стремительно она подошла к тахте и уселась, расправив широкую юбку в сложную систему складок.

— Теперь, Эндрю, по поводу похорон. Лем и я все устроим за тебя, нет нужды говорить. Но есть много всего другого, что надо обсудить…

Голос ее звучал, а Эндрю сидел терпеливо и просто ждал момента, когда сможет остаться один на один с Лемом. За несколько последних лет миссис Прайд отдала роль великолепной международной красавицы в обмен на роль непогрешимой гранд-дамы, чьей обязанностью было поддерживать стандарты поведения, которые с таким «прискорбием» для нее распадались буквально на глазах. Эндрю привык к тому, но когда она говорила о похоронных приготовлениях так, будто планировала выход Маурин в качестве дебютантки в свет, ее отдаленность от реальности показалась ему на грани безумия.

— Я полагаю, самым подходящим будет Хартфорд. — В Хартфорде была похоронена вся семья отца Эндрю. Он тоже полагал это подходящим. Только бы это помогло ей, только бы она могла пребывать в уверенности, что ничего непристойного, с ее точки зрения, с ней не могло случиться, — ладно, пусть себе играет в это, пока может.

Через некоторое время она замолчала и посмотрела на крошечные платиновые часы, блестевшие на ее запястье, потом быстро перевела взгляд на унизанные кольцами пальцы.

— Ну, Эндрю, боюсь, у нас больше нет времени. Я должна принять ванну и переодеться. Мы идем в театр. Нам просто необходимо. Я купила билеты несколько месяцев назад. И я не хочу пропустить ужин. Но ты действительно согласен? Ее надо перевезти немедленно. А потом похороны в Хартфорде в понедельник.

— Да, мама.

— Лем, милый, ты уже переоделся. Почему бы тебе не принести Эндрю еще выпить? Я буду готова не раньше, чем через полчаса.

Она потрепала Лема по плечу и исчезла в ванной. Стакан Лема был пуст. Он почти побежал в бар и налил себе еще мартини.

Затем он вернулся к Эндрю и сказал:

— Эндрю, старина, что касается Руви…

— Да, — сказал Эндрю. — Давай насчет Руви. Ты ведь не развелся с ней, не так ли?

Лем застыл на месте. Его челюсть дебильно отвисла.

— Ты женился на моей матери спустя месяц после своей свадьбы с Руви. Маурин знала, не так ли? У меня в кармане копия договора.

Как Эндрю и подозревал, галантный майор из фильма Эррола Флинна был побежден в первой же стычке. Эндрю наблюдал, как отчим отчаянно пробует восстановить какое-то подобие фасада. Все, что получалось, было умилительно неуклюжей попыткой изобразить откровенность, доверительность мужского разговора.

Он сел в кресло напротив Эндрю и отпил большой глоток из стакана.

— Итак… итак, значит, ты нашел эту бумагу? Слава Богу, старина, гора с плеч. Не можешь себе представить, как я был напуган, чертовски напуган тем, что полиция могла найти ее. — Капелька пота плюхнулась с одного уса прямо на уголок его широкой примирительной улыбки. — Это не доставило бы тебе удовольствия, не так ли, если бы все оказалось в газетах? Поставь себя на место своей матери. Прекрасная уважаемая дама…

— А как насчет моего места? — спросил Эндрю.

— Твоего, дружище? — Лем пытался изобразить непонимание. — Ты имеешь в виду — как пришлось бы поступить с бандитами, которые убили Маурин?

Только сейчас Эндрю вспомнил «почтение» лейтенанта Муни к матери, которое удержало его от сообщения Прайдам, что бандитов не было. Так что… может быть, может быть, непонимание Лема не было поддельным.

Эндрю сказал:

— Вам лучше рассказать мне правду.

— О Руви и обо мне? — Лем беспокойно взглянул на дверь в ванную. Та была закрыта, и доносился слабый шум бегущей воды. — Разумеется, старина, я знаю, на что это похоже на первый взгляд. Похоже, что я — один из тех старых болванов, которые все еще встречаются в жизни. Но когда ты услышишь, ты поймешь. Я знаю, поймешь. В конце концов, бедная старая Руви… Надо иметь что-то надежное в жизни. Нельзя же было просто выбросить ее на мусорную свалку, разве не так?

Его фальшивый английский акцент никогда еще не был так нарочит. Эндрю решил, что он скрывает за ним страдание. Лем отпил еще из стакана, продолжая глупо улыбаться.

— Бедная старушка Руви. Я знаю ее всю свою жизнь. Тебе следовало бы увидеть ее несколько лет назад. Дружище, это была настоящая женщина. Не то чтобы чересчур красива, конечно. Потрясающая фигура, кровь с молоком. Все из-за пьянства, разумеется. Потом произошла небольшая неприятность, но у нее была тяжелая жизнь, тяжелая, она упорно боролась, чтобы выкарабкаться.

То, как он обрисовал историю Ровены Ла Марш для Эндрю, скорее, походило на упорную борьбу за спуск вниз, и все упорство проистекало из их отношений с Лемом. Руви, которой однажды довелось сняться в кино, любила его и жила с ним несколько лет, трудилась все эти годы то на одной, то на другой работе с единственной целью обеспечить так называемую актерскую карьеру Лема. Это была длинная жалкая сага о том, как он бросал ее при первом же запахе успеха, и о его возвращениях всякий раз, когда он оказывался разбит и подавлен. Полтора года назад его карьера, казалось, завершилась раз и навсегда. Больной и ничего не имевший за душой, он приполз обратно к Руви, и, как всегда, та сердечно встретила его с открытыми объятиями и выхаживала его, пока он выздоравливал.

— Ты не можешь себе представить, как добра была эта женщина ко мне, Эндрю. Ангел… совершенный ангел. Она сама заболела, потеряла работу в ателье, и знаешь, чем она занялась? Пошла мыть полы. Буквально, старина. Каждый вечер она уходила с какой-то бригадой женщин драить конторы, и ни разу не было ни одной жалобы. Всегда она появлялась утром и приносила завтрак, весело, всегда с шуткой, лучшая маленькая сиделка во всей вселенной. Спилась. И ее уволили окончательно. Конечно, я полагаю, не слишком много денег ей платили, но хоть что-то, и… ну ты должен понять. Надо было отплатить как-то. Нельзя же было принять все это и распрощаться, разве я мог? Только подлец бы так сделал. Поэтому, поскольку для нее так много это значило и это была единственная вещь, о которой она мечтала, когда я снова встал на ноги, я взял ее в Сити Хол и сделал из нее честную женщину.

Он засмеялся. Это был непринужденный, довольный смех гордости от того, что он был настолько богат своей любовью, и гордости от того, что он вознаградил женщину, которая любила его так сильно.

— Вот так все происходило, дружище. Думаешь, ей стало от этого легче? Никогда не верь женщинам. Через пару недель снова ударилась в запой. Вовсю — розовые слоники и все такое. Бедная старушка, упала на улице, ее отвезли в Белевью на какое-то время. И вот тогда все случилось. В смысле — вызов из Голливуда. Не совсем вызов, просто мои друзья, имеющие большой вес в этой области… Они всегда восхищались моей работой. Они предложили оплатить мой перерыв, включить обратно в работу и дать шанс еще попробовать. Руви была в Белевью. Я ей не был нужен, поэтому я поехал. Так получилось, что работы вовсе не оказалось, но после того, как я пробыл там всего пару дней, живя у моих знаменитых друзей, я встретил твою мать…

Лем казался совсем невинным, ни капли смущения. Для него, очевидно, они были просто мужчинами, которых обстоятельства свыше свели в этой ситуации, где вся их «софистика» была вовсе излишней.

— Ты знаешь, Эндрю, никогда в жизни, никогда я не встречал такой женщины, как твоя мать. Я не шучу, что-то настоящее. О, там были кинозвезды, конечно, женщины, о которых только мечтают простые люди с улицы, но не такие, как твоя мать. Не настоящее. Мне кажется, точнее будет сказать, что я упивался счастьем, изменившим всю мою жизнь. И когда она проявила интерес ко мне, я внезапно почувствовал, что всегда именно к этому и стремился. Все остальное, все взлеты и падения, вся борьба — все это лишь так, трата времени. Я вспоминал о Руви, разумеется. Бедняжка Руви. Я посылал ей открытки каждый день. Да, я знал, что Руви поймет. Она никогда не требовала от мужчины невозможного. Я знал, что она скорее умрет, чем когда-либо встанет у меня на пути. Я не хотел упоминать о ней при твоей матери, конечно. Всякий, кто видел Руви, скажет, что твоя мать не смогла бы ее оценить. Поэтому, когда пришло время, когда… да, вероятно, с моей стороны не совсем порядочно вытаскивать все это на поверхность, Эндрю, старина, но именно твоя мать сделала мне предложение.

Он просветлел.

— Прямо там, в Малибу, под большой проклятой луной… ну, ты знаешь свою мать. Ты знаешь, как она привыкла получать то, что хочет, когда хочет. Прежде чем я успел сказать что-либо, все было сделано. Мы тогда ехали к мексиканской границе и поженились в Тья Джуана, в восемь тридцать на следующее утро.

Лем развел руками, показав пухлые ладони, которые, если следовать образу бойца-вояки, не должны были быть такими пухлыми и гладкими.

— Вот, как видишь, старина. Все было кончено еще до того, как у меня было время все это переварить, и, кроме того, кто от этого пострадал? Формальности, единственное… только формальности. Когда я вернулся сюда, в Плацу, Руви уже выписалась. Я ждал сложного объяснения с ней, но женщины — забавные существа. Знаешь, она вовсе не сердилась на твою мать, только просила меня пообещать не разводиться с ней. Видишь ли, единственное, чего она всегда хотела, — это знать, что она, говоря условно, моя жена в общепринятом смысле. Ей только этого надо. Я купил ей чихуахуа. Она их обожает. Я навещаю ее, когда только могу, и всегда приношу подарки, какой-нибудь глупый пустяк, который нравится женщинам. И все идет хорошо. И так бы прекрасно все и продолжалось, если бы…

Он замолк, и его красивое мужественное лицо выражало теперь справедливое негодование.

— Мне противно говорить, Эндрю, но я должен справиться с этой ситуацией до конца. Все было бы великолепно и прекрасно, если бы не вмешалась эта… эта хитрая, ловкая…

Он снова оборвал фразу.

— Старина, давай договоримся раз и навсегда. Я не знаю, как ты это воспримешь… Но пришла пора тебе узнать, что самое лучшее в твоей жизни произошло тогда, когда грабители всадили две пули в эту горбатую сучку — твою жену.

Глава XIV

Эндрю ждал чего-то подобного. Что бы Лем ни сказал, было понятно, что единственное средство отмыть себя для него в том, чтобы очернить Маурин. Эндрю сидел молча, просто наблюдая за тем, как его «отчим» ерзал в кресле.

— Это нелегко слышать, старина. Я имею в виду — она обвела тебя вокруг пальца, так ведь? По крайней мере вначале. И я не осуждаю тебя. Она меня самого поразила сперва, когда ты привел ее сюда. Всегда такая обаятельная, столько бегала вокруг твоей матери. Да, думал я, Эндрю отхватил себе сочный персик. Но так было только сначала. Скоро я раскусил ее. «Здесь что-то не то», — говорил я себе. Твоя мать ведь тоже видела ее насквозь, не так ли? Никогда не доверяла ей. У нее врожденное чутье на такие подделки.

Лем взглянул еще раз на закрытую дверь в ванную.

— Да, старина. «Этой девочке что-то надо, все это неспроста», — говорил я себе и пытался понять, в чем же дело. Знала ли она, что твоя мать намеревалась оставить свои деньги Неду? Мы-то знаем, что это уже устроено, так было заранее решено, поскольку ты унаследовал бизнес твоего отца. Но это ли было ей нужно? Расточала ли она свое обаяние в надежде заставить старушку изменить свое завещание? На этом я в конце концов и остановился, и то, как все потом повернулось, показало, что я не слишком ошибался.

Лем допил последний глоток мартини, в рот попал кусочек лимонной кожуры. Он вынул его большим и указательным пальцами.

— Понимаешь, старина, все пошло наперекосяк примерно восемь месяцев назад… из-за Руви. Представляешь, что твоя женушка делала? Она следила за мной всякий раз, когда я выходил днем, и потом однажды появилась в доме, когда там была только Руви. Бедная Руви, у нее всегда была доверчивая душа. Маурин пробыла всего час или два и сумела заполучить от нее всю историю сразу, а потом принялась за меня. На следующий же день — это был четверг, день, когда твоя мать посещает доктора Вилльямса, чтобы сделать противоаллергические уколы, — она позвонила мне снизу. Я пригласил ее, и она зашла, помахивая той фотокопией брачного договора.

Эндрю решил не перебивать. Лучше всего было выслушать Лема до конца. До сих пор все сходилось. Лем всячески избегал упоминания о своих собственных попытках шантажировать Маурин. Он выставлял себя в роли жертвы немотивированной агрессии. Однако это было довольно разумно. Если бы Эндрю находился на месте Лема, наверняка он воспользовался бы такой же версией.

Лем, казалось, погрузился в размышления. Наконец он тряхнул головой.

— Бедная Руви, нельзя осуждать ее за отсутствие мозгов. Она не умеет лгать. Никогда не умела. Ты мог видеть это сегодня. Вся та ерунда, которую она придумала для тебя о Маурин — ее подруге, приходившей навестить ее, приносившей подарки… десятилетний ребенок сразу бы раскусил, что к чему. Она видела Маурин только единственный раз и возненавидела ее. Из-за меня, разумеется. Я не представлял себе, что Руви могла бы возненавидеть кого бы то ни было, пока как-то, через пару дней после посещения Маурин, я не заглянул к Руви и не увидел, что она делала: она вырезала заглавные буквы из газет и приклеивала их на листок бумаги. Анонимное письмо, ты знаешь. Она призналась, что уже послала тебе одно, до того она была обеспокоена из-за Маурин. Разумеется, я тут же прекратил все это дело. Анонимные письма — я не шучу! Есть такие вещи в жизни, до которых не следует унижаться. Бедная Руви, она была совершенно пристыжена, когда я объяснил ей это, но она только пробовала осадить Маурин единственно ради меня.

Что ж, вот и объяснение письму. Даже если все остальное было обманом, Эндрю мог поверить в это. Он представил, как Ровена Ла Марш расхаживает с ножницами и клеем, а три чихуахуа тявкают и кусают ее за юбку.

ВЫ ЕДИНСТВЕННЫЙ ЧЕЛОВЕК В НЬЮ-ЙОРКЕ, КТО НИЧЕГО НЕ ЗНАЕТ О ВАШЕЙ ЖЕНЕ.

— Сам понимаешь, дружище, куда мне было деваться? — Лем наклонился чуточку ближе к Эндрю, как бы подчеркивая тем самым их взаимопонимание и доверительность. — Да, тот четверг. Маурин вошла в квартиру, прелестная, благоухающая, такая же, как всегда. Тебе стоило бы посмотреть на нее. Тебе бы следовало послушать, как она все гладко излагала. «Взгляни-ка, что я нашла», — сказала она, помахивая той копией брачного договора. Кто бы не растерялся? Она, конечно, не сомневалась, что у меня были вполне веские причины для совершения повторного брака, но, подумай только, как ужасно для бедного мистера Прайда, если это когда-нибудь выйдет наружу, тем более что моя другая жена является столь примечательной персоной. И — можешь ты поверить? — она достала какую-то бульварную газетенку с фотографией пьяного происшествия на улице с бедняжкой Руви. Должно быть, она ходила в библиотеку или еще куда-то и откопала это.

Лем помотал головой, чтобы показать свое изумление от людской порочности.

— Да, она говорила, это счастье, что человеком, узнавшим обо всем, что произошло, была она, поскольку она, естественно, мой друг, просто потому, что я ее друг. И раз она уверена, что я ее друг, она не сомневается, что я хотел бы помочь ей исправить вопиющее нарушение справедливости. Я должен согласиться, понятное дело, что со стороны миссис Прайд преступление оставлять все деньги этому нехорошему Неду, тогда как Эндрю — старший сын, и, разумеется, он должен получить их. Именно тогда она помахала брачным договором еще раз и, по-прежнему хитро улыбаясь, с милым видом восходящей кинозвезды сказала: «Я ясно выражаюсь? Ты проследишь, чтобы старушка поменяла свое завещание, и быстро? А если нет… Какое наказание за двоеженство в штате Нью-Йорк? Три или четыре года, не так ли? Как бы то ни было, ты можешь понять мое положение, — говорила она. — Ты же не думаешь, что я вышла замуж за Эндрю из-за его ума или красоты? Я вышла за него, потому что предполагала, что однажды он станет богатым, именно так и должно случиться».

Ты же не думаешь, что я вышла замуж за Эндрю из-за его ума или красоты? Почти идентично словам письма к Розмари. Эндрю ощутил паническую дрожь. Боже мой, разве такое возможно, после всего того, что… что…?

— Только представь себе, — сердечно улыбался Лем, — что когда она все это выстроила в одну линию, то на мгновение я почувствовал что-то, как бы это сказать, вроде приступа смеха. Да, правда. Я подумал, что все это шутка, ерунда. Ведь ты же знаешь свою мать, дружище. Можешь себе представить, чтобы кто-то попытался воздействовать на нее относительно того, как ей следует поступить с деньгами? Чтобы я пошел и сказал: «Видишь ли, цыпленочек, ты помрешь скоро. Почему бы тебе не написать новое завещание и не оставить все такому замечательному Эндрю?» Но я не засмеялся. О нет, надо быть дураком. Я видел противника и принял ее игру. «Годится, — сказал я. — Сделаю все, что в моих силах, но потребуется время, разумеется». Это ее, по-видимому, удовлетворило. Она ушла, и оттого, что это все выглядело полным безумием, я решил, что, вероятно, так все и закончится. Но не тут-то было.

Эндрю вцепился в подлокотники кресла. Лем дотянулся до коробки с сигаретами и взял одну. Он не имел привычки к курению и, подобно всем некурящим, превращал это занятие в некий процесс: сильными движениями, размахивая, ударял спичкой по коробку, засасывая чуть ли не всю сигарету, выпускал изо рта огромные клубы дыма.

— Каждый четверг с этого дня, всякий раз, когда твоя мать уходила принимать свои процедуры, появлялась Маурин. Каждую неделю я ждал ее, каждую неделю она угрожала. Нет нужды объяснять, что в конце концов она поняла, что все превратилось в фарс. Она тогда же признала это и сказала: «Я, должно быть, была не в себе, когда подумала, что у тебя есть какое-то влияние на старушку. Я, должно быть, была также не в себе, теряя столько времени, пытаясь получить деньги для Эндрю, когда гораздо лучше получить деньги самой».

Лем помахал сигаретой в воздухе.

— Тогда она принялась за драгоценности.

— Драгоценности?

— Конечно, — сказал Лем. — Пойми, я все это тебе рассказываю потому, что доверяю тебе, Эндрю. Ты не должен думать, что я когда-либо подозревал, что ты с ней заодно. Такое мне никогда не приходило в голову, даже если бы она это не объяснила совершенно четко, она явно действовала сама по себе. Но когда она обрисовала свой план с драгоценностями, я понял, что — финиш. Понимаешь, я уже узнал ее к тому времени. Я знал, что она столь же несговорчива и столь же опасна, как Аль Капоне, и эта мысль была такой простой, такой очевидной… ну, старина, воздадим должное дьяволу, я называю это гениальной чертой.

Его пухлая рука вытянулась вперед и тут же легла Эндрю на колено.

— Ты знаешь, твоей матери всегда нравилось, когда я выбирал драгоценности, которые ей надеть. Итак, на этом и основывался план Маурин. Мне полагалось убедить твою мать, что слишком опасно держать драгоценности в номере. Мне надо было уговорить ее положить их в сейф отеля, где они будут надежно защищены. И затем каждый день я решал бы, какие драгоценности ей надеть на этот раз, шел вниз к сейфу и приносил бы ей. Уловил? Тем самым я приобретал полный контроль над драгоценностями, и когда я все так и устроил, я должен был каждую неделю забирать одну из самых ценных вещей и отдавать Маурин. У нее был какой-то знакомый ловкий ювелир, я не знаю, кто это, но кто-то был. Каждую неделю она относила кольцо или серьгу этому человеку, который вынимал самые большие камни и заменял их на копии. Каждый раз, когда она приходила за новой вещью, она приносила мне прежнюю, но уже с фальшивыми камнями. И, Эндрю, знаешь? Ко времени, когда ее прикончили, твоя очаровательная женушка прикарманила все самые большие камни твоей матери: рубины из серег, тот большой изумруд из кольца, которое она всегда носит, алмазы из броши, что Малхауз подарил ей. Бедная старушка даже не знает этого, разумеется, но в этом она — великая миссис Прайд, разгуливающая повсюду, как павлин, сверкая своими кольцами и браслетами, сверкая разноцветными побрякушками, бесценным битым стеклом…

Майорская улыбка Лема превратилась в унылую ухмылку восхищения.

— Да, пришлось отдать все это твоей женушке. Надо было бы свернуть ей шею, конечно, но… что я мог? Абсолютно ничего. Она могла делать со мной все, что только хотела, и знала это.

Лем помолчал.

— Так-то, старина, ты хотел правду? Вот правда. Вот сага о бедном старом Леме Прайде и его невестке.

Пока Лем рассказывал, Эндрю чувствовал, что паника вздымается в нем, угрожая раз и навсегда лишить его рассудка. А разве Лем не мог выдумать подобную историю? Но посмел бы он врать о подменных драгоценных камнях, когда наверняка сознавал, что единственное, что Эндрю потребуется, чтобы проверить его, — это взять один из этих так называемых «дубликатов» и отнести к эксперту на оценку? Нет, драгоценности наверняка подделаны. Значит… значит, Лем говорит правду? Маурин была тем, чем он ее назвал? И все, за что Эндрю боролся, чтобы поверить жене, все это оказалось не что иное, как самообман?

Был долгий мучительный момент, прежде чем он осознал, что, даже если драгоценности были подделаны, совсем не обязательно думать, что здесь замешана Маурин. После смерти миссис Прайд, все, за исключением «какой-то малости для Лема», перейдет к Неду. Почему Лем не мог решиться на то, чтобы устроить свое собственное гнездышко, пока еще не поздно? И, пожалуй, было бы более естественно предположить, что он сам забрал драгоценности, нежели поверить в придуманную историю, сваливающую всю вину на Маурин.

Эндрю поднялся с кресла. Его облегчение от того, что ему и на этот раз удалось уйти от отчаяния, было гораздо сильнее, чем гнев на Лема. Он стоял, глядя сверху вниз на «отчима».

— Это все?

— Да, дружище, все.

— Я не верю в это.

Глаза Лема, с белками в красных прожилках, выпучились от изумления.

— Ты не веришь… чему?

— Что Маурин брала эти драгоценности у тебя.

— Но… но… В каком смысле?.. Что значит — ты не веришь этому? Разве не видно, как все этим объясняется? Это были не какие-то мелкие случайные грабители, которые вломились к вам в квартиру, воспользовавшись тем, что никого нет, и в надежде раздобыть какую-нибудь ерунду. Разве не понятно, что произошло? Тот ее ловкий ювелир проболтался каким-то молодцам, что она хранит драгоценности примерно на восемьдесят тысяч долларов. Именно поэтому они и пришли, вот почему, когда она стала сопротивляться, пристрелили ее. Боже мой, игра стоила свеч. Драгоценности почти на восемьдесят тысяч долларов в ее шкатулке.

— Шкатулке? — сдавленным голосом проговорил Эндрю.

— Да, там, дружище. Именно там она держала их. Все время рассказывала мне о шкатулке. Наверное, ей это не давало покоя, будто зуд какой-то. Часто она говорила: «Если ты так плохо себя чувствуешь из-за этого, почему бы тебе как-нибудь не ограбить мою квартиру и не забрать драгоценности обратно? Ты найдешь их прямо там, в красной кожаной шкатулке в верхнем правом ящике комода в спальне». Когда она сказала это, то засмеялась, потому что знала, что я представлял для нее такую же угрозу, как мышь, если у той выдернуть зубы.

Лем тоже поднялся и в дружеском порыве обхватил Эндрю за плечи.

— Вот, вообрази, что я почувствовал вчера у тебя дома, дружище, когда твоя мать послала меня в спальню и я увидел убитую Маурин. Я обезумел, брат. Я бросился к правому ящичку. И когда я обнаружил, что шкатулки нет, разумеется, сразу понял, что случилось. Очень плохо, что мы не можем рассказать все это в полиции. Если бы они узнали об этих драгоценностях, они бы забегали куда быстрее, чтобы выследить тех взломщиков. Но нам нельзя говорить, ведь так? Я уверен, что ты согласен. Ведь если об этом развоняются паршивые газетенки, наша старушка просто умрет, ты понимаешь? Ясно как день, она станет посмешищем для всех своих друзей.

Лем стоял, улыбаясь ему заговорщически, явно не ощущая ни смущения, ни вины. Эндрю почувствовал, что покачивается на краю пропасти. Лем точно знал, где Маурин хранила шкатулку. Как такое возможно, если только… Стоп, еще немного. Да, конечно, Лем был там вчера вечером, когда Эндрю говорил лейтенанту о шкатулке. Так что все это ничего не значит, и, поскольку Лем, как и прежде, полагает, будто полиция приняла версию грабежа, он просто добавил одно из возможных продолжений к его лживой истории, придумав, что драгоценности, которые он сам куда-то припрятал, будто бы были положены Маурин в шкатулку, которую украли «грабители». Именно так все и должно было быть. Невероятно, что в шкатулке могли находиться драгоценности его матери на сумму восемьдесят тысяч долларов. Если бы они там были, Нед нашел бы их и рассказал бы ему, и…

Нед…

Лицо Эндрю, должно быть, выдало его переживания, ибо Лем быстро спросил:

— В чем дело, старина? Ты думаешь, нам следует рассказать это в полиции? Глупо. Конечно, возможно, все всплывет на поверхность само собой, но в настоящий момент абсолютно нет необходимости ничего говорить. Они так или иначе ищут взломщиков. Наше признание только добавило бы, что грабители покрупнее, чем считает полиция.

— Не было грабителей, — сказал Эндрю. — Ограбление — фикция. Полиция знала это с самого начала.

— Тогда… — Лицо Лема стало зеленовато-серого цвета. Маленькие капельки пота потекли по лбу. — Но должны же быть какие-то грабители. Там… Эндрю, что ты хочешь сказать? Не думаешь же ты, что я убил ее? Я… убиваю ее, чтобы заполучить драгоценности твоей матери? Ты в своем уме? Чтобы я убил кого-то? Ты меня не знаешь. Один вид крови, порезанный палец — и у меня кружится голова, почти падаю в обморок, как женщина.

Лем сделал движение, пытаясь поймать руку Эндрю.

— Эндрю, послушай. Я не убивал ее. Клянусь. Ты должен поверить этому, дружище. Не трать понапрасну свое время, подозревая меня. Все дело в шкатулке. Я говорил тебе, там было камней на восемьдесят тысяч долларов, в этой коробке. Ладно, ты говоришь, что не было взломщиков. Ну значит, их не было. Но кто-то украл шкатулку, и тот, кто украл ее, тот убил Маурин. Разве не ясно? Вот этим и стоит заняться. Нам нужен тот, кто взял шкатулку.

Они стояли, рассматривая друг друга. У Эндрю снова раскалывалась голова, в висках стучала кровь. Отчаянное желание продолжать и дальше не верить своему «отчиму» почти выдохлось, и все же он должен был сопротивляться, потому что поверить сейчас Лему значило бы признать, что Маурин занималась самым низким, самым подлым шантажом, а Нед…

— Эндрю, — дошел до него голос Лема, — неужели у тебя нет никакой мысли насчет того, кто бы мог взять шкатулку? Подумай. Ради Бога, подумай. Что если у нее был партнер, какой-нибудь парень, который помогал ей вымогать драгоценности, дружок, может… Да, что-то такое. Я уверен в этом. Понимаешь, что-то в этом роде…

Лем замолчал, потому что дверь из спальни отворилась, и они оба повернулись, чтобы посмотреть, как миссис Прайд входит в комнату. На ней было серое вечернее платье и накидка из серого серебристого меха. Книзу платье становилось просторным, доходило до самого пола и при ходьбе красиво колыхалось. Маленькие голубые искорки играли на платье — алмазное ожерелье Малхауза. Она держала в руке белые перчатки, на среднем пальце сверкал огромный изумрудный перстень миссис Эверсли. Она приближалась к ним в великолепном притягательном сиянии.

— Ты еще здесь, Эндрю? Лем, дорогой, я уверена, что ты готов. Уже почти полвосьмого.

Она принялась натягивать перчатки. Это были длинные перчатки, доходящие до локтей. Она проделала это с ловкостью гейши.

— О, Эндрю, если увидишь Недди, я хочу, чтобы ты передал ему. Скажи, что я была очарована мистером Тэтчером, совершенно очарована. И скажи ему, что мистер Тэтчер был весьма рассудительным относительно приготовлений к свадьбе. Правда, вначале ему показалось, что мне следовало бы предпринять кое-что, чтобы увеличить небольшой доход Недди, но когда я объяснила, что не в том положении, чтобы заниматься этим, он сделал ответное предложение, которое я нашла в значительной степени благоразумным. По-видимому, он крайне обеспокоен тем, чтобы сохранить свое фамильное имя. Если Недди поменяет свое имя на Джордан-Тэтчер (а нет причин, почему бы Недди мог отказаться, так всегда делается в Европе), то мистер Тэтчер будет более чем готов предоставить им щедрое содержание.

В суматохе своих мыслей Эндрю слушал мать очень рассеянно, но последние слова ударили его как обухом по голове.

— Содержание? — переспросил он. — Но мне казалось, что Розмари располагает своими собственными деньгами.

Миссис Прайд бросила последний быстрый взгляд на перчатки.

— О нет, дорогой. Я все выяснила, расспросив мистера Тэтчера, а он весьма аккуратен в этом вопросе. Она полностью зависит от него, и он очень благоразумно поступает, держа ее в строжайших рамках в смысле денег на булавки и прочие безделушки, как подобает школьнице. Тем более это мудро до тех пор, пока они не достигнут соответствующего возраста. Но все это переменится, как я сказала. Он пообещал быть более чем великодушным.

Кого бы это взволновало, пошла бы Маурин к Тэтчерам или нет?

Голос Неда, такой искренний, такой по-мальчишески убеждающий, раздавался эхом в уме Эндрю. Розмари совершеннолетняя. У нее есть свои деньги. У Маурин бы не вышло расстроить свадьбу.

Розмари говорила то же. Они оба врали. Все пошло по второму кругу.

Миссис Прайд подошла к Лему. Вся сияя, как девочка, она положила свою руку на его плечо и, поднявшись на носочки, поцеловала его в ухо.

— С тобой все в порядке, цыпленочек? Не было сегодня ужасного неприятного волнения в сердце?

Лем растекся в самодовольной улыбке, расправившись во всю ширь своей восхитительной мужественности. Образ для публики, казалось, был полностью восстановлен.

— Нет, цыпленочек. Удивительно в хорошей сегодня форме.

— Молодец, мальчик. — Миссис Прайд повернулась к Эндрю. — Бедняжка Лем, ему вчера было совсем тяжело. Ему пришлось пролежать весь день, а я читала ему вслух, начиная с ланча и почти до шести. Он обожает, когда ему читают. Он просто как маленький ребенок.

Вот и алиби для Лема. Ведь никто об этом не просил, миссис Правд сказала не задумываясь. Если только не какая-то фантастически сложная причина, по которой она лгала, выгораживая Лема, причем даже еще не зная, что его надо выгораживать, Лем не мог убить Маурин.

Эндрю осознал, что это значило. Если больше не было никакой возможности подозревать Лема в убийстве, было бы неразумно не верить его истории. А значит, настал конец его душераздирающему путешествию к правде? Его жена была чудовищем, гораздо большим чудовищем, нежели даже Нед мог себе представить.

А Нед?

Миссис Прайд взяла под руку Лема, и они вместе двинулись к выходу. Когда они почти дошли до двери, миссис Прайд оглянулась через плечо.

— Если хочешь остаться немного и еще чуть-чуть выпить, пожалуйста, оставайся, Эндрю. Но не вздумай выключить свет, когда будешь уходить. Ты ведь знаешь, как мне противно возвращаться в темную комнату. Так печально.

Они исчезли в фойе. Эндрю слышал, как открылась и захлопнулась за ними дверь. Он стоял с пустым стаканом из-под мартини, тупо таращась на бледно-желтое кресло матери.

Глава XV

Спустя десять минут Эндрю шагал вверх по ступеням дома Неда. Когда он нажал на звонок в прокопченном маленьком вестибюле, ответа не последовало, однако наружная дверь была открыта. Эндрю поднялся на четвертый этаж. В одной из квартир кто-то наигрывал на гитаре. Эндрю постучал в дверь Неда. Ни звука. Придется подождать. Печальное бренчание разливалось по лестнице, и Эндрю стоял оперевшись на стену, совершенно измученный, без проблеска надежды, с ужасом думая о том, что произойдет дальше.

Очень скоро появились Нед и Розмари. Эндрю услышал их шаги и голоса. Потом показались и они сами. Увидев его, они тут же подбежали и принялись извиняться. Долго ли он их прождал? Нед отпер дверь. В гостиной горела единственная лампа.

— Кейт уехал, — сказал Нед. — Отправился во Флориду сегодня днем.

— Эндрю, дорогой, проходи же, садись.

Розмари похлопала по одному из стульев, улыбаясь улыбкой хозяйки дома, словно они с Недом уже поженились и сейчас находятся в их «укромном местечке» в Мехико. Нед готовил выпивку. Как только Эндрю сел на стул, брат и Розмари сели вдвоем на кушетку. Смутно Эндрю осознал, что прежде не видел их вместе. Вместе они выглядели по-другому, гораздо более уверенно в себе, почти грозно. Молодые влюбленные бойцы.

Нед глядел на него заботливо, с беспокойством.

— Ну, ты видел его?

— Да, видел.

— И он сознался, что не разведен с той женщиной?

— Сознался.

— И Маурин шантажировала его?

— Да, так он сказал.

— А что она делала? — спросила Розмари. — Брала у него деньги?

Ну ладно, подумал Эндрю, расскажу им.

— Он сказал, что она заставила его таскать для нее драгоценности матери. Она брала их, относила к какому-то ловкому ювелиру, который делал копии камней. Маурин оставляла подлинные камни у себя и возвращала драгоценности с фальшивыми камнями обратно Лему. Он говорит, что она заполучила камней где-то на восемьдесят тысяч долларов.

— О Боже! — Голос Розмари задрожал. — А я-то думала, что зря ее осуждала. Думала, что она переменилась. Какая я была дура.

Эндрю следил за ее братом. Он ожидал, что Нед будет готов к этому моменту, но, когда увидел «невинное» (и безнадежно выдающее с головой) помаргивание ресниц и то, как «удивленно» тот округляет глаза, Эндрю почувствовал, что сердце останавливается.

— Ладно, Нед, — сказал он, — где они? Они по-прежнему у тебя или ты их уже продал тому парню, который, как известно, не дает большую цену?

— Эндрю! — вскрикнула Розмари.

Эндрю жестко держал свой взгляд на лице Неда. Очень долго тот сидел неподвижно. Потом стало появляться слабое подобие улыбки.

— Итак, старина Лем знал, где она их хранила.

— Она сказала ему об этом.

— Ну, что ты еще знаешь?

— Ты напустил меня на Лема, потому что думал, так тебе будет безопаснее? Ты знал, что он расскажет мне о драгоценностях, но тебе даже в голову не пришло, что Маурин могла признаться ему, что хранит их в шкатулке.

Двусмысленная поддразнивающая полуулыбка все еще играла в уголках рта Неда.

— А тебе пришло бы в голову, что дама, которая оттяпала драгоценности у кого-то, потом из наглости может сообщить ему, где хранит их? — Он сделал паузу. — Итак, значит, ты все знаешь.

— Знаю.

— Тогда ты понимаешь, не так ли? Я имею в виду — понимаешь, почему я не мог рассказать тебе обо всем. — Нед отнял свою руку у Розмари и, нагнувшись вперед, положил ладонь на колено Эндрю. — Боже мой, ведь ты был уже готов подозревать меня в убийстве, когда дело коснулось всего лишь ее вонючих драгоценностей. Что бы ты подумал, если бы узнал, что у меня и вся коллекция матери? Я просто испугался и не хотел говорить тебе. Ты же знаешь, что у меня в кармане пусто. И ты всегда думал, что я жаден до денег, готов на всякие подлости. Разумеется, я даже не представлял, что они могут быть в шкатулке. Я взял эту проклятую штуку только потому, что попытался подстроить ограбление. Но когда я открыл ее, нашел их и понял, чем Маурин занималась… Я подумал, если Эндрю узнает об этом, я пропал.

Он произнес это «пропал» с пафосом, даже героически.

Эндрю сказал:

— Значит, поэтому ты просто держал их у себя и никогда не упоминал о них?

— Да, разумеется, и я совсем замотал свои мозги, думая, что с ними делать. Потом у меня вроде созрел план. Я бы отдал их Лему и заставил как-нибудь вставить обратно в старые оправы. Но затем, когда копы стали подозревать тебя, я решил, что ради твоего спасения мне придется все рассказать о Леме и брачном договоре…

Белокурые волосы упали ему на лоб; тряхнув головой, он отбросил их назад.

— Наверное, я напортил и здесь, как и везде вообще? Но просто я был напуган тем, что ты подумал бы, будто я убил Маурин.

— В особенности когда она фактически могла бы расстроить свадьбу, — сказал Эндрю. — Если бы она сходила к Тэтчерам, то был бы конец, не так ли? Тебе бы пришлось либо жениться на Розмари, хотя ни у кого из вас нет ни цента, либо выбросить всю эту блажь из головы.

Нед побледнел.

— Но, Дрю, ты не в своем уме! Ты же давно знаешь, что у Розмари свои…

— Как раз сегодня днем отец Розмари был у матери. И пообещал распорядиться насчет финансов. Мистер Тэтчер сказал матери о том, что, оказывается, у Розмари нет даже своего счета в банке.

— Но… но…

Изумление в глазах Неда казалось абсолютно искренним. Он повернулся к Розмари. Эндрю смотрел теперь на них обоих… Ее лицо было мышиного цвета.

— Розмари, — сказал Нед. — Розмари, малышка…

— Ну и пусть, — сказала она. — И не смотрите на меня так. Это не такое уж страшное преступление, разве не так?

Она поднялась и теперь стояла напротив Эндрю, маленькая, решительная и грозная.

— Ты прав. Я признаю. У меня нет ни цента своих денег. Я лгала и тебе, и Маурин, и Неду тоже.

— Но, Розмари… — опять начал Нед.

— Нет, — повысила она голос, — не перебивай. Я должна объяснить. Все совершенно просто. Вчера за ланчем я знала, что не должна допустить разговора Маурин с родителями. Единственное, что я смогла придумать, — это заставить ее поверить, что идти к ним абсолютно бессмысленно. Поэтому… поэтому прямо там же экспромтом и выдумала все это о своих деньгах. А затем уж я рассказала ей, решила рассказать и тебе тоже… и Недди.

— А зачем Неду? — резко спросил Эндрю.

Ее щеки запылали еще сильнее.

— Потому что… хорошо, ну, из Недди такой паршивый лгун, он мог все испортить. Я решила, что для безопасности будет лучше, если он поверит в то, во что вы с Маурин поверили, — и он поверил. Он поверил мне так же, как и ты. Ох, я знаю, это была сумасшедшая игра, конечно. Если бы Маурин все же пошла к родителям, все стало бы ясно через шесть секунд. Но был шанс: авось пронесет.

— Так и вышло, — сказал Эндрю, — когда Маурин оказалась убитой.

Розмари свирепо посмотрела на него сквозь очки.

— Думаешь, я этого не понимаю? Разумеется, понимаю. И если тебе так хочется думать, это я убила ее, хорошо, давай продолжай. Я не делала этого, так уж получилось. Но и это не важно. Тебе надо понять только одно: все это не имеет никакого отношения к Недди. Недди не мог убить ее, чтобы удержать от встречи с родителями, потому что у него не было ни малейшего представления о том, что Маурин могла бы расстроить свадьбу. И он не мог убить ее из-за тех драгоценностей, потому что не знал, что те находятся в шкатулке, до тех пор, пока не принес ее сюда и не открыл.

Розмари, стоя рядом с Недом, положила руку ему на плечо. Ее взгляд, впившийся в лицо Эндрю, был совершенно бешеный.

— Тебе это не ясно? Даже слабоумный понял бы это. Ах, ты меня просто бесишь. Теперь ты ведь знаешь, что собой представляла Маурин. Ты же знаешь, что она была даже хуже, чем я привыкла о ней думать. Ты знаешь из того письма, почему она вышла за тебя замуж. Ты знаешь от Лема Прайда, что она вытворяла с ним и твоей матерью. Она была чудовищем, вот чем она была, чудовищем, и ты должен благодарить судьбу за то, что кто-то прикончил ее. И… и все же… Вот Недди, твой собственный брат, который любит тебя, который готов на все, чтобы помочь тебе, он подстраивает ограбление, рискует своей собственной шкурой, все это делает… и вместо того, чтобы признать это, вместо того, чтобы понять, кто твои настоящие друзья, ты готов поверить самым ужасным вещам… Это мерзко, вот что. Мерзость.

У нее перехватило дыхание, она упала на кушетку и, обняв Неда за шею, разразилась плачем.

— Маленькая моя, ну же, успокойся. — Нед поцеловал ее. Очень нежно он притянул ее голову к себе на плечо и принялся приглаживать волосы. С примирительной улыбкой он посмотрел поверх ее головы на Эндрю.

— Извини, Дрю. Ей не следовало этого говорить. Без сомнения, ты должен был подозревать меня. О Боже, чего я только не вытворял в свое время! Я думаю, ты святой, что не вывернул меня наизнанку несколько часов назад. Но просто… я не убивал Маурин, честно, не убивал. И Розмари не убивала.

Он помолчал.

— Дрю, ты хочешь взять эти драгоценности?

Не дожидаясь ответа Эндрю, он аккуратно подвинул голову Розмари со своего плеча на подушку, поднялся и пошел в спальню. Через несколько мгновений он вышел, неся еще один пакет из плотной коричневой бумаги.

— Вот те на, — сказал Нед. — Передача драгоценных камней, которая происходит в этой мусорной куче. Это мог бы быть Амстердам.

Он передал пакет Эндрю. Розмари высморкалась, поднялась, расправляя юбку, и подошла к Эндрю.

— Извини, Эндрю, пожалуйста. Все мой характер, ты знаешь. Такой ужасный.

Эндрю открыл пакет. Розмари заглянула внутрь на поблескивающую груду камней.

— Но, Боже мой, что мы будем с ними делать?

— Что делать с ними сейчас? — сказал Нед. — Тот коп подозревает Эндрю. Вот что важно. Это подозрение надо снять.

— Но как? — сказала Розмари.

«Действительно, как?» — подумал Эндрю. Лем не был убийцей. У него алиби. Показывать матери его брачный договор было бы жестоко и бессмысленно. А Нед… Розмари… Верил ли он по-настоящему когда-нибудь, что кто-то из них убил Маурин? Едва ли он теперь понимал что-либо. Находясь в крайнем изнеможении от подавленного чувства самоуважения, он понял, что дошел до точки, где совсем утратил всякую способность различать, что есть правда, а что — ложь. Он подумал о лейтенанте Муни, который «выжидает», который «собирает улики», а затем, когда «абсолютно уверен» в том, как обстоят дела, «действует». Сколько еще осталось до того, как он начнет «действовать»?

Зазвонил телефон. Нед взглянул на Эндрю, потом на Розмари, наконец поспешил к телефону и поднял трубку.

— Да, да, минуточку. — Он посмотрел на Розмари. — Тебя, твоя мать.

— Мама? — Розмари подошла к телефону. — Алло. Да, мама… Да, как полагается, он здесь как раз. Я позову его. — Она прикрыла микрофон. — Она просит тебя, Эндрю. Говорит, что пробовала дозвониться тебе домой, и позвонила мне, думая, что я знаю, где можно тебя найти.

Эндрю взял у нее трубку?

— Миссис Тэтчер?

— Слава Богу, наконец-то я застала тебя. — Голос миссис Тэтчер был взволнован. — Боюсь, у меня не очень хорошие новости, но я поговорила с мужем, и он согласился, что необходимо предупредить тебя. Здесь только что был лейтенант Муни. Он допросил подругу Маурин, ее зовут Мари Кросс. Ты знаешь ее? Маурин жила с нею в одной комнате, когда только приехала в Нью-Йорк. Это девушка, которая снимает квартиру с Глорией Лейден в пригороде.

— Да, — сказал он. — Я знаю.

— Как раз из-за нее лейтенант пришел к нам. Она сказала ему о том, что Маурин жила с нами. Наверное, мне следовало бы рассказать ему об… эпизоде в Пасадене. Но я умолчала об этом. Мне показалось, что совсем не обязательно вспоминать о вещах, которые произошли так давно. Но… Эндрю, это чрезвычайно трудно… Я совершенно не знаю, как сказать, но… кажется, все, что я говорила тебе о Маурин сегодня утром, было слишком по-идиотски наивным. Если верить Мари Кросс, то, прежде чем выйти за тебя замуж, Маурин… ну, она была очень скрытной, понятно, но эта Мари Кросс знала, что у нее был мужчина за мужчиной… И не только это. Когда Маурин пришла ко мне и притворилась, что простила меня, должно быть, это был какой-то хитрый, злобный ход, потому что только два месяца назад она говорила Мари Кросс, что ненавидит нас и… и что единственное удовлетворение, которое она получила от замужества, — это удовольствие гордо показать нам, что она стала невесткой миссис Прайд.

Голос миссис Тэтчер был наполнен беспокойством и тревогой за него. Как будто это могло иметь какое-то значение! Как будто он был еще способен страдать.

— Эндрю, так неприятно все это тебе рассказывать. Но… мне надо дать тебе понять, что Маурин, весьма вероятно… потому как, кажется, не было грабителей… и теперь, когда лейтенант услышал от Мари Кросс о других мужчинах и ее мотивах замужества… Эндрю, он говорит, что она была убита из твоего пистолета в то время, когда ты мог быть дома. И не только это. Есть еще что-то, что ему известно и чего он не сказал нам, что, по-видимому, является весьма важным. Попытайся понять, что я хочу тебе сказать. Когда он уходил от нас, то сказал, что собирается к прокурору округа. Прозвучало это не слишком успокоительно, и… ну, мы решили, что должны попытаться выяснить, как обстоят дела. Муж, как оказалось, знаком с майором. Он связался с ним, и мы только что поговорили. Понимаешь, ордер на твой арест будет готов завтра утром.

Она сделала паузу, потом, понизив голос, добавила:

— Эндрю, я не знаю, убивал ты Маурин или нет. Было бы глупо притворяться, будто знаю, но я достаточно тупоумна, чтобы быть уверенной, что не убивал, и достаточно честна, я надеюсь, чтобы чувствовать себя ответственной. Если уж она оказалась такой плохой, то, вероятно, здесь и моя вина. Я не могу позволить им арестовать тебя, не предупредив тебя, по крайней мере. И прошу тебя, не думай, что все это из-за Розмари и Неда. Там другое. Там их дело. Но я хочу помочь именно тебе. Есть у тебя хороший адвокат?

— Мне надо будет подумать.

— Если нет, муж найдет для тебя лучшего в городе. И, Эндрю, неужели ты ничего не знаешь, хоть что-нибудь, что могло бы помочь, что указало бы на кого-то еще?

На дочь, например? Или на будущего зятя? Простирается ли ее христианское милосердие настолько далеко?

— Ничего нет, что бы я мог добавить, миссис Тэтчер.

— Но… но… о дорогой, что мы можем сделать?

— Вы очень добры, и я ценю это. Однако в настоящий момент…

— Но если ты действительно надумаешь что-то, если появится такое, что мы можем сделать, абсолютно все, что угодно, позвони нам. Позвонишь? Обещай мне. Звони в любое время, не важно, как поздно.

— Благодарю.

— Но, Эндрю, ты бы поступил так же, я уверена.

Он положил трубку. Розмари и Нед следили за ним в гробовой тишине. Эндрю присел на ручку кресла.

— Лейтенант Муни встречался с ними, — сказал он. — Они выяснили, что ордер на мой арест будет готов завтра утром.

— Боже мой! — воскликнул Нед. — Тогда что же нам делать?

Что ему делать? Словно он находился в какой-то камере, где эхо от этой фразы отражается от стен, потолка, пола. Эндрю утомленно поднялся. В руках он все еще держал пакет с драгоценностями матери. Единственное, чего он действительно хотел сейчас, — это чтобы голова перестала болеть.

— Мне надо подумать, — сказал Эндрю.

Он направился к двери.

— Но, Дрю, не уходи.

— Я пойду домой. Мне надо побыть одному какое-то время. Мне надо подумать.

Он повернулся, взглянув на них. Они стояли совсем близко друг к другу, держась за руки, с вытянутыми от беспокойства лицами.

Нед сказал:

— Помни только одно, Дрю. Лишь скажешь — и я готов рассказать им все, все абсолютно.

— И я тоже, — подхватила Розмари. — Разумеется, тоже. Нед подошел к Эндрю и положил ладонь на руку брата.

— Что бы ты ни решил, Дрю, дай нам знать. Это все. Миссис Тэтчер, Розмари, Нед — все они любят его, сочувствуют ему, словно посетители у кровати умирающего…

Глава XVI

Когда Эндрю вошел в темную квартиру, снова возникло ощущение, что Маурин всюду, неосязаемая, ядовитая, как газ из плиты. Он включил свет, положил пакет с драгоценностями на стол и вдруг почувствовал страшный голод. Он пошел на кухню. Там в холодильнике ничего не было. Тогда он приготовил себе миску каши с молоком и сел на стул, жадно поглощая еду. Может, это снимет немного головную боль.

Лейтенант Муни. «Я собираю улики». Он здорово собирает улики. «Мужчина за мужчиной». Именно так сказала Мари Кросс? Возник образ Маурин, улыбающейся, ослепительной, в руках то одного мужчины, то другого мужчины. Боль, возникшая вместе с этим образом, была такой же мучительной, как головная. Время еще не залечило рану. Его жена. Белая роза…

В нем поднялась унизительная жалость к себе, он подавил ее. Снова лейтенант Муни. Пистолет — время смерти — «еще другое», что он не открыл миссис Тэтчер, но под чем, несомненно, подразумевалась беременность. Маурин нашла в нем глупого, ничего не значащего мужа, Маурин была беременна от одного из своих любовников, Маурин была убита в порыве ревности глупым, ничего не значащим мужем. Так все это представляет лейтенант Муни. Именно так и окружной прокурор поймет это. И суд? И присяжные?

«Эндрю, неужели ты ничего не знаешь, хоть что-нибудь?» Что он знал? Это не грабители, не шантажист, не Лем, не Нед, не Розмари. (Наверное, не Нед, не Розмари?) Тогда — кто? Ребенок. Он обратился к нему, потому что должен был обратиться. Ребенок был не его. Не было ни одного шанса из миллиона, что он мог бы быть его отцом. Один шанс из миллиона? Нет, конечно. Даже этого. Беременность два месяца, сказал патологоанатом. Почему же он прежде до этого не допер? Эндрю покинул Нью-Йорк почти ровно девять недель назад на те три недели одиночества и тревожного нетерпения в Скандинавии. Ни тени сомнения, был любовник. А что Лем предположил? Любовник, который помогал ей в вымогательстве драгоценностей? Почему бы и нет? Сначала Маурин просто пыталась вытребовать изменение завещания, что указывает на то, что тогда она еще думала главным образом о своей роли жены. Но позже, когда она переключилась на камни, что она сказала? «Я, должно быть, была не в себе, пытаясь получить деньги для Эндрю, когда гораздо лучше получить деньги для себя». Для себя — и любовника? Любовника, которого она завела за несколько месяцев до его поездки в Скандинавию, когда начались его сомнения и появилось натяжение в их отношениях из-за телефонных звонков и опозданий? Любовника, который был с ней заодно в вымогательстве драгоценностей, а значит, был жалким любовником? По меньшей мере бесстыдным, интересующимся ею только чтобы получить драгоценности.

Эндрю поставил кашу в раковину, потом пошел в гостиную.

Любовник? Почему бы и нет? Но — кто? Неизбежно он подумал о Билле Стентоне. Даже если Билл Стентон сам не был ее любовником, он был наиболее вероятным человеком, кто мог знать о нем. «Ах, Билл, взгляни, вон Глория». Маурин утащила Билла за собой, чтобы прервать разговор. «Прислуга Билла заболела… Я подменяла горничную». Билл Стентон по меньшей мере знает правду об этом. Если только ему удастся вызвать Билла Стентона на разговор…

Эндрю побежал в спальню и включил бра над кроватью. Номер Билла был в записной книжке Маурин. Тяжело опустившись на кровать, он набрал номер.

— Билл, это Эндрю Джордан.

— Эндрю!

— Ты один?

— Один.

— Мне надо с тобой поговорить. Я скоро буду.

— Но, Эндрю…

— Я приеду через десять минут.

Меньше чем через четверть часа Эндрю звонил в дверь Билла Стентона. Билл открыл. На нем был красный шелковый халат поверх рубашки и брюк. Его лицо, которое Эндрю всегда не нравилось, гладкое, почти красивое, приняло выражение «ничего-удивительного-никаких-трудностей».

— Здорово, Эндрю. Заходи. Представляю, какие у тебя проблемы.

Он посторонился, и Эндрю прошел в переднюю. Билл Стентон закрыл за ним дверь. Затем они спустились по ступенькам в гостиную, которую Эндрю никогда не видел, кроме как на вечеринках. Сейчас она была пустой и выглядела большой, тусклой и немного потрепанной — комната человека, претендующего на то, чтобы казаться более удачливым, нежели он есть на самом деле. А чем Билл занимался, вообще говоря? Работал дизайнером?

— Садись, Эндрю, садись. Что тебе предложить? Скотч? Это не слишком легкомысленно для безутешного вдовца?

Эндрю сел в одно из современных шведских кресел. Билл Стентон налил два стакана в баре и один принес ему. Сам он остался стоять, разглядывая Эндрю сверху вниз.

— Прежде чем ты что-либо скажешь, Эндрю, — если уж ты намереваешься тратить свою энергию, оставаясь таким воинственным, — я хотел бы объяснить, что в моем сообщении лейтенанту об Эдамсах не было злого умысла. Если бы не я, они сами пришли бы к нему. Они очень унылая пара. И для них оказаться свидетелями репетиции убийства — это самая восхитительная вещь, которая произошла в их жизни с тех пор, как миссис Э. выиграла шестьдесят семь долларов и холодильник в телевизионной дневной викторине.

Он улыбнулся вежливой дружелюбной улыбкой, дружелюбности которой Эндрю ни капли не поверил.

— Может, это поможет установить между нами нормальные отношения? Я рассказал лейтенанту об Эдамсах, но это все, что я рассказал ему. Только это, и ничего больше. Ты должен благодарить меня.

Эндрю, потягивая из стакана, следил за своим собеседником, пытаясь оценить его.

— Значит, есть о чем рассказать?

— Я не тот человек, который путает копа с отцом исповедником.

— И я должен быть благодарен, потому что ты утаил информацию от полиции — ради меня?

— Ну почему? — Уголки его губ слегка опустились вниз, Билл Стентон сел в кресло напротив Эндрю. — Отчасти и ради себя, должен признать это. Как бы я ни восхищался Маурин, раз она мертва и во владении копов, она уже не та девушка, с которой хотелось бы оставаться связанным. Но, скажем так, какими бы ни были мои мотивы, побочным образом я помог и тебе. Потому что, если я не слишком сильно ошибаюсь, что бы я ни сказал о ней, это тут же заставило бы копов заинтересоваться ее мужем, а мне показалось, что они и так тобой достаточно интересуются, так ведь?

Опущенные уголки рта Билла Стентона отчетливо выдавали его злорадство, которое он пытался скрыть. Злорадство — и еще острейшее любопытство. Так что по-своему Билл Стентон был взбудоражен не хуже Эдамсов. Неприязнь, которую Эндрю ощущал к Биллу, была сродни физическому отвращению.

Он сказал:

— Они собираются арестовать меня завтра, если…

— Если ты не представишь им каких-либо основательных доводов, почему этого не следует делать?

— Точно.

Билл Стентон достал сигарету из серебряного портсигара.

— Пока мы не отвлеклись — это ты убил ее? Было бы просто очаровательно знать это. Я представлял себе много разных красочных возможностей того, как Маурин кончит жизнь. Но наиболее вероятной, я всегда чувствовал, была ее смерть от руки взбешенного мужа.

— Сожалею, что не смогу очаровать тебя, — сказал Эндрю. — Я не убивал ее.

— Так что, ты просто пытаешься выяснить, кто это сделал?

— Да.

Билл Стентон закурил.

— Я надеюсь, ты не возлагаешь слишком большие надежды на меня как на убийцу. Вчера утром мне пришлось улететь в Чикаго. И вернулся я только сегодня рано утром. Полиция уже знает, и полиция уже проверила, и это раз и навсегда снимает с меня подозрения. Так что, если у тебя в самом деле есть список убийц и я — в нем, вычеркивай меня и переходи к следующему. Есть там следующий?

— Нет.

— Значит, есть что-то еще — идея?

Эндрю отпил глоток из стакана.

— Ты был одним из ее любовников?

— «Одним из ее любовников»? Итак, ты уже довольно много знаешь о ней?

— Много чего знаю.

— Ну да, еще до того, как ты женился на ней, полагаю, я мог бы называться одним из ее любовников. Какое-то время я также находился совсем рядом от смертельной угрозы стать одним из ее мужей. Раз произошла отвратительная сцена, когда она угрожала рассказать людям правду ли обо мне, неправду, если только я не сделаю ее честной женщиной. Затем, к счастью, она узнала, как мало у меня капитала, и я был спасен. С этого момента мы понимали, чего стоит каждый, поскольку так случилось, что она узнала о некоторых моих, довольно безобидных, маленьких любовных похождениях, когда я при необходимости, если что происходило, всегда ссылался на нее. Дорогая Маурин! Как я уже сказал, я постоянно восхищался ею. Но боюсь, что ее никогда нельзя было квалифицировать иначе, как воистину великолепная проститутка. Например, было идиотизмом с ее стороны думать, что она может добиться от меня каких-то совместных действий. Я всегда был рад оказать ей содействие и утешить, просто за привилегию лицезреть, как она словно заведенная начинает метаться. Не могу сказать, что она была очень откровенной, конечно, здесь я даю ей полный балл. У нее было несколько секретов от меня. Не много, но очень больших.

— Значит, тебе были известны ее мотивы, когда она выходила за меня замуж, например?

— О бедный Эндрю, я их прекрасно знал. Думаю, я был тот самый человек, который впервые услышал все эти великие новости. Я никогда не забуду, как она ворвалась ко мне однажды, вне себя от радости, и объявила: «Поздравь меня, я выхожу замуж за Энди Джордана! Милый, ласковый человек, самый подходящий жених, действительно, потому что его мать едва ли протянет больше двух лет. Она умирает от лейкемии».

Билл застыл вдруг с удивленным вздохом раскаяния.

— Ах, дорогой, разве ты не знал об этом? Неужели?

Эндрю сидел, сжимая с силой стакан в руке, чувствуя странную, безотчетную панику.

— Я должен был это предвидеть, — сказал Билл Стентон. — Фактически я предвидел. Я просто забыл, как слабоумный. Ты же знаешь, у Маурин был тот же доктор, что и у твоей матери. Она не могла пропустить такую удобную возможность. Как-то ей удалось проникнуть в картотеку доктора, и там все было: диагноз, прогноз и все прочее медицинское мумбо-юмбо. Там, кажется, была еще маленькая записка твоей матери. Я так понял, очень достойный и трогательный по-человечески документ, в котором требовалось, чтобы доктор не говорил ни одному человеку, что она умирает, ни одной душе, ни ее детям, ни, в особенности, ее супругу. Твоя жена с удовольствием рассказала мне об этом; абсолютное отсутствие сочувствия демонстрировало Маурин на высшей точке ее мауринности.

Этот мягкий воркующий голос, такой отвратительный в его немотивированном злорадстве, все звучал и звучал. Эндрю по-прежнему был охвачен паникой, а вместе с ней неожиданно возникло скребущее ощущение вины: он вспомнил те случаи, десятки случаев, в детстве и позднее, много позже, почти до самого сего дня, когда его горькое чувство обиды на мать вызвало мстительное желание, чтобы та поскорее «перекинулась». А теперь она умирала, совершенно изолированная своей гордостью и мужеством, между тем Лем, как потрепанный двоеженец, жил за ее счет, а ее драгоценности были выкрадены дешевой проституткой, которая не заслуживала даже дышать с ней одним воздухом.

Ненависть, которую он чувствовал к Маурин, совсем лишила его возможности как-то реагировать на Билла Стентона, она была настолько явной и неистовой, что напугала того.

— Извини, Эндрю, что пришлось выпалить все это так бестактно, но, как я чувствую, возможно, это самая существенная информация для тебя в роли ошибочно обвиняемого мужа. Вот видишь, зачем Маурин выходила замуж. Она выходила замуж не за тебя. Она выходила замуж за лейкемию твоей матери. И боюсь, бедняжка перехитрила саму себя, не так ли? Я опять был первым, кто услышал об этом. Сразу прямо после медового месяца, когда выяснилось, что все деньги ушли твоему братцу. Она пришла сюда в ярости. «Я заставлю изменить завещание, — говорила она, — если это единственное, что мне остается, я заставлю». Сверкающая, времен эпохи Эдуардов — такой она была. Еще бы длинные перчатки до локтей и блестящий черный цвет миссис Тэнкерэй. И она попыталась, не так ли? Она разработала какую-то схему. Я так и не понял как следует, в чем там было дело. Но я точно знаю, что ничего не вышло. Вот тогда она переменилась.

Тусклые глаза с усмешкой уставились на Эндрю, глаза — кого? — энтомолога, готового натыкать своих иголок в редчайшую бразильскую бабочку?

— Переменилась? — повторил Эндрю.

— Да, переменилась. С тех пор она заглядывала ко мне без особых причин. Просто, как мне кажется, она отдыхала со мной, со мной она могла положить ноги на стол, расслабиться. И хотя она и приходила, но с тех пор стала до безобразия скрытной. Однако она не могла контролировать исходящую от нее ауру — канареечную, самодовольно-ограниченную. Я знал, что она принялась-таки за что-то, что как-то окупит в конце концов ее замужество.

Драгоценности, подумал Эндрю. Бесплодная ярость против мертвой женщины снова заклокотала в нем.

— Эндрю, дорогой друг, ты ведь по достоинству оценишь мое великодушие, что я рассказываю тебе все это? Я был бы гораздо более правоверен, если бы вместо тебя рассказал все копам, но мой спортивный дух требует, чтобы я всем телом помогал проигрывающей стороне. Причиной перемены — причиной самодовольства Маурин — был мужчина. Любовник. Я совершенно в этом уверен, хоть она и не признавалась. А затем, как-то раз после того, как ты вернулся из Европы, она позвонила мне в полном замешательстве и сказала, что если когда-либо ты спросишь меня, то я должен ответить, что она провела весь день со мной. Как оказалось, ты никогда об этом не обмолвился, но так было.

Эндрю поднял глаза от стакана, но только смутно разглядел Билла Стентона. Как человеческое существо Билл Стентон больше не существовал для него.

— Но все-таки она погорела. Это было в другой раз, Эндрю, ты, должно быть, помнишь. Всего два дня назад, на моей вечеринке, за день до того, как Маурин убили. Ты что-то сказал о сдаче ее напрокат в горничные, и она умыкнула меня и притащила на кухню. «Боже мой, — сказала она, — чуть не влипла. Я сказала ему, что провела весь день у тебя, помогая готовиться к вечеринке. Понимаешь? Если он начнет выпытывать, ты должен поклясться, что я пробыла здесь весь день, с ланча и примерно до полседьмого».

Губы Билла Стентона растянулись в сладкой улыбке приятного воспоминания.

— Она в самом деле была очень испугана, и это сильно меня разочаровало. Настоящая авантюристка никогда не должна терять самообладания. Я почувствовал, что, для ее же блага, надо немного подкрутить гайки, и сказал: «Послушай, радость моя, может быть, все те мелочи, которые ты знаешь обо мне, не так уж и важны, в конце концов. Почему бы тебе не пойти и не рассказать о них изумленному миру? А я незаметно, невзначай проболтаюсь Эндрю, прямо здесь же, о том, как ты провела сегодняшний день». Тебе бы стоило посмотреть на нее. Я был уверен, что телевидение и его чудесные дезодоранты раз и навсегда освободили американских женщин от оскорблений. Но она вспотела, буквально вспотела. «Билл, — сказала она, — Билл, дорогой, милый Билл, сделай это для меня. Пожалуйста, только раз, и клянусь, я никогда не попрошу тебя больше ни о чем подобном».

Он покачал головой.

— Я был уверен, она была с любовником, конечно, и я прекрасно знал, что, как бы то ни было, но все здесь завязано на какой-то афере по отношению к твоей матери. Поэтому, такая уж у меня возникла причуда, я спросил: «О’кей, мой ангел, я прикрою тебя, но при одном условии. Назови мне имя твоего дружка».

Билл Стентон наклонился вперед. Его лицо, расплывшееся и маячившее где-то рядом, определенно будет однажды хорошенько расквашено кем-то всмятку. Однако не Эндрю. Не стоило мараться.

— Когда я сказал это, она скорчила гримасу, ей было неприятно, но она знала, что я не блефую. Поэтому ей пришлось сознаться. Она спросила: «Ты клянешься, что никому не расскажешь?» Я ответил: «Да, дорогая, честное скаутское». Она сказала: «Ну, попробую убить двух зайцев одним выстрелом!» И она продемонстрировала ту зловещую улыбку маленькой Лукреции Борджиа, которую я так обожаю. «Моей философией всегда было, что любовь должна сочетаться с получением выгоды. А сейчас это превосходно соединяется. Мой дружок, если уж тебе так хочется знать, находится в весьма стратегической позиции. Это супруг старой миссис Прайд».

Изумление, которое испытал Эндрю, вызвало взрыв в солнечном сплетении. Но даже в первый миг потрясения он понял, что все складывается подходящим образом. Лем и Маурин не враги, а союзники. Два проходимца, беспощадно проехавшиеся на всех: на нем самом, на его матери, Руви, Неде. Два упыря, борющиеся со временем, чтобы заполучить драгоценности до того, как умерла миссис Прайд.

Он встал, Билл Стентон встал тоже.

— Ну, Эндрю, вот мой маленький вклад в фонд Защиты Американских Вдовцов. Я надеюсь, это поможет тебе избавиться от призрака электрического стула. Это, правда, все усложняет, конечно, но нет ничего простого, так ведь? Даже убийц.

Лем… Лем — любовник? Лем — отец ребенка? Лем — убийца? Лем, у которого алиби? Лем, который знал, что драгоценности в шкатулке, и не взял их? На какое-то время показалось, что все опять разваливается. Но потом Эндрю понял. Не насчет алиби. Только мать может объяснить алиби. Но он понял все остальное. Лем убил, да, но не преднамеренно. Лем — великолепный проходимец, да, но не убийца. Было только одно чудовище — Маурин, которая использовала Лема, как и всякого другого. Маурин, которая, раз уж драгоценности находились в ее шкатулке, решила отделаться от любовника, ставшего бесполезным. О'кей. Прощай. А сейчас будь умницей и ступай к своим женам. Эти камни мои, и ты абсолютно ничего не можешь сделать. Маурин достает пистолет из ящика, Маурин угрожает Лему, борьба, два выстрела; Лем, «который падает в обморок от одного вида крови», в истерике покидает квартиру, в панике совершенно забыв о драгоценностях.

Снова зазвучал высокий, легкий, похожий на комариное гудение голос Билла Стентона:

— Я думаю, твоим следующим шагом в расследовании должен быть небольшой поход в Плацу, так? Когда ты пойдешь, предлагаю свернуть налево в парк. Там проще всего отловить такси.

Глава XVII

Был уже двенадцатый час. Какую бы пьесу ни смотрели Прайды, они должны были быть дома. Эндрю взял такси до Плацы. Он позвонил из вестибюля отеля. Ответила мать. Услышав ее голос, ему стало совсем не по себе, и как-то съежившись от робости, он пошел к лифту. Дверь в номер открыла мать. На ней все еще было изысканное, тонкое серое вечернее платье. Она выглядела усталой, но и только. Голубые глаза, сверкающие и прекрасные, как всегда, отметили его присутствие замаскированным безразличием, которым она обычно приветствовала его.

— Эндрю, не слишком ли странное время для визита?

Он прошел в гостиную. Шторы не были спущены, и за окном виднелось огромное пространство Центрального парка, разлинованное блеском уличных огней.

— Мы только что вернулись. — Мать шла за ним. — Крайне нудная пьеса. Лем пошел подышать свежим воздухом. Он всегда гуляет перед сном.

Она села в свое бледно-желтое кресло. Эндрю повернулся к ней, но не мог пошевелить языком. Больше, чем когда-либо в ее присутствии, он чувствовал себя маленьким мальчиком, виноватым мальчиком, столкнувшимся с необходимостью объяснить что-то, что совершенно превосходило его силы.

Миссис Прайд достала свой желто-зеленый мундштук. Ее рука, на которой сверкнул поддельный изумруд, потянулась к коробке с сигаретами. Она поглядела на Эндрю, тот поспешил с зажигалкой. Миссис Прайд затянулась и, когда сигарета затлела, начала критически рассматривать лицо сына.

— Ну, и что приключилось с тобой, Эндрю? Ты раздражен, словно печеночник.

«Печеночник». Одно из словечек матери. Она подхватила его во время ее «английского периода» с мистером Малхаузом.

Эндрю сел и сказал:

— Лейтенант Муни собирается арестовать меня завтра утром.

— Арестовать тебя? — отозвалась она. — За убийство Маурин?

— Да.

— Но это же смешно. Мы же знаем, что это грабители.

— Не грабители.

К этому времени она уже устроилась в нужном положении. Мундштук расположился под правильным углом, юбка изящно разлеглась вокруг нее, свет от лампы падал как раз так, чтобы как нужно оттенить ее прическу.

Эндрю смотрел на нее, силясь уловить в выражении ее лица хоть малейший намек на сочувствие или на удивление.

Наконец она сказала:

— Но ты правда не убивал ее, ведь так, Эндрю?

— Да, мама, я не убивал.

Миссис Прайд стряхнула пепел.

— Тогда не о чем беспокоиться. Разумеется, приятного мало. Но, что бы ни говорили о нашей стране, здесь еще никого не арестовывали за несовершенное преступление.

Это разозлило Эндрю до такой степени, что его язык развязался.

— Послушай, мама, я увяз по уши. И должен использовать любое оружие, какое только попадется. Это единственная причина, которая вынуждает меня говорить об этом, поверь. Мама, я знаю о тебе и докторе Вилльямсе.

— Докторе Вилльямсе? — Миссис Прайд сидела с непроницаемым лицом.

— Лейкемия, мама, мне известно.

На мгновение, казалось, она превратилась в камень. Голая рука с мундштуком, слегка наклоненная голова — все застыло. Голубые глаза, свирепо рассматривающие его, стали стальными.

— Если этот гнусный докторишка Вилльямс… — резко начала она.

— Это не доктор Вилльямс, мама… Это Маурин.

— Маурин?

— Она проникла как-то в картотеку в офисе доктора Вилльямса. Ты ведь знала об этом почти два года? Ты уже знала, когда выходила замуж за Лема.

Миссис Прайд положила жадеитовый мундштук в пепельницу. Она нашла маленький носовой платок в своей вечерней сумочке и поднесла к лицу, явно не собираясь высморкаться. Это был просто манерный жест, демонстрирующий прелесть волнения.

— Ну, — произнесла она, — ты бы не сказал этого, если бы не был вынужден. Ты так выразился? Что же вынудило тебя? Ты считаешь, что мне нельзя было выходить замуж за Лема при данных обстоятельствах?

— Разумеется, я имел в виду другое, что…

— Я вовсе не вижу здесь ничего неприемлемого. Ты знаешь, я никогда не любила жить в одиночестве. И, конечно, я не собиралась умирать в одиночестве.

Лем мне показался очень обаятельным, очень милым. Да и с его позиции вряд ли можно назвать это плохой сделкой. Он вел жалкую собачью жизнь, между бедностью и неудачами. Он обожает блеск, и я смогла дать ему это. Пусть даже всего на несколько лет, я уверена, он будет благодарен, и я вполне серьезно намереваюсь оставить ему кое-что в своем завещании.

Так всегда происходило между ними с матерью. Они словно разговаривали на разных языках.

Эндрю возразил:

— Понимаешь, меня мало беспокоит, хорошо ли это для Лема или нет.

— Тогда что тебя беспокоит?

С трудом подбирая слова, он сказал:

— Меня интересует, достоин ли он тебя?

— Достоин? — Миссис Прайд звонко засмеялась и снова взяла мундштук. — В самом деле, Эндрю, ты рассуждаешь, как твой отец. Ты думаешь, меня волнует, достоин ли Лем меня или нет, что бы там это «достоин» ни значило? Все, чего я хочу от Лема, — это чтобы он был любящим, внимательным и был рядом, когда он мне нужен.

— Ну а если есть что-то такое… что-то такое, что… я знаю…

— Эндрю! — воскликнула она, жестко обрывая его. В ее голубых глазах вдруг появился слабый огонек заинтересованности.

— Уж не о Ровене ли Ла Марш ты собираешься мне поведать?

У Эндрю отвисла челюсть. Миссис Прайд нагнулась вперед и прикоснулась пальцем к его колену.

— Бедный мой Эндрю, ты себя мучил, предполагая, что я не знаю о мисс Ла Марш? В самом деле, я не понимаю своих детей. Почему им все время кажется, будто я нечто вроде рассеянной беспомощной бабочки? Спустя несколько дней после нашей встречи с Лемом в Калифорнии я обратилась в частное сыскное агентство, чтобы разузнали о нем. Никогда не следует пренебрегать такими вещами. Должна признаться, что, когда выяснилось, что он женат и не удосужился сообщить мне об этом, я слегка расстроилась. Но ведь мои обстоятельства были довольно необычны, не правда ли? Я все продумала и решила, что маловероятно найти кого-либо более подходящего и поэтому глупо тратить время на развод.

Встрепенувшись, она слегка пожала плечами.

— Так что, как мне казалось, я сделала все лучшим образом — и все вышло великолепно. Мое сыскное агентство заверило меня, что со стороны мисс Ла Марш не будет никаких неприятностей, и они были правы. Как я понимаю, она довольно несчастное старое существо. Я думаю, Лем приносит ей подарки время от времени, и так и должно быть.

Она по-прежнему смотрела на Эндрю. В ее улыбке теперь сквозила почти любовь.

— Бедняжка Эндрю, мы с тобой никогда особенно хорошо не понимали друг друга, ведь так? Я не думаю, что это слишком важно. Мне всегда казалось совершенно нереальным, чтобы родители и дети вообще имели что-то общее.

Эндрю вспомнил, что всего два часа назад она была до абсурда корректной гранд-дамой, устраивающей приготовления к похоронам, и понял, что никогда ни на йоту не мог уловить, что такое его мать. Еще он понял, что до самого дня ее смерти не сможет переменить установившихся между ними отношений.

Ее улыбка все еще сохраняла слабое мерцание какой-то тег лоты.

— Ну, Эндрю, это все, что ты не хотел рассказывать, но к чему был принужден обстоятельствами?

Эндрю казалось, что он чересчур назойлив, но он переборол это ощущение.

— Нет, — сказал он. — Есть нечто еще более важное. Почему ты невзлюбила Маурин? Не потому ли, что подозревала, будто она и Лем…

— Маурин и Лем? — Никто не мог показать испуганного изумления более эффектно, нежели миссис Прайд. — Ты спрашиваешь, подозревала ли я что-либо романтическое между Лемом и этой… этим маленьким ничто? Ты шутишь, Эндрю, боюсь, все эти неприятности окончательно выбили тебя из колеи.

— Но случайно я узнал…

— Что?

— Что между ними что-то было.

— Что-то между ними… — Миссис Прайд величественно вынула окурок из жадеитового мундштука, положила в пепельницу и теперь сидела, изучая мундштук, словно это доставляло ей эстетическое наслаждение. — Ну хорошо, Эндрю. Никогда не подозревала, что это случится, но, по-видимому, придется рассказать тебе все, что я надеялась сохранить в тайне. Между Лемом и Маурин действительно было нечто, да. Но не то, что ты, как кажется, так вульгарно предположил. Единственное, что связывало твою жену и моего мужа, — это то, что она шантажировала его. И еще раз хочу напомнить тебе, что Лем провел со мной весь вчерашний день, так что вопрос о том, убивал ли он Маурин, отпадает.

Она бросила изучать мундштук и переключилась на Эндрю.

— Когда ты женился на этой молодой особе, Эндрю, ты навлек на нас довольно много неприятностей. Видишь ли, она узнала о мисс Ла Марш, и поскольку была неуравновешенной и безнравственной девушкой, то использовала эту информацию, пригрозив Лему. Конечно, я легко могла бы положить всему конец, сообщив Лему, что знаю о существовании мисс Ла Марш и что нет ничего на свете, чего ему следует опасаться. Но бедный Лем… он не слишком склонен к сложным переживаниям. Я знала, что это чересчур выведет его из равновесия, и поэтому… ну, ты когда-нибудь поймешь, Эндрю, что, когда знаешь, что жить не так долго, тогда единственные вещи, которые имеют значение, — это сущностно важные вещи. В свое время я обожала мои драгоценности, но теперь они совсем ничего для меня не значат, они совершенное ничто в сравнении с душевным спокойствием Лема. И, в конце концов, Недди унаследует вполне достаточно и без них, а если он женится на той богатой девушке Хатчардов, у него в любом случае не будет никаких финансовых затруднений.

Она еще раз посмотрела на Эндрю; тонкая, немного насмешливая улыбка играла на ее губах. Потом она взглянула на перстень на руке.

— Знаешь, это чрезвычайно хорошие копии. Я совершенно уверена, мало кто может отличить их от подлинных, да разве это важно? Но ведь не думаешь же ты, что, прожив такую жизнь, общаясь с такими людьми, я до сих пор не выучилась отличать фальшивые камни от настоящих?

Она поднесла свою тонкую прекрасную руку к нему, показывая на перстень.

— Этот изумруд был одним из первых. Бедный Лем, я не оправдываю его, но все же я уверена, что из двух зол выбрала меньшее. Если бы только дорогой мой бедняжка когда-нибудь узнал это… ну, что я в курсе, для его гордости это было бы смертельным ударом, а ломать мужскую гордость — это тот грех, который женщина не должна себе позволять.

Она резко замолчала, склонив голову набок и внимательно прислушиваясь.

— Вот! — сказала она. — Это лифт. Лем. Странно, я всегда могу сказать, когда он приходит. Ну, Эндрю, дорогой, я сожалею о твоих проблемах и совершенно уверена, что они разрешатся сами собой, без лишней драмы. Но, что бы ты там дальше ни предпринимал, ты, конечно, не станешь намекать Лему об этом.

Эндрю никогда еще не чувствовал себя таким потерянным. Миссис Прайд поднялась со своего бледно-желтого кресла, и Эндрю расслышал скрежет ключа в замке.

— Я отправляюсь спать, Эндрю. Может, Лем тебе поможет чем-то, так что поговори с ним, если хочешь… Только при условии, что ты не скажешь ничего о мисс Ла Марш и докторе Вилльямсе.

Она положила руку, совсем невесомую, ему на плечо.

— Знаешь, мне кажется, что из всех моих мужей Лем единственный, кто не сводит меня от скуки в могилу. Очень приятно скончаться при лучшем из них, ты не находишь?

Долю секунды она держала руку на его плече, надавливая с легким, мягким усилием. Его мать всегда умела хорошо расстаться. Она давала ему понять, раз и навсегда, что бессмысленно о ней беспокоиться.

— И, Эндрю, если ты действительно должен поговорить с Лемом, не задерживай его слишком долго. Ему нужен отдых.

Рука соскользнула с плеча, и мать упорхнула в спальню. Как только она закрыла за собой дверь, из передней, весело мурлыкая, вошел Лем.

— Эй, цыпленочек, все еще не спишь? Все еще… — Затем он увидел Эндрю, однако добродушная, чуть грубоватая военная улыбка оставалась на его губах. — Привет, Эндрю, мой мальчик. Где наша старушка? Уже в кроватке?

Эндрю стоял, разглядывая его, силясь выкарабкаться из непостижимого мира матери, заставляя себя вспомнить о Билле Стентоне и о том, ради чего он здесь.

— Да, — сказал он. — Мать пошла спать.

— Немного прогулялся. Хорошо подышать свежим воздухом перед сном. — Лем приблизился и взял Эндрю за плечо. — Рад видеть тебя, старина. Так все упрощается. Я могу закончить то, о чем начал рассказывать перед ужином, когда твоя мать нам помешала. Выпьешь?

Улыбаясь и напевая что-то себе под нос, он подошел к столу в углу и принялся готовить напитки.

Эндрю наблюдал за его широкой беззаботной спиной. Чего он ждет? Мать ведь ничего не изменила.

Эндрю сказал:

— Помнишь, ты предположил, что у Маурин был любовник, который с ней заодно занимался этими драгоценностями?

— Конечно. Разумеется, помню. — Лем вернулся, держа в каждой руке по бокалу с какой-то жидкостью. — Но я еще подумал над этим, старина, и пока смотрел ту скучнейшую пьесу, решил, что это весьма сомнительно, то есть я сомневаюсь, что он с ней заодно вымогал драгоценности. Это ведь не похоже на Маурин, не так ли? Можешь ты себе представить, чтобы она включила хоть кого-нибудь, пусть даже своего возлюбленного, в одну из своих авантюр?

Эндрю ответил:

— Я разговаривал с одним из ее возлюбленных. Возможно, тебе будет интересно услышать, что она призналась этому другу, что действительно имела любовников и партнера. Она даже назвала имя этого мужчины. Им был ты.

— Я?

Какое-то мгновение большое, круглое как луна лицо Лема выражало тупейшее изумление.

— Я ее партнер… и любовник? Она так сказала?

Лем стоял вытаращив глаза и широко раскрыв рот.

Затем его прорвало, и он начал громко смеяться.

— Чтобы я потянул на эту людоедку? В моем возрасте? Извини меня, старина, извини. Пусть она это сказала. Я верю, ты не врешь, и я уверен, у нее были на это причины. Но… дружище, это слишком. Полагаешь, мне это должно льстить, не так ли? Но нет, сэр. Не мне. Старые мелодии старых скрипок — твоя мать, Руви — вот мой стиль. И всегда был моим стилем. Так-то, дружище. — Лем протянул один бокал Эндрю. — Забери его, ради Бога, а то я пролью эту чертову штуку на ковер.

«Неужели правда? — думал Эндрю. — Возможно ли, чтобы кто-то смеялся так и лгал при этом?» Он взял стакан. Лем, у которого от бурного смеха все еще текли слезы, похлопал Эндрю по плечу.

— Прости, старина. Неприятное зрелище. Надо быть серьезнее, я понимаю. Но не оставляй надежду. Если уж ты ищешь любовника, думаю, я могу тебе помочь. Именно об этом я и собирался рассказать тебе до того, как твоя мать помешала нам.

Лем достал большой носовой платок, промокнул лицо и присел на ручку кресла.

— Видишь ли, Эндрю, я не знаю, кто он, тот друг Маурин, и не знаю, зачем она лгала ему обо мне, тем не менее совершенно очевидно, что она лгала. Разве Маурин настолько глупа, чтобы выдавать кому бы то ни было имя своего настоящего любовника? Ответь мне, старина. Нет, исключено. Что же касается того, имела ли она любовника, — да, она имела любовника, верно. Иначе то, о чем я расскажу, объяснить невозможно.

Он отхлебнул из стакана.

— Ах, это проясняет все дело. Понимаешь, старина, всего за неделю до того, как она была убита, старый Лем Прайд окончательно очнулся. И сказал себе: «Боже мой, вот ты только лежишь, как последняя свинья, и позволяешь этой маленькой шлюхе вытирать о тебя ноги. Где твоя предприимчивость? Ведь это — война. Почему, черт возьми, не ответить ударом?» Именно после этого я начал следить за ней.

— Следить за ней? — Эндрю ухватился за спинку любимого кресла матери.

— Конечно. Она совала нос в мои дела. Почему бы и мне не сунуть нос? Я подумал, что у сучки вроде этой наверняка есть что-то такое, что ей приходится скрывать так же, как мне мою старую Руви. Поэтому всякий раз, когда мне удавалось ускользнуть от твоей матери, я спешил к вашему дому и поджидал, когда она выйдет, чтобы проследить за ней.

Его лучезарная улыбка показывала, как приятно ему описывать свою ловкость.

— Я следил за ней четыре или пять раз и наконец напал на то, что искал. Это было где-то около половины четвертого, после обеда. Она прошла вниз по городу до Тридцать восьмой улицы. Дошла до старого дома сразу к западу от Мэдисона и открыла дверь. С противоположной стороны улицы я видел, как она достает ключи и открывает дверь. Ключ, подумал я. Что это? Как только она зашла, я пересек улицу, и когда подошел к дому, из него вышла женщина с пуделем. Понятно, она должна была пройти мимо Маурин по лестнице, поэтому, — старый сообразительный Лем, — я вынул доллар из кармана и сказал: «Простите, мадам, но леди, которая только что зашла, уронила этот доллар. Может, вы подскажете, кто она, чтобы я мог не ошибиться звонком и вернуть ей доллар». Женщина ответила: «К сожалению, я не знаю ее имени, но ее квартира над моей — ее и ее мужа».

Лем торжествовал.

— Муж, дружище. Я понял, что почти накрыл ее. Поэтому я спросил: «Тогда, пожалуйста, подскажите по крайней мере номер квартиры». «Конечно, — сказала она, — ЗЬ». И пошла с пуделем дальше. Я зашел в вестибюль и посмотрел имя под номером ЗЬ — Мари Кросс.

— Мари Кросс! — воскликнул Эндрю.

— Именно так, старина. Это имя что-нибудь тебе говорит? Мне ничего, однако. Боже мой, называть себя Мари Кросс, ходить в разваливающийся старый дом со своим «мужем»… Хм! Я чуть было не решился тут же пойти прямо наверх и посмотреть ей в лицо. Потом подумал, черт ее знает, может, «муж» там с ней, а я не особенно способен к кулачным разборкам. Я походил вокруг, подумал какое-то время, надеясь, что она или ее «муж» выйдут на улицу. Но потом мне пришлось вернуться к своему цыпленочку. Я так полагаю, все равно тогда это было бессмысленно. Я мог рассчитывать только на следующий четверг, когда она вновь появилась бы, чтобы сказать, что я знаю. Но так вышло, что следующего четверга не состоялось, потому что ее убили.

Лем поднялся с ручки кресла, взял небольшую записную книжку и карандаш из нагрудного кармана, записал адрес и, вырвав листок, протянул его Эндрю.

— Вот, дружище. Понимаешь, я бы рассказал тебе это перед ужином, если бы твоя мать не помешала. Но ни в коем случае нельзя допустить, чтобы старушка пронюхала о чем-либо из этого. Ну, и поскольку это и есть тот любовник, которого ты ищешь, мне кажется, тебе больше не придется ни за кем гоняться.

Эндрю взял бумажку. Тридцать восьмая улица. Настоящая Мари Кросс живет в пригороде, в квартире с Глорией Лейден, не остается никаких сомнений. Этот сюрреалистический визит дал-таки ему что-то. Не то, правда, на что он рассчитывал. Но когда это бывало, чтобы что-то оказалось хотя бы отдаленно напоминающим то, на что он рассчитывал?

Он опять почувствовал ладонь отчима на плече. Ее давление было твердым и доверительным, демонстрирующим самое простое теплое чувство и желание помочь.

— Ну, старина, мне жаль с тобой расставаться, но цыпленочек никогда не уснет, пока не почитает мне. Она утверждает, что это успокаивает и хорошо для старого сердечка, так что ты ведь понимаешь, правда? Она не такая уж молодая, как ей того хочется. Грех задерживать старушку слишком долго.

Глава XVIII

Эндрю взял такси и доехал до Тридцать восьмой улицы. Было уже за полночь, и в окнах совсем не было света. Он поднялся по ступенькам и поглядел на звонки рядом с дверью. ЗЬ — Мари Кросс. Лем не обманул. Эндрю нажал на звонок. У него была слабая надежда, что никто не ответит. Он позвонил еще раз. Ничего не произошло. Эндрю толкнул дверь, та была закрыта на замок.

Напротив через улицу находился отель. Эндрю быстро нырнул в пустынный вестибюль. Ему казалось, что лейтенант Муни гонится за ним. Эндрю посмотрел телефон Мари Кросс в справочнике. Там значился только один — на Тридцать восьмой улице. Итак, квартира действительно принадлежала Мари Кросс, и Маурин вовсе не было необходимости прикрываться чужим именем. Видимо, она просто заняла квартиру, а Мари Кросс переехала к Глории Лейден. Он поискал Глорию Лейден. Вест Десятая улица. Должно быть, это. Эндрю вошел в будку и набрал номер.

Почти тут же на другом конце ответил женский голос:

— Послушайте, кто бы это ни был, что за звонки в такой час?

Эндрю спросил:

— Мари Кросс?

— Мари, — позвал голос Глории Лейден. — Это тебя.

Эндрю слышал приближающийся звук шлепанцев.

Потом другой голос сказал:

— Да?

— Мари Кросс?

— Да.

— Это Эндрю Джордан. Я должен поговорить с вами.

— Муж Маурин?

— Да, он.

— О Боже…

— Я приду прямо сейчас.

— Хорошо… послушайте, как бы это… я имею в виду — Глория красит волосы.

— Мне надо увидеть только вас.

— Тогда… тогда, знаете, здесь есть бар на углу между Десятой и Шестой улицами. «Бангкок».

— Я буду там через четверть часа.

«Бангкок» был чрезвычайно слабо освещенным баром, с некоторой едва уловимой претензией на Восток. Узнать Мари Кросс было просто, потому что она была единственной девушкой среди горстки посетителей бара, — высокая, стройная, довольно угловатая, с собранными в пучок черными волосами. Когда Эндрю подошел к двери, она повернулась, и он направился прямо к ней.

— Мистер Джордан? Пойдемте сядем за стол. Эти барменские уши — они могли бы использовать их в качестве радаров для всего Восточного побережья.

В розовом полумраке они отыскали столик. Из темноты возник официант. Они сделали заказ, и официант ушел. Мари Кросс перегнулась к нему через стол, но все равно впечатление от нее у него оставалось весьма размытым: тонкое костистое лицо, черные большие искренние, как у пуделя, глаза.

— Боже мой, мистер Джордан, я не знаю, что вы от меня хотите. Честно, не знаю. Я разговаривала с копами сегодня вечером.

— Я знаю.

— То есть, может, вы пришли не к тому человеку. Я… я не была подругой Маурин. Я ненавидела ее. Просто ненавидела эту девушку. — Громадные мерцающие глаза, поблескивающие в полутьме, казалось, имеют отдельное от лица, собственное существование наподобие улыбки Чеширского Кота. — Послушайте, мистер Джордан, вы ужасно выглядите. Вам очень плохо, да?

— Они думают, что я убил ее.

— Я так себе и представляла. Это из-за того, чем я напичкала лейтенанта.

— У нее ведь было много мужчин до меня, не так ли?

— Много? Э-э, братец.

— А после того, как она вышла за меня?

Официант принес напитки и снова ушел. Мари Кросс отпила глоток скотча. Она явно была в замешательстве. Или же она боялась?

— Видите ли, мистер Джордан, если бы я только могла помочь вам, я бы с радостью, честно. Понимаете, мне не хочется влезать в это дело. Ни одному человеку не захотелось бы, когда фигурирует полиция… Но когда Маурин вышла за вас и съехала с квартиры, в которой мы жили, я вздохнула с облегчением. Слава Богу, сказала я и никогда ее больше не видела.

— Никогда?

— Господи, думаю, что нет.

— Даже когда сдали ей квартиру на Тридцать восьмой улице?

Мари Кросс чуть не поперхнулась.

— Вот так так, вы знаете об этом?

— Да.

— Ну разве я не дура? Я все устроила очень замечательно. Несколько месяцев мне потребовалось, чтобы найти квартиру и сделать все как мне хотелось. А потом, как гром средь ясного неба, позвонила она. Разумеется, Маурин предложила мне двойную плату, и я согласилась. Но какова наглость — просто позвонить и сказать: о’кей, я занимаю квартиру с завтрашнего утра.

— Вы хотите сказать, она выгнала вас из квартиры против вашей воли?

— Сейчас скажу.

— Потому что у нее было что-то против вас?

— Что-то против меня? Да просто я встречалась пару раз с Биллом, когда моим постоянным парнем был Джордж. Я имею в виду — это низко, вот что. Что меня могло удержать от того, чтобы прямо тогда же сказать ей: «О’кей, ты расскажи Джорджу о Билле, а я пару слов твоему мужу?» Но порядочная девушка просто не сделает такого, и она знала это. Маурин всегда была такой, пользовалась другими.

Она взяла его за руку.

— Послушайте, мистер Джордан, вы не станете рассказывать об этом копам, правда? Я хочу сказать, у меня нет даже договора об субаренде. У меня из-за этого могут возникнуть неприятности. Одну мою знакомую чуть не арестовали, можете себе представить, за то, что та сдавала квартиру в субаренду без договора.

Эндрю сказал:

— Когда она примерно заняла квартиру?

— Я помню точно. Пять месяцев назад. Пять месяцев нам пришлось тесниться здесь с Глорией как сардинам в бочке, а Глория вечно со своими свиданиями и постоянно красит волосы, все время: светлая блондинка, темная блондинка, рыжая… Устаешь от этого.

Пять месяцев. Когда Маурин начала вымогать драгоценности? Около восьми месяцев назад. Значит ли это, что она начинала одна, а любовник появился в качестве более позднею дополнения?

Он спросил:

— Она говорила, зачем ей нужна была квартира?

— Она сказала лишь то, что считала возможным. Для старого друга, старого друга семьи из другого города, которому очень срочно нужно какое-то место на Манхэттене. Старый друг семьи, — повторила она. — Мистер Джордан, вы только что спросили меня, был ли у нее любовник после вашей женитьбы, и я сказала, что не знаю, потому что, честно, я побоялась рассказывать вам о квартире. В смысле — о том, что нет договора о субаренде. Но то был не старый друг семьи из другого города, я вам точно говорю. Это был любовник.

— Вы, конечно, не знаете его имени?

— Ох, нет, разве Маурин что скажет? Но кем бы он ни был, он не мог быть старьм другом семьи. Симпатичный мальчик, скорее. Не старше двадцати четырех — двадцати пяти.

Эндрю почувствовал, как забился пульс.

— Вы хотите сказать, что видели его?

— Конечно, я видела его, мистер Джордан. Должно быть, два-три месяца назад. А все утюг Глории. Хм, в том смысле — как она управляется со своими приборами. Все, каждая дурацкая штучка в ее квартире портится. А у меня было действительно важное свидание, и было просто необходимо выгладить платье, а утюг опять сломался, и я решила: подумаешь, у меня дома есть очень хороший утюг. Кто такая Маурин, чтобы выгонять меня из моей квартиры и даже не позволить мне забрать что-нибудь оттуда? Ох, я была не в себе, совсем обезумела из-за Глории и утюга и в особенности из-за Маурин. У меня все еще был ключ, так что я поехала в город. Только я открыла дверь, как увидела в гостиной ее и того мальчика. Она его не представила, разумеется.

Так вот, они там сидели рядышком на моем диване, поджав под себя ноги, и пили «Роб Рой».

«Роб Рой». В тот самый момент, когда показалось, что все чудесно разрешается само собой, Эндрю почувствовал панический холодок.

— Как он выглядел, этот парень?

— Ну, я бы сказала, примерно двадцати четырех — двадцати пяти лет, приятной внешности, блондин. Как мне кажется, очень похож на вас. Почти двойник, но моложе и волосы посветлее. Боже, как Маурин взбесилась, когда я вошла. Она утащила меня в спальню и дала утюг, но наорала на меня и потребовала отдать ей ключ. Она ничего не сказала о парне, конечно, а когда я проходила обратно через гостиную, он так и сидел на диване, совершенно не обращая на меня внимания, попивал «Роб Рой» и складывал самолетик из бумаги.

Эндрю понял, что если сейчас не выйдет на улицу, то упадет в обморок. Он подозвал официанта и заплатил по счету, потом поднялся.

Мари Кросс воскликнула:

— Господи, мистер Джордан, что такое? Что случилось?

Он бросился к вращающимся дверям. Ему был слышен стук ее каблучков за спиной. Он выбежал на улицу и пошел, не разбирая дороги.

Если бы это произошло раньше, вначале, когда этот безумный день еще не истощил и не подорвал его силы, он смог бы контролировать себя. Но теперь его совершенно обуяла ярость, которая свирепствовала в нем как огонь пылающего в пожаре дома.

Маурин и Нед. Каждая подробность этого самого чудовищного из всех предательств отчетливо представлялась ему. Маурин выходит за него из-за денег; Маурин узнает, что деньги отошли Неду; Маурин пытается изменить завещание; ей не удается — и поворот к Неду.

Внезапно закружилась голова. Эндрю замер и прислонился к стоявшему рядом столбу. На лбу выступили капли пота. Маурин и Нед — любовники; Нед в долгах; они разработали план, как быстро заполучить драгоценности миссис Прайд. Маурин беременна ребенком Неда, Маурин на грани триумфа с нужным ей ребенком и драгоценностями, а потом Нед встречает Розмари, умилительную маленькую дочку миллионера, у Неда огромный шанс поправить дела, Нед пробует отделаться от Маурин, Маурин в бешенстве, в ярости, с жаждой отомстить.

Пистолет — борьба — выстрелы…

Он почувствовал чью-то руку на плече. Эндрю ошарашенно оглянулся, напротив едва угадывалось лицо мужчины.

— Эй, мистер, вам плохо?

— Нет, благодарю, все в порядке.

Лицо еще помаячило немного, потом пропало.

Эндрю оторвался от столба и пошел дальше, по направлению к бару. Из проигрывателя-автомата на всю улицу хрипло ревела музыка. Телефон. Позвонить Неду. Пойти к Неду. Убить Неда.

Эндрю протолкался сквозь толпу к бару. Люди, казалось, растворялись по обе стороны от него, освобождая ему проход. Там была телефонная будка. Эндрю зашел внутрь и набрал номер Неда. Его волосы пропитались потом. Он протер лицо ладонью. Телефон продолжал гудеть, ответа не было.

Эндрю снова вышел на улицу. Проезжало такси, он остановил его, забрался и тяжело опустился на сиденье.

— О’кей, мистер. Куда поедем?

Куда? Он назвал домашний адрес.

Когда Эндрю зашел в квартиру, звонил телефон. Он подошел.

— Мистер Джордан?

— Да.

— Это Мари Кросс. Мистер Джордан, с вами все в порядке?

— Да, в порядке.

— Вы так вышли, что я испугалась. Честно, мистер Джордан, вы испугали меня. А вам не следовало бы этого делать. Хочу сказать, что, как только вы ушли, я вспомнила кое-что еще, одно обстоятельство. Я имею в виду, что может вам помочь. Понимаете, я ей заметила: «Ладно, пользуйся квартирой, что я могу поделать, но я не потерплю здесь никаких парней, которых я не знаю, слоняющихся тут, переворачивающих все вверх дном.

Ты должна пообещать мне, что этот парень — достойный, респектабельный гражданин». И она ответила: «Респектабельный гражданин? Да он миллионер». Вот что она сказала, мистер Джордан, может, это поможет вам понять что-то. «Миллионер, — сказала она, — один из самых выдающихся граждан Калифорнии».

Глава XIX

Эндрю положил трубку, подошел к лампе и включил ее. Один из самых выдающихся граждан Калифорнии. Фраза повторялась сама собой снова и снова. Маурин опять обманывала. Маурин лгала Биллу Стентону, называя имя любовника. С «эдаким зловещим смешком» она сообщила Биллу Стентону: Это Лем Прайд. Присутствовал ли эдакий зловещий смешок, когда она говорила Мари Кросс: один из наиболее выдающихся граждан Калифорнии? Каждый раз все новый человек за маской, но всегда один и тот же любовник… Нед.

Ярость обожгла его. Он снова набрал номер Неда. Звонок на другом конце провода надрывался и надрывался, казалось, совсем рядом, угрожающе, словно был шумом в его собственном ухе. Эндрю взглянул на часы. Без четверти час. Где Нед — и что делает? Догадался или почувствовал, что правда вышла наружу? Сбежал? Эндрю бросил трубку и сел в кресло.

Один из наиболее выдающихся граждан Калифорнии…

Первая любовь Маурин, «счастливый семьянин» миссис Тэтчер. Образ начал принимать очертания. А что если в этот раз, именно в этот раз, Маурин говорила правду? Разве такое не возможно? Разве первая любовь Маурин не могла вернуться в ее жизнь? Разве тот человек не мог находиться в Нью-Йорке или, возможно, жить, как прежде, в Пасадене и прилетать в город при первой же возможности, чтобы провести несколько часов, отдыхая от жены, в безвестном «любовном гнездышке» с девушкой, которая в девятнадцать лет так восхитила его? Ее «первая любовь» снова соблазнилась Маурин, в то время как та выкачивала из Лема драгоценности, и все удавалось, а значит, Джорданы уже не нужны. Один из наиболее выдающихся граждан Калифорнии — вот настоящая, из ряда вон выходящая жертва, на которой она хотела испытать свои когти и сообразительность, отточив их на Джорданах.

По мере того как формировалась идея, Эндрю почувствовал невероятное волнение. Разве так не могло быть? Неужели нельзя представить себе, что Нед чисто случайно оказался в квартире с Маурин в тот день, когда Мари Кросс пришла туда за утюгом? Маурин не представила его как того друга, для которого предназначалась квартира. Она вообще не обращала на него внимания. Нед просто сидел там, поджав ноги, и делал бумажный самолетик.

Эндрю почувствовал, что смешно надеяться, нелепо. Неужто он так ничему и не выучился за эти кошмарные нескончаемые часы? И по-прежнему столь же легковерен, как всегда? Не ведет ли он себя сейчас по отношению к Неду так же, как, очень неосмотрительно, вел себя по отношению к Маурин, — отворачиваясь от очевидного, цепляясь за надежду, единственно потому, что для него было существенно важно иметь хотя бы одного человека, на которого он мог бы излить свою любовь и преданность?

Нелепо! Но так ли уж нелепо? Эндрю смутно представилось, что сейчас, вероятно, самый решающий момент — надо выбирать. Если он перестанет верить Неду, он лишится последней надежной вещи, которая оставалась в его жизни. Не единственный ли способ отсрочить окончательный крах — это признать существование миллионера, пока это возможно?

Пока возможно! Но как долго можно в это верить? Не слишком долго, потому что легко узнать, приезжал ли тот в Нью-Йорк. Миссис Тэтчер наверняка знает, а если нет, может легко выяснить.

Эндрю, неужели ты ничего не знаешь, хоть что-то, что указало бы на кого-то еще?.. Если мы сможем помочь, звони в любое время. Не важно, как поздно.

Эндрю подошел к телефону. Стоял, разглядывая и пугаясь его, ибо знал, что стоит ему снять трубку, он навсегда может лишиться всякого шанса на самообман.

Он набрал номер Тэтчеров.

Ответил мистер Тэтчер. Такая маленькая непредвиденная деталь, что трубку может снять мистер Тэтчер, а не его жена, смутила Эндрю. Он начал, запинаясь:

— Нед не у вас?

— Нет, к сожалению, нет. Розмари пришла где-то час назад. Она уже спит. И моя жена тоже, но она сказала, что ты можешь позвонить. Эндрю, тебе нужна наша помощь?

— Я хотел бы прийти к вам, если можно.

— Разумеется, естественно. Надо ли разбудить остальных?

Розмари? Он не мог видеть невесту Неда. Не сейчас. Эндрю сказал:

— Может быть, вашу жену, пожалуй.

— Хорошо.

— Спасибо. Я скоро буду.

Мистер Тэтчер открыл ему дверь и проводил в небольшую, вроде учебной, комнату на первом этаже. На нем была темно-бордовая вельветовая куртка. Эндрю не знал, что, оказывается, они бывают не только на рекламах модных спиртных напитков.

— Моя жена вот-вот спустится, Эндрю. Хочешь выпить?

— Нет, спасибо, — отказался Эндрю.

На протяжении этого вечера он неоднократно автоматически принимал подобное предложение, но спиртное никак не притупляло его горя и не обостряло его сообразительности.

Эндрю сказал:

— С вашей стороны было очень любезным предупредить меня об ордере на арест.

— Боже, мальчик мой, мы просто хотели помочь чем могли.

Кресла были драпированы темно-бордовой кожей. Под цвет куртки мистера Тэтчера? Мистер Тэтчер предложил сесть в одно из них. Эндрю сел, и мистер Тэтчер устроился напротив.

Эндрю заговорил:

— Я не хотел вас беспокоить так поздно, но ваша жена просила обращаться к вам тут же, если я что-то выясню, возможно, относительно убийцы.

— Я знаю. И ты что-то выяснил? Я очень надеюсь.

Присутствие мистера Тэтчера — спокойного, авторитетного — создавало удивительное ощущение уюта. С какой-то горькой самоиздевкой Эндрю даже подумал, что, должно быть, это новое чувство доверительности, которое возникло у него, — лишь еще одно банальное фрейдистское наследство от его матери и ее опустошительного, успешного выхолащивания мистера Джордана. Мистер Тэтчер — образ отца?

Скоро пришла миссис Тэтчер. Одета она была безукоризненно, без малейшего намека на то, что ее внезапно разбудили среди ночи. Мужчины встали. Миссис Тэтчер, протянув руку, приблизилась к Эндрю.

— Эндрю, я так рада, что ты пришел. Значит, хорошие новости, не так ли?

Мистер Тэтчер произнес:

— Он говорит, что узнал что-то.

— Да, — подтвердил Эндрю. — Я кое-что выяснил, и вы — единственные люди, которые могут помочь мне.

Миссис Тэтчер подошла к дивану и села. Мужчины сели вслед за ней.

Эндрю стал объяснять:

— После нашего последнего разговора я многое узнал о Маурин. Некоторые вещи, как кажется, не имеют прямого отношения к ее смерти. Но есть кое-что, что наверняка имеет. Я обнаружил, что у нее был любовник. Я думаю, что этот любовник убил ее, и мне кажется, я знаю, кто он.

Тэтчеры слегка наклонились вперед. Мистер Тэтчер закурил небольшую сигару, вынул ее изо рта, и его лоб нахмурился от нетерпеливого ожидания.

— У тебя есть какие-нибудь доказательства, Эндрю?

— Есть свидетельница, которая сдавала им квартиру. Я знаю, что они там встречались. И хотя, возможно, Маурин не сказала ей всей правды, но она намекнула, кто тот мужчина. — Эндрю обратился к миссис Тэтчер. — Маурин описала его как миллионера, одного из наиболее выдающихся граждан Калифорнии. Миссис Тэтчер, я знаю, для вас эти новости не слишком приятны. Я знаю, как сильно вы желали уберечь вашего друга от этого. Но разве не могло так случиться, что Маурин сошлась с ним снова, и, несмотря на ваши условия, тот увлекся ею, прилетал сюда из Калифорнии, чтобы повидаться с ней… и что, ну… однажды дело зашло чересчур далеко, а это не входило в его намерения, и Маурин принялась его шантажировать и…

Внезапно, пока он говорил, откуда-то из подсознания выплыл образ Неда. Эндрю попытался отогнать его. То, что он рассказал Тэтчерам, было правдой. Это должно было быть правдой. Надо держаться за это и за Тэтчеров, которые в состоянии спасти его от полного краха.

— Так что, — сказал он, — к сожалению, я должен просить вас назвать мне его имя.

Потом Эндрю повернулся к мистеру Тэтчеру и, к своему изумлению, увидел того с отвисшей челюстью и широко открытым ртом, что придавало ему вид полного недоумка.

— Кто-то из Калифорнии? — воскликнул он. — Ты хочешь сказать… ты имеешь в виду, что, когда Маурин жила с нами, был какой-то человек, который…

Мистер Тэтчер замолчал и посмотрел на жену. Миссис Тэтчер сидела сложив руки на коленях. Она улыбалась тонкой горестной улыбкой.

— Простите, Эндрю. Мне надо было выразиться сегодня утром более ясно. Когда я говорила, что никому не рассказывала о том эпизоде, подразумевала всех, включая и моего мужа. — Она встала и, приблизившись к мистеру Тэтчеру, положила руку ему на плечо. — Кажется, я понимаю точку зрения Эндрю, Джеймс. Придется об этом рассказать. Разумеется, надо. Возможно, было бы более благоразумным все объяснить тебе тогда же. Но… ладно, разве можно все знать наперед? Когда я отправляла Маурин в Нью-Йорк, это было не из-за того, что, как ты думал, она очень сильно стремилась стать моделью. Я отправила ее, поскольку узнала, что у нее связь с Родни.

— С Родни? — отозвался мистер Тэтчер, его лицо перекосилось от изумления и замешательства.

— Можешь понять, что я почувствовала, — продолжала миссис Тэтчер. — Бедная Лавиния, какой удар для нее, если бы когда-нибудь это вышло на поверхность.

Надеюсь, ты простишь меня. Не думаю, что я по природе являюсь скрытной женой.

Мистер Тэтчер встал тоже. Жена протянула ему руку. На мгновение, казалось, они позабыли об Эндрю. Потом они оба повернулись к нему.

Эндрю спросил:

— Родни — а дальше? Вы ведь собирались назвать мне полное имя, не так ли?

— Конечно, Эндрю, — сказала миссис Тэтчер. — Его имя — Родни Миллер.

По крайней мере имя. Эндрю почувствовал возбуждение, чуточку ослабившее его беспокойство, напряженное ожидание.

— Значит, так, — проговорил он. — Вот и решение. Родни вернулся к ней, из-за нее он летал сюда из Калифорнии и…

Он замолчал, увидев лица Тэтчеров. Мистер Тэтчер мягко произнес:

— Мне очень жаль, Эндрю. Очевидно, ты возлагал на эту версию большие надежды и верил, что это решит все твои проблемы с лейтенантом к утру. Для меня было потрясением услышать о Маурин и Родни, и тем не менее, конечно, я готов допустить, что это правда. Но если Маурин, говоря твоей свидетельнице о своем теперешнем любовнике, имела в виду Миллера, она, без сомнения, лгала.

Эндрю почувствовал, как надежда угасает.

— Да, Эндрю. — Миссис Тэтчер подошла к нему и дотронулась до руки. — К сожалению, это так. Видишь ли, Родни Миллер мертв. Он умер почти два года назад.

Отчаяние густым липким туманом начало обволакивать Эндрю. Нет больше надежды. Нет больше Родни Миллера.

Значит, нет больше Неда.

Он сидел абсолютно тихо в кресле, глядя не на мистера и миссис Тэтчер, но на книжные полки за ними, поджидая ярость, которая вот-вот должна явиться, неся с собой сигнал полного поражения. Нед с выгоревшими на солнце волосами и голубыми глазами, такими торжественными в своем желании выразить сочувствие и любовь. Боже, Эндрю, ты ведь понимаешь… Слышь, Дрю, если тебе это хоть как-то поможет, я все расскажу копам, само собой, расскажу… Ты — вот что важно, ты же знаешь. Единственное, что имеет значение для меня, — это ты…

Столкнуться с такой правдой оказалось для Эндрю страшнее, чем столкнуться с правдой о Маурин.

Рука миссис Тэтчер все еще покоилась на его плече. Он услышал, как зазвонил телефон. Мистер Тэтчер подошел и взял трубку.

— Да?.. О да, она дома, но уже давно спит. Она… Послушайте, ваш брат здесь. Может, вы хотите поговорить с ним? — Он прикрыл трубку. — Хотите вы поговорить с вашим братом, Эндрю?

Нед…

Короткий миг, бешеный миг, Эндрю казалось, что он не может подняться с кресла, что его ступни пустили мягкие чувствительные корешки, прошедшие, извиваясь, сквозь ковер, корешки, которые, если бы он двинулся, начали бы мучительно дергаться и рваться. На лбу выступил пот. Мистер Тэтчер протягивал телефон. Эндрю отодвинулся от миссис Тэтчер и взял трубку.

— Дрю? — дошел до него хриплый, неровный, взволнованный голос Неда. — Боже, Дрю, какая удача. Я пытался дозвониться до тебя. Понимаешь, все о’кей. Все сделано. Я нашел. Я знаю, кто убил ее… Дрю, ты слушаешь?

— Слушаю.

— Тогда будь там у Тэтчеров. Так быстрее всего. Оставайся там и позвони Муни. Где бы он ни был, хоть дома в кровати с женой, вытаскивай его оттуда, скажи, пусть мчится к Тэтчерам. Слышишь? Все в порядке. Только позвони Муни и держись. Через пять минут я там буду.

Он дал отбой. Эндрю стоял какое-то время с трубкой в руке. Потом положил ее. Он смотрел то на мистера, то на миссис Тэтчер.

— Нед говорит, что нашел решение.

— Решение? — отозвалась миссис Тэтчер. — Что это значит, Эндрю? Какое именно?

— Не сказал. Говорит только, чтобы я дозвонился до лейтенанта Муни и сразу же позвал его сюда, потому что так будет лучше всего. Ничего, вы согласны?

— Конечно, — ответил мистер Тэтчер. — Разумеется, согласны.

Эндрю позвонил в участок. Лейтенанта там не было, зато дежурный сержант дал его домашний телефон. Лейтенант Муни ответил почти сразу же. Флегматично, спокойно, как всегда, он выслушал и сказал:

— Ладно, мистер Джордан, я буду через пятнадцать минут.

Миссис Тэтчер спросила:

— Все хорошо? Он едет?

— Сказал, через пятнадцать минут.

— Хорошо, — сказал мистер Тэтчер. Его улыбка казалась по-отцовски ободряющей. — Будем надеяться, это именно то, чего ты ждешь. — Он подошел к жене и обнял ее за талию. — Ну, дорогая, я думаю, нам стоит разбудить Розмари, не так ли? Едва ли она захочет проспать такое.

Тэтчеры направились к двери. Затем мистер Тэтчер обернулся.

— Эндрю, ты ведь не пил. Налей себе чего-нибудь.

— Спасибо, что-то не хочется.

— Ты откроешь дверь брату, хорошо? — сказал мистер Тэтчер. — Возможно, вам захочется побыть несколько минут наедине.

Когда Тэтчеры ушли, Эндрю принялся просто ходить взад и вперед. Как раз сейчас и пришла пора надеяться, но у него уже не было никаких сил надеяться. Нед с решением? Неда не было дома весь вечер — выслеживал убийцу? Эндрю пытался поверить в это, но не получалось. Он слишком увяз в отчаянии. Единственным образом оставался прежний образ Неда — чудовища, Неда, который и сейчас приступал лишь к очередной хитрой кампании лжи и обмана.

В этот момент раздался низкий гудящий звонок в дверь. Эндрю пошел в прихожую и отпер дверь. Сияющий, без шапки, ввалился его брат.

— Муни приехал?

— Еще нет.

Нед увидел свет в кабинете и направился туда. Эндрю последовал за ним. В комнате Нед спросил:

— А где все остальные?

— Будят Розмари.

— Ну, хорошо, они не нужны пока. — Нед повернулся к Эндрю и схватил его за руки. — Брат, — сказал он, — подожди немного — и все узнаешь. Если что надо, о’кей, зовите Неда Джордана, частного сыщика, ловкого детектива, человека со второго этажа…

Глава XX

— Вот те на, Дрю, не хочешь выпить?

— Нет.

— Ну как хочешь.

Хотя Нед прежде никогда не бывал у Тэтчеров, он вел себя как дома. Не снимая плаща, подошел к столу в углу комнаты и налил виски. Со стаканом он вернулся к Эндрю, улыбаясь откровенно самодовольной улыбкой.

— Ладно, Дрю, сиди тут, стой там, делай, черт возьми, что хочешь — и слушай. Эта идея возникла у меня всего два часа назад. Ты отправился домой. Розмари тоже скоро ушла. Я просто сидел у себя в квартире и напрягал мозги, пытаясь придумать, как бы помочь тебе. Затем без всяких особых причин я вспомнил одну штуку, которая приключилась со мной пару месяцев назад. Ты должен мне поверить. Я напрочь забыл об этом. Могло показаться, что это не важно, совсем никак нас не касается. Но неожиданно, пока я сидел дома, я точно понял, что это могло значить.

Эндрю снова сел. Нед ходил взад и вперед.

— Это произошло еще до того, как я уехал во Флориду, почти три месяца назад, я полагаю. Днем, после обеда, я прогуливался по Пятой авеню и свернул на восток на Тридцать восьмую улицу. Когда я проходил мимо одного дома, случайно увидел, как Маурин открывает дверь этого дома своим ключом. Я окликнул ее: «Привет, Маурин». Она обернулась и, когда увидела меня, улыбнулась и тоже поздоровалась: «Привет, Нед. Заходи, поможешь мне. У меня здесь поручение». Я не встречался ни с кем из вас довольно долго, и, понятно, было любопытно. Поэтому я и присоединился к ней. Она сказала: «К сожалению, ничего примечательного. Подруга уехала в путешествие и попросила меня поливать цветы». Мы прошли три пролета, и она открыла дверь в квартиру справа. Совершенно обыкновенная квартира, там было несколько филодендронов. Маурин предложила выпить. Она приготовила «Роб Рой», и мы просто сидели и разговаривали, о тебе главным образом. Ничего особенного. Вот почему я не придал этому никакого значения тогда.

Нед подошел к Эндрю и остановился перед ним.

— Мы пробыли там всего несколько минут, когда дверь отворилась и вошла девушка — высокая стройная девушка с черными волосами. Маурин ее не представила и сразу же уволокла в спальню. Они там пробыли пару минут, а когда выходили обратно, девушка несла утюг. Она тут же отчалила. Я спросил о ней Маурин, а та лишь засмеялась и сказала, что ее подруга сорит своими ключами. Видимо, она дала еще один ключ этой девушке и разрешила пользоваться электрическим утюгом, если тот ей потребуется. Я опаздывал на встречу, но прежде чем уйти, зашел в ванную. На двери там висел мужской халат, на полке лежали мужские расчески, стоял лосьон после бритья и много всякого остального мужского хлама. Я даже подумал, что все это немного странно, но решил, что у подруги Маурин просто, должно быть, имеется постоянный возлюбленный. Когда я уходил, Маурин осталась, потому что все еще не управилась с поливкой филодендронов.

Нед чуть отпил из стакана.

— Ну, понимаешь теперь, не так ли, Дрю? Понимаешь, что я был за дурень, что не врубился, в чем дело. Две девушки с ключами — единственно чтобы полить пару филодендронов? Мужской халат в ванной, когда и речи не было ни о каком мужчине. И лишь два часа назад, когда я так отчаянно пробовал что-то придумать, до меня дошло. Конечно, я застал Маурин, когда она летела в свое любовное гнездышко; она быстро сообразила пригласить меня и хорошо сыграла. Все таки было. Это не только доказывает, что она действительно имела любовника, теперь я знал, где они встречались.

Эндрю сидел, разглядывая своего брата, чувствуя надежду, которая, как он думал лишь несколько мгновений назад, уже оставила его навсегда.

— Тридцать восьмая улица, — произнес Эндрю, — квартира ЗЬ — Мари Кросс.

Нед вытаращил глаза.

— Ты знаешь?

— Я был там сегодня вечером.

— А в квартире был?

— Нет.

— Ну а я был. — Лицо Неда засияло восторгом. — Когда я врубился в это, брат, я обезумел! Я звонил тебе, но тебя не было. Все равно я был доволен. Значит, сделаю все сам. О’кей, — сказал я, — вперед, Нед Джордан, проворный сыщик. Ты подумаешь, я сумасшедший, но у меня все еще есть пара отмычек и всяких других приспособлений, оставшихся с детских лет. Я ведь никогда не выбрасываю вещи, ты ведь знаешь, какой я. Ну, было решено. Когда я добрался туда, то позвонил в дверь, хотя был уверен, что никого нет дома. Никто не ответил, разумеется, поэтому я просто вскрыл входную дверь, поднялся по лестнице и взломал дверь в квартиру. Я пробыл там всего пять минут, и… брат, там было все. Я хочу сказать, халат, мужская пижама, все такое. Наверное, у него либо не было времени убрать все это, либо он был совершенно уверен, что никто не узнает, и решил, что безопаснее оставить все как есть на время. Но, Дрю, если копы доберутся туда, бог знает чего они там отыщут. Первое, на что я наткнулся, когда начал просматривать ящики ее столика, была красная кожаная шкатулка, совершенная копия той, другой. Я открыл ее и…

Нед полез в карман плаща и вынул оттуда пачку писем, перевязанных тесемкой. Он бросил письма Эндрю.

— Просто взгляни на них, Дрю. Эту пачку писем ей написал мужчина, любовные письма, излагающие всю историю их отношений. Я думаю, он даже не догадывается, что Маурин хранила их, но, разумеется, она их сберегла. Так она обеспечивала себе оружие против еще одной жертвы ее шантажа. Понимаешь? К тому времени она уже закончила, или же практически закончила, с семейством Джорданов. Мы оказались операцией номер один. И вот — операция номер два, от которой она умерла.

Эндрю развязал тесемку на письмах. Он разглядывал их, выхватывая случайные фразы, написанные четким, уверенным почерком… если бы ты знала всю муку от того, что ты так близко и так недосягаема… EM>Маурин, любимая, когда я думаю о том, что было вчера… EM>как-нибудь мы решим или, возможно, все решится само за нас. Ты оставишь своего мужа, а…

— Понимаешь? — дошел до него голос Неда. — Она так сильно его зацепила, что тот уже был готов бросить свою семью — хотя еще не совсем. Почитай их, увидишь, как он разрывался на две части. Она была нужна ему, но он не хотел ломать свою семью. Она его измучила. И это не все. Там есть еще фотография.

— Фотография? — Эндрю резко оторвал взгляд от чтения.

— Она лежала в шкатулке с письмами. Маурин и ее парень — кто бы он там ни был. Думаю, копы смогут выследить его. Вот взгляни — Расцвет и Увядание.

Нед достал из кармана фотографию величиной с открытку.

— Не только письма — еще и фотография. Она действительно собирала улики в той шкатулке. Пусть теперь лейтенант только попробует арестовать тебя.

Как только он сказал это, в дверь позвонили. Эндрю вскочил, Нед протянул ему фотографию. Послышались шаги на лестнице и голоса. Тэтчеры спускались вниз, они впустят лейтенанта.

Эндрю взял фотографию и посмотрел на нее. Она была сделана в каком-то ночном клубе. Маурин танцевала с мужчиной. Маурин была в золотом вечернем платье, которое так хорошо ему знакомо, которое валялось на ковре в гостиной тем вечером, когда он вернулся из офиса, — ведь это было лишь прошлой ночью? Она улыбалась своей блистательной улыбкой, глядя в глаза мужчине, который смотрел на нее чуть сверху с выражением безумной преданности.

Эндрю расслышал, как отворилась входная дверь, узнал сердитый голос лейтенанта, услышал звук частых шагов, приближающихся к ним. Он ошеломленно смотрел на фотографию и думал: конечно, Нед не понимает, ведь он никогда не встречался с родителями Розмари.

Мужчина, который обнимал Маурин, который смотрел на нее с таким обожанием и преданностью, был мистер Тэтчер.

Мистер Тэтчер! Эндрю пошатнулся, вспомнив о величественной невозмутимости мистера Тэтчера, демонстрируемой им всего несколько минут назад. Теперь то, что случилось, казалось закономерным. Для второй жертвы, коль скоро Родни Миллера уже не существовало, Маурин выбрала не просто миллионера. Но с затаенной злобой она взялась завлекать мужа женщины, которую ненавидела так неистово за то, что та разрушила все ее попытки стать миссис Родни Миллер. Ничего удивительного, что она так сильно стремилась добиться примирения с миссис Тэтчер. Операция номер два включала в себя не только шантаж. Она включала в себя месть.

Дверь кабинета открылась, вошли мистер и миссис Тэтчер, Розмари и лейтенант Муни, который степенно двигался позади них.

— Недди!

Розмари подбежала к нему. Тот не обратил на нее никакого внимания. Он таращился на мистера Тэтчера в ужасе и изумлении.

— Но… но…

— Добрый вечер, мистер Джордан. — Лейтенант остановился перед Эндрю и рассматривал его маленькими блестящими глазками. — Я надеюсь, что то, ради чего вы вытащили меня из постели, заслуживает внимания.

Мистер Тэтчер, оглупевший от любви к Маурин… мистер Тэтчер, «разрывающийся на части» — оставлять ли жену или нет! Из путаницы мыслей Эндрю выделил одну: Розмари сообщила ему в первую же их встречу, что она — всего лишь приемная дочь. А единственное, чего хотел мистер Тэтчер больше всего на свете, — это наследника. Конечно, вот где правда о беременности. Это было последнее, самое решающее оружие в ее домогательствах. Ты должен бросить их сейчас же. У меня будет ребенок. Я подарю тебе наследника. Вот почему Маурин отказалась поехать в Скандинавию. Мистер Тэтчер должен был быть уверен, что ребенок от него. Еще это объясняло ее отчаянное желание избежать любых подозрений насчет того, что происходит. Мистера Тэтчера, «разрывающегося на части», было страшно трудно зацапать в мужья. Если бы ловушка захлопнулась слишком рано, она могла бы потерять его. Поэтому ей надо было подождать, пока она абсолютно не удостоверится в своей беременности.

Быстрый профессиональный взгляд лейтенанта Муни остановился на письмах, разбросанных на кресле, где сидел Эндрю. Потом он перевел взгляд на фотографию в руке Эндрю. Не говоря ни слова, он взял ее и стал рассматривать.

— Лейтенант! — Нед подбежал к нему и схватил за руку. — Это не Эндрю, это я. Именно я заставил его позвонить вам, потому что я выяснил правду и хочу, чтобы вы все знали… поэтому вы не арестуете Эндрю. У Маурин был любовник, любовник, который убил ее. Я нашел дом, где они встречались. Я взломал дверь и был там, там полно любовных писем, а еще фотография.

Он обернулся и с отчаянием взглянул на Розмари.

— Боже мой, это ужасно. Я страшно сожалею, Розмари. Я совершенно не знал, у меня не было ни малейшего понятия, что именно твой отец…

— Мой отец!

Розмари подбежала к лейтенанту. Она встала рядом с ним, уставившись на фотографию.

— Боже мой! — закричала она. — Боже мой!

Эндрю смотрел на мистера Тэтчера. Значит, Маурин рассказывала ему о беременности? И последний удачный ход, предназначенный для того, чтобы привязать его окончательно, ударил по ней самой, как бумеранг? Так ли все произошло? Мистер Тэтчер узнал, что Маурин носит его ребенка, — и убил ее? Потому что незаконный наследник для него еще ужаснее, нежели отсутствие наследника? Да, должно быть, так он и думал, иначе зачем бы ему так стремиться, чтобы Нед переменил свое имя и стал заменой наследнику?

Мистер Тэтчер, совершенно непроницаемый сейчас, стоял рядом с женой. Он даже не взглянул на письма и на фотографию. Он выглядел мужественным и сосредоточенным, как всегда, хотя слегка побледнел. Он посмотрел Эндрю в глаза, затем взял жену за руку, они направились к красному кожаному дивану и сели.

Некоторое время лейтенант Муни стоял, рассматривая фотографию. Потом оторвал от нее взгляд.

— О’кей, мистер Тэтчер, это довольно неожиданно для всех участвующих здесь сторон, но, полагаю, вы сознаетесь, что вы и миссис Джордан…

— Едва ли я сумею это отрицать, не так ли? — Голос мистера Тэтчера был совершенно спокоен, и обращался он к своей жене, а не к лейтенанту. — Я был дураком, Маргарет. Классическим старым дураком в постельном фарсе. И, кажется, моим самым великим недомыслием было то, что я не пошел в ту квартиру и не убрал улики. Но ведь там находилось только кое-что из одежды, которая могла принадлежать кому угодно, и я подумал… Я даже не представлял, что у нее была какая-то фотография и, конечно, что она хранила мои письма. Ко всему прочему, чтобы сделать мое положение еще более нелепым, я должен с сожалением сообщить, что до самого последнего момента, до ее смерти, я был полностью убежден, что Маурин меня искренне любит. Так что, Маргарет, единственное, что я могу сказать: я заслужил это публичное унижение. Мне лишь остается пожелать, что ради тебя…

Он повернулся к Эндрю, кончики его губ опустились вниз.

— И что касается тебя, Эндрю. Когда я вспоминаю, как сидел здесь всего несколько минут назад, притворяясь твоим другом и советчиком, я понимаю, что заслужил не только твою ненависть, но и твое презрение.

Тишина, наступившая после этих слов, была болезненной для Эндрю. Он вернулся к своему креслу, подобрал письма и сел, положив их на колени. Автоматически, чтобы скрыть свое замешательство, он взял одно письмо. Оно было коротеньким, всего пара абзацев, и было датировано днем раньше вечеринки у Билла Стентона.

Любимая, случилось нечто неприятное. Ты знаешь, я всегда добросовестно уничтожал твои письма, сразу же по прочтении, но твое вчерашнее письмо было таким ласковым, таким волнующим, и я взял его на работу…

— Мистер Джордан.

Эндрю услышал голос лейтенанта и посмотрел на него. Лейтенант положил фотографию на стол и глядел прямо на нее, игнорируя Неда, стоявшего рядом в обнимку с Розмари.

— Да, лейтенант.

— Думаю, должен сообщить вам, что у меня в кармане ордер на ваш арест.

— Я знаю.

— Знаете? Тогда, надеюсь, вы понимаете мои соображения относительно того, чтобы предъявить вам этот ордер. Ваша жена убита из вашего пистолета, в вашей квартире, в то время, когда вы могли там находиться. Она говорила вам, что не может иметь ребенка, и тем не менее она была беременна.

— Беременна? — Мистер Тэтчер вскочил на ноги. Его лицо вдруг изменилось: стало серым, помятым, старым. — Маурин была беременна?

«Никто не мог бы сыграть так, — подумал Эндрю. — Получается, мистер Тэтчер не знал, что Маурин ждет ребенка. Вот почему он делал ставку на Неда. Значит… значит… — Эндрю почувствовал резкое, как от удара током, озарение. — Да, разумеется…»

Лейтенант не обратил на слова мистера Тэтчера ни малейшего внимания. Его взгляд был неподвижно прикован к Эндрю.

— Так что такие дела, понимаете, мистер Джордан? И я полагаю, вы согласитесь, что, раз вы узнали, что ваша жена вышла за вас замуж только ради денег, обманывала вас с другим мужчиной и была беременна от него…

— Но это же нелепо, — сказал Нед. — Дрю не убивал ее.

Медленно лейтенант Муни повернулся и посмотрел на Неда.

— Вы думаете, что это был мистер Тэтчер, не так ли? Ну, понятно, это один из возможных вариантов, да. Довольно логично предположить, что женатый мужчина, который обнаружил, что у чужой жены от него будет ребенок, убивает ее. Но так уж получилось, что есть нечто, что ломает все ваши умозаключения. Мистер Тэтчер не убивал ее. Он знает это, и я знаю. Весь вчерашний день, с обеда и до шести тридцати, он провел на совещании. Он ни разу не покинул комнаты, где проходил совет. Я был там. Есть десятки, фактически сорок свидетелей, готовых подписаться под алиби мистера Тэтчера.

Он снова повернулся к Эндрю, его голубые светлые глаза были наполовину закрыты веками.

— Похоже, мы снова вернулись к тому, с чего начали, не так ли, мистер Джордан? Мне жаль вас и все такое. Гнилое дело, точно. Первым признаю это. Однако у меня ордер прямо здесь в кармане, и, насколько я могу понять, этот ордер имеет такую же силу сейчас, как и раньше, до того, как вы вытащили меня из постели.

Глава XXI

Эндрю смотрел в маленькие настойчивые глаза лейтенанта, четко сознавая опасность, грозящую ему, но был озабочен этим лишь отчасти, потому что теперь он был абсолютно уверен, он точно знал, кто убил Маурин.

— Ну, мистер Джордан, у вас есть что мне возразить?

Эндрю чувствовал, как в висках пульсирует кровь.

Он знал. Но что проку в этом без доказательства? Если только он не докажет, что…

Эндрю посмотрел на письма, разложенные на коленях, — вот письмо, датированное днем раньше вечеринки у Билла Стентона.

…Я взял его с собой в офис. Когда пришел домой, мне быстро надо было переодеться, и я забыл о письме в кармане. Вспомнил чуть позже и бросился в кабинет. Костюма, который я надевал в офис, не было. Его послали в чистку, а все содержимое карманов лежало на столе, — кроме письма. Не хочу показаться истериком. Вполне возможно, что я оставил письмо в офисе или даже автоматически спрятал его где-нибудь в надежном месте, когда пришел домой, но если не…

Эндрю забеспокоился, напряжение все росло и росло. Вот что надо. Пробуй, импровизируй, вступай в игру. Ничего не остается делать.

Он встал и отдал письмо лейтенанту.

— Прочтите, лейтенант. Мистер Тэтчер написал это письмо Маурин за день до вечеринки у Билла Стентона.

Пока лейтенант читал письмо, Эндрю казалось, что ноги совершенно лишены материальности, и оттого возникало чувство невесомости, зависания в воздухе.

— О’кей, мистер Джордан, я прочитал его.

— Оно подтверждает, что мистер Тэтчер боялся, как бы одно из писем Маурин не было перехвачено, не так ли?

— Так в нем говорится.

— Вы понимаете, тогда объясняется телефонный звонок жены, который она сделала от Билла Стентона, тот звонок, который был не к Глории Лейден. Я говорил, что помню такие ее слова: «Нашлось. Слава Богу, я чуть не сошла с ума, из-за того, что она…» Она, лейтенант. Маурин звонила мистеру Тэтчеру, потому что испугалась, что кто-то может найти ее письмо. Я так понимаю, что другая часть подразумевает, что мистер Тэтчер отыскал письмо, но не доказывает, что оно не было прочитано, не так ли? И, несомненно, оно было прочитано.

Сумасшедшее чувство парения не оставляло Эндрю.

— Ладно, лейтенант, здесь много такого, что вам неизвестно. Это в основном из-за меня и Неда. Мы многое скрыли от вас. Но есть одна вещь, которая известна всем. Мистер Тэтчер всегда отчаянно хотел иметь наследника. Потому маловероятно, что он убил Маурин из-за того, что та была беременна от него. Но как насчет его супруги? Как насчет женщины, которая была счастлива со своим мужем и вела респектабельный, роскошный образ жизни, женщины, которая вдруг открывает, что ее муж не только находится в любовной связи с гораздо более молодой женщиной, ее собственной племянницей, ее собственной протеже, но что эта самая протеже принесет ему наследника? Неужели она не осознала бы, что вся ее жизнь разваливается? Разве она не поняла бы, что единственный возможный способ убрать Маурин, ставшую опасной, — это убить ее?

Он обернулся к миссис Тэтчер. Та сидела рядом с мужем, лицо ее совершенно ничего не выражало, губы сжались в тонкую плотную полоску.

Эндрю сказал:

— Вы просто выдумали эту историю с Родни Миллером, ведь так? Вы назвали его, будучи совершенно уверены, что он не впишется в нарисованную картину, поскольку мертв. У Маурин никогда не было любовной связи с Родни Миллером. Ее любовником в Пасадене был ваш муж. Жена которого и была вашей лучшей «подругой». Вы прогнали Маурин, но и это не сработало. Как только вы переехали в Нью-Йорк, появилась Маурин. Запал был зажжен. И взрыв стал лишь вопросом времени.

Вот, он произнес это. Но доказательства… Где взять доказательства? Перехваченное письмо, телефонный звонок? Это не доказательства, разумеется, не доказательства. Но надо продолжать. Отступление теперь равносильно гибели.

— Нет сомнений в том, — проговорил он, и его голос, искаженный, как бы доносившийся издалека, показался ему совершенно незнакомым, — что именно миссис Тэтчер убила Маурин, и я могу сказать вам точно, что произошло. Все случилось из-за Розмари с Недом. Маурин решила заполучить мужа миссис Тэтчер, но старалась не вызывать подозрений до тех пор, пока абсолютно точно не выяснится относительно беременности, которая должна была надежно привязать к ней мистера Тэтчера. Потом, совершенно неожиданно, Розмари влюбляется в Неда. Вообразите себе, что почувствовала Маурин. Во-первых, расстроить свадьбу было бы великолепным мщением Розмари. Но, что более важно, Маурин получала бы прекрасную возможность убедить миссис Тэтчер, раз и навсегда, в своей преданности, в том, какая она милая, послушная племянница, озабоченная сохранением их спокойствия, испуганная тем, что Розмари выбрала себе столь неподходящую пару.

Итак, она точно знала, что ей надо сделать. Вчера после ланча с Розмари она позвонила миссис Тэтчер и пригласила ее к себе домой. Маурин, естественно, не знала, что миссис Тэтчер перехватила ее письмо, но, как бы то ни было, решила, что настал момент опустить занавес. Миссис Тэтчер пришла. Маурин, сама прелесть и непринужденность, начала выказывать свою преданность, предупреждая насчет Неда в качестве будущего зятя. Потом, к ее изумлению, миссис Тэтчер контратаковала: «Я узнала, что у тебя готовится ребенок от моего мужа, и я… я…»

Фраза повисла в напряженном молчании. Эндрю почувствовал наводнивший его ужас. Как могла миссис Тэтчер в то время знать, что Маурин беременна? Понятно, не из перехваченного письма и, понятно, не от самого мистера Тэтчера, который и сам не знал об этом. Тогда… тогда она не могла знать? Она пошла к Маурин, зная только о любовной связи с ее мужем? Она пошла, чтобы убить ее за это? Нет, Эндрю не мог представить себе, чтобы миссис Тэтчер в самом деле решилась на убийство, если бы не знала о ребенке. Значит… она просто пошла, чтобы заставить Маурин отказаться от ее супруга? Но как она могла рассчитывать на это, зная, что мистер Тэтчер без ума от Маурин, если только у нее не было чего-то против Маурин, какого-то чрезвычайно мощного контроружия?

Внезапно, когда уже все казалось потерянным, он вспомнил. Конечно, у миссис Тэтчер было контроружие. И Эндрю понял, что это было за оружие. Маурин не знала точного адреса школы Розмари в Лозанне. Дабы быть уверенной, что Розмари получит письмо, она отправила его на адрес Тэтчеров в Пасадене. Миссис Тэтчер, естественно, подозрительная ко всему, что касалось Маурин, вскрыла его. Как только она прочитала письмо, она тут же решила не посылать его Розмари, написала на обратной стороне нью-йоркский адрес и спрятала письмо — просто на всякий случай, вдруг когда-нибудь потребуется. И оно пригодилось в самый раз. Когда она пришла к Маурин, то взяла письмо с собой в подмогу. Ты решительно оставишь в покое моего мужа, или же я покажу это твоему мужу.

Вот как было. Именно тогда Маурин поняла, что все вокруг нее рушится. Именно тогда она осознала, что пора пришла и ей придется использовать свою козырную карту. Именно тогда она сказала: «Ты ничего не сможешь сделать, потому что я беременна. У меня будет ребенок». А потом… пистолет… борьба… выстрелы…

Именно так должно было все произойти. Это было единственным вариантом. И — Боже мой — да, наконец-то было и доказательство. Могло быть, только могло быть, ибо он вспомнил, что сегодня утром миссис Тэтчер написала ему на бумажке номер их телефона. Эндрю располагал копией почерка миссис Тэтчер. Если он совпадет с нацарапанным карандашом адресом на обратной стороне письма Маурин к Розмари…

Дрожащими руками, волнуясь, он вынул из кармана это письмо. Потом достал листок с телефонным номером, записанным для него миссис Тэтчер, который он с тех пор не вынимал и на который даже не взглянул.

Чувствуя напряженную тишину и ощущая гнетущий частокол взглядов на себе, Эндрю посмотрел на телефонный номер, написанный рукой миссис Тэтчер: Темплтон 7–8077. Три семерки! И у всех те же вертикальные ножки и идентичные тильдочки, что и на обратной стороне письма.

Доказательство!

Эндрю ощутил что-то вроде безумного торжества. Он повернулся к лейтенанту.

— Я знаю, что вы собираетесь сказать. Нет доказательств, абсолютно никаких доказательств. И все-таки есть. Мы скрыли то, что это Нед инсценировал ограбление. Он пришел в квартиру, обнаружил, что Маурин мертва, и тогда ради меня подстроил ограбление, потому что рядом с телом обнаружил это письмо.

Он протянул письмо лейтенанту.

— Вам не обязательно сейчас читать его, следует лишь обратить внимание, что оно лежало рядом с телом. И это не мои слова, Нед обнаружил его, он подтвердит. Оно было оставлено с телом, оно было оставлено убийцей, и я могу доказать, что единственный человек, кто мог оставить его там, была миссис Тэтчер. Взгляните. — Эндрю вручил лейтенанту клочок бумажки с номером телефона. — Здесь почерк миссис Тэтчер. Сравните с адресом, написанным на обратной стороне письма. Взгляните на семерки. Нет сомнений. Это написала миссис Тэтчер.

Написала миссис Тэтчер! И даже когда пьянящее возбуждение бурлило в нем, Эндрю смог осознать, насколько все это ненадежно и натянуто. Почерк миссис Тэтчер? Да, он может доказать, что именно миссис Тэтчер сделала надпись на письме. Но… но о чем он только что заявил? Я могу доказать, что единственный человек, который мог оставить письмо рядом с телом, была миссис Тэтчер. Может? Конечно, не может. Эта была улика в некотором смысле, но чтобы ее оказалось достаточно перед лицом закона…

Эндрю посмотрел на миссис Тэтчер. Она убрала руку с руки мужа и сейчас жестко смотрела прямо на Эндрю. Миссис Тэтчер, которая была такой «ласковой» к нему сегодня утром, которая так тепло говорила ему о любви Маурин, заставляя его поверить в это. Маурин была доброй девушкой, у которой было много любви, чтобы отдать ее тому, кого она сочтет достойным. И в тебе она нашла именно такого человека. Он почувствовал неистовую ярость, вздымающуюся в нем. Она так сказала, конечно, потому, что ей было необходимо уничтожить все его сомнения и подозрения. Стоило ему начать сомневаться в верности Маурин, он мог бы сделать следующий шаг — заподозрить мистера Тэтчера. Вот почему она была столь же «любезной», когда предупреждала его насчет ареста. Кроме всего прочего, ей нужно было выяснить, не подозревал ли он ее.

Была ярость — и паника. Он снова посмотрел на лейтенанта Муни, который с непроницаемым видом сравнивал две бумажки. Нет, ничего не поделаешь, нужны еще доказательства, настоящие доказательства. Чего бы это ни стоило, он должен их откопать…

И снова, когда казалось, все рушится, пришло спасение. Одно было неоспоримо: инициатива встречи двух женщин исходила от Маурин. Вчера после ланча с Розмари она, должно быть, не могла дождаться, как бы побыстрее найти миссис Тэтчер и разыграть перед ней свою маленькую комедию с Недом. Поэтому где-то после обеда она наверняка звонила миссис Тэтчер.

Эндрю обернулся к Розмари:

— Когда ты вчера пришла ко мне на работу, ты сказала, что Маурин придется подождать несколько часов до разговора с твоей матерью, потому что миссис Тэтчер находится в бридж-клубе, так?

Розмари кивнула с унылым видом.

— Да, правда.

— Так уж вышло, ее бридж-клуб расположен в моем доме. Тебе даже не пришло в голову, что Маурин знает, где он находится, ведь так? Но она знала, впрочем, как и я. Твоя мать упомянула об этом в тот день, когда приезжала к нам за тобой. Итак, Маурин знала точно, где будет твоя мать, — в Королевском клубе. Так он называется, верно? Это единственный бридж-клуб по соседству.

Эндрю быстро посмотрел на лейтенанта. Он вел совершенно дикую игру со всеми ними. Еще шаг. Бридж-клубы не закрываются допоздна. Половина второго, скорее всего, вполне нормальное время для Королевского клуба.

— Лейтенант, — сказал Эндрю, — если бы я смог доказать, что Маурин звонила миссис Тэтчер вчера после обеда…

У миссис Тэтчер вырвался приглушенный вздох. Лейтенант оторвался от изучения двух образцов почерка, но ничего не ответил.

Все присутствующие следили за Эндрю в оглушительной тишине. Он подошел к телефону. На полке под телефоном лежал справочник, Эндрю отыскал номер Королевского клуба.

Ответил женский голос:

— Королевский бридж-клуб.

Эндрю сказал:

— Это Убийца. Мне нужна информация. Играла ли миссис Тэтчер в бридж в вашем клубе вчера после обеда?

— Убийца? — Женщина повторила это слово с едва заметным недоверием. Однако, казалось, была удовлетворена.

— Я посмотрю.

Через несколько секунд она ответила:

— Да, вы правы. Миссис Тэтчер играла в еженедельном парном матче, начало — вчера в два тридцать после обеда.

— Нельзя ли как-нибудь узнать, звонил ли ей кто-нибудь, когда она находилась в клубе?

— Конечно, возможно. Мы ведем регистрацию всех поступающих звонков. Мы записываем имя и номер звонящего в двух экземплярах и посылаем один к игрокам в зал, а те уже сами решают, хотят ли переговорить или перезвонить позже. Копии хранятся несколько дней. Это наша защита на случай, если член клуба пожалуется, будто вовсе не получал сообщения о звонке. Один момент, пожалуйста.

Беспокойство приковало Эндрю к месту, он стоял и держал трубку. Наконец снова послышался голос:

— Да, сэр, был звонок. У меня здесь отметка о звонке. Он поступил в три сорок пять дня. От миссис Эндрю Джордан.

— От миссис Эндрю Джордан? — повторил Эндрю. — Звонок от миссис Эндрю Джордан в три сорок пять, вчера после обеда?

Он услышал слабый вздох позади.

Потом гневно закричала Розмари:

— Но что это доказывает? Конечно, Маурин звонила ей. Конечно, ей хотелось поговорить о Недди и обо мне. Ну и что? Это не доказывает, что она…

В трубке раздался голос женщины:

— И еще одно, сэр. Одна леди, которая играет здесь сегодня вечером, как выяснилось, была партнершей миссис Тэтчер во вчерашнем парном матче. Она говорит, что, когда миссис Тэтчер вернулась после разговора по телефону, она пробыла какое-то время, чтобы закончить круг, а потом ушла. К счастью, ее партнерша смогла найти временную замену.

— Спасибо, — поблагодарил Эндрю. — Спасибо вам огромное. Вам не сложно повторить эту информацию лейтенанту Муни?

Он протянул трубку лейтенанту.

— Миссис Тэтчер находилась в разгаре спаренного матча, но после того, как поговорила с Маурин, оставила партнершу и ушла из клуба. Женщина все расскажет вам сама, но я думаю, вам этого достаточно.

— Но… но она вынула пистолет…

Крик, высокий, истерический, разорвал воздух, как только лейтенант взял у Эндрю трубку.

Эндрю невольно повернулся к миссис Тэтчер. Она стояла между мужем и дочерью. В глазах застыло бешенство, лицо ужасно исказилось.

— Она… она сказала… отдай мне письмо, или я застрелю тебя. Она сказала… Она достала его… Пистолет. Я не понимала… Я не хотела…

Слова перешли в рыдания. Миссис Тэтчер как-то странно дернулась в сторону мужа, потом сломя голову бросилась из комнаты.

— Мама, мама!

Розмари побежала за ней. Какое-то время мистер Тэтчер стоял совершенно неподвижно, потом сел в кресло и закрыл лицо руками.

Эндрю слышал, как лейтенант говорил по телефону авторитетным тоном, четко разделяя слова. Он почувствовал, что Нед приблизился к нему и положил руку на плечо. Правда, думал он. Весь этот сумасшедший и мучительный день он то и дело спотыкался, гоняясь за правдой, заставляя себя поверить, что, стоит найти правду, и кошмар развеется. Ну вот, теперь правда известна, не только правда о Маурин и ее смерти, но и правда о нем самом, и о Неде, и о Тэтчерах, и о его матери тоже. Все стало очевидным. Стало ясно, что каждый из них представляет собой. И он Эндрю Джордан, подвергся такому испытанию, какому никогда не подвергался прежде.

Но с какой целью? Чтобы почувствовать облегчение от того, что все закончилось и угроза миновала? Возможно, и так. Возможно, спустя некоторое время он поймет, что это было для него хорошим уроком. Но в этот момент Эндрю не чувствовал ничего, кроме изнеможения и разъедающей жалости к миссис Тэтчер. Здесь не срывали маски с негодяя, как в финале классической драмы с убийством. Здесь была Маурин, восставшая из могилы, чтобы уничтожить последние свои жертвы. Да, роли были переставлены: жертва была убийцей, убийца — лишь еще одной жертвой.

Лейтенант Муни говорил в трубку:

— Хорошо… Благодарю вас… Я буду там завтра утром, чтобы проверить.

Он положил трубку и неумолимо повернулся к мистеру Тэтчеру.

— Вероятно, вам стоит сходить за вашей женой мистер Тэтчер, и попросить ее спуститься к нам.

Очень медленно мистер Тэтчер начал подниматься. Нед поспешил помочь.

Именно в этот момент до Эндрю вдруг дошел смысл происшедшего — истина, которая действительно изменит всю его жизнь навсегда. Если бы он знал то, что знала о Маурин миссис Тэтчер, он сам убил бы ее. Миссис Тэтчер совершила преступление вместо него. Какое бы суровое испытание ей ни предстояло, оно — Боже милостивый — было его судом.

Эндрю сказал:

— Оставайтесь здесь, мистер Тэтчер. Я пойду за ней. Мне кажется, я как раз тот…

Примечания

1

Девушка (франц.) (Здесь и далее примечания переводчика.)

2

A cause de — из-за, по причине (франц.).

3

На пару (франц.).

4

Крик души (франц.).

5

Входите (франц.).

6

Скованный (франц.).

7

Само собой разумеется (франц.).

8

Степенный (франц.).

9

Кризис (франц.).

10

Симпатичная (исп.).

11

Презрительное прозвище латиноамериканцев.

12

Веселый (англ.).

13

Призвание (франц.).

14

Потрясенный (франц.).

15

Старомодный (франц.).

16

Здесь: шедевр (франц.).

17

Боже мой (франц.).

18

Вышивка крупным стежком (франц.).

19

Вышивка мелким стежком (франц.).

20

Итак, видимо, мы продвинулись вперед, не так ли? (франц.).

21

Не слишком (франц.).

22

За неимением лучшего (франц.).

23

Ищите женщину (франц.).

24

Говорите, месье, прошу вас, очень медленно, и, возможно, я вас… э-э… понимать… я смогу вас… (франц.).

25

Это месье… э-э… старший инспектор Элейн, месье (франц.).

26

Разговор с глазу на глаз (франц.).

27

Делом Риверы (франц.).

28

Туалет (франц.).

29

Дезабилье (франц.).

30

Преступление на почве страсти (франц.).

31

Выбита из колеи (франц.).

32

Гамен, уличный мальчишка (франц.).

33

Рассказ Э. А. По.

34

Здесь: «сокровище» (франц.).

35

Здесь «жемчужина» (франц.).

36

Тупик (франц.).

37

Итальянский живописец 15 в., раннее Возрождение.

38

Здесь: «особый отпечаток» (франц.).

39

За неимением лучшего (франц.).

40

Развязка (франц.).

41

Состав преступления (лат.).

42

Мелкая буржуазия (франц.).

43

Настоящего Господина из Британской Империи (инд.).

Content

Зеленоглазое чудовище

Найо Марш Венок ля Риверы (Пер. с англ. Э. Шустера)

Глава I Письма

Глава II Главные действующие лица съезжаются

1

2

3

4

Глава III Предобеденная

1

2

Глава IV Обеденная

1

2

3

4

5

Глава V Венок для Риверы

1

2

3

4

Глава VI Наркотики

1

2

3

4

Глава VII Рассвет

1

2

3

4

5

6

Глава VIII Утро

1

2

3

Глава IX Скотлен-Ярд

1

2

3

Глава X Стилет, револьвер и его светлость

1

2

3

4

Глава XI Эпизоды на двух квартирах и в кабинете

1

2

3

4

5

Глава XII Г. П. Ф

1

2

3

Патрик Квентин Зеленоглазое чудовище (Пер. с англ. В. Батарова)

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Глава XXI

Примечания