Ольга Порошенко

Оптимистическая трагедия одиночества

Введение

Кто я?

Посвящается моим друзьям

Все вы, дорогие мои, попали в трагедию.

Потому что в этой книге – трагедия.

Но там, снаружи, в жизни, вам придется потяжелее.

Там властвует комедия… А в комедии больно.

Милорад Павич «Уникальный роман»

Если не вдаваться в глубины научной интерпретации понятий, то такие слова, как «самость», «субъективность», «внутренний мир» выглядят тождественными, по крайней мере, они обозначают нечто такое, что находится внутри человека, внутри его закрытого для посторонних глаз интимного духовного мира. Это закрытое для других пространство является самым важным и хрупким «существом» для любого человека. Важным потому, что именно с ним мы проводим всю свою жизнь. С кем, как не с самими собой, мы чаще всего разговариваем, грустим, радуемся, даже поем в душе? Нам хорошо вместе с «I» and «Myself»! Значительно реже мы общаемся с другими людьми даже в трудовом процессе, называемом «духовное производство», пытаемся максимально выразить именно его – свой внутренний мир. В идеале нам бы хотелось, чтобы весь внешний мир был укутан нашим собственным «покрывалом». Тогда сбылись бы все великие мечты – от «сверхчеловека» до «идеального государства». Такова значимость «Я» для нормального западного человека, привыкшего к индивидуализму, «вере в себя» или, в крайнем случае, в «Сына Человеческого», и готового за «свое» или «своих» и горы свернуть, и веру сменить, и жизнь отдать.

Все бы с нами было хорошо и даже «гармонично», как в «макрокосме», если бы не хрупкость этого внутреннего мира. Какие страшные трагедии мы переживаем, сталкиваясь в мелких душевных конфликтах, возникающих из-за «недопонимания», «неразделенности», «неуважения», не говоря уже о таких глобальных жизненных драмах, как «непонятость», «одиночество», «самоуничижение». «Быть или не быть?» – вот в чем вопрос рационально мыслящего западного «Я». Ответ один – быть. И не просто быть, а бытийствовать, т. е. действовать, творить, не стоять на месте. Одним словом, быть Субъектом. Это звучит гордо (правда, грешно)! С каждым веком бегать приходится все быстрее, суетиться больше, мыслить меньше – футурологический прогноз – «шок». Шок не только от будущего, но и от настоящего. Куда деваться несчастной человеческой особи, в какую щель бытия забиться? На какой остров убежать, чтобы встретить беззаботного Пятницу? Со всех сторон глобализация, миру как системе человек уже не нужен: он «наблюдатель», ни в чем не участвует, ни за что не отвечает. Системы стали самоорганизующимися, самовоспроизводящимися, все делают сами или, в крайних случая, вдвоем с «искусственным интеллектом». Куда податься бедному homo sapiens? В бессознательном мы уже были. Все свои комплексы от «Эдипова» до «Красной шапочки» знаем, смирились, скоро уже целый век как не живем, а сублимируем. Заняться бы искусством, да не можем. Искусства больше нет. Осталось только «пять слов в неоновом свете». И попал западный человек – а это мы с вами – в неразрешимое противоречие: и творить хочется, так как все же субъекты мы, а не «твари дрожащие», и не можем – постмодернисты запрещают. Один выход – раз внешний «мир изменять» нельзя, нужно от него «отречься как от старого» и обратить свой взор (или интенциональность, если сможете) внутрь себя. «Онтологический поворот» – вот наш «ответ Чемберлену»!

Итак, что мы в этой «дыре бытия» видим? Спасибо либеральной демократии – что хотим, то и видим. Кто «отражение бытия», кто «экзистенцию», кто «страхи», кто вообще «ничто». С одной стороны, разнообразие огромное, на любой вкус и цвет, с другой – конкуренция. Что поделаешь – закон рынка, без него не можем, «тип рациональности» у нас такой. Лидеры долго в «топе» не задерживаются – за один только XX век сменилось много: были марксисты с неомарксистами, фрейдисты с лакановцами, феноменологи с экзистенциалистами, персоналисты с конструктивистами – всех и не упомнишь. За что боролись? Наверное, за истину. Хотя нет! Истины-то тоже нет! Молодцы постмодернисты! Кислород всем перекрыли. Экологическая катастрофа! «Что делать»? Наконец-то этот вопрос стал интересовать не только «отдельно взятое государство», но и целую западную цивилизацию. И она на этом вопросе «зациклилась». Куда идем? К чему стремимся? Какие у нас Высшие ценности? «Что такое хорошо и что такое плохо»? Одни вопросы, а ответов нет. Почему? А не надо было внутри себя «Ничто» искать, нужно было хоть какое-то «Нечто» разглядеть! Поэтому, свергаем устаревший вопрос «Что делать?» и возводим на пьедестал – «Кто я?». «Кто я?» звучит мужественно, самоотверженно, по-геройски («тьфу на вас», постмодернисты!). Если бы нашелся ответ на этот вопрос, то опять бы наступил «Ренессанс» или вообще сама «Древняя Греция», а пока мы в эпохе без названия. И Модерн уже был, и Постмодерн миновал… Нет у нас идентичности, «дивиды» мы одним словом, фланеры. Без мамки и без папки, ни «царя в голове», ни «фиги в кармане». Нет ни идей, ни убеждений, ни принципов – социальная и моральная апатия, дезертирство. Все что хотите, но без меня, я – в виртуальной реальности. Здесь мне комфортно, «прикольно» и анонимно. Что хочу, то и ворочу. За любые преступления никаких наказаний. Это моя «щель бытия», моя изнанка! Хочешь ко мне? Придумай себе «ник» и давай «початимся» (на большее не рассчитывай). Вот такие мы «симулякры» о двух ногах, коммуникаторы. «Последний довод королей» – «культура – это коммуникация», а мы, значит, означающие и означаемые в «одном флаконе», такие «communication tubes». Вот кто я! Я – голосовой модем. Я могу разговаривать, а говорит мной само Бытие! А если я начну «барахлить»? Познать Dasein будет невозможно? Одна тайна не станет явью или тайна всего Сущего? Если всего целиком, тогда это очень ответственно – я хранитель «королевской печати» Бытия. Значит спрос с меня, как с пэра Англии, оступаться нельзя, иначе в «Тауэр» и «финита ля комедия» на плохо отапливаемой провинциальной птицеферме.

Допустим, наше «Я», действительно, «просвет», транслятор, медиум. Через нас как ток по проводам бежит энергия бытия. Этот абсолютно уникальный онтологический экстаз «моей» встречи с бытием и дальнейшая объективация «информации в СМИ» называется «онтологическим поворотом» XX века! Именно поэтому каждый из нас имеет свое личное право на истину. Дураков нет, все умные. Каждый «дудит в свою дуду», самовыражается, как может, меняет имиджи, не признает авторитеты. Все мы – равные участники рыночных отношений, товарищи по партии «Единое Бытие».

Занимаясь процессом увеличения темпов добычи истины, нам некогда оглянуться по сторонам, тем более, присмотреться к методу соседей. А вдруг их способ эффективнее? Например, индусы. Народ этот, безусловно, «темный», так как испокон веков мечтал о «просветлении». Но некоторым особенно дотошным индусам удалось-таки достаточно глубоко проникнуть в онтологию и метафизику Атмана. На всю оставшуюся жизнь Запад должен запомнить имена индусских «стахановцев» – Арада Калама, Поттхапад и Саччака. Сумрачные для кумиров времена прошли! У нас есть на кого равняться и чьи профили отливать в бронзе! Теперь можно попробовать разобраться в сути индусского способа поклонения. У нас, западных людей, по сравнению с индусами плохо с воображением. Предел наших фантазий (или научных теорий, кому как угодно) – это запредельное. Конечное – бесконечное, познаваемое – непознаваемое, имманентное – трансцендентное, профанное – священное, выразимое – невыразимое и т.д. и т. п. Благодаря «протестантской этики» или вопреки, но рациональный Запад «приплыл» к своей последней гавани, которую назвал «Dasein», и все. В бытии просверлили дырку, и корабль дал течь. И что странно, чем больше бытия втекает, тем быстрее тонет корабль. Может быть, эту дырку заткнуть? Напомню – отключить голосовой модем? Снять человека с «пупа Земли»? Пусть отдохнет, почувствует себя пылинкой, песчинкой, букашкой – чем-то чуть менее значительным, чем «сверхчеловек», «царь природы» или Субъект. Индусы, как и китайцы, это поняли давно, за что со стороны природы им огромное спасибо. Как результат – плодятся и размножаются, потому что никому в этом мироздании не мешают и любую корову выше человека ценят.

Спасение утопающих – дело рук самих утопающих. Запад должен покопаться в недрах «родных» культур и найти «свой» ответ, понять ситуацию, а значит распознать знакомое. Вперед в прошлое! Да здравствует православный исихазм и мусульманский суфизм! Да здравствует соборная личность и Иисусова молитва! Это наша западная метафизика. Конечно, в отдельно взятых районах Запада «Бог умер», но, как это обычно бывает, чем больше времени проходит после похорон, тем быстрее забывается плохое, остается только светлое и доброе, что было связано с покойным. Так же и Запад, пройдя сквозь времена нигилизма, коммунизма и рыночного капитализма, стал ностальгировать по иррациональному, трансцендентному, эмоциональному миру религиозной культуры. 11 сентября 2001 года Запад вспомнил о религиозной идентичности.

Кто я? Я – человек верующий и совершенно без разницы в кого – в богов, в коммунизм или в себя. Вера дается человеку только один раз и надо прожить с ней так, «чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы». Все это для того, чтобы выйти за пределы мысли, выстрадать истину и развить свою индивидуальную душу до высот универсального. Как скучно быть «конечным», как хочется стать «бесконечным». Полюбим истину выше причин и следствий, и она сделает нас свободными! Долой «просвещенный разум», да здравствует «неразумная вера»! Что нам терять, кроме оков своих мыслей? Рискнем. Вдруг у нас что-нибудь есть еще? Например, «самость», как у индусов.

Сидит внутри нас «Некто», как Елена Прекрасная в плену у Кощея, и поговорить не с кем и вылезти не может – рациональные путы мешают (не надо путать с «джином из бутылки» капитана Фрейда). «Некто» – это, во-первых, онтологическое основание «моей» индивидуальности, «место встречи» с бытием, которое изменить нельзя; во-вторых, – метафизика присутствия универсального, внесущего/божественного, «точка сборки», мастерская по ремонту «моей» субъективности.

Если попытаться освободить свой ум от цепей прагматизма, то станет ясно, что социологическая проблема самоидентификации оборачивается более фундаментальной проблемой – проблемой самообоснования «моего» «Я», а значит, проблемой моей личной антроподицеи. Кто «он» такой, пусть думает «он» сам. Мне никогда не понять «кто» он/она, если я не пойму «кто» я. Когда мы заглядываем в недра своего «Я», то сфокусировать и удержать взгляд бывает очень трудно. Хочется побыстрее «переключиться», например, на личную жизнь соседей или на политику соседнего самостийного государства. Вариантов огромное количество, несмотря на то, что достаточно часто мы слышим в свой адрес: «на себя-то посмотри», «а ты кто такой?», «что ты собой представляешь – «ноль без палочки». Пора обидеться и найти достойный ответ. Давайте фантазировать, вдруг научная концепция получится?

Наш внутренний мир очень большой, он больше мира внешнего, так как весь внешний мир, или то, что под ним разумеем, мы «охватываем», можем почувствовать: увидеть, потрогать, понюхать и т. д. Это «чужой» для нас мир – мы в нем гости, заходим пообщаться. Сначала ведем себя настороженно, как с любым незнакомцем, постепенно превращаясь либо в друзей, либо во врагов, это уж у кого как сложится. Самые близкие друзья внешнего мира – деятели науки; они все про него знают, «по плечу хлопают», на Луну летают, стволовые клетки пинцетом щупают. Спорить с ними себе дороже. Но, как говорится, в гостях хорошо, а дома лучше. Где бы мы ни были, что бы ни делали, рано или поздно возвращаемся в свой дом, к себе (за исключением Хайдеггера, он «застрял» в гостях, все говорит и говорит…). Наш «свой» родной (родовой) внутренний мир огромен, бесконечен по сравнению с конечным бытием отдельной человеческой жизни. Почему он такой огромный, кто или что его создало, мы никогда не узнаем, «подобное не познается подобным», поэтому описать его как микроба под микроскопом мы не сможем, здесь нужна иная методология – методология «внутреннего наблюдателя». Человечество изобрело несколько подобных способов – это, в частности, медитация, интуиция или техники «расширения сознания». Но для нас – представителей западной культуры приспособиться к ним очень трудно. Далеко не каждый европеец захочет в дорожных пробках впадать в транс от слога «Ом» или завтракать таблетками LSD. Нам нужно нечто рациональное и технологичное. Мы привыкли жить по «идее», образцу и модели. Мы дети патерналистской культуры. Дайте нам теорию, мы будем по ней жить! Поэтому западный «внутренний наблюдатель» – это трезвомыслящее рефлексивное «Я» – субъект нашей субъективности, объектом для которого является не «внешний», а «внутренний» мир и все, что в нем представлено: Бытие, Бог, Космос, Брахман т. д. и т. п. Внешний мир – это объективация мира внутреннего. Для внешнего мира принцип рефлексии заменен на принцип интерпретации. И сегодня с этим не будет спорить ни один здравомыслящий представитель «университетской публики». Объективаций внутреннего мира человека огромное количество, подобно множественным модусам Атмана. «Объективизированные» модусы внутреннего мира человека представлены во всех сферах человеческой деятельности: науке, культуре, искусстве и пр.

Сознание, разум, инстинкты, экзистенциальные чувства – это только составные части, «пучки и линии» нашей субъективности, внутреннего мира. Субъективность человека – это способность познавать «свой» мир. И почему ругают солипсистов, ведь «мир есть комплекс моих ощущений», не соседки же тети Даши? А это означает, что подобно «тождеству бытия и мышления» или «преднахождению Dasein в мире», в объектах субъективности – Боге, Космосе, Брахмане и пр. есть основания не только для их познания, но и для существования самой человеческой субъективности и даже моей личной. Познать Бога, Космос и Брахман человек может только в рамках своей субъективности, которая предзадана ему и онтологически, и метафизически. Познание внешнего мира вторично (пусть не обижаются господа ученые), об этом говорили и древние («познание самого себя» Сократа), и средние («внутренний человек» Августина), и недавние («жизненный мир» Гуссерля и «герменевтический круг» Дильтея). Только в том случае, когда онтология не превращается в учение о тотально замкнутом бытии сущего, можно ставить вопрос: «в чем смысл бытия-Dasein?». Человек должен понять то, внутри чего он с самого начала находится и это «начало» лежит глубже его «онтологии».

Как только человека ни называли – и «животным», и «канатом», и «моделью», и «неспециализированным существом», а он до сих пор так и не знает какого «роду племени». Предложим и мы свой вариант: человек – это «воронка». Та часть, что пошире – внутри, поуже – снаружи. Воля человека – механизм, который создает вектор движения: из нутра наружу (из сакрального в профаное, например). Пропуская через себя мироздание, каждый из нас выдает свой «фирменный продукт» – собственную личность. Получается, что «Я» делает себя само, без помощи посторонних «Я». Поэтому и ответственность у меня, в первую очередь, перед самим собой, а потом уже перед родителями, родиной и законом. Звучит эгоистически? Скорее, эгологически! Можно посмотреть на ситуации с точки зрения диалектики – если я ответственен перед собой, значит, я свободен по отношению per ex. к родителям, родине и закону. Чем большее бремя ответственности за себя «Я» берет на себя же, тем большую социальную свободу приобретает. Мы не рабы, рабы не мы!

Свободный человек всегда выглядит эстетично. Он мужественен и энергичен, красив и харизматичен. Он всегда в окружении друзей и поклонников, ведь всем известно, как велика тяга людей к прекрасному. Для полного великолепия, а значит, и для предотвращения конфликтов с внешним миром, свободному герою остается лишь приоткрыть завесу над трагическими коллизиями своего внутреннего мира. Вся борьба – муки выбора и страсти любви находятся там. Там он сражается с «демонами» своей души, падает ниц пред божественной любовью, переживает экзистенциальные чувства отчаяния и вины. Все внутри, лишь легкий «флер» этих бурь и трагедий может донестись до «внешнего наблюдателя» и от этого «аромата» полнота эстетической картины «героя нашего времени» дополняется этической составляющей. Красота и Добро едины!

Необходимо заметить, что высот современного романтизма можно достичь только в случае наполнения своего внутреннего мира трагическим содержанием. Это не так легко, как может показаться на первый взгляд. Значительно чаще мы принимаем за истинную трагедию свои «внутренние стенания», окрашенные ярко выраженным мелодраматическим эффектом, которые и «продвигаем» на рынке любителей «мыльных опер». Подобные попытки достигают успеха лишь на отрезке «выкуренной сигареты» или, при более удачно сложившихся обстоятельствах, распитого «священного сосуда». Отрезок времени, равный длительности нашего сочувствия, – это и есть время мелодраматического импульса. Но обеденный перерыв кончился и нам пора в офис или домой к очередному сериалу/ голодному мужу. Мелодраматический импульс – это наши слезы при просмотре майского парада ветеранов на Красной площади, наши улыбки при встрече с румяным карапузом, протягивающим игрушку, наши патриотические чувства при звучании гимна страны перед началом финального матча сборной по хоккею. Мелодрама – это наш стиль общения с окружающими. Трагедия – это наш стиль общения с собой.

«Абсурдность бытия» навсегда оставила нас наедине со своими «ожиданиями», «представлениями» и «желаниями». Замкнутый антропологический универсум – это тот круг тотальности, который, как экскаватор ковшом, «выгреб» все человеческое из мироздания. Этот «ком», состоящий из миллиардов сочетаний событий, чувств, опытов и «практик» представляет собой аутентичное ядро нашей индивидуальности, «вещь-в-себе» субъективности, самость человека. Получается, что если убрать антропологическое из мира, в нем образуется пустота, дыра в мироздании. Может быть, «черные дыры» в космосе – это исчезнувшие антропологические универсумы? Разве не об этом говорит «антропный принцип»? Космос – это сыр, но возникает вопрос: какого он сорта и вида? Проще говоря, много в нем дырок или всего одна? Отказываясь от антропоцентризма, нужно помнить, что человек все-таки обладает субъективностью и как следствие – является субъектом. Онтологическое свойство субъективности позволяет человеку как субъекту «собирать», «субъективировать» все то, что захвачено его «ковшом».

«Я сам» – звучит не только героически, но и одиноко. Человек один изначально и окончательно. Я один – это аксиома, причем с большей степенью достоверности, чем «я мыслю». Когда до человека наконец-то «доходит» этот очевидный факт, он ощущает его даже физически. В районе солнечного сплетения у человека образуется «дыра» (или ощущение дыры). Замечали? А что происходит с человеком, когда он думает? Интроспекция – глаза стекленеют и затылок чешется. Но глаза могут стекленеть и при отсутствии каких-либо мыслей! Одиночество – онтологическое состояние, которое «захватывает» человека целиком и полностью: рационально, эмоционально, социально, экзистенциально и физически. Именно в этот «момент истины» мы осознаем и переживаем свою самость, свое окончательное и последнее «Я». Подобное случается не с каждым. Некоторые так и остаются детьми, до конца своих дней надеясь достичь экстаза взаиморастворения в социальном мире, как ложка сахара в горячем чае. А в результате получается ложка дегтя или меда, что сути дела не меняет. Отсюда разочарования, обиды, скандалы. «Ты меня уважаешь»? Проблема двоякая: с одной стороны, мы хотим «дотянуться» до Другого с целью понять или господствовать, с другой – быть понятыми или «поглощенными». Что, в сущности, дают человеку «диалоги Я-Ты», «события встречи», «акты коммуникации» как не постоянный поиск самого себя, даже сквозь призму любви к Другому/ближнему? Одиночество – это «забота» о самом себе. Говорят, даже самоубийцы, выпрыгнувшие с десятого этажа, инстинктивно пытаются зацепиться за ветки, пролетая мимо раскатистого дерева. Воля к жизни!

Вас приветствует совершенно новый Робинзон! Он не хочет властвовать над природой и быть царем «Пятниц» (вариант Дефо) или расставаться с рациональной цензурой сознания, выпуская «либидо» погреться на солнышке (вариант Турнье). Наш Робинзон является аутентичным субъектом, осознающим свою уникальность и распознающим себя и «свое» всегда и везде: космосе, культуре, социуме, боге, другом человеке. Ему абсолютно все равно – что возвращаться в «цивилизацию», что навечно оставаться в дикой природе. Его «Я» всегда «сверх», «над», «мета» и пр. Осознав и приняв свое одиночество, мы становимся свободными. Только пройдя этот путь, можно позволить себе «вернуться» к другим «Я», в социум, ведь теперь мы не будем требовать от ближнего того, чего он никогда не смог бы отдать – своего «Я». Мораль сей басни такова: нужно уважать и принимать «Другого» другим и тогда придет осознание и переживание единства – мы оба одиноки. Знать, что ты не один в своем одиночестве, что может быть оптимистичнее?

Преодолев в себе «любовь к ближнему», желание обладать и быть обладаемым, человек обращается к другому «Я» с целью построить общение на сущностном онтологическом уровне. Поиск «своего» человека (попросту друга) определяется тем знанием, которое получено в результате метафизического познания трансцендентного «моей» субъективностью. В Другом мы ищем лики «своего» Бога, те «знаки», которые может распознать только мое собственное «Я». Это онтологическое общение позволяет «вынести за скобки» психологические и социальные черты другой личности. Индивидуальное своеобразие не позволит образовать единство. Особенное не станет всеобщим.

Язык онтологического общения – язык универсалий. Дружеское общение – общение в рамках «высоко контекстной» культуры, как у китайцев. За каждым понятием скрываются множество смыслов, которые неуловимы для внешнего наблюдателя, но «узнаваемы» друзьями. Дружба – это игра посвященных: розенкрейцеров и тамплиеров – членов герменевтического кружка. Вспомните, как хорошо и понятно молчать с близким человеком! Язык дружбы – язык синкретический. Филологи считают, что в русском языке очень много синкретических образований, наверное, именно поэтому русские слово «дружба» понимают особо!

Перевод языка метафизики в формы дискурсивных практик – одна из «вечных» проблем западной культуры. Еще со времен «шелкового пути» мы начали возить порох, компас, «реинкарнацию» и пр. Этот путь длится веками, привнося в рациональную западную жизнь все новые диковинки: тамагочи, нунчаки и йогу. К сожалению, приживается все это очень плохо, не сравнить, например, с бейсбольной битой, которая стала незаменимым инструментом в борьбе российских таксистов за «свои права» (опять же нельзя не признать великие достижения Америки в процессах глобализации). Восточная метафизика для запада непроницаема. Попытки поиска «общего» языка были предприняты не единожды. Всю «эзотерическую» линию европейской философии от Платона до Хайдеггера можно назвать «техникой перевода» восточной метафизики на язык европейской науки. Например, до сих пор в ходу «а-ля» хайдеггерианские языковые кентавры: «получеловек полулошадь» – это «со-бытие-вот-присутствия-в-себе-лошадности-для-эк-зистенции-dasein (человека)». Или «онтология встречи» – это «здесь – вот – тут – сейчас – для – меня – тебя – нас– него – нее – них– этой – той– того – тех-при-сутствие». Вот так мы – европейцы, через «тык-мык» и понимаем метафизику Востока!

Отношение Запада к метафизическим проблемам специфическое. Попросту говоря, изначально и окончательно рациональное. Даже такое явление как смерть, мы воспринимаем «концептуально». Вроде бы смерть – это предел/граница бытия человека, который помыслить, «пережить», выстрадать он не может, но нет, и здесь пытливый западный ум не хочет уступать своих позиций. Придумали концепцию «пограничных ситуаций», в которых человек должен осознавать факт конечности своего существования. Вообще тема смерти является одной из самых любимых и модных в западной гуманистической мысли последних ста лет. В академической философии XX века она с завидным постоянством выражается в серии последовательных убийств.

Как и подобает «просвещенному разуму», каждое убийство тщательно продумано и занимает свое достойное место в логике последовательных смертей. Сначала «убили» Бога. Затем, наглотавшись вволю волюнтаризма, «убив» гениев и революционеров, «замочили» Субъекта. После того как «рефлексивного Я» не стало, «упокоили душу» и самой философии. «Всем спасибо, все свободны»! Кто следующий? Агаты и Артура уже нет, а Дарья и Борис, к сожалению, не являются специалистами в цивилизационных убийствах. Остается положиться на собственную дедукцию. Вам ничего не напоминает данная танатологическая последовательность: «смерть человека/тела» (ощущений) – «смерть субъекта» (разума) – «смерть философии» (самосознания) – «смерть бога» (религии) – «смерть Я» (духа)? Именно так! «Ай да Гегель, ай да сукин сын»! Принял удар на себя! Не зря его называют «последним истинным философом». Итак, мы знаем жертву, кто убийца? Убийца тоже известен – это «аноним», «фланер», «симулякр», «дивид» – одним словом, постмодернист! Холодный рациональный убийца методически уничтожает все звенья феноменологической системы великого модерниста. Каковы мотивы? Одна из версий – «деконструкция». Ломать не строить! Разрушая прошлые принципы и уничтожая былых кумиров, легче воздвигать собственный памятник. Другая – эзотерическая «ирония». Информация для посвященных: как бы для смеха разрушим все классическое, а на самом деле еще раз повторим объективные законы бытия. Чем мы хуже? Но это тайна, о которой никому не скажем. В подтверждение данной дедуктивной линии хочется заметить, что в настоящее время мы с вами живем в эру субъективности и не равен час, как будет объявлена и ее смерть, т. е. «смерть самости». Может быть, попытаемся предотвратить преступление? Устроим засаду и будем «ловить на живца»? Встанем всем миром на защиту последнего, что у нас осталось – нашего «внутреннего мира»?

И что все это значит? Зачем, о чем и для кого? Существует небольшая группа «эстетов», которым «хочется внутренней гармонии», устали они от «духless», прагматизма, формализма, «консюмеризма», «гламурности» и т. д., и т. п. Подобно «черным» археологам, они ведут самостоятельные нелегитимные поиски своего «Я», заходя попеременно то в храмы Науки и Церкви, то в «Сады Эпикура». Каково их будущее? Быть «брошенными» в бытии – к этому-то они уже приспособились, – или выброшенными с «праздника жизни» современного общества? Стать маргиналами? Забыть про творчество, «ум, честь и совесть»? В век информационных технологий и средств массовых коммуникаций молчать нельзя. Поэтому все громче слышны призывы к «восстанию элит», но давайте не забывать, что в классическом варианте элита была не глобализационная, а духовная! Наш западный «Универсальный дух» точно такой же, как и у индусов. Значит, он один на всех. Поэтому дело Востока показывать его, а Запада – описывать, каждому – свое. И будет «мир во всем мире», толерантность и гомогенность!

Глава I

Трагическая и мелодраматическая формы человеческого бытия и культуры

Философско – эстетический подход к интерпретации социальной реальности

дуалистичность современной культуры – философия как искусство и искусство как философствование – драматический характер культуры – плюралистичность природы драматического – драматическая природа свободы человека

С момента выхода в 1980 году книги Ихаба Хасана «Прометеев огонь: Воображение, наука и изменения в культуре» тема плодотворности синтеза художественного и научного познания прочно вошла в философский дискурс. Социальная реальность все чаще описывается языком эстетики и современные исследователи культуры используют понятия текст, ирония, театральность, игра, пастиш и пр. Здесь уместно вспомнить, что «теория» и «театр» являются однокоренными словами и эстетическое гармонично представляет сферу пластической выраженности смысла, поскольку вечная идея (смысл, эйдос, ум) и неуничтожимая материя (условие любой воплощенности) – два полюса античного мира, а трагедия – поле свершения, на котором соединяется несоединимое[1].

Сегодня исследователь должен выбрать для себя свое определение культуры или ее основополагающий принцип, в контексте которого и строится логика его исследования. С нашей точки зрения, культура организована как система дуальных оппозиций. Дуальность культуры создает основу для порождения новых элементов культуры – новые смыслы, решения. Она есть одно из определений культуры. Соглашаясь с А.С Ахиезером[2], необходимо отметить, что сегодня налицо потеря в теориях постмодерна осознания значимости дуальных оппозиций – это есть результат определенной формы философствования, отказавшегося от попытки объяснения механизма смыслообразования. Особенность современной культуры в ее драматичности, в природе которой скрываются дуальность и противоречие. Драматичность представляет собой не только черту культуры и социального бытия, но является имманентно-антропологической субстанцией, лежащей в основе человеческого существования. Двумя формами социальной реальности в рамках драматического являются трагическое и мелодраматическое, о которых можно говорить как о категориях социальной теории, содержание которых может существовать сначала в формах, способах деятельности (в виде импульсов), затем приобретает всеобщее значение для определенного типа культуры (в виде трагического и мелодраматического), а потом происходит отделение этих форм от самой деятельности и признание их «самостоятельного» существования в сфере идеального (как формы социальной реальности). Трагическое и мелодраматическое как две формы социальной реальности представляют собой оппозиции, присущие драматическому типу культуры, определяющим критерием и сущностным отношением которой является противоречие. Противоречие как ключевое понятие драматической культуры является основным принципом рассмотрения экзистенциальных проблем личности.

Появление новых категорий в связи с возникновением новых философских учений отчетливо просматривается в философии XX века. Так, «философия пессимизма» делает экзистенциальными формами такие понятия, как «страх», «заброшенность», «пограничная ситуация» и т. д. В философии драматическое рассматривалось либо в рамках эстетики: трагическое, комическое, театр и т. д., либо в рамках философии трагедии: работы Ф. Ницше, Вяч. Иванова, Л. Шестова, о. С. Булгакова и др. Чаще всего драма определялась как форма искусства и ее взаимоотношения с действительностью складывались в рамках взаимоотношения искусства и общества. Сегодня драма стремится расшириться до возможности быть жизнью. Это понимание является следствием, в первую очередь, взаимоотношений искусства и философии. С ростом популярности феноменологии, которая абсолютизирует непосредственно данную ступень познания как переживание, современная философия начинает рассматриваться как искусство, провозглашая чувственное, непосредственное и очевидное постижение истины. В данном случае не имеется в виду то, что философия абсолютно тождественна искусству, что согласно точкам зрения Кьеркегора, Ницше, Адорно, Мерло-Понти и многих других, в научном, логическом познании усматривается как нечто отрицательное, сковывающее человеческое мышление. Философия как искусство призвана преодолеть слишком одностороннее представление о бытии и дополнить понимание иррациональным постижением. Рассматривая бытие феноменологическим методом, то есть как изучение сущностей, современная философия несет в себе сущность искусства так же, как и драма, а будучи формой социальной реальности, содержит в себе сущность искусства. Таким образом, возможна попытка прямого описания нашего опыта, понимаемого как социальная действительность. Это один из тех путей, который дает уверенность, что сущность человека никогда не была оторвана от сущности мира, один из тех способов нахождения объективной связи между действительностью и идеей, между существованием и ценностью, примирение, осуществляемое как созерцательно, так и художественно. Возведенная в искусство истина, по Гете, учит тому, что идеальные ценности жизни не должны находиться за пределами самой жизни. Другими словами, истина в современной философии опосредована категориями искусства. Способ современного философствования можно метафизически описать через анализ Мерло-Понти живописи П. Сезанна: «отыскивать реальность, не покидая ощущения, не принимая никакого другого руководителя, кроме природы в непосредственном впечатлении, не обводя контуры, не обрамляя цвет рисунком, не компонуя ни перспективу, ни картину… Он просто пытался соединить природу и искусство»[3]. Искусство вообще и трагическое в частности, традиционно выступало как отражение действительности вообще и противоречий действительности в частности. Если предположить, что драматическое имманентно присуще социальной реальности, то социальное будет выражением трагического или мелодраматического, вкладывая в отраженную теми или иными средствами реальность определенный смысл и значение, имеющие конкретный общественно-исторический характер. Драматическое необходимо рассматривать не только как форму отражения объективной действительности, но и как то, что может существовать наряду со всеми другими вещами само по себе и быть формой познания подобно тому, как итальянское кино (неореализм) стремится тесно сблизить два понятия – жизнь и зрелище, – чтобы первое поглотило второе. Можно сказать, что это всегда было стремлением искусства, но итальянский неореализм немного больше, чем искусство. Его стремление видеть вещи такими, какие они есть, ощущается с такой силой и решительностью, что может даже достигать жестокости, и это имеет значение вне искусства и еще более, чем искусство.

Жизнь носит в себе зачатки драматической культуры, определяющим критерием и сущностным отличием которой является противоречие. Ницше сказал, что «драматическая культура и есть культура». Противоречие как ключевое понятие драматической культуры различными философами определялось по-разному, таким образом обозначились различные сферы возникновения и разрешения противоречий. Для философского осмысления драматического необходим диалектический принцип, благодаря которому все противоположности основываются только на перевесе чего-нибудь одного и никогда на полном изъятии того, что ему противоположно. Драматическое, как таковое, вытекает из самих основ человеческого бытия, оно заложено в основании нашей жизни. Сам факт человеческого бытия, рождение человека и данная ему жизнь, его отдельное существование, оторванность от всего, отъедененность и одиночество во Вселенной, «заброшенность из мира неведомого в мир ведомый»[4] и постоянно отсюда проистекающая его отданность этим двум мирам – определяет основное трагическое противоречие. Драматическое заключается в роковом столкновении человеческой воли с препятствиями извне (мелодраматическое) или изнутри (трагическое).

Еще со времен Аристотеля классическим трагическим противоречием считается противоречие между свободой и необходимостью, где свобода в ее собственной сфере оспаривается необходимостью. Человеку чаще всего остается склониться перед необходимостью. Человеческая ситуация приравнивается при этом к естественному процессу, а человек – к вещи. Наделенный сознанием и волей, он должен превратить себя в некоторого рода вещь, в объект воздействия других вещей. Это естественно-природная необходимость. Необходимость действовать согласно «разумным», «высшим», «вечным» законам, например, нравственности, должна совпадать с роковой естественной необходимостью, несмотря на их противоположность. Человек, конечно, нуждается в мире вне себя, который становился бы то побуждением, то элементом, то органом его деятельности; однако его враг – противостоящая ему природа – пустил свои корни в самом средоточии его существа. Природа человека представляет собой смешение его частной самости и чужеродной сущности. Греческая культура, будучи колыбелью современной трагедии, носила в себе принцип единства противоположностей в нераздельном тождестве: ей было имманентно присуще трагическое. Исходя из античной трагедии, Шеллинг видит сущность трагедии в действительной борьбе свободы в субъекте и необходимости объективного: «эта борьба завершается не тем, что та или иная сторона оказывается побежденной, но тем, что обе одновременно представляются и победившими и побежденными – в современной неразличимости»[5].

С возникновением нового миропонимания новоевропейского человека в философском дискурсе появляется проблема переопределения сущности свободы. Так, Гегель в «Эстетике» говорит, что отличие античной трагедии от трагедии Нового Времени заключается в том, что последняя основана на субъективном принципе. Через Декарта и после Декарта человек входит в роль подлинного и единственного субъекта. Теперь быть свободным, как указывает М. Хайдеггер, означает, что «на место достоверности спасения как мерила всякой истины человек ставит такую достоверность, в силу которой и внутри которой он сам удостоверяется в себе как сущем, опирающемся таким путем на самого себя»[6]. Свобода всегда притязает на некое необходимое, но «новая» свобода притязает на него так, что человек сам от себя каждый раз полагает это Необходимое и обязывающее. «Новая Свобода есть – в метафизическом видении – приоткрытие всего диапазона того, что впредь человек сам сознательно сможет и будет себе полагать в качестве необходимого и обязывающего»[7]. Отсюда вытекает «новое» трагическое противоречие современности. Субъективности субъекта и человеку как субъекту свойственно бесконечное раздвигание сферы потенциального опредмечивания и имеется право вынесения решения о нем. Субъективность набирает силу не только в том случае, когда говорится о сознании Я, но и сознании Мы как субъекте. «В планетарном империализме технически организованного человека человеческий субъективизм достигает наивысшего заострения, откуда он опустится на плоскость организованного единообразия и будет устраиваться на нем. Это единообразие станет надежнейшим инструментом полного, а именно технического господства над Землей»[8]. Новоевропейская свобода субъективности совершенно растворится в соразмерной ей объективности. Но человек не может сам уйти от судьбы своего новоевропейского существа или прервать ее волевым решением. Это трагическое противоречие, которое в отечественной литературе описывалось, например, как трагизм французского экзистенциализма, постепенно перерастает в мелодраматическое противоречие. Трагизм французского экзистенциализма представляется как тщетность усилия человека быть «в себе». Трагическое растворяется в чистом субъективизме, лишается объективного знания, героем трагедии становится индивид в абсурде. Подобный вывод для интерпретации современной действительности является недостаточным.

Философия «отрицания», представителями которой были М. Хайдеггер, К. Ясперс, Ж-П. Сартр, акцентирует внимание не на абстрактных сущностях, а на эмпирических реалиях, выражаясь метафорически, символизируя собой мостик от берега трагической формы реальности к мелодраматической, от проблем трагедийности к новому пучку проблем мелодраматичности. Ярче всего это видно у Сартра в диалектике Бытия и Ничто. Ничто существует в недрах самого Бытия. Человек есть то бытие, благодаря которому осуществляется распространение Ничто в мире, – он постоянно проецирует себя в то, что он не есть, и постоянно отрицает то, чем он является. «Этой возможности для человеческой реальности выделять ничто, Декарт, вслед за стоиками, дал имя: это свобода»[9]. Свобода присуща человеческому бытию, она делает его возможным. «Свобода – это человеческое бытие, исключающее свое прошлое, выделяя свое собственное ничто»[10]. Свобода, согласно Сартру, не может иметь сущности, следовательно, она не может подчиняться никакой логической необходимости, то есть принимает абсолютные измерения. Подлинно человеческая жизнь с необходимостью отрицает существование абсолюта. Рассуждая спекулятивно, любое отрицание может быть определением, кроме того, отрицание может быть сознательным выбором. Абсолют может быть ограничен выбором, но и бесконечная возможность выбора обесценивает любой выбор. Поэтому Сартр считает, что «моя свобода разъедает мою свободу»[11]. Этот вывод верен в сфере абсолютного, так как абсолютная свобода и абсолютный выбор реально невозможны. Сама проблема свободы в XX веке меняет свое сущностное значение, оставаясь классическим понятием в сфере морали и этики. Свобода сегодня уже не трактуется как «лозунг Французской революции» и как следствие изменения социально-культурных условий в реальной действительности выступает как ценность возможности и удачности выбора, чаще всего – выбора действия. Свобода начинает трактоваться как социальная свобода, через определение свободы в обществе. Концепции Свободы, Власти, Равенства, Роли и Труда тесно взаимосвязаны в трудах философов второй половины XX века. Это можно проследить в работах, например, Г. Маркузе «Одномерный человек»[12] и Р. Дарендорфа «Класс и классовый конфликт в современном обществе»[13]. Маркузе трактует свободу как свободу действовать в соответствии с причиной. В обществе свобода для всех гарантируется в соответствии с возможностями, предоставленными Технологией. Свобода в технологическом обществе не может рассматриваться вне концепции труда. Основное качественное отличие свободного и несвободного общества состоит в том, что сфера Свободы появляется внутри сферы Необходимости, в частности, в труде, а не вне его, кроме того, представляет собой разрешение фрейдистской дилеммы – примирение принципа удовольствия с принципом реальности. В целом Маркузе определяет область свободы через «новую эстетическую чувствительность». Она не может быть контролируема, а значит, определима как сфера Свободы. Свобода, определяемая через эстетическую сферу, еще раз относит нас и напоминает нам о драматической реальности.

Смещение концепций Свободы в область мелодраматической формы социальной реальности иллюстрирует Ральф Дарендорф в своем эссе (1957 г.), где он говорит, что человек становится несвободным, отчужденным существом из-за общества, из-за тех институтов, частью которых он является, из-за тех различных ролей, присущих его сложной социальной позиции. В свободном обществе, по мнению Дарендорфа, плюрализм является гарантией свободы: плюрализм институтов, форм конфликтов и интересов. Основное понятие в концепции свободы у Дарендорфа – социальная роль (природа понятия «роль»– драматическая). Проблема свободы человека как социального существа – это проблема баланса между роле – обусловленным (детерминированным) поведением и автономностью, самостоятельностью индивида. Дарендорф предлагает две концепции свободы: первая определяет свободу как действительно существующее условие самореализации всех членов общества, которое не может быть достигнуто без нарушения автономности, самостоятельности отдельного индивида; согласно второй – общество освобождает себя и отдельных индивидов от тех оков, которые не происходят из его природы. Свобода понимается как сумма условий, положений и состояний, необходимых для успешного участия индивида в жизни общества, общество же, в свою очередь, должно давать равный шанс свободы каждому члену.

Выводы

1. Постмодернизм объединил культурно-художественный и научный подходы к описанию социальной реальности, вследствие чего оба подхода перестали воспринимать дуалистичность культуры.

2. Для описания нового синтетического подхода необходим новый язык, концепции и теории.

3. Предлагается новый концепт описания и познания современного общества, культуры и человека, который носит название «драматическое».

4. Драматическое раскрывается через дуальные оппозиции «трагическое – мелодраматическое», «противоречие – конфликт».

5. Основной конфликт современности – это противоречие между расширяющейся сферой субъективности и поглощение её объективностью.

6. Трагедия современного человека – это слияние и поглощение его субъективности объективными процессами глобализационного мира.

Трагическая и мелодраматическая формы жизни и творчества человека

… трагедия – тот жанр, который более всего определяет лицо века, придает ему максимум достоинства и глубины…

Трагедия не рождается жизнью, напротив, трагическое чувство жизни порождается трагедией.

Ролан Барт «Культура и трагедия»

трагизм и трагедия творчества – драматическое и мелодраматическое в культуре – жизнь как произведение искусства – трагическое чувство жизни – трагедия и мелодрама человеческой природы – мелодраматическая и трагическая формы социальной реальности

А. Белый в статье «Театр и современная драма» (1910 г.) писал о том, что «последняя цель драмы содействовать преображению человека в таком направлении, чтобы он стал сам творить свою жизнь, населяя ее событиями роковыми»[14]. Основное отличие трагедийной формы реальности от мелодраматической состоит в том, что трагичности свойственно противоречие, а мелодраматичности – конфликт, чаще всего конфликт между субъектом и внешней для него реальностью (средой). Назначение драмы, с одной стороны, как формы искусства – изображать борьбу человека с роком; с другой – как формы социальной реальности – содействовать творчеству жизни. Жизнь носит в себе черты драмы: человек подчиняется железным законам необходимости времени и пространства. Именно эту необходимость А. Белый называет роком и трактует драматическую культуру в рамках мелодраматического на примере проблемы творчества. «Создавая кумиры (формы) художник заслоняет себя и нас этими видимыми кумирами от кумира невидимого – рока, сковавшего нашу жизнь будто бы железными, но, в сущности, призрачными законами»[15]. Поклонение невидимому призраку художник противопоставляет поклонение видимым, созданным им самим формам. В традиционном понимании сущности искусства «кумир» (форма) есть средство. Во всяком подчинении невидимому кумиру (року) есть поклонение ему как цели.

Поэтому в борьбе с роком творчество художественных кумиров необходимо. Искусство, по Белому, есть временная мера, тактический прием в борьбе человека с роком. «В ту минуту, когда рок превращает Вселенную только в тесную нашу тюрьму, художник отвертывается от тюрьмы, занимаясь в тюрьме какими-то праздными забавами. Эти забавы – художественное творчество. Но это не забавы, нет, это изготовление взрывчатых веществ. Будет день, и художник бросит свой яростный снаряд в тюремные стены рока. Стены разлетятся. Тюрьма станет миром»[16]. Упомянутое А. Белым творчество художественных кумиров предполагает трагическое противоречие. Еще Шеллинг рассматривал создание произведений искусства как трагедию творчества: процесс этот начинается с чувства бесконечного противоречия (сознательного и бессознательного), которое затрагивает в человеке «самое крайнее, самое последнее, затрагивает самый корень его существа», так что возбуждает безотчетный порыв к творчеству. Этому в мировой истории существует множество примеров. Один из них – образ Микеланджело у Г. Зиммеля[17]. В работе Зиммеля интересна не трактовка понятия трагического как такового, а интерпретация понятия «трагизм», то есть акцент на наличие «трагедии творчества» у любого великого художника. Трагизм для Зиммеля есть то, что, будучи направлено против воли и жизни, в качестве их противоречия и разрушения, вырастает из последних глубин самих воли и жизни (в отличие от печального, в котором такое же разрушение проистекает из случайной судьбы индивида, направленной против глубочайшего жизненного смысла разрушаемого субъекта, что можно отнести в область мелодраматического). Трагизм состоит в том, что уничтожение порождает та же почва, на которой выросло уничтожение по своему смыслу и своей ценности. Микеланджело – трагическая личность, поскольку в нем противоположное, уничтожающее, обесценивающее, с точки зрения Зиммеля, вырастало непосредственно и неотвратимо из самого существования, из его самых значимых, полных жизни направлений бытия, было априорно с ним связано и было ими самими. Художник должен быть открыт к страданию, его жизненный крест, как «распятие изолированной индивидуальности»– непонимание, а как следствие – оторванность от людей и от общества. Чаще всего упоминается именно эта оппозиция: «художник – общество» как пример имманентно присущей трагической противоречивости. Но с изменением социальных условий и изменением общества вообще эту оппозицию необходимо перевести в более широкую сферу, в сферу драматического, ибо в драматическом существует не только разорванность, но и связь. А. Белый дает определение понятия «трагическое просветление», исходя из того, что в драме как в форме искусства изображается борьба с роком и победа над ним. При этом в драме нет предощущения этой победы, драма – не трагедия. «Трагическое просветление» есть предзнаменование того, что драмой не заканчивается драма человечества. Последнюю фразу можно понимать как оптимистический гимн гуманизма. Драмой как формой искусства не кончается драматическое как форма социальной реальности. «Трагическое просветление» есть не только начало «возврата к жизни», но и начало перехода к пониманию жизни как процесса в социальной реальности. Подобный вывод возможен, поскольку в отличие, например, от Ницше, которому было чуждо понимание социальной драмы, А. Белый определил появившийся мелодраматический характер современной ему драмы через понятие «мистерия»– как синтез форм искусства. Переход к понятию «социальная драма» характеризуется еще и тем, что к «року» А. Белый относил классовую борьбу, фетишизм товарного производства, формы экономического неравенства и т. д.

Подобно «созданию кумиров» в искусстве, в социальной реальности индивид создает социальные формы. Это «творчество» несет в себе черты «общественной трагедии». С одной стороны, индивид должен создавать необходимые социальные формы и действовать в них, а с другой, – чем выше его развитие, тем менее он вступает в них и находит соотнесенность лишь с фрагментами самого себя. «Синтез форм в современной драме»– это интеллектуальное предощущение А. Белого природы противоречия в современной культуре. Ведь само понятие «синтез» в интеллектуальной работе означает то, что существует в движении между антитезисами. Философствовать означает сохранять противоположности, уметь обращаться с ними, искать «третье царство», которое не есть их «снятие». Другими словами, драматическая природа лежит в основе философствования как такового.

Фабула драмы, то есть ход событий в ней, с одной стороны, и действующие лица – с другой, определяют всю драму, точнее, их взаимоотношения между событиями и их участниками. Если ход событий в драме подчинен характерам действующих лиц, зависит от них, вытекает из них, если направляющие его законы, определяющие и вызывающие его причины, лежат в действующих лицах, в их характерах, то мы имеем драму характера; если ход событий подчиняет себе судьбу действующих лих, вопреки их характерам, неся в себе что-то роковое и фатальное, внешне непреодолимое, влекущее людей к преступлению, гибели и другим событиям, не вытекающим из их характера, то здесь возникает драма рока. Внутри этой драмы необходимо различать лиц подлинно трагических и подлинно мелодраматических, каждый из которых выступает либо в роли повелителя, либо в роли жертвы. Драма «победы» и драма «поражения»– это не различные формальные сущности бытия, а альтернативные формы, противоположные концы драмы. Различие заключается в том, что в мелодраматическом осуществляется либо одно, либо другое, а в трагическом жизнь – парадоксальный союз обоих. В частности, смысл греческой трагедии заключается не в необходимости роковой развязки, а в характере поведения героя, в этом смысле греческая трагедия героична. В XIX в. герой жизненных драматических ситуаций начинает обладать мелодраматическим типом характера. Трагедия становится «обыкновенной историей», а ее герой – отчужденным, «частным и частичным» человеком. Безусловно, трагическая личность более значительна, наделена большим смыслом, чем мелодраматическая, обреченная на рационализм и сентиментальность. В XX в. мелодраматическое становится более ярко выраженным, вследствие появления большого количества произведений того или иного вида искусства в жанре мелодрамы. Мелодрама примитивным образом трактуется как популярное, механически сделанное развлечение. Мир мелодрамы – это шок, волнения, неожиданность. В этом мире, конечно, существует движение в идеях, использование фундаментальных понятий и ценностей, но чаще всего они содержат легкий эмоциональный призыв. В более широком смысле мелодраматическое заключает в себе всю область нетрагического внутри драматического. Мелодраматическое предполагает простые удовольствия от обычного конфликта, который сопряжен с волнениями, риском, соперничеством и т. п. Все это относится к борьбе с какими-либо определенными идеями или эмоциями, относящимися к конкретному временному промежутку. Мелодрамы основываются на очевидной ясности, например, либо на человеческой отвратительности, либо на человеческом превосходстве. Но в сиюминутной театральной привлекательности всегда присутствует внутренний стержень – мелодраматический конфликт – человек борется с силой, находящейся вне его. Как любой жанр искусства, мелодрама имеет определенные взаимоотношения с обществом в целом.

В современной социальной теории выделяются некоторые инструментальные и выразительные функции «популярной драмы» в обществе. В рамках теории структурного функционализма «популярная драма» продолжает в обществе функции ритуала, предложенные Э. Дюркгеймом[18]. Кроме ритуала, в обществе так же функционирует миф и басня, которые напрямую связаны с возникновением трагедии и мелодрамы. Определение их функционирования может быть дополнено познавательной функцией, через информирование членов общества о социальной структуре и о социально – ожидаемом поведении, они могут быть средствами выражения эмоций в случае напряженности в социальной сфере. Темы мифов и басен всегда встречаются в обыденной жизни. Как инструментальный элемент культуры миф имеет латентную функцию социального контроля, а как выразительный элемент культуры представляет собой консервативную силу. Безусловно, «популярную драму» нельзя однозначно отождествить с мифом, ритуалом, басней. Ее функция в обществе имеет свою специфику. Если одна из задач «популярной драмы» информировать членов общества о социальной структуре, то выразительность описания характеров в драме делает их больше похожими на стереотипы, чем на индивидуальные особенности личности. Характеры наглядно показывают, с каким общественным статусом и видом деятельности необходимо идентифицировать себя зрителю, чтобы его взаимоотношения в социальной структуре были ожидаемыми. Большинство «популярных драм» касается конфликтов, присущих повседневности. Можно сказать, что мелодрама – это эстетическая версия полемики. Полемика (рвение к спору) присутствует в индивидах в виде любви к жизни. Право на жизнь настолько фундаментально, что во времена кризисов человек автоматически оставляет все вопросы о вине и заслугах, пытаясь превратить все внутренние проблемы в чувство жизни. Даже эпохи, отнимающие «вкус жизни», порождают сознание неотчужденного права на жизнь. Так, по мнению Д. Локка: «Жизнь ценна, даже если она безрадостна и невыносима».

Особое влияние на развитие идей в современной социальной теории оказал Г. Зиммель, выявивший три основных противоречия современной культуры. Первое – между идеалами, ожиданиями, чувством свободы отдельной личности и нормами, ценностями и методами господства общественных систем. Это касается различных способов взаимодействия, организации и существования социальности, пытающейся обеспечить смысловой порядок в жизни. Другими словами, такие понятия как вступление в политическую партию или социальное движение не могут дать чувства «абсолютно культурного единства» в дифференцированном современном мире.

Второе противоречие – между материально-потребительскими и эстетическими ценностями современного индивида.

Это противоречие связано с тем, что существующая по сей день эстетическая ценность – спасение через искусство, либо рассмотрение жизни как произведения искусства сегодня недостаточна, так как искусство может обеспечить специфично – мимолетное ощущение единства, где мир раскрывается в виде безграничного целого, далекого от сиюминутного желания удовлетворения насущных потребностей.

Третье – между желанием рационализируещего разума окончательно оформить явления жизни и вечной неразрешимой загадкой «недосказанности» и «недоявляенности» самой жизни. Это противоречие связано с определенным бессилием интеллектуальной рефлексии. Здесь драматическое проявляется через конфликты и проблемы, которые не могут быть разрешены; настоящее полно остающихся, неразрешимых противоречий; жизнь выглядит бесформенной. Но Зиммель делает вывод, что «возможно, эта самая бесформенность и есть соответствующая форма современной жизни»[19].

Перед лицом соревнующихся, конфликтующих форм можно, вслед за Зиммелем, прийти к пониманию того, что жизнь сама по себе и есть единственная достоверность. В эссе о Родене Г. Зиммель, говорит о том, что цель искусства не только есть спасение от «суматохи и беспорядка жизни», но и способ достигать «наиболее совершенную стилизацию и усовершенствования самого жизненного содержания»[20]. Роден, по его мнению, дает нам возможность испытать наиболее глубокое чувство жизни в сфере искусства, чем то, которое мы испытываем в действительности.

Идея о необходимости превращения жизни в произведение искусства заключается не только в проблеме жизни эстетического потребления, но и в проблеме жизни самой по себе как произведения, достойного эстетической оценки ее дизайна, структуры, органического единства. Мысль, высказанная Зиммелем, имела своим следствием появление большого количества идей, связанных с эстетическими и, в частности, драматургическими концепциями интерпретации социальной реальности. Наряду с точкой зрения, согласно которой жизнь есть смысловой проект, существует и противоположная: индивидуальный личный способ ориентации в социальной реальности – эстетический. С точки зрения Ж. Бодрийара, мы живем в неглубокой, поверхностной культуре с плавающими в ней знаками и имиджами, например, TV воспринимается как мир, и единственное, что мы можем, – это наблюдать бесконечный поток имиджей с эстетическим очарованием. Сегодня в социальной теории начинают говорить о новой этике эстетики.

Мелодраматическая и трагическая формы социальной реальности являются взаимодополняющими и взаимозаменяемыми. Иногда человек должен спасаться от трагедии в мелодраме; мелодраматическая активность может возбудить в человеке стремление к суровой жизни. Например, переживание экзистенциального одиночества вызывается «комплексом невиновности» в мелодраматическом, дискомфортно для существования индивида. Отсюда желание избежать его. Комическое – одна из эстетических версий «нормального» мелодраматического, оно принимает несоответствия между реальным и идеальным как жизненный факт, но понимает, что возможен дух компромисса. Оно представляет собой устойчивую бдительность, где-то между равнодушием и реформаторским фанатизмом по отношению к негативному происходящему. Аллегорически «комплекс излишней вины» в трагическом и «комплекс излишней невиновности» в мелодраматическом могут быть выражены следующим образом. Человек, страдающий врожденной невиновностью, возлагает всю ответственность на других; человек, страдающий от неизлечимой вины, возлагает абсолютно всю ответственность на себя. Мелодраматический циник «падает вместе с миром»; трагический циник «падает вместе с собой». Первый, вынужден одеть свою невиновность в костюм подлеца, поскольку мир уверяет его, что он такой же, как и человек; второй вынужден быть подлым, потому что сердце уверяет его, что человек не может быть другим.

Трагедия предполагает темы более чем исторически «уместные», она пишется значительно позднее происходивших событий, о которых повествует, когда конфликт уже разрешен, и конфронтация потеряла характер сиюминутности. Стремление человека к трагическому связано с присущими ему противоречивыми импульсами: с одной стороны, попытка жить в мелодраматическом, с другой – возвращение к трагическому; попытка принять часть за целое, но невозможность долго сохранять это целое. Моральный выбор, присущий трагической форме жизни, бывает болезненным, потому что человек может отвечать только за часть себя (своей самости), в то время как другие его части могут протестовать, или потому, что он делает выбор в соответствии с ложной своей частью, пытаясь найти внутри ее успокоение. Очень часто в жизни люди бывают преданны тому, что есть в них ложное – это доступнее, а значит – легче. Но для успешной жизнедеятельности в социуме люди предпочитают искать «врагов», для того чтобы обнаружить эту внутреннюю ложь. В этом заключается мелодраматический протест против трагического дискомфорта, отвлекающий внимание от внутреннего смятения.

В определенные исторические периоды доминируют то мелодраматические, то трагедийные импульсы. В конце XX– начале XXI в. человеку присуще мелодраматическое восприятие – это общественная жизнь в соревновании, поиске и низвержении зла, непрекращающемся бизнесе – все это для присвоения собственной цельности. Разрешение большинства социальных проблем несет в себе черты мимолетности и сиюминутности. Именно поэтому современному человеку все больше требуется чувство постоянства, присущее трагическому. Мелодраме свойственно быть «союзником» истории, а трагедия как «охватывание вечного» сродни миру.

Для мысли XXI века очевидно распадение категории трагического. Отправной точкой можно считать отделение «трагического чувства жизни», ставшего самодовлеющим и противопоставленным любым другим отношениям к жизни как ложным. В результате поисков конкретности была обнаружена бесконечная и безмерная равнина повседневности, на которой равнозначимые и неравнозначимые события образуют единственную реальность человека, ставшего столь же разноозначающим, как и его окружение. Исчезли те отметки, которые указывали на масштаб повседневности. Из этого отделившегося «трагического чувства жизни» и стали возникать формы искусства, которые не обнаруживали критического отношения к действительности (развлекательная литература, детективы и т. д.). Появление мелодрамы как формы искусства не исчерпывает всю область мелодраматического, которое так же, например, проявлялось в возникновении большого числа теорий-антагонистов. Ни в коем случае нельзя считать, что сегодня имеет место полное распадение трагического на составные части – мелодрама не есть часть трагического. Но в современном социальном мире при наличие различных видов опыта индивид предпочитает мелодраматический тип. Человек ценит любой опыт, но предпочитает тот, который менее требователен. Это связано с тем, что у него всегда есть выбор: либо он исследует себя, либо он является частью природы и людей, – оба из них неизбежны, вопрос лишь в том, в каких ситуациях уместен один, а в каких – другой. Для современного человека существуют два центра реальности: общественная политика и взаимоотношения с природой, в них он метафизирует социально-политическое и научное. Мир самосозерцания – это трагическое, а мир вне самосозерцания – мелодраматическое. «Мелодрама» коренится не только в природе мира, но также и в собственно-человеческой природе, в человеческих потребностях, так как «интимный» взгляд на себя не дает полной картины реальности личности, он имеет свои пределы, поэтому успокоение достигается в действии. Требование мелодраматического – это необходимость наличия действия в мире как потребность индивида избежать «чувства вины» и разъединенности, которые могут быть для него деструктивными. Убежищем здесь становится «чувство прагматической невиновности». В этом чувстве люди обнаруживают вину «другого» и успешно либо неуспешно сражаются против этого «другого». Т. Манн показал мораль мелодраматического действия: «Гитлер оказал огромную услугу создания морального облика народа мира тем, что через упрощение эмоций вызвал недвусмысленную, чистую ненависть по отношению к себе… Годы борьбы против него были морально хорошей эпохой». Мелодрама выступает в роли сепаратиста, так как в данной форме социальной реальности вина присуща тем нациям, классам, партиям, всему тому, чему «Я» не принадлежит, с чем (кем) «Я» себя не идентифицирует, оправдываясь тем, что причины виновности заключаются в природе тех вещей, а не в природе «Я». «Я» невиновно. В мелодраматическом случае можно говорить о «комплексе невиновности». А. Камю говорил, что «самая естественная мысль, которая приходит в голову человека, это идея о его невиновности»[21]. «Комплекс невиновности» представляет человека в роли жертвы, не заслуживающей этой вины. Вина для данного комплекса всегда иррациональна. Это положение дает человеку во всех его действиях и неразрешимых конфликтах голос справедливости и собственного оправдания. Естественная тяга социального человека к мелодраме возбуждает в нем социо-политические идеалы и ценности. Свобода здесь трактуется как бытие против чего-то (кого-то) через поиск каких-либо концепций, сил, чтобы это что-то отвергнуть. Дуализм, заложенный в мелодраматическом, проявляется в естественной двойственности социального бытия: быть угнетателем и быть жертвой. Поэтому часто человек, охваченный ощущением того, что его кто-то заставляет что-либо делать, пытается найти своего «врага» (аристократия, капиталисты, труд, социалисты, общество и т. д.) для борьбы с ним. Однако как бы дискомфортно ни выглядела на первый взгляд подобная социальная реальность для жизнедеятельности социального индивида, правда заключается в том, что «обвиняемые» стороны всегда используют быстродействующие психологические механизмы «заигрывания» с индивидом, что он подсознательно пытается стать конформным психологическому образцу: например, в борьбе со «злодеями» люди становятся героями. Мелодраматический импульс определяет в человеке сильную склонность к войне. Моральное единство, присутствующее в состоянии войны и по отношению к войне, характеризующее мелодраматический путь действия человека, проявляется в чувстве единства как внутри индивида, так и между людьми в общности целей. С одной стороны, люди протестуют против войны и борются за мир, с другой – во время войны человек действует бессознательно и свободен от сомнений. Во время войн индивид ощущает «удовольствие» от борьбы с извечным «внешним врагом». В этом сущность мелодраматического катарсиса, в который входят те типы опыта, предполагающие удовольствие от переживаний цельности. Не той цельности, которая существует, когда соединяются противоположные мотивы внутри сферы сознания, не той, что достигается ценой долгой дисциплины, а той цельности, которая достигается через единовременный импульс, функционирующий как целая личность. В этой цельности человек освобожден от мук выбора и борьбы с противоположностью импульсов, искажающих его единственное и прямое действие. Эта единичность чувства, лежащая в мелодраматической форме реальности, через ощущение цельности предполагает то самое, однолинейное удовольствие. В «структуре» мелодрамы человек – сущностное целое. Это ключевое слово не обусловливает ни величие, ни моральное совершенство, скорее, отсутствие основного внутреннего конфликта. Человек не обеспокоен конфликтующими между собой мотивами, которые отвлекали бы его от той борьбы, в которую он включен – между добром и злом, силой и слабостью. Цельность как «техническая» структура мелодраматического среза характера личности внутри себя морально беспристрастна. Проблема здесь не в изменении себя, но в изменении взаимоотношений с другими, не знания о себе, а сохранение себя, через приобретение цельности в течение всего времени, которое потребуется на разрешение конфликта. Существуют такие периоды в истории, когда трагическое сознание неуместно. Это периоды кризисов или войн, то есть периоды, ставящие проблему физического выживания, а это неподходящее время для разрешения личностных конфликтов. Эти условия предполагают неотложные решительные действия. Кризис в обществе или в межличностных отношениях – это то же самое, что и состояние войны. Яркий конфликт всегда подчиняет себе рефлективность.

Как и любое явление, мелодраматическая форма социальной реальности кроме позитивных моментов несет в себе и негативные последствия. «Комплекс невиновности» может привести каждую конкретную личность к мелодраматическому отчаянию внутри мира (в отличие от трагедийного отчаяния внутри человека). «Невиновность» приводит к состоянию веры в надежность вещей, в истинность другого, в расположенность обстоятельств, к самосознанию жалости к себе, самооправданию и к эмоциональному «пораженчеству», проявляющемуся в мелодраматическом через неутолимые нападки на несовершенство мира. Примером могут служить пессимистическая литература абсурда и определенные взгляды экзистенциалистов. При комплексе регулярной «невиновности» человек либо сдается перед миром, либо решает «изменить все». В своих нездоровых формах мелодраматический дух не терпит различия между нереальным и реальным: он пытается вычеркнуть реальное, подтянуть его к идеальному, что ведет к реформизму и утрате иллюзий. «Комплекс невиновности»– иллюзия справедливости, либо несправедливый мир обманывает индивида, либо индивид поступает несправедливо по отношению к миру.

В истории человечества всегда проявлялось как трагическое, так и мелодраматическое. Гениальным художником трагического, конечно, является Шекспир. Эпоха Шекспира – эпоха аномии (состояние когда для человека ничего не свято и не обязательно). Причина аномии – глубокий религиозно-политический кризис начала XVII века. Монтень определяет нравственную болезнь общества через гетерономность поведения и утилитарную редукцию мира. Человека этой эпохии захватывает изможденный, оробевший, пессимистический цинизм. В это время приобрело всеобщее распространение «моральное актерство». Моралью становится публичное притворство. Страх и затравленность распространяется вместе с деморализацией. Обществом овладевает сознание суетности всех дел – утилитарная апатия. «Эпоха отнимает «вкус жизни», как пишет Э. Соловьев, «но вызывает на свет сознание неотчужденного права на жизнь, образующего единое целое с правами совести и веры»[22].

Не напоминает ли характеристика шекспировской эпохи состояние современного общественного сознания? Да, эстетические, философские, исторические анализы данной проблемы говорят о схожести состояний кризисного сознания в обществе, при которых наиболее адекватной формой художественного выражения является трагическое. Можно увидеть схожие черты характера взаимоотношений трагического и мелодраматического как в эпоху Шекспира, так и в современности, что является доказательством вечности и имманентности мелодраматической и трагической формы социальной реальности. Основа трагического у Шекспира задается идеями времени, индивида, порядка и природы. Индивиду противостоит время, а порядку – природа. Эти основные группы противоположностей сегодня интерпретируются через проблемы исторической приемственности, исторического времени, социальной памяти, историчности человеческого бытия и т. д., а также через проблемы системы и среды, социальной организации общества, социальной экологии и т. д. «Трагическая бездна», ощущаемая за каждым словом, поступком, результатом человеческой деятельности в реальности, придает всему социуму свой смысл. Каждое событие в социуме представляет собой отдельную «драму», в основу которой положено мелодраматическое, где «героем» может быть каждый отдельный индивид. Таким образом, в социуме можно различить столько отдельных «драм», сколько есть в нем отдельных индивидов и, даже больше, ибо индивиды могут быть «героями» нескольких «драм». Объясняется это множественностью социальных ролей, множественностью сознания и самости индивида в современном мире. Отдельные «роли» не разведены, а соединены и повернуты друг к другу общей стороной, так что условием их соединения становится трагическое, а условием разъединенности – мелодраматическое. В основу отдельной драмы положено мелодраматическое, через которое социум может быть объяснен бесчисленным количеством способов, но в результате все объяснения – интерпретации, разлагающие социум, доходят до неразложимого зерна – трагического. Это связано с тем, что рядом с внешней, реальной, мелодраматической формой социальной реальности развивается другая, углубленная, внутренняя трагическая форма, для которой внешняя служит своего рода рамками. Поэтому любые события в социуме происходят и развиваются в двух «мирах» одновременно. Главный герой трагедии Шекспира «Гамлет» может символизировать двойное сознание – рассудочное и сверхчувственное, сознание на пороге разумения и безумия, то есть пример трагической природы человека; и разобщенность, отъединенность от всего земного, то есть природу человеческого одиночества; и отданность двум мирам, то есть одновременное ощущение равнозначного наличия мелодраматической и трагической реальностей. То, что происходит в мире мелодраматического, есть часть, проекция и отражение событий более глубоких. Л. Выготский пишет: «Гамлет» насыщен рассказами о событиях, все существенное происходит за сценой»[23]. Этот драматургический прием, использованный Шекспиром, может служить примером для того, чтобы показать диалектику взаимоотношений трагического и мелодраматического: наличие слов и рассказов говорит о вторичной природе, об интерпретации того, что должно быть непосредственно впервые воспринимаемо субъектом. Все это набрасывает дымку искусственности, ненастоящности, преобразует социальную реальность в отзвук ее первичного бытия. Как свидетельствует мировая история, с усложнением форм жизнедеятельности расстояние между трагическим и мелодраматическим растет в том случае, если относить трагическое к духовному, где слово расстояние может быть заменено понятием «дифференциации». Сегодня, по мнению С. Лэша, духовное составляет мир отдельный от социального, то есть пред-лежащее автономно от наличного. Единственно возможная «репрезентация», при которой сущность одного рода способна представить сущность другого рода. «Репрезентации» являют собой процесс означения трансцендентного и предполагают уже существующую дифференцированность духовного, культурного и социального. В этом смысле трагизм «есть» некоторое откровение как подтверждение вашей внутренней веры, «связанное с неуловимостью и невыразимостью этого веяния»[24]. Если трагическое, в равной степени как и мелодраматическое, понимать как две формы социальной реальности, то смысл трагизма или трагедии современного социума как противоречия вырастает между мелодраматической проекцией и предлежащей ей трагичностью.

Выводы

1. Аналогично традиционному пониманию противоречия как мотива творческой деятельности личности, можно говорить о противоречии как о мотиве любой субъектной деятельности.

2. «Трагическое просветление» есть форма победы современного общества над принципами социальной несправедливости и потребительства.

3. Коммуникация индивидов в современном обществе через формы, социального конструирования (имиджи, социальные роли и пр.) – это «творчество социальной трагедии», так как в подобных формах интеллектуально синтезируются части самости человека через снятие противоречий.

4. Выход в социум для индивида связан с драматическим разрешением противоречий – общественной трагедией.

Глава II

Трагедийные коллизии как «субстанциальная основа» одиночества

Философское осмысление природы трагического

«Я есмь» (в мире) склонно к тому, чтобы означать, что я существую, только если могу отделиться от бытия…«Я держусь за недра небытия», это печально и тревожно, но говорит еще и о том чуде, что небытие в моей власти, что я могу не быть: отсюда приходят свобода, мастерство и будущее для человека.

Морис Бланшо «Пространство литературы»

трагическое противоречие: essentia и existentia – трагедия как единство с миром и людьми – сверхиндивидуальное бытие трагического героя

Трагическое возможно обозначить через соотношение истины бытия и человеческого существования. Только человеку присущ особый род бытия — экзистенция и именно как способ «бытия». Понятие «экзистенция» трактовалось в истории философии по-разному: для И. Канта это действительность в смысле объективности опыта, Г. Гегель определяет «экзистенцию» как самосознающую идею абсолютной субъективности, в восприятии Ф. Ницше она есть вечное повторение того же самого. Здесь традиционное понятие «экзистенция» (existentia) – означает действительность. Существует второе метафизическое определение бытия – essentia, означающее сущность. «Экзистенция» в вышеприведенных трактовках является термином, означающим действительное существование того, чем нечто является по своей идее. Сартр формулирует основной тезис экзистенциализма так: ««экзистенция» предшествует «эссенции», сущности (Платон же утверждал обратное: essentia идет впереди existentia). М. Хайдеггер дает свое определение: экзистенция это не просто основание возможности разума (ratio), поскольку подобное утверждение ведет к заблуждению, что «люди надстраивают над телесностью человека душу, над душой дух, а над духом экзистенцию и… проповедуют великую ценность духа, чтобы потом все снова утопить в жизненном переживании, с предостерегающим утверждением, что мысль-де разрушает своими одеревенелыми понятиями жизненный поток, а осмысление бытия искажает экзистенцию»[25]. Другими словами, Хайдеггер здесь обозначает известное, упомянутое еще Шиллером, трагическое противоречие между идеалом и действительностью, сверхчувственной моралью – разумной природой человека и его чувствительностью (модификация кантовского «возвышенного»). Для Хайдеггера «экзистенция»– не действительность самоутверждающего ego cogito. Она так же не действительность субъектов, взаимодействующих с другими и таким путем приходящих к самим себе. «Экзистенция» в фундаментальном отличие от всякой existentia есть эк-статическое обитание вблизи Бытия. «Экзистенция» есть то, в чем существо человека хранит источник своего определения, содержательно означает вступление в истину Бытия. Сущность человека определяется из экстатики бытия-вот, Dasein. В качестве экзистирующего человек несет на себе бытие-вот, поскольку делает «вот», как просвет Бытия, своей «заботой». А Бытие-вот существует как «брошенное». Оно коренится в броске Бытия как посылающе – исторического. «Субстанция человека есть экзистенция»– способ, каким человек в своем подлинном существе пребывает при бытии, есть экстатическое стояние в истине Бытия. Этим определением Хайдеггер спасает человека из «тюрьмы» субъектно-объектных отношений с Бытием и ставит человеческое существо выше, чем если человек становится субстанцией сущего в качестве его «субъекта», чтобы на правах властителя бытия утопить бытийность сущего в «объективности». Он говорит, что в мире никогда нет никакого заранее готового человека в качестве «субъекта», независимо от понимания этого субъекта как «Я» или как «Мы». Нет никогда человека как субъекта, который всегда был бы отнесен к объектам так, чтобы его существо заключалось в субъект-объектном отношении. Сначала человек в своем существе экзистирует, где открытость Бытия освещает собой то «между», внутри которого «отношения» субъекта к объекту может «существовать». «Приоткрыв» истину Бытия, став субъектом, человек возвышает свою жизнь до средоточения всего сущего: сущее становится таковым при условии, что оно переживается, то есть когда оно становится чем-то внутренним для человеческой жизни и соотносится с ней. Возникает проблема переживания. Само по себе переживание может выступать примером снятия противоречия внутри субъект-объектных отношений, так как переживание понимается как единство «душевного» и «предметного» ряда, как некое единство между субъектом и объектом, подобно определению Г. Зиммелем понятия «жизнь» – самой по себе субстанции и сущности. Итак, в хайдеггеровском определении экзистенции как субстанции человека, трагическое проявляется в том, что человеческая мысль, вопрошающая, что такое бытие, с необходимостью обращается к одинокому человеческому существованию, ибо связи с другими людьми, столь важные и необходимые в обыденном существовании, теряют смысл. В анализе субъект-объектных отношений трагическое будет возникать значительно чаще, так как трагедия имманентно присуща активности человеческого духа и состоит в его неизбежной объективации, что в культуре вообще и в современной культуре в частности ведет к противоречиям, через которые трагическое и будет проявляться. Человеческий дух движется к Бытию в том направлении, в которое его увлекают как принуждение, так и внутренняя стихийность его собственной природы. Однако человеческий дух в своем движении вечно остается запертым в самом себе, в круге, который лишь соприкасается с Бытием, и в тот миг, когда он, сворачивая с касательной своего пути, желает проникнуть в бытие, имманентность его собственного закона вновь заставляет его вернуться к своему замкнутому в себе вращению. В самом построении понятий «субъект» и «объект» в качестве взаимных дополнений, каждое из которых обретает смысл лишь в другом, заложено стремление к преодолению этого крайнего дуализма. Это и есть, если можно так выразиться, ахиллесова пята современной культуры: чем полнее и глубже человек осваивает мир на научный манер, тем более объективным становится объект и тем более субъективным становится субъект. Трагическое, с точки зрения Зиммеля, заложено в отношении между субъективной жизнью, которая не знает покоя, конечна во времени и ее содержанием, которое, будучи создано, неподвижно, вечно сохраняет свое значение, то есть трагическое возникает между сущностью и существованием. Эта трактовка движения духа к бытию является продолжением теории Гегеля о конечном. В «Науке логики» (1812-16 гг.) он пишет, что «конечные вещи в своем безразличном многообразии вообще таковы, что они противоречивы в себе самих, надломлены внутри себя и возвращаются в свое основание… В обычном умозаключении бытие конечного являет себя как основание абсолютного, именно потому, что конечное и есть и абсолютное. Но истина состоит в том, что абсолютное есть именно потому, что конечное есть в себе самой противоречивая противоположность, потому что оно не есть. В первом смысле умозаключение гласит: бытие конечного – это бытие абсолютного, в последнем же смысле оно гласит: небытие конечного – это бытие абсолютного». Отсюда формула трагического по Гегелю – утверждение бытия абсолютного через небытие конечного: противоречие как смысл движения всякого конечного, его небытия, есть указание на абсолютное бытие. В отличие от Гегеля, Карл Ясперс считает, что трагическое проявляется через крах конечного перед лицом всеобъемлющего. Но это, скорее, «чувство трагического», которое возникает у людей XX века, когда, говоря языком «субъект – объектных» отношений, объективная сторона оказывается лишенной своей значимости для субъекта в силу формальных своих моментов, например, независимости, массовости – где ярким примером могут служить теории проблемы «отчуждения».

Георг Зиммель считает, что социальный конфликт между человеком как законченной индивидуальностью и как просто членом общества, есть случай формального дуализма, в который неизбежно вовлекает нас принадлежность наших жизненных содержаний иным сферам помимо нашего «Я». Он это объясняет так, что с тех пор как человек стал говорить о себе «Я», он превратился в объект себя самого, превосходящий и себе противопоставленный, с тех пор как посредством такой формы человеческой души объекты, ее наполняющие, оказываются собранными в единый центр. С тех пор из этой формы должен был произрасти идеал того, чтобы все это, связанное с серединной точкой, было единством, замкнутым в себе и потому самодостаточным целым. Однако те содержательные объекты, на которых должна происходить организация Я в этот собственный и единый мир, принадлежат не только ему одному. Они ему заданы со стороны некоторого пространственно-временного извне, они являются одновременно содержанием каких-то иных миров, общественных и метафизических, и в них они обладают формами и взаимосвязями «Я». Через эти содержания, представляемые «Я» в своеобразном виде, внешние миры схватывают «Я», чтобы включить его в себя они желают разрушить центрирование этих содержаний вокруг «Я», с тем, чтобы в большей степени их преобразовать согласно их собственным пожеланиям. Можно сделать вывод, что «самопроизводство человека во внешнем» всегда идет через противоречие и трагическое.

Трагедия является средством выражения «несовершенной человечности», в которой всегда остается место для морального выздоровления, и заключает в себе прочный порядок жизни, где всегда возможна удача и неудача. Они всегда представлены в жизни как парадоксальный союз обоих, то есть в «трагедии» содержится духовное выживание, связанное с достижением, укреплением и выздоровлением конкретных добродетелей в человеке. Трагедия содержит в себе целостную картину человеческих качеств, укорененных в нем и трансцендентных индивидуальной жизни. Эта целостность, относящаяся к устойчивости моральной основы жизни, достигается через вечное трагическое противоречие между самосознанием индивида и его моральной чистотой. В трагическом индивид, обладающий рефлексивностью, интуицией, воображением все равно не может приложить силу своего ума к своей разделенной самости. Здесь важно само по себе наличие сознания, а не способы его функционирования. Наличие сознания должно быть истинным, а не проявляться в присутствие поспешных и необдуманных мыслей. Именно в трагическом рациональность борется с другими составными частями личности, в частности, с моральными (нравственными) принципами. Сила трагического ума должна заключаться в силе понимания. Только трагическому присуще понимание несоответствия между порывами и силой, гордостью и природой мира, волей и сложностью внутренних и внешних сил движения, чувством неуязвимости и силой моральных последствий и т. д. Другими словами, природа трагической жизни есть трещина между императивом и импульсом, а природа понимания есть разделенность, несовместимость, конфликт. Человек не может хотеть быть «не – Я», то есть быть несамоидентичным. Но эта самоидентичность не есть дело разума, чувства или воли в отдельности. Трагическое заключается в согласованности интеллектуальной необходимости с аффективной необходимостью и с необходимостью воли. Разум говорит, что человек конечен, а сердце – что бесконечен. Декарт, выводя существование из факта мышления, переворачивает проблему, то есть он хочет начать с того, чтобы перестать быть самим собой. Он хочет быть чистым мыслителем, однако мыслитель не есть собственно человек. Личная и аффективная отправная точка есть всегда трагическое чувство жизни. Отсюда вытекает трансцендентная мораль трагического, по которой глубочайший раскол мира должен восприниматься как благо, поскольку только через него достигается трагическое знание. Истина открывается человеку через раскол и разрушение. «Расколотость бытия истины или неединство истины является фундаментальным открытием трагического знания», – пишет К. Ясперс[26]. Учение Гегеля о том, что в трагическом сталкиваются «для себя истинные силы», Ясперс дополняет утверждением невозможности полного знания истины.

Один из основных признаков трагедии заключается в том, что герою присущ некий духовный максимум. Благоразумный человек, действуя в соответствии со здравым смыслом, руководствуется лишь устоявшимися предрассудками своего времени. Трагический герой действует сообразно с необходимостью осуществить себя, невзирая ни на какие обстоятельства. Он действует свободно, сам выбирая направления и цели действия, принимая на себя ответственность как индивида, так и родового человека. Ответственность как сознание неоспоримого авторства, бытия «для себя», по Сартру, тягостна, поскольку именно через бытие «для себя» и существует мир. Поскольку бытие «для себя» заставляет себя быть, какова бы ни была ситуация, в которой оно находится, поскольку оно должно целиком принять ответственность за эту ситуацию, сколь ни была бы она враждебна. Эта абсолютная ответственность и есть следствие свободы. Поступая тем или иным образом, трагический герой приходит к пониманию двойственности: с одной стороны, он чувствует, что мир нездоров, а с другой – ощущает себя соучастником мира. Трагический герой становится виновным без вины. Его задача заключается в восстановлении первоначальной «меры», гармонии, в искуплении вины за отклонение от абсолютного состояния, вины за обособление, за индивидуализирование, за конечность. Трагический герой – носитель чего-то выходящего за рамки индивидуального бытия. Но с другой стороны, в категории трагического отражаются некие фундаментальные несовершенства бытия, сказывающиеся на судьбе личности. В активности трагического героя, в его собственном характере, заключена причина его гибели. Трагическая развязка заложена в самой личности; внешние обстоятельства могут лишь прийти в противоречие с чертами характера трагического героя и проявить их, но причина его поступков в нем самом. Следовательно, он несет в себе свою гибель, причина которой – его трагическая вина. С точки зрения Гегеля, в трагедии гибель не есть только уничтожение. Она означает также сохранение того, что в данной форме должно погибнуть. Существу, подавленному инстинктом самосохранения, противопоставляется человек, свободный от «рабского сознания» и способный жертвовать жизнью ради высших целей. Умение постигнуть идею бесконечного развития – важнейшая характеристика человеческого сознания. Гибель личности приобретает трагическое звучание только там, где человек, обладая самоценностью, живет во имя людей. С одной стороны, существует неповторимо индивидуальное своеобразие и ценность личности, а с другой – погибающий герой находит продолжение в жизни общества. Здесь трагическое – сфера осмысления всемирно-исторических противоречий, поиск выхода для человечества.

Выводы

1 Экзистенция есть подлинное пребывание человека при бытии, есть экстатическое стояние в истине бытия.

2. Бытие становится истинным только в том случае, когда оно переживается, когда оно становится внутренним для человеческой жизни и соотносится с ней.

3. Трагическое присуще отношениям сущего и существования. Для человека – это отношение между конечной и не знающей покоя субъективной жизнью и бесконечным и неподвижным ее содержанием.

4. Трагическое – это духовное выживание человека в противоречие между рациональностью его самосознания и трансценденцией моральных принципов.

5. Трагическое требует синтеза разума, чувств и воли.

6. Расколотость бытия истины – есть фундаментальное открытие трагического знания (К. Ясперс).

Одиночество как сущностное явление человеческого бытия

Одиноким приходит человек в эту жизнь с первым вырвавшимся криком страдания, требующим глотка воздуха, одиноким покидает он этот мир с последним вздохом, стараясь произнести слово.

(И. Ильин «Я вглядываюсь в жизнь. Книга раздумий»)

«Одиночество в мире» – противоречие человеческого бытия – философия трагедии – катарсис как «противочувствие» и преодоление одиночества

Мы говорим, с одной стороны, о вечной проблеме человеческого единства с миром и в то же время оторванности от него и от других людей – антропологии одиночества, а с другой – о современной ситуации человека в «индивидуализированном» обществе. Проблема одиночества обусловлена его связью с трагедией из парадоксальности человеческой природы: из вечной необходимости и – вместе с тем – невозможности соединения абстрактно всеобщего и жизненно-конкретного в человеке. Это противоречие решается каждый раз заново в историческом процессе, в человеческой истории, причем решается драматически.

Состояние индивидуализации является источником и первоосновой всякого страдания, зато в трагическом переживании человек поднимается над собой, над узкой формой своей индивидуальности, забывает о своих мелких переживаниях и становится одним целым с судьбой человечества.

С древнейших времен философия «мучается» над проблемой двойственности и амбивалентности природы человека. Наиболее остро и отчетливо эта двойственность была зафиксирована в концепциях немецкого идеализма. После философии Канта существует напряжение между абстрактным пониманием субъекта как активного начала вообще и конкретным пониманием человеческого бытия как индивидуально действующего субъекта (Фихте, Гегель, Маркс). В каждом случае немецкие философы предлагают дуалистическое определение человеческого бытия как конечного, конкретного человеческого субъекта и как бесконечной, абстрактной субъективности.

Как возможно воссоединение абстрактно-всеобщего с конкретно-бытийственным в человеке? Одним из модусов существования и одновременно снятия данного противоречия выступает трагедия как единство связи человека с основой мира, самим собой и другими людьми.

Гегель в «Эстетике» представляет трагедию в соответствии с ее субстанциальным и изначальным типом[27]. В содержании всякого истинного действия Гегель выделил два момента: с одной стороны, все великое по своей субстанции – основа действительной мирской божественности – в себе и для себя вечное содержание индивидуального характера и его целей, с другой – субъективность как таковая, в ее не скованном самоопределении и свободе. «<…> Истинное содержание трагического действия для целей, которые ставят перед собой трагические индивиды, составляет круг сил, субстанциональных и самих по себе оправданных в человеческой воле: семейная любовь, государственная жизнь, патриотизм граждан, воля властителей, даже церковное бытие. Такой же действительностью отличаются и подлинно трагические характеры. Они в высшей степени то, чем они могут и должны быть согласно своему понятию: не многообразная развернутая целостность, но – при всей своей жизненности и индивидуальности – одна единая сила именно этого определенного характера, внутри которой он нераздельно сомкнулся с какой-либо особенной стороной этого устойчивого жизненного содержания, отвечающей его индивидуальности и готов выступить на ее защиту <…>», – писал Гегель[28].

Подлинная тема изначальной трагедии – божественное начало, но не в том виде, как оно составляет содержание религиозного сознания, а в том, как оно вступает в мир, в индивидуальные поступки, не утрачивая в этой действительности своего субстанционального характера и не обращаясь в свою противоположность. В этой форме духовная субстанция воли и свершения есть нравственное. Ибо нравственное, если мы постигаем его в его непосредственной укорененности, а не только с точки зрения субъективной рефлексии, как формальную мораль, – это божественное в мирской реальности, субстанциональные, особенные и существенные стороны которого составляют содержание, движущееся подлинно человеческим действием, раскрывая и осуществляя свою сущность в самом этом действии. Благодаря такому принципу обособления, которому подчинено все, что устремляется в реальную объективность, оказываются различными как нравственные силы, так и действующие характеры с точки зрения их содержания и индивидуального явления. Если эти особенные силы призываются к деятельному выявлению и осуществляются как определенная цель человеческого пафоса, переходящего к действию, то их гармония устраняется, и они выступают друг против друга в объединенности. Тогда индивидуальные действия стремятся при определенных условиях провести в жизнь такую цель и такой характер, которые при этих предпосылках, односторонне замыкаясь в своей определенности, законченной самой по себе, необходимо возбуждают против себя противоположный пафос, приводя тем самым к неизбежным конфликтам. «<…> Изначальный трагизм состоит именно в том, что в такой коллизии обе стороны противоположности, взятые в отдельности, оправданы, однако достигнуть истинного положительного смысла своих целей и характеров они могут лишь отрицая другую столь же нравственную силу и нарушая ее целостность, а потому они в такой же мере оказываются виноватыми именно благодаря своей нравственности. По мнению Гегеля, история развивается через борьбу и отрицание, через самоотчуждение человека, через нисхождение и гибель одних форм культуры и торжество других. Все историческое развитие мыслится в виде антагонизмов или «трагического рока». История и трагедия замкнуты друг в друге: история развертывается как трагедия, сама трагедия имеет свое место в истории <…>»[29].

Кроме того, содержание трагедии носит исторический характер, форма трагического – неразрешимое противоречие – то же самое историческое противоречие, которое представляет собой движущую силу истории.

Нравственная субстанция есть содержание индивидуального действия и, следовательно, трагедии. Нерасколотое нравственное сознание, субстанция как расколовшееся тождество есть сознание божественного; оно представлено в трагедии как хор. Индивидуальное действие, побуждаемое индивидуальным нравственным вопросом, есть результат односторонней обособленности внутри этой нравственной субстанции, с необходимостью вступающей в конфликт с другой, столь же нравственно оправданной односторонней обособленностью.

Именно односторонность пафоса, составляя подлинную причину коллизий, должна быть устранена. Победительницей в трагедии оказывается «вечная субстанциональность», которая в борющейся индивидуальности устраняет только ее ложную односторонность. Положительное же содержание ее устремлений предстает как нечто, подлежащее сохранению в его утвердительном опосредовании, уже не расколотом более. Только сквозь заострение различия (многообразия) до противоречия происходит и историческое движение. Узловые моменты этого движения – максимальное заострение противоречия – есть содержание трагического.

Форма трагического – взаимное уничтожение борющихся сторон, разрешение противоречий в более высоком синтезе – осуществляется действием свободной индивидуальности.

Онтологический смысл трагедии имеет свое преломление в смысле человеческой жизни. В. Франкл писал: «Человек – это больше чем психика: человек – это дух»[30]. Франкл считал, что «в этом качестве человек характеризуется двумя фундаментальными онтологическими характеристиками: способностью к самотрансценденции и способностью к самоотстранению. Отсюда вырастает трагическая триада человеческого существования: страдание, вина, смерть <…>»[31].

Страдание здесь предстает необходимым условием «антроподицеи», благодаря которой человек сам становится другим.

Экзистенциалы человеческого существования – духовность, свобода, ответственность лежат в основе двойственности человека по отношению к внешнему миру: природе, обществу, культуре.

Но нужно понимать, что амбивалентность человеческой природы и есть его истинная сущность, которую надо определять не как данное качество или субстанцию, а как противоречие, имманентное человеческому бытию. Человек видит свою вовлеченность в ужасный конфликт – он пленник природы, но несмотря на это свободен в своем мышлении, он – часть природы, он не находится ни здесь, ни там[32].

По мнению Э. Фромма: «Это осознание самого себя сделало человека чужим в мире, обособленным от всех, одиноким и преисполненным страха. В этом классическом противоречии человек является одновременно телом и душой, ангелом и зверем. Он принадлежит к двум конфликтующим между собой мирам <…>. Если конфликт осознается, то сразу напрашивается вопрос: что может сделать человек, для того чтобы справиться с ужасной дилеммой, сопутствующей его существованию? Что он может сделать, чтобы прийти к гармонии, которая освободит его от мук одиночества, даст возможность почувствовать себя в мире как дома и позволит ему достичь чувства единства с миром?»[33]. Именно этот конфликт в человеке требует своего разрешения.

Сущность человека состоит в вопросе и потребности ответить на него. Различные формы бытия человека не составляют его сущности, это лишь ответы на конфликт, который сам является проявлением сущности человека. Состояние одиночества – один из таких ответов. Продолжая тему противоречия между всеобщим и индивидуальным в человеке, можно привести слова Ф. Ницше: «несчастье, коренящееся в сущности вещей, противоречие, лежащее в самом сердце мира, открывается как взаимное проникновение двух различных миров, например, божественного и человеческого, из коих каждый как индивид прав (т. е. нравственен у Гегеля – О.П), но будучи отдельным и рядом с каким-либо другим, неизбежно должен нести страдание за свою индивидуализацию <…>. При героическом порыве отдельного ко всеобщности, при попытке шагнуть за грани индивидуальности и самому стать единым существом мира – этот отдельный на себе испытывает скрытое в вещах изначальное противоречие, то есть он вступает на путь страданий. Мы должны рассматривать состояние индивидуализации как источник и первооснову всякого страдания <…>»[34]. В классической трагедии Гете причину своих бесконечных метаний Фауст видит в трагической раздвоенности души. Эти постоянные колебания, противоречивые суждения относительно статуса человека конструируются в качестве имманентного показателя позиции трансцендентального субъекта (по Канту). Для такого рода позиции характерно балансирование между противоположными определениями бытия.

Скорбь – в этой вечной отъединенности, в самом «Я», в том, что «Я» – не «Ты», не все вокруг меня, что все – и человек, и камень, и планеты – одиноки в великом безмолвии вечной ночи. И как ни называть непосредственную, ближайшим образом причину трагического состояния роком или характером героя, мы придем все равно к истоку этого состояния: к бесконечной вечной отъединенности «Я», к тому, что каждый из нас бесконечно одинок.

Каким образом достигается очищение? При помощи сострадания и трагического страха. Трагический страх (то, что мы видим на сцене), хотя он заставляет нас содрогаться, не парализует разума и не притупляет чувств, подобно зрелищу непосредственного несчастья. Причина в том, что этот страх, в отличие от страха в обыденной реальности, основан на воображаемой общности с жизнью другого. Зритель поднимается над самим собой. Он становится одним целым с трагическим страдальцем, а вместе с ним – и с человечеством вообще. Платон говорил, что одно из воздействий драмы в том, что благодаря ей человек становится множественным, а не одним; он теряет в пантомимическом инстинкте собственную личность и перестает быть самим собой. Аристотель мог бы на это ответить: «Да, он выходит из себя, но лишь благодаря возросшей способности к состраданию»[35]. Он забывает о своих мелких переживаниях. Он поднимается над узкой сферой индивидуальности. Он становится одним целым с судьбою человечества. «Трагедия есть воспроизведение не только законченного действия, но так же вызывающего страх и сострадание», – писал Аристотель, – «но сосредоточение в тревоге и беспокойстве делает нас неспособными сострадать другим»[36]. Известная невозможность в полной мере слиться с другим человеком, передать ему свои переживания и воспринять его чувства, какая – то неустранимая отделенность людей друг от друга – всегда подлинная трагедия для личности. Отсутствие духовного единства переживается как одиночество. Сегодня проблема одиночества получила небывалый по значению философский статус, в ней увидели один из вечных роковых источников не только трагической безнадежности, но и хода всей истории.

Одиночество следует рассматривать как врожденное переживание, сходное другим основным переживаниям, присущим человеку. Когда человек осознает себя одиноким, тогда весь мир, все его бытие окрашивается в трагедийные тона, то есть одиночество воспринимается в форме трагедийного переживания. Что в данном случае понимается под трагедией человека? Здесь «трагедия – не есть некая часть человеческого ли, вселенского ли бытия, это скорее вездесущий модус; форма встречи человека с миром, их настороженная готовность к непредсказуемости со-бытия»[37]. Именно в этой готовности человека столкнуться с первичным хаосом, заглянуть в бездну небытия рождается сила непримиримости, рождается способность человека устоять перед соблазном «пессимизма усталости», быть победителем в этой борьбе. Философия трагедии – это философия борьбы с отчаянием, борьбы с безумием. Борьбы за великие надежды в море боли, страдания и горя. Философия трагедии – есть отрицание всякого предела человеческих стремлений и переживаний, всякой системы окончательного успокоения и окончательной усталости. Здесь есть некий парадокс, ведь область трагедии, когда человек только узнает, что он заходит в эту область, не видела еще добровольцев, туда люди идут поневоле. Но человек, побывавший там, начинает иначе думать, иначе чувствовать, иначе делать. Корабли сожжены, все пути назад заказаны – нужно идти вперед к неизвестному и вечно страшному будущему. И человек идет, почти уже не задумываясь о том, что его ждет. То есть парадокс заключается в том, что одиночество может стать причиной трагедии, но само трагедийное переживание может облегчить одиночество и это естественное желание разума человека. В философии под страданием разумеются не обычные, хотя бы и значительные трудности, которые приходится преодолевать людям и которые люди преодолевают в большей или меньшей степени – каждый порознь и все вместе, руководствуясь указаниями своего разума и опираясь на свои моральные силы. Когда в данном случае мы говорим о страдании, мы разумеем ту безысходность и ту беспросветность, от которой и разум и добродетель бегут, как от чумы. Возникает вопрос, если есть что-то в мире, что все эти ужасы посылает, только ли их нужно принимать и выносить? Есть ли принятие и выносливость тот единственный ответ, который человек может дать ужасам жизни? Слова о том, что если ты в жизни не прошел через страдание, то все для тебя пропало, есть вольный перевод платоновских слов о катарсисе, и для Платона тот, кто не философствовал, тот не очистится вовеки. Когда «жизни нет» и надеяться не на что, когда душа закрыта для счастья, вечный мрак кругом, и человек ощущает себя ничтожным и одиноким; тогда призрак яркой, полной жизни становится страданием. Страдание само по себе дает своеобразную жизнь в мире тьмы, ужаса и отчаяния. Но к чему ведет страдание? Есть ли в нем «идея»? Идея в страдании есть. «Человек до страсти любит страдание, эту единственную причину сознания». Ты научился страдать – это путь к тому, чтобы научиться жить. Нужно выстрадать свое совершенство, свое развитие. Нужно выстрадать, чтобы научиться сострадать, таким образом «чиститься» от одиночества. Здесь трагедия пытается быть осмысленной. «Страдание делает человека более глубоким», – заключил Ницше. Человек должен выстрадать свое одиночество, и его первичное отношение к жизни изменится, и он перестанет быть одиноким.

Наглядным примером этому может служить сама личность Ницше. Ницше широко использует героику одиночества – эту крайнюю форму самоотчуждения, чтобы указать на свое положение в коммуникации с собой и другими. Такие термины как «субъект», «личность», «центр духовной жизни», «сознание» не пригодны в описании подобного опыта: онтологическое одиночество не имеет автора, как не существует ни его субъекта, ни его персонифицированного именования (некто по имени Ницше является одиноким). Одиночество для Ницше – особое состояние бытия, в котором коммуникации не имеют никаких трансцендентных гарантий, бытия без Бога. Вот почему сам одинокий Ницше менее всего стремится апеллировать к произволу внешних сил или индивидуальному выбору. Одиночества не желают, оно предпослано и только поэтому желаемо. Сущность трагического очищения сводится у Аристотеля к облечению и разгрузке души от ненужного баланса. Значит, катарсис есть связанное с приятным чувством облегчения освобождение от накопившихся в душе губительных эмоций, есть способ преодоления одиночества.

Механику катарсиса показал Ч. Дарвин. Он определил катарсис как «противочувствие» (аффекты противоположного свойства), создаваемое структурой трагедии, которое посылает «противоположные импульсы к противоположным группам мускулов». Происходит задержка аффектов, «короткое замыкание» и уничтожение противоположных родов чувств. Эта задержка аффектов достигается через ситуацию «молчания» – компоненты катарсиса как некого промежутка времени для осознания зрителем своего катарсиса.

В трагедии мы всегда имеем дело с нарастанием противоположных чувств. Трагическое чувство двойственно. Основой трагического является двойственность подавленности и возбуждения. «В своем целом трагическое впечатление представляет один из самых высоких подъемов, на который способна человеческая природа, потому что через духовное преодоление глубочайшей боли возникает чувство триумфа, не имеющего себе равного»[38]. Катарсис представляет собой сложное превращение чувств, носящее в себе моральное действие; «превращение» страстей в добродетельные наклонности; переход от неудовольствия к удовольствию.

Сократ говорил, что «мы, люди, не можем познать реальное, поскольку душа не может выйти наружу, а остается замкнутой в своих состояниях – существует наподобие осажденного города»[39]. Этими словами греки выразили мысль о том, что мы не можем выйти наружу; в этом пленном бытии для себя содержится новая реальность, более прочная и основательная, чем внешняя. И трагедия происходит в глубине человеческой души. А что находится вне нас? Что это? Конфигурация и очертания простирающегося вне нас пространства, с его правилами и неустойчивостью, с тем, что может быть названо «действительностью», которая, впрочем, как подметил Ф. М. Достоевский, «всегда отзывается сапогом, даже при самом ярком стремлении к идеалу»[40]. Или так уж устроен сам взор, что ищет и находит причиняющие душе боль и страдание, заставляя ее «работать» в некотором режиме надрыва, когда не просто мысль, но лишь подвиг мысли пролагает путь спасения.

Жить – это значит пребывать в кругу определенных возможностей, которые зовутся «обстоятельствами». Жизнь в том и заключается, что мы – внутри «обстоятельств» или «мира». Иначе говоря, это и есть «наш мир» в подлинном значении этого слова. «Мир» не что-то чуждое нам, вне нас лежащее, он неотделим от нас самих, он – наша собственная периферия, он – совокупность наших житейских возможностей. Мы можем анализировать лишь ничтожную часть этих наших житейских возможностей. Вот почему мир кажется нам столь громадным, а мы сами – столь ничтожными. Мир, то есть наша возможная жизнь, всегда больше, чем наша судьба. Древним грекам нужно было оградиться от внешней реальности, и катарсис занимал в этом движении главное место. Платон объясняет: «Катарсис состоит в том, чтобы как можно больше отделять душу от тела и возможности, как теперь, здесь, долу, так и потом давать ей жить одной освобожденной от тела. Над телом никто не властен и над миром. Пусть мир себе существует как ему полагается, мы же научимся обходиться без мира и без принадлежащего к этому миру тела»[41]. Античное мышление рассматривало себя в качестве момента самого бытия, «претерпевало» воздействие на него «самих вещей», а не оказывало – исходя из активистской сущности «потерявшего мир» самосознания – воздействия на них. Такая включенность познания в бытие являлась основополагающей предпосылкой античного мышления. «В этом мышлении и речи нет о том, что некий изолированный от мира дух, который достоверен только самому себе, вынужден был бы искать путь к присущему миру бытию, напротив, здесь и то, и другое изначально принадлежит друг другу. В современном мышлении эти вещи противопоставляются», – писал Гадамер[42].

На языке Камю человек находится по отношению к миру в «пограничной ситуации», ситуации разлада, принципиальной несовместимости с миром в пространстве и времени. Его внутреннее «Я» и внешнее бытие – две чужеродные среды. Мир изначально античеловечен, но существование в нем неизбежно, а отсюда и трагично. Неограниченность жизни в этом мире вызывает необходимость каким-то образом приспосабливаться к нему: человек вынужден играть роль, не свойственную его сущности, стремлениям, желаниям. Он играет эту роль как трагический актер в случайном, молчащем, непроницаемом для познания мире. Отсюда возникает не только тотальное одиночество, но и неизбежная двойственность, лицемерие перед самим собой и миром. Мир остается непостижимым, поскольку на протяжении веков мы понимали в нем лишь те фигуры и образы, которые сами же в него и вкладывали. Становясь самим собой, мир ускользает от нас. Поэтому другой человек всегда остается для нас непознанным, в нем есть что– то несводимое к нашему познанию, ускользающее из него. Но практически мы знаем людей и признаем их таковыми по поведению, совокупности их действий, по тем последствиям, которые порождаются их поступками. Все недоступные анализу иррациональные чувства могут практически определяться, практически оцениваться, объединяться по своим последствиям в порядке умопостижения. «Я могу уловить их лики, дать очертания вселенной каждого чувства»[43]. Человек определяется разыгрываемыми им комедиями ничуть не меньше, чем искренними порывами души. Речь идет о чувствах, которые нам недоступны во всей своей глубине, но они частично отражаются в поступках, в установках сознания, необходимых для того или иного чувства. Это метод анализа, а не познания. Он дает возможность перечислить видимости, почувствовать душевный климат. То, о чем говорит Кант, как о «границах познания», предполагает ограниченные возможности человеческого ума. Кантовская проблема, писал М. К. Мамардашвили, – это проблема «пограничных состояний», то есть тех состояний, которые на границах и существуют. Одинокие люди, ставшие лицом к лицу с бездной в себе, и находятся в подобном состоянии. «Чтобы было что-то в мире, достойное того, что называется прекрасным, справедливым и т. д., должны быть указанные осознанные состояния. Подобные состояния наиболее близки к состоянию предельного познания»[44].

Для трагедии важно не «каковы люди», а то, что происходит с человеком, не тот или иной образ действия, а те превратности деятельного осуществления человека, их трагическая связь успеха и поражения, счастья и несчастья. Цель трагедии – изобразить какое-то действие, а не качество, между тем как характеры придают людям именно качества, а счастливыми или несчастливыми они бывают только в результате действий. Сцепление действий, образующее целое и законченное событие – сущность, «что» трагедии, момент, без которого нет трагедии, а характеры – качества, нечто вторичное и определяемое этой сущностью. События, в которых жизнь оказывается обозримой в целом как нечто законченное и свершившееся, и есть смысловой и структурный центр трагедии. «Тот образ достаточен, внутри которого при непрерывном следовании событий по вероятности или необходимости происходит перелом от счастья к несчастью или от несчастья к счастью», – писал Аристотель[45]. Действие, создающее законченный в себе образ сбывшегося, предполагает позицию вне переживаемой жизни и соответственно по природе свой эстетично.

Страдание, предметно переживаемое изнутри самого страдающего, для него не трагично; жизнь не может выразить себя и оформить изнутри как трагедию. Изнутри переживаемая жизнь не трагична, не комична, не возвышенна как для самого предметно переживающего, так и для сопереживающего ему. «Лишь поскольку я выступаю за пределы переживающей души, займу позицию вне ее, активно облеку ее во внешне значимую плоть, окружу ее предметной направленности ценностями, ее жизнь загорится для меня трагическим светом»[46]. Представим данную схему: чистая форма – внутреннее «Я» – граница – внешнее. В нашем контексте расшифровать ее можно следующим образом: чистая форма – онтологическое одиночество – позиция вне переживаемой жизни, по своей природе эстетично: внутреннее «Я» – субъективность, сознание, самость; граница – осознанное, переживаемое чувство одиночества; внешнее – внешняя направленность индивида, окружающий мир.

Итак, одиночество можно рассматривать как трагедийное переживание, как непримиримость с хаосом бытия, как форму борьбы с отчаянием. Парадоксально звучит вывод – одиночество как трагедийное переживание и есть способ избавления от трагедии одиночества!

Выводы

1. Одиночество рассматривается в рамках эстетической категории трагического, согласно которой, одиночество – не только психологическое переживание, но модус трагедии, заложенный в природе мира и человека, вследствие чего одиночество сущностно непреодолимо.

2. Индивидуализация есть источник и первооснова всякого страдания.

3. Путь к гармонии – осознание человеком своего изначального онтологического одиночества.

4. Одиночество как трагедийное переживание и есть способ избавления от трагедии одиночества.

Одиночество как «пограничная ситуация» и как переживание

Мудрец спросил ученика: «В чем состоит самая ужасная трагедия человеческой жизни?» «Наверное в том, что человек не находит ответов на свои вопросы?» – ответил ученик.

«Нет, – сказал мудрец, – в том, что он не находит вопросов, на которые следует искать ответы».

«сущностное одиночество» и «одиночестве в мире» – трагическая раздвоенность мира и человека – экзистенциальное одиночество – неотвратимость и тотальность одиночества – феноменология одиночества – бытие «сущностного одиночества» – «потаенный язык одиночества» и «немота» одиночества – Solitude vs Loneliness

Человеческое бытие всегда вступает в какие-либо отношения с сущим. Кроме того, сам человек соответствующим образом относится к своему бытию. Исходя из этого, Хайдеггер различает онтологический страх (Angst) как боязнь не найти предназначение, ради которого «Я» могло пожертвовать своей жизнью и благами и житейский страх (Furcht) как боязнь потерять жизнь или определенные жизненные блага. Эти два вида страха, направленные друг против друга, представляют собой драматическое противоречие, наивысшей формой которого является одиночество: причем, в первом случае необходимо говорить о «сущностном одиночестве» (Solitude), а во втором – об «одиночестве в мире» (Loneliness). Отношение неустранимого антагонизма рождает одиночество. Это аналогично понятию «тоски» Сартра, но тоска, по Сартру, это осознание, переживание человеком своего положения. Тоска представляет собой «непсихологическую эмоцию» – такое переживание, которое не может быть «отстранено» (вынесено в область извне наблюдаемых душевных состояний) и не указывает ни на какое иное кроющееся за ним переживание. В этом отношении к тоске приближаются еще две негативные эмоции: «дурнота» – ощущение «абсолютной зыбкости мира, беспочвенность всех ожиданий и «скука» – предчувствие заведомой несостоятельности, суетности любых практических начинаний. Именно в тоске, по Сартру, человек осознает свою свободу в качестве сознания бытия.

Если сартровская «тоска» есть изначальное метафизическое переживание, то одиночество есть изначальное состояние, вернее, со-стояние – «место встречи» субъективного и объективного, Бытия с сущим, рациональности и не-рациональности, Я и не-Я. Человек не может схватывать все сущее во всей его совокупности, но все-таки, по Хайдеггеру, мы нередко «видим себя стоящими посреди так или иначе приоткрывшейся совокупности Сущего». Охват совокупности сущего отличается по своей природе от ощущения себя среди сущего в целом. Первое в принципе невозможно. Второе постоянно совершается в человеческом бытии. Сколь бы расколотой, фрагментарной ни казалась повседневность, она хотя бы «в виде тени» содержит в себе сущее как единство «целого». Когда индивиды не заняты непосредственно вещами и самими собой, их охватывает это «в целом». Более всего именно в состоянии одиночества. В одиночестве приоткрывается сущее в целом, так как такое состояние – ощущение не есть ни мимолетный «аккомпанемент» мыслительной или волевой деятельности, ни побуждение к таковой, ни случайно, набегающие переживания, какие приходится каким-то образом преодолевать индивиду.

С точки зрения экзистенциалистской методологии, данное состояние можно определить как «пограничную ситуацию» – безысходные, предельные жизненные обстоятельства. По Ясперсу, такие ситуации являются «шифром», символом человеческого положения в мире. Свидетелем истины считается нетранслируемая индивидуальная субъективность сознания, выражающаяся в настроениях, переживаниях, эмоциях человека. Постигнуть мир как он есть – значит выявить смысл единого мироощущения личности, непроизвольно присутствующего в этих настроениях, переживаниях, эмоциях. Одиночество в целом – это не просто «пограничная ситуация», а решающий момент, основа всех других «пограничных ситуаций». Недоступный рациональному пониманию опыт одиночества как «пограничной ситуации» может стать поворотным моментом в жизни индивида и отвечает за развитие его аутентичности. Сартр считает, что бытие может быть обнаружено нами лишь немногими средствами прямого доступа, скажем, через переживание скуки, отчаяния и т. д. Переживания никогда не бывают полностью обусловленными и всегда несут в себе нечто общее всем людям и выражающие самое существо человеческого положения в мире. Эта не обусловленная тенденция переживания становится видимой либо тогда, когда пробудившая его ситуация является трагически острой (т. е. несет в себе черты только трагического), либо тогда, когда само переживание возникает со спонтанной непроизвольностью.

В начале XX века наиболее ярко расцветает философское течение экзистенциализма как выражение острейших социальных процессов, происходящих в обществе, в том числе усилившихся тенденций отчуждения человека. В его основе лежит концепция существования человека, то есть учение о его бытии в мире как неизбежной данности, независимой от разума, неподвластной логике. Ставя вопрос о социальных и исторических причинах возникновения идей и мотивов, определяющих современный экзистенциализм как философскую концепцию, мы вступаем в обширную область истории пессимистических течений в философии. Всевозможные формы пессимизма и отчаяния, бегства от общественной жизни, рассмотрение собственной психологии в отрыве от общества, поиск условий самоудовлетворения отдельной личности, поиски понимания только самого себя в мире, который рассматривается как расколотый, враждебный и непонятный – эти мотивы образуют единую, периодически повторяющуюся в ходе истории мировоззренческую структуру. При дальнейшем анализе данной проблемы возникают следующие вопросы: почему взгляды экзистенциалистов повторяются в истории? От чего это зависит? От того, что их взгляды метафизичны, вечны или от социальных условий?

Экзистенциализм выражает настроения страха, безысходности в мире, необъяснимом и враждебном человеку. Кьеркегор писал: «Одинокий на самого себя покинутый, стоит он в безмерном мире, и у него нет настоящего, где бы он мог пожить, ни прошлого, по которому он мог бы тосковать, так как его будущее еще не настало, ибо его прошлое уже прошло. И перед ним лишь безмерный мир – как одно единственное существо для него. Это существо, неразрывный, назойливый друг – непонимание»[47]. По мнению экзистенциалистов, в действительности все более и более явно начинают проявляться симптомы раздвоенности мира и человека, приводящие к раздвоению личности, ощущению пессимизма и усталости. Их философия пытается оправдать существующее положение, утверждая бессилие человеческого разума, фатальную предопределенность существования. Философы трактуют бытие как некую нерасчлененную целостность, где человек и мир слиты воедино, а истинным подлинным бытием является переживание субъектом своего «бытия в мире» как существование, направленное в ничто, сознающего конечность в смерти. Экзистенциализм не признает историческое время, исторического человека, трактует его как «заброшенного» в определенную, независящую от него ситуацию. Время при этом становится личностным ощущением; на первый план выходят такие категории, как ожидание, искание, напряжение, надежда и т. п. Само слово «экзистенция» составляет следующий смысловой ряд: рождение, любовь, отчаяние, раскаяние, смерть и т. д. Само будущее закрыто, существует лишь стремление к нему. Оно трансцендентно непознаваемо: это либо Бог, либо какая-то тайна, либо символ или миф. Трансцендентная сущность экзистенции неподвластна разуму. Экзистенциалисты трактуют «личное» (экзистенциальное) в человеке как некий остаток, который получается за вычетом всех без исключения социальных форм существования человека и форм выражения такого существования. А социальные формы – отчужденные от личности – враждебные личности силы. Существует тотальная сфера отчуждения к отдельной личности. Не – я – чужой – это всеобщая характеристика человеческой социальной действительности. Отчуждение может являться как бытийным, так и духовным. Экзистенциализм обратил внимание на одну из самых коренных проблем современного общества – проблему разрушения личности. К. Ясперс писал: «Все, что существует, сосредотачивается в человеке и исходит от него; исключить существование человека означало бы для нас погрузиться в ничто»[48]. Существование есть сгусток переживаний, подобных страху, чувству одиночества. Человек, пытающийся осознать свое собственное бытие, социальную действительность, пытающийся понять причину социальных коллизий и неурядиц в обществе, получает пояснение, согласно которому источник всего этого кроется в нем самом. Формирование в сегодняшнем обществе постмодернистского жизненного пространства строится на экзистенциальной установке сознания. Такая установка принципиально выделяет в социальном мире лишь один тип объектов – события. Общественная реальность существует не как предметная данность, а как совокупность значимостей. В экзистенциальном плане человек всегда оказывается социально значимым. Даже будучи полностью выключенным из общества, изолированным от него, он продолжает «совершать» социальные поступки (присутствует в памяти родственников, в продуктах своей деятельности).

В чем заключается гуманизм экзистенциализма? По Сартру, человек находится постоянно вне самого себя. Именно проектируя себя и теряя себя во вне, он существует как человек. С другой стороны, он может существовать, только преследуя трансцендентные цели. Будучи этим выходом за пределы, улавливая объекты лишь в связи с этим преодолением самого себя, он находится в центре этого выхода. Нет никакого другого мира, помимо человеческого, мира человеческой субъективности. Эта связь конституирующей человека трансцендентности (выхода за свои пределы) и субъективности – в том смысле, что человек не замкнут в себе, а всегда присутствует в человеческом мире – есть то, что Сартр и называет экзистенциальным гуманизмом. Сартру принадлежит ключевое для понимания экзистенциализма изречение – «человек не есть то, что он есть; человек есть то, что он не есть»[49]. Здесь скрывается немалый философский смысл, утверждающий всеобщую и фундаментальную неудовлетворенность человека миром, разлад с самим собой. Ведь согласно этой формуле, человек постоянно порывается стать тем «что он не есть» – выйти за пределы своего «Я»; найти истину вне себя, разомкнуть сковывающие его рамки одиночества. Но реалии, находящиеся вне его, отрезвляюще действуют на этот порыв. И тогда, возвращаясь к себе, не найдя ничего достойного общения в мире людей, человек не может понять, «что он есть» на самом деле. По этой причине его путь к себе, а точнее, «в себя», всегда конфликтен, сопряжен с осмыслением одиночества как экзистенциальной ситуации бытия человека в мире.

Если субъективировать мир по Сартру, одиночество останется одиночеством. Он рассматривал мир как состоящий из «меня» и «другого». «Одним из свойств присутствия во мне другого есть объективность», – писал Сартр в своем очерке «Экзистенциализм – это гуманизм»[50]. Любой «другой» вмешивается в самое сокровенное для меня, вторгается в святые святых. В результате «принадлежащее» мне бежит от меня под непрошенным воздействием другого. Любая форма коллективности изначально обречена на саморазрушение – отчуждение превращается в универсальный модус «бытия-в-мире». Таким образом, одиночество личности становится в экзистенциализме принципом замкнутого антропологического универсума. Внутренняя изолированность человека – это основа любого индивидуального бытия как такового.

Там, где личность начинает вступать во взаимоотношения с миром и другими людьми, человек неизбежно сталкивается с холодом, безжизненно-мертвенной объективностью, превращающей все «внешнее» во врага субъективности, что в свою очередь ведет к ее омертвению, отчуждению, одиночеству. Таким образом, для Сартра одиночество – это глубинная основа индивидуального бытия. Объективность ведет человека к одиночеству. «Я» – повинуется требованию объективности, все «внешнее» во врага субъективности, что, ведет к ее омертвению, отчуждению, одиночеству. Экзистенциалисты утверждают, что люди изначально одиноки. Главная категория философии бытия Хайдеггера – «заброшенность», которая свидетельствует об онтологическом одиночестве человеческой личности как существа, брошенного в бытие, не детерминированного, вырванного из всех реальных связей с другими личностями, лишенного внутренней истории и обреченного на бессмысленное прозябание. Эта категория хорошо объясняет необходимость поиска иллюзорного толкования своей судьбы и своего места на земле и неприятия трагической правды о положении человека. Именно по этой причине экзистенциалисты подчеркивают значение различия между «суетой одиночества» и «истинным одиночеством».

«Суета одиночества» представляет собой систему защитных механизмов, которая отдаляет человека от решения существенных жизненных вопросов и которая постоянно побуждает его стремиться к активности ради активности совместно с другими людьми. «Истинное одиночество» проистекает из конкретной реальности одинокого существования и из столкновения личности с пограничными жизненными ситуациями, переживаемыми в одиночку. Истинное одиночество может быть и творческой силой. Экзистенциалисты не прослеживают причинных корней одиночества в привычном смысле этого слова. Их не особенно интересуют факторы, увеличивающие или уменьшающие вероятность одиночества, для них оно изначально присуще человеку. Экзистенциальная позиция, таким образом, заключается в определении одиночества как универсальной характеристики человеческого существования.

Одиночество по своей драматической природе не может быть только переживанием, предполагающим трагедию субъективности, но является состоянием контрарности, которое предполагает мелодраматическое, то есть противоположность «Я» – «Другой». С точки зрения феноменологической методологии, сущность помещается в существование, «человек и мир» понимается исходя из их «фактичности». Мир всегда есть «уже там», раньше рефлексии. «Опыт мира» как опыт, переживаемый субъектом, первичен по отношению к какому-либо знанию. Поэтому сущность вещей ищется не в субъективности, а в бытии.

Еще со времен Декарта оппозиция внешнего и внутреннего мира стала определяться в философии через субъект – объектные отношения. Современная теория познания как внешний, так и внутренний опыт объединяет в мире объекта. Субъект оказывается чистой, внеопытной нормой, устанавливающей и мир опыта, и методологические формы опытного познания, и категории разума. «Я» как чистый субъект познания есть неощутимое, бессодержательное и немыслимое «Я». Таким образом философия субъективности помещает «Я» в состояние абсолютного одиночества – уровня предельности мышления. В феноменологии сложилось представление о сознании как о непрерывном и нескончаемом потоке особым образом сконцентрированных переживаний, имеющих свои общезначимые законы и принципы, совершенно изолированные от всего внешнего, в том числе и от материального мира. Э. Гуссерль даже саму мысль об аппеляции к реальности называл «наивной» и решительно требовал очищения сознания от любых высказываний относительно того, что находится вне его. Этот процесс очищения представляет собой по сути отделение сознания от объективной реальности и воздержание от любых высказываний относительно внешнего мира путем сосредоточения исключительно на анализе «чистой» субъективности. Тут с очевидностью возникает проблема одиночества человеческого «Я», получившая в истории философии наименование проблемы интерсубъективности, то есть возможности или невозможности теоретико-познавательного общения индивидов с другими познающими субъектами, признание их существования вообще. Здесь, однако, существует опасность признания тотального одиночества субъекта во Вселенной, так как существует единственная реальность – реальность «Я», все остальное, так или иначе, представляется в виде проекции или трансценденции субъекта во вне. В данном случае сущностью одиночества является преграда между трагическим в своей монадической замкнутости субъектом и миром «предметов». Личность не способна испытывать себя «вместе с» другими или в мире «как дома» и ощущает себя в отчаянии одиночества и изоляции; из-за этого чувствует себя личностью, расщепленной на два и более «Я». В нашем понимании, одиночество (loneliness) – это переживание, вызывающее комплексное и острое чувство, которое выражает определенную форму самосознания и показывает раскол основной реальной сети отношений и связей внутреннего мира личности. Единство личности как сознательного субъекта, обладающего самосознанием, не представляет собой изначальной данности. Осознание себя как «Я» является результатом развития личности.

Нарушение единства сознания (раздвоение) бывают связаны с нарушением отношений «Я» и «Ты». По мнению Г. Марселя, такие нарушения связаны с отсутствием «духовного мира – интеллигибельной сферы», где личности могут идентифицироваться друг с другом, не прекращая быть «для себя». Этот мир должен представлять собой «переживаемое пространство», «место встречи», коммуникацию и желание коммуникации. Из этой встречи с «Ты» возникает личность, через эту «интерсубъективность» человек становится более доступен самому себе. Отсутствие этого «пространства» может быть связано с тенденцией современного общества к уменьшению прямых коммуникаций. Объективное, внешнее изменение взаимоотношений человека с окружающими, отражаясь в его сознании, изменяет и внутреннее психическое состояние человека, перестраивает его сознание, его внутреннее отношение к другим и к себе. А так как не существует самосознания вне присутствия другого человека, то, по нашему мнению, начало сознания своего «Я» становится предпосылкой возникновения одиночества.

Существует и иная точка зрения на процесс самосознания. Так, Гегель говорит о том, что вне представления отдельного индивида находится опыт, который позволяет нам изначально воспринимать и понимать себя в качестве человека. Это некий существующий в нас как единичном «Я» «чистый» опыт. Опыт, позволяющий нам различать себя и отличать от внешнего мира. Но различать и отличать таким образом, что при этом «Я» не остается безразличным к внешнему миру, но объединяется с ним, вбирает его в себя, хотя и в качестве иного, отличного от своего «Я». По Гегелю, это априорный опыт – всеобщий принцип, который должен быть «положен» в действительности в качестве объективного. Он является главной причиной возникновения всерастущего одиночества в макросоциальной среде сегодня. Дело в том, что Гегель показал одну сторону – утверждение всеобщего в единичном. Однако одновременно необходимо признание реальности бытия уникально-единичного, принципиально не сводимого к конкретным переживаниям других «Я». Нельзя отрицать существование единичного, индивидуального как самостоятельного проявления субъективности. Отграничивая реальную субъективность от индивидуальных проявлений «энергии» души – мы тем самым обедним ее внутреннюю жизнь, обезличим субъективность. Так как субъективность включает в себя два типа опыта: рационального (то, что объективно), в данном случае «чистого» опыта, и иррационального (индивидуальных желаний и притязаний единичного «Я»), то нарушение иррациональных состояний субъективности, по нашему мнению, становится предпосылкой возникновения одиночества.

Общество вынуждает индивида действовать в соответствии с социально оправданными, ограничивающими свободу действия образцами. Это ведет к противоречию между внутренними истинным «Я» индивида и проявлениями «Я» в отношениях с другими людьми. Индивид становится одиноким, в тех условиях, когда с одной стороны, он осознал собственное «Я», но с другой – думает, что ему будет отказано в контакте со стороны других. Страх быть отвергнутым приводит к тому, что индивид придерживается своих социальных ролей и поэтому продолжает испытывать опустошенность. Здесь одиночество должно рассматриваться как проявление слабой приспособляемости личности. Причина одиночества находится в несоответствиях представлений индивида о гибкости его собственного «Я».

Еще одной причиной одиночества является отчужденность человека от себя самого. Такого рода отчуждение возникает вследствие того, что человек ставится перед необходимостью ожиданий других: субъект либо должен отказаться от удовлетворения своих сокровенных желаний, и тогда он сможет продолжить жизнь как член культурного общества; либо он будет исторгнут из него, при этом его желания так или иначе останутся не удовлетворены. В связи с этим было бы интересно еще раз проанализировать одиночество Ницше, где конструктивным элементом его состояния является не уникальное «Я», а «другой». Коммуникация не удерживается в «Я-Ты – отношении» и любое «Ты», равноправное с «Я», грозит стать чужим. «Я» функционирует, распадаясь на множество доиндивидуальных образований. «Я» есть другой другого другого. Первичной же, хотя и невидимой на поверхности подобного коммуникативного поведения, остается структура «Я-чужой». Ницшеанский запрет на «Ты» предлагает запрет на взгляд чужого в личном примере своей жизни. Коммуникативная стратегия Ницше состоит в том, чтобы избегая быть видимым, видеть самому, быть «пограничным существом». Таким образом, одиночество образует и поддерживает вид непрямой коммуникации, не имеющей однозначных каналов передачи сообщения. Не существует «Я» Ницше, фиктивными ликами которого завладевают вступающие в коммуникацию: ведь иногда мы мыслим не как индивид, а как коллектив. В таких случаях имеет место особое чувство одиночества и множественности. Пребывая в переживании одиночества, мы приобретаем множественность психологических состояний.

Самым надежным свидетелем истины феноменологи считают нетранслируемую индивидуальную субъективность сознания, выражающуюся в настроениях, переживаемых эмоциями человека. Сартр считал, что бытие может быть обнаружено нами лишь некоторыми средствами прямого доступа через переживание скуки, отчаяния и т. д. Естественно, что психические явления переживания человека обусловлены обстоятельствами, различными для разных людей. Но переживания никогда не бывают полностью обусловленными, а всегда несут нечто общее для всех людей и выражающее самое существо человеческого положения в мире. Переживания могут рассматриваться как психологические и социально детерминированные, однако Мерло-Понти предложил определенный подход к ним, позволяющий выявлять их абсолютное значение. Его способ состоит в том, чтобы поймать переживание в его «сиюминутности», не дав ему перерасти в рассуждение – хотя бы в зачаточную форму теоретического мышления, оценки обстоятельств. Лишь тогда переживание превратится в «смотровое окошечко», через которое будет виден мир, каков он есть, каким он от века существует для конечного и бренного человека.

Традиционное понятие переживания задается через категорию психического явления. Психическое явление характеризуется своей отнесенностью к той или иной «модальности» (чувству, представлению, мышлению и т. д.), а со стороны внутренней структуры – наличием предметного содержания и тем, что оно непосредственно испытывается субъектом, дано ему. Последний аспект психического явления зафиксирован в понятии переживания. Переживание – это особое, субъективное, пристрастное отношение; отражение не окружающего предметного мира самого по себе, а мира, взятого в отношении к субъекту, с точки зрения представляемых им (миром) возможностей удовлетворения актуальных мотивов и потребностей субъекта. В процессе переживания основной целью является достижение непротиворечивости и целостности внутреннего мира, защитные процессы служат интеграции «Я». Если одиночество есть один из видов «модальности» (чувство), то оно переживается субъектом по «схеме переживания», приведенной выше. По нашему мнению, однако, глубокое одиночество есть высшее человеческое переживание, которое осуществляется не в плоскости адаптации, а в контексте освоения культурных ценностей; оно является творческим по характеру осуществления и по своим результатам ведет к расширению границ индивидуального сознания до всеобщего. В этом и заключается философский смысл переживания одиночества.

Феноменология развила важное понимание переживания как чувства, имеющего интенциональную природу. Указывая на интенциональность, феноменология подчеркивает, что переживание не является полностью субъективным или внутренним чувством, напротив, переживание неотделимо от жизненных отношений и связей. Поле переживаний сложно, оно включает в себя знания и ценности как природы, так и общества. Более того, поле интенциональных отношений – это динамический процесс, где переживание всегда направлено вовнутрь формы взаимосвязи. Так, события и изменения, происходящие во внутреннем мире личности, носят динамичный и временный характер. В основе всех переживаний лежит личный мир индивида. Здесь речь идет о попытке определить фундаментальную целостность личного опыта, а также то, что Гуссерль определил как «жизненный мир». Жизненный мир личности относится не просто к субъективному процессу реакции на внешнее окружение и не ограничен сферой каких-то интересов. Он обозначает феномен «Я», понимаемый как динамический процесс взаимодействия; он составляет контекст жизни человека, столкновений и становлений личности, то, что и наполняет его переживание. С точки зрения феноменологии, одиночество грозит расколоть или даже разорвать интенциональную структуру личности, особенно в интерсубъективной области, то есть одиночество представляет собой комплексное чувство, которое связывает воедино нечто утраченное внутренним миром личности.

Попытаемся проанализировать переживание «одиночество» методом феноменологии. Если мы имеем в качестве переживания «одиночество», значит, что одно и то же «одиночество» может быть осознано в соответствующем множестве других восприятий прочих модусов сознания как одно и то же «одиночество». Многообразные фазы сознания обычно разделены в его потоке, но они не имеют никаких индивидуально идентичных общих реальных точек соприкосновения. Другими словами, «одиночество» имманентно как смысл. В подтверждение этому можно вспомнить Декарта, который писал, что наши переживания протекают спонтанно, не требуя от нас специальных усилий, «даны нам сами собой», а не берутся усилием акта сознания или рефлексии. Рассматривая одиночество, мы прослеживаем признаки «одиночества», причем те, которые действительно проявляют себя в этом восприятии. Однако воспринятое «одиночество», кроме этих признаков, имеет еще и многие другие, еще не схватываемые. Поэтому к ноэме «восприятие чувство одиночества» принадлежит горизонтальное сознание, указывающее на бесконечный избыток определений, на неувиденное, частично знакомое, частично не знакомое. Горизонтальное сознание указывает на дальнейшие, находящиеся вне опыта в собственном смысле, признаки одиночества. Отсюда следует вывод о том, что всеобъемлюще осветить признаки одиночества невозможно. Это объясняет описание физического состояния одинокого человека. Почему одиночество ощущается как «дыры или пустое пространство в груди»? Почему именно одинокий человек ощущает пустоту?

Пустотой можно объяснить дефицит социального окружения индивида, но почему же этот дефицит ощущается как «дыра» в самом «Я» индивида? Существуют четыре экзистенциальные возможности, создающие тот фундамент, на котором покоятся сугубо личные ожидания, надежды, важнейшие ценности: уникальность судьбы индивида, актуализация врожденного «Я» и его предельной многозначности; традиции и культура личности, которые дают ей многие ценности и идеи, и которые она использует для интерпретации своих переживаний и определения своего существования; социальное окружение индивида, формирующее поле организационных отношений с другими людьми и те сферы, где возникает понятие участия в группе и ролевой функции личности; восприятие других людей, с которыми человек может установить отношение «Я-Ты», которые могут развернуться в двойную реальность человеческого «Мы». Главной задачей экзистенциальной феноменологии является разъяснение природы этих возможностей, для того чтобы обозначить рамки, в пределах которых возникают переживания.

Исходя из «плюралистических» структурных представлений о жизненном мире личности, можно исследовать существенные черты различных типов образа жизни с точки зрения природы их направленности соответственно перечисленным возможностям и сравнивать основные аспекты жизненных ориентаций. Эти представления могут служить базисом для понимания личности, группы и культуры. Они полезны также для понимания личностного развития человека и значения всевозможных столкновений, достижений, конфликтов, разочарований личности. Данные структурные представления дают возможность внести ясность в проблему одиночества с точки зрения сферы его воздействия и внутренней композиции.

Тема одиночества становится логическим концом развития философии Субъекта и «отправной точкой» новой философии, онтологической философии Хайдеггера и Зиммеля. Сколько существует человеческая мысль, столько она вопрошает, что такое бытие. Причем не только бытие «другого», но в первую очередь, что же такое «свое» бытие. Это специфичное отношение человека к своему собственному бытию отличает его от других видов бытия. Самосознание «Я» является условием познания внешнего мира. Мыслить – значит встречаться с иным опытом бытия, чем наш собственный, поэтому человеческое существо рано или поздно сталкивается с рассогласованностью между своей самостью, «Я», и внешним миром, что является основной причиной возникновения одиночества. У животных нет одиночества, так как они «суть просто то, что суть» и пребывают в ощущении непосредственного совпадения с собой. Человеческое же существование имеет характер события, то есть по Хайдеггеру, «с-бытие», «сбывание», «о-собствливание», «обретение собственного содержания». Быть событием означает «Быть самим собой», «осуществиться», «состояться», «обрести свою собственную самость». С точки зрения Зиммеля, подойти к своей самости возможно посредством ограничения «Я» собственным объемом и отречения от стремления быть всеобъемлющим, тем самым высвобождая самость. Рассогласованность самости и внешнего мира разрешается через «впитывание» содержания бытия, где состояние одиночества является условием познания внешнего мира. Человек будучи субъективным, направленным на самого себя существом, не может из самого себя достигнуть объективной значимости, знания самого себя как элемента мира, поэтому он должен превратить себя «в сосуд мира, вбирающий и отдающий»[51]. Он должен проводить через себя бытие, чтобы стать причастным его объективности. Чем больше его субъективное «Я» наполняется материей мира, тем в большей степени он становится объектом, тем роднее, тем ближе становится собственному Бытию.

Само по себе одиночество представляет собой свой специфичный опыт (форму бытия). Это бытие встречи «Я» и «Другого». Одиноким может быть только не отъединенный – то есть не отделенный, не изолированный, не отрезанный от всех связей индивид. В одиноком недостаток совместного как раз и существует как обязательное отношение к нему. Говорит одиноко – то есть «сам»[52]. «Одинокий» и «сам» означает: остающийся тем же самым в единении взаимопринадлежных. Любая встреча или противостояние предполагает два процесса: встречный и обратный. Встречный процесс для индивида, пока он существует, – это тяга к Нечто как к целому. Это «в целом» есть мир. «Нас тянет» означает, что нас одновременно что-то тащит назад – это конечность – фундаментальный способ нашего бытия. Ее соблюдение представляет собой сокровеннейший процесс нашего конечного бытия. Конечность существует только в истинной обращенности к концу. В этой обращенности совершается, в конечном итоге, уединение человека до его неповторимого «присутствия» (Dasein)[53]. «В «присутствие» как в свое собственное существо человек уединяется потому, что оно отлично от Сущего, не есть вещь среди вещей»[54]. С другими человек сближается уже только через эту «отдельность». «Смысл уединения не в том, что человек упорствует в своем тщедушном и маленьком «Я», раздувающемся в замахе на ту или иную мнимость, которую считает миром. Такое уединение есть, наоборот, то одиночество, в котором каждый человек только и достигает близости к существу всех вещей, к миру. Что такое это одиночество, в котором человек всегда будет оказываться словно единственным?»[55]. Говоря феноменологически, «сущностное одиночество» – это разъясняющий интервал в бытии сознания, которое через постоянное отрицание актуализирует самость и субъект – объектные отношения. Предикаты этого сознания важны как сами по себе, так и в своей взаимозависимости, функционировании и протекании. Через отрицание бытия или изменения природы, которые есть работа и время, человек совершенствует себя и поэтому попадает в область свободы, называемой «Я есть». То, что делает индивида самим собой, есть не что иное, как его решение быть отдельным от бытия, не быть в долгу у Бытия. Порой это «принудительное» существование Самости, свободной от Бытия, предстает в жизненном мире как отделенность существ. Эта отделенность, несмотря на свою значимость на эмпирическом уровне, является понятием, скрывающим сущность. По этой причине «одиночество в мире» не есть одиночество на самом деле. Это скорее уединенность или темный аспект субъективности, вызванный процессами взаимодействия того или иного качества. Общая концепция одиночества связана с дихотомией: отделенности – соединенности; внутреннего – внешнего, которые разъясняются через механизм отрицания в сознании индивида. Потаенность (сокрытие сущего) в этих процессах взаимодействия порождает поверхностный опыт одиночества. Внутреннее в этом измерении не разрешается через свое многообразие соответствий внешнему. Внутреннее не становится цельным, так как оно не схватывает своего сущностного отличия. Отличие является основополагающим принципом; схожесть вторична, так как воспроизводима и функционирует как ось или принцип корреляции. Внутреннее становится цельным, отдельным от внешнего в том случае, когда последнее не принадлежит той же самой концепции, что и первое. До этого момента внутреннее не становится истинной отдельностью, а является только моментом соединенности.

Понятие «близость» в философии определяется как посредник субъективности, который разрушает уединенное существование интенциональной самости. Истинная отделенность (одиночество) продуцируется характером направленности внешнего, через которую раскрывается вид идентичности. В то же время «близость», обусловливаемая «сущностным одиночеством», прерывает межличностную систему корреляции и определяет внутреннее как неадекватность этой системе, а следовательно, как еще более фундаментальное одиночество вне соединенности. Философия привыкла представлять субъективность внутри альтернатив: соединненость – разъединенность; проявленность – неразличимость. Предполагается при этом, что при отсутствии соединенности личность немыслима. В «сущностном одиночестве» речь идет о той субъективности, где отделенность является результатом нехватки соединенности и бегством от общности, где отделенность связывается с радикальной гетерономностью.

«Когда Я один, Я не один». Одиночество не есть формальное внутреннее. Это скорее парадоксальное внутреннее, порожденное в большей степени характером коммуникаций, чем какими-либо отношениями. Новый смысл обретает внутреннее в своей отделенности в понятии «уникальность». «Уникальность» безлична по определению, но с другой стороны, «уникальность» понятие более личное, чем понятие «самость» в философии. «Уникальность» есть отказ от абстрактности и взаимозаменяемости. Коммуникативная уникальность является истинной отделенностью и носит название в философии М. Бланшо «Некто». «Некто» всегда там, где я один. Факт одиночного существования означает то, что я принадлежу мертвому времени, которое не является ни моим, ни твоим, ни общим, а временем «Некто». Только «некто» еще присутствует, когда никого нет. Здесь «Я» возвращается к себе с новым началом: Некто. Одиночество – это субъективность, схваченная как момент, перед тем как интегрироваться в общность, как само-соответствование, как самоидентифицируемая «личность». Фигурой субъективности, не поглощенной корреляцией «Я – Другой», является «Некто». Одиночество – это принадлежание времени, которое больше не является элементом личности. Мертвое время одиночества становится временем уникальности. В этом случае самость личности, как осознание cogito, находит себя заброшенным в то время, которое уже не является линейным, а становится коммуникативно повторяемым; то есть продолжительность определяется через количество коммуникаций. Как следствие – ни начало, ни конец, ни точечное настоящее невозможны. Единственной достоверностью присутствия в этом времени является повторение – момент, который предшествует себе и который последует за собой, настоящее, которое никогда не кончится, момент, находящийся в непосредственной близости с другим моментом. Аспект повторяемости «мертвого времени» соотносится с коммуникационным аспектом «Некто», предполагающим корреляцию «Я – Другой». Уникальность находится внутри «мертвого времени», она существует без соединенности, но вместе с понятиями «коммуникабельность» и «близость». «Некто» появляется там, где коммуникация порождает уникальность, поэтому «когда Я один, Я не один», «Я» уже не находится в одиночестве самости или идентичности, так как беспокойство по поводу нежелательного характера коммуникации, называемое «присутствие отсутствия», лишь элемент его сознания. В то же время «когда Я один», Я не там кроме статики состояние одиночества содержит и динамику, а именно – становление «Другим». «Некто» – это уникальность без присутствия или субстанциальности, но не без реальности: Где Я не один, там меня нет, но есть Некто. Где я один, там нет никого. Нет личности, нет Субъекта, но «Некто» там присутствует. Этот «Некто» подобен «Ничто» Хайдеггера, это не просто пустота, отсутствие сущего, это отсутствие, которое обладает притягательностью подлинного бытия. Проблема «Безликости» или «отсутствия личности» на самом деле присутствует в действительности. Самость со своим «одиночеством в мире», с ее проблемами несовпадения с окружающим, с ее свободой, представляет собой один из эффектов «безликости». Другими словами, личность является одним из эффектов безликости. Бытие «сущностного одиночества» не адекватно «Ничто». Так же как самость определяется как «эффект» безликости, так и «Ничто» есть эффект «потаенности». Ничто властвует тогда, когда заканчивается бытие. Но может ли бытие закончиться? Даже когда бытие заканчивается, остается еще что-то, хотя бы и сокрытым. Когда бытие заканчивается, возникает «присутствие отсутствия» бытия, но не как нечто сокрытое в бытии, а бытие как потаенность, то есть потаенность сама по себе. Проявленность, феноменальность, понимание являются эффектами потаенности, так же как идентичность и непротиворечивость – эффектами коммуникации и близости. Потаенность – это частный онтологический момент, который организует реальность. В повседневной жизни потаенность скрывает себя и проявляется только в «сущностном одиночестве». Здесь оно предстает как реальность вне проявленности и феноменальности, как реальность внутри коммуникации. Потаенность не относится к действию, истине или действительности, «это отрицание ирреальности». Только в сущностном одиночестве потаенность ближе всего к проявленности.

В одиночестве заложен принцип дифференциации, одним из эффектов которого может быть законченность, порождающая прерывистость. Интенциональная «самость» вследствие этой дифференциации уже не является «самостью», а является одиночеством – моментом появления конкретной субъективности в результате разнообразных видов коммуникации, которая в своей общей форме имеет аспекты интерсубъективности. Эта субъективность сущностно не адекватна эмпирической самости или идентичности и потому носит название «безликость» или «Некто». Рассмотренное выше «сущностное одиночество» носит черты «чистой формы» в феноменологической философии, и поэтому принадлежит Никому. В данном случае одиночество необходимо понимать как анонимность, как место и время без личности.

Состояние одиночества проявляет свою непосредственную связь с эстетическим в двух аспектах: тема «языка одиночества» и тема «игры». Одиночество человеческой души бесконечно, и там нет слов. Это объясняется тем, что люди практически не могут объяснить свое собственное состояние. Находясь в состоянии глубокого одиночества человек становится своего рода глухонемым, поскольку он уверен в том, что переживаемое им больше не переживает никто. Недостаток психологических исследований проблемы одиночества объясняется именно объективной неспособностью «пациента» полно и четко рассказать о переживаемом. Возникает проблема «языка» для оформления «сиюминутных переживаний». Психолог Р. Хобсон считает, что «самый подходящий для этого язык – поэзия»[56].

Именно с этим связано преобладание художественных произведений об одиночестве, но не строгих научных анализов. В литературном творчестве проблема одиночества выходит не просто на определенный эстетический уровень, но и предполагает определение сущего через эстетическую реальность как момент познания. Поэзия здесь (в состоянии одиночества) не литературное украшение, а наиболее подходящая форма сочетания слов для объяснения того, что происходит с «пациентом». Язык поэзии и ее «эффект» необходимы для создания условий понимания характера протекания определенных моментов внутреннего мира человека. «Немота» одиночества объясняется еще и тем, что «одиночество» – это субъективный термин. Строго говоря, можно сказать: «Я одинок», но не «Он одинок». Смысл одиночества не может быть схвачен через определение «симптомов». Одиночество – это специфичное состояние, содержащее в себе «не-бытие». Л. Витгенштейн писал: «Где никто не может говорить, там всякий должен молчать». Стремясь понять самые важные вещи о мире и о себе, относящиеся к мировоззрению, мы почти неизбежно сталкиваемся с концептуальными препятствиями, заключенными в схемах языка. Все в мире осмысливается через призму понятийно-речевых форм, которые, к сожалению, не всегда способны адекватно решить те или иные задачи. Непроясненность и неоднозначность понятийного аппарата часто приводит к несоответствию языковых форм внутренним переживаниям человека и таким образом неизбежно возникает проблема непонимания и невозможности человеком адекватно самовыразиться посредством слов, что, в свою очередь, ведет к состоянию одиночества. По мнению Витгенштейна, неверен утвердившийся в философии ментализм, который связан с представлениями о сугубо внутренних, скрытых психических актах, процессах сознания, якобы совершенно отличных от речевых и других внешних проявлений. Например, языковые выражения, фиксирующие эмоциональные состояния (горе, радость, надежда), подразумевают типы поведения, которые в разных вариациях повторяются в ткани жизни в определенных обстоятельствах в сочетании с выражением лица, действиями и пр. В силу этого обстоятельства при анализе проблемы одиночества необходимо рассматривать в единстве гамму языковых выражений и соответствующие им эмоциональные состояния.

Еще одна причина одиночества, предложенная А. Ф. Лосевым в работе «Философия имени» (1927 г.), заключена в непонимании человеком значения имени, то есть человек, для которого нет имени, для которого имя – только простой звук, а не сами предметы в их смысловой явленности, этот человек глух и нем, живет он глухо – немой действительностью. Имя, в понимании Лосева, есть жизнь, и только в имени обоснована вся глубочайшая природа социальности во всех бесконечных формах ее проявления. Отвергать это означает впадать не только в антисоциальное одиночество, но и вообще в античеловеческое, в антиразумное одиночество, в сумасшествие. Если личность не настроена враждебно к миру, то существование состояния одиночества концептуально необходимо. Если бытие «с другими» есть первый способ человеческого бытия, то бытие «в одиночку» есть способ второй. Бытие в одиночку в позитивном смысле принимает форму SOLITUDE, которая является конструктивным способом бытия отдельно от других для того, чтобы быть собой. SOLITUDE отличается от LONELINESS – негативного характера эмоционально-чувственного переживания бытия в одиночку. SOLITUDE заключает в себе добровольное социальное и эмоциональное освобождение от других и предполагает, обычно, физическое расстояние. Простое пространственное расстояние не всегда необходимо и не является существенным условием для SOLITUDE. SOLITUDE желательно не только как отдых, убежище, акт рефлексивности, творчество и индивидуальное совершенствование, но и как коррелятивное понятие общественному развитию. Пребывать в одиночестве, принимаемом позитивно или негативно, предполагает специфичный и изначальный способ человеческого бытия. SOLITUDE означает: быть с другими в том или ином, но позитивном способе существования. Для успешного со-существования людям требуется равнозначно и SOLITUDE, и социальность. Остальное бытие человека в мире является приобретенным через функции сознания и проявляется в различных комбинациях, в зависимости от культуры, возраста, уровня образования, личностных ценностей и т. д. SOLITUDE являет собой дополнительный способ бытия, содержащий в момент последнего анализа положение человека в мире и его отношение к последнему. В течение жизни индивиды различными способами пытаются, но обычно не могут завоевать и признать необходимость одиночества.

В процессе познания человек посвящает свое внимание только видимому и ощутимому в бытии. «Я» в этом случае находится там, где сосредоточено его внимание, остальное для него не существует. Иногда боль, внутренняя тревога возвращает внимание человека от внешнего космоса к себе самому. Но оно не приучено сосредоточиваться внутри и вновь хватается за окружающие вещи. Это естественная деятельность сознания. Сосредоточенность на своем внутреннем мире можно назвать феноменом, и он предполагает две вещи: нечто побудившее субъекта перестать интересоваться окружающим или нечто привлекшее его внимание к собственному внутреннему миру, то есть к своему «Я» – и заставляющее его начать смотреть внутрь самого себя. Чем объемнее процесс познания, тем чаще «Я» погружается в самого себя, в свою «исключительную интимность». Что может побудить субъекта перестать интересоваться окружающим? Это трагедия. Страдание является причиной интимизации сознания. Одиночество отражает тягостный разлад личности, господство дисгармонии, кризис «Я». Весь мир окрашивается в трагедийные тона и начинает восприниматься как малозначимый, лишенный смысла и ценностей. Человек, побывавший в области трагедии, начинает иначе думать, иначе чувствовать, иначе желать. Эта область должна помочь «Я» в его стремлении возможными способами преодолеть свое одиночество. «Я» нужно выйти за пределы самого себя, освободиться из темницы, привести в соответствие с окружающим миром, излечить от погруженности в себя насколько это возможно.

Необходимо, чтобы «Я», не теряя при этом интимности, соприкоснулось с миром, коренным образом отличающимся от него, и вышло за свои пределы в этот мир. Чтобы «Я» было в одно и тоже время внутренним и внешним.

На протяжении всей истории человечества, в форме каждый раз все более сложной и насыщенной, циклически повторяются три момента: человек чувствует себя погибшим, потерянным в вещном мире (это стадия смятения); человек, совершив энергичное усилие, погружается в себя, чтобы выработать идеи о вещах и о возможном овладении ими (это стадия самоуглубления); человек снова погружается в мир, чтобы действовать в нем по заранее разработанному плану (это стадия действия). В нашем случае первая стадия – это причины осознания конкретным человеком своего одиночества; вторая стадия – преодоление страха перед возникшими проблемами, изменение точки зрения данного человека на свои проблемы; и наконец третья – выбор способа действия, исходя из изменения внутренних потребностей данной личности.

Устремленность в мир осуществляется не только сознанием, но и человеческим существом в целом. Так, в философии Ортеги-и-Гассета трансцендентальной субъективностью является не «чистое» сознание, а именно жизнь. Осмысление человеком своего бытия и обстоятельств происходит как проявление его жизни. Интеллектуальное действие – это элемент жизни. Человек «интимно сопричастен объекту», он «заодно с объектом». Одиночество как место очищения необходимо человеку, который связан подлинными отношениями с миром; оно необходимо ему в промежутках между неизбежными неудачами и восхищениями – так уж мы устроены. Если же одиночество – оплот обособления, где человек ведет диалог с самим собой не для того, чтобы испытать и подготовить себя к тому, что ожидает его, а для эгоистического упоения своим душевным строем, тогда перед нами не что иное, как настоящее вырождение духа. Нужно всегда помнить о своей самостоятельности, пока человек рассчитывает на поддержку общего, пока он боится потерять почву под ногами (в лице общественности), он во власти своего злейшего врага.

Выводы

1. Solitude – со-стояние – место встречи «субъективного» и «объективного», «рационального» и «иррационального», «Я» и «не-Я».

2. Loneliness – отсутствие отношений «Я – Ты», желаемой разделенной интерсубъективности.

3. Loneliness – следствие драматического противоречия между онтологическим страхом (angst) и житейским страхом (furcht).

Глава III

От метафизики субъективности человека к онтологии одиночества

Философское осмысление мира и человека – в – мире

«образ мира» как способ познания человека и мира – стиль мышления как характеристика индивидуального сознания – два типа философствования – «классическое» и «неклассическое» философствование – «эстетическая рефлексивность» и проблема интерпретации

Современная философия по-разному, но последовательно отстаивает точку зрения о том, что научно – рациональное познание законов окружающего мира не может быть способом осознания истинно человеческих целей и ценностей. Это относится как к познанию природы, так и к социальным детерминантам человеческой жизнедеятельности. Так, современная философия противопоставила себя умонастроению классической философии XIX века, когда идея социальности как сущностного атрибута человеческого бытия определяла большинство социально-философских поисков. Уже в XX веке философы утверждали, что общество ни в коем случае не является гарантом, обеспечивающим торжество человеческой подлинности, ибо оно столь же ограничивает одни человеческие устремления, сколь и высвобождает другие. Социальность, в лучшем случае, нейтральна по отношению к человеческим целям, но, как правило, она античеловечна. В качестве примера можно привести теорию социальных систем Н. Лумана. С точки зрения Никласа Лумана, неотъемлемыми элементами социальной системы являются коммуникации. Поскольку социальная система – это система действий, коммуникация также является деятельностью. Если коммуникация состоялась, то она не принадлежит ни одному из участвующих в ней людей. Человек как целостность, по Луману, не входит ни в одну систему, а является только средой социальных систем. Луман говорит об отрицании научного значения понятия «человек»; он признает только взаимосвязь аутопойетических систем в человеке (психической, физико-химической и биоорганической). Подобные взгляды нашли отражение и в теориях социальных систем У. Бакли, А. Этциони, П. Штомпки.

В отличие от перечисленных подходов, философия жизни, экзистенциализм и близкие к ним направления пытаются показать бессмысленность человеческой деятельности в рамках субстанциально-каузального представления о мире и дать новое толкование человеческого существования. Ориентиры своей жизни человек должен искать за границей эмпирико-теоретического мира. Именно последнему противопоставляется особый опыт непосредственного слияния с бытием, когда субъективность («собственно человеческое») становится неотличимой от жизненного переживания самого бытия, жизненного порыва. Новое мирочувствование возвращает человека к «дорефлексивным» связям с жизнью. Поскольку рациональное знание (научное, систематически-логическое) принадлежит лишь «неподлинной» сфере бытия (операционально-утилитарной ориентации в мире), субъективность человека представляется входящей в некую сферу бытия, из которой человек получает неясные, не фиксируемые логически непреложные императивы и смысловой фон своего жизненного назначения. Человек ощущает причастность к этой сфере где-то на периферии своего обыденного повседневного существования, подсознательно воспринимает вопреки своим естественным установкам, ценностям, привычкам. Именно в этой сфере человек в состоянии обрести смысл своего существования, цельность и согласие с самим собой, свое единство с миром и людьми.

В общественном сознании каждой эпохи в образно-ассоциативной форме отражаются наиболее общие представления о миропорядке, месте человека в системе мироздания и специфике законов человеческого бытия. Возникает необходимость в создании некоего метаязыка для описания «образа мира», а также человека, способного содержать описание того минимума функций и механизмов их обеспечения, который позволяет картине «человек-мир» выступать в роли образной доминанты мировоззрения.

Всякая система представляет собой некоторую прозрачность, которая может быть «пронизана лучом наблюдения» (М. Мамардашвили) из некоторой точки. В интерпретации того или иного типа культуры сферой «прозрачности» выступает форма социальной реальности, а «лучом наблюдения» становится определенный способ мышления. Современную социальную действительность можно рассматривать в рамках трагической и мелодраматической форм реальности, которые будучи категориями, выступают также в качестве содержательных мыслительных форм.

В этом случае описание всеобщности категорий мелодраматического и трагического невозможно без анализа категории «стиля мышления». Стиль (мышления) как характеристика индивидуального сознания отражает его как явление общественного сознания. Бурное развитие этого направления связано с более глубоким пониманием роли человеческого фактора: если раньше мировоззренческие ориентации субъективные предпочтения ученого рассматривались как «возмущающее воздействие, то теперь все более осознается их неустранимый, закономерный характер»[57]. В своей исследовательской работе (имеется в виду стиль научного мышления) ученый действует как представитель определенного научного сообщества. Таким образом, стиль мышления как характеристика индивидуального сознания не является чисто психологической характеристикой мышления.

Мелодраматическому «образу мира» присущи так называемые «методологическая философия» или «философствование с точки зрения зрителя». Представитель подобного способа философствования – безличный ученый, он – зритель мира, он пишет скорее как некий представитель «ума», нежели конкретный человек, переживающий личностные проблемы, которые являются результатом внутренней борьбы. Трагическому «образу мира» принадлежит «эзотерическая» философия, или «философствование с точки зрения участника». Здесь ведущей тенденцией научного мышления является не рефлексия, а особая жизненная задача, которую решают в течение всей своей жизни.

Уже упомянутое преобладание мелодраматических импульсов в современной культуре указывает на то, что сегодня только абстрактные конструкции могут обеспечить безопасность в связи с ростом социальных рисков, в частности, в постмодернистском дискурсе присутствует всеобщая категория истины, помещенная при этом между субъектами, а не где-то снаружи. Все знания сегодня являются результатом языковых игр. Современное научное знание состоит из ссылок на «метапредписанные» заявления научного сообщества. Оратор А должен убедить своего собеседника В в том, что заявление С верно по системе доказательств. Фактически собеседник В – это и есть научное сообщество разных людей, являющихся партнерами в общей полемике. Партнеры оперируют метапредписанными правилами, с которыми время от времени знакомят новых участников.

С другой стороны, совершенно очевидно смещение современного философского осмысления мира в сферу трагического. Это, в первую очередь, связано с возникновением понятия «эстетической рефлексивности» С. Лэша, который опирается на категорию «эстетического сознания» М. Бахтина. Сегодня о процессе понимания возможно говорить в рамках эстетического сознания, так как процесс понимания не сводится к уяснению значения, а тяготеет к порождению смысла. Процесс порождения смысла происходит через со-бытие событий. Со-бытие, по Бахтину, не есть простое жизненное явление или его сочетание с другими явлениями, это два и более явлений в одном, через одно проявляющиеся не сами по себе, а в диалоге, где обогащают, приращивают смысл каждого через взаимодействие с другими, через обнаружение себя посредством другого, образуют новый смысл. Эстетическая деятельность предполагает положение «вненаходимости» субъекта. Положение это предполагает возможность созерцать, судить другое как целостное событие, отнестись к нему ценностно. Оно делает возможной завершенность со-бытия.

События, в которых жизнь оказывается обозримой в целом как нечто законченное, свершившееся и есть смысловой центр трагедии. Действие, создающее законченный в себе образ сбывшегося, предполагает позицию вне переживаемой жизни и соответственно по природе своей эстетично. Необходимо отметить, что трагическое, рассматриваемое как эстетическая категория, представляет собой не только особое средство художественного познания в искусстве, в его конкретных видах и жанрах, но является средством познания определенных сторон социальной реальности, включающим в себя определенный способ рефлексирования.

Классификация способов философствования и школ философского мышления представляет собой попытку совместить описание стереотипов философского осмысления реальности конкретного пространственно-временного промежутка со встроенностью их в определенное культурно-историческое пространство. Та или иная форма мышления не уничтожается в ходе смены той или иной исторической эпохи: следует говорить лишь о преобладании какой-либо из них в определенном культурно-историческом пространстве. Известен факт о том, что Декарт наотрез отказался читать предложенную ему «Метафизику» Кампанеллы, несмотря на то, что мог бы найти в ней нечто созвучное тому, о чем размышлял сам. Два мыслителя живут в разных мирах, мыслят в различных измерениях, у них совершенно несхожие представления о научности, о философствовании. Современники в хронологическом смысле, они отнюдь не являются современниками в смысле культурно-историческом.

Наряду с господствующей формой научного мышления, характерной для исследователей культурной эпохи, существует и другая форма, в одном случае как зачаточная, в другом – как реликтовая. В наше время они представляют не столько этапы развития форм мышления, сколько равноправные типы мышления. Так, многие основополагающие постулаты современных теорий постмодернизма и постконструктивизма можно найти еще в философии европейского Ренессанса. Разум никогда не рассматривался в ренессансных учениях изолированно, но всегда был включенным в тот или иной контекст (контекстность современного мышления). Когнитивный строй ренессансной мысли находился в соответствующем отношении к познаваемому: подобное познается подобным (эстетическая рефлексивность). В ренессансном методе исследования сошлось много противоречивых источников и элементов, споривших и как-то совмещавшихся в нем. Сам принцип совмещения был таков: здесь бесполезно искать здесь конкретную доминанту. Диалогичность и есть авторская точка зрения (теория диалога М. Бахтина). Ренессансный мыслитель не придерживается от начала до конца какому-либо одному определяющему принципу, а следует сразу многим. Он не стесняет себя никакими пределами, никакими жесткими рамками (коллажность и эклектичность постмодернистского текста). Самое полное воплощение ренессанский синтез получает не в интеллектуальной, дискурсивно выраженной, не в логической форме, а в форме интуитивно-художественного мышления. Не случайно здесь философское размышление в высшем его пункте переходит в эстетическое созерцание и перекрывается художественным видением.

В связи с возрастающей ролью эстетизации в современной культуре сегодня на повестку дня необходимо поставить вопрос: что же такое само по себе философское искусство? И в чем сущность двух способов философствования: методологического (философствование с точки зрения зрителя) и эзотерического (философствование с точки зрения участника)?

В «методологической» философии, представители которой, например – пифагорейцы, Аристотель, Бэкон, Кант, – ведущей является технологическая сторона мышления, подчиненного строгой системе правил. Эти правила строились так, чтобы избегать противоречивости и одновременно ассимилировать основную массу эмпирических знаний, полученных в рассуждениях и опыте. Научное мышление должно следовать правилам мышления и описывать сущее. Существующему приписывается такое строение, которое полностью отвечает созданным правилам мышления. Методология является органичным моментом философствования. Кант сформулировал это следующим образом: мыслить самому; мыслить так, чтобы быть способным смотреть одновременно на мыслимое глазами другого; мыслить непротиворечивым образом. Такой философ – безличный ученый, он зритель мира. Он пишет больше через представленность «ума», чем как конкретный человек; не через те личностные проблемы, которые являются результатом внутренней борьбы.

К представителям «эзотерической» философии можно отнести Платона, Кьеркегора, Мамардашвили. Данный способ философствования, в какой-то степени, относится к реальности разрешения экзистенциальных проблем. Реальность существует в духовном и символическом плане, где ведущей является не рефлексия, а особая жизненная задача, которую философ решает в течение всей своей жизни. Каждая познавательная или мыслительная ситуация представляет собой возможность реализовать себя. Технологические моменты мышления имеют второстепенное значение.

«Философствование с точки зрения участника» есть философствование, в котором творец «вырастает» из ответа на личностные проблемы, разрешаемые на экзистенциальном уровне, и затем переходит на уровень абстрактно– теоретический.

Такой философ не воспринимает мир как безличный аналитик и зритель, он связан с ним, включен в него всем своим бытием. Он – не зритель, он – участник. Проблема, провозглашенная философом, имеет к нему непосредственное, жизненное, экзистенциальное отношение.

Это разграничение «участник – зритель» неверно трактовать только через разграничение простого присутствия жизненного, личного интереса. Конечно, никакая философия невозможна без отделенности, она включает в себя рефлексию, коммуникабельность, универсализацию. Любой философ есть «философ – участник», то есть переходит от экзистенциального уровня на уровень рефлексии, становясь, в какой-то степени, «зрителем». При этом разделение, о котором здесь говорится, есть не разделение между зрителем и участником, но разделение между «философствованием с точки зрения зрителя» и «философствованием с точки зрения участника». В современном мире необходимо говорить о преобладание «философствования с точки зрения участника», так как законы мира невозможно понять, не помещая в мир некоего сознательного и чувствующего существа.

Классификация культуры по способу мышления и формы реальности не имеет четко очерченных временных и пространственных границ – определенных социальных общностей, так как реальность и мышление бесконечны. Можно говорить либо о существовании подобных типов «метакультур», либо о превалировании той или иной формы реальности и способа научного мышления в определённом культурном пространстве.

Трагическое и мелодраматическое образуют пространство драматического, которое явно не умещается исключительно в историческом контексте соотношения эпох и культур. Задача рассмотрения соотношения трагического и мелодраматического заключается в выявлении архетипической «встроенности» драматического в социальную реальность. В первую очередь, именно драматическое необходимо различать как разновидность социального опыта, и тогда возникает вопрос о соотношении сознания и социальности как раздельных сфер реальности или о снятии этого вопроса. В данном случае возможна интерпретация соотношения сознания и социальности на примере соотношения «классического» и «неклассического» (термины М. Мамардашвили). В основаниях и предпосылках «классической» философии, в ее теоретических результатах происходит рационализация переживаний и самоощущений, порождаемых конкретно-исторической, а потому преходящей ситуацией. Сторонники классического направления изначально ограждают себя от каких бы то ни было социальных редукций смыслового поля философии, вводя «промежуточное звено» между социальностью и философией самого интеллектуала, который из «свободного художника» превращается в субъекта или «агента» духовного производства, что и накладывает отпечаток эпохи на все поле философствования. Основной чертой «классического» философствования является отождествление деятельности и сознания как основы мысленного уравнения для постижения предмета. Говоря о «классическом» и «неклассическом», имеют в виду не конкретно-исторические ситуации, а имеющую место попытку сформулировать механизмы интеллектуального действия, ведущего к объективному знанию определённым путём. Например, Платона часто относят к «не классикам», хотя он не использовал язык новоевропейской философии. Согласно «классике», рационально выделяемые очевидные образования в составе внутреннего опыта позволяют усмотреть фундаментальные характеристики мира. «Классика» ориентирована на десубъективацию внутреннего опыта.

В «неклассическом» уме имеет место ориентация на рефлексию, восстанавливающую Субъективность, ее неразложимые целостные внутренние переживания. «Речь идет о прояснении сознания, «заброшенного» в наличный социальный мир, претерпевающего его массированное воздействие»[58]. «Неклассическому» сознанию свойственно «феноменологическое измерение». Под «феноменом» Мамардашвили понимает «то обладающее чувственной тканью образование сознания, которое выступает в объективирующем расщеплении ментального понимательного сочленения и от бытия, в котором мы не можем сместиться к представлению, содержащемуся в этом сращении и и соотнесенными с предметными референтами, доступными и внешнему (или абсолютному) наблюдателю… В них содержится то, что произошло в действительности»[59]. Интерпретируя феноменологию Гуссерля, Мамардашвили говорит не столько о «судящем Субъекте», сколько о феноменологическом слое сознания, который в качестве возможного источника информации заключает условие возможности знания этой информации или прочтение самого себя как текста сознания. В данном случае имеет место некое необратимое самовоздействие системы, где наблюдаемое и наблюдатель представляют по сути одно. И мир, который здесь исследуется, «не может вернуться в прежнее положение, и поэтому мы не знаем о том, каким он был до того, как он уже измерялся, уже воспринимался, уже наблюдался»[60]. В феноменологическом слое сознания совершаются действия, не приводимые к рациональной форме, схватываемой в рефлексии «классического» ума. Они трансформируются в реальное действие «действительно испытанного», появившегося в человеческом осознании, «оказываются моделью проекции на мир возможностей человеческого сознания, обобщенной реакции, общего состояния человеческой психики, мотивов, представлений и т. д.»[61]. Имеется ввиду, что в «неклассической» установке существуют «полевые» состояния понимания, которые имеют «тело», но не разлагаются и не воспроизводятся по рефлексивной схеме сознания; только в том случае, когда индивид устанавливается в качестве события в мире вместе с законами этого мира, возможно понимание. В этом смысле «законы мира нельзя понимать, не помещая в сам мир некое сознательное и чувствующее существо, которое понимает эти законы»[62] Один из вариантов современной философии – «путь к Трансцендентальному Ego». Э. Гуссерль определяет этот «методический принцип» следующим образом: «Совершенно ясно, что я как начинающий дело философии и последовательно осуществляющий его, я как устремляющийся к предпосылаемой цели подлинной науки не имею права построить ни одно суждение и ни одному из них придать значимость, если они не почерпнуты мною из очевидности, из такого опыта, в коем соответствующие вещи и обстояние вещей в качестве самих себя не были бы современны мне»[63].

Учение о феномене и трансцендентальной субъективности предполагает, что индивиды теряют все социальные образования и все формообразования культуры. Не только телесная природа, но весь конкретный окружающий жизненный мир вместо того, чтобы быть для индивида сущим – «превращается только в феномен бытия»[64].

Проблема редукции мира на пути к чистому сознанию Я демонстрирует собой, в контексте соотношения «теории и практики», противоречивое драматическое состояние (событие). Для Гуссерля феноменологическая редукция – это «универсальное лишение значимости всех позиций по отношению к предданному объективному миру и, прежде всего, позиций по отношению к бытию»[65] и это – феноменологическое epoche или «заключение в скобки» объективного мира. Это то, что «становится обретенным мною, медитирующим, так это моя чистая жизнь со всеми ее чистыми переживаниями и всеми ее чистыми положенностями, универсум феноменов, в смысле феноменологии. Epoche есть радикальный и универсальный метод, благодаря которому я в чистой форме схватываю себя как Я, вместе с чистой жизнью моего сознания, в которой и через которую совокупный объективный мир является миром для меня»[66].

Феноменологическая редукция, «отключение» мира и собственных качеств Я через понятие «чистое» сознание могут практиковаться как методологическая процедура, но если говорить об акте философствования, то возникает иное понимание «абстрагирования». Трансцендентальная феноменология говорит о «полном абстрагировании» от человека психо-физического и социально-исторического, которое является следствием бытийственного, экзистенциального статуса самого философствующего, «набредшего» на феномены сознания. Путь трансценденталистского «медитирования», который избрал Мамардашвили, содержит, по мнению Н. Мотрошиловой, огромное научное значение, именно в проговаривании, «причем проговаривании душой и сердцем того, что редукция и обретение позиции ego cogito делают с самим медитирующим философом, как они преобразуют и, вместе, трагически отъединяют его личность от окружающего мира»[67].

Путь к очевидности или истинности, через сочетание способа и метода философствования в трансцендентальной феноменологии, сопряжен с противоречием, которое иногда (или обязательно всегда) раскрывается через трагическое. Наглядно Мамардашвили показывает это на примере Декарта. Поворот Декарта к трансцендентальному Мамардашвили определяет как бесшумно-трагический смысложизненный акт, где, с одной стороны, не менее, чем поединок с миром, а с другой – господствует по-французски вежливое и элегантное стремление никого не делать ни участником, ни даже благожелательным свидетелем внутренней драмы, нечеловеческого напряжения души. «Мы видим перед собой какое-то стояние в звенящей прозрачности одиночества – одиночества, оживляющего все душевные силы, все на что способен сам, из собственного разума и характера, без опоры на что-либо внешнее или на «чужого дядю», в полной отдаче всего себя этому особому состоянию в «момент истины»[68].

Редукция и «заглядывание в себя», «уход в зазор Свободы» требуют радикальной личностной перенастройки. Насколько практически возможна подобная «перенастройка»? Упомянутое основное противоречие можно сформулировать как противоречие между экзистенциальным бытием рефлексирующего – Жизнью и методом философствования – трансцендентально-феноменологической редукцией. С точки зрения трансцендентальной феноменологии, «Жизнь» – условна; философия – спонтанная настроенность человеческого ума, сосредоточивающаяся на «Я». Как в любом противоречии, взаимозависимость обеих сторон очевидна. С одной стороны, условность Жизни закрепляет процесс становления Субъективности и предопределяет замыкание на нем философии. Философия, в этом случае, самососредотачивается, поглощается самостью. С другой стороны, насколько правомерно говорить об условности Жизни? Жизнь – неусловна, хотя бы в силу того обстоятельства, что она никогда не заканчивается для живущего, обладает своей собственной сущностью, поэтому самоценна и самодостаточна. Например, театр или философия взаимосвязаны с Жизнью и при нарушении этой связи возникает ситуация абсурда. Поэтому философия всегда есть социальное и экзистенциальное дело, а «чистое» трансцендентальное измерение никогда не будет давать абсолютно истинное знание. Кроме того, можно рассматривать эту проблему как «жизнь» внутри «чистого» акта мысли; исходя из нее реконструировать и заново строить мир, если индивид «набрел» на этот акт «чистой» мысли. В таком случае это будет, предложенное Мамардашвили, снятие противоречия между «Жизнью» и Трансцендентальной редукцией. Но эфемерность проблемы «набредания», «попадания» на «чистое» трансцендентальное поле остается очевидной.

В историко-временной классификации классическое мышление подчиняется категориям «параллельности», «автономности» и «единства». Современное мышление – это множество различных мышлений (классическое, естественно-научное, гуманитарное, религиозное, философское), оно открыто к разным формам жизни и деятельности, описывает разную деятельность, которую и конструирует.

Мышление как таковое проявляется через философствование, то есть, по выражению Ясперса, «философствование является мышлением в жизни». Философствование характеризуется незавершенностью и открытостью, поиск истины является неким «направлением от потерянности к самосознанию», другими словами, есть самоидентичность[69]. Условие нахождения истины предполагает единство философов, соотнесенность их экзистенций в акте «коммуникаций», то есть личностного взаимопонимания. Этот акт понимания возможен чаще всего только внутри определенной сферы, интеллектуального пространства. Таким пространством может выступать тип философии.

Х. Ортега-и-Гассет вводит «этнологическую классификацию» типов философии[70]. «Немецкая душа» и «южная душа» имеют противоположные характеристики. «Немецкая душа» характеризуется интеллектуальной ясностью, «замкнутостью в самой себе, очевидностью и самодостаточностью своего собственного существования». «Южная душа» отличается общительностью, социальностью, рассматриванием самое себя в связи с другими предметами. Поэтому, если «немецкая душа» пытается основать философию на человеческом Я, на идее, то «южная душа» основывает философию на внешнем мире. В немецкой философии «Я» означает образец реальности, попытку интеллектуального конструирования мира, который похож, насколько это возможно, на «Я». В «южной» философии, напротив, конструирование «Я» происходит в тесной связи с телом. При сравнении философии древних греков и немцев Ортега-и-Гассет замечает, что греческая философия имела представление о движении, но она не знала, что движется. Немецкая философия ставит в центр своего рассмотрения мышление как таковое и его познание, то есть сознание и самопознание. Когда Сократ выставляет императив «познай самого себя», то под этим подразумевается не столько чистое самопознание, сколько познание, связанное с познанием других. Немец же проектирует свое «Я» на ближнего и делает из него фальшивое «Ты», alter ego. У Ортега-и-Гассета этнологическая и психолого-антропологическая характеристики превращаются в методологический принцип исследования. В данном случае действительность рассматривается как «проекция», как «перспектива» человека, как некий «спектр» личности, ее продолжение.

Историко-временная классификация всегда шире и может включать в себя любые типологические различия, в том числе и вышеперечисленные. Разграничивая классическое и современное научное мышление, В. М. Розин в статье «Контекстное, полифоническое мышление в перспективе XXI века», определяет несколько постулатов современного научного мышления[71].

Постулат первый – контекстность. Мышление не автономно, а подобно языку и речи, имеет разные контексты. Контекстом мышления можно считать ту сферу жизни или деятельности, которые сливаются и переплетаются с мышлением (как у Платона мышление сливалось с общением и коллективным творчеством), способствуя его дальнейшему развитию. Из перечисленных в статье контекстов современного мышления можно выделить: контекст – сфера личности, реализация в мышлении ее фундаментальных желаний, целей, ценностей, где один из главных моментов – реализация личности – эра «персоналистской рациональности». Ярким примером данного контекста является всё возрастающая роль и преобладание в современном социуме гуманитарного способа мышления; групповой контекст – рост роли сообщества в интеллектуальной сфере. Все актуальнее становится деятельность творческого коллектива, научного сообщества, в котором мышление и порождаемые им идеи, становятся событием, где общение и творчество протекают в мышлении. Контекст культуры, проявляется в различии национальных «школ» мышления или кардинальной смене мышления при смене культур. В каждой конкретной интеллектуальной ситуации возникает необходимость учитывать свой контекст мышления. В ситуации «методологического обеспечивания» необходимо учитывать такой контекст, как «рефлексия». Рефлексия – не только интеллектуальная операция, но и определенное воздействие на мышление. Современное мышление можно характеризовать в любом из контекстов, исходя из способов рефлексирования; можно накладывать один из «типов» философий при интерпретации, например, различий в национальных «школах» мышления или тенденций смены мышления при смене культур.

Второй постулат – постулат полифоничности. Современное мышление представляет собой совокупность мышлений, находящихся между собой в различных отношениях (противостояния, независимости, родства). Мышление как проявление в реальности является многоплановым феноменом и может выступать одним из средств постижения и интерпретации той или иной формы социальной действительности не только в качестве орудия познания, но и как критерий культурной идентичности.

В современный философский дискурс С. Лэш вводит понятие «эстетической рефлексивности»[72]. Каким образом эстетический момент, эстетическое «начало» самости может быть рефлексивным (познавательным)? Рефлексивность может быть направлена на: социальные и психические моменты повседневного мира; «систему», которая колонизирует эти жизненные миры. Эстетическая рефлексивность повседневного мира проявляет себя в виде подражания (мимезиса). Ницше утверждал, что мимезис обеспечивает лучший путь к истине, чем понятийная мысль. Теоретические концепции своей абстрактной неподвижностью ограничивают гибкость, необходимую для истины (в частности, не включают в себя процесс «становления»).

В критической теории Канта, Маркса, Хабермаса критика особенного происходит посредством всеобщего. С точки зрения эстетической рефлексивности, напротив, критика всеобщего должна происходить посредством особенного. Понятийная рефлексивность платоников и картезианства включает в себя огромное число абстрактных посредников в отличие от эстетической рефлексивности. Например, Гегелю была присуща эстетическая рефлексивность. Он понимал искусство как реалию абсолютной причины, как совершенную сферу этой реалии, менее опосредованную, чем религия и философия. Эстетическая рефлексивность борется против не – идентифицируемого эстетического Объекта, который нельзя отнести к какой-либо категории абстрактного субъекта. Эстетическая рефлексивность в современной культуре ставит на повестку дня не рефлексию субъекта, а уже отрефлексированные объекты – продукты культуры. Эстетическое сознание, по выражению Бахтина, «сознание любящее и полагающее ценность, есть сознание сознания»[73]. Эстетическое сознание способно направить познающее и оценивающее сознание в сферу иных фундаментальных ценностей, последних вопросов Бытия. Стоики радикально разводили два среза Бытия: с одной стороны, реальное и действенное Бытие, с другой – срез фактов, резвящихся на поверхности Бытия и образующих бесконечное множество бестелесных сущих – смыслов.

В наше время возникают новые трактовки проблемы понимания. Сегодня о процессе понимания возможно говорить только в рамках эстетического сознания, так как процесс понимания не сводится к уяснению значения, а тяготеет к порождению смысла. Современный исследователь интерпретирует не действительность как таковую, а многоуровневую систему смыслов. Возможна либо относительная рационализация смысла (научный анализ), либо углубление его с помощью других смыслов (философско-художественная интерпретация). Смысл рождается, а не отражается в эстетическом сознании, и в каждом творческом акте он рождается заново, будь то художественное творчество или восприятие. Смысл рождается и в познающем и в оценивающем акте, но лишь эстетическое сознание, оформляющее, организующее, завершающее, то есть делающее цельным переживаемое и познаваемое, может выходить в иные смыслы. Смысл, в его последней инстанции, относится к Бытию.

Жиль Делёз в книге «Логика смысла» (1969 г.) предлагает три образа философов[74]:

1) Философская работа задается как «восхождение» и «преображение», то есть как движение навстречу высшему принципу, определяющему само это движение как движение самополагания, самоисполнение и познание (Платон).

2) Его определил Ницше: «Нельзя ограничиваться ни биографией, ни библиографией, надо найти ту скрытую точку, где житейский анекдот и афоризм мысли сливаются воедино, подобно смыслу, который, с одной стороны, есть атрибут жизненных ситуаций, а с другой – содержание мысленных предложений (досократики).

3) Налицо переориентация всей мысли и того, что подразумевается под способностью мыслить. Больше нет ни глубины, ни высоты, а лишь поверхностные эффекты, не Сущности, а События. «Все существует во всем и через все». Высота – это всеобщее и частное; глубина – субстанция и акциденция (Стоики).

Сущность третьего образа философов и их способа философствования Делез показал на примере произведений Льюиса Кэррола. По ходу повествования то, что было прежде глубиной, развернувшись, стало шириной. Глубина уже не достоинство. События становятся и растут только от границ или на границах. Не углубляться, а скользить на всем протяжении так, чтобы прежняя глубина вообще исчезла, свелась к противоположному смыслу – направлению поверхности. Скользя таким образом, мы переходим на другую сторону, ибо другая сторона не что иное, как противоположный смысл – направление. За занавесом нет ничего, на что можно было бы посмотреть. Видимым стало уже все. Любая наука продвигается лишь вдоль занавеса. Этого довольно, чтобы продвинуться. Все происходит на границе, и следуя вдоль границы, огибая поверхность, мы переходим от тел к бестелесному. «Глубочайшее – это кожа» (Валери). Только тонкий слой земли плодороден. Законченный образ вышесказанного Кэролл представляет в виде ленты Мебиуса. Она составлена из неправильно сшитых носовых платков так, что его внешняя поверхность плавно переходит во внутреннюю; она обертывает весь мир, причем таким образом, что находящееся снаружи оказывается внутри и наоборот. Возникает вопрос, а нужна ли такая дополнительная инстанция как смысл? На это трудно ответить тому, кому достаточно слов, вещей, образов, идей. Что же такое смысл? Для Гуссерля смысл это то, что выражается. Это «перцептивная ноэма» – «смысл восприятия» – бесстрастная и бестелесная сущность, лишенная физического и ментального существования, которая ни действует, ни подвергается действию – чистый результат или чистое «явление». Ноэма не дается в восприятии (ни в воспоминании, ни в образе). Существует различие между зеленым как ощущаемым цветом или качеством и «зеленеющим» как ноэматическим цветом или атрибутом. Дерево зеленеет – это смысл цвета дерева. Смысл – это атрибут вещи или положения вещей, выраженный предложением. Бергсон сказал, что мы с самого начала помещены в смысл. Смысл всегда предполагается, едва индивид начинает говорить. Смысл – это не видимость или иллюзия, но эффект, продукт, распространяющийся на поверхности по всей ее протяженности.

К числу третьего образа можно отнести философов – структуралистов, в частности Ницше, Фрейда. Структура – это машина по производству бестелесного смысла. Смысл это не принцип и не первопричина – это продукт. Смысл это не то, что можно открыть, восстановить, переработать, он то, что производится новой машинерией. К ней можно отнести эстетическую теорию Бахтина. Его картина порождения смысла и, в конечном итоге, встречи с Бытием, состоит из схемы взаимоотношений событий. «Событие Бытия» – это феноменологическое понятие. Живому сознанию Бытие является как Событие. Событие внутри того, что происходит, а не происходящее. Событие это то, что должно быть понято, на что направлена воля и что представлено в происходящем. «Событие Бытия» – это ценностно – гносеологический феномен. Для Бахтина, событие не есть просто жизненное явление или его сочетание с другими явлениями, это два и более явлений в одном, через одно проявляющиеся не сами по себе, а в диалоге, где через взаимодействие с другими, через обнаружение себя посредством другого образуется новый смысл, не сводимый к простой сумме слагаемых. Этот процесс образования нового смысла или обновление старого, происходит через со-бытие событий. Со-бытие это не два и более начала в одном, а любое множество начал как одно. «Кирпичик-событие» – это ценностно-гносеологическое явление, а со-бытие – онтологическое, так как имманентный процесс, включающий диалогические взаимодействия «кирпичиков-событий».

Где и как возможно «увидеть» новый смысл сегодня? Что если попытаться найти смысл не в знаниях о чем-то, не в чувственно – переживаемых реакциях на него, не в догадках, а в Бытии самого смысла и он (смысл) сохраняет возможность проявляться, самораскрываться, то есть реализовываться не гносеологически – оценочно, а онтологически бытийно. Наличие нового скрытого смысла обозначается через ряд «ситуаций-впечатлений»: Нарушение нормы; Возможность создания новых форм; Неожиданность в выразительности; Пространственно-временные определенности смещены; Возможность характеризовать их друг через друга и как друг друга; Интонация – особый характер раскрытия темы; Предчувствие; Наличие «странности».

Логика расширяющихся значений состоит в том, что каждый эпизод, каждая мысль не только объединены с другими временной последовательностью и развитием действия, но раскрываются сами по себе, являют собой мерцающие экраны неких явно ощутимых, реально существующих, хотя бы и туманно, через намек угадываемых смыслов.

После того, как смысл «нащупан» и осуществлена связь разных смысловых структур по всей архитектонике человеческого знания, необходимо собрать рассеянный в смысле мир и оформить его в законченный образ. Это возможно сделать только через эстетическую деятельность. Эстетическая деятельность предполагает положение «вненаходимости» субъекта. Это положение дает возможность созерцать и судить Другое как целостное событие, отнестись к нему ценностно и делает возможной завершенность события. Эстетическое событие Я – и – Другой, для Бахтина, это не отношение – «вчувствование», а отношение – «переживание», переживание мной вне меня находящегося. В «переживании» снимается субъект – объектная противоположность. Если гносеологическое сознание – это монологическая форма знания: интеллект созерцает вещь и высказывается о ней, то эстетическое сознание – форма диалогическая; это сознание сознания. В эстетическом событии мы имеем встречу двух неслитых, автономных, равноправных сознаний, в их диалогической противоположности. А это высшая степень социальности.

Таким образом, эстетическое отношение и эстетическое сознание непосредственно вписываются в социальную реальность.

Эстетическое уже не является только средством отражения социального, а становится ее формой и способом ее восприятия. В связи с ростом роли эстетических подходов в интерпретации социальной реальности не только в рамках современной социальной теории, но и в современном философском мироощущении, возникает необходимость уточнения трактовки классических философских категорий, в первую очередь это касается категории трагического.

Выводы

1. В интерпретации того или иного типа культуры в качестве сферы «прозрачности» выступает форма социальной реальности (трагическое или мелодраматическое), а «лучом наблюдения» становится определенный способ мышления.

2. Мелодраматическому «образу мира» присуща «методологическая философия» или «философствование с точки зрения зрителя».

3. Трагическому «образу мира» присуща «эзотерическая философия» или «философствование с точки зрения участника».

4. Потребность современной культуры – смещение в сторону трагического с мышлением основанном на «эстетической рефлексивности», порождающей смыслы.

5. Современный постмодернизм во многом опирается на постулаты европейского Ренессанса.

6. Классическая культура ориентирование на десубъективацию внутреннего опыта, неклассическая – на рефлексию, восстанавливающую субъективность.

Одиночество в контексте теории субъективности

Коль ты бы мог узнать себя, как надо,

То получил бы знание Вселенной.

Коль мог бы ты заботиться о правде,

познай себя не через размышленье,

Но через озаренье, поиск, веру.

Будь сам своим ты собственным Познаньем:

Ведь это будет путь к познанью Правды…

Мир Валиддин «Коранический суфизм»

проблема самодостаточности «Я» в современной культуре – концепции внутреннего мира человека Востока и Запада – три вида одиночества – одиночество в философии суфизма – субъективность человека в христианском персонализме

В западной философской традиции интерпретационная модель одиночества уходит своими корнями еще в античность. Однако философия Востока, хотя и не столь явно, внесла не менее значительный вклад в осмысление данного феномена. Интерес европейских философов к восточному мировоззрению возник достаточно давно, однако в течение столетий Европа «не столько стремилась понять Восток в его своеобразии и принять его, сколько желала обнаружить в нем подтверждение своим собственных открытий, дерзаний и устремлений»[75].

В XX в. европейцы начали замечать другой «образ мира». Таковыми были: Э. Гуссерль, К. Кастанеда, М. Хайдеггер, М. Элиада и некоторые другие, заинтересовавшиеся религиозно-философскими учениями Востока – буддизмом, брахманизмом, ведантизмом, мусульманской философией и пр.

Одной из основных философско-антропологических проблем XX–XXI вв. является потеря интереса к человеку как к отдельному самодостаточному «Я». В процессах усложнения социальных систем, ускорения ритма жизни и увеличения стрессовых ситуаций человек методично и неукоснительно теряет свою неповторимую самость. Все чаще и чаще человек «ощущает» безразличие окружающего социального, политического, даже культурного мира к интересам, ценностям и идеалам своего отдельного уникального «Я».

На данную проблему можно посмотреть двояко. С одной стороны, современная ностальгия по идеям либерального гуманизма – «никакая высшая ценность не может быть ниже ценностей человеческих» – исторически оправдана. Идеалы западного гуманизма развились из иудео-христианской идеи персонифицированного Бога. Несмотря на то, что эпоха Возрождения общепризнанно занимает достойное место в истории человеческой культуры, благодаря во многом, пантеизму и креативизму, Европа, избрав в гуманистической традиции приоритет идей трансцендентального рационализма, с тех самых пор очень редко заходила в оазисы абсолютной свободы внутреннего индивидуального не-рационализирующего «Я» (исключением является Н. Бердяев). Идея личностного Бога может быть онтологически и гносеологически опасной, подобно «тупиковому» пути атеизма и солипсизма, так как персонифицированный Бог – это идол по нашему человеческому образу и подобию. Именно поэтому все религии, так или иначе, пытались подняться над антропоморфными представлениями о Высшей Реальности. Возникает вопрос: нужны ли идеалы либерального гуманизма современному европейскому человечеству? И если нет, то что позволит ему вновь обрести устойчивость и преобразовать себя в новое качественное состояние?

С другой стороны, размытость границ современного индивидуального «Я» и его отчужденность от социума и культуры, может являться закономерным процессом духовной эволюции европейца. Считается, что идея персонифицированного Бога – это одна из стадий религиозного развития человека. Ведь до (брахманизм и гностицизм) и, особенно, после (суфизм и эзотеризм) традиционного Христианства говорили и об обезличенной категории Бога, в познании которого основной угрозой является Эго («Я»).

В соответствии с тремя возможными направлениями, присущими развитию и распространению вовне личного мира, можно обозначить три вида одиночества:

космический: чувство одиночества, имеющее отношение к соотнесенности человека и природы; причастность к Богу или к глубинам бытия: вера человека в уникальность своей судьбы;

культурный: представляет собой потерю унаследованных нормативных значений и ценностей, которая определяет решающие элементы в интерсубъективных отношениях и стилях жизни;

социальный: в отличие от космического и культурного одиночества, где индивид ощущает потерю связи, сопричастности; при социальном одиночестве человек очень остро чувствует, что его оттолкнули, покинули, исключили, не допустили или недооценили.

Таким образом, в зависимости от характера переживания одиночества, индивида можно каждый раз относить к различным видам одинокого человека.

Для определения космического типа одиночества можно обратиться к понятию Бога в Христианстве. Само Христианство, обращенное к сердцам униженных и оскорбленных, с самого начала восприняло и аккумулировало в себе чувство щемящего одиночества, превращенное в идейный нрав всего вероучения. И разве не позволительно взглянуть на новозаветный образ Христа как на образ подвижника, в своем нравственном всесовершенстве, стоящего недостижимо выше учеников и толпы? И поэтому Иисус так же одинок в пустыне как и на шумных улицах Иерусалима. По сути, он одинок и в своей жертвенной смерти. Какая же надежда остается простому смертному, сможет ли он побороть свое неизбежное земное одиночество, если даже Бог одинок? Да и абсолютизируемое религией сугубо интимное (а поэтому вновь изолированное) общение с Богом не оставляет места для раскрытия внутреннего мира личности через общение с другими людьми. Замкнутый «диалог» с Богом фактически освящает одиночество, которое, таким образом, облегчает путь к истинной вере. С. Кьеркегор писал: «Одиночество – это совершенно замкнутый мир внутреннего самосознания, мир принципиально не размыкаемый никем, кроме Бога. Непроницаемая сфера самопознания высвечивается трагическими всполохами отчаяния, в то время как устойчивая позиция «Я» сводится к вечному молчанию. Верить в Бога абсурдно, вера претит разуму, но именно поэтому и надо верить, ибо и сам мир абсурден»[76]. Если отказаться от Бога, в первом случае по Ницше, то со «смертью Бога» человек сразу же оказывается в положении окончательного одиночества. Во втором случае, если отчужденная божественная сущность со всеми ее предикатами объявляется Фейербахом сущностью человека, то устраняется религиозное отчуждение и заменяется моральным отчуждением (требование любви человека к человеку). Основная характеристика отношения есть отчуждение. Отчуждение является причиной одиночества.

Современный человек должен обладать измененным состоянием сознания, не схожим с обыденным. Это состояние заключается в отказе от личного и интеграции с коллективным. Нельзя утверждать, что полное растворение в безразличном есть идеальное состояние для индивида. Слияние с другим – это путь к самореализации, к актуализации своей истинной сущности. Флоренский писал о том, что «Я» свободно делает «не – я», то есть лишает себя необходимо данных и присущих ему атрибутов и естественных законов внутренней деятельности по закону онтологического эгоизма или тождества, ради нормы чужого бытия «Я» выходит из своего рубежа, из нормы своего бытия и добровольно подчиняется новому образу, чтобы так включить свое «Я» в другое существо, являющееся для него «не – я». Таким образом, безличие «не-я» делается лицом, другим «Я», то есть «Ты». Здесь Флоренским заложена идея межличностной связи как залога гармонической актуализации личности и выхода ее за обособленные рамки.

Проблема экзистенциального отчуждения принципиально снималась в рамках буддизма. Монистическое учение о всеобщей связи гласило: «Объединение всех как частей единого абсолютного есть залог спасения каждого в отдельности. И основа того, что каждый должен стремиться к конечному покою, не для себя лично, а как часть всего»[77]. Итак, философско-религиозной базой самоотчуждения человека в средневековом, например, японском обществе, были представления об иллюзорности обособленного «Я», о включенности на правах равной и полноправной доли в социокосмическую целостность, в человеческий контекст. Сущность иллюзорности заключалась в следующем: в основании потока индивидуального сознания лежит комплекс трансцендентных реальностей, носителей – дхарм, которые, производят мгновенные манифестации, проявляются в виде потока мгновенных комбинаций. Цепь таких комбинаций и составляет ту иллюзию, которая называется субъектом, вместе с тем, что он сознает; личность признавалась нереальной, не имеющей сущностного бытия. По этой причине особенностью японского характера является, например, способность видеть не себя, а другого, искать другого в себе, а не себя в другом.

Мусульманская религиозная мысль в целом не входила в «область интересов» выдающихся философов Запада XIX–XX вв., скорее всего по причине отсутствия знания арабского и персидского языков. Особенно это касается такого «экзотического» направления ислама, как суфизм. В ряду мистических религиозных учений суфизм занимает особое место из-за своей сложности в концептуализации. Эфемерность суфийских идей трудна для восприятия не только рационально мыслящего Запада, даже апологетики традиционного ислама часто помещают суфизм в маргинальную область по отношению к своему учению, вере и догматике.

Суфизм – это «пантеистическая теософия»[78], в основе которой лежит традиция эллинистической мистики (неоплатонизм), буддизма и ведантизма. Основное отличие в концепции суфиев от традиционного ислама заключается, во-первых, в том, что внимание верующего смещается от внешних форм, в частности, исламского закона («шариа») к внутренним формам – пути («тарика»), истине («хакика»). Во-вторых, в учениях традиционного ислама акцент делается на признании Аллахом приоритета универсального по отношению к индивидуальному. Путь к Богу для суфия – это обретение внутренней реальности. Внешние формы – лишь образ истинной внутренней реальности.

Индивидуальный путь к Богу для суфия раскрывается в одиночестве. Само одиночество часто является предметом размышлений среди представителей суфизма. Путь суфия к единению с Богом идет через страх, отчаяние и мрак в душе. Лишь одиночество близко. Одиночество – это духовное уединение (отрешенность от мира – «зухд»).

Представитель суфизма Ибн ал-Араби даже Бога – Аллаха объяснял через концепцию одиночества. Понятие «Бог – Илах» («Аллах») ал-Араби определил как «печалиться, тосковать». «Я был сокровищем скрытым. Я пожелал, чтобы меня узнали. И, вот, сотворил я мир, чтобы узнали меня», – «цитировал» слова Аллаха ал-Араби. Бог одинок. Каждый человек – уникальная епифания сокровенного Бога, являющая его в особом, неповторимом выражении. Человеку дано познать лишь собственного Бога. Бог желает, чтобы его познали и тем самым избавляется от чувства одиночества с помощью людей, в которых раскрывает себя. Посредством человечества он познает сам себя.

Во многом идеи суфиев близки плотиновской версии неоплатонизма. Плотин полагал, что духовный мир есть не что иное, как более глубинное «Я». Его можно достичь моментально, погрузившись в себя. Особенность доктрины Плотина заключается в том, что душа человека находится в промежуточном положении между реальностями, стоящими ниже ее – материей, жизни тела, – и теми, которые выше: интеллектуальной жизнью, свойственной Божественному разуму, и – еще выше – свободным существованием Единого начала. Все эти уровни реальности – это уровни внутренней жизни человека, уровни его «Я». Подлинное, божественное «Я» обитает внутри человеческого «Я». Вслед за Плотином суфии учат тому, что человек пребывает в обеих сферах бытия – и в материальном мире, и в высшем мире духа, поскольку Бог запечатлел в душе человека свой образ (об этом повествует сура Корана «Свет»). Свечение присуще человеческому рассудку, значит разум (воображение) человека сопричастен той же реальности, что и духовный мир. Под светом («нур»), говорит ал-Газали, обычно понимается то, что видится само по себе и посредством чего видится другое. «Таков чувственный свет, связанный с солнцем, луной, огнем, светильником и т. п. К категории света можно отнести также глаз и разум, поскольку и они проявляют вещи, но разум больше, чем глаз, можно уподобить свету, ибо он проявляет не только воспринимаемые вещи, но и самого себя, к тому же не ограничивается пространственно-временными рамками»[79]. Именно так ал-Газали различает чувственный и духовный свет.

Бог для суфия – это не внешнее, объективированное бытие, его нельзя обосновать по-европейски рационально. Бог для суфиев – сугубо субъективная реальность, дающаяся в переживании. Бог суфия тождественен сокровенному человеческому Я и воспринимается – не антирационально, а сверхрационально. Концепции разума в суфизме придается большое и первостепенное значение. В трактате «Кредо философов» ас-Сухраварди описывает онтологическую структуру универсума в виде иерархии трех миров: Мир господнего (алам ал-джабарут) – мир разумов; Мир владычества (алам ал-малакут) – мир душ, космических и человеческих; Мир обладания (алам ал-мульк) – мир тел. В этом заключается принципиальное отличие суфизма от других мистических учений.

В суфизме, с одной стороны, цель богопознания – это достижение состояния уничтоженности Эго («Фана») и обретение лучшего Я («бака»). С другой – единение с Богом должно не уничтожать индивидуальные свойства человека, а совершенствовать их через обострение самосознания и самоконтроля, что будет способствовать уничтожению внутренней расщепленности и отчужденности и приведет к цельности самости. Как говорят суфии: «Кто знает себя, знает и своего Господина». В суфизме утрата собственного «Я» – проблема не метафизическая, а религиозно-нравственная. Человек – этический образ Бога. Бытие «Я» («бака») – «пребытие» – пребывание в Боге. Суфий может сказать, что Бог существует как неактивное, совершенное Сознание, чье совершенство лежит в Его самодостаточности. Активным Он представляется нам в своих проявлениях. И в этом суфий видит цельность Бога. Бог всегда у него перед глазами. Любую доброту, проявленную по отношению к нему – отцом, матерью или друзьями – он воспринимает, как исходящую от Бога: это Бог действует через отца, мать или друга. Любое обязательство, любую благодарность, которую он чувствует – он чувствует по отношению к Богу. А дружбу и любовь, которые он чувствует к своим родителям, родственникам, друзьям или возлюбленной – он приписывает Богу.

В отличие от христианской аскезы, цель которой – преобразование человека из физического, земного существа в духовное, где человек сам идет к Богу (это традиция и эллинистического гностицизма), суфизм, наоборот, проповедует вмешательство Бога в экзистенцию и жизнь человека. Бог первым возлюбил человека, «слуга не смог бы любить бога, если Бог сам сперва не положил начало этой любви». В суфизме человек становится подобен Богу не через метафизику, а через мораль. Мусульманин, чем ближе становится к Богу, тем больше нуждается в нем.

В этом же смысле суфизм отличается от учения йоги. Разница между йогом и суфием в том, что йог больше заботится о духовном, а суфий – о людях. Йог считает, что лучше быть Богом; суфий думает, что лучше быть человеком. «Дарвиши практиковали мистицизм в социальном плане»[80]. Суфий в своих внутренних опытах не имеет такого же чувства свободы и самостоятельности, как другие мистики. Учение о свободной воле человека есть наихудшая ересь. Ничто не дает человеку такой свободы, с точки зрения суфия, как власть Бога над ним.

Сущностная природа человека есть «идея» в разуме Бога. Посредством знания имманентности и трансцендентности Бога, суфий получает знание о своей собственной сущности, где Бог выражает себя только через аспекты своего одиночества. Поэтому бытие/существование для суфиев звучит как «вуджуд» – от корня «ваджада» – «нашел». Существование – это, что можно найти. Поиск Бога через религиозное переживание для суфия – единственный способ удостовериться в существовании Высшей Реальности, недоступной человеческому пониманию.

Суфий всегда один в своем существовании. Он живет текущим моментом, каждый раз являясь тем, что именно в данный момент от него требуется. Он отделен от всего сотворенного и связан только с истиной («ал-хакк»). Суфий ищет не знания («илм»), но познания («марифат»), того знания, что есть переживание. Гнозис – это не традиционное, эмпирическое или спекулятивное знание. Его источник – внутреннее озарение или откровение, обретаемые благодаря новой способности, которое можно достичь путем мистического посвящения. Содержание гнозиса иное, чем у обычного религиозного знания: оно открывает новый взгляд на происхождение мира, иерархию божественных сил и скрытую сущность человека. Познание Бога ведет к духовной свободе.

Несмотря на то, что суфизму присущи черты мистических переживаний всех религий, такие как: субъективные переживания, а не восприятие объективных явлений окружающего мира, суфии обращают большое внимание и на роль разума. Путь суфия к познанию Бога пролегает по той области разума, где создаются образы – воображению, а не по логическим участкам интеллекта. Эти состояния вызываются намеренно через физические и духовные упражнения. Суфий и «человек с внутренним видением» и «человек разума» (в понимании Разума как Логоса). Воображение в суфизме представляет собой важнейшее религиозное качество. Мыслить о Боге можно только символами, а медитация есть в большей степени дискурсивный мыслительный процесс: «сопоставляя две истины, достигаешь третьей, сообщающей нам новое знание, понимание, какого у нас не было прежде».

В отличие от последователей исихазма, для которых религиозное переживание важно как путь «бесстрастности» и «внутреннего безмолвия», постоянное наблюдение за внутренней жизнью пробуждает в суфии потребность в доверительном обмене общим опытом и во взаимном сравнении. Суфий как мистик переживает невыразимое, но ищет общение в духовном кругу друзей. Поэтому в мистических суфийских братствах часто практиковалась исповедь.

Анализ наследия суфийских идей наталкивает нас на мысль о возможности встроить суфизм в традицию общеевропейской религиозно-философской мысли, в частности, в такое направление философии, как персонализм. Западные персоналисты XX в., такие как Э. Мунье, Ж. Лакруа, П. Рикер, М. Мерло-Понти, Э. Левинас и др. обошли вниманием взгляды суфиев, во многом опираясь сугубо на западно-европейскую философию Сократа, Августина, Канта, Паскаля, Шелера, Бергсона и даже Маркса, хотя общность их взглядов с исламским суфизмом очевидна.

Первое, что бросается в глаза в этой общности – это маргинальность как суфизма, так и персонализма по отношению к «генеральным» линиям мысли своих эпох. Суфизм проповедует свой путь в познании и общении с Богом среди традиционного ислама, персонализм прокладывает свой путь между наукой, философией и идеологией, огибая марксизм, католицизм, философию жизни, феноменологию и экзистенциализм. Движение обоих учений направлено на поиск оснований свободной, универсальной и самодостаточной личности.

Второе сходство связано с очевидным приоритетом внутренних духовных основ личности по отношению к каким-либо внешним объектным формам. Субъективная внутренняя реальность человека является для суфиев основанием и условием познания Бога и себя, так же как и основной задачей для персоналистов является «поиск в человеке того, что есть субъект, то, что делает нас субъектами» (П. Рикер). Мир, окружающий человека, есть лишь ущербный фрагмент реальности. Более реальная, чем чувственно воспринимаемый мир, реальность – это внутренний мир человека, где действительность получает свое подлинное развитие. Рикер говорит о том, что в этом поиске можно идти двумя путями: «либо все сгруппировать вокруг человека как единственного центра; либо все соединить в центре, большем человека…»[81]. Истинная философия для персоналистов – это эллипс с двумя центрами: один из них – вопрос о человеке, другой – вопрос о Бытии, или Боге.

Третий пункт единства связан с обращением представителей суфизма и персонализма к трансцендентным основам самости человека. Трансцендентное – Бог для суфия – раскрывается только во внутренней реальности человека. Деятельное отношение человека к миру в персонализме – это единство трех форм движения: экстериоризация (взаимодействие с внешним миром и вынесение вовне своих сущностных сил), интериоризация (обращение к изначальным, глубинным пластам человеческого «Я»), трансценденция (самоопределение как внутренний принцип личностного бытия). Вместо экзистенциального «ничто» как формальной нехватки бытия персоналисты предлагают неосознаваемую тоску по совершенству, стремление к Абсолюту, к «сверх-Я». Глобальный порядок жизни создается в субъективности человека и затем проецируется в реальную действительность. Эта человечески наиболее значимая работа выполняется в момент остановки сознания, когда человек «творит объекты из собственной плоти» (Э. Мунье), получая силы только из сферы божественного трансцендентного. Трансцендирование есть врожденная теологическая структура человеческого духа.

Четвертый момент идентичности взглядов раскрывается в понимании суфиями и персоналистами структуры внутреннего мира человека. Для суфиев очень важен момент обретения совершенного цельного «Я». В этом они отдают предпочтение как самопознанию и самоконтролю, так и мистическим переживаниям трансцендентного опыта, что, конечно же, расширяет внутреннюю реальность человека, выводя ее за пределы концепции сознания. Аналогичным образом персоналисты высказывают идею о «разомкнутости» личности. Человек открыт некой реальности более обширной, чем мир, где протекает его сознательная жизнь, реальности, с одной стороны, предшествующей человеку, с другой – превосходящей его. Сознание является лишь частью целостного «Я».

Персонализм, в отличие от феноменологии и экзистенциализма, понятие трансценденции характеризует не собственно сознанием, а человеческой субъективностью, духовным миром личности. Дух – это «особая смысложизненная сфера человеческого опыта, априорная по отношению к предметно-конкретному самоосуществлению человека, «сверх-сознательная и сверх-временная»[82]. Духу свойственно быть открытым некому высшему бытию. Трансцендентное – это сверх-сознание, поставляющее свои идеи сознанию. Для персоналистов, так же как и для суфиев, представление о трансцендирующей деятельности сознания дается человеческой способностью к воображению. Воображение трактуется как человеческий опыт свободы, отрицающий наличную действительность и создающий сферу ирреального.

Пятым общим ключевым вопросом является социальная доктрина суфизма и персонализма. Для суфиев всегда была важна социальная деятельность, в частности, в сфере искусства и психиатрической помощи.

Персоналисты, в свою очередь, говорили о «педагогике общественной жизни, связанной с пробуждением свободной личности» (П. Рикер). Цель персонализма – мобилизовать духовные ресурсы человечества для преодоления кризиса. Кризис – это «драма цивилизации», выступившей против человека, и драма человека, потерявшего смысл своего существования, меру человеческого. Персонализм предлагает целостное осмысление проблем человека и его бытия, человеческого мира и цивилизации. Выход из кризиса – это создание новой шкалы ценностей, способных воодушевить человека. Так же, как суфии, ищущие общение в духовном кругу друзей, персоналисты говорят о субъект-субъектном общении, где в качестве коммуникации выступает внутренняя метафизическая способность личности открывать в себе чувства Другого, осуществлять непосредственную перцепцию другого «Я».

Выводы

1. Существует три вида одиночества: космическое, культурное, социальное.

2. Все существующие религиозные учения признают факт существования онтологического и метафизического одиночества.

Внутренний мир человека и онтология одиночества

Когда мы объясним все, останется некий метафизический остаток, который на самом деле все и объясняет.

А. Энштейн

«метафизический поворот» в современной философии – проблема субъекта и проблема субъективности – метафизический уровень человеческого бытия – проблема диалога «Я-Другой»

Отказ от социализации и психологизации в пользу онтологизации проблемы одиночества заставляет современную философскую мысль по-новому расставить акценты в проблеме соотношения онтологии и метафизики. Если в философской науке XX в. возникла необходимость в преодолении позитивизма и сциентизма, в результате чего и произошел известный «онтологический поворот», то уже в XXI в. философия нуждается в «повороте» метафизическом. Это означает, что метафизика, во-первых, должна «быть», а во-вторых, она должна «повернуться» к человеку.

Может ли современная философия отказаться от понятия «метафизика»? Не привело ли разграничение онтологии и метафизики, и последующий отказ от последней, к эмансипации Объекта и кризису бессубъектного мира? Не сужает ли проблематику и сущность метафизики Ж. Деррида, провозглашая борьбу против «онто-тео-телео-фалло-фоно-лого-центризма», т. е. метафизического позитивизма и сциентизма?

Отказ от метафизики в пользу онтологии в современной философии во многом связан с посылом феноменологов. Для них онтология – это конструирование внесубъектного бытия мира вне каких бы то ни было гносеологических и антропологических привнесений. Традицию «преодоления метафизики» продолжает и «онтологический поворот» М. Хайдеггера. Хайдеггер вводит «онтологическое различие» между сущим и бытием. Метафизика для него – это вопрошание о сущем и «забвение бытия». По Хайдеггеру, только благодаря бытию есть сущее, а само бытие является человекоразмерным. Учение о «человеческом» бытии приходит на смену онто-теологии Аристотеля. В результате «онтологического поворота», во-первых, «общая метафизика» (Х. Вольф) превратилась в онтологию как формальное учение о первых понятиях и принципах, в котором уже нет места знанию о сущем, как таковом, предлежащем всему отдельному (эмпирическому) знанию; во-вторых, историческое понимание бытия создает предельный горизонт мышления, что лишает современного человека возможности получения и осмысления личностного трансцендентального опыта. Эту уникальную возможность Хайдеггер предоставил только избранным – поэтам. Запрет же на метафизику в целом для современного человека фактически означает ограничение возможности личного познания и реализации собственной свободы.

Традиция «преодоления метафизики» оказывает существенное влияние на современную философскую мысль. Примером тому – постмодернизм. Стратегия постмодернизма – не конституировать философское знание как универсально-всеобщее, а использовать его только по отношению к «единичному или особенному, лишенному подобного или равноценного» (Ж. Деррида). Постмодернизм, конечно, лукавит, провозглашая «постметафизическое мышление». На самом деле, отказываясь от классической (Аристотель, Фома Аквинский) трактовки метафизики, он просто «опускает» ее методологию до уровня отдельной личности. Так, М. Бланшо использует термин «трансгрессивный шаг» как некое «решение», которое выражает невозможность человека остановиться: человек пронзает мир, завершая себя в потустороннем, вверяет себя какому-нибудь абсолюту (Богу, Бытию, Благу, Вечности). Или Ж. Батай, понимающий религиозный экстаз как трансгрессивный выход субъекта за пределы обыденной психической нормы, как феноменологическое проявление трансгрессивного трансцензуса к Абсолюту. Кроме того, постмодернизм употребляет понятие «метафизика отсутствия», что означает парадигмальную установку на отказ наличия cogito самому себе, своему сознанию, своей субъективности, соналичие другого и себя, интерсубъективности как интенционального феномена ego.

Возвращение к метафизике реанимирует проблему субъекта. Классическая онтология «работает» с понятием «предикат». Бытие представляет собой то, что «есть». Субъект же – это «под-лежащее». В формальное понятие субъекта входит: «быть одним во многом»; «субъект есть единящая единица, которая как под-лежащее, лежащее в основе, делает возможным присутствие вещи в многообразии ее определений, и, тем самым, позволяет вещи присутствовать для знания в качестве определенного нечто»[83]. Это означает, что логический субъект находится в пространстве «не-бытия», «лежит» вне онтологии. Предикат прибавляется как содержательно новое определение. Предикат в метафизических высказываниях выражает всеобщее и необходимое, как знание, которое предлежит эмпирическому опыту.

Проблема субъекта в истории философской мысли представлена двояко: как субъектность и как субъективность. Классическая онтология/метафизика использует понятие «субъектность». У Аристотеля абсолютным субъектом являлась сущность бытия; у схоластов субъектом интенции была вещь, зачинающая объект в интеллекте. В гегелеанском смысле – это деятельность субъекта, суть которой – отстранение от себя; полагание себя в качестве предмета; узнавание себя в ином, положенном; восстановление тотальности «своего»; в марксизме – это субъектная организация; у Гуссерля – «чистое» сознание. Субъектность как некое деятельностное начало, как способность к познанию сущности бытия в классической онтологии выводится за пределы антропологического универсума, понимается онтологически, т. е. вне человека.

Переход к субъективности связан со сменой парадигмы в результате «онтологического поворота». В рамках неклассической парадигмы субъект отождествляется с человеческим «Я». Понятие «субъектность» сменяется понятием «субъективность»: «Аз есмь абсолютный субъект когитаций». В рамках известного «поворота» единственной фундаментальной онтологической проблемой становится проблема субъективности, так как теперь онтология занимается не столько сущим, сколько способностью Dasein деятельностно соотноситься с сущим, в основании которой a priori лежит понимание бытия сущего.

Современная проблема субъективности – это проблема преодоления монадологической схемы субъективности. Разрушить монадологическую идею возможно через разрыв имманентности. «Разрыв представляет собой трансцендентное в имманентном»[84]. Что фактически означает поиск метафизического уровня субъективности человека.

Только в том случае, когда онтология не превращается в учение о тотально замкнутом бытии сущего, можно ставить вопрос: «в чем смысл бытия-Dasein?». Человек должен осознать то, внутри чего он с самого начала находится, и это «начало» лежит глубже его «онтологии». Вопрос о бытии есть метафизика. Это то, что Кант назвал «метафизическим запросом». Запрос (Anfrage) – вопрос о предмете. Метафизический запрос – вопрошание об основании, о смысле и цели действительности в целом, в которой человек обязан оформлять собственную жизнь и отвечать за это.

Метафизика как акт вопрошания обретает живое значение для самопонимания человека в экзистенциально-антропологическом смысле. «…Она (метафизика – О.П) раскрывает духовную сущность человека в ее трансцендентном своеобразии, которое, превышая непосредственное, реализует себя в открытом горизонте бытия, поэтому сущностно направлено на абсолютное бытие. Акт мышления (вопрошание и знание) есть духовная действительность бытия, которая сознает саму себя. Полагание акта обусловлено потенцией (intelectus) как способностью к этому. Своеобразие духовного акта дано «a priori»[85]. Тем самым человеку «a priori» пред-даны основные структуры знания о бытии, входящие во всякий акт предметного вопрошания и знания. Таким образом, данный акт мышления метафизичен.

Метафизическое основание знания о бытии дано как условие всего человеческого познания (воления и действия). Речь идет о возможности транцендентального опыта, т. е. внутреннего опыта личностного исполнения акта (вопрошания и мышления, знания и воления), который может рефлектироваться и постигаться. Подобное видение проблемы присутствует в истории философской мысли. Для Платона познание бытия – это единение «Я» с подлинным бытием.

Греки не исключали человеческую субъективность из познания. Познание субъективно в том смысле, что оно принадлежит «Я», душе человека. По Канту, рефлексия не имеет дело с предметами, но есть такое состояние души, которое побуждает человека к тому, чтобы открыть субъективные условия. Для Гегеля субъект (дух, духовное) есть истинное и действительное бытие, способное к саморазвитию и самостановлению иным. Таким образом, метафизика – мир умопостигаемый (созерцаемый), то, что называется «не-бытием». Метод метафизики – трансцендентально-рефлексивное метафизическое мышление. Сущее или бытие обнаруживается благодаря метафизическому мышлению. Это означает, что метафизика фундирует бытие человека и онтологию в целом.

Переход к «человекоразмерной» метафизике обращает наше внимание на восточную традицию. Согласно буддизму любое знание субъективно, т. е. основано на индивидуальном переживании, наблюдении и ассоциативном мышлении. Наивысшее состояние знания («Бодхи» или Просветление) достигается с помощью панниндрийя, руководящего принципа разума, и основывается на медитации (бхавана), интуитивном состоянии сознания (джхана), что означает «идентичность познающего разума с объектом познания (аппана бхавана)»[86]. Метафизический уровень субъективности – это способность умозрительного познания бесконечности, превышающая уровень интеллекта. Еще грек Плотин считал, что бесконечное (метафизическое) познать возможно, но не посредством разума. «Функция разума заключается в распознавании и определении. Бесконечное поэтому не может быть причислено к его объектам. Мы можем воспринимать бесконечное только посредством способности, превосходящей разум, посредством вступления в состояние, в котором мы более не являем нашу ограниченную самость» (Плотин – цит. по А. Гавинда). В данном случае Плотин использует классическое европейское понятие «самость», позднее понимаемое как «Я-йность» (Фихте) или «Трансцендентальное Ego»/«чистое» сознание (Гуссерль). Если же «самость» понимать в современном смысле – как метафизическое основание личностной самотождественности и моральности, выходящее за пределы феноменологии сознания, то тогда ее (самость) можно интерпретировать через восточное понятие «Атман» (санскр. atman – возвратное местоимение «сам», «себя»; «высшее Я»).

Европейская, в частности, русская философия, отказываясь от использования восточной терминологии, ведет самостоятельные поиски метафизического уровня бытия. Одна из таких попыток – Ungrund Н. Бердяева. «Где-то на несоизмеримо большей глубине есть Ungrund, безосновность, к которой неприменимы не только категории добра и зла, но неприменимы и категории бытия и небытия» (Н. Бердяев). Термин «Ungrund» Бердяев заимствовал у немецкого мистика конца XVI – начала XVII века Якова Беме из его учения «о темном начале в Боге». «Есть какой-то первоначальный исток, ключ бытия, из которого бьет вечный поток… в нем совершается акт Богорождения»[87]. Для С. Франка метафизический уровень субъективности – это «непостижимое». К сожалению, русская мысль интуитивно «ощущая» метафизическое, не создала философски-законченной концепции, а остановилась лишь на его мистическом описании.

Последней на сегодняшний день европейской попыткой поиска метафизического уровня человеческого бытия является философия Э. Левинаса. Левинас говорит об эйдической форме коммуникации, локализующей в себе трансценденцию как уровень бытия, в котором субъект не принимает участия, но где имплицитно содержится его основа. «Самость», по Левинасу, есть тождество личности, она имеет интериорное измерение. «Самость» тождественна субъективности – это тождество «меня и себя», способность выходить из себя и возвращаться к себе. Левинас даже говорит об универсальной субъективности, с помощью которой можно охватывать все чужеродное. Пребывание в мире есть процесс, в котором «Я» раскрывается как «самость». В свою концепцию Левинас вводит понятие «диалог». В диалоге Трансцендентальное «Я» расщепляется на «Я» – трансцендентальное для мира и на «Я» – погруженное в мир. «Я» – погруженное в мир есть «Другой». «Самость» есть всегда обособленное бытие. Но диалог «самость» – «Другой» разрывает тотальность, в основе этого диалога лежит «метафизическое желание». Событие «встречи» – это движение трансцендентности – «истинная трансцендирующая активность требует увидеть в обращении ближнего богоявленность лица»[88]. В «самости»/ субъективности заложена причастность к «Другому» – это «гипостазис» как «акт существования в существующем». Левинас, будучи человеком верующим и прошедшим сквозь ужасы второй мировой войны, в своей концепции попытался «раскрыть» внутренний мир человека как движущийся навстречу транцендентному. Выводя понятие «диалог» на онтологический уровень и помещая его в глубины внутреннего мира человека, он «взрывает» замкнутое ядро индивидуальности, превращая человека в существо бесконечное и абсолютно морально ответственное.

Обращение к «человекоразмерной» метафизике позволяет начать разговор о развернутой теории субъективности, которая лежит вне пределов постмодернистской проблематики, последняя знает лишь только фрагментированного «дивида» с расщепленным сознанием и без какой-либо положительной перспективы обретения гипотетической цельности и избавления от изматывающего чувства одиночества. Фактически речь идет о преодолении субъект-объектной диалектики в пользу обогащения концепции субъекта. Онтология объектного мира сменяется метафизикой целостного антропологического субъекта. Одинокое пустое «Я» превращается в морально-ответственного и свободного субъекта.

Пустое «Я» – это неинтенсивное проживание внутри «Я», неумение создавать внутренние события «Я» (нацеленность на новизну) – признаки отсутствия индукции внутренних событий «Я». Любое мировое событие, прежде всего, рождается как «чье-то» внутреннее событие – в этом и заключается тайна и загадка роли личности в истории. Отечественный исследователь С. Дацюк, описывая modus vivendi сверхчеловека Ницше, считает, что «выплескивание внутренних событий «Я» вовне и создание таким образом событий для других не делает эти события чем-то внешним и не свидетельствует о том, что лишь будучи выплеснутыми вовне, они обретают свою реальность. Эти события для других уже состоялись для меня, во внутреннем мире «Я» и поэтому я не останавливаю свой взор на них. От произошедших внутри меня событий я не перехожу к выплеснутым событиям вовне, но обращаюсь снова и снова к событиям внутри «Я», относясь к этим внешним событиям лишь через призму моих новых внутренних событий «Я». Таким образом, чувство одиночества снимается, так как сознание теперь опирается на внутренний мир, даже находясь во взаимоотношении с внешними событиями.

Речь идет о том, что пустота дана как бытию, так и субъекту («Я»), но в то же время является продуктом их со-творчества. Субъект стремится создать такой мир, чьей проекцией будет он сам. В этом своем стремлении субъект сталкивается с пустотой и пытается от нее отделиться. В своем существовании субъект отделяет себя от пустоты, отвоевывает себя у нее, но его сущность есть синтез с пустотой (противопоставленность essence и existence). Эта противопоставленность осознается субъектом. Сознание здесь есть способ бытия субъекта, в котором раскрывается определенное превосходство существования над сущностью при признании непостижимости сущности. На самом деле человеку не дано знание своей сущности. Это незнание есть условие нашего онтологического творчества (возможность Dasein), как условие нашей сопричастности бытию. Сопричастность бытию как трансценденция понимания есть не преодоление вероятного отсутствия смысла, не снятие проблематики отчаяния, но возможность достойно принять, выдержать и отчаяние, и отсутствие смысла, и невозможность надежды. В результате сопричастности человек обретает полноту самого себя как несводимости к своему смыслу и к своей истине.

По этой причине «Я» – трансцендентно и метапсихично. Сознание собственного «Я» дано в форме необъективируемости субъекта самосознания. Поскольку самосознание трудно подвести под рациональные, объектные категории, в философии сложилась традиция рациональной неопределенности самосознания и связанных с ним философем (свободы, экзистенции и пр.). Именно поэтому проблема самопознания обнаруживает себя традиционно, в конечном счете, как проблема соотнесения с «Другим». «Я» само по себе, но оно не может быть основанием самому себе. Именно забвение этого ведет, например, к человекобожию у Ф. М. Достоевского или пониманию «Я» как «пустоты в густоте бытия», «дыры небытия в бытии» у Ж.-П. Сартра.

Потребность в «возвращении метафизики» связана с единственно актуальной для современного человека проблемой – проблемой одиночества. Отказ от субъект-объектной дихотомии, а значит, и от социализации и психологизации одиночества позволяет «вывести» одиночество на онтологический уровень. В контексте классической онтологии чувство одиночества не снималось ни в античном космоцентризме – «Я» и «Ты», ни в средневековом теоцентризме – «Я» и «Бог», ни в возрожденческом антропоцентризме – «Я-сам» (Демиург, творец), «Я» как «пустое пространство», ни в эпоху Нового времени (Фихте) – «Я» как центр («Я» и «не-Я» внутри «Я»), ни в неклассической философии (Ницше) – «Я» и множество двойников «Я», и, в том числе, в современных концепциях постструктурализма и постмодернизма.

Ни одна рационалистическая теория сознания не объясняет, как индивид может «дотянуться» до «Другого» или преодолеть само это сознание. В одиночестве сознания индивид и слишком закрыт для собственной самости, и слишком далек от других, чтобы знать их или быть познанным ими. Рефлексивная функция сознания приводит к тому, что самость поймана в непреодолимо-ограниченную паутину своей само-рефлексивности и поэтому непоправимо отрезана от других измерений самости. Это то, что Гуссерль назвал трансцендентным «Эго», а, следовательно, кантовская «вещь в себе». Феноменологические модели сознания не разрешают проблематичности бытия самости. Сознание естественно направлено на «Другого» (интенциональность сознания), но не достигает желаемой интимности с ним.

Философия, безусловно, пытается преодолеть чувство одиночества, но эти попытки напоминают собой хрупкий мостик над неведомой пропастью. У Гуссерля и Гегеля типом связи сознаний было «бытие-для»: «Другой» являлся «мне» и даже конституировал «меня», поскольку он существовал «для меня» или поскольку «Я» существовал «для него». Одиночество в данной методологии связывалось с проблемой взаимного признания сознаний, которые поставлены друг против друга, которые являлись друг другу в мире и сталкивались лицом к лицу. «Бытие-с» Хайдеггера имеет совершенно иное значение: «с» не обозначает взаимное отношение признания и борьбы, которое проистекало бы из появления человеческой реальности, отличной от «моей», посреди мира. Оно выражает нечто вроде онтологической солидарности в использовании этого мира. «Другой» не является объектом. В своей связи со «мной» он остается человеческой реальностью, бытием, посредством которого он определяет «меня» в «моем» бытии. Хайдеггеровское «бытие-с» не является познанием «Другого».

В рамках метафизического прочтения одиночество можно понимать как радикальный выход в отрицание всех бед, всех границ и вообще всякого интереса, кроме самого одиночества. В одиночестве нет ничего, что соответствовало бы какой бы то ни было коммуникабельности. Одиночество изначально содержит в себе силу, позволяющую быть одиноким, не вступать в связи с другими людьми. Одинокий человек не способен беспокоиться о нуждах себе подобных, это суверенное в своем одиночестве существо, которое никому ничем не обязано. Одинокий человек шаг за шагом приходит к полному, законченному отрицанию всего того, что не является им, и в конечном счете, – к отрицанию самого себя. Такова трактовка одиночества у маркиза де Сада. Значит, одиночество субстанционально, одиночество заложено в фундаменте мира. Следовательно, ни о каком серьезном избавлении частей мира от одиночества помимо избавления от одиночества самого мира не может идти речи. Каков может быть выход мира из одиночного заключения? Это вопрос, на который вся классическая онтология не знает ответа.

Когда мы говорим об одиночестве, то обязательно должны различать: одиночество одинокого и одиночество-вне-одинокого. Уместно ли вообще сопоставлять психологически и социально мотивированное одиночество и одиночество трансцендентального субъекта? Левинас называет трансцендентального субъекта одиноким для того, чтобы ввести в мышление экзистенциальную проблематику, позволяющую ему в реальном, «живом» человеке мыслить то, что, принадлежа этому человеку, вместе с тем выходит за его пределы, трансцендирует его. Куда? В бытие сущего, которое структурировано как «Другой».

Согласно Н. Бердяеву, «Я» – прежде всего существующий. «Я» принадлежит к порядку существования. «Я» не принадлежит к миру объективированному. «Я» изначально и первично. Сознание ему присуще так же, как и бессознательное. Первично «Я», погруженное в существование, но не сознание. Сознание себя есть творчество себя. Следовательно, существует что-то в большей степени первичное, нежели сознание. Возникновение сознания есть очень важное событие в судьбе «Я». Различие между «Я» и «моё» (более поздний аналог – концепция идентичности в символическом интеракционизме – самость как процесс двух фаз I and Me) есть уже нечто вторичное, и оно для Бердяева связано с духовным ростом «Я».

Бердяев считает, что «Я» выброшено в мир, находится в мире, подвергается влиянию мира и вместе с тем принадлежит не только миру. «Я» существует постольку, поскольку себя трансцендирует. Оно перестает существовать, оставаясь в себе безвыходным. Это и есть основная тайна «Я». «Я» имеет свое существование лишь в силу того обстоятельства, что оно не объективируется и не социализируется в мире. «Я», заключает Бердяев, – это континуум души и тела; оно индивидуально и трансцендентно.

Бердяев писал, что «объективированный мир никогда не выводит «Я» из одиночества. «Я» перед объектом, перед всяким объектом (когда и Бог объект), всегда одинок. «Я» жаждет выйти из замкнутости в дуге «Я» и боится встречи с объектом». Как в нарциссизме «Я» для самого себя становится объектом или объективируется. Объект есть то, что оставляет субъекта в самом себе, не выводит его в «Другого». Поэтому объективность есть крайняя форма субъективности. Объект всегда чужд «Я» и перед объектом «Я» всегда остается в себе. «Выброшенность «Я» в социальную обыденность есть его падшесть. «Я», отпавшее от глубины своего существования в объективированное общество, должно защищаться от общества, как от врага. Человек защищает свое «Я» в обществе, играя ту или иную роль, в которой он не таков каков он в себе (творчество Толстого)»[89].

Сознание, с точки зрения Н. Бердяева, также мешает истинному общению, именно оно и оставляет человека в одиночестве. Сознание социализировано, т. е. приспособлено к символическим сообщениям в обществе. Поэтому человек жаждет иногда погасить сознание, чтобы утолить тоску по общению (например, экстаз мистический или религиозный). «Я» раскрывается не в рациональной, а в эмоциональной жизни, заключает Н. Бердяев.

Если объединить концепцию Левинаса структуры бытия субъективности как обращенности к «иному»[90] с концепцией «Я» у Бердяева как самым глубоким моментом в самосознании и идентичности «Я», которого еще нет, но которое возможно, получится, что личность – это возможность самой себя, которая не исчерпывается любой самореализацией. Более того, каждая реализация отодвигает «Я» вглубь собственных возможностей. Вслед за деконстуктивистами, которые считают, что структуры в мире нет и что она вносится в него разумом, можно сказать, что в мире нет центра, нет означаемого, но они появляются вместе с личностью. Любое мышление персонологично, так как выражает попытки конечного существа понять бесконечное, а значит, связано с выбором особой, всегда уникальной и неповторимой позиции. Это подтверждает высказывание экзистенциального психолога И. Ялома о том, что встреча с одиночеством делает возможной для человека глубокую и осмысленную включенность в «Другого».

По мнению К. Ясперса, для установления подлинной «экзистенциальной коммуникации» человек должен быть одиноким, противостоящим другому и своему миру. Ему необходимо порвать социальные связи и отношения и тем самым «преодолеть безличность», характерную для коммуникации «наличного бытия», социальности. «Я не могу быть самим собой, не вступая в коммуникацию, и не могу вступить в коммуникацию, не будучи одиноким. Во всяком снятии одиночества коммуникацией возникает новое одиночество, которое не может без того, чтобы не исчез я сам как условие коммуникации»[91]. Человек устанавливает свои отношения с бытием и обретает себя как Dasein лишь в одиночку. Встреча тех, кто может говорить друг другу «ты», возможна благодаря их сопричастности бытию, обретенному каждому из них самих в одиночку.

В данной традиции одиночество понимается как экзистенциальное основание человеческого бытия. А. Гагарин в книге «Экзистенциалы человеческого бытия: одиночество, смерть, страх. От античности до Нового Времени» (2001 г.) определяет одиночество как «экзистенциал, концентрирующий смысложизненную проблематику в едином месте – в «точке» «Я», окруженной личностными границами». «Одиночество – экзистенциал, предполагающий и позволяющий в регистре интимного (интенцированного на самого себя) переживания постичь собственную само-данность (произвести самоидентификацию с аутентичным «Я») и организовать потенциальную и актуальную смыслосодержательную (ценностную) самозаданность как сущность, самость. Одиночество есть способ выявления сущностных характеристик «Я», самости (на украинском языке одиночество звучит как самостнють)»[92]. Человек как личность начинается с рефлексии над собственным одиночеством.

Личность – это, в конечном счете, обобщенная форма пребывания сознания наедине с собой, и ей неоткуда взяться, кроме как из общения с себе подобными. Поэтому, общаясь с другими людьми, человек с самого начала обучается общению с самим собой, а следовательно, переживает одиночество. Вступить с собой в полноценный человеческий контакт крайне трудно, так как образцы, освоенные при общении с другими, для этого по большей части не подходят. Чаще всего ошибочно применяется «социальное сравнение» и результат – либо чувство собственной неполноценности, либо нарциссизм.

Даже в рамках социологической концепции личности – «личность – это совокупность социальных ролей, исполняющихся человеком в течение его жизни и усвоенных в процессе их исполнения» – одиночество полезно в том смысле, что роли, исполнявшиеся человеком на протяжении жизни, определяют характер отношений человека, которые он установил с самим собой. Отношение – это внутреннее общение с самим собой (сам себе отец и сам себе сын, сам себе судья и сам себе подсудимый).

Монадологическая концепция субъекта погружает человека в мир имманентности, и выход из неё предполагает поиск коммуникативной индивидуальности, которая открыта внешнему, «Другому», трансцендентному. В книге «Эра индивида» французский исследователь А. Рено пишет о том, что, отказавшись от иллюзии метафизического, абсолютного, самодостаточного «Я», философия могла бы преодолеть извращенное понимание гуманизма и сохранить как высочайшую ценность автономию субъекта. Рено предлагает выбросить индивида, но сохранить субъекта, пожертвовать независимостью, но сохранить автономность. С его точки зрения, индивидуализм является радикальным вариантом субъективизма. Индивидуальность обычно определяют как независимость, а субъективность как автономию. Автономия является условием свободной индивидуальности, которая должна подчиняться не произвольной воле, а только сознательно принятым законам. Идеал независимости не принимает данного ограничения и стремится к утверждению «Я» как высшей ценности. Рено противопоставляет хайдеггеровской метафизике субъективности «неметафизический гуманизм», который состоит в защите идеи субъекта и поисках ограничений индивидуального произвола. Разгул индивидуализма ведет к распаду общественного пространства, кризису человеческой коммуникации и атомизации людей. Рено видит спасение современности от индивидуализма в признании трансцендентных ценностей, которые избавят современную культуру от абсурдной «заботы о себе».

В заключение необходимо заметить, что одиночество – это не индивидуальное явление, не особенность индивидуальной биографии, а объективный всеобщий факт живого бытия – независимо от того, осознается оно индивидом или нет. Личная проблема – это покинутость, неподтвержденность объективной достоверности собственного бытия. По факту рождения человеку предоставляется (даруется): во-первых, обособленное, автономное бытие, которое он обретает, когда рвется пуповина – последняя непосредственная связь с материнским телом. В этот самый миг человек обретает одиночество как величайшее явление, к которому стремится весь процесс эволюции (чем выше уровень сознания, тем глубже осознание одиночества); во-вторых – ощущение достоверности собственного бытия, складывающееся из чувства определенности границ своего тела, различимости своего голоса, утверждения собственного «Я» в пространстве социальных отношений и пр. «Выход человека из родового быта сопровождается чувством одиночества»[93]. «Я» одиноко и в этом остром и мучительном чувстве одиночества переживает свою личность, свою особенность, свою единственность, неповторимость, свое несходство ни с кем (другим субъектом), ни с чем (любым объектом) на свете.

Согласно экзистенциалистскому понятию существования, функции субъекта и объекта в бытии принципиально различны (объект «существует», а субъект «переживает»), поэтому человек не познает себя или окружающий мир, а переживает их. Это означает, что через момент переживания одиночества рождается личность. Субъект самосознания личности и есть переживание одиночества.

Выводы

1. Современная философия призывает к смещению от онтологии субъектности в сторону метафизики субъективности.

2. Новая метафизика позволяет начать разговор о развернутой теории субъективности, выходящей за пределы постмодернистской проблематики.

3. Отказ от субъект-объектной дихотомии позволяет «вывести» проблему одиночества на онтологический и метафизический уровни.

4. Для эффективной коммуникации в современном мире человек должен неизменно осознавать свое одиночество.

5. Осознание своего одиночества – высшая эволюционная форма развития личности.

6. Одиночество – объективный всеобщий факт живого бытия.

Глава IV

Одиночество в системе взаимодействия личности и общества

Социально – философские аспекты проблемы одиночества

теоретическое осмысление проблемы одиночества – одиночество как явление современной культуры – объективные и субъективные факторы возникновения одиночества – одиночество в системе взаимодействия личности и общества

Возрастание роли проблемы одиночества в современном мире носит исторический характер. Мировоззрение, преобладающее во второй половине XX века, содержит в себе трагическую напряженность ощущения хрупкости и нестабильности человеческого существования. Разрушение средневековой «великой связи Бытия», открытие того факта, что Земля не является центром Вселенной, движение от панфизических взглядов на реальность к неестественным и лишенным жизни атомистическим и механистическим позициям медленно и закономерно привело к росту, с одной стороны, негативных ощущений одиночества, а с другой – к уважению человеком места, которое он занимает в этой отделенности, к признанию уникальности положения в мире. Учитывая обе стороны, одиночество, есть состояние метафизического противоречия отдельных категорий реальности: бытия и не-бытия; ощущение завершенности, полноты значимости и ощущения незавершенности, пустоты, незначительности. Индивид ощущает себя бесконечно малым эпизодом внутри бесконечного пространства и времени.

В современной социальной реальности одиночество личности является следствием децентрализованности общественной жизни. Индивид как личность, вследствие социального отчуждения, находится в состоянии «между» интимно-значимой солидарностью с другими существами (предметами) и ощущением внутренней и внешней отделенности от них.

М. Бубер в работе «Я и ТЫ» (1957 г.) подчеркивает, что «в современном мире существуют два типа жизнепонимания – современный индивидуализм и современный коллективизм»[94]. В индивидуализме человеческую личность одновременно воспринимают как в качестве человека, изгнанного из природы, так и в качестве личности, изолированной от остальных среди бурлящего мира людей. Именно в роли изгнанника природы, человек является индивидом в этом особом личностно-изолированном смысле. И точно таким же образом человек воспринимает свое изолированное бытие как личностное, потому что только личность с другими несоединенными монадами может познать себя в предельном смысле в качестве индивида. В коллективизме личность пытается избежать своего рока одиночества, полностью включаясь в одну из массовых групповых организаций. Очевидно, нет причин для страха перед жизнью там, где нужно всего лишь привыкнуть к «всеобщей воле» и где собственная ответственность за ставшее слишком сложным существование «поглощается» коллективной ответственностью. Коллектив провозглашает свою готовность облегчить тотальное одиночество и обеспечить безопасность. Но существование человека в коллективе не равнозначно существованию человека в общении с другим человеком. В коллективе личность не освобождается от своего одиночества, оно как раз объединяет всех членов коллектива. Человеческое одиночество здесь не преодолевается, а только лишь заглушается. Ситуация состоит в том, что одиночество остается в принципе непреодолимым.

На основе теоретических выводов М. Бубера можно проанализировать нашу современную ситуацию. Парадоксальное положение человека в тоталитарном государстве – одновременно и в качестве «винтика в огромном механизме» и одиночки, остающимся чужим и другим, и себе – это наше прошлое, цепко держащее нас в своих «отеческих» объятиях. Но и в будущем, которое ныне представляется далеко не в розовых тонах, также будет проживать новый, пусть и модифицированный «человек-одиночка». Одиночество сейчас является животрепещущей проблемой любого социума – и крупного города, и маленького села (в особенности «вымирающих» деревень). Урбанистические ритмы густонаселенного города диссонируют с внутренним самочувствием человека, отторгают его от переплетающихся потоков городской жизни. Конечно же, социальное одиночество сильнее проявляется в городах, где социальные связи имеют сложный и разветвленный характер, при котором выпадение «отдельных звеньев» остается неизменным и быстро восполнимым. Одиночество в городе, в частности, бросается в глаза контрастом непрерывного городского движения и чувства внутренней выключенности человека (при вынужденном внешнем подражании общепринятым поведенческим стереотипам и нормам). Человек чувствует себя одиноким, автономным, общее движение может угнетать его своей хаотичностью и принципиальным отсутствием глубинной логики, либо своей «заведенностью», что вызывает мысль о трансцендентных и непостижимых внутренних механизмах, ускользающих от понимания. Общество неуклонно движется по пути превращения в толпу безымянных одиночек», – писал М. Маклюэн[95]. Современный одиночка предстанет как человек, утративший свою индивидуальность и обретающий успокоение, заняв место в толпе – родной стихии подобных «анонимов» – «одинокой толпе» Д. Рисмена[96]. С его точки зрения, индивиды, «ориентированные на других», обособлены от своего истинного «Я», своих чувств и своих ожиданий. Личность может приобрести синдром обеспокоенности и чрезмерную потребность в пристальном внимании к себе со стороны других людей, которая иногда удовлетворяется не полностью. Члены нашего «направленного во вне» общества образуют «одинокую толпу» (тема «фланера» в постмодернизме).

Эффективная деятельность в нашем мире все настойчивее требует отказа от того, что составляет ядро личности, хотя мы и знаем, что наша «способность эффективно действовать» связана с ощущением собственной личности и даже является ее показателем. В современном мире индивидуум выныривает из анонимности, которая присуща жизни в этом мире, чтобы быстро выполнить какую-то деловую или общественную роль, меняющуюся от случая к случаю. В том, что начинает обретать ценность личность, способная отказаться от самой себя, и состоит трагизм положения современного человека, превращающегося в «пластическую личность», в полое существо. Э. Фромм в «Бегстве от свободы» (1941 г.) рассматривает «авторитарный характер» как особенность «садомазохистской личности», тяготеющей к авторитарности. «Человек восхищается авторитарностью и склоняется к подчинению ей, но в то же время он сам хочет быть авторитарным и подчинять себе других»[97]. Одинокая и подавленная «авторитарная личность» мечется между сладкими грезами и взрывоподобной жестокостью, тем самым вытесняя из сознания грехи конформизма. По Фромму, именно «автоматический конформизм» представляет собой один из механизмов спасения от неосознаваемого страха одиночества, бессилия – «решения, которого большинства нормальных индивидуумов находят в современном обществе»[98]. Оно состоит в утрате самого себя, усвоении стереотипов, предлагаемых моделями культуры, и превращении в такого индивида, каким его ожидают увидеть другие. Фромм особо отмечает, что положение о том, что «нормальный» способ победить одиночество – это стать автоматом, противоречит «одной из самых распространенных идей о человеке в нашей культуре» – идее о свободе мышления и поступков большинства людей, основанной на искренней вере индивидуумов в субъективное происхождение их мыслей, чувств, желаний – опасной иллюзии, как считает Фромм, мешающей изменению исторических, социальных условий, ответственных за такое положение.

Существует одинокий человек, выносящий свои страхи и удачи «вовне», находящий уединение среди одиночек – среднестатистических граждан, обтекаемых, как морские камешки, сглаженные потоком толпы. Такой одиночка лишь смутно чувствует опасность индивидуального одиночества, запустение души, остро ощущаемое, когда он остается наедине с собой, а потому он панически бежит от опасности в объятия унифицированного мира. Не раз отмечалось, что конформизм и индивидуализм – это вовсе не противоположности, а взаимодополняющие характеристики «частичного» человека, воспринимающего коллективность в качестве внешней враждебной для себя силы, с которой нужно либо слиться, либо бороться в индивидуалистическом протесте. Тема свободы своеобразным образом преломляется в проблеме одиночества. Сартр пишет, что цена свободы – это одиночество. Как индивид ответственен за свою свободу, так же он ответственен и за свое одиночество. С одной стороны, в одиночестве заключена нравственность, ибо я один и ответственен по отношению к себе. С другой стороны, индивид не ответственен за бытие ответственности, так как она принадлежит свободе. Личность ответственна за функциональную свободу своего сознания, за создание своей сущности, за свой конкретный выбор в рамках той свободы, которая является структурой сознания. Личность становится личностью только в результате серии таких одиноких действий, то есть одиночество находится внутри всех выборов (действий) личности, и не может быть ею (личностью) преодолено. Наоборот, это одиночество усугубляется потому, что личность должна «создавать» себя как можно яснее и категоричнее, чтобы быть «оригинальным образцом» в отличие от остальных. Сартр помещает этику и одиночество в сущностно – эгалитористский контекст.

Ницше видит высокую мораль самости в преодолении негативного одиночества (loneliness) и трансформации его в творческое позитивное одиночество (solitude). Примером своей жизни Ницше доказал моральность уединения и был назван аристократом одиночества. В одиночестве заложена основная человеческая ценность – тяга к целостности. Каждая историческая эпоха предлагает свою форму целостности (цивилизация, средства масс-медиа, культурные формы и т. п.). Основная причина этой тяги – метафизическая отдаленность индивида. Для современного человека объекты мира лишены всякой взаимосвязи и продолжительности. Мир объектов выглядит как нереальный или даже ирреальный. Мир непредсказуем. Дезинтеграции мира объектов соответствует внутренняя фрагментарность индивида. Где же то место, в котором личности и вещи способны существовать интимно – значимо и связаны стабильно и ясно? На протяжении человеческой истории эту целостность искали в мифологии, искусстве, религии, науке, философии. Каждая из этих культурных форм на какое-то время «облегчала» переживание одиночества человека, но только философия всегда «усугубляла» его.

В современном мире все более заметны черты и проявления боязни замкнутости и одиночества – болезненной клаустрофобии (страха закрытого и узкого пространства). Начиная с эпохи Нового Времени «идеей» западной цивилизации являлось развитие и расширение рациональности. «Идея разума» всегда определяла и опережала религию, философию и науку, которые сформировали, в свою очередь, рациональный тип личности. В конце концов рациональность расширила мир до своих пределов: картина мира сжалась, породив переживания эмоциональной подавленности для современного человека (аналогично кантовскому эстезису). На сегодняшний момент подобный настрой в теориях «индустриальных и постиндустриальных обществ», в теориях «отчуждения» и «кризиса культуры» указывает на то, что эта болезнь предопределена ситуативным фактором. А ситуация такова, что достигнув определенного предела, рационалистическое определение мира рождает вопрос: а что за? Несомненно, мир больше «мира рационального». Попытка проникнуть и заглянуть в больший мир сопряжена с чувством беспокойства и неустроенности, вызывает желание перейти от идеи рациональности к идее трансцендентальности, где трансцендентное выводит человеческое существо за пределы его собственной истории. Существует два механизма выхода и восприятия реальности. Для первого органично присутствие внутреннего, первоначально невидимого, рационально неидентифицируемого. Впоследствии это становится причиной и оправданием любого его действия и поступка. Эту невидимую данность можно рассматривать в феноменологическом смысле как «ноумен» – кантовскую «вещь в себе». В экзистенциальной ситуации это оформляется в «страсть», «порыв». В этот момент проявляется плоть исторической индивидуальности. Это не иррациональное (дух) или бессознательное (инстинкт), а «нечто», лежащее внутри пределов сознательности, но не определяемое рациональностью, что может рассматриваться как попытка выйти за пределы рациональности, не уходя в сферу трансцендентального. В этом случае «идея» несет в себе потенциал для разрешения сверхзадач. Например, консолидация «мыслимых и немыслимых» усилий в нужный, экстремальный момент (состояние войны, ситуации кризиса и «пограничные» ситуации вообще).

Что определяет развитие того или иного культурного образования: либо «идея» в становлении нации (в смысле дюргеймовского общественного сознания), либо менталитет народа вырабатывает систему ценностей? Если для второго механизма идея есть «понятие разума» (Кант), то для первого – идея как смысл культуры есть своеобразная связь «бытие – сознание», то есть органическое сочетание коллектива и личности, субъективного и объективного – точка пересечения мира и личности. Личность, свободно вышедшая из своих границ, индивидуализируется в коллективе, а коллектив организуется в личности, а не где-то между ними. Подобный способ самосознания дает надежду на социальное решение современных проблем, через преодоление психологии «Я и Иной».

Идея западного индивидуализма привела к кризису идентичности – «люди потеряли чувство личной тождественности исторической преемственности». Самость (self) в западной теории, состоит из Субъективной фазы (I) и Социальной фазы (Ме), где идентичность понимается как канал, через который человек воспринимает себя как Объект, посредством опыта созерцания себя и других, т. е. через акцент, в феноменологическом смысле, на рефлексивный слой сознания. Отсюда возникает проблема кризиса рациональности в области сознательных и культурных явлений, в потере способности их объективного познания». «Если в нашей картине Объекта есть место для чего-то произведенного в ней совершенно инородными силами, то мы эти Объекты не понимаем, они «мистичны», «трансцендентальны», «ирреальны»[99]. Трактовка понятия «индивид» (индивидуальность) менялась на протяжении истории определенных культурных эпох. Понятие «индивидуальность» в эпоху Возрождения отличается от понятия «индивида» эпохи Просвещения, в то время как оба понятия различаются с понятием «идентичности» эпохи Современности/Постсовременности. В XVIII веке доминировало дифференциальное существование человека, концентрация в самостоятельной точке «Я», освобождение самого по себе ответственного Бытия от слияний, связей, насилий, совершаемых историей и обществом. Человек – абсолютное индивидуальное бытие. Эта абсолютная метафизическая свобода индивида и чувство, что он всецело предоставлен самому себе и что он питается силами собственного Бытия, приводило человека к осознанию неспособности выносить свое одиночество и свою ответственность. Это заставляло такой индивидуализм искать опору в принадлежности к природе вообще и в равенстве всех индивидов. В XVIII веке значение индивидуальности состоит не в том, что сфера ее существования сосредотачивается вокруг самостоятельного Я и есть замкнутый в себе мир, а в том, что содержание этого мира, качество сущностных сил и проявлений у разных индивидов различны. Г. Зиммель назвал индивидуализм эпохи Возрождения качественным, сутью которого является творческая личность. В XIX веке считали, что индивидуальность детерминируется множеством влияний извне. В ходе исторического развития индивидуальность усиливается, когда, с одной стороны, общество становится настолько объемно, что его связи носят только рациональный характер и поэтому уже не устанавливаются нормы индивида в целом и его поведения; с другой стороны, когда интересы большого числа членов социальной группы в индивиде пересекаются и он должен самостоятельно отдавать предпочтение некоторым из них, находить компромисс между ними. В индивиде становится всеобщим то, что раньше характеризовало только «чужого». Так как индивид меньше связан значимыми социальными отношениями, то потенциально он более свободен, а интеллектуально более объективен. Если, по К. Марксу, только устранение «отчуждения» восстанавливает полную индивидуальность, то Г. Зиммель в «Философии денег» (1900 г.) утверждает, что именно возникающее в Новое время отчуждение создает соответствующий индивид. Индивидуализм эпохи Просвещения, который через процесс индивидуализации создает свой тип личности, по мнению Зиммеля, носит название «количественный».

На всем протяжении человеческой мысли тема индивидуальности раскрывалась в двух аспектах: положительном – как оправдание индивидуальной свободы (если Гете «освобождал» индивида от другого индивида, то Кант «освободил» человека от природы), и отрицательном – как констатация человеческого одиночества. Одиночество индивидуальностей объединяет эпоху Возрождения и эпоху Просвещения за счет природы тотальности. «Тотальность» есть представление об абсолютной замкнутости. Все, что находится внутри произвольно очерченных границ, не может выйти за их рамки, а то, что находится вовне, не допускается внутрь. Основные характеристики этой философской категории – замкнутость и всеобъемлемость (замкнутость Кантовского «Я» и всеобъемлемость «индивидуального Бытия» Гете). В понятии «индивида» обычно видят только специфическое различие: чем он отличается от других индивидов. Однако это не касается индивида в действительности, его сущности, составляющей живое единство, в котором скоординированы или даже сплетены сравнимые и несравнимые элементы, действующие совместно без внутреннего различия в рангах. Индивид есть весь человек, а никак не то, что остается после лишения его того, что имеют и другие. В известном же смысле качественную единичность отрицать нельзя. Несравнимость с другими заложена в глубочайшем пласте личности, который каждая личность недоказуемо, но и неопровержимо ощущает как то, что она ни с кем не может делить и никому не может сообщить – качественное одиночество личной жизни, изолированность, которая ощущается в зависимости от степени самосознания. Кроме того человек также чувствует индивидуальность всего своего существования в целом. Даже если в ряде отдельных случаев индивиды и совпадают, но тотальность жизненного процесса – со всеми своими внешними и внутренними определениями и событиями – не повторяется. Область сравнимости, содержание которой доступно общим законам действительности, находится в средних пластах личности, ее внутреннее центральное и феноменальное – тотальное начало носит отпечаток несравнимого, лишь единожды существующего.

В современном представлении человек перестал восприниматься как нечто тождественное самому себе, своему сознанию, само понятие «личность» оказалось под вопросом. Социологи и психологи предпочитают оперировать понятием «персональной» и «социальной идентичности», с кардинальным и неизбежным несовпадением социальных, «персональных», биологических функций и ролевых стереотипов поведения человека. Так, например, И. Ильин пишет: «Сегодня наиболее влиятельной является модель представления о человеке не как об «индивиде», т. е. о целостном, неразделимом субъекте, а как о «дивиде» – фрагментарном, разорванном, смятенном, лишенном целостности человека Новейшего времени»[100].

Достигнув сверхдетерминированности, сверхобусловленности индивидуального сознания к концу XX века теоретическая мысль общества начала искать свободное пространство для «своего» индивида. Таким свободным пространством постструктуралисты называют пространство, оставшееся по краям конкурирующих структур. Если даже и предположить наличие данного пространства, то само ощущение индивида, возникающее в этих целях – просветах между «льдинками» структур, оккупирующих практически все пространство «жизненного мира» (т. е. того мира самосознания, которым они собственно и оперируют и за пределы которого в своих рассуждениях не выходят) не способно приобрести то чувство связанности и последовательности, которым обладало в своем «классическом виде», то есть как оно самовоспринималось, начиная с эпохи Возрождения и до XX века. Таким образом, эпоха Современности рождает, преимущественно, «чувство одиночества», связанное по своей природе с категорией «цельности». В образе цельности подчеркивается здоровье, органичное, постепенное взаимодействие различных функций и частей в рамках целого, границы которого открыты и подвижны, характеризует существование современного индивида.

В большом и сложном обществе, возникающем в эпоху ускоренного развития техники и разделения труда, позитивизм различает два вида процессов: один из них работает на дезинтеграцию общества, другой – на его консолидацию. К первым относится разрастание производственных и контрольно-управленческих систем, систем связи, распределения и т. д. Ко вторым – активизация общественного сознания, подкрепляемая развитием искусства, общественных наук, созданием средств массовой коммуникации. Промежуточную интегрирующую роль выполняет государство, налаживая формальные отношения, контроль и систему принудительных санкций.

Общественное сознание «осваивает» возникшие системы отношений, вводя их в моральный порядок обществ, то есть в систему коллективных представлений, и через них – в мотивационные системы индивидов. По мере освоения общественным сознанием вновь возникающих комплексов социальных отношений они все больше становятся под контроль общественного мнения. Регулирующие же функции государства сокращаются. Процесс частичной «расформализации» производственных и прочих отношений, а также их «морализация» двигают общество в направлении идеала «соборной личности». Противоположные процессы толкают его к идеалу тоталитарной диктатуры. Отсутствие того и другого означает аномию, распад (Дюргейм, Кули).

Индивидуальность здесь – это своеволие, отличность от всего, что не является личностью. Отличность, отстраненность, осознание себя чем-то вне стоящим и сравнивающим, оценивающим, хотя оценивать и сравнивать можно только по отношению к чему-то, к какой-то системе критериев. Эта система критериев, система принципов обеспечивает личности ее своеобразие, ее автономию, ее позицию в жизни и мире. Мир сопоставляется с этой системой принципов, выражающей должное или справедливое, и оценивается. В зависимости от того, насколько мир соответствует должному, личность занимает определенную позицию. Мир же никогда не соответствует должному в достаточной степени, потому что мир – это образование текучее, хаотическое, склонное к «разваливанию», распадению, требует постоянных усилий по поддержанию его в приемлемом состоянии. Основную причину распадения общества видел еще Кант и назвал ее «антагонизмом». Под антагонизмом он понимал «недоброжелательную общительность людей», то есть их склонность вступать в общение, связанное, однако, со всеобщим сопротивлением, постоянно угрожающим обществу разъединением. Между тем предрасположенность к этому очевидно заложена в человеческой природе. Человек склонен общаться с себе подобными, ибо в таком состоянии он больше чувствует себя человеком, но ему так же присуще сильное стремление уединяться (изолироваться), поскольку он в тоже время находит в себе «необщительное свойство» – желание все сообразовывать только со своим разумением – по этой причине он ожидает отовсюду сопротивление, так как по себе знает, что сам склонен сопротивляться другим. Именно так, по мнению Канта, начинаются первые шаги от грубости к культуре: человек начинает осознавать свое положение среди ближних.

Возникает вопрос: каким образом достигается единство в обществе? Единство природы, по Канту, осуществляется исключительно в наблюдающем Субъекте. Общественное единство, по Зиммелю, реализуется только своими собственными элементами, так как они сознательны и синтетически активны. Общество не нуждается в каком-либо наблюдателе. Общественная связь фактически осуществляется в «вещах», а «вещи» в данном случае – индивидуальные души. «Чтобы образовалось единство, не требуется никакого фактора, помимо и вне его элементов, так как каждый из них выполняет ту же функцию, что и душевная энергия созерцателя относительно того, что находится вне его: сознание соучастия с другими в образовании единства и есть фактически то единство, о котором идет речь»[101].

Социальная жизнь индивида неразрывно связана с процессом обобществления. Этот факт ставит индивида в двойственное положение: обобществление движет им изнутри, но одновременно индивид противостоит обобществлению. Индивид есть член организма обобществления и в тоже время является замкнутым органическим целым, бытием для него и бытием для себя. Но сущность и смысл особого социологического априори, основанном на этом качестве, состоит в том, что применительно к индивиду и обществу, «пребывание внутри» и «пребывание вне» – это не два независимых определения (хотя иногда они могут принять и такой вид, и даже развиться до полной взаимной противоположности), но характеристика положения человека, живущего социальной жизнью, в ее нераздельном единстве.

Теперь возникает вопрос: каким образом разрешается двойственность «внутри – вне» находимости индивида? Эта двойственность разрешается через «эстетический Субъект» М. Бахтина. Бахтин вписал Субъект в принцип системности.

Общественная система – это открытая система типа контекста. Вненаходимость обеспечивает возможность построения новой системы по типу контекста, а внутринаходимость – сохранение исходного состава и присутствие самого Субъекта как элемента этого состава. Эстетическая деятельность через оформление делает возможной вненаходимость Субъекта и пространственной, и временной, и ценностной. Бахтин понимает, что Я – и – Другой – это двуплановость ценностной определенности мира. Созерцать эстетически – значит относить предмет в ценностной мир Другого. Это не означает отказаться от своего мира и влиться всем своим существом в какое-либо культурное событие (здесь имеется в виду концепция «вчуствования»). Обрести единый план можно лишь в точке, в которой миры жизни и культурное событие сопряжены в неразложимом единстве и при этом не теряют своей автономии и позиции. Такое состояние достигается путем «переживания», в котором снижается субъект – объектная противоположность. «Объективное становится не только образом или представлением, но и моментом самого жизненного потока»[102].

В социальной теории одиночество изучалось мало, так как достаточным считалось философское обобщение проблемы отчуждения. Сегодня возрастает необходимость и важность оформления «одиночества» в отдельную тему, в силу того обстоятельства, что современное общество неизменно «производит» одиночество. В самом общем виде можно сказать, что одиночество – это наиболее драматическая манифестация недостатка социальности, по своей природе превосходящая феноменальное и проблематическое. Человек – существо многогранное, его сознание выходит за пределы своего «Я» различными способами и в различных направлениях. Но любые способы и направления можно сгруппировать по определенному критерию, в данном случае критерием выступает переживание одиночества. Одиночество – одна из самых острых проблем в современной социальной жизни, затрагивающая изначальные основы человеческого бытия.

В современном мире индивид в поисках истинных критериев жизни стал обращаться к себе, к своим собственным личным переживаниям. Культ человека, живущего для себя, идеи собственной исключительности и превосходства над «толпой» – признаки нарциссического самосознания. Следствие этого – деформация межличностных связей, ослабления родственных уз и т. д. Реальные связи превращаются в фактор взаимного отчуждения. Внутренняя эрозия общества проникает в глубинные основания личной жизни. В своей субъективной самоизоляции индивид не находит внутреннего удовлетворения. Его личная свобода оборачивается тоскливым одиночеством. В материальных интересах люди разобщены; их глубинная духовная потребность состоит в объединении, в создании общности, в преодолении одиночества.

У. Садлер и Т. Джонсон выделяют четыре типа одиночества в современном мире: экзистенциальное (или космическое), культурное, социальное и межличностное[103]. «Социальное» означает построение организационных связей, отношений, образующих структуру, внутри которой взаимодействуют индивиды и группы. «Социальное» в смысле системы нормальных значений, влияющих на действия субъекта, часто ассоциируется с европейской традицией в социальной философии, представленной именами М. Вебера и Э. Дюргейма. В данном случае принцип «социальности» применяется как метод анализа одного из видов одиночества. При этом мысль Э. Дюргейма о том, что общественное сознание отражает потребность в как можно более частом и более тесном взаимодействии человека и общества, а также представление о том, что совершенствование социальных отношений способно облегчить страдания отдельного человека, являются, по нашему мнению, наивными. Сегодня существуют следующие тенденции объяснения социального в рамках современного западного гуманизма: тенденция абсолютизации духовного кризиса и тенденция поисков путей возрождения личности.

Социальная жизнь не раскрывает все внутренние потенции и потребности человека. Стремление человека обратиться к сфере личностно-индивидуального рождается из неустроенности общественного бытия, несоответствия социальных целей индивидуальным. Социальное поведение рассматривается как эмпирическая ориентация индивидуального сознания на социальные нормы, а не как выражение общественной сути человека. Острые формы социального одиночества обозначены такими понятиями социальной изоляции, как неприятие или даже изгнание. Есть и более тонкие формы социальной изоляции, когда, например, социальная исключенность лишает людей членства в группах, которые они считают очень важным и желательным для себя. Здесь необходимо оговориться, что одиночество не может быть приравнено к физическому состоянию изолированности человека.

Одиночество – это субъективное внутреннее переживание. Простое сведение одиночества к изоляции примитизирует контекст переживаний. К перечисленным общим факторам, содействующим возникновению социального одиночества, добавляются и другие, широко распространенные в современном обществе, помогающие объяснить рост этого типа одиночества сегодня. Самые значительные из них: увеличивающаяся раздробленность общества вместе с растущей социализацией; высокая степень мобилизации; неопределенность традиционных социальных границ; распад традиционных групп и недолгая жизнь групп, претендующих на определенное место; высокий уровень ожидания, связанный с социальной позицией; третирование точки зрения отдельного индивида. «Цивилизация, которая ради прогресса и роста разрушает малые жизненные группы, сделает людей одинокими и несчастными», – заметил Хоманс[104]. Одно из следствий гигантских социальных изменений состоит в появлении этого типа одиночества в огромных масштабах.

В современном западном обществе, как свидетельствует анализ работ Сартра и Бубера, успешно бороться с многоликим одиночеством способен только «совокупный» и «индивидуальный» субъект, ориентированный не столько на сознание продуктов деятельности объективации, которые могут становиться в условиях социального отчуждения враждебными человеку фетишами, сколько производящий межчеловеческие связи, общение, гармонические отношения. В дихотомиии Я-Другой общение ограничено пределами отдельных людей, одиноких, по сути, существ, мучительно отыскивающих встречные тропинки. Каким же образом, с одной стороны, превозмочь герметичность индивидуалистической антропологии, а с другой – избежать требований теорий, признающих необходимость отказа от собственного «Я» ради приобщения к единому сознанию»? «Я» осознает себя и становится самим собой, только познавая свою сущность «для», «через», «с» помощью Другого – такого же «центра» единственности, познавая на границе своего и чужого сознания, в «напряженной встрече». Социальное одиночество непосредственно связано с понятием «интимности». Одиночество – это нехватка основных потребностей интимности. Интимность, с одной стороны, является последней стадией Внутреннего, с другой – она касается краеугольного камня Свободы Другого. В любом случае, интимность – наиболее личный аспект субъективности в духовном, ментальном и физическом измерениях. Подлинная интимность освобождает индивида от субъективного, в этом смысле она объективна, а поэтому когда есть недостаток интимности, то взгляд на объективную реальность неверен. Интимность познавательно – объективна, если/когда она переступает предел субъективности и постигает объективный мир, оживляя и объединяя его ценности и значения. Можно говорить о «трансобъективности» интимности, поскольку она высвобождает интерсубъективное, включая в себя самую сокровенную стадию Субъективности. Подлинная интимность неизменно приводит к желанию избежать, «победить» одиночество. Поэтому одиночество становится следствием либо недостатка разделенной интимности, либо недостатка интимной разделенности.

Следующей причиной возникновения одиночества является отсутствие желаемого присутствия Другого, но это отсутствие осознается как присутствие, хотя оно ощущается как отсутствие и именно как отсутствие Другого. Не только отсутствие Другого, но и ощущение присутствия этого отсутствия создает чувство одиночества. Кроме чувства одиночества, это отсутствие рождает состояние истощенности и пористости внутри одинокого Я. Индивид ощущает себя опустошенным. Желаемый Другой оставляет присутствие своего отсутствия, как своего рода, эмоционально – регулирующий идеал, в котором все говорит о дефиците и недостатке полного Бытия в состоянии социального одиночества. Одиночество так же состоит из комплекса негативных эмоций, которые в итоге могут привести к отрицанию Бытия вообще, а в индивиде – к признанию внутренней никчемности. Здесь одиночество переживается как потребность индивида реализовать свою социальность. В результате мир выглядит недружелюбным, опустошенным, непроницаемым для человеческих нужд, что приводит к пониманию случайности и абсурдности жизни (экзистенциализм).

Чувство одиночества в психологии часто связывают с низким самоуважением, застенчивостью индивида, чувством отчужденности, излишним самоконтролем, с затрудненной социабельностью, с неудовлетворенностью в социальных отношениях. Эмоциональное переживание одиночества связывается с характером интеракций индивида. Наиболее ярким примером изучения сущности одиночества через обнаружение признаков в нем самом может служить опыт психиатрии. Сегодня на Западе все чаще предлагают рассматривать видоизмененную структуру личности психически больного как особого типа познавательной деятельности. Наиболее известна теория М. Фуко, в которой эта особая форма познания ставит под сомнение целостность общепринятой рациональности, поскольку несет на себе печать размыкания социальных отношений и базируется на восприятии отчуждения. Традиционная же психиатрия рассматривает безумие лишь в рамках персональности, не видя тех его причин, которые помещаются вовне – в мире. Фуко поднимает вопрос о безумии как типе социального опыта.

К нашей проблеме одиночества наиболее близок аутизм как заболевание. Аутизм означает уход больного в мир собственных субъективных переживаний. Аутизм олицетворяет ту область психиатрической патологии, где изоляция человека от окружающей среды обусловлена не нарушением функционирования отдельных анализаторов, а сложными, еще не доступными изучению нарушениями высшей нервной деятельности, имеющими личностную характеристику больного в целом. В аутическом мире больного «осуществляют» неисполненные в действительности, крайне настойчиво пробивающиеся, личностнозначимые, большей частью неосознанные потребности. Были проведены экспериментальные исследования физически изолированных людей, испытывающих состояния одиночества. При этом изначально здоровый человек при длительном нахождении в одиночестве испытывает необычайные психические состояния: происходит изменение самооценки, появляется чувство присутствия постороннего человека, вследствие чего возникает синдром раздвоения и деперсонализации личности. Для того, чтобы как-то установить связь с окружающей средой, у данного исследуемого наблюдаются попытки создать собеседника, помощника, руководителя внутри себя. Это только часть изменений, происходящих с человеком, который находится в длительном состоянии абсолютного одиночества. Таким образом, проблема одиночества может наглядно показать фатальность патологического состояния для человеческой психики.

В рамках символического интеракционизма одиночество можно определить как чувство индивида, возникающее в тех случаях, когда он осознает свою переживаемую форму интеракции как неадекватную. Одиночество зависит от социальной самости, которая желает быть вовлеченной в смысловое взаимодействие со значимым Другим. Одна из характеристик эмоционального переживания одиночества – это его включенность в три временных измерения. Люди часто ощущают себя одиноко без какого-либо определенного события, объекта, личности, взаимоотношения или настроения, переживавшихся в прошлом. Это часто проявляется в «тоске по дому» (ностальгии). Индивид реконструирует в воображении эти значимые моменты и встраивает их в текущие события. Специфика заключается в том, что у индивида возникает желание только повторить конкретные события прошлого, но не продолжить те же события в настоящем или будущем. Одиночество в контексте с будущим называется «тревогой одиночества». Оно, в первую очередь, связывается со страхом потерять сегодняшнего партнера взаимодействия и связано с бессилием построения новых взаимоотношений в будущем. Эта неспособность создания желаемых отношений называется «отчуждением» в современном обществе. Ощущение одиночества на интерактивном уровне подтверждает вечный характер одиночества вообще. Одиночеству присуще прошлое, настоящее и будущее, причем, прошлое и будущее представлены косвенным образом и всегда непосредственно переживаются в настоящем, в «здесь – теперь» Бытии. Особенно это очевидно при попытках объяснить внутренний мир личности и ее место в культуре. Рациональность ограничивает возможности наблюдателя быть Субъектом, то есть автономным, конечным, деятельным источником содержания сознания, отсюда и проистекает тяга Запада к трансценденции, как предположении возможности такой реконструкции процессов сознания, отражения, знания, где можно представить автономного, независимого Субъекта в качестве последнего и конечного источника утверждаемых и высказываемых им содержаний. Здесь мы говорим не о запредельном – божественном, а об «идее трансцендентального», что не является религиозной трактовкой «русской идеи». Речь идет о том, что в различных культурах имеют место разный надстроенный слой сознания и свои термины (коды) слоя.

В отличие от западного человека, русскому присуща трансценденция пространственных барьеров – опыт слияния с другим человеком в состоянии двуединства (слияние в одно состояние без потери собственной самоидентичности), опыт полного отождествления с ним, подстройка к сознанию целой группы лиц (сильно развито коллективное сознание). Это говорит о том, что русский человек способен переживать одновременно или попеременно различные формы идентичности (теории о «симфонической личности», о «культурсубъекте», принципы «соборности»). Традиционно «русскую идею» связывали с религиозностью и духовностью народа, где эти понятия входили в сферу трансцентентального. Сегодня духовность понимается как неотъемлемое свойство психики, проявляющееся спонтанно. Личность, соприкоснувшаяся с этим уровнем своей психики, автоматически вырабатывает новое мировоззрение, в котором духовность представляет собой естественный сущностный, жизненно – необходимый элемент существования. Любой способ бытия, отрицающий духовность, предельно деструктивен и в личном, и в коллективном плане.

Выводы

1. Одиночество современной личности является следствием социального отчуждения.

2. Социальность и коллективизм не преодолевают, а только лишь заглушают одиночество человека.

3. Общество постмодерна – общество одиночек в толпе.

4. Конформизм – форма спасения от неосознаваемого страха одиночества.

5. Цена свободы современного индивида – его одиночество.

6. «Необщительное свойство» – естественное желание личности к уединению.

7. Социальное одиночество – драматическая манифестация недостатка социальности и интимности.

8. Одиночество и изоляция не тождественные понятия.

Одиночество как «точка пересечения» философии и психологии

Мы никогда не «излечим» одиночество. Но, осмыслив его, мы сможем лучше понять человека, поскольку истина заключается в том, что человек по своей сути – и метафизически, и психологически – одинок.

Бен Миюскович

Одиночество личности в рамках психологического подхода – трансцендентально – экзистенциальный подход – метафизический подход к интерпретации личности – философствование как психологическая практика – философия как психотерапия

А. Уоттс (в книге «Психотерапия. Восток Запад») полагает, что психологические проблемы современного человека связаны с тем, что он путает реальность с так называемой социальной майей (иллюзией, игрой). В частности, имеется в виду конфликт между осознанием себя в качестве индивида и тем, что говорят о нем другие, чего от него ожидают. Правила социальной коммуникации часто содержат в себе противоречия, ведущие к коллапсам в мышлении, чувствовании, действии. Часто запутанность в себе самом – в силу ограниченного и обедненного видения своей роли и идентичности – порождает чувства изолированности, одиночества, отчуждения. Многообразные различия между индивидами и их социальными контекстами ведут к такому же множеству попыток освобождения от этих конфликтов. Одни «выходят» через неврозы и психозы, другие – через массовые развлечения, религиозный фанатизм, алкоголизм и т. д.

Общество убеждает человека делать то, чего оно от него хочет, выдавая свои принципы за принципы внутреннего «Я» индивида. «Чего Мы хотим, того и Ты хочешь». Это «двойная связь». Подобно тому, как мать говорит ребенку, желающему зайти в лужу: «Дорогой, но ты же не хочешь лезть в эту грязь». Это и есть основные причины психологических конфликтов и «пространство» для деятельности психологов и психотерапевтов.

Поэтому основными задачами психологии на сегодняшний день являются: во-первых, достижение трансформации сознания, внутреннего чувства своего существования; во-вторых, избавление индивида от внешних условий, навязанных ему социальными институтами.

Для философов этот конфликт значительно шире, назовем его – конфликт между человеком и миром, – а это уже выходит за рамки социальных проблем. Поэтому на многие вопросы, связанные с противоречиями существования человека в этом мире, психология не знает ответов.

Методологической ошибкой классической психологии является признание субъект-объектной дихотомии; признание эгоцентрического сознания.

Между тем для современной философии очевидно, что западное эгоцентрическое сознание представляет собой ограниченное и обедненное сознание, не укорененное в реальности. Необходимо освобождение от эгоцентризма сознания. Тогда жизнь переживается не как встреча субъекта и объекта, а как игра противоположностей. Индивид играет свою роль, вместо того, чтобы принимать ее всерьез. Жизнь перестает выглядеть проблематично, если/когда понятно, что Эго есть всего лишь социальная функция.

Можно выделить основные недостатки психологии: а) излишний сциентизм – ориентация на западную психологию, которая исторически придавала значение изучению души или ума как клинического объекта; б) отсутствие общепринятой теории и единой научной терминологии (так, некоторые технологии такие, например, как лоботомия или шокотерапия являются попросту результатом отчаяния); в) не использование философской методологии в практической деятельности психологов; г) отсутствие знания философии приводит к тому, что современный психотерапевт практически ничего не знает о скрытых метафизических предпосылках, лежащих в фундаменте всех основных форм психологической теории; тем более, что современная психология не может не вступать во все более тесный контакт с неврологией и биологией, социологией и антропологией; д) дуалистическое видение человека в психотерапевтической практике: эго и бессознательное, психологическое и соматическое, субъект и объект, принцип реальности и принцип удовольствия, разум и инстинкт. Как известно, Фрейд пришел к этому в конце жизни: он понимал, что конфликт между принципом удовольствия и требованиями принципа реальности, нуждам цивилизации является неразрешимым. Более чем понятно, что в эпоху расширения социальных обязательств и требованием дисциплины со стороны цивилизации ситуация стремительно ухудшается. Или, может быть, напрасно Фрейд и Юнг считали, что иррациональное поведение – это историческая регрессия, варварство человека, а это протест против «двойной связи» внутренне противоречивых социальных институтов; е) «личный интерес» психотерапевта: он хочет «выиграть» контригру со своим пациентом и таким образом психотерапия вырождается в борьбу за власть.

Между тем в самой психологии имплицитно заложен «выход» в новую парадигму и в частности: концепция бессознательного Фрейда – это первый шаг к метафизическому уровню субъективности, неосознаваемость того, что обусловило наши мысли и действия – метафизические основания духовного опыта; идея Людвига Бинсвангера, согласно которой мир по отношению к человеку предстает трояким: наши биологические или физические основания, социальные отношения, наша собственная внутренняя жизнь и самосознание. Не может быть адекватной терапии, которая не принимала бы в расчет все эти три царства отношений; обзор психотерапевтических практик, показавший, что:

– все психотерапевтические практики чаще всего извлекают информацию из бессознательного опыта клиента;

– достижение психотерапевтического эффекта происходит за счет осознания;

– наблюдается сдвиг парадигм – от естественной в сторону гуманитарной, например, от психоанализа Фрейда до трансактного анализа Э. Берна;

– задача психолога при самоинтерпретации информации клиентом – это создание соответствующей атмосферы;

– необходим обязательный диалог;

– современные приемы стали высококонтекстуальны, так как кроме вербальных средств общения активно используются невербальные;

– дальнейшее развитие психотерапевтических практик будет основано на использовании феноменологической и герменевтической методологии.

Основополагающей проблемой, включающей в себя многие аспекты психотерапии является проблема одиночества личности. В психологии одиночество в основном исследуется в рамках субъективного бихевиоризма, ориентированного не на наблюдение, а на объяснение. Так, все методики измерения одиночества предполагают не схватывание целостности, а констатацию ее отдельных составляющих: когнитивно-психических механизмов; причин; поведенческих реакций на эти причины. Эти исследования, однако, не решают основной проблемы – проблемы полноты описания одиночества. Для психологической науки она является неразрешимой в силу невозможности построения единой теории, а следовательно, проблема фундаментальной противоречивости человека и мира в рамках психологии продолжает оставаться нерешенной.

Посмотрим на проблему одиночества философски, используя методологию трансцендентально-экзистенциального подхода. С этих позиций, одиночество представляет собой залог экзистенциальных состояний и прикосновений к метафизическому. Одиночество есть «экзистенциал, концентрирующий смысложизненную проблематику в едином месте – в «точке» «Я», окруженной личностными границами», и предполагающий переживание собственной само-данности (самоидентификация с аутентичным «Я») и организацию собственной ценностной сущности, самости. Одиночество является способом установления сущностных характеристик «Я», самости (на украинском языке одиночество звучит как самостнiсть)».

Согласно экзистенциалистскому понятию существования, функции субъекта и объекта в бытии принципиально различны (объект «существует», а субъект «переживает»), поэтому человек не познает себя или окружающий мир, а переживает их. Это означает, что через момент переживания одиночества рождается личность. Субъект самосознания личности и есть переживание одиночества.

Одиночество – это не индивидуальное явление, не особенность индивидуальной биографии, а объективный всеобщий факт живого бытия – независимо от того, сознается оно индивидом или нет. Личная проблема – это покинутость, неподтвержденность объективной достоверности собственного бытия. По факту рождения человеку предоставляется (даруется): во-первых, обособленное, автономное бытие, которое он обретает, когда рвется пуповина – последняя непосредственная связь с материнским телом. В этот самый миг человек обретает одиночество как величайшее явление, к которому стремится весь процесс эволюции (чем выше уровень сознания, тем глубже осознание одиночества); во-вторых – ощущение достоверности собственного бытия, складывающееся из чувства определенности границ своего тела, различимости своего голоса, утверждения собственного «Я» в пространстве социальных отношений и пр. «Я» одиноко и в этом остром и мучительном чувстве одиночества переживает свою личность, свою особенность, свою единственность, неповторимость, свое несходство ни с кем (другим субъектом), ни с чем (любым объектом) на свете.

Как личность человек начинается с рефлексии над собственным одиночеством. Личность – это, в конечном счете, обобщенная форма пребывания сознания наедине с собой. Поэтому, общаясь с другими людьми, человек, прежде всего, должен обучиться общению с самим собой, т. е. пережить одиночество.

Вступить с собой в полноценный человеческий контакт крайне трудно, так как образцы, освоенные при общении с другими, для этого по большей части не подходят. Чаще всего ошибочно применяется «социальное сравнение» и результат – либо чувство собственной неполноценности, либо нарциссизм.

Даже в рамках социологической концепции личности, где «личность – это совокупность социальных ролей, исполняющихся человеком в течение его жизни и усвоенных в процессе их исполнения» одиночество полезно в том смысле, что роли, исполнявшиеся человеком на протяжении жизни, определяют характер отношений человека, которые он установил с самим собой. Отношение – это внутреннее общение с самим собой (сам себе отец и сам себе сын, сам себе судья и сам себе подсудимый).

Одиночество являет собой процесс осознания своего существования. Речь идет об автономности индивидуальности. Стремление к одиночеству – это стремление контактировать с другой индивидуальностью на уровне духа, посредством обмена культурной символикой. По мнению К. Ясперса, для установления подлинной «экзистенциальной коммуникации» человек должен быть одиноким, противостоящим другому и своему миру.

Одиночество означает начало трансцендирования, т. е. обретение опыт свободы, независимости по отношению к предметному миру. Выпасть из мира предметности – это значит занять по отношению к миру позицию, предстать перед ним. Это позиция метафизики, а таким образом, философа.

Поиск метафизического уровня субъективности человека актуализирует для современной науки перспективы прогресса познания, поскольку позволяет расширить абстрактное рациональное знание до уровня, с одной стороны, индивидуально-личностного, с другой – универсально-всеобщего и цельного знания.

Историко-философский генезис концепции личности («Я» и «Личность») в рамках трансцендентально-экзистенциального подхода можно представить следующим образом:

«Я»

– предпосылка нашего, человеческого мышления (Юм).

– необходимая предпосылка мышления, которая не может не мыслиться и она трансцендентальна (Кант).

– исторически возникшая необходимая предпосылка (Гегель).

– манифестация воли к власти (Ницше).

– необходимая языковая предпосылка (Витгенштейн).

– необходимое сопутствующее явление определенных форм сознания («я думаю…», «Я сомневаюсь, «Я хочу…» и т. д.) (Хайдеггер).

Западная философия вывела «сущностную черту» человеческого существования на уровень самосознания.

Существуют следующие основные подходы к пониманию слова «личность»: 1. Человек вообще (в абстрактном значении); 2. Набор «персональных» свойств определенного человека (ср. личность ученого); 3. Человек, выдающийся своими неповторимыми индивидуальными свойствами.

И. Кант выделяет три центральных значения, определивших истолкование личности: психологическая личность или способность осознавать тождество самому себе в различных состояниях сознания; трансцендентальная личность или единство субъекта познавательных актов, достижимое в трансцендентальной апперцепции (сознании Я); моральная личность, т. е. способность субъекта действовать независимо от механизма природы по закону собственного разума.

В этой связи закономерен вопрос: каким образом эти три аспекта персональности могут быть приведены в непротиворечивое концептуальное единство?

В начале XX феноменологический подход определяет понятие личности как единство непосредственного переживания и интенциональных актов.

Постмодернизм объявил «Кризис Субъекта» как кризис эмансипированного монологически замкнутого Трансцендентального субъекта. На смену Эгологической концепции субъекта приходят концепции «субъективации» (М. Фуко), «коммуникации» (Ю. Хабермас, Н. Луман) и «языковых игр» (Л. Витгенштейн). Согласно этим концепциям, новый субъект – это порождение того или иного опыта: «техники себя», «дискурса», «акта коммуникации» и пр.

Остаются вопросы, касающиеся объяснения приватного интроспективного опыта человеческого «Я», метафизических основ личностной самотождественности и моральности.

Предлагаемый вариант в трактовке личности – преодоление монадологической схемы субъективности. Разрушить монадологическую идею возможно через разрыв имманентности. «Разрыв представляет собой трансцендентное в имманентном», что фактически означает поиск метафизического уровня субъективности человека.

Трансцендирование «Я» ведет к большей индивидуальности и сопровождается одиночеством. Например, что касается структур внутреннего мира человека, то для суфиев очень важен момент обретения лучшего цельного «Я». В этом процессе они отдают предпочтение как самопознанию и самоконтролю, так и мистическим переживаниям трансцендентного опыта, что, конечно же, расширяет внутреннюю реальность человека, выводя ее за пределы концепции Эго. Аналогичным образом персоналисты высказывают идею о «разомкнутости» личности. Человек открыт некой реальности более обширной, чем мир, где протекает его сознательная жизнь, той реальности, которая и предшествует человеку и превосходит его. Эго является лишь частью целостного «Я».

Персонализм, в отличие от феноменологии и экзистенциализма, понятие трансценденции характеризует не собственно сознанием, но человеческой субъективностью, духовным миром личности. Дух – это «особая смысложизненная сфера человеческого опыта, априорная по отношению к предметно-конкретному самоосуществлению человека, «сверх-сознательная и сверх-временная».

Персоналисты, в свою очередь, говорили о «педагогике общественной жизни, связанной с пробуждением свободной личности» (П. Рикер).

Цель персонализма заключается в мобилизации духовных ресурсов человечества для преодоления кризиса. Кризис – это «драма цивилизации», выступившей против человека, и драма человека, потерявшего смысл своего существования, меру человеческого. Персонализм предлагает целостное осмысление проблем человека и его бытия, человеческого мира и цивилизации. Выход из кризиса – это создание новой шкалы ценностей, способных воодушевить человека.

Общий настрой религиозно-философской мысли исторических версий мусульманского суфизма и христианского персонализма позволяет сделать вывод о перспективах исследования расширенной концепции внутреннего мира человека, его субъективности, понимаемых не только в рамках рационалистических или интуитивстско-иррационалистических теорий. Расширение сферы самости человека в области трансцендентного и коммуникативно-духовного наводит на мысль об актуальности применения трансцендентально-экзистенциального подхода к анализу самобытного бытия человека и его места в современном обществе.

Метафизика как акт вопрошания обретает живое значение для самопонимания человека в экзистенциально-антропологическом смысле, раскрывает духовную сущность человека в ее трансцендентном своеобразии. Своеобразие духовного акта дано человеку «a priori». То есть можно сказать, что основные структуры знания о бытии, входящие во всякий акт предметного вопрошания и знания, являются пред-данными.

Обращение к «человекоразмерной» метафизике позволяет начать разговор о развернутой теории субъективности, которая лежит вне пределов постмодернистской проблематики, последняя учитывает только фрагментированного «дивида» с расщепленным сознанием и без какой-либо положительной перспективы обретения гипотетической цельности и избавления от изматывающего чувства одиночества. Фактически речь идет о преодолении субъект – объектной диалектики в пользу обогащения концепции Субъекта, т. е. от «смерти субъекта» к «целостному субъекту». Онтология объектного мира сменяется метафизикой целостного антропологического субъекта.

Одинокое пустое «Я» (в ситуации «смерти субъекта» – это неинтенсивное проживание внутри «Я», неумение создавать внутренние события «Я» (нацеленность на новизну)) превращается в морально-ответственного и свободного субъекта.

К примеру, любое мировое событие, прежде всего, рождается как «чье-то» внутреннее событие, в этом и заключается тайна и загадка роли личности в истории. Выплескивание внутренних событий «Я» вовне и создание таким образом событий для других не делает эти события чем-то внешним и не свидетельствует о том, что лишь будучи выплеснутыми вовне, они обретают свою реальность. Эти события для других уже состоялись для меня, во внутреннем мире «Я», и поэтому я не останавливаю свой взор на них. От произошедших внутри меня событий я не перехожу к выплеснутым событиям вовне, но обращаюсь снова и снова к событиям внутри «Я», относясь к этим внешним событиям лишь через призму моих новых внутренних событий «Я».

Личность означает возможность самой себя, которая не исчерпывается любой самореализацией. Более того, каждая реализация отодвигает «Я» вглубь собственных возможностей. Вслед за деконстуктивистами, которые считают, что структуры в мире нет и что она вносится в него разумом, можно сказать, что в мире нет центра, нет означаемого, но они появляются с личностью. Любое мышление персонологично, так как выражает попытки конечного существа понять бесконечное, а значит, связано с выбором особой, всегда уникальной и неповторимой позиции. Это подтверждает высказывание экзистенциального психолога И. Ялома о том, что встреча с одиночеством делает возможной для человека глубокую и осмысленную включенность в «Другого».

По Виктору Франклу принцип гомеостаза не может служить достаточным основанием для объяснения человеческого поведения. В частности, этот подход оказывается неприменим к таким феноменам человека, как творчество, устремленность к ценностям и смыслу. Принцип наслаждения, равно как и стремление к власти, – это лишь производные от стремления к смыслу.

Главный интерес человека представляет собой его стремления найти и осуществить смысл и цель, а потому стремление к смыслу можно определить как базовое стремление человека. Это одно из ключевых понятий, на которых строится логотерапия…

Пример: «Современное образование основывается на гомеостатической теории, руководствуется тем принципом, что к молодежи следует предъявлять как можно меньше требований. Это верно, что молодежь не должна подвергаться чрезмерным требованиям. Мы должны, однако, принимать во внимание то обстоятельство, что, по крайней мере, сегодня, в век общества изобилия, большинство людей страдают не от избытка, а от недостатка требований. Общество потребления – это общество с пониженными требованиями, которое лишает людей напряжения» (В. Франкл).

По мнению Кьеркегора, практический смысл философии можно определить как экзистенциальную реабилитацию современности, т. е. трансформацию эпохи через экзистенциальное преобразование единичных индивидуумов. Суть этого преобразования заключается в восстановлении способности становиться самостью или самоопределяться в своей конкретно-исторической ситуации. Речь в данном случае идет о своего рода терапии. «Время и люди становятся все более недействительными (неподлинными) – для избежания этого необходима практика экзистенциального (этического) диалога. Философия выступает здесь как коммуникативное (воз)действие, а не как сообщение знания, а как подведение к определенного рода умению – умению быть самостью, т. е. умению не отождествлять себя некритически с «нравами и обычаями» (традицией, «духом времени»), умению ответственно самоопределяться в своем настоящем.

Чтобы работать в этом направлении, философ-терапевт не может быть дидактиком (учителем). Он должен уметь сочетать ответственность с практикой – методически продуманным умением самоустранения, ибо все, что делается, делается ради ответа.

В этом смысле личность психолога – терапевта также намного важнее его принадлежности к той или ной школе теоретической мысли.

Метафизика путем исследования познавательной способности психики личности устанавливает общие качественные формы, критерии и законы всякого опыта, которые лежат в его основе, предваряют его как общие критерии изучения явлений.

Все области метафизического построения, такие как онтология, теория нормативных законов мышления (логика), теория нормативных законов поведения (этика) устанавливают положения, обязательные для мышления и деятельности людей. Эти положения, не выводимые из опыта, по сути являются глубинными законами психики личности и поэтому определяют опыт.

Трансцендентальная метафизика полагает, что формы нашего чувственного (пространство и время) и рассудочного (категории) познания, во-первых, априорны и имеют общее для людей значение, а во-вторых, вне нас не существуют.

Такая трактовка не принимается естественной установкой сознания, поскольку ему (сознанию) необходимо «пережить» методологический принцип сомнения: объект приводится в полную зависимость от субъекта, становится его составной частью. Весь мир личности рассматривается ею как содержание собственного сознания. Все объекты входят в область трансцендентального «Я» и она становится беспредельно широкой.

В своем «Я» личность видит субъективную часть (источник интенций и сами интенции) и объективную. Это позволяет рассматривать как субъективные, так и объективные акты сознания. Можно сказать, что личность превращает себя в объект наблюдения. Способом исследования трансцендентального «Я» является самонаблюдение, интроспекция, рефлексия. Получается, что только рефлексивным путем личность может добыть абсолютно достоверное знание.

Мысль и действие воли не существуют отдельно от сознания, следовательно, в сознании выражается вся действительность внутренних состояний.

Субъект «располагается» выше эгологических вариантов субъективности. Субъективностью человека является Дух – идея «Я» – субъект всех явлений сознания. Субъективность человека не взаимодействует с миром бытия. «Содержание вещей на самом деле не воспринимается Духом извне, а им же самим творится и из него выносится в мир». Никакого внешнего опыта не существует, а всякий опыт есть всегда опыт внутренний.

«Основание познания бытия заключается в человеке». Фактически, в данном случае речь идет об автономии субъективности, для которой весь мир, внутренний и внешний, есть лишь результат объективации. Объективация представляет собой пространственное определение впечатлений вне организма человека. «Объективировать знание есть не что иное, как только представлять». Представление означает образ, содержанием которого служит объективированный комплекс различных дат сознания. Посредством представления человек воспринимает свой внешний мир, в то время как посредством самосознания он воспринимает мир внутренний.

Особенность философской рефлексии: философствование представляет собой процесс думания. Причем процесс вечно запаздывающий, дающий нам некое обобщенное, универсальное знание, свободное от повседневной гонки за происходящим. В пространстве мира есть некая точка, попав в которую мы просто вынуждены обратить на себя внимание и остановиться, пораженные открывшейся вдруг мудростью бытия и мудростью устройства мира (принцип «удивления» у Платона). Философствование – это публичное сознание, т. е. сознание, которое нельзя не высказать. Это сознание высказывается по правилам языка и по правилам самой мысли.

Суть философствования заключается в мышлении о предметах (любых) под углом зрения конечной цели истории и мироздания, а это часть человеческого предназначения (исполниться в качестве человека): человек создается всегда, непрерывно в каждом индивиде.

Цель философствования заключается в том, чтобы вывести человека из сферы обыденного. Предмет философии – это начало человеческого духа в его очевидности. Акт очевидности требует от исследователя дара многообразного созерцания, способности к вчувствованию, глубокого чувства ответственности, искусства творческого сомнения, упорной воли к окончательному удостоверению (истины) и живой любви к предмету.

Философская мысль нацелена на целое и захватывает экзистенцию философствующего. В своих исходных предпосылках и положениях философские идеи сверхрациональны и сверхлогичны. Первоначально они переживаются, а затем уже логика и дискурсивный язык доводит их до слушателя.

Философское сознание есть не только познание, но и интимно-личностное, сопереживающее и сострадающее сознание. «Смерть – вот вдохновляющий гений философии» (Сократ). Если научная истина носит всеобщий характер, то философская истина предназначена для «индивидуального пользования». Философствование помогает приобрести духовное здоровье. «В здоровом духе здоровое тело».

Известно, что Сократ определял философствование как систематическое критическое исследование способности наших суждений о целом, имеющее целью сделать нас более мудрыми. Лучше познать самих себя и таким образом стать лучше.

В своей работе «Философская клиника» Сотонин предлагает теорию прикладного отношения к философии, ее связь с медициной, психологией и психиатрией. По мнению автора, философия есть не что иное, как дитя неудовлетворенности, неудовлетворительного эротического страстного стремления к благу.

Будучи необычной для русского философского дискурса, идея прикладной интерпретации философии тем не менее не является абсолютно инновационной. Фактически, речь в данном случае идет о традициях Сократа (его собственная жизнь как раз может служить подтверждением такой трактовки философии) и Эпикура, которые первыми направили философию на решение проблем жизни и блага. Не затрагивая весь пласт исторических концепций взаимосвязи философии и медицины, в один ряд с идеями Сотонина можно так же поставить «теорию арете-терапии» А. И. Яроцкого и исследование Р. Софрански «Фридрих Шиллер или изобретение немецкого идеализма».

Решение проблемы блага заключается в философском изучении форм и причин недовольства, его предупреждении либо устранении. Недовольство трактуется как такое психологическое состояние эмоционального характера, существенными чертами которого являются угнетенное состояние духа, чувство неудовольствия от большинства окружающих объектов и безразличие к остальным; отсутствие или малое количество сильно радостных переживаний, их быстрое исчезновение и замена обычным угнетенным состоянием.

В связи с этим личность испытывает ослабление интересов и стремлений, безучастность к совершаемому и окружающим людям, легко возникающая злоба против людей, что ведет к ослаблению интереса к самой жизни в такой степени, что может быть чревата попыткой самоубийства.

Недовольство есть не чувство, а переживание настроения, иррадиация определенного чувства: перенесение на все объекты той эмоциональной окраски, которая принадлежит только одному отдельно взятому объекту.

Процесс иррадиации чувств на сегодняшний день плохо изучен науками о человеке.

В центре внимания философии объектом оказывается ненормальная иррадиация чувств и хроническая форма недовольства.

Изучая проблему возможности существования суммированной иррадиации чувств и их интенсивности, Сотонин предлагает более чем развернутую классификацию видов недовольств, включающую в себя 13 квалификаций, сформулированных в результате проведенных опросов. Так, например, разграничиваются соматическое недовольство: иррадиированное неудовольствие от физической боли; ипохондрическое: неудовольствие от сознания своей болезни; церебральное: неудовольствие от патологических процессов в организме; психопатическое: галлюцинации; темпераментное: прирожденная чувствительность к приятному и неприятному (у меланхоликов – от неудач или от слабых ударов по самолюбию, у холериков – от отсутствия выявления своих сил, от серой будничной жизни, от монотонности жизни, у флегматиков – от большого количества энергии, от невозможности вести регулярную жизнь) и т. д., в том числе сексуальное и эротическое неудовольствие от неразделенной любви.

Поскольку в задачи философии входит не только изучение форм и причин недовольства, но и поиск способов и методов его предупреждения и устранения, следует самое пристальное внимание обратить на проблему философской терапии. Она имеет свои особенности, которые можно сформулировать следующим образом:

– смещение от психологических проблем личности к онтологическим;

– осознание неустранимости противоречия «человек – мир»;

– обеспечение устойчивости личности в ситуации кризисов;

– развитие навыков экзистенциальной коммуникации (S – S).

Основные принципы философской терапии заключаются в следующем:

1. Неосмысленная жизнь не стоит того, чтобы жить. Чтобы быть истинным и совершенным человеком, каждый должен подвергать свою жизнь и убеждения проверке с помощью критического самоанализа.

2. Реально существуют эффективные принципы мышления и деятельности, которым мы должны следовать. Эти принципы объективны и истинны для всех. Некоторые люди несправедливо потакают свои слабостям, руководствуются ничтожным целям, путаются и обманываются по поводу того, что действительно важно. Такие люди нуждаются в том, чтобы найти истину и жить с ней.

3. Истина находится не в звездах, не в традиции, не в религиозных книгах, не в мнении большинства, но в каждом из нас. Эта истина может быть открыта только с помощью настойчивого самоанализа.

Схема клиники следующая:

здоровый – недовольный – больной

врач-философ

Философ – терапевт должен ставить вопросы, побуждающие (и даже провоцирующие) людей начать самопознание. Они должны направлять процесс хотя бы на ранней стадии, поскольку уже прошли этот путь и знают, где находятся «ловушки». Такой метод именуется диалектикой.

Философия работает с индивидуумом при помощи определенных действий, связанных с уважением к благосостоянию личности.

План действий врача-философа должен быть таковым:

Исследование страдания (диагностика): необходимо установить форму недовольства данной личности. На этом этапе применяются методики психологических исследований личности, в частности, например, учение об эмотивных состояниях, классификации видов недовольств (симптомы, причины).

Терапия: предполагает устранение причин недовольств (этиология). В этих целях используются средства внушения и гипноз.

Диэтетика: диета для недовольного с целью повышение настроения.

Гигиена: имеет целью научить человека способности проживать жизнь с наибольшей возможностью к радости и с минимумом недовольства с использованием педагогических методов.

Врач – философ должен смотреть на пациента глазами той личности, которой оказывается терапевтическая помощь, его цель заключается в том, чтобы расширить права личности и ограничить ее обязанности. Необходимо научить «пациента» превращать жизнь в эстетическое наслаждение и творчество. При этом самым элементарным социальным благом личности является свобода вступления в общество, а значит и выхода из него.

Таким образом, в задачи философской педагогики входит вырабатывание в процессе воспитании здорового отношения к совершившемуся, основанного на убеждении, что все в жизни можно исправить или начать заново. Подобно тому, как в творчестве художника, бросившего в огонь неудачную картину, есть возможность написать новую.

Выводы

1. Правила социальной коммуникации часто приводят к коллапсу идентичности, одиночеству и отчуждению.

2. Ошибка психологии – признание эгоцентрического сознания.

3. Для классической психологии проблема одиночества является неразрешимой.

4. Метафизический уровень субъективности человека актуализирует для современной науки перспективы прогресса познания.

5. «Философская клиника» – терапия современного человека.

Заключение

Сегодня возрастает необходимость и важность оформления проблемы одиночества в отдельную тему, так как современное общество неизбежно «производит» одиночество. В самом общем виде можно сказать, что одиночество – это наиболее драматическая манифестация недостатка социальности, по своей природе превосходящая феноменальное и проблематическое.

Быть одному и одним, понимая это позитивно или негативно, означает специфичный и изначальный способ человеческого бытия. Если бытие «с другим» есть первый способ человеческого бытия, то бытие «в одиночку» есть способ второй.

В социальном срезе проблема одиночества не так проста, как это может показаться на первый взгляд. Это не простое состояние социальной изоляции или уникальности существования. Проблема одиночества связана с наиболее глубокими противоречиями, присущими человеческому бытию, поэтому до конца определить что есть одиночество весьма проблематично. Для продолжения исследования необходимо задать себе немалое количество вопросов. Например, почему проблема одиночества чаще всего не рассматривается в контексте анализа культуры? Обусловлено ли это изменением общественного характера? Является ли проблема одиночества «призмой», через которую можно рассматривать определенный круг проблем как отдельного человека, так и Мира в целом? Возможно ли «снятие» проблемы одиночества в современном социально-философском дискурсе?

На мышление человека XX века повлияло наследство картезианства с его оправданием рационализма, логоцентризма, научности и механицизма. Это наследство было ориентировано на деперсонализацию человека и общества в целом. Все те, кто придерживался метафизики тождества и схожести в философской теории, были ошеломлены перспективой разнообразия и различия. В конце концов природа одиночества укореняется в принципах индивидуализации (в физическом, ментальном и духовном плане). Для Э. Фромма осознание себя как отдельной сущности есть «источник тревоги». Единственное спасение – это сущностная интеграция с «Другим», включая неоднозначное единство в метафизическом монизме, где все существа, в конечном счете, становятся одним. Это стремление к последнему структурному единству приведет к единственности (одинокости). Новая парадигма в социальных науках связывается с возникновением феноменологической философии Гуссерля. Тенденция смены парадигмы проявляется в том, что вся философская ситуация нашего столетия восходит, в итоге, к критике проблемы сознания. По этой причине представляется уместным обозначить некоторые варианты возможного рассмотрения проблемы одиночества в контексте современных теорий, изучающих проблему сознания. В основании перечисленных ниже тезисов лежит принцип о том, что достигнуть единства с «Другим» невозможно ни метафизически, ни и через функцию сознания. Сознание сконструировано таким образом, что одиночество есть его a priori, то есть это абсолютно универсальный и необходимый принцип сознания. Одиночество – это та призма, через которую мы постигаем и оцениваем реальность, хотя и не осознавая ее самое. Ни одна теория сознания не объясняет, как индивид может «дотянуться» до «Другого» или преодолеть само это сознание. По Сартру, человеческое сознание – дыра в Бытии, то есть ничто. Сознание (как поток) вынуждено схватывать полноту Бытия, чтобы заполнить недостаток, дефицит не-Бытия. Чтобы обмануть одиночество, индивид пытается объединить сущность и ничтожность сознания с полнотой Бытия (Бытие – для себя). Но союз этих онтологических полярностей невозможен потому, что как и «внутренняя ничтожность» сознания, так и «изобилие Бытия» есть проявление двух свобод, в то время как слияние свобод невозможно. В одиночестве сознания индивид и слишком закрыт для собственной самости, и слишком далек от других, чтобы знать их или быть познанным ими. Конечно, определенное знание существует, но оно эфемерно и поверхностно, это скорее прозрачность познания, чем очевидность и ясность. Некоторые элементы познания и самосознания допустимы, они удерживаются в бессознательном, но их невозможно восстановить через тот или иной тип познания. Так, Юнг ввел понятие «архетипа» – коллективного бессознательного, включающего в себе слова, которые комбинируются и рекомбинируются в воображении. Архетипический язык – это тот язык, который понятен всем «одиночкам» человечества. Необходимо в игре воображения зафиксировать Момент, в который появляется мостик между «внутренним» и «внешним». Рефлексивная функция сознания приводит к тому, что самость поймана в непреодолимо – ограниченную паутину своей само-рефлексивности и поэтому непоправимо отрезана от других измерений самости. Это то, что Гуссерль назвал трансцендентальное Эго, а Кант – «вещь в себе». Феноменологические модели сознания не разрешают проблематичности бытия самости. Сознание естественно направлено на «Другого» (интенциональность сознания), но не достигает желаемой интимности с ним. Бихевиаристское определение сознания, исходя из его природы, еще надежнее гарантирует радикальную изоляцию. Сознание против «иного» ограничено вечностью материи.

Философия, безусловно, пытается преодолеть человеческое одиночество, но эти попытки напоминают собой хрупкий мостик над неведомой пропастью. Реальное сближение людей (насколько это возможно вообще) происходит лишь в ходе общечеловеческой истории, в их повседневной деятельности. У Гуссерля и Гегеля типом связи сознаний было «бытие-для»: «другой» являлся «мне» и даже конституировал «меня», поскольку он существовал для «меня» или поскольку «я» существовал для «него». Одиночество в данной методологии связывалось с проблемой взаимного признания сознаний, которые поставлены друг против друга, которые являлись друг другу в мире и сталкивались лицом к лицу. «Бытие-с» Хайдеггера имеет совершенно иное значение: «с» не обозначает взаимное отношение признания и борьбы, которое проистекало бы из появления человеческой реальности, отличной от «моей», посреди мира. Оно выражает нечто вроде онтологической солидарности в использовании этого мира. «Другой» не является объектом. В своей связи со «мной» он остается человеческой реальностью, бытием, посредством которого он определяет «меня» в «моем» бытии. Хайдеггеровское «бытие-с» не является ясной и отчетливой позицией одного индивида перед лицом другого индивида, не является познанием. Это невнятное существование совместно члена команды с командой. Конкретная человеческая реальность по-прежнему остается одинокой.

В современной философской мысли (постструктурализм) на смену рефлексивной модели и гуссерлианской интерсубъективности приходит новое понимание субъективности, в корне отличное от пред-данности трансцендентального Я. М. Фуко и Ж. Делез в корне снимают все классические бинарные оппозиции Я и Другого, Своего и Чужого, Иного и Тождественного, настаивая на предельной оппозиции Внешнего (безразличного к индивидуальной жизни и смерти) и Внутреннего, которая по сути уже не является оппозицией, так как внутреннее есть лишь складка внешнего, его загиб, удвоение, а «двойником является моя самость, которая попадает меня как удвоение другого». М. Фуко в работе «Слова и вещи» (1966 г.) подвергает интериориальность (внутреннее) радикальной критике. Существует ли внутреннее, которое залегает глубже, чем любой внутренний мир, так же как внешнее простирается гораздо дальше, чем любой внешний мир? Внешнее не есть фиксированный предел, но движущаяся материя, оживленная складками и извилинами, которые вместе образуют внутреннее: они есть не что иное, как внешнее, но именно внутреннее внешнего. Если мысль приходит из внешнего и остается привязанной к внешнему, то каким образом получается, что внешнее не затопляет внутреннее как элемент, о котором мысль не должна и не может помыслить? Немыслимое, таким образом, не является внешним по отношению к мысли, то есть является внутренним мысли. Внутреннее есть операция внешнего. «Я не сталкиваюсь с собой во внешнем, я нахожу другого во мне»[105].

Тема одиночества здесь возникает через понятие «удвоения». Удвоение никогда не бывает проекцией внутреннего, напротив, оно есть интериоризация внешнего. Это не удвоение одного, а редублирование другого. Это не воспроизведение самости, а повторение различия. Это не эманация «Я», но нечто, что помещает в имманентность всегда – иное. И. Ильин в книге «Постмодернизм от истоков до конца столетия» (1998 г.) пишет о том, что весь пафос постструктуралистской мысли был направлен на доказательство невозможности независимого индивидуального сознания, на то, что индивид постоянно, и главным образом, бессознательно обусловливается в процессе своего мышления языковыми структурами, детерминирующие его мыслительные структуры. В той мере, в какой индивиду удается осознать этот фактор своей зависимости и его критически отрефлексировать, перед ним открывается путь к относительной независимости, и в этом плане постструктуралистская теория субъекта стремится к его эмансипации, но сама она возможна лишь при условии признания индивидом своей исконной ущербности и мыслится как постоянная борьба, как непрерывный, вечный процесс преодоления самого себя, происходящий глубоко внутри в сознании человека, интериоризированный до уровня рефлексии о своем подсознании. Фактически теория индивида лежит вне пределов постмодернистской проблематики, последняя знает лишь только фрагментированного индивида с расщепленным сознанием и без какой-либо положительной перспективы обретения гипотетической цельности, если не вообще самого себя.

Одна из основных проблем современности – это проблема «кризиса идентичности», которая непосредственно связана с феноменом одиночества. В контексте одиночества можно говорить о кризисе идентичности индивида, которая основывается на ощущении тождества самому себе и непрерывности своего существования во времени и пространстве, и на осознании того факта, что твои тождество и непрерывность признаются окружающими. Идентичность в данном контексте понимается как твердо усвоенный и личностно принимаемый образ себя во всем богатстве отношений личности к окружающему миру, чувство адекватности и стабильного владения личностью собственным «Я» и ситуации; способность личности к полноценному решению задач, возникающих перед ней на каждом этапе ее развития.

Негативное чувство одиночества возникает как ощущение грозящей опасности по отношению к приобретенной или сохраняемой индивидом самоидентичности; страх перед возможностью отсутствия смысла, который самость всегда ищет внутри себя. Конечно, любое значение или смысл, относящийся к интимности, по своему характеру, социален, поскольку интимность по своей природе относится к тем ценностям, которые созданы и разделены «Другим». Так как индивиды существа социальные, то их чувство идентичности напрямую зависит от «Другого» – это всеобщая истина, включая и тех, кто полагает, что аутентичность, составляющая позитивный путь индивида, одновременно включает в себя зависимость (hotonomous) и независимость (autonomous).

Аутентичность – необходимый процесс самоактуализации индивида и сохранения его интимности. В своем существовании индивид всегда находится на грани одиночества, так как «даже при избытке существования, одиночество может неожиданно стать зазором между мной и возможной бездной не-Бытия»[106].

Случается, что «Другой» вдруг схватывает ценностное бытие индивида, но его самость не выходит при этом извне своего внутреннего мира, и этим лишает самость индивида внутреннего «компаса». Тревога, чувство одиночества становятся «кочующими монадами» внутри огромного мира самости. Без «Другого» индивид потерян внутри себя, не имея представления, как достигнуть самоидентичности и более высокого уровня интеграции.

С одной стороны, одиночество связано с ощущением фрагментарности современного индивида, с другой – одиночество может стать следствием неудовлетворительных отношений между фрагментами этой самости. Это связано с проблемой «бездомности». В более общем смысле бездомность, по Хайдеггеру, коренится в покинутости Сущности бытием. Она являет собой признак забвения бытия. Вследствие его забытости истина бытия остается непродуманной. Бытие как событие, посылающее истину, остается потаенным. Через категорию «бездомности» в социальном одиночестве изображается страх самости быть пойманной (остаться потаенной) какой-то своей частью, причем, обычно, более низшими сегментами, чем мозг, Эго, душа или сознание, например, быть захваченной телом или каким-либо другим не-духовным и не-сознательным элементом.

Анализируя вышеизложенное, можно сделать вывод о том, что каждому индивиду необходимо воспитывать в себе мысль: он изначально уникален и имманентно одинок. Одиночество есть не что иное, как универсальная сущностная характеристика человеческого бытия, врожденное переживание. По этой причине следует воспринимать собственное состояние одиночества позитивно, ведь именно в нем происходит очищение, столь необходимое человеку, для того чтобы сохранить себя как индивидуальность.

Послесловие

Значительная часть книги была написана еще в 1998 г., и послужила основой кандидатской диссертации. В те годы в отечественной философии и психологии тема одиночества исследовалась очень мало. В последние же годы в среде современных отечественных социальных философов появилось значительное количество исследований, этой проблеме посвященных. Среди них можно выделить А. А. Гусейнова, В. В. Бибихина, К. Х. Момджяна, B. C. Барулина, В. А. Кувакина, В. В. Василькову, И. Т. Касавина, П. С. Таранова, Г. С. Батищева, А. Ю. Агафонова, В. Н. Карандашева. Большой вклад в понимание сущности феномена одиночества как социокультурного явления внесли работы по истории философии и культуры А. В. Гулыги, П. Гайденко, Л. М. Баткина, А. Я. Гуревича, А. А. Белика. Более поздние российские исследователи одиночества – Н. В. Хамитов, Н. Е. Покровский, Ж. В. Пузанова, С. В. Куртиян, Л. И. Старовойтова, Д. В. Гарбузов, И. А. Уследова, А. В. Нечаев, А. П. Глазков, В. А. Сакутин, Е. Е. Рогова и многие другие.

15 лет назад проблема одиночества в основном обсуждалась в рамках гуманистического подхода эпохи Модерна. Постмодернизм, появившейся в России со значительным опозданием по сравнению с Западом, стал предлагать свои версии «адаптации» человека к новым социально-экономическим условиям глобализационного мира, в которых на место «слишком человеческого» пришли концепции структур, субъективации, коллективного бессознательного и пр., где классические основы и принципы индивидуального гуманизма выводились за рамки общественных потребностей и культурных практик. В результате, идеи и ценности традиционной российской культуры, известные всему миру как оплот духовности и иррационалистического мировоззрения, оказались за границами современного философского дискурса. Россия стремительно стала вступать в мировые глобальные экономические процессы, не сформировав при этом, своего аутентичного, но обращенного к современным реалиям «образа мира».

Если философия – это «эпоха схваченная мыслью», то сегодня складывается такое впечатление, что в современной России «своя» философия отсутствует. Традиция русской философии XIX – первой половины XX вв. оказалась прерванной, а философия марксизма превратилось в почти маргинальное учение.

Отсутствие «родных», сформированных на принципах исторического сознания своей культуры, философских концепций в современной отечественной гуманитарной науке, привело к культурологическому коллапсу в отечественной педагогике и психологии. Те гуманитарные науки, объектом изучения которых является субъективность и ментальность человека, не имеют методологической базы работы с современным россиянином. Между наследием отечественных устаревших теорий и практическими нуждами в использовании технологий работы с современным индивидом образовалась пропасть, способная опосредованно разрушить интеллектуальный потенциал нации.

Сегодня заметен рост обостренного осознания российским интеллектуалом универсального противоречия между «вызовами» и формами общественного устройства, давлением отчужденных социальных процессов, ценностями общества потребления и возможностями самоактуализации самости человека, которая включает в себя комплексный, многослойный, исторически насыщенный мир, не имеющий возможности полноценно выразиться в современном все более авторитарно-объективированном социальном пространстве. Сложная, одновременно тонко ранимая субъективность человека, исторически нацеленная на целостность выражения своего собственного бытия, оказывается не способной найти адекватные формы своей объективации. Эти процессы «индивидуальной недостаточности» имеют своим следствием все более и более усугубляющееся «чувство одиночества», которое может переживаться в самых разных видах и формах.

Одним из наглядных примеров интуитивного осознания данного противоречия, который пока еще не подвергся серьезной концептуализации, является феномен дауншифтинга, приобретающий в современной мировой и, в частности, российской культуре все большую популярность. Дауншифтинг означает переход с высокооплачиваемой работы, наполненной стрессами и сверхнагрузками, на менее престижную и хуже оплачиваемую, но оставляющую больше времени и сил для хобби, развлечений и общения с семьей. Термин пришел из английского языка и дословный его перевод звучит как «переключение автомобиля на низкую передачу». В основе философии дауншифтинга лежит отказ от навязанных обществом целей и стремление к духовному совершенствованию. Корнями это явление отчасти уходит в 60-е, во времена хиппи, противопоставивших себя обществу потребления. Дауншифтеры проповедуют простой способ жизни, отказ от чуждых ценностей, навязанных человеку обществом благодаря активной пропаганде по телевидению, в Интернете, глянцевых журналах, фильмах и книгах: роскошь, стремительная карьера, автомобили престижных марок и т. д и т. п.

Рост индивидуальных и социальных форм недовольства призывает к созданию новых концепций, интегрирующих идеалы классических подходов к традиционным индивидуальным ценностям, таким как духовность, нравственность, свобода, субъектность и прочее (что было в центре внимания в русской философии) и экзистенциальную необходимость пребывания человека в современных процессах развития ассамбляжа объективных ему социальных систем – «паноптикума» государственного контроля, засилья общества потребления, «гонки» личностного карьерного роста и материального благополучия (чему много уделялось места в западной постмодернистской мысли).

Интеграцию классических, неклассических и постнеклассических подходов в современной философской мысли можно осуществить в рамках концептуализации субъективности и внутреннего мира человека по отношению к внешним для него формам социального пространства.

Ни для кого не секрет, что всякий индивид находится в пространственно-временном континууме общества, где есть своя система координат. Если представить себе три координационные оси, то можно схематично обозначить социальную фигуру субъективности индивида, включенного в систему межличностной коммуникации, в виде шара с центом 0 тождественным «Я» отдельной личности.

Первая ось 0-Х – характеризует длительность социальных контактов.

Вторая ось 0—Y – характеризует социальную дистанцию контактов.

Третья ось 0 – Z – характеризует глубину эмоциональных контактов.

При расположение условных параметров по осям и соединение их между собой, «вырисовываются» два типа фигур.

1. Фигура: интенсивные и длительные контакты, глубокие и интенсивные эмоции, но большое социальное «поле», что характеризует меньшую вероятность коммуникационной встречи. Ось социальной дистанции в рамках интерпретации проблемы одиночества личности показывает, что именно увеличение показателя по данной оси дает возможность индивиду найти наиболее желаемую коммуникацию. В меньшем социальном поле жизнедеятельности личности труднее встретить желаемого «Другого».

Эта фигура описывает в большей степени классический тип социальной субъективности, придающий значение глубоким межличностным отношениям, окрашенным метафизическим и духовным «родством душ». Но согласно схеме системы координат, ось 0—Y показывает, что встретить подобные тип контактов бывает очень сложно. В повседневной социальной жизни индивид чаще всего общается с формальными людьми, решая повседневные фрагментарные коммуникационные задачи (соседи, коллеги, представители социальных служб и пр.). Друзья, единомышленники, любимые и духовно близкие люди требуют большего социального пространства для поиска, именно поэтому иногда индивиду бывает очень трудно, а порой и невозможно встретить такой тип коммуникации.

2. Фигура: короткая длительность и формализованность контактов, неглубокие и поверхностные эмоции, ближайшее социальное поле с высокой частотой встреч.

Такая фигура описывает современный конформистский тип социальной субъективности, придающий значение рациональной успокоенности от формальных, эмоционально неглубоких социальных контактов, которые окружают человека повсюду, легко устанавливаются, не требуют глубокой меры ответственности и позволяют сохранять поверхностный уровень социальной свободы. Это фигура субъективности индивида – фланера, оправданная требованиями современного общества потребления.

Безусловно, оба типа фигур носят «идеальный» характер и в чистом виде практически не встречаются. Но тенденции, описанные в данных типах, характеризуют выбор комфортной коммуникации для каждого отдельного индивида. Каждый из нас тяготеет к первому, либо второму типу. И в своей жизни каждый индивид традиционно выстраивает все свои контакты в соответствии со своим типом. Для одних даже в публичном пространстве требуются глубокие эмоциональные связи, для других – в приватном – достаточно поверхностных формализованных отношений.

При этом, как это ни странно, оба типа фигур субъективности и соответствующие им способы коммуникации, продуцируют социальное одиночество. В первом случае одиночество возникает вследствие невозможности переживать адекватные по ценностно– эмоциональному уровню отношения, требующие духовно – нравственного и интеллектуально-культурного совпадения. Во втором – одиночество возникает в силу невостребованности в коммуникации глубинных слоев субъективности человека, от которых зависит полнота самореализации личности. В первом случае одиночество может сопровождаться изолированностью, во втором – отчужденностью.

Включение современного человека в различные формы виртуальной реальности представляет собой естественную эволюцию человеческой культуры, выражающуюся в символичности, рациональности и отказе от телесности. Крен в сторону расширения поля сознания и раскрытия новых форм познавательной деятельности приводит к новым формам и видам проблемы одиночества.

Складывается впечатление, что тяга современного человека к новой символической виртуальной реальности объясняется в первую очередь желанием избежать одиночества, подстерегающего индивида в реальном мире. Осознав и приняв его самые очевидные формы – уединение и изолированность, согласившись в одиночку сидеть у монитора компьютера, наш современник выбирает виртуальное пространство как возможность в широком социальном поле найти своего «близкого». Отказ от реальных коммуникаций в пользу виртуального общения дает возможность индивиду стать Субъектом конструирования своего «проекта», создать клон своей индивидуальности и быть полноценным автором любых действий, желаний и переживаний этого клона (новой идентичности). Вынужденная пассивность и конформизм человека реального мира превращается в активность авторства «ников» в виртуальном мире. Так осуществляется иллюзорное избавление от одиночества в реальном мире. Иллюзия в прямом и переносном смысле помещает «человека виртуального» (автора и произведение одновременно) в ситуацию игры вторичных после реального социума ролей. Фрагментарность личности, подавленной объективностью реальных социальных процессов, приобретает шанс на восстановление своей целостности в другой реальности. Эта возможность имеет огромную притягательную силу, так как создает комфортный контролируемый самим человеком тип коммуникации.

Какие же опасности поджидают виртуального конструктора коммуникаций?

Во-первых, дуальность человеческой природы – души и тела, по-прежнему остается сущностным определением человека.

Любые «перегибы» в ту или иную сторону приводят к ассиметрии его сущностного самовыражения. Расширение рационального, на котором основывается виртуальная реальность, перекрывает телесное самовыражение человека. Текст и языковые практики, с помощью которых выстраивается вся виртуальная коммуникация, не создают полноты интимного физико-энергетического контакта между людьми. Телесная близость, необходимая для передачи дополнительной информации через жесты, совместное молчание, выражение глаз, прикосновения и т. д., остается «за кадром» текстовой или речевой коммуникации. Понятие «со-общение» шире понятия коммуникация и в нем заложено значительно большее количество смыслов, имеющих, в том числе, и иррациональную, и чувственную природу. Чувственные импульсы и энергетика со-переживания событий реального мира «выводятся за скобки» виртуального типа коммуникации. И этот «остаток» не создает полной картины самовыражения для человека как целостного антропологического универсума.

Во-вторых, «побег» в виртуальную реальность очень многие психологи объясняют желанием современного индивида минимизировать свою долю ответственности и прибрести большую свободу за счет анонимности пребывания в интернет сетях. Само это явление глубинно противоречит тому факту, что свобода личности напрямую зависит от степени ее ответственности. Большая ответственность предполагает большую свободу. Свобода и ответственность никогда не трактовались как взаимоисключающие характеристики бытия человека. Стоит даже в большей степени акцентировать внимание на необходимость личностной ответственности для того, чтобы индивид смог полноценно ощутить свое право на свободу. Поэтому иллюзорность безответственности виртуального мира может привести только к иллюзорности индивидуальной свободы, что найдет свое отражение во внутреннем конфликте индивида.

В-третьих, раздвоение сознания на автора и произведение (виртуальные роли) может привести как к фрагментарности ментальных «образов» мира, так и к ложной коммуникации. «Человек виртуальный» может запутаться в своих нарративах и потерять контроль своего авторства. Произведения могут стать ложными идентичностями и поглотить человека как субъекта конструирования. Это приведет к тому, что не только реальный мир, но и реальное в виртуальном потеряют свои коннотации и полностью «запутают» человека. Произойдет подмена ценностей, жизненных ориентиров и целей.

В– четвертых, отчуждение сущности человека как неизбежный процесс реального социального мира, приобретает свои формы и в виртуальном. Сама по себе виртуальная реальность представляет собой абсолютный продукт разума человека. Развитие и расширение возможностей компьютера и информационных технологий превращаются в самостоятельную объективную для самого человека реальность. Новое образование начинает жить по своим собственным законам, требуя от человека все большие вложения разума. Мечта о создании искусственного интеллекта обсуждается уже не только как романтическо-эвристическая идея, но как новая опасность, подстерегающая человека разумного (наравне с глобальными проблемами человечества). Человечество как автор виртуального мира рано или поздно, по тем же законам диалектики, превратится не просто в Пользователя, а в пролетария, отчуждающего свой интеллект, наемно работая на мировой Компьютер.

Перечисленные проблемы, возникающие при обращении индивида к виртуальной реальности, неизбежно приведут к новым формам социального одиночества.

Литература

1. Аристотель. Поэтика, VI гл. / Аристотель. Сочинения в 4-х т. Т 4/ Пер. с древнегреческого.; общ. ред. А. И. Доватура. – М.: Мысль, 1984, 830 с., С. 645–681.

2. Армстронг К. История Бога. Тысячелетние искания в иудаизме, христианстве и исламе. К.: «София»; М.: ИД «София», 2004, 496 с.

3. Астафьев Я. И. Постмодернизм в познании общества // Полит. иссл. – 1992, № 3, С. 10–22.

4. Ахиезер А. С. Об особенностях современного философствования (Взгляд из России) // Обновление России: трудный поиск решения, вып. № 7, Москва, 1999, C. 66-8.

5. Бабушкин В. У. Феноменологическая философия науки: критический анализ. – М.: Наука, 1985, 200 с.

6. Бахтин М. М. Методология современного гуманитарного знания / тезисы докладов участников Вторых саранских Бахтинских чтений 28–30 января 1991 г. – Саранск: Изд-во Мордов. ун-та, 1991, 120 с.

7. Бахтин М. М. Эстетическое наследие и современность, Т. 1. – Изд-во мордовского гос. ун-та., 1992, 176 с.

8. Бахтин М. М. Эстетическое наследие и современность, Т. 2. – Изд-во мордовского гос. ун-та., 1992. – 368 с.

9. Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости // Вальтер Беньямин Произведение искусства в эпоху его технической вопроизводимости: Избранные эссе. Пер. с нем. / Под. ред. Здорового Ю.А. – М.: «Медиум», 1996, С. 15–65.

10. Белова Т. В. Социальные и индивидуальные уровни отчуждения // Вестник МГУ. Серия 7, философия, 1991, № 2, С. 17–28.

11. Бердяев Н. А. Я, одиночество и общество (www.sudba.ru/ph/berd.html)

12. Бланшо М. Пространство литературы. Пер. с франц. / Перевод Б. В. Дубин, С. Н. Зенкин, Д Кротова, В. П. Большаков. – М.: «Логос», 2002, 288 с.

1. Блауберг И. В., Юдин Э. Г. Становление и сущность системного подхода. М.: Наука, 1973, 271 с.

2. Бодрияр Ж. Система вещей. – М.: Изд-во «Рудомино», 2001.

3. Боннар А. Греческая цивилизация, Т. 2. От Антигоны до Сократа / Пер. с франц. О. В. Волкова, предисл. Ф. А. Петровского. – М.: Искусство, 1991, 334 с., ил.

4. Борев Ю. Б. Эстетика. 4-е изд., доп. – М.: Политиздат, 1988, 496 с., ил.

5. Бубер М. Я и Ты // Квинтессенция: философский альманах, 1991. – М.: Политиздат, 1992, С. 117–290.

6. Валиддин М. Коранический суфизм./Пер. с англ. – СПб.: «Издательство «ДИЛЯ», 2004, 224 с.

7. Василюк Ф. Е. Психология переживания (анализ преодоления критических ситуаций). – М.: Изд-во МГУ, 1984, 200 с.

1990, Вдовина И. С. Французский персонализм (1932–1982): Учеб. пособие для филос. фак. ун – тов. – М.: Высш. шк., 151 с.

8. Вересаев В. Живая жизнь // Вересаев В. Собрание сочинений в 5-и т., Т. 3. – М., Правда, 1961, 448 с.

9. Витгенштейн Л. Философские работы: Пер. с нем. / Сост. М. С. Козлова. – М.: Гнозис, – (Феноменология. Герменевтика. Философия языка). Ч. 1, 1994, 552 с.

10. Встреча с Декартом. Философские чтения, посвященные М. К. Мамардашвили. – М.: Ad Marginem, 1996.

11. Выготский Л. С. Педагогическая психология / Под. ред. В. В. Давыдова. – М.: Педагогика-Пресс, 1996, 536 с. – (Психология: Классические труды).

12. Выготский Л. С. Психология искусства / Под. ред. М.Г Ярошевского. – М.: Педагогика, 1987, 342 с.

1991, Гагарин А. С. Одиночество как феномен человеческого бытия // Рациональность иррационального. – Екатеринбург, С. 77–109.

13. Гагарин А. С. Экзистенциалы человеческого бытия: одиночество, смерть, страх. От античности до Нового времени. – Екатеринбург, 2001, 372 с.

14. Гавинда А. Психологическая позиция философии раннего буддизма согласно традиции абхидхаммы. – М.: НПЦТ «Беловодье», 2004, 224 с.

15. Гегель. Эстетика. Т 3. – М.: Изд-во Искусство, 1968, 311 с.

16. Гроф С. За пределами мозга: Пер. с англ. – М.: Изд-во Центр «Соцветие», 1992, 336 с., ил.

17. Грушин Б. А. Массовое сознание: Опыт определения и проблемы исследования. М., 1987.

18. Гуревич П. С. Философия культуры: Учеб. пособие для студентов гуманит. вузов / П. С. Гуревич. 2-е изд., доп. – М.: Аспект пресс, 1995, 286, [2] с.

19. Гуссерль Э. Философия как строгая наука: Пер. с нем. / Сост., подгот. текста и примеч. О. А. Сердюкова. – Новочеркасск: Агенство «Сагуна», 1994, 357 с., ил.

20. Гуссерль Э. Философия как строгая наука // Логос. Международный ежегодник по философии культуры. Кн. 1. – М.: Мусагет, 1911.

21. Делез Ж. Логика смысла. – М.: Издательский центр «Академия», 1995, 300 с.

22. Долгов К. М. От Киркегора до Камю: очерки европейской философско-этической мысли XX века. – М.: Искусство, 1990, 399 с.

23. Дюркгейм Э. Социология: ее предмет, метод, предназначение / Пер. с франц. А. Б. Гофмана; науч. ред. Е. И. Рачин. – М.: Канон, 1995, 349 с. – (История социологии в памятниках).

24. Зиммель Г. Избранное. Т. 1. Философия культуры. – М.: Юрист, 1996, 671 с. – (Лики культуры).

25. Зиммель Г. Избранное. Т. 2. Созерцание жизни. – М.: Юрист, 1996, 607 с. – (Лики культуры).

26. Зорькина Г. Г. Концепция одиночества в контексте смысловой интерпретации кода // М. М. Бахтин. Эстетическое наследие и современность. – Саранск, 1992, ч. 2, С. 300–306.

27. Иванов Вяч. Возникновение трагедии // Архаичный ритуал в фольклорных и раннелитературных памятниках. – М.: Наука, 1991, С. 24–45.

28. Изволина С. А. Театр и философия. – М.: Знание, 1988, 64 с.

29. Ильенков Э. В. Философия и культура. – М.: Политиздат, 1991, 464 с. – (Мыслители XX века).

30. Ильин И. П. Постмодернизм от истоков до конца столетия: эволюция научного мира. – М.: Интрада, 1998, 255 с.

31. Ионин Л. Г. Понимающая социология: историко-критический анализ. – М.: Наука, 1979, 205 с.

32. Историко-философский ежегодник, 92 / АН СССР. Ин-т философии. – М.: Наука, 1992, 140 с.

33. Кант И. Собрание сочинений в 6-ти т., Т. 5, 330 с.

34. Камю А. Бунтующий человек. Философия. Политика. Искусство.: Пер. с франц. – М.: Политиздат, 1990, 415 с. – (Мыслители XX века).

35. Касьянова К. О русском национальном характере. – М.: Институт национальной модели экономики, 1994, 367 с.

36. Квинтессенция, 1990.: Филос. альм. – М.: Политиздат, 1991, 400 с.

37. Кино Италии: Неореализм: Пер. с итал. / Сост., вступ. ст. и комм. Г. Д. Богемского. – М.: Искусство, 1989, 431 с., ил.

38. Козловски П. Культура постмодерна: Общественно – культурные последствия технического развития: Пер. с нем. – М.: Республика, 1997, 240 с. – (Философия на повороте нового тысячелетия).

39. Контексты современности-I: Актуальные проблемы общества и культуры в западной социальной теории: Хрестоматия / Сост. и общ. ред. С. А. Ерофеева. 2-е изд., доп. и перераб. Казань: Изд-во Каз. ун-та, 2000. 173, [1] с. (Программа TEMPUS-TACIS).

40. Корет Э. Основы метафизики. – Киев: «Тандем», 1998, 246 с.

41. Кузнецов О. Н., Лебедев В. И. Психология и психопатология одиночества. – М.: Медицина, 1972, 336 с.

Кьеркегор Серен. Страх и трепет. Пер. и комм. Н. В. Исаевой, С. А. Исаева// Кьеркегор С. Страх и трепет. М.: Республика, 1993.

42. Лабиринты одиночества: Пер. с англ. / Сост. общ. ред. и предисл. Н. Е. Покровского. – М.: Прогресс, 1989, 623 с.

43. Лазарев В. В. Становление философского сознания нового времени / Отв. ред. Д. В. Джохадзе; АН СССР, Ин-т философии. – М.: Наука, 1987, 135 с.

44. Левин Г. Д. Свобода и покинутость. Методологический анализ // Вопросы философии. – 1997, № 1, С. 56–68.

45. Левинас Э. Время и Другой. Гуманизм другого человека. – СПб.: «Высшая религиозно-философская школа», 1998, 265 с.

46. Лосев А. Ф. История античной эстетики. Аристотель и поздняя классика. – М.: Искусство, 1975, 726 с.

47. Лукач Д. К онтологии общественного бытия. Пролегомены. – М.: Прогресс, 1991, 410 с.

48. Любутин К. Н., Чунин П. П. Человек-мир-философия. – Свердловск; Средне-Уральское книжное изд-во, 1972, 270 с.

49. Малахов В. С. Неудобства с идентичностью // Вопросы философии. – 1998, № 2, С. 43–47.

50. Мамардашвили М. К. Как я понимаю философию. / Сборник / – М.: Прогресс, 1992, 414 с.

51. Мамардашвили М. К. Картезианские размышления. (январь 1981 года). – М., 1993, 352 с.

52. Мамардашвили М. К. Классический и неклассический идеалы рациональности. – М.: Изд-во «Лабиринт», 1994, 89 с.

53. Маркиз де Сад и XX век. Пер. с франц. – М.: РИК «Культура», 1992, 256 с.

54. Маркузе Г. Одномерный человек: Исследование идеологии Развитого индустриального общества / Пер. с англ., пред. и примеч. А. Юдина; – М.: REFL-book, 1994, 341 с.

55. Методологические функции философских категорий: Межвузовский научный сборник. – Саратов.: Изд-во Саратовского университета, 1989, 149 с.

56. Мерло-Понти М. В защиту философии. – М.: Изд-во гуманитарной литературы, 1996, 248 с.

57. Ницше Ф. Происхождение трагедии из духа музыки // Ницше Ф. Сочинения в 2-х т., Т. 1. Литературные памятники / Сост., ред., изд., вступ. ст. и примеч. К. А. Свасьяна: пер. с нем. – М.: Мысль, 1990, С. 5–160.

58. Одиссей. Человек в истории = Odysseus. Man in history: Сборник / АН СССР, Ин-т всеобщ. истории; Отв. ред. А. Я. Гуревич. – М.: Наука, 1990, 222 с., ил.

59. Ортега-и-Гассет Х. Дегуманизация искусства и другие работы. Эссе о литературе и искусстве». / Пер. с исп. – М.: Радуга, 1991, 639 с. – (Антология литературно-эстетической мысли).

60. Ортега-и-Гасет Х. Что такое философия? – М.: Наука, 1991, 408 с.

61. От Я к Другому: Сб. пер. по проблемам интерсубъективности, коммуникации диалога. / Науч. ред. А. А. Михайлов, сост. Т. В. Щитцова. – Минск, 1997, 227 с.

62. Платон. Законы. // Платон. Сочинения в 3-х т. / Под общ. ред. А. Ф. Лосева, В. Ф. Асмуса: пер. с древнегреч. Т 3, ч. 2 – М.: Мысль, 1972.

63. Подорога В. Выражение и смысл. – М., 1996, 263 с.

64. Порошенко О. Ю. Концепция субъективности в суфизме и западном персонализме // Вопросы культурологии., 2010, № 9. С. 80–86.

65. Порошенко О. Ю. От метафизики субъективности человека к онтологии одиночества // Ученые записки Казанского государственного университета. Том 151. Т. 1. С. 58–68.

66. Порошенко О. Ю. Трагическая и мелодраматическая формы человеческого бытия и культуры // Вопросы культурологи. 2009, № 12. С. 35–40.

67. Проблема сознания в современной западной философии: Критика некоторых концепций. – М.: Наука, 1989, 256 с.

68. Проблема человека в западной философии: Сб.: пер. с англ., нем., франц. – М.: Прогресс, 1988, 544 с.

69. Психология эмоций. Тексты. 2-е изд. / Под ред. В. К. Валюнаса, Ю. Б. Гиппеорейтер. – М.: Изд-во МГУ, 1993, 304 с.

70. История западной философии и ее связи с политическими и социальными условиями от античности до наших дней: В 3-х кн./ Б. Рассел; Науч. ред. В. В. Целищев. -2-е изд., испр. – Новосибирск: Изд-во Новосиб. ун-та, 1997, 814 с.

71. Рациональность иррационального: Сб. ст. / Под ред. В. И. Колосницина. – Екатеринбург.: Изд-во Урал. ун-та, 1991, 242 с. – (Серия «Философия религии»; Вып. 2).

72. Рено А. Эра индивида. К истории субъективности – СПб.: «Владимир Даль», 2002, 473 с.

73. Рикер П. Я-сам как другой / Пер. с франц. – М.: Изд-во гуманитарной литературы, 2008 (Французская философия XX в.), 416 с.

74. Розин В. М. Философия и методология: традиция и социальная реальность // Вопросы философии. – 1996, № 11, С. 14–18.

75. Садлер У. А., Джонсон Т. Б. От одиночества – к аномии / Лабиринты одиночества / Сост., общ. ред. и предисл. Н. Е. Покровского. – М., 1989, С. 31–45.

76. Самосознание европейской культуры XX века: Мыслители и писатели Запада о месте культуры в современном обществе. – М.: Политиздат, 1989, 398 с.

77. Сартр Ж-П. Экзистенциализм – это гуманизм. / Сб.: Сумерки Богов (Ницше Ф., Фромм Э., Камю А., Сартр Ж-П.). – М.: Политиздат, 1989, 398 с.

78. Скворцов А. В. Культура самосознания. – М.: Прогресс, 1991, 270 с.

79. Соловьев Э. Ю. Прошлое толкует нас: очерки по истории философии и культуры. – М.: Политиздат, 1991, 432 с.

80. Тор А. Исламские мистики. Пер. с нем. В.Г. Ноткиной. – СПб.: Евразия. 2003, 240 с.

81. Торчинов, Е.А. Беззаботное скитание в мире сокровенного и таинственного: М. Хайдеггер и даосизм / Е.А. Торчинов // Религия и традиционная культура. Сборник научных трудов. – СПб.: Изд-во ГМИР, 2000, С. 74–90.

82. Тулина Н. В. Одиночество: Социально-политический аспект // Вестник МГУ, Серия 12, Соц. – полит. исслед. – 1992, № 3, С. 51–58.

83. Феноменология искусства. – М., 1996, 263 с.

84. Философия истории: Антология. Под ред. Ю. А. Кишелева. – М.: Аспект-Пресс, 1995, 351 с.

85. Фромм Э. Бегство от свободы: Пер. с англ. / Общ. ред. и послесл. П. С. Гуревича. – М.: Прогресс, 1989, 272 с.

86. Фромм Э. Душа человека: Пер. с англ. – М.: Республика, 1992, 430 с. – (Мыслители XX века).

87. Фуко М. Слова и вещи: Археология гуманитарных наук / Пер. с франц. В. П. Визгина; Н. С. Автономовой – СПб: А-саd, 1994, 406 с.

88. Хайдеггер М. Время и бытие: Статьи и выступления. Пер. нем. – М.: Республика, 1993, 447 с. – (Мыслители XX века).

89. Человек и культура: Индивидуальность в истории культуры. – М.: Наука, 1990, 240 с.

90. Человек: Мыслители прошлого и настоящего о его жизни, смерти и бессмертии. Древний мир – эпоха Просвещения / Ред. колл.: И. Т. Фролов и др.; сост. П. С. Гуревич. – М.: Политиздат, 1991, 462 с.

91. Человек один не может… – М.: Сов. Россия, 1989, 203 с.

92. Черняков А. Г. Онтология времени. Бытие и время в философии Аристотеля, Гуссерля и Хайдеггера. – СПб.: «Высшая религиозно-философская школа», 2001, 460 с.

93. Швайб Ю. М., Данчева О. В., Одиночество: Социально-психологические проблемы. – Киев.: Украина, 1991, 270 с.

94. Шеллинг Ф. Система трансцендентального идеализма // Сочинения в 2-х т., Т. 1. – М., 1987, 495 с.

95. Шестов Л. Апофеоз беспочвенности: опыт догматического мышления / Авт. предисл. М. Б. Иванов. – Л.: Изд-во ЛГУ, 1991, 216 с.

96. Эриксон Э. Идентичность: юность и кризис. Пер. с англ. / Общ. ред. и предисл. А.В. Толстых. – М.: Прогресс, 1996, 216 с.

97. Эрнст К. Суфизм. пер. с англ. А. Горькавого. – М.: Фаир-пресс, 2002, 320 с.

98. Ясперс К. Смысл и назначение истории: Пер. с нем. – М.: Политиздат, 1991, 527 с. – (Мыслители XX века).

99. Beck H., Giddens A., Lash S. Reflexive modernization. Politics. Tradition and Aesthetics in the Modern social Order. – Polity Press, 1995.

100. Beck U., Giddens A., Lash S. Reflexive Modernization: Politics, tradions, aesthetics in the modern social order – Cambrige, Polity Press, 1995.

101. Berger P. L., Berger B., Kellner H. The homeless mind: modernization and consciousness / Vintage Books, A Division of Rondon Hause, New York, 1974.

102. Brooks P. The melodramatic Imagination. Yale University Press, New Haven – London, 1976.

103. Dahrendorf R. Class and Class Conflict in Industrial Society. N.Y. Univ. Press, 1959.

104. Featherstone M. Undoing culture. Globalization, Postmodernism and Identity. – Sage, 1995.

105. Flew A. (ed.c) A dictionary of Philosophy. – Pan.Books, 1984.

106. Goodlad J.S.R. A sociology of popular drama. – Heinenann London, 1971.

107. Habermas J. The theory of communicative action. Vol.1. – Beacon Press, Boston, 1986.

108. Hartogetal J., eds. The Anatomy of Loneliness / New-York: International Universities Press, 1980.

109. Heilmann R. B. Tragedy and melodrama: versions of experience / Seattle and London, University of Washington Press, 1968.

110. Hobson R. Loneliness, Journal of Analytik Psychology, 19/1, 1974.

111. Jones W. H. Loneliness and social contact. Journal of social psychology, 113, 1981, p. 295–296.

112. Jones W. H., Freeman J. E. and Coswick R. A. The persistence of loneliness: Self and determinats. Journal of Personality, 1981, 49, p. 27–48.

113. Katz S. Loneliness: a psychologist talks about how and why we are all its victims. Home makers digest, May-June, 1972. – p. 38–39; p. 44–46.

114. Levinas E. Time and the other. Duquesne University Press, 1987.

115. Loneliness. (Kurtz, Irma). – Oxford: Blackwell, 1983.

116. Loneliness, the search for intimacy / Groug W. Ellison – [Rev. ed.] – San-Francisco, Cambridge: Harpen and Row, 1983.

Loneliness: how to overcome it / By V. Marriott and T. Timblick – Mitcham: Age Concern, 1988.133 McCraw S. God and the problem of loneliness, Religious studies, 28/3 (1992), p. 319–346.

134. Mijuskovic B. Loneliness in philosophy, psychology and literature / Assen, The Net Gorcum, 1979.

135. Modernity and Identity / ed. By S. Lash and S. Friedman. – Oxford: Cambridge, Blackwell, 1992.

136. Moral Consciousness and Communicative action / J. Habermas, Cambrige: Polity Press, 1990.

137. Moustakas C. E. Loneliness / Englewood Cliffs, N.S., Rentice-Hall, 1961.

138. Peplan L. A. and Perlman D. (eds.) Loneliness: a source book of current theory, reserch and therapy / New York: Wiley-Interscience, 1982.

139. Reasons and Pearsons / D. Parfit – Oxford: Clarendo Press, 1987.

140. Reasman D. The Lonely Crowd / New Haven: Yale University Press, 1956.

141. Sadler W. On the werge of loneliness, humanitas 10/3 (1974).

142. Taylor Cn. Sources of the self; the making of the modern identity – Cambridge University Press, 1989.

143. The coming crisis of Werstern Sociology / A. Gouldner, New York: Basic Books, 1970.

144. The human condition / H. Arendt, Chicago, The University of Chicago Press, 1958.

145. Weiss R Loneliness: the experience of emotional and social isolation / Cambrige, MA: The Massachusetts institute of Technology Press, 1973.

Wood M. M. Paths of Loneliness: the individual isolated in modern society / New York: Columbia University Press, 1960, 237 p.

Примечания

1

Григорьев А. Бытие на грани. К вопросу о лейтмотиве трагедии в творчестве М. Хайдеггера / Катарсис: метаморфозы трагического сознания /сост. и общ. ред. В. П. Шестакова. – СПб.: Алетейя, 2007, 384 с. (Серия «Мир культуры»)., С. 223.

2

Ахиезер А. С. Об особенностях современного философствования (Взгляд из России) // Вопросы философии. – 1998, № 2, С. 5.

3

Мерло-Понти М. В защиту философии. – М.: Изд-во гуманитарной литературы, 1996, 248 с., С. 150.

4

Выготский Л. С. Педагогическая психология / Под. ред. В. В. Давыдова. – М.: Педагогика-Пресс, 1996, 536 с. – (Психология: Классические труды), С. 134.

5

Шеллинг Ф. Система трансцендентального идеализма // Сочинения в 2-х т., Т. 1. – М., 1987, 495 с., С. 83.

6

Хайдеггер М. Время и бытие: Статьи и выступления. Пер. c нем. – М.: Республика, 1993, 447 с. – (Мыслители XX века)., С. 118.

7

Там же. С. 129.

8

Там же. С. 131.

9

Сартр Ж – П. Экзистенциализм – это гуманизм. / Сб.:Сумерки Богов (Ницше Ф., Фромм Э., Камю А., Сартр Ж-П.). —M.: Политиздат, 1989, 398 с., С.121.

10

Там же. С. 127.

11

Там же. С. 125.

12

Маркузе Г. Одномерный человек: Исследование идеологии Развитого индустриального общества / Пер. с англ., пред. и примеч. А. Юдина; – М.: REFL-book, 1994, 341 с.

13

Dahrendorf R. Class and Class Conflict in Industrial Society. N.Y. Univ. Press, 1959.

14

Белый А. Символизм как миропонимание / Сост., вступ. ст. и прим. Л. А. Сугай. – М.: Республика, 1994, 528 с. – (Мыслители XX в.), С. 153.

15

Там же. С. 154.

16

Там же. С. 155.

17

Зиммель Г. Избранное. Т. 1. Философия культуры. – М.: Юрист, 1996, 671 с. – (Лики культуры), С. 92.

18

Дюркгейм Э. Социология: ее предмет, метод, предназначение / Пер. с франц. А. Б. Гофмана; Науч. ред. Е. И. Рачин. – М.: Канон, 1995, 349 с. – (История социологии в памятниках), С. 120.

19

Зиммель Г. Указ. соч., С. 178.

20

Там же. С. 209.

21

Камю А. Бунтующий человек. Философия. Политика. Искусство.: Пер. с франц. – М.: Политиздат, 1990, 415 с. – (Мыслители XX века), С. 191.

22

Выготский Л. С. Педагогическая психология / Под. ред. В. В. Давыдова. – М.: Педагогика-Пресс, 1996, 536 с. – (Психология: Классические труды), С. 138.

23

Соловьев Э. Ю. Прошлое толкует нас: очерки по истории философии и культуры. – М.: Политиздат, 1991, 432 с., С. 130.

24

Иванов Вяч. Возникновение трагедии // Архаичный ритуал в фольклорных и раннелитературных памятниках. – М.: Наука, 1991, С. 35.

25

Хайдеггер М. Время и бытие: Статьи и выступления. Пер. c нем. – М.: Республика, 1993, 447 с. – (Мыслители XX века), С. 54.

26

Ясперс К. Смысл и назначение истории: Пер. с нем. – М.: Политиздат, 1991, 527 с. – (Мыслители XX века), С. 61.

27

Гегель Г. Эстетика в 4-х томах. – М.: Изд-во «Искусство», 1968, Т. 3, 623 с.

28

Гегель Г. Эстетика в 4-х томах. – М.: Изд-во «Искусство», 1968, Т. 3, 623 с.: 574.

29

Гегель Г. Эстетика в 4-х томах. – М.: Изд-во «Искусство», 1968, Т. 3, 623 с.: 577.

30

Франкл В. Человек в поисках смысла: Сборник / Пер. с англ. и нем. / Общ. ред. Л. Я. Гозмана и Д. А. Леонтьева; вст. ст. Д. А. Леонтьева. – М.: Прогресс, 1990, 368 с.:112.

31

Франкл В. Человек в поисках смысла: Сборник / Пер. с англ. и нем. / Общ. ред. Л. Я. Гозмана и Д. А. Леонтьева; вст. ст. Д. А. Леонтьева. – М.: Прогресс, 1990, 368 с.: 113.

32

Каримов А. Р. Международная научно-образовательная конференция «Многомерность и целостность человека в философии, науке и религии» (Казанский федеральный университет, 20–21 апреля 2012 г.) // Исторические, философские, политические и юридические науки, культурология и искусствоведение. – Тамбов: Грамота, 2012, № 10 (24): в 2-х ч.ч. I, C. 99 – 101.

33

Фромм Э. Душа человека: Перевод. – М.: Республика, 1992, – (Мыслители XX века). – 430 с.: 370.

34

Ницше Ф. Рождение трагедии или Эллинство и пессимизм // Ницше Ф. Собрание сочинений / Пер. с нем. – М.: Престиж Бук, 2012, 1080 с.: 27.

35

Аристотель. Поэтика. VI гл. Сочинения в 4-х т. / Пер. с древнегреческого; общ. Ред… А. И. Доватура. – М.: Мысль, 1984, Т. 4, 830 с.: 650.

36

Аристотель. Поэтика. VI гл. Сочинения в 4-х т. / Пер. с древнегреческого; общ. Ред… А. И. Доватура. – М.: Мысль, 1984, Т. 4, 830 с.: 654.

37

Морева Л. М. Понимание в пространстве трагедии // Фигуры Танатоса: Искусство умирания: Сб. статей / Под ред. А. В. Демичева, М. С. Уварова. – Спб.: Издательство С.-Петербургского университета, 1998, 220 с.: 34.

38

Платон. Законы. Сочинения в 3-х т. / Под общ. ред. А. Ф. Лосева, В. Ф. Асмуса. / Пер. с древнегреческого. – М.: Мысль, 1972, Т 3. Ч. 2, 687 с.: 210.

39

Платон. Законы. Сочинения в 3-х т. / Под общ. ред. А. Ф. Лосева, В. Ф. Асмуса. / Пер. с древнегреческого. – М.: Мысль, 1972, Т 3. Ч. 2, 687 с.: 213.

40

Вересаев В. Живая жизнь. Собрание сочинений в 5-и т. – М.: Правда, 1961, Т. 3, 448 с.: 370.

41

Платон. Законы. Сочинения в 3-х т. / Под общ. ред. А. Ф. Лосева, В. Ф. Асмуса. / Пер. с древнегреческого. – М.: Мысль, 1972, Т 3. Ч. 2, 687 с.:300.

42

Гадамер Х.-Г Что есть истина? // Логос. Философско-литературный журнал. Вып. 1. М., 1991, С. 30–37.: 33.

43

Гадамер Х.-Г Что есть истина? // Логос. Философско-литературный журнал. Вып. 1. М., 1991, С. 32.

44

Мамардашвили М. К. Как я понимаю философию. – М.: Прогресс, 1992, 414 с.: 31.

45

Аристотель. Поэтика. VI гл. Сочинения в 4-х т. / Пер. с древнегреческого; общ. Ред. А. И. Доватура. – М.: Мысль, 1984, Т. 4, 830 с.: 651.

46

Бахтин М. М. Эстетическое наследие и современность. – Изд-во Мордовского гос. университета, 1992, Т. 1. – 176 с.: 24.

47

Кьеркегор С. Страх и трепет: Пер. с дат. – М.: Республика, 1993. – (Биб-ка этич. мысли), С. 145.

48

Ясперс К. Смысл и назначение истории: Пер. с нем. – М.: Политиздат, 1991, 527 с. – (Мыслители XX века). С. 301.

49

Сартр Ж-П. Экзистенциализм – это гуманизм. / Сб.: Сумерки Богов (Ницше Ф., Фромм Э., Камю А., Сартр Ж-П.). – М.: Политиздат, 1989, 398 с., С. 128.

50

Там же. C. 128.

51

Зиммель Г. Избранное. Т. 1. Философия культуры. – М.: Юрист, 1996, 671 с. – (Лики культуры), С. 64.

52

Хайдеггер М. Время и бытие: Статьи и выступления. Пер. c нем. – М.: Республика, 1993, 447 с. – (Мыслители XX века), С. 331.

53

Там же. С. 78.

54

Там же. С. 91.

55

Там же. С. 261.

56

Hobson R. Loneliness, Journal of Analytik Psychology, 19/1, 1974, С. 27.

57

Грушин Б. А. Массовое сознание. – М., 1987, С. 74.

58

Мамардашвили М. К. Классический и неклассический идеалы рациональности. – М.: Изд-во «Лабиринт», 1994, 89 с., С. 74.

59

Там же. С. 22.

60

Мамардашвили М. К. Как я понимаю философию. / Сборник / – М.: Прогресс, 1992, 414 с., С. 104.

61

Мамардашвили М. К. Классический и неклассический идеалы рациональности. С. 9.

62

Мамардашвили М. К. Как я понимаю философию. С. 32.

63

Гуссерль Э. Философия как строгая наука: Пер. с нем. / Сост., подгот. текста и примеч. О. А. Сердюкова. – Новочеркасск: Агенство «Сагуна», 1994, 357 с., ил., С. 63.

64

Там же. С. 87.

65

Там же. С. 98.

66

Там же. С. 123.

67

Встреча с Декартом. Философские чтения, посвященные М. К. Мамардашвили 1994. – М.: Ad Marginem, 1996, С. 31.

68

Мамардашвили М. К. Как я понимаю философию. С. 96.

69

Одиссей. Человек в истории = Odysseus. Man in history: Сборник / АН СССР, Ин-т всеобщ. истории; Отв. ред. А. Я. Гуревич. – М.: Наука, 1990, 222 с., ил., С. 37.

70

Ортега-и-Гасет Х. Что такое философия? – М.: Наука, 1991, 408 с., С. 112.

71

Розин В. М. Философия и методология: традиция и социальная реальность // Вопросы философии. – 1996, № 11., С. 16.

72

U. Beck, A. Giddens, S. Lash. Reflexive Modernization: Politics, tradions, aesthetics in the modern social order – Cambrige, Polity Press, 1995, С. 87.

73

Бахтин М. М. Методология современного гуманитарного знания / Тезисы вторых бахтинских чтений. – Саранск, 1991, С. 23.

74

Делез Ж. Логика смысла. – М.: Издательский центр «Академия», 1995, 300 с., С. 73.

75

Торчинов Е. А. Беззаботное скитание в мире сокровенного и таинственного: М. Хайдеггер и даосизм // Религия и традиционная культура. Сборник научных трудов. – СПб.: Изд-во ГМИР, 2000, С. 74–90.

76

Бубер М. Я и Ты // Квинтессенция: философский альманах, 1991. – М.: Политиздат, 1992, С. 117–290, с. 74.

77

Кьеркегор С. Страх и трепет: Пер. с дат. – М.: Республика, 1993 – (Биб-ка этич. мысли), С. 184.

78

Человек: Мыслители прошлого и настоящего о его жизни, смерти и бессмертии. Древний мир – эпоха Просвещения / Ред. колл.: И. Т. Фролов и др.; сост. П. С. Гуревич. – М.: Политиздат, 1991, 462 с., С. 46.

79

Эрнст К. Суфизм. пер. с англ. А. Горькавого. – М.: Фаир-пресс, 2002, 320 с., С. 37.

80

Армстронг К. История Бога. Тысячелетние искания в иудаизме, христианстве и исламе. К.: «София»; М.: ИД «София», 2004, 496 с., С. 180.

81

Рикер П. Я-сам как другой/Пер. с франц. – М.: Изд-во гуманитарной литературы, 2008, (Французская философия XX в.), 416 с., С. 49.

82

Вдовина И. С. Французский персонализм (1932–1982): Учеб. пособие для филос. фак. ун-тов. – М.: Высш. шк., 1990, 151 с., С. 80.

83

Черняков А. Г. Онтология времени. Бытие и время в философии Аристотеля, Гуссерля и Хайдеггера. – СПб.: «Высшая религиозно-философская школа», 2001. – 460с., С.272.

84

Рено А. Эра индивида. К истории субъективности – СПб.: «Владимир Даль», 2002, 473 с., С. 76.

85

Корет Э. Основы метафизики. – Киев: «Тандем», 1998. – 246 с., С. 42.

86

Гавинда А. Психологическая позиция философии раннего буддизма согласно традиции абхидхаммы. – М.: НПЦТ «Беловодье», 2004, 224 с.,С. 48.

87

Бердяев Н. А. Я, одиночество и общество (www.sudba.ru/ph/berd.html).

88

Левинас Э. Время и Другой. Гуманизм другого человека. – СПб.: «Высшая религиозно-философская школа», 1998, 265 с.: С 30.

89

Бердяев Н. А. Я, одиночество и общество (www.sudba.ru/ph/berd.html).

90

Левинас Э. Время и Другой. Гуманизм другого человека. – СПб.: «Высшая религиозно-философская школа», 1998, 265 с.

91

Ясперс К. Духовная ситуация времени // К. Ясперс. Смысл и назначение истории. М.: Политиздат, 1991, С. 288–418, С. 291.

92

Гагарин А. С. Экзистенциалы человеческого бытия: одиночество, смерть, страх. От античности до Нового времени. – Екатеринбург, 2001, 372 с., С. 78.

93

Бердяев Н. А. Я, одиночество и общество (www.sudba.ru/ph/berd.html).

94

Бубер М. Я и Ты // Квинтессенция: философский альманах, 1991. – М.: Политиздат, 1992, С. 129.

95

Лабиринты одиночества: Пер. с англ. / Сост. общ. ред. и предисл. Н. Е. Покровского. – М.: Прогресс, 1989, 623 с., С. 97.

96

Reasman D. The Lonely Crowd / New Haven: Yale University Press, 1956, С. 204.

97

Фромм Э. Бегство от свободы: Пер. с англ. / Общ. ред. и послесл. П. С. Гуревича. – М.: Прогресс, 1989, 272 с., С. 130.

98

Там же. С. 147.

99

Фуко М. Слова и вещи: Археология гуманитарных наук/ Пер. с франц. В. П. Визгина; Н. С. Автономовой – СПб: А-саd, 1994, 406 с., С. 223.

100

Ильин И. П. Постмодернизм от истоков до конца столетия: эволюция научного мира. – М.: Интрада, 1998, 255 с., С. 92.

101

Мамардашвили М. К. Как я понимаю философию. / Сборник / – М.: Прогресс, 1992, 414 с., С. 203.

102

Зиммель Г. Избранное. Т. 1. Философия культуры. – М.:Юрист, 1996, 671 с. – (Лики культуры), С. 163.

103

Садлер У. А., Джонсон Т. Б. От одиночества – к аномии// Лабиринты одиночества / Сост., общ. ред. И предисл. H. Е. Покровского. – М., 1989, С. 31–45.

104

Лабиринты одиночества, Указ. соч. 1989., С.312

105

Ильин И. П. Постмодернизм от истоков до конца столетия: эволюция научного мира. – М.: Интрада, 1998, 255 с., С. 95.

106

Ясперс К. Смысл и назначение истории: Пер. с нем. – М.: Политиздат, 1991, 527 с. – (Мыслители XX века)., С. 25.

Content

Ольга Порошенко
Оптимистическая трагедия одиночества

Введение Кто я?

Глава I Трагическая и мелодраматическая формы человеческого бытия и культуры

Философско – эстетический подход к интерпретации социальной реальности

Трагическая и мелодраматическая формы жизни и творчества человека

Глава II Трагедийные коллизии как «субстанциальная основа» одиночества

Философское осмысление природы трагического

Одиночество как сущностное явление человеческого бытия

Одиночество как «пограничная ситуация» и как переживание

Глава III От метафизики субъективности человека к онтологии одиночества

Философское осмысление мира и человека – в – мире

Одиночество в контексте теории субъективности

Внутренний мир человека и онтология одиночества

Глава IV Одиночество в системе взаимодействия личности и общества

Социально – философские аспекты проблемы одиночества

Одиночество как «точка пересечения» философии и психологии

Заключение

Послесловие

Литература

Примечания