Вилен Визильтер

Телевидение. Закадровые нескладушки

© Грифон, 2008

© В. C. Визильтер, текст, 2008

© В. С. Голубев, оформление, 2008

От редактора

Нечасто редактор становится первым читателем первой книги автора, притом что редактор в наследники автору годится. Более того, практически никогда не бывает так, чтобы, увидев этот первый труд уже достаточно подрощенного автора, прожженный и изверившийся во всем редактор воскликнул бы так: «О!» Как правило, редакторы при прочтении рукописей по диагонали или по синусоиде издают другие различные звуки. А тут особый случай тонкого понимания жизни, опыт которого просто нельзя упустить. Представляется, для нашего читателя эта книга – бесценная находка, то слово, ради которого изводятся порой миллионы тонн руды, вспомним классика… Вообще-то авторы чаще всего успевают проматывать в литературных компаниях свои не изданные еще книги, и те бледнеют, хужеют, как девушки на трассе. Ведь каждый встречный друг-приятель подскажет некое как бы ценное замечание. А тут мы видим великолепную, внутренне целомудренную прозу о жизни, пронзившей историю ТЕЛЕВИДЕНИЯ.

Книга режиссера и сценариста Вилена Визильтера является одной из лучших отечественных легенд о телевидении и кинодокументалистике потому, возможно, что в ней не затрагиваются так называемые «организационные вопросы». А так – нескладушки да побасенки. Но из побасенок-то этих и растет наша природная культура, которой только и может питаться будущее России. Наше собственное понимание жизни. А телевидение для многих миллионов россиян – практически и есть жизнь. Вот какие дела-то.

Роберт Оганян,

шеф-редактор

От автора

Когда меня спрашивают, что же такое телевидение, я, почти полстолетия пребывающий в «этом прекрасном и яростном мире», отвечаю, что это «и смех, и слезы, и любовь». Но слезы быстро испаряются, а смех, вернее – улыбка, – остается. Эти заметки – заварка из сбора трав памяти, 45-летнего сбора забавных происшествий в моей телевизионной истории. Ведь подумать только, я начинал, когда еще не было видеозаписи, все телевидение было прямоэфирным и черно-белым, а завершаю накануне цифрового. Прямо мастодонт какой-то.

На Востоке считают, что существует три взгляда на мир. Взгляд с высоты роста суслика, взгляд с вершины кургана и взгляд с птичьего полета. Так вот, предлагаемые записки – взгляд с высоты своего собственного окопа, скажем так, представителя младшего комсостава телевизионного фронта, и взгляд не со стороны, а изнутри рядового участника полувековой истории советского и российского телевидения. И что любопытно, прошло полвека. Времена изменились, а нравы – те же. Вот такой парадокс истории.

Кажется, Вольтеру принадлежит мысль, что «человечество, смеясь, расстается со своим прошлым». Не знаю, как там все прогрессивное человечество, но лично мне импонирует эта сентенция Вольтера.

Я долго думал, как назвать все это, пока не пришел к «закадровым нескладушкам». Хотя, наверное, я все-таки слукавил. Проницательный читатель найдет здесь и смех сквозь слезы, и горечь неразделенной любви. Ведь «время-то для веселия было не очень оборудовано». Впрочем, когда оно оборудовано? Наверное, никогда. Но выжили мы все-таки благодаря чувству юмора, которое, впрочем, не спасло нас от уничтожения в новые времена. Но это уже другая история.

А пока – вот они перед вами, непричесанные «закадровые нескладушки».

Тунеядцев вон из страны!

Было это в самом что ни на есть начале шестидесятых годов прошлого столетия – самый разгар очередной кампании борьбы с тунеядцами. Со стилягами уже отборолись. А вот с тунеядцами только начинали. В Ленинграде разгорался шумный процесс над главным тунеядцем страны, поэтом Иосифом Бродским, впоследствии – нобелевским лауреатом. В тот год я делал свои первые шаги в журналистике, в республиканской молодежной газете Северной Осетии. Наша газета тоже не стояла в стороне от очередного всесоюзного движения. Мы посвятили этой теме целый разворот под общей шапкой: «Тунеядцев – вон из страны!» Воинственный лозунг был набран крупным шрифтом – на обе полосы. День был какой-то суетный и бестолковый. Засиделись за полночь. А в полночь приходит телетайп о визите Генерального секретаря ЦК КПСС Хрущева и Председателя Совета Министров СССР Булганина в Индию и Пакистан. Ответственный секретарь газеты Ира Гуржибекова, ныне народная поэтесса Северной Осетии, уже в полной заморочке, просто автоматически снимает какой-то ерундовый антитунеядский материал в сто строк и вместо него ставит срочно в номер тассовскую информацию. На следующее утро выходит газета с огромной шапкой на развороте: «Тунеядцев – вон из страны!» А под ней прямо по центру: «Визит Булганина и Хрущева в Индию и Пакистан» Что было дальше, людям моего поколения нетрудно себе представить.

Борцы за справедливость

Эту историю рассказал нам Игорь Дзахов, поэт и журналист, сотрудник молодежной северо-осетинской газеты, где я делал первые шаги на журналистском поприще. История бытовая, но как я думаю сейчас, спустя почти полвека, в ней заключена сермяжная правда нашей расейской действительности.

Поздним вечером Игорь возвращался с работы домой в совершенно пустом трамвае. Кроме него был еще один пассажир, огромный верзила, который стоял на задней площадке и курил. Кондуктор, молодая девушка, сделала ему замечание, что в трамвае не курят. Он это замечание пропустил мимо ушей.

– Молодой человек, я вам говорю, в трамвае не курят!

Тот ее послал куда подальше. Маленький, щупленький Игорь Дзахов взорвался:

– Послушай, обормот, ты как с женщиной разговариваешь, скотина?!

– Да пошел ты на… – процедил тот, не выпуская сигареты изо рта. И тогда Игорь Дзахов, который был ему по грудь, подскочил и буквально вбил сигарету в его поганую глотку. Тот опешил от такой наглости, а потом взревел, как взбесившийся носорог. Неизвестно, что было бы с Игорем, но тут на остановке в трамвай вскочил Борис Дзотиев, заслуженный мастер спорта по вольной борьбе. Совместными усилиями они вышвырнули уже на ходу этого мерзавца на мостовую. Стряхнули с рук невидимую грязь, глубоко вздохнули с облегчением и… закурили.

Христоносцы

Я буквально с легкой [и главное, чистой! чистой! – прим. ред. ] руки КГБ с шумом и треском ворвался в телевидение. До этого я и телевизор смотрел редко, да и в мыслях ничего подобного не было. Работал технологом в кузнечном цехе, а все свободное время отдавал альпинизму. Да и как было им не увлечься, если во Владикавказе, там, где кончается центральный проспект, начинаются горы. Меня всегда мучила совесть, что те невообразимые красоты, которые открывались перед нами во время покорения вершины, недоступны простым смертным. И поэтому, как только появились в продаже первые образцы бытовой кинокамеры «Киев» с кассетой на три минуты, я тут же приобрел ее. И стал снимать и устраивать коллективные просмотры в нашем местном альпклубе. Однажды в 1962 году, в общежитии, где я жил, раздался телефонный звонок. Дежурная пригласила меня к телефону.

– Товарищ Визильтер?

– Да.

– Это вас беспокоят из Комитета госбезопасности.

У меня тут же сердце в пятки ушло. Не забывайте, это был 1962 год. Хоть и оттепель, но с заморозками. Стал лихорадочно вспоминать, где я мог наследить: сболтнул что-нибудь или анекдот какой политический рассказал.

– Вилен Семенович, вы не могли бы к нам прийти завтра прямо с утра, к девяти часам?

И тут меня будто бес за язык потянул.

– С вещами?

На другом конце провода человек расхохотался.

– Я всегда считал альпинистов смелыми людьми. Но оказывается, у вас и с чувством юмора все в порядке. Итак, завтра в девять утра. Дежурный вас проведет ко мне.

На следующее утро в назначенное время я был на центральной площади. Это была любопытная площадь. Здесь тоже с чувством юмора все было в порядке. На одной стороне площади помещались погранучилище и КГБ, на другой – обком партии, на третьей – МВД. А площадь называлась «Площадь Свободы». Одним словом, куда ни повернись – «Век свободы не видать».

Вхожу с дрожью в коленках. Дежурный молча провел в кабинет на втором этаже. Навстречу мне поднялся молодой, симпатичный человек с обаятельной улыбкой. Представился. Полковник П. Чуть-чуть отлегло от сердца. Государственным преступникам так не улыбаются.

– Присаживайтесь. Хотите чаю, с лимоном, без?

Ну, думаю, раз предлагают чай, да еще с лимоном, значит, мои дела не так уж плохи. Принесли нам чай с лимоном в граненых стаканах и в мельхиоровых подстаканниках.

– Вилен Семенович, вы извините, что мы вас побеспокоили, но нам нужна ваша помощь.

Тут уж я совсем успокоился.

– Мы знаем, что вы занимаетесь кинолюбительством и у вас это неплохо получается. Видите ли, здесь есть одна полуподпольная изуверская секта. Они действуют на грани дозволенного, но закон формально не нарушают. И их невозможно привлечь к ответственности. Но вот показать изуверский характер этой секты на всю республику можно и нужно. И мы хотим это сделать с вашей помощью.

– С моей? – удивляюсь я. – Но я полный профан в этих вопросах. Я в институте изучал металлургию, которая ничего общего с религией не имеет.

– Зато вы умеете снимать.

– Но я снимаю только горы.

– Не скромничайте. У вас есть колоритные жанровые зарисовки людей в экстремальных условиях. А здесь как раз условия экстремальные. Вы же ведь по натуре авантюрист, насколько нам известно. Недавно на уши поставили все ваше альпинистское сообщество.

Надо же, все знают наши доблестные органы. Действительно, не так давно, в пятницу, без разрешения начальника КСП (контрольно-спасательного пункта) в очень неблагоприятную погоду мы ушли на восхождение на Куро, одну из вершин в районе Казбеги, и попали в жуткий камнепад. Пришлось изменить маршрут, и к понедельнику мы не вернулись в город. Тут же на наши поиски бросили спасотряд во главе с заслуженным мастером спорта по альпинизму, чемпионом Советского Союза по горноспасательным работам Борисом Ряжским. Так как мы изменили маршрут, они нас не нашли. Но мы сами во вторник благополучно вернулись в город. Ну и досталось мне тогда от руководства альпинистского сообщества. Мое счастье, что никто не пострадал. Отделался легким испугом. По этому поводу невольно вспоминаются строки моего любимого поэта Павла Когана.

Авантюристы, мы искали подвиг,

Мечтатели, мы грезили боями.

А век велел – «На выгребные ямы!»

А век командовал: «В шеренгу по два!»

– И какова моя роль в предлагаемой авантюре?

– Мы вас внедрим в эту секту. Снабдим необходимой техникой. Ваша задача только снимать. И дальше из отснятого материала сделать фильм и показать на всю республику.

– Но они наверняка собираются в темных помещениях, без света. Как снимать?

– А это уже не ваша забота. У вас будет высокочувствительная кинопленка.

Внедрили меня в эту секту. Руководителем там был молодой парень, Вениамин М., мой ровесник, 24 лет. Там, как в партии, был шестимесячный испытательный срок. В течение этого времени я имел право задавать вопросы и спорить с учителем. Но спорить с ним было бесполезно. Он обладал какой-то железной, невероятно убедительной логикой на бытовом уровне. Ну, к примеру, я ему говорил: «Вениамин, ты страстно и убедительно отстаиваешь бытие твоего Бога. Но у официального православия – другой Бог. Более того, у христиан – свой Бог, у мусульман – свой, у иудеев – свой, у буддистов – свой. Но ведь Бог един. Чей же Бог истинный?»

Мне казалось, что я его поставил в тупик. Ничего подобного. Вениамин положил меня на обе лопатки.

– Скажи, когда умер Маркс?

– В конце девятнадцатого века.

– Вот видишь, еще ста лет не прошло со смерти Маркса, а у нас свой Маркс, у европейских социал-демократов – свой, у китайцев – свой. А здесь тысячелетия прошли с момента распятия и воскрешения Христа. Истина затерялась в толще веков. Вот мы и занимаемся поисками истины путем аскезы, умерщвления плоти и возрождения духа.

Спорить с ним было бесполезно. Можно было лишь делать упор на слишком суровые службы. Исключения не делались даже для детей. Взрослые – ладно. Это их выбор. А детей было жалко. Через несколько месяцев материала собралось достаточно. И фильм, который я назвал «Христоносцы», выдали в эфир, как теперь говорят, в прайм-тайм. Успех был оглушительный. За тридцать минут я стал знаменит на всю республику. Все меня поздравляли с успешным дебютом. Зазвонил телефон. Просят автора. «Иди принимай поздравление от телезрителей», – говорят мне мои новые друзья-телевизионщики. Беру трубку.

– Вы автор этой программы?

– Я автор! – отвечаю я гордо.

– Так вот, учти, гад, вторая твоя дерьмовая передача будет для тебя последней!

И повесил трубку. Эти слова подействовали на меня как ушат холодной воды. Только что был на вершине Олимпа – и вот барахтаюсь в преисподней ненависти и злобы. Так получилось, что эта первая программа чуть не оказалась последней. Я вдруг стал ощущать, что за мной кто-то следит, следит упорно и злобно. Я это стал ощущать затылком. Днем еще ничего. А вот иду вечером домой и чувствую затылком чей-то упорный злобный взгляд. Оглядываюсь – никого. Рассказываю друзьям. Они это объяснили моей чрезмерной впечатлительностью. Мол, на меня так подействовал тот телефонный звонок, что это уже превратилось в манию. «Забудь об этом, как о кошмарном сне». И вот как-то ночью, возвращаясь из очередного дружеского застолья, я вновь почувствовал на затылке почти физически осязаемый взгляд. Никого вокруг. Я был один на ночной улице. Метров за сто до общежития ощущение страха стало таким невыносимым, что я бросился бежать. Наверно, так быстро я еще никогда не бегал. Влетаю в общагу, плотно закрываю за собой дверь и слышу глухой стук. Любопытство пересилило страх. Открываю дверь – в ней торчит нож. Может быть, таким радикальным способом решили запугать слишком ретивого журналиста.

Уже впоследствии, когда я проживал в Москве, мои друзья сообщили, что было дерзкое покушение на полковника П., с чьей легкой руки я круто изменил свой жизненный маршрут и буквально ворвался в телевидение. Он ужинал дома, на кухне. Вдруг звякнуло стекло, и над его головой просвистела пуля. Он вскочил, и вторая пуля попала в висок. Как психологически точно все было рассчитано. Когда он сидел, он был недосягаем для киллера. А вот когда вскочил, оказался на мушке. Тут же оцепили весь квартал. Определили, откуда был произведен выстрел. С противоположного дома. С квартиры, хозяин которой уже полгода находился на заработках в Норильске, а квартира – под наблюдением вневедомственной охраны. Полковника П. чудом спасли. Пуля прошла на волосок от жизненно важных органов. Вполне возможно, что покушение было совсем по другим делам. Может быть, так совпало. Но ведь совпало. Так что и в те времена на Северном Кавказе не было мира и благодати. Внешне – все спокойно. А под тоненькой коркой спекшегося спокойствия бурлил вулкан ненависти.

Шуткам не учат в наших лагерях

Пожалуй, Кавказ – особая территория России. Добро и зло здесь соединялись в крутом замесе. Справедливости ради нужно сказать, что на моем кавказском крутом маршруте больше встречалось хороших людей. Так, во время траверса ледника в Дигории мой ингушский друг Эмран Батукаев, рискуя собственной жизнью, держал меня на ледовой стене, когда я сорвался и пролетел сто метров в свободном падении. Его крюк в любой момент мог выскочить из ледовой стены, но Эмран держался до последнего, до тех пор, пока не подоспела помощь. Это было на том самом роковом леднике, под которым спустя сорок лет погибла группа Бодрова-младшего.

Спустя некоторое время после моего чудесного спасения в Дигорском ущелье я прочел опубликованное на первой полосе республиканской газеты стихотворение Иры Гуржибековой:

Горы не любят безумцев.

Они их швыряют на камни.

Сами же остаются торжественны и чисты.

Они жестоки бывают, умные великаны,

К людям хвастливым и черствым, жаждущим высоты…

Думаю, что к настоящим альпинистам это не относится. Альпинисты – особая порода людей, сильных духом и телом. Люди с червоточинкой, как правило, не выдерживают постоянных экстремальных ситуаций. Каждое восхождение – это экзамен на вшивость. И я рад, что достаточно большую часть своей жизни пребывал среди этого гордого племени покорителей высот. Может быть, если бы не это, мне бы впоследствии не удалось преодолеть столько препятствий, которыми меня экзаменовала жизнь. Сломался бы еще в самом начале. К счастью, на моем достаточно тернистом пути встречалось много достойных людей, таких, как Эмран Батукаев, да и обычные простые люди, имена которых я уже не помню. Так, не забудется никогда бескорыстная помощь простых чеченцев. Во время одного из зимних восхождений, уже во время спуска, вдруг неожиданно налетела пурга, жуткая метель. И в этой кромешной тьме мы сбились с пути. Уже за полночь вышли к селению Нижний Алкун и, буквально околевшие от холода, замерзшие и обессиленные, постучались в первый попавшийся дом. Хозяева нас отогрели, накормили, напоили чаем, уложили спать. А нас было как-никак восемь человек. Утром накормили завтраком, показали дорогу, и мы благополучно вернулись домой. Ведь если бы не их бескорыстное гостеприимство, радушие, мы бы так и подохли бы где-нибудь в эту жуткую пургу. Разве такое забывается?

Я до сих пор, хотя прошло уже почти полвека, с большой теплотой вспоминаю друзей моей юности: журналистов Иру Гуржибекову, Аду Томаеву, Володю Цалагова, Володю Еликоева; моих друзей-альпинистов Бориса Ряжского, Риту Гамалею, Володю Шанаева, Ростика Абдураманова. Ростик удивительно красиво преодолевал скальные участки маршрута. Его кошачьей грацией нельзя было не восхищаться. А в Риту было влюблено все мужское население альплагеря Адыл-Су. Помню, с какой радостью я нес ее рюкзак при восхождении на Ушбу. Последняя ночь на Джан-Тугане у подножия Ушбинского ледника. Здесь у прощального костра я впервые услышал «Последний троллейбус» Окуджавы. На следующий день, на Ушбинском леднике, мы, вспомогательная группа, остались, а штурмовая во главе с Борисом Ряжским, куда входила и королева Адыл-Су Рита Шевченко (впоследствии Гамалея), ушла на штурм и победила грозную двурогую Ушбу, среди покорителей которой мертвецов больше, чем живых. Как мы переживали все перипетии траверса Ушбы нашими ребятами и как мы им завидовали после триумфального возвращения! А как можно забыть встречу со знаменитым альпинистом Кахиани, Визбором и Адой Якушевой! Мы успешно проделали траверс Сказского ледника и спускались в Домбайское ущелье. У меня до сих пор хранится фотография этого траверса, с моей обледеневшей физиономией и подписью: «Ну что за прелесть этот Сказский!» Спускаясь в Домбай, мы предвкушали, как сейчас отдохнем в столетней хижине у подножия ледника. Каково же было наше изумление, когда мы открыли дверь, а там – дым коромыслом. На полатях сидел с гитарой в руках, обнаженный до пояса голубоглазый скандинавский бог. Это был Визбор. А рядом с ним – красавица Ада Якушева. С Адой я встретился много лет спустя на радиостанции «Юность». Ада Якушева, к тому времени уже маститый бард и журналист, тут же взяла под крыло начинающего автора. Никому не давала меня в обиду. У нее я получил первые уроки мастерства. Впрочем, это не совсем верно. Все-таки первые важные уроки я получил у Иры Гуржибековой. Но это было в газете. А на радио – Ада Якушева и Роза Панкратова. Помню, когда работал в молодежной редакции Казахского радио, Роза Ивановна заводила меня в свой кабинет, усаживала за письменный стол и говорила: «Вот тебе стопка чистой бумаги. Пиши, что хочешь. Но когда я приду через два-три часа, чтобы все было готово». Уходила и запирала дверь на ключ. Это удивительное состояние начала творчества трудно передать. Полная свобода, и все начинаю с чистого листа. Я уносился на крыльях воображения бог знает куда. Здесь воображение работало с максимальной нагрузкой. И, как правило, эти радионовеллы, рожденные свободой воображения, были лучшими моими вещами. Так получилось, что все мои учителя в журналистике были женщины. Ира Гуржибекова в газете, Ада Якушева и Роза Панкратова на радио и Маргарита Александровна Эскина на телевидении. В шестидесятые годы она была зам. главного редактора Молодежной редакции ЦТ. Главным редактором был Валерий Александрович Иванов, образованный, интеллигентный профессионал. Но все-таки вся жизнь в редакции вертелась вокруг Эскиной. Она не делала разницы между штатными и внештатными сотрудниками. Молодая, красивая, остроумная, очень требовательная, но добрая. Часто за чашкой ароматного чая вокруг нее собиралась молодая поросль. Вокруг нее была аура доброжелательности и творчества. Думаю, это могут подтвердить и ныне здравствующие Анатолий Лысенко, Олег Корвяков, Галя Ульянова, Игорь Романовский и много других, прошедших школу общения с королевой Марго. Такие люди не часто встречались на моем пути. Поэтому и запомнились.

Но пора вернуться в хижину самого начала 60-х в Домбайском ущелье.

Там я впервые увидел рядом с уже известными бардами совсем еще молодого, кареглазого, с гривой совершенно седых волос, легендарного впоследствии «Тигра снегов» Кахиани. Во время покорения, если не ошибаюсь, Шхельды в него попала шаровая молния. В Адыл-Су стоял большой стеклянный аквариум. А внутри – альпинистский костюм Кахиани. Брюки и штормовка расползлись на тонкие длинные лоскутья. А рядом – развороченные, отреконенные металлом альпинистские ботинки. Тогда каким-то чудом медикам удалось его спасти. Он часто играл со смертью в кошки-мышки. И она его настигла в Альпах, уже после покорения Эвереста. Там, в Адыл-Су, мне посчастливилось встречаться с Героем Советского Союза, заслуженным мастером спорта по альпинизму Евгением Ивановым. Он был из горстки тех героев-альпинистов, которые приняли неравный, смертельный бой с отборной горнострелковой дивизией «Эдельвейс».

Так что мы не замыкались в своем узком кругу. В то время в Орджоникидзе, нынешнем Владикавказе, был дислоцирован горнострелковый полк. И все альпинисты Северной Осетии два раза в год, зимой и летом, участвовали в горных учениях подразделений горнострелкового полка: проводили с солдатами скальные занятия, ледовые, совершали восхождения на Казбек и близлежащие вершины. Для этого военкомат отзывал нас с мест нашей работы на горные сборы с сохранением заработной платы. Не случайно в нашем альпинистском гимне были такие пророческие слова:

Шуткам не учат в наших лагерях.

Многим придется воевать в горах.

Вместо ледоруба возьмешь ты автомат

И, словно на страховке, прижмешь его приклад.

Куда все это подевалось, когда началась война в Чечне? Как растворился этот полк, который денно и нощно тренировали для войны в горных условиях?

Странно, но мы тогда, за тридцать лет до чеченской войны, каким-то шестым или седьмым чувством ощущали будущие трагические события. Среди моих друзей-альпинистов были люди из самых разных краев России. Их рассказы будили воображение, звали в дорогу. Есть у Александра Грина в одной из его феерий фраза, которая тоже застряла в памяти: «Несбывшееся зовет нас». В молодости жизнь воспринимается особенно драматически. «Господи, двадцать четыре года, и ничего не сделано для бессмертия!» А там, за горами, – беспредельный горизонт.

Последним толчком для усиления моей тяги к перемене мест послужила «буря в стакане воды». Как сказал впоследствии один мой спаситель, тоже очень хороший человек, которые, к счастью, нередко встречались на моем пути: «Надо внимательно следить за прогнозом погоды».

Прогноз погоды

Как-то наш великий вождь и учитель товарищ Сталин в пылу критических нравоучений бросил очередной клич: «Нам нужны наши Гоголи и Щедрины». И тут же какой-то зубоскал из «Крокодила», тогдашнего сатирического журнала, откликнулся на призыв вождя: «Нам нужны, но помягче Щедрины, и такие Гоголи, чтобы нас не трогали». Говорят, что он потом писал в гулаговскую стенгазету в одном из лагерей. Нечто подобное случилось со мной на заре так и не состоявшейся «политически серьезной» карьеры, правда, без таких серьезных последствий. Мы в пылу юношеского романтизма и инфантилизма резвились, не замечая, что политическая оттепель, наступившая после ХХ съезда КПСС, сменилась первыми заморозками. Вот на льдинке этого заморозка я и поскользнулся. В начале 60-х годов прошлого столетия меня, как сознательного молодого рабочего кузнечного цеха вагоноремонтного завода, избрали в бюро горкома комсомола и, естественно, приняли кандидатом в члены КПСС. В горкоме мне, как представителю рабочего класса, поручили руководить советом творческой молодежи города Орджоникидзе. Работа была безумно интересная. Вокруг меня забурлила энергия сплошь будущих гениев: художников, артистов, журналистов, писателей и поэтов и просто случайных энтузиастов. Собирались мы в здании республиканской библиотеки, куда – по преданию – захаживали еще Пушкин и Лермонтов. Их молодой непокорный дух витал над нами. Однажды, это было ранней весной 1964 года с зимними заморозками, спеша на одну из наших встреч, я обратил внимание на выставку произведений осетинских поэтов и писателей. На стенде выделялись две книги Тимофея Е., кстати, секретаря парторганизации Союза писателей Северной Осетии. Это были повесть «Лавина» о революционных событиях в республике, и поэтический сборник «Ливень». Я в порыве невинного хулиганства взял их с собой на встречу. Не помню уже, о чем шла жаркая дискуссия, но я на полном серьезе стал читать стихи этого поэта. Хохот стоял невообразимый. Наверно, на конкурсе на самое плохое стихотворение эти стишата заняли бы по праву первое место. Этакая «поэтическая» исповедь номенклатурного графомана. И в заключение в духе и стиле прочитанного я выдал свой экспромт:

Е. Тимофей,

Ах ты наш соловей.

Кует и кует словесный булат,

Да все без шипов, сплошные розы.

И жидкий «Ливень» бездарных стишат

Сменяет «Лавина» такой же прозы.

В то время бытовал такой анекдот. Каждый американский гонщик знает, что из десяти гонок, в которых он участвует, в одной он обязательно разобьется. Но это его не останавливает. Каждый француз знает, что из десяти женщин, с которыми он переспит, одна обязательно его наградит кое-чем. Но это его не останавливает. Каждый русский знает, что из десяти его друзей один обязательно стукач. Но это его не останавливает. Так и произошло. Уже на следующий день меня вызвали к секретарю горкома партии по идеологии.

– Как вы смели поливать грязью уважаемого человека в республике?!

– Я не поливал грязью. Я как читатель критиковал писателя и поэта. Разве я не имею права?

– Как отдельно взятый читатель, имеете право. Но в данном конкретном случае вы выступали как член бюро горкома комсомола, у которого, как мне известно, на этот счет совсем другое мнение. У вас кандидатский стаж заканчивается? Готовьтесь к отчету на бюро горкома партии.

Чем заканчивались такие разборки на бюро, мне было хорошо известно. Обидно. Подстрелили на самом взлете политической карьеры. Спас меня от расправы приехавший к нам в республику представитель ЦК ВЛКСМ Владислав Муштаев. Что он там говорил секретарю горкома, неизвестно, но меня оставили в покое. «Старик, – сказал он мне перед отъездом, – ты хоть радио слушаешь, телевизор смотришь?» – «Конечно!» – ответил я. «И что в первую очередь?» – «Новости, молодежные программы». «В первую очередь надо слушать прогноз погоды, чтобы во всеоружии встретить завтрашний день. А то ведь сдуру попадешь под дождь, промокнешь, простудишься и заболеешь; или не дай бог, гололед, поскользнешься, как сейчас, на случайной льдинке, и пиши пропало». Увы, я не прислушался к хорошему совету, и сколько раз сдуру нарывался на гололед, ну прямо как в одноименной песне Высоцкого. А с Владиславом Павловичем Муштаевым много лет спустя мы долго и плодотворно сотрудничали в Главной редакции научно-популярных и образовательных программ Центрального телевидения. Вот ведь какие бывают зигзаги судьбы. В результате этого зигзага я оказался далеко от Владикавказа, в Москве на факультете журналистики МГУ, куда попал совершенно случайно.

От судьбы не уйдешь

После заварухи в горкоме партии я решил отдохнуть, прийти в себя, разобраться, что к чему, попробовать найти ответ на извечные вопросы русского интеллигента «Кто виноват?» и «Что делать?». А тут подвернулась путевка в дом отдыха ЦК ВЛКСМ, расположенный в подмосковной деревне Анниково, под Звенигородом. Так летом 1964 года я оказался в Москве. И естественно, куда идет в первую очередь провинциал в Москве? На Красную площадь. А рядом, на Моховой – факультет журналистики МГУ. Заканчивается прием документов. Тут же с Главтелеграфа на нынешней Тверской звоню ребятам домой и прошу срочно выслать поездом «Орджоникидзе (нынешний Владикавказ) – Москва» необходимые для сдачи в приемную комиссию документы. Успел сдать документы буквально в последний день. И уехал в дом отдыха, надеясь в тиши и покое готовиться к вступительным экзаменам. Не тут-то было. Вместе со мной в дом отдыха заехала шумная компания французских комсомольцев. И понеслось: бурные дискуссии, вечерние за полночь костры, танцы, катания на лодках под солнцем и луной со всеми вытекающими последствиями. Еле удалось вырваться на первый экзамен. Сочинение. На мое счастье, оказалась вольная тема «Почему я избрал профессию журналиста». Еле уложился в отведенное время. Даже проверить толком не успел. Был невероятно удивлен, когда приехал на второй экзамен и узнал, что за первый получил отличную оценку. Второй экзамен по русской литературе. Экзамен принимали несколько человек. Ко всем очередь, а к одному – никого. Это был профессор Владимир Архипов, «не профессор, а зверь», как говорили студенты, а вслед за ними – абитуриенты. Я об этом не знал. Но даже если бы знал, все равно пошел бы. В доме отдыха меня ждали новые друзья. Захожу, сажусь, беру билет. Первый вопрос: «Почему «Мертвые души» Гоголь назвал поэмой?» Я до сих пор не знаю ответа на этот вопрос. Второй – еще какой-то столь же дремучий. И третий вопрос «Творчество Белинского». Это был якорь спасения. Белинским я интересовался еще со школы и знал, как мне казалось, досконально. Хватаюсь за него, как за якорь спасения, и спрашиваю: «Могу ли я начать свой ответ с последнего вопроса?» «Нуте-с, нуте-с», – отвечает профессор – и как-то так плотоядно улыбается. Оказывается, Белинский был и его конек. И тут мы схлестнулись с ним на почве, что у Белинского первично, а что вторично. Я считал, что политические взгляды Белинского менялись в зависимости от смены его философских воззрений от Канта до Гегеля, а профессор Архипов был убежден, что философские воззрения Белинского зависели от его политических взглядов. И профессор и абитуриент оказались достаточно темпераментными спорщиками. Экзамены прекратились. Все с интересом наблюдали за этим словесным матчем титанов. И когда децибелы достигли пика, я ему бросил реплику: «Вот если бы это был не экзамен, я бы вам доказал, что вы не правы». Архипов вдруг как-то так удовлетворенно улыбнулся и совсем спокойно сказал: «Ну что ж, у вас будет возможность доказать свою точку зрения». Взял мою карточку и написал: «Отлично». До поэмы Гоголя мы так и не добрались.

Третий экзамен – английский. На него я тоже слегка опоздал. Передо мной оказалось человек пять-шесть. И все они провалились. Я зашел, подошел к экзаменатору, протянул свою карточку экзаменационную и говорю: «Должен вам честно сказать: я знаю этот предмет не лучше всех шестерых моих предшественников. Поэтому давайте не будем портить друг другу нервы. Ставьте неуд.». Очевидно, такого поворота событий экзаменатор не ожидала: «Успокойтесь, молодой человек. Нечего устраивать здесь истерику. Берите билет и готовьтесь к ответу», – сурово одернула она меня. Взял я билет, сел к столу. С горем пополам перевел текст, опираясь на школьные знания восьмилетней давности. Мой английский звучал чудовищно. Плавал я в нем, как щепка в незнакомом бушующем море. Но экзаменатор скрепя сердце поставила тройку. Очевидно, ставить седьмую двойку было просто невозможно. С тем я и вернулся на свой «остров сокровищ», откуда еле-еле вырвался на последний экзамен по истории. Экзамен принимал молодой аспирант, мой ровесник. Когда я взял билет, я понял, что здесь меня уже ничто не спасет. Он прервал мой ответ на первый вопрос: «Ладно. Будем считать, что на первый вопрос вы не ответили. Давайте перейдем ко второму». Увы, ответ на второй вопрос оказался столь же результативным. Третий – тоже. Берет он мою карточку, смотрит. А там стоит пять, пять и три. И тут он мне задает вопрос: «Вам нужна пятерка?» Я не вник в смысл вопроса. Я только услышал, что прозвучал какой-то вопрос, и автоматически ответил на него: «Да». Он что-то написал, вернул мне карточку и произнес: «Следующий». Я вышел в полной уверенности, что мой штурм Ленинских гор провалился. Каково же было мое удивление, когда в карточке напротив «Истории» я увидел «Отлично». И тут только до меня дошел смысл вопроса. Проходной бал был – 18. Не знаю, как бы я поступил на его месте. Значит, от судьбы не уйдешь. Так, волею судеб, я совершенно случайно оказался на отделении телевидения факультета журналистики МГУ. Началась новая жизнь, в которой все-таки продолжались русские горки, то вверх, то вниз, то взлет, то посадка, то снег, то дожди, то великая сушь.

Момент истины

1 сентября 1964 года. Спешу на первую свою лекцию на факультете журналистики МГУ. Пересекаю дорогу к остановке автобуса, и вдруг свисток. Свистит милиционер.

– Молодой человек, нарушаете правила. – Оказывается, я попер на красный свет светофора. Начинаю оправдываться:

– Извините. Я просто задумался.

И следует грозный лаконичный ответ:

– Нельзя думать! С вас штраф один рубль. – А это был мой прожиточный минимум одного дня жизни. С тех пор, да и поныне я часто натыкаюсь на красный свет. И когда мне со всех сторон нынешние всевозможные телестолоначальники талдычат: «Фильм должен трогать, но не грузить. У нашего зрителя своих проблем навалом. Не грузите его!» (Какая трогательная забота о зрителях!), – я часто вспоминаю того МЕНТА на старте моей телевизионной карьеры. «Нельзя думать!»

Не в те колокола били, товарищи!

В давние времена, в самом начале 60-х годов прошлого столетия, на факультете журналистике МГУ, еще до нынешнего патриарха Ясеня Засурского, один из его предшественников (фамилию этого декана за давностью лет я не запомнил) первую вступительную лекцию для первокурсников в 16-й аудитории в старом здании на проспекте Маркса, 18, ныне Моховая, заканчивал так: «Через год вы разлетитесь во все концы Советского Союза на свою первую производственную практику. И куда бы вас ни занесла судьба, в журнал, издательство, в городскую или районную газету, никогда не забывайте, что вы – подручные партии. И если заметите, где что не так, бейте во все колокола». Некоторые воспринимали это его отеческое напутствие всерьез. После одного из таких напутствий два наших студента попали на производственную практику в Рязань, в городскую партийную газету. И там как раз случилось «ЧП районного масштаба». По приказу секретаря обкома партии, поголовно резали скот во всей области, чтобы выполнить и перевыполнить план по сдаче мяса государству. Ребята забили во все колокола и написали резкую разоблачительную статью. Естественно, дело до публикации не дошло, но статья попала на стол секретаря обкома со всеми вытекающими отсюда последствиями. На общем комсомольском собрании факультета журналистики их исключают из комсомола, что влечет и отчисление из университета. «Как же так?! – обращаясь к декану, завопили несостоявшиеся подручные партии. – Вы же сами нам говорили, что если заметим, где что не так, надо бить во все колокола!» – «Не в те колокола били, товарищи», – скорбно ответил декан. Словом, ребят исключили из МГУ, а рязанский секретарь обкома партии получил Звезду Героя Социалистического Труда за перевыполнение плана сдачи мяса государству на 200 %. Через год афера раскрылась. Появилась разгромная статья в газете «Правда». Секретарь обкома застрелился. Двух правдолюбцев восстановили на факультете. Больше о колоколах Худяков не упоминал. Ему вообще катастрофически не везло. Никак не мог попасть в ногу со временем, колебаться вместе с партией. Он лет десять писал диссертацию на тему: «Образ Сталина в периодической печати». Но тут случился ХХ съезд. Сталина сбросили с пьедестала и даже вынесли из Мавзолея. Но он стойко перенес этот удар судьбы и стал писать диссертацию на тему: «Образ Хрущева в периодической печати». И опять добросовестность и основательность подвела. Долго и глубоко распахивал он эту ниву, но тут наступил 1964 год, и Хрущева сбросили с пьедестала. И этот удар судьбы бедный соискатель ученой степени уже не перенес. Впрочем, этот удар испытали тогда на себе многие «культмассовые» подручные партии. Я как раз приехал на первую ознакомительную практику в Алма-Ату. По каким-то делам заглянул в монтажную. Она была вся забита кинопленкой, которую рвал в клочья разъяренный главный режиссер студии, вовсю браня почему-то Хрущева: «Вот сволочь, год труда коту под хвост! Ни дна ему ни покрышки!» Оказывается, он целый год снимал фильм о Хрущеве, целине и «королеве» казахстанских полей. Весь годовой запас кинопленки потратили на это. И все насмарку.

Любовь

Встреча Нового, 1965 года проходила по-студенчески весело, шумно, залихватски. Общежитие гудело, как растревоженный веселый улей. Позади первый семестр, а впереди – вся жизнь. Гуляй, рванина! О том, как гуляли, свидетельствовало объявление над парадной лестницей в первое утро нового года: «Товарищи студенты, кто, возвращаясь со встречи Нового года, потерял на лестнице брюки, просьба обратиться к коменданту общежития».

Мы с моим земляком Аланом Хоребовым возвратились в свою комнату под утро на хорошем взводе. Алан по какой-то странной случайности попал на факультет журналистики. Просто, наверное, по причине своей вечной расхлябанности адрес перепутал. Ему бы надо было поступать в Суриковское или Строгановское училище, а его ноги понесли на Моховую. Вот и сейчас окно закрывал мольберт с чистым холстом. «Негоже начинать новый год с чистого листа», – проговорил я. Спать не хотелось, и Алан подхватил вброшенный мной в игру мяч: «А ты загадай желанье». – «Так ведь поздно уже, – ответил я, – надо было загадывать под Новый год». – «Да ладно, это все условности, – возразил мой друг, – загадывай». – «Ну и что?» – не уступал я. «А я это твое желание оматериализую вот на этом чистом холсте, – ответил Алан, – и тогда мы начнем новый год не с чистого листа, а с твоей мечты, которая по всем приметам сбудется».

Итак, спать не хотелось, и мы ринулись еще в одно приключение этой безумной ночи. Я ему стал рассказывать о той единственной, которую я хотел бы встретить, а он стал переводить мои новогодние фантазии на холст. Не помню, на каком этапе нашего совместного новогоднего бреда я вырубился, но когда проснулся, мольберт стоял напротив окна и на него падали робкие лучи первого дня нового, 1965 года. И так же робко оттуда мне улыбалось очаровательное существо. «Это кто?» – спросил я, протирая глаза. «Это та, единственная и неповторимая, которую ты встретишь в этом году», – ответил мой сосед. «Каким образом она здесь оказалась?» – «Ты что, все забыл? Ты же мне ее продиктовал».

Удивительно и другое. Говорят, не может быть дружбы между мужчиной и женщиной. Еще как может быть. Ира Гуржибекова была моим самым близким другом. Больше в моей жизни таких друзей не было. Так вот, незадолго до этого Ира Гуржибекова, кстати, тоже осетинка, написала мне на сборнике своих стихов:

Я желаю тебе девчонку.

Нет, не девушку преходящую.

Обдающую синеватым пламенем глаз.

Я желаю тебе девчонку, неуемную, настоящую.

Чтобы дорог ей был, как собственный,

Каждый день твой и каждый час.

Год помчался вперед стремительно и звонко: первая сессия, первые опыты на телевидении, первый студенческий строительный отряд в Германии (естественно, Восточной, ГДР). Работали мы на строительстве нефтеперерабатывающего завода в Шведте. Заработали кучу денег. Устроили комсомольское собрание. На повестке дня стоял один-единственный вопрос: «Что делать с заработанными деньгами? Потратить на шмотки или на знакомство со страной?» Единогласно победило «знакомство». И покатились мы по Германии: Росток, остров Рюген, Берлин, Потсдам, Лейпциг, Дрезден, и везде встречи с нашими сверстниками и сверстницами. Веселые студенческие кабачки, встречи, расставания. В Москву возвратились уже в начале сентября, полные впечатлений и с пустыми карманами. Куда пойдешь в таком состоянии невесомости, разве что в читальный зал, что я и сделал. Заросший, как папуас, и столь же загорелый, в ярко-голубой рубашке с золотым вензелем на рукаве FDJ, я, очевидно, производил странное впечатление на бледнолицых сидельцев этого серьезного заведения. На меня посматривали с плохо скрываемым любопытством, как на экзотический заморский фрукт, попавший сюда явно по недоразумению. А мне было грустно. После двухмесячного шумного и звонкого карнавала, красочных впечатлений трудно было возвращаться в серые будни.

И вдруг как будто яркие солнечные лучи прорвались сквозь плотные серые сентябрьские тучи. В противоположном углу, в самой глубине зала сидела она, та незнакомка с новогоднего, почти забытого под слоем впечатлений портрета Алана Хоребова. «Солома волос, ресниц синева». Мир ожил и наполнился праздничным звоном и яркими красками. Душа запела. От нее исходило сияние солнечного света и тепла. Ошеломленный, в полном смятении, я понимал, что неприлично смотреть все время в тот заповедный угол. Пытался вчитываться в какую-то новую прозу «Юности», но ничего не мог с собой поделать. И она время от времени поглядывала на меня. Сейчас-то я понимаю, она поглядывала на меня, как на ананас, оказавшийся на капустной грядке. Я лихорадочно искал хоть какой-нибудь способ преодолеть это разделявшее нас расстояние, но ничего не мог придумать. Обычно легкий на подъем во взаимоотношениях с девушками, тут я словно прирос к своему месту. Голова пустая, как дырявый котел, ни одной мысли, никакой даже самой завалящей идеи. Не поступать же, как один мой приятель-сердцеед. «Девушка, – обратился он однажды к одной весьма симпатичной студентке, – вам никто не говорил, что вы – самая красивая девушка Москвы и Московской области?» – «В такой примитивной форме никто», – ответила девушка. Ребята долго над ним потешались. Нет, такие вещи надо делать с ходу, легко, изящно, небрежно, остроумно. Я упустил время, и оно стало работать против меня, и страх стал заползать в душу. Вот сейчас все кончится, она уйдет, и все, больше я ее никогда не увижу. И она ушла. Придурок, я упустил свое счастье. Алан меня утешал. Не все, мол, потеряно. Раз она была в читалке, значит, студентка университета. «Да? Вовсе не обязательно, – казнился я. – Но даже если и студентка, где я ее буду искать среди двадцати тысяч, иголку в стоге сена?»

Автор портрета оказался прав. Через несколько мучительных дней я снова увидел ее в нашем общежитии. Я спускался вниз с третьего этажа на второй, а она поднималась со второго на третий с огромной охапкой книг, тетрадей и прочего бумажного хлама в руках. «Господи, такая маленькая, а тащит такую гору знаний! – воскликнул я. – Не женское это дело. Давай помогу». Вот так мы встретились. И не расстаемся вот уже более сорока лет.

Я был, пожалуй, единственный из всех студентов МГУ, кто дарил любимой девушке зимой роскошные, только распустившиеся кавказские рододендроны, которые доставал из-под трехметрового слоя снега и льда; а летом дарил вечнозеленые эдельвейсы, которые доставал со скальных гребней Тяньшаня.

Пожелания моих осетинских друзей сбылись. Вот так иногда безумные идеи материализуются в счастливое бытие.

Червонец

Наверно, так было во все времена. И каждый студент знает эту грустную истину: на одну стипендию не проживешь. У нас на эту тему был придуман даже студенческий гимн:

Нам немало дано:

Три десятки в четыре недели.

Я проел их давно,

И душа еле держится в теле.

В звоне каждого дня

Не дает мне желудок покоя.

Денег нет у меня.

Жизнь, ты знаешь, что это такое.

Я тоже перепробовал многие виды подсобного заработка: разгрузка кирпичей и цемента на станции «Москва-Товарная», массовка на «Мосфильме», пока не пришел к выводу, что лучше всего зарабатывать деньги своим избранным ремеслом. Так было и в начале сентября 1965 года. После бурных каникул в кармане 15 копеек, а до стипендии – «дистанция огромного размера». Что делать? Кинокамеру в руки – и на Шаболовку. Там я сотрудничал сразу в двух информационных программах как автор-оператор. Была в те годы на телевидении такая профессия. Итак, сажусь у станции метро «Университет» в 14-й трамвай и вперед! Незадолго до остановки звучало объявление следующего содержания: «Граждане пассажиры! Кому на телевидение и в крематорий, выходите». Я и вышел. До проходной оставалось метров сто или двести, не больше. И наверное, от голода я, безбожник и атеист, обратился к Богу: «Господи, если ты есть на белом свете, ну пошли мне червонец, десять рублей. Я больше не прошу, всего-то червонец. Такая малость, а хватит мне до первого гонорара. Клянусь тебе, я буду очень экономен. Мне достаточно маленького червончика, чтобы дотянуть до стипендии или до гонорара. Ну чего тебе стоит, ну прояви такую малость и милость. Пожалей бедного студента…» Не доходя метров десять до проходной смотрю – лежат 10 рублей, ни больше ни меньше. Ровно столько, сколько просил. Этот загадочный случай пробил первую брешь в моем дремучем и воинствующем атеизме.

Слуга двух господ

На заре телевидения на Шаболовке выходили в эфир две информационные программы: «Московские новости» и «Теленовости». Первая помещалась в левом крыле второго корпуса, а вторая – в правом. Я, как тот умный теленок, двух маток сосал. Однажды редактор по строительной тематике «Московских новостей» Олег Мильков дал мне задание сделать репортаж о строителях первых московских микрорайонов «Москва-Черемушки». Дело было в конце квартала, в момент так называемой штурмовщины, когда план выполнялся любой ценой. И я пытался подсмотреть бытовые штрихи этой штурмовой компании. Ну, скажем, люди работали круглые сутки, и по очереди кому-то из членов бригады давали полчаса, час поспать. Сон валил людей прямо на стройплощадке, хотя это и категорически запрещалось правилами по технике безопасности. Лежит такой русский богатырь, раскинув руки и ноги, а вокруг грохот отбойных молотков, электросварка, мат-перемат, а ему хоть бы хны. Некогда было даже спуститься воды попить. Спускали вниз по веревке чайник. В него там внизу наливали воду. Чайник поднимали наверх, и по очереди прямо из носика строители утоляли жажду. Ну вот, весь репортаж состоял из таких косвенных штрихов штурмовщины, хотя и «энтузизизьма» было навалом. Показываю репортаж Милькову. Он смотрит, морщится: «Ну что это ты мне принес, сплошные сопли и вопли. И чему вас только там учат? Нет, эта мутотень не пойдет». Выхожу я, убитый, в холл, а навстречу мне Юра Ведерников, редактор «Теленовостей»: «Ты что, старик, стоишь как пришибленный?» Рассказываю ему свою грустную историю. «А ну, пойдем, посмотрим», – говорит Ведерников и тащит меня в кинопроекционную. Посмотрел. «Это то, что надо. Срочно в сегодняшний вечерний эфир!» – говорит он своему младшему редактору. Дело было в пятницу. А в понедельник в «Литературной газете» вышла статья телеобозревателей Муратова и Фере с анализом информационных программ за неделю. И мой репортаж был признан лучшим за его человечность и добрый юмор. От похвал вскружилась голова, я не удержался и пошел с этим номером газеты к Милькову, ткнул ему этот материал в нос и говорю: «Ну вот смотри, мои «сопли и вопли» признали лучшим репортажем недели». С точки зрения абстрактного гуманизма я, может быть, был и прав, а вот с житейской – это был глупый жест. На длительное время доступ к одной из маток наглому теленку был прегражден.

Вечер поэзии

Глубокой осенью 1965 года мы снимали вечер поэзии в Коммунистической аудитории МГУ на проспекте Маркса, ныне Моховой. Зал был набит битком. На сцене Евтушенко, Вознесенский, Ахмадулина, Рождественский… В зале – восторженные почитатели их поэзии. Дверь была закрыта на ключ и тряслась от звуков. Вопреки возмущенным воплям редактора, я приказал оператору держать в объективе не сцену с именитыми поэтами, а дверь. Это мое экстравагантное решение вскоре с блеском оправдалось. Дверь вдруг с жутким треском срывается с петель и медленно опрокидывается на пол. И по ней, как по крепостному мостику, в аудиторию хлынула взъерошенная лавина любителей поэзии. Этот незапланированный эпизод стихийного порыва и прорыва оказался только у нас. Дальше вечер продолжался в накаленном, до предела переполненном зале. Вечер вел Евгений Евтушенко. Запомнился один эпизод. Евтушенко обнял за плечи и вывел на авансцену огненно-рыжего, под цвет румянцу на его щеках, молодого поэта. «А сейчас я вам представляю самого талантливого из нас, Иосифа Бродского», – сказал он. Многих, и меня в том числе, поразили его слова. Евтушенко, который был в зените славы, уступает пальму первенства известному в очень узких кругах и малоизвестному широкой публике поэту. Так мог поступить только настоящий поэт. Я в этом убедился еще раз, когда был издан его гигантский труд «Строфы века», где он возвратил из небытия много достойных имен русской поэзии.

От срезки до врезки

Идет 1966-й год. Моя первая работа, студента 2-го курса факультета журналистики МГУ, в молодежной программе Центрального телевидения «Мир и молодежь». Готовила программу и вела ее выпускница МГИМО Лена Васильева, впоследствии Журавлева. В день эфира, а эфир тогда шел живьем, не в записи, выбросили какой-то сюжет по цензурным соображениям. Лена в панике. В программе образовалась дыра в 7 минут. Что-то снимать, что-то где-то доставать было уже поздно. До эфира оставались считанные часы.

И тут я вспомнил, что когда я заканчивал свой сюжет в нашу программу, в соседней монтажной коллеги из международной редакции тоже заканчивали монтаж большой часовой программы о партизанах Колумбии. Лена бросилась к ним за помощью. Те ни в какую. Ни кадра, ни полкадра. А время идет…

Последний акт этой драмы проходил на пятом этаже 4-го корпуса на Шаболовке, в монтажном цехе. В момент самого полного и глубокого отчаяния, смотрю, мимо нас монтажницы тащат две корзины, битком набитые «срезками» колумбийских партизан. Как-никак я работал на прямом эфире, и реакция сработала мгновенно. Я тут же предложил девчонкам в обмен на их полные корзины две наши пустые. Обмен, да еще скрепленный плиткой шоколада, состоялся. Тут уже «врубилась» и Васильева. Лена побежала в международную редакцию договариваться об анонсе их программы из «срезок». Что можно сделать из «срезок», каких-то совершенно пустых планов, выброшенных за ненадобностью? «Валяйте и ваяйте», – ответили мэтры. В монтажной закипела работа. Хорошо помню, из соседней аппаратной доносились бодрые фрагменты из тогдашнего шлягера Пахмутовой: «Мы и в жизни сумеем руду дорогую добывать из породы пустой…» Звучало, правда, «отличить», но мне показалось – добывать. До эфира оставалось два часа, до моего сюжета – два с половиной. Через два часа двадцать пять минут я сломя голову помчался в кинопроекционную. Только успели зарядить кинопленку в проектор – и в эфир.

Скандал разгорелся на следующий день, когда международники сдавали свою программу тогдашнему руководителю Гостелерадио СССР. Он посмотрел и сказал, что, по его мнению, анонс оказался лучше передачи. Вот тогда я и услышал впервые: «Наглый фраер хуже танка». И тогда же я получил свой первый урок насчет краткости, которая, говорят, сестра таланта и… мачеха гонорара. На гонорар за свой героический подвиг я купил две бутылки водки и две банки бычков в томатном соусе, чем и отпраздновали очередную победу на ниве эфирного искусства.

Урок здравого смысла

В 1966 году по поручению Московского горкома партии Ролан Антонович Быков снимал документальный фильм о московском ополчении. Эта работа была приурочена к 25-летию битвы за Москву. Я был «брошен» к нему в помощники. Вот тогда я и заразился от него поисками оригинальных решений, что впоследствии доставило мне много радости при решении различных творческих задач и много слез при сдаче готовой продукции многочисленным инстанциям. Но дело не в этом. Во время работы над фильмом Ролан Антонович много рассказывал о своем отце-ополченце. Отец его был еще участником гражданской войны, и не просто участником, а в передовом отряде партии, в ЧК. Позднее, когда я увидел фильм «Служили два товарища», я понял, что Быков там воспроизвел своего отца. После гражданской войны партия бросала его отца, как верного чекиста, на различные фронты народного хозяйства. Так он попал в конце концов на Одесскую киностудию. Ролан Антонович Быков с большим чувством юмора рассказывал о первых шагах его отца на идеологическом фронте. Старожилы еще помнят слова Ленина, висевшие в каждом кинотеатре: «Из всех искусств для нас важнейшим является кино». Итак, выходит отец на передовую этого важнейшего искусства, а там – полный штиль, тишина. «Вы почему не снимаете?» – спрашивает он работников Одесской киностудии. «Солнце не светит», – отвечают ему. На второй день солнце вроде засветило, но опять тишина. «А сегодня почему сидите?» – спрашивает он. «Море не играет», – следует ответ. На третий день отец Ролана Быкова вывешивает объявление: «До тех пор, пока солнце не будет светить, а море играть, зарплату не выдавать!» И сразу солнце засветило и море заиграло. Судя по всему, у батюшки Ролана Быкова здравого смысла, сдобренного хорошим народным юмором, было больше, чем фанатизма, что помогало ему одерживать победы и на этом фронте. К счастью, этот прагматизм и чувство юмора он в избытке передал своему сыну и еще кое-что вдобавок – безудержную, необузданную, фантанирующую фантазию, от которой многих режиссеров, имевших неосторожность приглашать актера Ролана Быкова, бросало в дрожь и трепет, а многим актерам режиссера Ролана Быкова давало возможность раскрывать совершенно неожиданные грани их таланта.

Мои университеты

На кафедре телевидения факультета журналистики МГУ существовало неписаное правило – никаких семинаров, никаких занятий во время каких-либо массовых мероприятий в Доме кино. Проводить занятии в эти дни было бесполезно. Студенты все равно сбегут в Дом кино. Это был наш второй университет. Еще неизвестно, где больше знаний мы получали.

Вспоминается лекция Виктора Борисовича Шкловского «О проблемах развития советской кинокомедии». Народу в большой зал набилось видимо-невидимо. Авторитет этого патриарха советской литературы и кино был огромен. Виктор Борисович уместил свой доклад в одну фразу. Последующие аплодисменты и хохот длились гораздо дольше доклада. Фраза эта прозвучала так: «У нас кинокомедии не было, нет и не будет, потому что невозможно рассмешить все двенадцать инстанций».

И еще вспоминается один вечер в Доме кино. Была встреча с кем-то из великих итальянских кинорежиссеров: то ли Феллини, то ли Пазолини – словом, кто-то из итальянского киношного олимпа. Вечер вел один из наших мэтров. Под конец разгорелся спор о свободе творчества. Наш мэтр, как мог, возражал ихнему мэтру. Наконец, он бросил на весы железный аргумент: «Но если, скажем, ваш сценарий не нравится продюсеру, тут ваша свобода творчества и заканчивается». На что итальянский мэтр возразил: «Знаете, в чем разница между нами, коллега? Если мой сценарий не нравится продюсеру, я меняю продюсера, а вы меняете сценарий».

Сколько стоит идея?

В 60-е годы прошлого столетия, во времена так называемой оттепели, деятелей искусства стали понемножку выпускать за границу. Вспоминается выступление киносценариста Даниила Храбровицкого в Доме кино после его первой поездки в тогда мифический Голливуд. Он рассказывал о своей встрече с одним из киномагнатов. Во время разговора зазвонил телефон. Кинобосс взял трубку. Разговор шел в междометиях. В переводе на русский язык это звучало так: «Да. Да. Нет. О’кей. Угу. Хорошо. Приходите и получите чек в пятьдесят тысяч долларов». Храбровицкий был невероятно удивлен: «Мистер Х, за что вы за минуту разговора выложили чек на пятьдесят тысяч долларов?» Оказывается, этот магнат постоянно давал объявление в газеты, что он выплачивает 50 тысяч долларов за оригинальную идею фильма. Идея этого телефонного автора заключалась в следующем. Летит самолет авиарейсом «Нью-Йорк – Париж». Самолет летит долго, 12 часов. И постепенно пассажиры разной национальности и граждане разных стран знакомятся друг с другом: сближаются, влюбляются, корешатся. Они ощущают себя членами единой европейской семьи. И в самый разгар любви и братства приходит сообщение, что началась третья мировая война. Вот за это продюсер и выложил 50 тысяч долларов. «Важна идея, – сказал он, – все остальное проще пареной репы. Мои профессиональные сценаристы все распишут как по нотам».

У нас идеи тогда гроша ломаного не стоили. Более того, платили за количество исписанных страниц. Даже бытовала такая поговорка: «Краткость – сестра таланта и мачеха гонорара». К сожалению, и поныне у нас в России ничего не изменилось. Даже РАО (Российское авторское агентство) идеи не охраняет. Охраняет только готовую продукцию. Вот и утекают за бугор мозги и идеи. И до тех пор, пока это будет продолжаться, мы будем влачить жалкое существование и питать тамошнюю научно-техническую и культурную ниву.

Почему голодает скульптор Иткинд?

Летом 1966 года я работал на Казахском телевидении над программой «Прикосновение к вечности» о скульпторе Иткинде. История его жизни весьма любопытна. В начале 60-х в Париже была открыта посмертная выставка его работ. И вдруг оказалось, что он жив. Проживает в городе Джамбуле Казахской ССР и влачит жалкое существование. Дело в том, что его арестовали в 1937 году как итальянского шпиона. А к итальянцам у нас всегда было отношение несколько легкомысленное. Его отправили в Джамбул и забыли расстрелять. Подобрала его на улице, умирающего с голоду, какая-то эвакуированная сердобольная еврейка и стала его выхаживать. Он лепил из некондиционной глины скульптуры, они высыхали, рассыпались и снова превращались в прах, а его спасительница мыла полы, стирала у людей, и они с опальным скульптором кое-как перебивались с хлеба на воду, еле-еле сводили концы с концами. Так продолжалось до этой его «посмертной» выставки в Париже. Когда оказалось, что он жив, его срочно перевезли в Алма-Ату, дали заслуженного деятеля искусств, трехкомнатную квартиру в придачу и персональную пенсию. Вот в это время как раз мы с ним и встретились. Было ему тогда 98 лет. Высокий, стройный, с длинными до плеч седыми, белоснежными волосами и с такой же окладистой бородой. Ну ни дать ни взять – библейский пророк. Он меня поразил тогда своим физическим и духовным состоянием, прямой гордой осанкой, крепкими руками, ясным умом, чувством юмора. «Вы посмотрите на мою Дездемону», – говорил он, кивая на жену. А она, хоть и младше его была лет на сорок, но выглядела старше. Помню, он вытащил из шкатулки рулон бумаги. Я, грешным образом, подумал, туалетной. Но это оказалась телеграмма от скульптора Коненкова метров на десять длиной: «Иткинду по случаю его воскрешения». Когда я уезжал из Алма-Аты в Москву, Иткинд попросил зайти к Коненкову и передать ему большой привет, что я и сделал. «Иткинд! – вскричал 90-летний Коненков. – Ну как же, помню. Совсем недавно о нем писал Анатолий Васильевич Луначарский». (Справка: А. В. Луначарский – народный комиссар культуры в 20-х годах прошлого столетия. Умер в 1933 году.) Так-так, подумал я. Это когда же недавно? И не поленился, пошел в Историческую библиотеку, поднял московские газеты с 1920 по 1930 год. И действительно, в одной из них за 1922 год нашел статью Луначарского под таким заголовком: «Почему голодает скульптор Иткинд?»

Он как начал, бедный, голодать в двадцатом, так и продолжал голодовку в течение более чем сорока лет.

Хранитель древностей

Алма-Ата в 60-е годы прошлого столетия представляла собой некий заповедник недобитых врагов народа. Город – этакий хранитель древности. Там еще жил репрессированный в 30-х годах Юрий Домбровский, который написал нашумевший, опубликованный в десятках стран мира роман «Хранитель древностей». Жил он в коммунальной квартире с молодой очаровательной женой, казашкой Кларой. Во время съемок телепрограммы о нем и его романе в их небольшой комнате набилось масса его друзей. Хозяин был хлебосолен и остроумен. В разгар съемок раздался робкий стук в дверь. В приоткрытую щель просунулась физиономия то ли дворника, то ли сантехника. «Сосед, не найдется ли у тебя немножко соли», – прошамкала физиономия. «Ну что ты, дядя Вася, заладил одно и то же, соль да соль. Ты бы что-нибудь другое придумал для разнообразия. Или воображения не хватает? Ладно уж, входи, не стесняйся. Найдется для тебя и соль, и рюмка водки в придачу, – проговорил Домбровский, усаживая его за стол. – Родина должна знать своих стукачей! Знакомьтесь, друзья, мой персональный стукач дядя Вася. Располагайся, дядя Вася, будь как дома, ешь, пей, а главное, слушай, слу-шай. Ну, давай выпьем за нерушимый союз трепача и стукача…»

К сожалению, этот самый смачный фрагмент застолья пришлось из телепрограммы вырезать.

Аз и Я

Аз и Я – первая и последняя буква древнерусского алфавита. А если их соединить вместе, получается АзиЯ. Увы, этот каламбур придумал не я. Так называется одна из книг казахского поэта, прозаика, филолога и философа Олжаса Сулейменова. У меня на полке стоит первое издание этой книги с автографом автора. Судьба этого издания драматична. Я успел ее купить буквально за день до того, как ее изъяли из продажи. Олжас всю жизнь боролся за дружбу и единство Казахстана и России. И кажется, он добился своего. Во всяком случае, русская и казахская элита дружно хаяли автора этой книги, но одни обвиняли его в казахском национализме, другие – в русском шовинизме.

Я буквально проглотил «Аз и Я» залпом, как глоток свежей родниковой воды. Ведь эта книга представляет собой исследование великого образца древнерусской поэтической культуры «Слово о полку Игореве». Могут возразить: «Подумаешь, сколько таких исследований было?» Было. Но впервые за исследование этого шедевра древнерусской поэзии взялся поэт, и притом исходно тюркоязычный. Я хорошо помню свое первое знакомство со «Словом…». Оно буквально ошеломило меня, распахнуло дверь в мир древнерусской культуры, повеяло ароматом бытия наших героических предков. Я все «Слово…» знал почти наизусть: «Начатишеся той песни по былинам сего времени, а не по замышлению Бояню. Боянь бо вещий, аще кому хотяше песнь творити, то растекашется мыслию по древу, серым волком по земли, сизым орлом в небеси…» И вот нашелся человек, который приоткрыл мне завесу тайн этого глубинного источника, что до сих пор не смогли сделать все вместе взятые исследователи до Олжаса Сулейменова. Дело в том, что половцы, с которыми воевал князь Игорь, – древние тюрки. Их язык сохранился почти нетронутым в казахской лексике. И в отличие от всех предыдущих русскоязычных исследователей, для Олжаса и русский, и тюркский – родные языки. Точно так же, как половцы и славяне были не только близкими соседями, но это были породнившиеся племена. Вспомним, кто такой был хан Кончак, против которого пошел походом князь Игорь? Родной брат его матери. Поэтому после поражения князь Игорь был не пленником хана Кончака, а почетным гостем в его стане. Просто родной дядя дал племяннику щелчок по носу, чтоб не зарывался. И тогда вся история выглядит совсем иначе, не смертельная борьба двух цивилизаций. И на первый план выходят совсем другие ценности. И самое главное, что братство двух народов имеет глубокие древние корни.

Мы с Олжасом решили эту общую половецко-славянскую образную систему перевести на язык экрана в цикле телепрограмм. Но… грянул гром. Разгромные статьи в журнале «Простор» и газете «Жетысу» с совершенно противоположных позиций. Книгу изъяли, телеэксперимент умер в колыбели. Спустя 20 лет мы все-таки осуществили эту идею, правда, уже в рамках одной программы на Центральном телевидении в разгар перестройки и гласности.

Давай все переиграем

Случай этот произошел в 1967 году. Я тогда проходил практику в «Эстафете новостей» Центрального телевидения. Праздновалось с помпой пятидесятилетие Октября. И пришло задание сделать репортаж со съемок очередного советского бестселлера о Ленине. Срочно отправили группу на «Мосфильм». Бойко сняли эпизод, где актер с характерным ленинским жестом выбрасывает руку и бодро произносит, что, мол, «Есть такая партия!». И дальше – подготовка к съемкам следующего эпизода. Разговаривают режиссер фильма и актер, играющий Ленина. Режиссер явно недоволен игрой актера. И вдруг, обращаясь к Ленину, говорит: «Послушай, старик, что-то мы сотворили не то. Давай все переиграем, а?» Как это все выскочило в эфир, непонятно. Но взрыв был невероятный. Недаром в те времена говорили, что журналист-информационник, как и сапер, ошибается один раз в жизни.

Лучше недоспать, чем недоесть

В 1967 году, учась на отделении телевидения факультета журналистики МГУ, я параллельно посещал курсы по фоторепортажу в Доме журналиста, которые вела профессор ВГИКа Дыко. Однажды она дала нам задание сделать репортаж в одной фотографии «Утро Москвы». Ребята по-разному решали эту тему. Кто-то снял вереницу троллейбусов, выходящих из депо на маршрут, кто-то – как чистят зубы гиппопотаму в Московском зоопарке. А я решил сделать репортаж на знакомой мне до боли тематике. Один наш студент подрабатывал ночным сторожем в магазине, расположенном в переулке прямо напротив Моссовета, нынешней мэрии. Я приехал к нему еще затемно. Поставил штатив, укрепил на нем фотоаппарат. Выбрал кадр. Вверху по кадру – светящаяся вывеска «МАГАЗИН». Под вывеской, слева – ярко освещенная витрина, справа – дверь в магазин, а между ними – мой друг-сторож с портфелем на коленях, клюет носом, безуспешно борется со сном. И все это на фоне ярко освещенных окон Моссовета. Я дождался первых прохожих, поставил выдержку одну минуту и сделал несколько снимков. Так как все элементы снимка, в том числе и сторож, были неподвижны, то размылись только прохожие. И это понятно, потому что человек, который не спит ночь, воспринимает окружающий мир зыбко, а движущиеся объекты теряют резкие очертания. И назвал я этот репортаж в одной фотографии «Утро Москвы. Лучше недоспать, чем недоесть», чем и заслужил первую похвалу очень взыскательного вгиковского профессора.

Операция

Мой сокурсник Аркадий Бедеров проходил очередную практику в «Эстафете новостей». И ему там дали ответственное задание: сделать, как теперь говорят, специальный репортаж об одной из первых операций на сердце. Такие операции тогда проводил знаменитый хирург академик Петровский. Я в то время работал в журнале «РТ». Это был первый яркий красочный журнал о советском радио и телевидении. И я предложил заведующему отделом информации Славе Щербатову сделать репортаж о репортаже. Я только закончил курсы фоторепортажа и был во всеоружии. В назначенное время вышел в эфир телерепортаж Бедерова и мой в «РТ» на целую полосу двойной репортаж об операции на сердце и как снимался репортаж об этой операции. Бедеров за свой спецрепортаж получил по тем временам большой гонорар аж 27 рублей, а я за свой – 100 рублей. Ребята долго смеялись, как я, вооруженный только ручкой и фотоаппаратом, здорово на Бедерове заработал.

Журнал «РТ» тогда располагался в домике Н. В. Гоголя. Это был старый деревянный домишко прямо в центре Москвы. Половицы скрипели от ветхости, и над всем еще витал дух автора «Мертвых душ». Может быть, поэтому журнал выделялся из всей печатной продукции своей внешней неформатностью, яркостью и ироничностью. В 1969 году он получил премию ЮНЕСКО как лучший европейский журнал данного профиля. Вскоре после этого журнал закрыли. Мы шутили на прощальном вечере: «Премия ЮНЕСКО – венок на могилу журнала». Я еще успел сделать до закрытия большой репортаж на разворот «Останкино по вертикали и горизонтали» о завершении строительства Останкинской вышки и телевизионного комплекса. Как теперь любит говорить Познер: «Вот такие были времена».

Ревность по-советски

Учился вместе со мной на факультете журналистики МГУ студент N. Не буду называть его имя и фамилию, потому что он и поныне здравствует и процветает. Встречался он с очаровательной брюнеткой, студенткой филологического факультета, родом из Хабаровска. И все у них было славно и хорошо, пока в январе 1968 года не высадился у нас десант пражских студентов из Карлова университета. Приехали они по обмену на один семестр. Дело в том, что посадочная площадка для их приземления у нас была достаточно обустроена. Мы в то время все были увлечены фильмами Милоша Формана, Веры Хитиловой, чешской новой волны: «Приключение блондинки», «Маргаритки», «Отвага на каждый день», которые мы старались смотреть всеми правдами и неправдами в Доме кино, киноклубах, на закрытых просмотрах. Они были для нас как глоток свежего воздуха, насыщенные атмосферой свободы и поиска смысла в окружающей нас действительности. И тут появляются наши сверстники, которые в наших глазах выглядели героями этих фильмов. Мы быстро подружились на общей почве любви к нашим новым кумирам. И тут студент N разрывает все отношения со своей возлюбленной хабаровчанкой и всю свою неуемную мужскую энергию обрушивает на пражанку!

Брошенная хабаровчанка была в ярости. Для нее это был второй удар судьбы. Первый – в 1952 году, когда ее родителей арестовали по ложному доносу и они сгинули в необъятных просторах ГУЛАГа. И вот она, жертва ложного доноса, снедаемая ревностью и болью измены, не нашла ничего лучшего, как написать письмо в КГБ, что студент N и группа его единомышленников, в числе которых оказался и автор этих строк, встречаются с молодыми «чехословацкими ревизионистами» (так тогда в официальной прессе трактовались чехословацкие события 1968 года) и ведут подпольную злостную пропаганду их пагубных буржуазных, антисоциалистических идей среди студентов МГУ. К счастью, это письмо было написано до августа 1968 года, до ввода войск в Чехословакию, когда еще была надежда, что все образуется, и, к счастью, это письмо, по всей вероятности, попало в руки порядочного представителя этой всемогущей тогда силовой структуры. Как нам потом стало известно, между ними произошел примерно такой разговор: «Милочка, вы за кого нас принимаете? Вы думаете, что мы даром свой хлеб едим? Что мы такие ослы, что не знаем, что делается в ведущем вузе страны? Так вот, на первый раз я ограничусь тем, что перешлю ваше письмо декану факультета журналистики, и пусть он там с ними разбирается. А если это повторится, я дам возможность жертвам вашей клеветы подать в суд на вас. Имейте это в виду».

Письмо переслали нашему декану Ясену Николаевичу Засурскому. Он всех пожурил, сказал, что надо быть разборчивым в связях, и на этом вспышка ревности по-советски погасла, во всяком случае для нас, ненароком втянутых в эту орбиту страстей человеческих.

Буря в стакане…

Не знаю, быль это или небыль. История эта похожа на анекдот. Но студенты-старшекурсники рассказывали ее нам, салагам, с гордостью за свою смелость и находчивость, как истинную быль. Случилась эта трагикомическая история в Татьянин день. Накануне два наших студента факультета журналистики МГУ поспорили на ящик водки, что поднимутся на второй этаж подъезда дома на улице Грановского, где проживала семья опального Хрущева, и попросят у хозяйки Нины Петровны Хрущевой стаканчик для выпивки. В Татьянин день, в назначенный час все участники этого события расположились в начале улицы, а улица маленькая, и все просматривалось, и стали ждать, чем кончится эта невероятная авантюра. Дело в том, что в этом здании жили высокопоставленные партийные пенсионеры и здание охранялось очень тщательно. По улице ходили пьяненькие студенты, распевали «Гаудеамус» и другие студенческие песни. Дело в том, что эта улица примыкает к старым корпусам МГУ на Моховой. Каким-то образом этим парням удалось проскользнуть в подъезд дома. А через некоторое время к дому с обеих сторон улицы подкатили две черные «Волги», выскочили люди в штатском, вывели двух смельчаков из подъезда, усадили в машины и увезли. Дальнейшее их подельники узнали уже из уст самих виновников торжества. Итак, они поднялись на второй этаж и позвонили. Дверь открыла горничная. «Барышня, не найдется ли стаканчик? Из горла пить неудобно, а тары нет», – сказал один из них. У «барышни» буквально челюсть отвисла от столь неожиданного визита и явно неожиданной просьбы. Она тут же перед их носом захлопнула дверь. Облом. Что делать? Решили подождать минут пять и снова позвонить. Через пять минут дверь открыла Нина Петровна. Они повторили свою просьбу. Она их выслушала, молча ушла куда-то в глубь квартиры и так же молча вынесла им… граненый стакан. В предвкушении победы они стали спускаться по лестнице и оказались в объятиях оперативников. Их довольно вежливо усадили в «Волги» и привезли на Петровку, 38. Ввели в большой кабинет, наполненный высшими чинами милиции. Их появление было встречено громовым хохотом. «Ну рассказывайте, любители острых ощущений, – предложил им один из генералов. – Только учтите, чистосердечное признание смягчает наказание. Но не отменяет. Оно неотвратимо. На нарах вам уже не придется пить ваш любимый напиток». Ребятам поплохело. И они все рассказали как на духу. Судя по тому, что их чистосердечное признание сопровождалось взрывами смеха, они как-то воспряли духом к концу своей исповеди. «Н-да, – сказал генерал. – Всего мы ожидали в эту ночь, но такой дерзости… Ваше счастье, что сегодня ваш праздник, да и злой умысел в вашем мелком хулиганстве не просматривается. Так что дуйте отсюда граждане-студенты и помните, что впредь вы можете проспорить не только ящик водки, но и какую-то часть своей свободы». И тут наши авантюристы совсем обнаглели. «А как же стаканчик», – робко заметил один из них. «Чего?! – гаркнул генерал. – Забирайте свой стаканчик и убирайтесь вон! Мигом! Чтобы духу вашего здесь не было! И не попадайтесь больше на глаза нашей доблестной милиции».

Нам даже демонстрировали этот стаканчик. Он передавался из рук в руки, как переходящее Красное знамя. Из этого стаканчика по очереди мы распивали водку по всевозможным праздникам, в том числе и в День милиции. Звучали тосты за героев торжества и за нашу доблестную милицию, которой в решительный момент тоже не изменяет чувство юмора.

Клеветан

Случилось это в середине 60-х годов прошлого столетия в маленькой деревушке в карельской глуши. Мы, несколько студентов-журналистов, остановились на ночлег в избе лесника. Гостеприимная хозяйка дома, жена лесника, угощала нас ароматным чаем, настоянным на карельских травах. Вдруг открывается дверь, входит высокий, стройный, крепкий старик и прямо с порога обращается к жене: «Любаша, включай радио. Сейчас Клеветан говорить будет». – Сказал, как припечатал. Я был просто ошарашен такой образной точностью.

Альбер Камю и демократ

Летом 1967 года журналистская судьба забросила меня аж в Усть-Каменогорск. Так получилось, что в местной гостинице собралось нас несколько молодых журналистов из самых разных концов Союза. Вечера коротали в местном буфете за кружкой пива, которое в то время было в большом дефиците, как, впрочем, и все предметы так называемого повышенного спроса, в том числе и книги. Это было время книжного бума. Тогда только-только стали публиковать интересных зарубежных авторов, но очень маленькими тиражами. Вот о них-то и шел разговор в один из наших вечеров. Я посетовал, что так и не удалось купить сборник Альбера Камю. Он еще и не успел дойти до прилавков магазинов, как стал библиографической редкостью. Один из моих коллег ответил, что прошлым летом он был здесь в одной из деревушек Усть-Каменогорской области и там в их магазине культтоваров на второй снизу книжной полке в левом углу магазина стояли два сборника Альбера Камю. Один из них он купил. А второй наверняка стоит до сих пор.

Трудность состояла в том, что туда можно было долететь только самолетом, и то в три летних месяца в году и в хорошую погоду. Летали туда старые, древние кукурузники. Я не поленился. На следующий день пошел в аэропорт. На мое счастье, стояла хорошая солнечная погода. Я купил билет на этот внутренний рейс, сел в кукурузник, и через полчаса наш «транспортный гигант» сел на футбольное поле перед местной школой. Рядом находился этот магазин культтоваров. Я сразу направился к нему. Захожу, иду уверенно в левый угол, ко второй полке снизу. Стоит мой долгожданный Альбер Камю. А рядом с ним маленький, совсем неожиданный, почти мифический первый маленький сборник Марины Цветаевой, Лев Гумилев, Сартр. Пока я собирал литературную жатву, самолет улетел. Пришлось заночевать в этой заброшенной в алтайских горах деревушке. А на следующий день погода испортилась. Кукурузник не прилетел. Пришлось идти к местному руководству. Оказалось, у них в колхозе три грузовика и, соответственно, три шофера. Одного из них звали Мадрид, второго – Социал, а третьего – Демократ. Вот Демократ как раз, на мое счастье, и собирался в город. К нему меня и посадили. И тогда я понял, что по алтайским горным дорогам могли ездить только или Мадриды, или Социалы, или Демократы. Это была трасса какого-то безумного лихачества и риска. На одном из особенно крутых поворотов горной дороги Демократ меня высаживает и говорит: «Дальше я поеду один и буду тебя ждать за поворотом. Ежели меня там не окажется, иди дальше пешком. Авось какая-нибудь попутная машина и подберет». На мое счастье, он ждал меня за крутым поворотом, цел и невредим. Вот так доставались тогда иногда сборники произведений любимых авторов.

Литературные парикмахеры

Есть такая профессия, общая для всех средств массовой информации: газеты, радио, телевидения, – литсотрудник. Вполне почтенная профессия, как теперь говорят, менеджеров среднего звена. Но среди этого среднего звена есть непревзойденные асы своего ремесла. Они, как переходящее Красное знамя, передвигаются из эпохи в эпоху. Я их называю литературными парикмахерами. С одним из таких литературных парикмахеров я столкнулся еще на старте своей журналистской деятельности в первой половине шестидесятых годов прошлого столетия. Мой приятель-однокурсник Миша Леонтьев проходил практику в одной из провинциальных газет. У ответсекретаря этой газеты было хобби: он причесывал все материалы самых разных авторов под одну серую провинциальную гребенку. После его прически все материалы становились как близнецы-братья. Журналисты возмущались, жаловались главному редактору, в горком, обком. Ничего не помогало. Власть имущих вполне устраивал парикмахерский стиль ответсекретаря. И вот Миша, как человек со свежими мозгами, стал центром заговора против их литературного парикмахера. Заговорщики подсунули ответсекретарю статью известного в то время публициста газеты «Правда» Юрия Жукова. Фамилия Жуков – распространенная на Руси фамилия. Она не вызвала у ответсекретаря особой настороженности, и он ее причесал, здорово причесал. Затем заговорщики опубликованную в их газете статью отправили в «Правду» ее автору. Скандал разразился нешуточный.

Вскоре после этого и мне самому пришлось столкнуться с таким виртуозным парикмахером. По этому поводу мне вспоминается один эпизод из воспоминаний Константина Паустовского. Случился этот эпизод в начале 20-х годов прошлого столетия в одесской газете «Маяк», где Паустовский тогда работал. Кто-то из начинающих авторов прислал в газету рассказ о лошади. Рассказ оказался настолько беспомощным, что его решили выбросить в корзину для редакционного мусора. Но тут кто-то вспомнил об Исааке Бабеле. Он был известен как страстный поклонник лошадей. Он не просто любил, а знал эту тему, мог подолгу рассказывать о разных породах, их особенностях и повадках. Словом, решили этот беспомощный экзерсис графомана сбросить Бабелю. И рассказ отправили ему. Через несколько дней он принес этот опус в редакцию, и все обалдели. Рассказ засверкал всеми красками жизни, как искусно ограненный бриллиант. Все стали допытываться у Бабеля, что он сделал, что он такого сотворил. На что Бабель скромно ответил: «Да ничего особенного я не сделал. Я просто расставил знаки препинания».

Я вспомнил об этом литературном курьезе, когда отправил один свой материал в «Вечерку», «Вечернюю Москву». Материал этот попал к одному их старому, заслуженному литсотруднику и после его обработки был опубликован на страницах газеты. Я материал свой не узнал. Вроде все слова и фразы на месте, а материал серый, как и вся страница. Я пришел к этому сотруднику и спрашиваю: «Что вы сделали с материалом?» – «Да ничего особенного, – отвечает «мэтр», – я просто расставил знаки препинания». Я был поражен его парикмахерским искусством.

Сейчас, правда, не знаю, как в газете или на радио, но на телевидении литературные парикмахеры сами не стригут. Даже если тебе повезет и не последует стандартный ответ: «Не наш формат», тебе спустят такой перечень замечаний, что после их выполнения из фильма уходят все краски, словно из полнокровного живого организма всю кровь высосали, и он становится анемичным и худосочным, одним из множества в этом серо-желтом строю. На заре перестройки, когда мы еще гордились своей профессией, я написал провидческие, для себя во всяком случае, стихи.

Одурев от спячки,

От коровьих взглядов,

Рыжая чудачка

Вдруг ушла из стада.

Без друзей и крова

В зарослях осоки

Рыжая корова

Бродит одиноко.

Что-то здесь на воле

Нет порядка, что ли!

Острая осока

Разрослась кругом.

Молнии и громы,

Камни, буреломы.

Мордобой и склока —

Сумасшедший дом!

А где-то там корыто

За стеной глухою

Доверху набито

Гнилью и трухою.

За стеной глухою —

Баловни удачи…

Ест она осоку,

Ест и горько плачет.

До чего ж на воле

Нет порядка, что ли!

Острая осока

Разрослась кругом.

Молнии и громы,

Камни, буреломы,

Мордобой и склока —

Сумасшедший дом!

Вымя как колода,

Сбиты в кровь копыта.

До чего ж свобода

Груба и сердита!

За мечтой вдогонку

Ковылять не надо.

Лучше-ка, буренка,

Возвращайся в стадо!

Но еще не факт, что стадо примет блудную корову.

Банановая история

Мне долго не могли найти руководителя моей дипломной работы. Уж больно тема была не по профилю кафедры телевидения. И уже с отчаяния, а может быть, с наглости я обратился к Михаилу Ильичу Ромму, и он согласился. Возможно, его заинтересовала тема «Фотография как выразительное средство экранного языка». Но это так, между прочим. Просто всплыла в памяти одна история, рассказанная им незадолго до смерти. Однажды я застал его дома в крайне ироничном, даже желчном состоянии духа. С ним это редко случалось, во всяком случае, при мне. Он был очень добрым и мудрым человеком. Когда я вспоминаю Ромма, мне почему-то всегда приходят на память стихи Павла Когана.

Я понимаю все, и я не спорю.

Высокий век идет высоким трактом.

Я говорю: «Да здравствует история!»

И головою падаю под трактор.

Вот и в тот день он находился в состоянии какого-то отчаянного равновесия. «Не обращай внимания, – сказал Ромм, – просто меня все-таки лишили бананов». – «Каких бананов, Михаил Ильич?!» – уже с неподдельной тревогой спрашиваю я. И тут он мне рассказал любопытную историю:

– Не так давно на пленуме Союза кинематографистов я начал свое выступление с сообщения о прочитанной заметке в одной газете. В ней сообщалось о том, что в Лондонском зоопарке умер шимпанзе. Я бы не стал утруждать высокое собрание столь заурядной информацией, если бы не одна особенность этой смерти. Дело в том, что шимпанзе умер от инфаркта, что с этими животными никогда не случалось за всю историю их существования. А довели этого бедного примата до инфаркта ученые-исследователи. Когда для всех обезьян наступала ночь, в его вольере горел свет. А днем, наоборот, его клетку занавешивали от дневного света. Когда у всех была тишина, у него гремела музыка. Когда всем обезьянам давали бананы, его обделяли этим лакомством. В результате у него развилась стенокардия, и в конечном итоге он умер от инфаркта. Я это говорю к тому, что мы, советские режиссеры, все-таки сильнее обезьян, наших гипотетических предков. Зал долго хохотал, аплодировал. В результате меня лишили бананов. Там, – и он выразительно показал указательным пальцем в потолок, – принято решение отказать в финансировании моего следующего фильма. – И это было после оглушительного всемирного успеха его последнего фильма «Обыкновенный фашизм».

Театральный разъезд

В конце 60-х годов прошлого столетия в литературно-драматической редакции Центрального телевидения стала выходить в эфир рубрика «Энциклопедия смеха». В поисках заработка я забежал и к ним. Заведующая сценарным отделом Елена Владимировна Гальперина, как потом оказалось, чтобы отвязаться от назойливого автора, подкинула мне «Театральный разъезд» Николая Васильевича Гоголя. Я был третьим или четвертым претендентом на руку и сердце этой пьесы. Все мои предшественники сломали на ней зубы и вышли из игры. Но я был молод, азартен, честолюбив до наглости и голоден. Этакий молодой, одинокий, голодный и агрессивный волк. Вырвал добычу и – в берлогу. Но не тут-то было. Не по зубам оказалась добыча. Как я над ней ни бился, ничего не получалось. Гоголь смеялся надо мной. Друзья меня утешали тем, что я по молодости и глупости взялся за невыполнимую задачу. «Не случайно за полтора столетия существования этой пьесы она ни разу не была поставлена на подмостках театра. Потому что это – мировоззренческая, теоретическая работа, просто написана в драматургической форме, вот и все». А я все упорствовал. Месяц прошел, второй – ничего не получается. Театральный разъезд стал мне сниться в кошмарных снах, и я уже стал подумывать о том, чтобы признать свое поражение. Все, я дошел до ручки. И тут в очередном ночном кошмаре мне явился сам автор пьесы. «Ну что, кол-ле-га? – саркастически улыбнулся Гоголь. – Кишка тонка? Это тебе не «Гром победы раздавайся». Ты хоть внимательно читал мою пьесу?» – «Чего?! – взревел я, брызгая слюной. – Да я ее наизусть уже выучил, от корки до корки!» – «Так уж и наизусть, – усмехнулся Гоголь. – А что там написано после названия?» Я ему стал шпарить целые куски с самого начала. «Э нет, – прервал он меня. – Я же говорил: невнимательно читаете вы мою пьесу. А там написано «Театральный разъезд…». А внизу помельче: «…после представления новой комедии». Понимаешь? Кто судит автора? Автора судят его герои. Вот в чем весь юмор». Я проснулся. Было три часа ночи. Сел за стол, раскрыл пьесу и отчетливо и явственно увидел и Хлестакова, и Городничего, и даже Чичикова с Ноздревым. И все стало на свои места. Я придвинул к себе поближе свой чугунный «Ундервуд», который я купил за 50 рублей по случаю в общежитии, и к 13 часам сценарий был готов. А в 15.00 я уже с торжествующим видом победителя входил в кабинет Елены Владимировны Гальпериной.

На худсовете он прошел на «ура». Я был горд и счастлив. Рано радовался. Сценарий попал в руки режиссеру Федору Надеждину. И с точки зрения постановочной он его раскритиковал в пух и прах и категорически отказался с ним работать. Дело в том, что Федя Надеждин был режиссером старой натуралистической школы. А я в драматургии спектакля использовал только-только появившееся новшество – рирпроекцию. Впоследствии ее заменил хромокей, а затем хромокей заменила виртуальная студия. Так вот, рирпроекция была первой ласточкой этой системы. И, как всякая первая ласточка, она была безумно сложна и неповоротлива. Режиссеры старой школы относились к этой системе с большой опаской. И на моих глазах плоды моих титанических месячных трудов стали таять, а вместе с ними стал таять мой гонорар в 300 рублей, бешеные деньги по тем временам, десять моих стипендий. Вот это уже была катастрофа. И тут в полном отчаянии я бросился к главному режиссеру Литдрамы Льву Яковлевичу Елагину. Он уже тогда был пожилым человеком. Ходячая легенда. Ученик Станиславского. Он еще работал в последней драматической студии прославленного мэтра. Елагин выслушал меня, развел руками: «А что я могу сделать, голубчик, если режиссеры отказываются?» И тогда, от полного отчаянья, у меня вырвалось: «Ну, если они отказываются, позвольте мне поставить этот спектакль». Сказал и сам испугался. Какой-то детский лепет. Студент факультета журналистики. О режиссуре – самые общие понятия из семинаров Колосова, Марины Голдовской. Ну из книг Эфроса «Репетиция – любовь моя», Товстоногова, Эйзенштейна, Пудовкина. Но Лев Яковлевич подумал и сказал: «Вы понимаете, Вилен, вы ведь не тарифицированный режиссер, и больше пятидесяти рублей мы вам заплатить не сможем». – «Я согласен и на пятьдесят!» – завопил я. «Хорошо, – ответил Елагин, – флаг вам в руки. Со своей стороны, в меру своих возможностей, конечно, я вам помогу чем смогу». Он ведь был играющим тренером и очень занят своей постановочной работой. А я был на седьмом небе. Дело ведь шло не о пятидесяти рублях, а о трехстах плюс пятьдесят.

И тут же Лев Яковлевич оказал мне первую скорую помощь: «Мой вам совет – берите актеров из одного театра. Ну, скажем, из Театра сатиры. Там есть один молодой талантливый режиссер – Марк Захаров. Он вам поможет. Он всех актеров знает как облупленных. Скажите, что вы от меня.

И это было первое сотворение мира. Я почувствовал живую твердь под ногами. Марк Захаров мне действительно помог, и я ему и по сей день благодарен, хотя он наверняка этот мелкий случай из своей жизни и не помнит. Он за свою жизнь сделал столько добрых дел, что все и не упомнишь, а я помню. Правда, в этом деле мне здорово помог и Юлий Гамалея, муж Риты, и сын выдающегося микробиолога, академика Гамалея. Правда, Юлий и сам был известен как крупный советский ученый, геолог, доктор минералогических наук. Оказывается, он учился с Марком Захаровым в одном классе, и тут же ему позвонил, когда узнал о моей истории. Марк Захаров, видимо, здорово удивился этим звонкам с разных сторон. Юля любил слушать наши с Ритой рассказы о горных приключениях, хотя, наверное, таких историй у него и самого было предостаточно. Как жаль, что все они погибли вместе с ним на одной из горных рек Восточной Сибири. Да, Рите пришлось выдержать немало героических, драматических и трагических испытаний. Первый ее муж погиб при штурме пика Коммунизма на Памире, как раз в то время, когда она штурмовала Ушбу. Пожалуй, тогда только дочери, старшая от первого брака и младшая от второго, помогли ей устоять под ударами судьбы. Она и сейчас крепко держится на ногах, работает на кафедре телевидения в институте Литовчина. Будущие телерепортеры, ежедневно встречаясь с этой красивой, элегантной женщиной, даже и не подозревают, что встречаются с героическим покорителем грозной Ушбы и других не менее грозных вершин. Странно, почему-то очень многие грозные вершины Кавказа названы именами, которые русскому уху звучат по-женски: Ушба, Шхельда, Улутау-Чана, Белалакая…

А со Львом Яковлевичем Елагиным мы встретились десять лет спустя в Главной редакции научно-популярных и учебных программ при весьма драматических обстоятельствах.

Я, обладатель частицы Госпремии, числился в когорте молодых, перспективных, подающих надежды режиссеров. У нас тогда существовал еженедельный разбор полетов, который Вилен Егоров, главный редактор, превращал в блестящие сатирические спектакли, а мы, молодые волки, ему в этом подыгрывали. Обозревателями он назначал именно таких зубастых парней, которые ради красного словца и мать родную не пожалеют. Однажды он меня назначил обозревателем и в приватной беседе намекнул, чтобы я особое внимание уделил программам режиссера отдела литературы и искусства Льва Елагина. Устарел, мол, он и программы его – «времен Очакова и покоренья Крыма». Нужно давать дорогу молодым.

Для меня наступил момент истины. Ослушаться Главного было опасно. У дверей редакции стояло много таких, как я, и ждали своей очереди. Я внимательно просмотрел программы Елагина и принял решение. На летучке я все-таки не оборзел, а обозрел. И вывод сделал такой: пока живы такие режиссеры, как Елагин, нужно учиться у них, носителей высоких культурных и профессиональных традиций.

После летучки меня вызывает Егоров: «Пиши заявление об уходе по собственному желанию, если не хочешь вылететь по статье. Я к тебе относился с таким уважением и доверием, а ты мелкий пакостник!» И тут я ему говорю: «Вы меня за что уважаете, Вилен Васильевич? Как человека, на которого можно положиться, который никогда не предаст. Так?» – «Ну, допустим, так», – отвечает Егоров. «Лев Яковлевич Елагин мой учитель. Как же я его могу предать? Вы тоже мой учитель. И вас я никогда не предам. Вы это знаете. Это мои принципы. Может быть, они старорежимные. Но какие есть». Егоров помолчал, ехидно улыбнулся: «Хитер. Иди с глаз моих, Меерович-Данченко». Так он меня называл, когда я его радовал какими-то особенно интересными программами. И я понял, что он отошел. Грозу пронесло…

Потом мы с Елагиным пили кофе в буфете. «А ты здорово рисковал», – говорит он. «А вы не рисковали, когда мне, зеленому юнцу, разрешили ставить такой сложный спектакль?» – «Я другое дело. Я уже пожил, – говорит он. «А мне еще жить и жить, – отвечаю я. – Но главное не в этом. Главное – эстафета добра».

Не знаю, как было дело с эстафетой добра, но эстафету профессионализма на Центральном телевидении соблюдали. 30 % среди работников ЦТ были ветераны, 50 % – люди зрелого возраста и 20 % – зеленая молодежь. Таким способом соблюдался баланс преемственности, профессионализма и традиций. Творческих работников набирали только по конкурсу. Все проходили через густое сито Худсовета и Режиссерской коллегии. Я сам прошел по конкурсу, а это было 50 человек на место. Вот почему на Центральном телевидении было много талантливых профессиональных людей. Да, были и «позвоночники», но абсолютное меньшинство.

Затем наступили новые времена и новые правила. В 1995 году Ельцин, как шубу с барского плеча, отдал телеканал «Российские университеты» Гусинскому, и профессионалов, штучный товар, коллектив, который создавался десятилетиями, в одночасье выбросили на улицу за ненадобностью. Избирательная кампания оказалась для него важнее духовного здоровья нации. А ведь советское образовательное телевидение, по признанию ЮНЕСКО, считалось одним из лучших в мире. Недавно на страницах «Московского комсомольца» главная АБВГДейка Таня Черняева с болью в сердце говорила, как было разрушено детское телевидение. Но и так же одним росчерком пера было разрушено образовательное телевидение, одно из лучших в мире. Ломать – не строить. Это мы умеем. Недаром пели 70 лет «Весь мир насилья мы разрушим». И никак остановиться не можем. Сколько поколений детей лишили детского вещания, а сколько поколений школьников и студентов – образовательного. Не пора ли восстанавливать разрушенное?

В августе 68-го

Ввод наших войск в Чехословакию в 1968 году рикошетом ударил и по мне, правда, не так больно, как по моим чешским коллегам, но ощутимо. Ведь 21 августа – первый съемочный день моего дипломного спектакля «Театральный разъезд» по одноименной пьесе Н. В. Гоголя. Заранее приезжаю на Шаболовку, ставлю декорации, ищу ведущего оператора, с которым мы заранее разработали всю партитуру съемок. А его нет. Ночью улетел в Прагу. Я в шоке, можно сказать, в нокдауне. Ищу звукорежиссера. Его нет. Тоже улетел в Прагу. И художника нет. Улетел в том же направлении и в то же время. Слава богу, рабочие-постановщики остались. Настроение жуткое. У актеров – тоже. Не до смеха. Мы с Андреем Мироновым, исполнителем роли Хлестакова, еще на репетициях решили делать его героя фигурой трагикомической. Это больше соответствовало ситуации того времени. Идут последние приготовления к съемке. Ассистенты операторов, улетевших в Прагу, занимают свои места за камерами, реквизиторы вносят антикварную драгоценность, стол, работы русских мастеров начала XIX века. Этот стол после двадцати подписей я получил под личную ответственность только для съемки одного эпизода. Итак, реквизиторы с дрожью в руках смахивают с него пыль веков, актеры занимают свои места, и Миронов – Хлестаков спокойно, без всяких ужимок начинает свой монолог. Идет съемка с монитора, вся сцена по свету притушена, только стол сверкает всеми своими антикварными прелестями. Миронов – Хлестаков спокойно и даже устало как-то говорит: «Ну да… С Пушкиным – на дружеской ноге». – И с какой-то внутренней болью продолжает: – Бывало, говорю ему: «Ну что, брат Пушкин?» – «Да так, как-то все, брат, говорит». И с жестом безысходного отчаяния со всей силы бьет кулаком по столу, как будто этим жестом хотел выразить все свое возмущение текущим моментом. И вдруг я с ужасом, как в кошмарном сне, как в замедленной съемке, вижу – витые, инкрустированные, антикварные ножки стола расходятся в разные стороны, крышка опускается вниз и вслед за ней туда же медленно ныряет Хлестаков – Миронов. Перед объективом мелькают его ноги в антикварных штиблетах с дырявыми подошвами. И все это сопровождается истеричным хохотом в студии и в аппаратной. Вот она, непридуманная трагикомедия. Для меня это был смех сквозь слезы. Весь мой гонорар за этот спектакль ушел не на покупку первого в моей жизни костюма, не на подарок любимой девушке, не на поездку в Крым. Весь мой гонорар ушел на починку древней антикварной ценности, сраженной эхом чешских событий.

Детективная история

Эта детективная история случилась со мной во время работы над первым моим телеспектаклем «Театральный разъезд» в 1968 году. Случилось это в подготовительный период, когда шел подбор актеров. Нужно было срочно позвонить Ролану Антоновичу Быкову по поводу его участия в спектакле в роли городничего. Шел 1968 год. Мобильных телефонов, естественно, не было. И в назначенное время я как раз находился у Главтелеграфа. Заскочил. Прошел к последней кабине. Рядом стоял столик, за которым девушка разменивала мелочь на двушки. Я положил свою роскошную болгарскую кожаную папку, которую мне друзья подарили к моему режиссерскому дебюту, на полочку под телефоном и, стоя одной ногой в кабине, стал менять гривенник на двушки. Когда я повернулся лицом к телефону, папки под ним не оказалось. Сказать, что я пережил шок, значит ничего не сказать. Земля ушла из-под ног. С исчезновением папки рушился многомесячный труд. Дело в том, что в папке этой находился режиссерский сценарий со всеми раскадровками. Договоры с актерами на 3500 рублей. Тогда это были огромные деньги. Мой авторский и режиссерские договоры и 35 рублей стипендии. Сразу же обратился в местную милицию. Перекрыли все входы и выходы. Ищи ветра в поле. Пошел в ближайшее отделение милиции. Когда все рассказал дежурному, как сейчас помню его фамилию – Филлер, он посоветовал ехать в общежитие и ждать звонка. «Они должны позвонить, так как вас можно раскрутить на хороший выкуп. Я дежурю до двенадцати ночи. Так что, если они позвонят, тут же перезванивайте мне», – напутствовал он меня. Несолоно хлебавши, поехал в общагу на Ленинские горы. Дежурную по этажу предупредил: «Если позвонят, я дома». Томительно потянулось время. Полное состояние безысходности. Шесть, семь, десять вечера – ни гугу. Вдруг – звонок в комнату: «Вас к телефону».

– Товарищ Визильтер?

– Да.

– Мы нашли вашу папку. Нехорошо быть таким рассеянным, да еще перед решающей съемкой.

Я стал бормотать какие-то бессвязные слова благодарности. Совсем ошалел от радости. Стали договариваться о встрече.

– Судя по всему, вам знаком Дом кино?

– Да.

– Ну вот там давайте и встретимся. У меня сегодня в семь утра самолет. В пять я буду проезжать мимо Дома кино.

– А как я вас узнаю?

– У меня в руках будет ваша папка. До встречи.

Смотрю на часы – полвторого. Звоню Филлеру. Его дежурство закончилось, и он уехал домой. Звоню друзьям. Страшно ведь. Дом кино тогда находился на улице Воровского, ныне это Поварская. Пять часов утра – это почти рассвет, и абсолютно безлюдное место. Можно убить, разрезать на куски и утром вынести на рынок вместо говядины. Хоть бы кто-нибудь подстраховал. Но как назло, наступила суббота и все кто в отпуске, а кто на дачах. Никого!

Смотрю на часы – уже третий час. Все. Спускаюсь вниз, выскакиваю на улицу. Ловлю такси. Пересменка. Все машины идут в парк. После нескольких попыток поймать такси отказываюсь от этой затеи. Ноги в руки – и на улицу Воровского через всю ночную Москву. Где-то без четверти пять, весь в мыле, добираюсь до места встречи, которое изменить нельзя. И такое странное время суток, раннее утро. Такая серая муть вокруг. И тут мне стало по-настоящему страшно. Господи, да на фиг мне этот спектакль. Сколько их у меня еще будет, а жизнь одна. Бросаюсь прочь с этого гиблого места. Поздно. Дорогу перекрывает черная «Волга», выскочившая из переулка. Открывается дверь, и из «Волги» выходит… ни дать ни взять киноактер. Высокий, стройный, красивый средних лет мужчина в импортном элегантном костюме. Сейчас бы сказали, костюм от Версаче или от Валентино. В руках у него моя папка.

– Вот ваша папка, молодой человек. Впредь будьте внимательней. Удачного дебюта!

Сел в машину и уехал. Открываю папку – все на месте, даже стипендия. В понедельник зашел к Филлеру. И вот что он мне сказал: «Ваше счастье, что вы мне не дозвонились. С вами, конечно, работали профессионалы. Думаю, что ваша папка попала нашему российскому «Джефу Питерсу – благородному жулику». Обратите внимание, он даже не поленился по штампу прописки в паспорте узнать ваше место проживания, номер этажа в общежитии, номер телефона этого этажа. Для этого, при нашем сервисе, надо было потратить не один час. Специально выехал ни свет ни заря, когда слежку легче обнаружить. И если бы он заметил за вами хвост, а он бы его обязательно заметил, он бы оскорбился в самых лучших своих чувствах, и тут уж предсказывать его дальнейшие действия трудно. А так он сделал доброе дело. У них ведь тоже бывает потребность в этом время от времени. Папку вашу умыкнул другой профессионал. Тот, кто встретился с вами, такими мелочами не занимается. Но вот у таких людей есть свой неписаный кодекс чести».

Мне и впредь в моей телевизионной практике приходилось встречаться с людьми со своеобразным кодексом чести, но об этом – в последующих нескладушках.

Баранья история

Алма-Ата – удивительный город. В нем, как в вечной мерзлоте Заполярья, сохранялись не тронутые большевистской цивилизацией реликтовые мамонты. Одним из таких мастодонтов был Варшавский, последний секретарь Троцкого. Я его застал в живых еще в 1960-х годах. Он пользовался всеобщим уважением в неформальных кругах и работал в сценарной коллегии «Казахфильма». Такое могло произойти только в Алма-Ате. Его вместе с Троцким сослали в этот гостеприимный солнечный город. Но когда Троцкого выслали из страны, юный Варшавский как-то выпал из-под бдительного ока наших доблестных органов. Правда, остался без всяких средств к существованию, но его спасла какая-то фантастическая, нечеловеческая эрудиция. Он знал свыше двух десятков самых разных языков от всех европейских и восточных до индейских и полинезийских диалектов. Не было такой области знаний, в которых он не ориентировался как рыба в воде. В наше время он бы просто разорил программу «Как стать миллионером». И вот на этом он построил свой маленький бизнес в эпоху сначала недоразвитого, а потом развитого социализма. Он писал диссертации по самым разным областям знаний: от ядерной физики до вопросов казахского языкознания. За кандидатскую он брал барана, а за докторскую – двух баранов. А так как на одну диссертацию у него уходила неделя, то он не бедствовал. Во всяком случае, бараниной он был обеспечен. Думаю, что многие члены Казахской академии наук были «дети лейтенанта Шмидта», то есть Варшавского. Так что Троцкий в лице своего последнего секретаря оставил глубокий след в истории казахской науки.

Сладкая история

В конце 1960-х годов я работал над сценарием телевизионного спектакля по повести Паустовского «Черное море». Но здесь были очень сильные подводные даже не камни, а острые скалы, и даже не в виде многочисленных телеинстанций. К ним мы привыкли, как к стихийному бедствию. Дело было не в них, а в том, что после смерти писателя его душеприказчиком стала его вдова, очень бережно относившаяся к литературному наследию мужа. Мне мои друзья говорили: «Старик, не парься. Об нее как о скалу разбиваются все замыслы кино– и телепроектов. Черное море вокруг нее усеяно обломками кино– и телекораблекрушений». Но недаром обо мне говорили: «Наглый фраер хуже танка». Я с фанатичным упорством продолжал работать над сценарием. И, как ни странно, вдова писателя благосклонно отнеслась к моему скромному труду и разрешила постановку спектакля. И вот тут-то началось самое страшное.

Режиссер попался хороший. Хорошие актеры. Все работали с энтузиазмом, с огромным увлечением. Актеры просто купались в тексте роскошных волн Черного моря Паустовского. И только моя постная морда портила картину всеобщего восторга. Я и сам не мог понять, в чем дело. Вроде все хорошо, а постоянно не оставляло ощущение приторной сладости и какой-то легкой тошноты, как будто патоки объелся. С продолжением съемок это ощущение все больше усиливалось. Душа не принимала телеверсию. Ситуация накалялась. Я понимал, что порчу всем кайф. Еще немного – и все взорвутся и все рухнет. И когда я дошел до полного отчаяния, меня вдруг осенило. «Послушай, – сказал я режиссеру, – попроси актеров при съемке следующего эпизода проговаривать текст бытово, нейтрально, даже бесцветно, без всяких эмоций». «Зачем тебе это нужно? Нас и так время поджимает. Мы не укладываемся в сроки», – удивился режиссер. «Ну, пожалуйста, посчитай, что это мой каприз. Я после этого уйду, чтобы не мозолить вам глаза». Наверно, на него подействовал последний аргумент. Ради того, чтобы не видеть мою постную морду, он готов был пойти на все. Сняли эпизод. Просмотрели и обалдели. Проза Паустовского засверкала всеми красками. И тут все поняли, в чем дело. Текст Паустовского сам по себе смачный, ароматный. А тут еще актеры, очарованные ею, добавляли свои краски и эмоции. Получался перебор. И тут кто-то произнес фразу, ставшую впоследствии крылатой: «Н-да. Слишком хорошо – тоже не хорошо». Дальше все пошло как по маслу. Все предыдущие эпизоды, несмотря на цейтнот, пересняли.

Невероятная история, или Кто в доме хозяин

В 1970 году вместе со мной на рубрике «Энциклопедия смеха» работал Женя Х – в. Артист Театра на Таганке, он, как и я, делал первые шаги в телевизионной режиссуре. И вдруг, в самый разгар работы над очень интересным этапным проектом, ему приходит из военкомата повестка на трехмесячные военные сборы офицеров запаса. Руководство редакции обратилось к Председателю Гостелерадио СССР С. Г. Лапину, тот – в ЦК КПСС. Словом, дошли до министра обороны с просьбой отложить сборы Е. Ф. Х – ву до окончания работы над проектом. Через некоторое время Х – ву приходит ответ от министра обороны СССР, Маршала Советского Союза Гречко, в котором он сообщает, что, к сожалению, он ничем не может помочь, ибо это будет расценено как нарушение Основного закона. Выходит Женя Х – в от военкома с этой бумажкой-приговором в полном унынии. По дороге заглянул в первую попавшуюся комнату позвонить в театр. Тогда еще мобильников не было даже в смелых фантазиях фантастов. Девочки-клерки ему разрешили позвонить. После разговора они смотрели на него совсем другими глазами.

– Вы из Театра на Таганке?!

– Да.

– Ой, как интересно. А можно как-нибудь к вам туда попасть?

– Какие проблемы? Вот вам две контрамарки. Каждая на два лица. Милости просим.

Девочки были в шоке. Во-первых, увидели живого артиста легендарного театра. А во-вторых, просто с неба свалилось чудо в виде четырех билетов в этот недоступный театр.

– А почему вы такой грустный? – участливо спросила одна из них.

И Женя рассказал им свою грустную историю.

– И всего-то? – удивились девочки.

– Как ваша фамилия?

Женя назвал фамилию. Тогда одна из них подошла к картотеке, вытащила его карточку из ряда на букву «Х» и вставила в ряд на букву «Б», то есть лиц, прошедших уже военные сборы.

И Женя с облегчением широко и не по-актерски ослепительно улыбнулся. То, что не смогли сделать множество начальников и даже министр обороны государства, за несколько секунд сделал ма-а-ленький клерк. Так кто в доме хозяин?

Домушник

Мы снимали репортаж из зала суда где-то в середине 60-х годов. Судили домушника. Зал набит до отказа. Больше половины – его жертвы.

– Вы посмотрите на его морду! – вопит дама средних лет, очевидно, из сферы обслуживания. – Это же морда убийцы. Ему ничего не стоит убить человека.

Обвиняемый страшно возмутился:

– Мокрое дело шьешь, дамочка! Не выйдет! Вот здесь сидит гражданин полковник. Помните, я был у вас в гостях. В нижнем ящике письменного стола лежал пистолет. Я его что, взял?

– Нет, – ответил полковник.

– Вот видишь. Да я за всю жизнь муху не тронул, а ты говоришь – морда. Какая у меня морда?! У меня лицо. Лицо вечного труженика. Я не мокрушник, я честный домушник.

– Ты! Честный?! Какой ты честный? – возмутилась свидетельница. – Последнюю копейку у людей отбираешь.

– Чего?! Вон сидит старушка-пенсионерка. Когда я был у тебя в гостях, бабуля, по ошибке, помнишь?

– Помню, сынок! – ответила сердобольная бабуля.

– На столе лежала пенсия, я ее взял?!

– Не. Но лампу разбил.

– А, настольную лампу разбил, случайно, по неосторожности. Но я ведь оставил записку с извинением и пятерку. Записку и пятерку оставил, скажи?

– Оставил.

– Вот! А ты говоришь, последнюю. Я беру только лишнее, как у тебя. Зачем столько денег? Надо делиться. Во, морду отъела, с тебя не убудет.

– Ах ты, бездельник! И чего вы только слушаете этого бездельника?!

– Это я бездельник?! Да я вот уже сорок лет работаю в поте лица, и в отличие от тебя без выходных, отпускных и пенсии. Я только радикулит себе заработал и головную боль на этом каторжном труде…

Зал хохотал, судьи хихикали, даже прокурор не смог соблюсти официальный вид. Обвиняемый вызывал у многих какое-то странное если не уважение, то снисхождение. В процессе вынесения приговора судьи тоже отнеслись к нему со снисхождением. Приговор оказался довольно мягким, что само по себе уже было странно в то наше жестокое время.

Этот репортаж в эфир не пошел. Нетипичный случай. Но остался в памяти.

В созвездии Льва

В 1968 году после августовских событий телевидение проверяла комиссия ЦК КПСС на предмет политической выдержанности. Посетили они и нашу литературно-драматическую редакцию. Идет худсовет, присутствует представитель ЦК. И вдруг заместитель главного редактора, ведущий худсовет, заявляет: «Я должен с прискорбием констатировать, что и в нашей работе имеется идеологический брак». Все в шоке, потому что прекрасно понимают, чем это может закончиться. Самой смелой, как всегда, оказалась женщина. «Да вы что?! – возмутилась Елена Владимировна Гальперина. – Вам что, не дают покоя лавры унтер-офицерской вдовы, которая сама себя высекла? Вы же бросаете тень на всю редакцию». «Это не тень, товарищи, а партийная принципиальность». – гнет свое замглавред – Вот передо мной лежит сценарий нашего молодого сотрудника Вилена Визильтера «Забавные сказки». Это что же у вас за Лев, товарищ Визильтер? Смотрит влево – видит славу и опасности, смотрит вправо – видит бесславие и покой. Это откуда же у вас Лев такой? Это не наш Лев». – «Это Лев из сказок Феликса Кривина, – говорю я. – Они опубликованы давным-давно и даже переизданы».

– А кто такой Кривин?

– Да наш советский писатель из Ужгорода.

– Из Ужгорода. Тоже мне Мичурин нашелся. Сразу видно, на пражских дрожжах свой гибрид вырастил. Этому Льву место за решеткой… в зоопарке, а не на советском телевидении.

После этого рокового для меня худсовета я оказался очень далеко от Москвы, на Казахском телевидении, а двадцать лет спустя этому Льву нашлось место в первой моей сатирической программе на ЦТ «И в шутку, и всерьез».

А в то время я повис между небом и землей, как тот желудь. Спрашивают у желудя: «Как дела?» – «Да ничего, – отвечает тот, – только вот повис между небом и землей. И не в том беда, что повис. А ведь упаду, и свинья съест. И помочь некому. Кругом одни дубы». Помощь пришла неожиданно, аж из Алма-Аты. В самый разгар свободного падения приходит письмо от главреда творческого объединения «Ровесники» Казахского телевидения Николая Васильевича Чиркова: «До нас дошли слухи, что ты сейчас в свободном полете. Может быть, приземлишься в Алма-Ате? Больших денег и жилья не обещаем, а работы навалом». И действительно, работы оказалось навалом. И рай в шалаше. Мы с женой нашли крышу над головой и семейное счастье буквально в сарайчике во дворе дома моего первого ассистента режиссера Лины Вольской. Сарайчик был ничего, только крыша дырявая и во время дождей протекала. Но, как говорится, голь на выдумки хитра, и мы расположили над супружеским ложем вместо балдахина большой пляжный зонт. Он-то нас и спасал от дождя.

Спустя некоторое время сняли комнату в частном секторе. Устроили новоселье. Стол нам заменял большой фанерный ящик из-под сигарет. А стулья – ящички поменьше. Пригласили друзей. Бутылок было много. Штопора не было. И тогда один из моих молодых друзей, Слава Ковалев, сказал: «Да на фига нам штопор. Это делается очень просто». Взял одну из бутылок и хлопнул о стену. По идее, пробка должна была выскочить. Но, увы, фокус не удался. Бутылка вылезла наружу. Стены были саманные. Мы этого не учли. Чтобы хозяйка не заметила пробоины в корабле, мы с женой заклеили эту дыру иллюстрацией из журнала «Огонек», «Девочка на шаре» Пикассо.

Музыкальный антракт в сумасшедшем доме

В молодежной редакции Казахского телевидения решили мы сделать музыкальную программу для молодежи. Маленькую, чтобы не дразнить «быков», всего-то «15 минут джаза». На дворе был 1970-й год. Это было время, когда еще не было видеозаписи. Во всяком случае, если и была, то до Алма-Аты она еще не дошла. Так что все шло живьем. Тут уж ничего не вырежешь. И «15 минут джаза» я выдавал в эфир живьем, причем визуально, в ритме джаза. Так что через 15 минут прямого эфира, совершенно без сил, я буквально выполз из-за пульта весь мокрый. В таком же состоянии были и операторы, если учесть, какую тяжесть им приходилось передвигать по студии и с какой скоростью.

В понедельник – летучка. Председатель начал летучку с этих самых «15 минут…». Свой первый вопрос он задал главному режиссеру Юрию Филипповичу Сацуку: «Вы видели это?» – «Видел», – ответил главный режиссер. «Ну и что вы можете сказать по этому поводу?» – «Если бы меня попросили определить жанр этого произведения, – ответил Юрий Филиппович, – я бы определил его как музыкальный антракт в сумасшедшем доме». – «Ну ладно, – сказал наш председатель. В отличие от моих московских начальников, он был более либерален и обладал все-таки кое-каким чувством юмора. – Впредь давайте вести эфир без «музыкальных антрактов». Но жизнь тем и хороша, что всегда вносит свои коррективы даже в самые благие решения. Посыпались возмущенные письма от студентов и прочих молодых телезрителей. И когда их набралось несколько мешков, руководство сменило гнев на милость и разрешило эти «15 минут джаза» выдавать в эфир ранним воскресным утром вместо зарядки.

Магическое русское слово

Дело было в Алма-Ате в начале 70-х прошлого столетия. В молодежной редакции Казахского телевидения собралась удивительная команда молодых ленинградцев и москвичей, не нашедших себе места на центральных каналах. Этакие молодые голодные, зубастые волки. Эфир рвали в клочья. Из общей атмосферы выпадал только режиссер Олег Сокольщук. Типичный ленинградский интеллигент, образованный человек высочайшей культуры. Но вот эфиры с места событий что-то у него не клеились. И я решил поехать на одно из событий вместе с ним, посмотреть, где там та самая собака зарыта. Быстро привели ПТС (передвижную телевизионную станцию) в рабочее состояние, «раскидали» телекамеры. Начинается событие. Пошел эфир. Олег в микрофон командует: «Оператор 2-й камеры, не будете ли вы столь любезны взять план уважаемого партийного работника, который находится справа от вас. Оператор 2-й камеры, вы меня…» Пока Олег произносил свою команду, пока оператор ее переваривал, событие переместилось дальше. Я говорю: «Олег, ну кто так делает? Дай микрофон. Оператор 2-й, камеру влево, расквадрат твою гипотенузу! Стоп! Так держать!» Оператор сработал мгновенно и вышел точно на нужную позицию. Я говорю Олегу: «В пылу события даже до самого высокоинтеллектуального оператора вежливые, рафинированные тирады не доходят, а магическое русское слово действует мгновенно и точно».

А где же мастера искусств?

Моя первая трансляция концерта мастеров искусств для передовиков производства города Алма-Аты. Август 1971 года. За полчаса до эфира внимательно прочитываю программу. Затем прошу операторов показать мне зрительный зал. Быстро определяю эфирную партитуру. Первым номером идет романс «Средь шумного бала». Обращаю внимание одного оператора на девушку в партере, чем-то неуловимо напоминающую «Незнакомку» Крамского. Указываю второму оператору на юношу романтической наружности в другом конце зала. Слегка небрит и прическа в легком небрежном беспорядке. Выходит певица в платье, в золотых блестках. Предлагаю третьему оператору «размыть» платье. И дальше показываю весь романс как диалог юноши и девушки в этом размытом золотом мареве. Вот в таком стиле прошла вся трансляция. На следующий день – летучка. Председатель Госкомитета по телевидению и радиовещанию Казахской ССР Кенес Усебаев в полном недоумении: «Я понимаю желание молодого режиссера показать, как наши заслуженные передовики производства воспринимают высокие образцы музыкальной культуры. Но где же мастера искусств?..»

«Ну, заяц, погоди!..»

Году где-то в 1974-м или в 1975-м, не помню точно, Казахстан был награжден орденом Ленина за успехи в труде и в строительстве социализма. Ждали приезда Брежнева на торжественное вручение ордена. Всех трясло снизу доверху. Сначала нас настраивали на парткомовском уровне, затем – на райкомовском, потом – на горкомовском и так далее. «Ох, не к добру это, ребята, – говорил совсем потерявший оптимизм главный инженер, – чует мое сердце, что все это кончится «п… риветом из Ганы». Как в воду глядел. В момент долгой и эмоциональной речи генсека, когда он никак не мог справиться со словом «социсисиский», как ни старался, а все получалось «сиськи-масиськи», вдруг произошла перекоммутация каналов и, как джинн из бутылки, выскочил Волк из известного мультика и завопил что есть мочи: «Ну, Заяц, погоди!» Хорошо, все были начеку. Все-таки настройка на разных уровнях не прошла даром. Волка потом вырезали из речи генсека как чуждый элемент, но «Привет из Ганы» состоялся со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Уроки профессионализма

Урок первый

Однажды во время практики в информационной программе «Эстафета новостей» я стал свидетелем того, как Рейн Карэмяэ брал интервью у Юрия Гагарина. Мы были фанатами этого телерепортера. Его стиль работы резко выделялся из общей палитры. Он, как все эстонцы, был немногословен. Больше слушал, чем говорил, но тем не менее каждое его слово попадало в цель, человек раскрывался перед ним во всей полноте. И вот Юрий Гагарин. Рейн задает ему вопрос, Гагарин тут же отвечает как будто бы цитатой из передовицы газеты «Правда». Он ему еще вопрос, и получает аналогичный ответ. Рейн от напряжения весь взмок. Капли пота выступили на лице. Так он с Гагариным бился минут тридцать. Результат нулевой. Вышел он из студии убитый. Я таким его еще не видел. Это было первое поражение его в эфире. Товарищи, коллеги стали его утешать. Кто-то из журналистов сказал ему: «Рейн, да не огорчайся ты так. Ты что, не видишь, Гагарин уже живой памятник. Он себе уже не принадлежит. Представь, какой груз ответственности за каждое слово на его плечах. Здесь нет твоей вины». На что Рейн ответил: «Нет, я во всем виноват. Я его плохо слушал».

Урок второй

Во время подготовки к первому визиту американского президента Никсона в Москву мне повезло стать свидетелем работы тележурналистов из Эй-би-си. Они добросовестно снимали, как Москва готовится к встрече столь высокого гостя: чистится, прихорашивается, украшается флагами и транспарантами, обратили внимание, что москвичи стали лучше одеваться, стали приветливей и гостеприимней. То есть шел довольно милый, миролюбивый, дружеский репортаж, как будто и не было великого противостояния между нашими государствами. И последний stand-up – у памятника покорителям космоса на ВДНХ. Памятник тоже готовили к визиту высокого гостя: подкрашивали изрядно поистрепавшийся постамент. И вот этот последний stand-up я запомнил почти дословно, настолько он меня поразил тогда. «Советская система, – сказал телерепортер, – напоминает этот памятник покорителям космоса. Она вся устремлена ввысь, а фундамент постоянно ремонтируется». Я понял, что весь репортаж шел ради этого финального stand-up. Все время шло легкое словесное фехтование. И затем последовал укол шпаги в самую точку. Я время от времени с разной долей виртуозности использовал и использую в своей работе этот драматургический прием.

Урок третий

Во время косыгинской экономической реформы, которая, как известно, закончилась ничем, в Минске проходил Всесоюзный семинар тележурналистов молодежных программ. Мы соревновались друг с другом в профессионализме. Мне выпал жребий брать интервью у директора тогда знаменитого МАЗа. В общем, обычное интервью. Я его почти не запомнил. И вот последний вопрос: «В чем основное качество руководителя?» – спросил я у директора прославленного автогиганта. Последовал четкий лаконичный ответ: «Основное качество руководителя – не мешать работать подчиненным». Этот ответ я запомнил на всю жизнь. И очень активно использовал его много лет спустя, когда пришлось создавать новый телеканал «Дарьял-ТВ». Как правило, бездарный руководитель тянет одеяло на себя, назойливо вмешивается во все мелочи технологического процесса, назойливо контролирует работу своих подчиненных и компенсирует самодурством, грубостью, хамством и криком свой непрофессионализм.

Урок четвертый. 3-й ряд, 7-е кресло

В студенчестве мы больше учились не в аудиториях, а за их пределами: на всевозможных творческих семинарах в ЦДРИ, в Доме кино, на репетициях Эфроса, Любимова, Товстоногова, куда мы проникали всеми правдами и неправдами. Запомнилась одна репетиция Марка Захарова в театре Маяковского во время постановки спектакля «Разгром» по роману Фадеева. Помню, долго они с Арменом Джигарханяном бились над одним из монологов главного героя спектакля. Что-то не получалось. Монолог был неубедительным. И тогда вдруг Марк Захаров говорит Джигарханяну: «Армен, а ты попробуй проговорить этот монолог ну… скажем… седьмому креслу третьего ряда». – «А почему не десятому второго?» – возмутился актер. «Нет, седьмому третьего», – на полном серьезе ответил режиссер, хотя у Захарова не поймешь, где у него в шутку, а где всерьез. Но тем не менее Джигарханян исполнил этот странный совет режиссера, и все получилось. И тогда я понял, что у хорошего режиссера, кроме опыта, таланта, знаний, куража, хорошего творческого хулиганства, есть еще нечто – интуиция. Она действует вне всяких законов логики, вопреки здравому смыслу, непонятно, на чем основана, откуда приходит и куда уходит. Ее не следует путать с вдохновением. Это совсем другое. Шестое чувство. Она присуща не только актерам, режиссерам, но и людям самых разных профессий, социальных слоев и общественных положений. Интуиция – спутница победы. И все-таки она приходит, пусть и вопреки всему, но к тем, кто обладает знанием и опытом.

Урок пятый

Еще один урок я получил от Василия Шукшина. Это было примерно в то же время, когда основные уроки мастерства мы, студенты, получали за пределами университетской аудитории. Денег катастрофически не хватало, и мы их зарабатывали везде, где только можно: на железнодорожных товарных станциях на погрузке и разгрузке, в сторожах, посудомойках, в почтальонах. Но больше предпочитали зарабатывать на «Мосфильме» в массовках. Благо «Мосфильм» располагался рядом с общежитием на Ленинских горах. За участие в дневных массовках платили тогда 3 рубля, а в ночных – все пять. Да и лекции не надо было прогуливать. Прямиком с «Мосфильма» – на Моховую. Однажды мне посчастливилось участвовать в массовке у Шукшина. Запомнился один эпизод с участием Буркова. Что-то у них не получалось. Первый, второй, третий дубль – и никак. И тогда Василий Шукшин подошел к Буркову и говорит: «Понимаешь, старик, здесь как-то нужно не так, а как-то вот так, потом этак, где-то промолчать, что-то не договорить, как-то вот чтобы было как-то что-то…» Я обалдел. Шукшин, мой кумир, великолепный стилист. Даже сам процесс чтения его рассказов доставлял и поныне доставляет эстетическое наслаждение. И такая абракадабра. Но каково же было мое удивление, когда прозвучала команда «Мотор!» и Бурков заиграл так, что все присутствующие ахнули от восторга. И даже Шукшин воскликнул: «Браво! Снято!»

Что это было? Это был обмен информацией на уровне интуиции. Это был момент, когда люди понимают друг друга не то что с полуслова, с полувзгляда. И тогда я понял, как важно, чтобы участники кино– или телесъемок были «скованы одной цепью» интеллектуальной и чувственной связи, как говорил один поэт, правда, по другому поводу, чтобы «общие даже мысли у глаз». Одним словом, создавать что-то должны созидатели-единомышленники. И тогда наступает момент Истины. Как говорил Федор Тютчев: «Поэзия начинается там, где удается выразить невыразимое».

Урок шестой

Шел 1991-й год. Программа «Человек и закон», в которой я тогда работал, вела борьбу за освобождение из Лефортово молодого предпринимателя Артема А. История эта была довольно любопытная. В то время, когда западные банки отказывали в кредитах советскому правительству, молодой, никому не известный предприниматель Артем А. получает в одном из крупнейших американских банков кредит чуть ли не в 50 миллионов долларов. И когда он в эйфории победы отправляется в США для подписания контракта, в Шереметьево его под белы рученьки берут люди в штатском, и вместо Нью-Йорка он попадает в Лефортово. Сидел он несколько месяцев. Приезжали специалисты из этого американского банка, объясняли следователям и нам, журналистам, что здесь нет никакой аферы и бомбы под экономику страны. Просто он предложил схему коммерческого проекта на уровне высшей математики бизнеса. Людям, владеющим только четырьмя правилами арифметики, она, естественно, не по зубам. В конце концов его выпустили. Мы снимали в программу его выход из Лефортово. «Артем, как ты считаешь, в чем тут корень зла?» – спросил я его. Ответ напрашивался сам собой. Вот, мол, в разгаре перестройка, вся страна перестраивается, и только эта организация, КГБ, застыла в своей косности и объективно становится на пути прогресса. Словом, что-то в этом роде. Но ответ Артема оказался совершенно неожиданным и меня тогда удивил. «Весь корень зла, – ответил он, – в тотальном непрофессионализме». – «И что же делать?» – задал я ему извечный русский вопрос. «А ничего, – ответил он. – Ждать. Терпеливо ждать, пока нынешние десятиклассники и первокурсники выучатся и займут свое место в обществе. Другого выхода нет. А до тех пор мы так и будем кувыркаться, беспомощно барахтаться в сложных проблемах бытия, зигзагами медленно продвигаться вперед, действуя методом проб и ошибок». Он оказался, прав этот молодой, но уже посидевший и поседевший грустный предприниматель Артем А.

Козел-провокатор

1970-й год. Летим в Целиноград (нынешняя Астана) снимать Всесоюзный слет стригалей, стрижку овец. Оператор мне попался ну до того добросовестный, что просто сил нет. В какой-то момент ему вдруг захотелось снять с нижней точки крупным планом ножницы, которые срезают золотое руно в бликах солнца. Это руно для нас действительно стало золотым. Оператор нагнулся, опустив камеру до земли, и прильнул к окуляру. В это время черный как дьявол козел, который стоял в очереди на стрижку и которого держали два молодых животновода, вырвался, стремительно проделал круг почета и с тыла со всего размаху поддел то место оператора, которое оказалось у него на пути. Оператор вместе с камерой со скоростью снаряда, опережая звук собственного визга, влетел в ножницы. Объектив – вдребезги, а пространство вокруг глаза стало быстро заполняться жуткой синевой. Все! Командировка окончена. Возвращаемся домой. Дома пишу объяснительную на имя своего теленачальника. Так, мол, и так. В связи с тем, что козел ударил оператора в то самое место и он влетел вместе с камерой в ножницы стригаля, объектив разбился и командировку пришлось прекратить. На следующий день нас с оператором вызывают «на ковер», и начальник говорит следующее: «Товарищ Визильтер, я все-таки был о вас лучшего мнения. Я понимаю, командировка, расслабуха, все такое прочее, но вы бы хоть нашли более правдоподобную причину». – «Да не пили мы!» – стал я бить себя кулаком в грудь. «Да ладно, – возразил хозяин кабинета, – вы посмотрите на эту морду». И действительно, опухшее лицо оператора сине-зеленого оттенка сильно смахивало на лицо выпускника вытрезвителя.

Самое обидное в этой ситуации было то, что оператор-то был непьющий. И тогда я понял, что не всегда можно писать и говорить правду. Не всегда она бывает правдоподобной.

Свободное падение

Дело было в начале 70-х. Снимали мы детский фильм «В стране отважных» о юных парашютистах. Осталась последняя съемка – прыжки с парашютом. Перед прыжками инструктор спрашивает оператора: «Вы когда-нибудь прыгали с парашютом?» – «Нет», – отвечает тот. Я говорю оператору: «Старик, ставь на камеру короткофокусный объектив и отдавай ее инструктору. Он прекрасно все снимет». «А вы когда-нибудь снимали?» – спрашивает оператор инструктора. «Нет, – отвечает тот, – но вы мне покажете, какую кнопку нажать, куда смотреть, и я все сделаю». Оператора это предложение возмутило и даже рассмешило. «Нас пять лет обучали во ВГИКе, как «это все делать», а вы хотите за пять минут, нажал на кнопку, чик-чирик – и человек готов. Так не бывает!» Инструктор стал ему говорить, что у него порывом ветра вырвет камеру из рук и она улетит. «Да? – сказал оператор. – Тогда привяжите ее ко мне». – «Но ее все равно порывом ветра вырвет у вас из рук», – сказал инструктор. «Но это уже моя забота», – ответил наш упорный, несгибаемый оператор. Как мы его ни уговаривали, он стоял на своем. Ничего не поделаешь, пришлось привязать ему камеру. Самолет взлетел. Набрал высоту. Юные парашютисты пошли вниз. Оператор – за ними. Чуда не случилось. Как и следовало ожидать, камеру порывом ветра вырвало у него из рук. Но так как она была привязана к нему, то стала бить его по ребрам, по голове, по всем доступным местам его тела. Успокоилась взбесившаяся камера только после раскрытия парашюта, но было уже поздно. Она сделала свое черное дело. В общем, камеру удалось спасти и оператора тоже, но доснимать эпизод пришлось все-таки инструктору.

Профессия – неудачник

Я тогда работал в Алма-Ате на Казахской студии телевидения. Во время подготовки к эфиру телевизионной версии спектакля местного драматического театра я обратил внимание на одного рабочего-постановщика, который как-то бестолково суетился в студии, путаясь у всех под ногами. Наконец бригадир постановщиков не выдержал и сказал: «Еркен, сядь вон там за задником, читай свою книжечку и не мешай нам». Я обратил внимание, что читает он не книжечку, а какую-то партитуру. Ни фига себе, рабочий, постановщик декораций читает партитуру. Во время перекура я об этом сказал бригадиру. И он мне поведал странную историю. Неудачи стали преследовать Еркена, когда его бросила жена, оставив с тремя детьми. До этого он окончил консерваторию, работал в симфоническом оркестре оперного театра, а когда остался с тремя детьми, стал, что называется, «зашиваться», опаздывать на репетиции, сбивать ритм исполнения и так далее. Как-то раз, придя к самому что ни на есть началу спектакля, он второпях раскрыл не ту партитуру. Шла казахская национальная опера «Кизжибек», а он раскрыл «Евгения Онегина». В результате пришлось опускать занавес и приводить в чувство дирижера. А Еркена в наказание на три месяца отправили работать рабочим сцены. И вот, когда уже заканчивался его «наказательный» срок, шла опера «Евгений Онегин», поистине роковая для Еркена. Дело было зимой. Еркен сидел наверху, на колосниках, над сценой, в валенках и фуфайке, потому что там было очень холодно, и бросал снег на сцену дуэли Онегина и Ленского. И в самый драматический момент валенок вдруг соскальзывает с его ноги и падает на голову Ленского. Ленский от неожиданности хлопнулся в обморок. Хорошо, секундант не растерялся и пропел: «Умер от разрыва сердца».

После столь необычной и драматической сцены бедного Еркена уволили из оперного театра, и он пришел к нам на студию рабочим-постановщиком.

Как правило, от него было мало толку, и пока рабочие-постановщики ставили декорации, он сидел где-нибудь в сторонке и почитывал очередную партитуру. Так было и на этот раз. «Как бы он чего здесь не сотворил», – сказал я. «Да нет, это же не «Евгений Онегин», – со знанием дела произнес бригадир. Жизнь показала, как он был неправ.

Во время эфира один из героев спектакля на общем плане произносит реплику: «Кто там скрывается за занавеской?» И вдруг занавеска раскрывается, появляется Еркен и говорит: «Я. А что, нельзя?» Все в шоке. Оператор ему машет руками: «Уходи, мол, уходи!» Еркен, показывая на себя пальцем: «Я? Ухожу, ухожу, ухожу». И медленно пятится назад. Все это продолжалось считанные секунды, а казалось – целую вечность.

После этого его перевели на телефильм осветителем. Но и там у него во время съемок стали трескаться и взрываться осветительные приборы. И тогда его засунули от греха подальше в дежурную бригаду, благо она, как правило, на съемки не выезжала, сидела на всякий случай. И вот однажды этот случай подвернулся. Срочно нужно было выслать съемочную группу на незапланированную встречу одного из секретарей ЦК Компартии Казахстана с передовиками производства. И дежурная группа рванула на задание. По дороге оператор успокаивает Еркена: «Ты, главное, не волнуйся. Приборы проверены, кабели – в порядке, сеть там надежная».

Приехали, поставили свет, проверили – все в порядке. Начинается событие. Президиум, дежурные овации, высокопоставленный докладчик на трибуне. «Свет!» – шепотом командует оператор. Еркен от волнения не может найти тумблер на осветительном приборе. «Свет!» – снова шепчет оператор. Еркен наконец находит эту злосчастную кнопку, и не успел еще докладчик произнести «Дорогие товарищи», как раздался оглушительный взрыв, стекла от приборов полетели в разные стороны, и свет погас. Когда включили аварийный свет, докладчика на трибуне не было. Наконец над трибуной появилась его голова и дрожащим голосом, сильно заикаясь, произнесла: «Те-теле-ви-видение вон отсюда! Чтобы духу вас здесь не было!»

Впоследствии я встретил Еркена как-то в поезде «Алма-Ата – Москва», где он работал проводником. Должен честно признаться, я позорно сбежал с поезда, сдал в кассу билет и уехал в командировку на следующий день. Еще не хватало в железнодорожную аварию попасть.

Большая стирка

Году где-то в 1974-м к нам на Казахскую студию телевидения был назначен новый директор, как поговаривали сведущие люди, бывший директор банно-прачечного комбината, номенклатура, одним словом, которая и в огне не горит, и в воде не тонет.

Первую неделю он молча ходил по студии, присматривался. Затем собрал производственное совещание. Его программную речь впоследствии цитировали как серию анекдотов. Запомнился один пассаж. «Дисциплина у вас, дорогие товарищи, хромает на обе ноги. Возьмем, к примеру, звукоцех. Утром прохожу, и что я вижу? Сидят слушают музыку. Днем прохожу – сидят слушают музыку. Вечером – то же самое. Когда же они работают? С этим пора кончать. Пора кончать, дорогие товарищи!»

Коммунист каккозов

В самый разгар так называемого застоя я снимал фильм о прославленном казахском чабане, Герое Социалистического труда Какозове. Почти месяц мы провели с ним на джайляо Заилийского алатау, предгорьях Тянь-Шаня. Он был уже в достаточно почтенном возрасте, далеко за пятьдесят, настоящий аксакал, добрый, мудрый дядька. И было у него три жены. Старшая вела хозяйство. Средняя воспитывала детей. Младшая, лет восемнадцати, – для любовных утех. А фильм назывался «Коммунист Какозов».

Ради нескольких метров в кассете

В 60-е годы была очень популярна песня о журналистах: «Трое суток шагать, трое суток не спать ради нескольких строчек в газете…» Мы, телевизионщики, переделали ее на свой лад и пели «…ради нескольких метров в кассете…». Ради этих нескольких метров в кассете мы готовы были не только трое суток шагать, трое суток не спать, но и шли на преступления.

Дело было на Мангышлаке. Шевченко, прекрасный приморский город, как гадкий утенок, вырастал из колючей проволоки. Строили его и все окрестные комсомольские ударные стройки зэки, «ЗК», забайкальские комсомольцы. Снимали мы строительство атомного опреснителя морской воды, который должен был снабжать питьевой водой весь город. А так как все пространство ровное как стол, никаких холмов и высотных сооружений еще не было, мы взяли напрокат у городских электриков кран с корзиной для съемок общих панорамных планов строительства. Приехали, переночевали. Утром собираемся снимать – кран исчез. Кран не иголка. Вокруг – ровная степь. Где его можно спрятать?! Директор фильма рвет остатки волос на голове. Это ж какие деньги! Всеобщий шмон ничего не дал. Все. Аут. Концерт окончен. «Что, ребята, носы повесили? Али случилось чего?» – спрашивает нас огромный верзила. Не дай бог с таким встретиться в темном переулке. «Да вот», – говорит пан директор, чуть не плача, – кран пропал». – «Ай-я-яй, – сочувствует верзила, – надо же такая невезуха. Н-да. Ладно, ребята, не отчаивайтесь. Главное, не падать ухом. Судя по всему, хорошие вы парни, грех не помочь». Директор тут же ожил: «А как?» – «Ну… – почесал затылок верзила, – восемь бутылок водки, и кран будет на месте». – «Ты с ума сошел, – шепотом завопил директор и стал по фене ботать: – Тут же всех шмонают до трусов». – «А это на что?» – Верзила постучал по колесам нашего «газика». «Ну, допустим, мы зальем, – прошептал директор, – а как ты ее вытащишь отсюда?» – «А это уже, фраерок, не твоя забота. Твое дело заехать, а там видно будет». Что делать? Поехали в Шевченко, нашли умельца. Он вкачал нам в каждое колесо по две бутылки водки. Вечером возвратились на место съемки. Утром кран стоял у подъезда барака, в котором разместилась съемочная группа.

История эта имела не менее драматическое продолжение. Во время съемок оператор неосторожно задел кассетником кинокамеры по лицу какого-то зэка. Сильно задел. Дальше все продолжалось как в кошмарном сне. Мелькнуло лезвие ножа. Еще миг – и на этом наша эпопея на ударной комсомольской стройке закончилась бы печально. Но тут зэк закорчился от боли. Нож мгновенно перешел в руки нашего старого знакомого волшебника-зэка. «Запомните, фраера, – проговорил верзила, обращаясь к зэкам, – не дай бог, хоть один волос упадет с головы этих парней. Вы меня знаете. Я слов на ветер не бросаю». И исчез, как сквозь землю провалился. Дальше у нас все пошло как по маслу. Фильм получился классный.

Чп районного масштаба

Если и есть где-нибудь ад на земле, то это на Мангышлаке. Температура летом +50° в тени. А где она здесь, тень? Раскаленное солнце и песок, и даже не песок и не пыль, а серая пудра, в которую проваливаются ноги. Проезжает машина – и эта пудра висит неподвижным облаком над полуостровом. Вот оттуда я и возвращался летом 1966 года из двухнедельной командировки на Ан-24. Этот небесный тихоход летел из Шевченко в Алма-Ату двенадцать часов. «Хорошо, – подумал я, – засну в Шевченко и проснусь в Алма-Ате». Увы, проснулся я гораздо раньше. Мне приснился кошмарный сон, как будто самолет горит. Сон оказался в руку. Самолет действительно горел. Посмотрел я в правый иллюминатор – огонь, глянул в левый – клочья пламени. В салоне – дым. И в этом дыму мечутся не люди, а какие-то серые тени… Кто-то вопит: «Выпустите меня отсюда!» А куда выпускать-то. И первая мысль, которая пришла в голову: «Господи! Пятнадцать дней каторги в аду, и все коту под хвост! Вот невезуха». Кто-то из пилотов пытается успокоить обезумевших людей. Куда там! И тогда самолет круто пошел вниз. Паники как не бывало. Кто где стоял, там и лег. Облевали весь салон и, чего не могу понять до сих пор, даже потолок. [Это инерционный выброс блевотины вверх, что совершенно естественно при очень резком «плоском» снижении самолета, превышающем показатель ускорения свободного падения на Земле. – прим. ред. ] Дальше – посадка. Оказывается, двигатели загорелись, когда самолет пролетал над озером Балхаш. А там степь, ровная как стол. И пилотам не только удалось сбить панику и пламя на крутом вираже, но и посадить самолет, благо Ан-24 садится на травяной грунт. И вот тут-то все и началось. Все бросились к выходу. И там образовалась пробка. Здоровенный пилот ногой выталкивал этот копошащийся живой клубок кусок за куском. А я тем временем бросился в другую сторону, в багажный отсек. В этих самолетах он находится рядом с пассажирским салоном. Там у меня стояли два яуфа с отснятой пленкой. Схватил их и потащил к выходу. «Ты с ума сошел! Придурок, кому нужны твои коробки?! Сейчас все взорвется к едрене фене!» «Ни фига, ни фига», – повторял я, сбрасывая яуфы на землю. Спрыгнул, схватил их и метнулся прочь от самолета. Он был весь черный. Взрыва не последовало. Через два часа прибыли автобусы и забрали всех воздушных погорельцев. В Балхаше все поменяли авиабилеты на железнодорожные и бросились в ресторан. А я еще с одним «придурком», расценив, что снаряд дважды в одну воронку не падает, полетел дальше в Алма-Ату на самолете Як-14 с жесткими лавками по обе стороны маленького салона. Ни в одной газете, ни по радио и телевидению об этом происшествии не было ни слова. Да и что о нем говорить, ЧП районного масштаба. Жертв не было, и слава богу.

Скверный анекдот

Это случилось 1 апреля то ли 1973-го, то ли 1974 года, не помню точно. Помню только, что 1 апреля в этот год пришелся на один из выходных дней, потому что именно это сыграло спасительную роль в моей тогда жизни. Она и так прыгала, как на американских горках, то вверх, то вниз. Итак, День смеха. Правда, тогда официально он еще так не назывался. Но неофициально он существовал всегда как день розыгрышей, шуток, забавных историй, анекдотов. И вот к этому дню мы подготовили телепрограмму, вернее, телеконкурс самых свежих, забавных анекдотов, причем обязательно на местную тематику. Среди многих смешных, забавных было несколько острых, явно «непроходимых». Ну например, анекдот о памятнике Ленину, рассказанный Аликом Ищановым, студентом КазГу (Казахского государственного университета). Дело в том, что памятник Ленину в Алма-Ате стоял лицом к зданию ЦК партии и спиной к городу. И естественно, люди спрашивают: «Владимир Ильич, нехорошо. Ты почему повернулся к людям задом?» На что он отвечает: «Видите ли, батенька, в свой народ я верю, а за этими, – и показывает рукой на здание ЦК, – нужен глаз да глаз». Сами понимаете, в то время такой анекдот в эфире – явная путевка в места не столь отдаленные (или в лучшем случае) в психушку. Все подобные анекдоты надо было вырезать, что я и приказал сделать своему ассистенту Фае Сивковой. Просмотрел приготовленную ею программу, вроде все в порядке. А 1 апреля – эфир. В принципе, выдать пленку в эфир – тоже дело ассистента. Но в этот день я дежурил по студии. Делать было нечего. И я поднялся в аппаратную, сел за пульт, чтобы еще раз насладиться своей работой. Все было мило, забавно, смешно. И вдруг… в кадре появляется Алик Ищанов, как призрак отца Гамлета. Сейчас он начнет рассказывать анекдот о памятнике Ленину. Это же скандал на всю республику. Фая, которой я строго-настрого приказал его вырезать, задергалась, замахала на него руками, как на исчадие ада, и только повторяла: «Не считова, не считова, не считова…» (то есть не считается).

Увы, такое случается в нашей практике. Бывает, по нескольку раз вырезаешь эпизод, а он все равно, как джинн из бутылки, выскакивает во время эфира. Чем это объяснить, не знаю. Мистика. Вот так и Алик, выскочил, как джинн, но я не дал ему раскрыть рот. Вернее, раскрыть он его успел, но так и застыл от удивления. Потому что реакция у меня сработала мгновенно. Здесь все решали доли секунды. Я выключил пленку из эфира и включил студию. А в это время в студии наша уборщица Айгуль Ахметова занималась уборкой, а конкретно в этот момент полоскала половую тряпку в ведре, естественно, в позе низкого старта, так что ее крепкий увесистый зад и мощные белые икры бывшей колхозницы оказались нацелены прямо в камеру, которая по тому же закону подлости была включена почему-то. Это была, конечно, не Мона Лиза, но все-таки лучше, чем анекдот о памятнике Ленину. Слава богу, что анекдот оказался коротким, и я снова включил пленку. Эфир программы мне пришлось заканчивать самому, потому что Фая была в отключке.

В понедельник, на летучке, главный редактор в общем похвалил программу, но все-таки заметил: «Не кажется ли вам, коллега, что шутка с м-гм-э… ну, скажем, с определенной частью женского тела, несколько вульгарна?» На что директор студии резко заметил: «Не просто вульгарна, а недопустима! Я бы сказал, это скверный анекдот, это хулиганство в эфире. И мы вас за это накажем». И наказали. Лишили премии, чему я был очень рад. Легко отделался.

Студийные страсти

По случаю наступающего женского праздника 8 Марта в Алма-Ате проходила встреча женщин – передовиков производства с руководителями партии и правительства. Мы решили воспользоваться этим и часть из них пригласили к нам в студию. Это было в те времена, когда только-только появилась видеозапись. Женщины-передовики, видимо, в незнакомой обстановке здорово оробели. На все вопросы нашей очаровательной ведущей отвечали односложно: в основном «да», «нет», «конечно» и так далее. Как же она с ними билась, ничего не получалось. Замкнулись бабоньки. Проходит 5 минут, 10, 15, 20 – молчат наши доярки и хлопкоробки, как партизаны, молчат и потеют. Так как телекамеры были еще те, маломощные, студию приходилось заливать морем света. Наконец одна из доярок не выдержала и хлопнулась в обморок. Пока ее приводили в чувство, я по громкой связи обратился ко всем присутствующим: «Вот видите, дорогие наши гости, условия труда у нас не легче ваших, а то, может быть, и похлеще, а?» В ответ раздался громовой хохот. Обстановка разрядилась, и дальше все пошло как по маслу: шутки, прибаутки, рассказы, смешные и грустные, и в целом получились хорошие предпраздничные женские посиделки. Но для этого кому-то надо было хлопнуться в обморок, а кому-то безнравственно воспользоваться этим прискорбным случаем.

Жертва тоста

В наше время бытовала такая притча: «Что за странная палка», – подумал Кролик и оказался в пасти удава. Кролик погиб из-за неточности формулировки.

Нечто подобное произошло с моим коллегой оператором Булатом Саяковым. Тогда в столицах союзных республик ежегодно проводились всесоюзные фестивали телевизионных программ. На одном из таких фестивалей гостей принимал славный город Тбилиси. Мы с моим оператором привезли сюда нашу казахстанскую программу. Фестиваль запомнился бесконечными застольями, обилием красочных, ярких, витиеватых тостов. Вино лилось рекой, тосты вились нескончаемым серпантином.

И надо же такому случиться, что по возвращении домой, в Алма-Ату, Булат попал на день рождения кого-то из секретарей Алма-Атинского горкома партии. Здесь тоже вино лилось рекой, «сосед поил соседа», а вот тосты-здравицы в честь юбиляра не отличались особым разнообразием. И, будучи уже на хорошем взводе, мой оператор решил блеснуть красноречием и удивить гостей оригинальным грузинским тостом. И удивил. Есть в Грузии такой тост: «Выпьем за юбиляра. Пусть его положат в гроб из столетнего дуба, который мы посадим завтра». Пожалуй, самый краткий из грузинских тостов и оригинальных. Оператор поднял бокал с вином и начал: «Я хочу выпить за юбиляра, чтобы его положили в гроб из столетнего дуба», – и замолчал. Образовалась зловещая пауза. Те, кто был с ним в Тбилиси на фестивале и знали этот тост, стали оператора торопить: «Ну дальше, дальше как?» Оператор долго думал и наконец произнес: «…в белых тапочках». Спустя достаточно короткое время он уже работал на Воркутинском телевидении.

Талант не пропьешь

Был у нас репортер Коля В. Нельзя сказать, чтобы он соответствовал своей фамилии, но тем не менее – стройный, красивый, цыганских кровей парень, редкостный авантюрист. Мог пробиться куда угодно и к кому угодно, особенно там, где на пути стояли женщины. Они буквально таяли от одного его взгляда и ни в чем ему не отказывали. Он, правда, пользовался этим в исключительно производственных целях. При всех его достоинствах был у него один грех. Рюмку любил больше женщин. Когда мы приезжали в командировку в незнакомое место, он определял винный магазин по аромату, только ему одному доступному. И никогда не ошибался.

Его любимая поговорка: «Талант не пропьешь». И действительно, в каком бы состоянии он ни был, но как только звучала команда «Мотор!», он, как боевой конь на звук трубы, моментально преображался, принимал боевую стойку и выходил в эфир. Но это если звучала команда «Мотор!». Если этой команды не было, с ним происходили самые невероятные казусы. Однажды после очень тяжелой съемки уже в конце бесконечного знойного июльского дня мы возвращались с алтайских предгорий в Усть-Каменогорск. Лица у всех были обожжены немилосердным горным солнцем. И решили первым делом заскочить в аптеку за средством от ожогов. Нюха на аптеку у В. не было. Поэтому на первом же перекрестке он выскочил из микроавтобуса, чтобы выяснить, где находится ближайшее заведение этого профиля. Представьте себе картину. Из машины выскакивает голый до пояса мужик, глаза красные, морда красная, на груди комьями грязи свисает алтайская пыль, смешавшаяся с потом. И вот это существо хриплым голосом спрашивает у ошалевшего подростка: «Послушай, пацан, где тут аптека?» Пацан, не задумываясь, моментально выпаливает: «В любом магазине, дядечка». «Пацан», как сказал бы Козьма Прутков, «зрил в корень». Впредь, что бы ни спрашивал у нас Коля В., всегда следовал ответ: «В любом магазине, дядечка».

Однажды в конце месяца, когда финансы уже поют романсы, а жажда становится невыносимой, Коля и еще двое собутыльников после лихорадочных поисков наскребли 99 копеек. А чекушка, половина поллитровки, стоила 1 рубль 45 копеек. И встал извечный русский вопрос, даже не «Кто виноват?», а «Что делать?». И тут кто-то вспомнил, что видел давеча в аптеке за углом флаконы с муравьиным спиртом. Бросились в аптеку. И, о чудо! Флакон с раствором муравьиного спирта стоил ровно 33 копейки. Такое бывает только в сказке. Купили три флакона «сказочного» напитка на троих, выпили, занюхали, чуть-чуть утолили жажду и разбежались. Через час двоим из жаждущей троицы стало плохо, настолько плохо, что пришлось вызывать «скорую» и отправлять в реанимацию с острым отравлением. А Коля пропал. Нигде разыскать его так и не удалось. В день зарплаты скинулись мы и решили помянуть его грешную душу, которая, по всей вероятности, покинула его бренное тело где-то под забором. В самый разгар поминок его дух материализовался. «Вот это нюх! – произнес кто-то. – Даже с того света приводит человека к месту выпивки!» – «А в чем дело?» – как ни в чем не бывало спрашивает «покойник». «Как, ты не знаешь? Два твоих собутыльника, любители муравьиного спирта, в реанимации между жизнью и смертью». – «Да? – удивился Коля. – То-то у меня тогда перед глазами черные мушки прыгали». [Для аккуратности следует отметить, что фармакологический муравьиный спирт представляет собой раствор примерно 5 % муравьиной кислоты в обычном этиловом спирте, но собственно муравьиным спиртом не является, однако чудесное спасение трех отравленных все же является несомненным чудом. – прим. ред.]

Пора завязывать

Талант не пропьешь. Очень часто любил повторять эту поговорку и другой мой коллега телеоператор Олег Богданов. Наверное, еще и сейчас многие выходцы из Центрального телевидения помнят этого талантливого оператора. Он много лет был ведущим оператором главного музыкального шоу «Песня года». Олег Богданов соединял в себе качества блестящего репортера и телепостановщика высокого художественного уровня. Это редкое сочетание двух совершенно разных профессий. Острослов и балагур, он создавал на съемочной площадке атмосферу раскованности и веселой непринужденности, постоянно нарушая неписаное мнение об операторе как человеке самой молчаливой профессии. С ним почти всегда было легко и просто. Я сказал – «почти», имея в виду, когда он был трезв. Но даже когда он уходил в запои, а в последние годы жизни с ним это случалось все чаще, он не терял своих профессиональных качеств. Вот уж поистине талант не пропьешь. Однажды его буквально внесли ко мне в студию, как приз в «Поле чудес». В студии была большая массовка, и заменить его было некем. Я приказал поставить его на ноги и дать ему в руки ручную камеру. Прозвучала команда «Мотор!». Пошла съемка, которая продолжалась часа полтора. Наконец прозвучала команда «Стоп». Ассистент взял у Олега камеру, и он буквально рухнул на пол. Пока он отсыпался, мы проверили его кассеты, кадр за кадром. Весь отснятый им материал вошел в монтаж и украсил программу. А ведь все снимал на автопилоте, держась за камеру, ручную, между прочим.

В одной из наших с ним последних командировок произошел любопытный случай. После съемок я пошел в гостиницу, а он – в кафе «поговорить с друзьями о России». По дороге я подобрал маленького бездомного котенка, купил пакет молока и весь вечер приучал его к молоку. Время от времени котенок жалобно мяукал. Олег вернулся поздно, навеселе. На ночь он всегда чистил зубы, брился и напевал свою любимую песню о девушке из Нагасаки. И вот когда он уже добривал полщеки, напевая: «У ней такая маленькая грудь. А губы, губы алы, словно маки…», из-под его кровати раздалось жалобное «мяу!». Олег оторвался от зеркала, ступил из ванной в комнату, оглядел ее внимательно. Ничего подозрительного не заметил и вернулся к своему туалету. Из ванной комнаты снова донеслось: «У ней такая маленькая…» И тут снова раздалось: «Мяу!» Полувыбритый Богданов шарахнулся в комнату, оглядел ее тревожно и внимательно, обреченно опустил помазок и медленно произнес: «Н-да… Пора завязывать…» Увы, не завязал.

Жертвы профессионального сленга

Идет очередная летучка всех творческих коллективов Казахского телевидения. Подводятся итоги недельного эфира. Выступает молодая казашка, выпускница ГИТИСа, и с искренним возмущением заявляет: «Прошу обратить внимание на неэтичное поведение режиссера Печкина. В своей воскресной передаче он захватил мой задник и использовал его, как хотел…»

Однажды я снимал передачу ко Дню милиции. В студии народу видимо-невидимо: подполковники, полковники, генералы. Выкатили в поле четыре камеры. И я пытаюсь аудиторию как-то сориентировать на них. Говорю: «Товарищ генерал, это ваша камера, товарищ полковник, а вот это – ваша камера…» Смотрю – мои генералы, полковники хохочут. В чем дело? Незаметно трогаю ширинку. Вроде застегнута. Проверяю другие детали туалета – вроде все в порядке. Наконец не выдерживаю: «Простите, а над чем смеетесь, дорогие товарищи? Может, что не так?» – «Да все так, – говорит генерал. – Просто у нас понятие о камере несколько другое».

Антипод

Где-то в середине семидесятых годов прошлого столетия главный редактор нашей молодежки предложил мне сделать очерк о молодом преступнике. Приехали на зону. Лето. Жара. В каморке для свиданий тесно и душно. Начальник этого «богоугодного» заведения предупредил меня, что так как мои будущие герои и так уже наказаны, мы можем снимать их только с их согласия. Они это знали и пользовались в массовом порядке своим единственным правом. И потянулся этот жуткий день, не день, а беспрерывная цепь неудач. Мы уже собирались сворачивать удочки, когда я обратил внимание на одну фамилию в списке кандидатур в герои очерка. Виктор Жеглов. «Все! Давайте Жеглова, и на этом закончим наши бесплодные попытки найти героя среди этой серой замкнутой массы», – сказал я. Привели Жеглова. Молодой девятнадцатилетний громила. Он был похож на своего однофамильца, известного киногероя, как я на Аполлона Бельведерского. Типичный уголовник. Не дай бог с таким встретиться в темном переулке. Я уже просто так, для очистки совести, для галочки, стал как-то вяло, исподволь подходить к теме. «Ты чего все ходишь вокруг да около? – прервал меня Жеглов. – Ты хочешь меня снимать? Ради бога. Включай свою аппаратуру. Давай поговорим по душам. Чего там. Спрашивай». И как бы в награду за все мои дневные муки и бесплодные поиски героя пошел разговор и какой. Не разговор, а поток сознания. Виктор Жеглов, единственный сын своих родителей, докторов наук, получил семь лет за разбой. «Тебе что, денег не хватало?» – спрашиваю я. «Да при чем здесь деньги? Ты оглянись вокруг. Мы живем в мире, насквозь пропитанном ложью и скукой. Все врут даже тогда, когда никто не заставляет их это делать. Какая-то жалкая и ничтожная жизнь вокруг. А у меня каждый день – смертельный риск. Можешь проверить в деле. Я встречался с серьезными противниками. Шелупонь я не трогал». – «Тебя послушать, так ты такой романтик-боец, выше некуда. Но ведь все равно ради денег, ради того же жалкого обогащения», – возражаю ему. «Во-первых, я грабил жирных котов, а во-вторых, свою долю я отдавал детским домам. Тебе первому это говорю. В деле этого нет. Можешь проверить. Пиши». И продиктовал адреса детских домов, куда он постоянно перечислял награбленные деньги. Вот так оборот. Уголовник Жеглов, оказывается, русский Робин Гуд, последователь Деточкина. «Значит, романтика, – подытоживаю я. – И ты ее нашел в уголовном мире?» – «Да какая там романтика, – хмыкнул Жеглов. – Такие же жалкие и ничтожные людишки. Мои подельники в ногах валялись у следователей, аж тошнит, как вспомню.» – «И тебе не страшно так откровенно обо всем говорить? – спрашиваю я. – Ведь это же пойдет в эфир на весь Казахстан». – «А чего бояться, – ответил Жеглов, – у нас ведь не сила права, а право силы». – И тряхнул у меня под носом своим огромным кулачищем. Кто силен, тот и прав».

Телеочерк прозвучал как взрыв в трескучем и благостном эфире. И к счастью, понравился кому-то из силовиков. По ходатайству органов юстиции Виктору Жеглову скостили срок, выпустили по амнистии и тут же призвали в армию. Мы еще долго с ним переписывались. Он служил в войсках по усмирению тюремных бунтов. Сейчас это называется «спецназ». Получил медаль за отвагу. Теперь у него романтики было хоть отбавляй. После службы поступил на юридический факультет Казахского государственного университета. Он все-таки оправдал свою фамилию. Я иногда со страхом думаю, а что было бы с ним, если бы не эта, совершенно случайная наша встреча. И сколько таких Жегловых, сильных и ярких личностей, не найдя выхода, реализуют свои незаурядные способности во вред людям.

Марат Раджибаев

Дело было перед очередным всесоюзным фестивалем молодежных телевизионных программ. Информация до Казахского телевидения доходила медленно. И поэтому подготовка фестивальной программы проходила в жуткой спешке и горячке. Мне и моему редактору Сереже Подгорбунскому (впоследствии, спустя двадцать лет, он стал первым Генеральным директором телеканала «Россия») приказали делать фестивальную программу буквально за двадцать дней до фестиваля. И Сергей мне предложил делать телеочерк о молодом перспективном специалисте Балхашского медеплавильного комбината Марате Раджибаеве. Недолго думая, мы вылетели в Балхаш. В тайне от нашего героя мы стали снимать людей из его окружения. Мнения о нем были самые разные. Вернулись в Алма-Ату, смонтировали все это безобразие и разработали с Сережей настоящую психологически-диверсионную операцию. Сели мы с ним за стол в моей режиссерской каморке, развернули ба-а-альшой чистый лист бумаги и стали разрабатывать партитуру основной съемки: если задать ему такой вопрос, он может ответить так и так. Исходя из ответа, ему можно задать такой вопрос или такой. На этот вопрос он тоже может ответить так, так и так. Словом, набралось до сотни вариантов вопросов и ответов. Нужно отдать должное Подгорбунскому. Он запомнил все это генеалогическое древо. Все уложилось в голове. Дальше мы пригласили Марата Раджибаева в Алма-Ату. Наступает самый ответственный момент. Студия, свет, операторы за камерой. За столом – Сергей Подгорбунский и Марат Раджибаев. Сергей ему и говорит: «Марат, мы тут снимали ваших коллег. Не скрою, мнения о вас разные. Давайте договоримся так. Мы все уходим из студии, оставляем вас наедине с вашими друзьями и недругами. Посмотрите. Может быть, некоторые мнения ваших коллег окажутся для вас неожиданными. Так бывает. А когда вы все это посмотрите, мы продолжим наш разговор. Так, товарищи, прошу операторов выключить камеры и всех покинуть студию. Не будем мешать нашему гостю смотреть и слушать». Операторы демонстративно повесили наушники на камеры, и Марат остался в одиночестве. Но одна камера осталась работать и держала его на крупном плане. И начался психологический мордобой. Это был лучший кусок будущего очерка. Мы угадали. Реакция Марата была потрясающей: от радости до горестного удивления и возмущения. Он с ними спорил, дискутировал, возмущался от всей души. Закончился просмотр, тут же распахнулись двери в студии. Все заняли свои места. И не успел Марат еще прийти в себя, закрыться в свою броню, как Сергей Подгорбунский, не дав ему опомниться, прийти в себя, стал штурмовать его бронебойными вопросами. И пошли ответы, да еще какие: искренние, обнаженные и столь же острые.

Мы сделали фильм за десять дней и получили приз на фестивале. Насколько мне известно, после нас никто не повторил этот драматургический ход. Увы. У нас каждое телевизионное поколение начинает с чистого листа открывать велосипед, наивно предполагая, что до них ничего хорошего не было. А ведь все было. И было такое, что им и не снилось. Впрочем, минуло еще не так уж много «телепоколений».

То взлет, то посадка

В 70-х годах, когда я работал на Казахской студии телевидения, к очередной дате Всесоюзной пионерской организации был запланирован фестиваль телевизионных фильмов «Дети Страны Советов». Мне выпала честь снимать фильм о детях Казахстана. Мы работали весело, лихо, как теперь говорят, в хорошем творческом драйве.

И вот наступил день сдачи фильма руководству. Кругом друзья, товарищи поздравляли с удачной работой. Все были уверены, что сдача – простая формальность, потому что фильм получился. Наконец, приехал наш самый высокий телевизионный начальник. Заработали кинопроекторы. Через час снова зажегся свет. Тишина. Все ждут. Ждут, что скажет руководитель Казахского гостелерадиокомитета. А он молчит. Молчит минуту, вторую, третью, пятую. «Ничего себе мхатовская пауза», – подумал я. Тишина стала гнетущей. Наконец он произнес: «Сколько стоит фильм?» – «Тридцать шесть тысяч рублей», – ответил директор «Казахтелефильма» Маткаримов. По тем временам это была огромная сумма, порядка 50 тысяч долларов. «Взыскать с режиссера, – изрек председатель. – Это дискредитация детей Казахстана».

Я оглянулся вокруг. Только что рядом со мной сидели друзья, товарищи, коллеги по работе. Пусто. Их всех как ветром сдуло. Сижу один. Рядом – никого. Только что был на гребне успеха, многократный лауреат телевизионных программ, уважаемый всеми человек, и вдруг, как по мановению волшебной палочки, изгой, прокаженный. Бывшие друзья обходят меня десятой дорогой.

А в Алма-Ате царствовала ранняя осень. И я в кои-то веки наслаждался покоем, одиночеством, прогулками по ботаническому саду. На работе совершенно не появлялся, чтобы не ставить в неловкое положение моих коллег.

Вдруг меня разыскивает мой помреж и передает, что меня срочно вызывает главный редактор «Казах-телефильма» Булат Габитов. «Слушай, – говорит Булат, – тут произошли кое-какие события…» Дело в том, что Динмухамед Кунаев, Первый секретарь Компартии Казахстана, вдруг решил посмотреть фильмы «Казахфильма». Ему прислали для просмотра три фильма: «Белая аруана» – о верблюдице, «Кулагер» – о лошади. И фильм о волке. Кунаев посмотрел и говорит: «Что это за звериная киностудия у меня под боком? А ну-ка подайте мне фильмы «Казах-телефильма».

На «Телефильме» началась легкая паника. «В этой жуткой суматохе все может случиться, – говорит Булат. – По ошибке и твой фильм может попасть к Кунаеву. Тебе все равно терять нечего. Хуже не будет. А вдруг, чем черт не шутит, когда Бог спит? Только учти, у нас с тобой этого разговора не было». На том и расстались. Я продолжал изучать флору и фауну окрестностей Алма-Аты, но настроение несколько улучшилось, и не потому, что появился какой-то слабый шанс, а потому, что среди моих коллег оказался человек, Булат Габитов.

Через некоторое время раздается звонок со студии. Срочно вызывают к председателю. Прихожу. «Ты где ходишь?! – обрушивается он на меня. – Почему не работаешь?!» – «Да вот, – говорю, – хожу, обдумываю, как написать заявление об уходе». – «Какое заявление?! О каком уходе?! – прерывает он меня. – Тут помощник товарища Кунаева звонит, просит передать благодарность Кунаева автору фильма, а ты, видишь ли, о чем-то думаешь. Нельзя думать в рабочее время. Вот видишь, и наша своевременная критика бывает полезной».

А через некоторое время фильм получил диплом на всесоюзном фестивале телевизионных фильмов в Тбилиси.

Урок демократии

Где-то в середине 70-х годов, в самый разгар так называемого застоя, мне довелось снимать встречу Первого секретаря ЦК Компартии Казахской ССР Кунаева с авторами проекта здания железнодорожного вокзала Алма-Аты. Встреча проходила в неформальной обстановке прямо в архитектурной мастерской. Молодые ребята, выпускники архитектурных вузов Москвы и Ленинграда, яростно защищали свой проект. Кунаев более спокойно оппонировал. Как-никак, здание вокзала – лицо столицы. А молодые, задиристые архитекторы, как молодые бойцовские петушки, наседали на него со всех сторон. Наконец кто-то из них не выдержал и выдал: «Динмухамед Ахметович, вы же в этом ни фига не понимаете! Мы с вами живем в середине двадцатого века. Сейчас другая стилистика, а вы со своими вкусами древнего Средневековья!» Я обалдел. Это он кому говорит? Члену политбюро ЦК КПСС, Первому секретарю ЦК Компартии Казахстана! Да в Москве за сотую долю подобного словесного залпа он бы уже оказался или в психушке, или в местах не столь отдаленных. Кунаев помолчал и сказал: «Я, конечно, дилетант в архитектуре. Вы – профессионалы, вам видней. Но давайте посмотрим на все это с позиции здравого смысла». – «Здравый смысл – не критерий успеха», – возразили ему, и спор вспыхнул с новой силой. В конце концов Кунаев сказал: «Вы профессионалы. Вам видней».

И тогда, в самый разгар застоя, я получил первый наглядный урок демократии. А результаты ее проявлялись в самом облике Алма-Аты. А может, это было нечто иное – государственная мудрость?

Женщина

Вернувшись из Казахстана в Москву в 1976 году, я сразу попал на грандиозный 60-серийный проект документальных телефильмов «Наша биография». Художественным руководителем проекта и ведущей на всех фильмах была известная и популярная в ту пору, сейчас бы сказали звездная, Галина Шергова. В темном строгом костюме на черном фоне, с жестким выражением лица, она несла в массы суровую романтику революции. Образ комиссара из «Оптимистической трагедии». Ко мне она относилась весьма скептически. Какой-то никому не известный, заштатный, провинциальный режиссеришка тоже полез из грязи в князи. Я ей отвечал тем же. Даже на съемки фильма «1925-й год» пригласил другую ведущую. Перед съемками фильма «1950-й год» мой редактор и боевая подруга Галя Ульянова еле-еле, с большим трудом уговорила меня все-таки обратиться к Шерговой. Перед ее съемками в моем фильме «1950-й год» я ее спросил с дрожью в голосе: «Галина Михайловна, а есть у вас белый костюм, ну не совсем белый, а, скажем, с бежево-розоватым оттенком?» – «Это еще зачем?» – возмутилась Шергова. «Ну, я бы хотел попробовать вас снять в таком костюме». «Что еще за странные желания. Есть сложившийся образ. Его хорошо принимает зритель. Зачем разрушать то, что с таким трудом создано и успешно работает?» – «Ну, пожалуйста!» – взмолился я. «Ну, хорошо, – сжалилась надо мной наша суровая ведущая, – такой костюм у меня есть. Так и быть, для удовлетворения вашего совершенно непонятного мне любопытства я его привезу, но сниматься в нем не буду!»

Настал день съемки. Мы с моим оператором Славой Ефимовым затянули студию в непривычный для всех белый фон, настроили телекамеры на работу в режиме «перемодуля», чтобы убрать материальность фона. Пришла Шергова. Назревал грандиозный скандал. Меня спас Ефимов, который в отличие от меня пользовался авторитетом в телевизионных кругах. Его последний аргумент как-то погасил огонь разгорающегося пожара: «Галина Михайловна, мы же ничем не рискуем, давайте сделаем два дубля и сравним. Все равно последнее слово за вами. Если традиционный окажется лучше, так и быть». Пришлось Галине Михайловне надевать светлый костюм. Он оказался именно таким, какой нам был нужен. Мы несколько часов на ней ставили свет. И нужно отдать должное Шерговой. Она, как истинный профессионал, стойко выдержала все наши муки «светового» творчества. Наконец последовала команда «Мотор!». Съемка шла сложно. Ей нужно было полностью перестроиться: убрать «металл» и пафос, добавить мягкости и нежности. Это был все-таки 1950-й год. Всего лишь пятый год мира после страшной войны. Но наша работа с ней шла на удивление конструктивно. Она вдруг какимто всем своим женским нутром почувствовала, что я от нее хочу. Да и костюм заставил ее работать по-новому. В ее голосе появились мягкие нежные нотки. Наконец закончилась эта многочасовая и многотрудная съемка. Приглашаем Шергову в аппаратную. Показываем отснятый материал. И перед ошеломленной ведущей предстоит ожившая картина импрессионистов, отдаленные отзвуки Ренуара: мягкие теплые тона и полутона, и Женщина в кадре, красивая, нежная, мягкая. Второго дубля не понадобилось. С тех пор мы с Галиной Михайловной надолго стали если и не близкими, то все-таки друзьями.

Перебор

При всех катаклизмах и переменах на телевидении неизменным остается одно – хронометраж программы. Это единственная неизменная постоянная величина. И первым борьбу за это постоянство начал самый долголетний и в течение многих лет неизменный Председатель Гостелерадио СССР Сергей Георгиевич Лапин. Он беспощадно боролся с нарушителями хронометража. Отклонения допускались, и то в сторону недобора, не более пятнадцати секунд. Все это знали как «Отче наш». Знали и мы с моим редактором Галей Ульяновой, когда заканчивали работу над часовым телефильмом «1950-й год» после семисуточного беспрерывного монтажа. Последнюю точку поставили после седьмой бессонной ночи, буквально за пять минут до появления Эдуарда Сагалаева, заместителя Главного редактора молодежной редакции.

– Все в порядке?

– Все в порядке.

– Хронометраж?

– Один час пятнадцать минут.

«Что?.. – как-то даже не произнес, а выдохнул Сагалаев, и рулон у него выскользнул из рук. – Я не ослышался?» – «Нет, – ответили мы хором с Галей и, как в синхронном плавании, одновременно развели руками. – Фильм сбит плотнее атомного ядра. Если что-то выбрасывать, вся конструкция рухнет». – «Вы с ума сошли…» – только и смог произнести Сагалаев. Деваться было некуда. Через полчаса – показ Лапину. Дальнейшее продолжение этой истории мы уже узнали со слов Галины Шерговой и Евгения Широкова, нашего главного редактора. На Лапина фильм произвел огромное впечатление. Впервые увидели слезы на глазах грозного Председателя. После окончания фильма он тут же бросился звонить Евгению Тяжельникову, заведующему отделом пропаганды ЦК КПСС: «Женя, обязательно посмотри очередной фильм «Нашей биографии» «1950-й год». «Ну, поздравляю, – обратился он к нашей делегации. – А чего это вы такие кислые, словно на поминках, а не на удачной сдаче?» И тут Галина Михайловна Шергова, как женщина, которая может и в горящую избу войти, ответила: «Понимаете, Сергей Георгиевич, хронометраж фильма один час пятнадцать минут». – «Да? – произнес грозный Лапин, одновременно нажимая кнопку связи с директором программ. – Слушай, что там у тебя после «Нашей биографии»? Альманах народного творчества «Радуга»? Какой у него хронометраж? Сорок пять минут? Хватит с них и тридцати. А пятнадцать минут отдай «Пятидесятому году».

Между Сциллой и Харибдой

Вообще «Наша биография» – целая эпоха в моей жизни. Работа над фильмами этого эпохального цикла проходила в сплошных экстремальных ситуациях. Во время монтажа мы неделями не выходили из монтажной. Монтажеры работали в две смены: дневная – с 10.00 до 21.30. И ночная смена с 22.00 до 7 часов утра. Мы отрабатывали день с дневной сменой. Затем спускались в бар на первом этаже, что-то перехватывали и запивали чашкой двойного кофе и дальше продолжали работать с ночной сменой. С семи до 9.30 отсыпались на стульях в монтажной. В 9.30 брились и умывались в комнате при туалете. Спускались в бар, завтракали, запивали все это чашкой очень крепкого кофе и снова включались в работу с 10 до 22. И в таком режиме работали неделю, а то и больше. Но вот потом-то начиналось самое страшное. Сдача фильма Сергею Георгиевичу Лапину. И там начиналось настоящее кровопролитие. В лучшем случае он смотрел и говорил: «Ну что ж. Материал есть. А теперь начинайте делать фильм». В худшем – от фильма оставались рожки да ножки. И вот режиссер в полуинфарктном состоянии начинал все по новой.

Свой первый фильм «1925-й год» я сдавал 31 декабря 1976 года. Лапин принял фильм без замечаний. Это была сенсация. Многие откровенно мне завидовали: «Повезло же этому безродному космополиту, провинциалу сдавать фильм буквально накануне Нового года». Когда же я и второй фильм, «1936-й год», сдал без замечаний, меня назвали везунчиком. Но когда и третий, да еще и с перебором в 15 минут – тут уж все решили, что я владею каким-то секретом, волшебной палочкой-выручалочкой и взяли меня буквально за грудки: «Как тебе удается пройти между Сциллой принципов и Харибдой цензуры?» И я им открыл свой секрет, который был чрезвычайно прост. Дело в том, что лучшие фильмы «1917-й, 18-й, 19-й, 20-й» расхватали мэтры. Мне, приблудному провинциалу из Казахстана, достался ничем не примечательный «1925-й». Перед тем, как приступить к работе над этим фильмом, я внимательно проанализировал замечания Лапина по первым трем. И оказалось, что они абсолютно одинаковы, повторяются почти один в один. Каждая последующая творческая группа наступала на те же самые грабли. И я сразу решил не повторять их ошибок. Но это, как говорят математики, необходимое качество, но недостаточное. И я решил в своей работе неукоснительно соблюдать два принципа: принцип Лапина и принцип Брехта. Дело в том, что в одной из своих статей в середине 30-х годов прошлого столетия Бертольд Брехт писал: «Каким должен быть человек, пишущий правду?» И отвечал сам на свой же вопрос: «Такой человек должен быть честным, мужественным и, самое главное, хитрым». Вот так мне и удавалось проводить свои фильмы в целости и сохранности между Сциллой принципов и Харибдой цензуры.

Хлопэць на всэ сэло. А в сэли одна хата

В 1976 году прошлого столетия, когда я покидал Алма-Ату по семейным обстоятельствам, Кенес Усебаев, руководитель Казахского телевидения, передал мне письмо к Лапину с лестной характеристикой и просьбой обратить на меня внимание. К Лапину я, конечно, не попал. Это была вершина не моего полета. Меня приняла его зам. по телевидению Стелла Ивановна Жданова. Она прочитала письмо, отложила его в сторону и сказала: «Это вы там хлопэць на всэ сэло. А здесь вам еще нужно доказать, что вы что-то можете». С тем я и ушел. К счастью, грянула «Наша биография», в которой и я принял посильное участие. И когда спустя два года я подал документы на режиссерский конкурс, нужно отдать должное, Стелла Ивановна, а она была председателем конкурсной комиссии, не возражала против моего участия в конкурсе. Тогда даже предконкурсный отсев был большой.

Очень хорошо – тоже не хорошо

Эта крылатая фраза много лет гуляла по телевидению. Да и сейчас, нет-нет да и произносят ее некоторые режиссеры. Так получилось, что я был у истоков ее рождения. Режиссер Сахаров в самой большой 22-й студии на Шаболовке снимал воскресную развлекательную детскую программу «Будильник». И там по ходу действия в поликлинику за больничным приходил человек, который получил производственную травму. По каким-то причинам актер, который должен был играть этого бедолагу, в студию не приехал. Сахаров по этому поводу вынужден был прекратить съемки. В это время мимо проходил Федя Надеждин, режиссер редакции научно-популярных программ. Сахаров решил, что Надеждина ему сам Бог послал за его святую жизнь и святое искусство. «Федя, ради бога, выручай, – бросился ему на шею Сахаров и вкратце объяснил ситуацию. – Ты ведь бывший актер…» – «Почему бывший», – сказал Федя. «Ну тем более», – завопил обрадованный Сахаров. «Ладно, – сказал Федя, – схожу только в реквизит, подберу что-нибудь для убедительности». Через некоторое время в студии появляется Надеждин-пациент, но в каком виде! Одна нога в гипсе по пояс. Рука – по шею. А сама шея – в массивном гипсовом цилиндре, из которого выглядывает голова с выпученными глазами. Свободная рука опирается на огромный костыль. «О боже! – вскричал Сахаров. – Федя! В таком виде ходят не в поликлинику за больничным, а прямиком на «скорой помощи» отправляются в Склиф или в госпиталь Бурденко!.. Н-да… Тут явный перебор. Очень хорошо – тоже не хорошо». Так и пошла гулять эта крылатая фраза по студиям и съемочным площадкам и стала телевизионной народной мудростью.

Родина должна знать своих стукачей

Дело это случилось во второй половине семидесятых годов прошлого столетия. Я тогда работал в отделе общественных наук Главной редакции научно-популярных и образовательных программ. Случилось так, что слаженная работа отдела была нарушена самым роковым образом. Все, о чем бы мы ни говорили, что бы ни затевали, сразу становилось известно руководству редакции. Отдел стало лихорадить. Мы в каждом подозревали стукачей, стали волком смотреть друга на друга. На службу шли как на каторгу. Работа перестала приносить радость. И, как следствие, творческие неудачи посыпались одна за другой.

И тогда я решил сам, самостоятельно, ни с кем не делясь своей тайной, вывести стукача на чистую воду. Шестерым своим сослуживцам по большому секрету я поведал некую тайну, касающуюся меня и Егорова, причем всем по секрету поведал разные байки. Одному из них я по секрету сказал, что ужасно надоело работать в этой редакции и что я веду переговоры с главным редактором Московской редакции Замысловым о переходе в его коллектив. Через некоторое время меня вызывает Егоров и говорит: «Так, значит, тебе надоело со мной работать. А кто тебя из грязи вытащил, а?! У тебя совесть есть?!» Я с облегчением расхохотался. «А, ты еще хохочешь, мать твою так!» – повысил голос Егоров. Я ему говорю: «Вилен Васильевич, хотите, я скажу, кто вам передал этот вздорный слух?» Егоров убавил тон: «И кто же?» Я называю фамилию и говорю, что у меня другого выхода не было. Таким способом я попытался обнаружить секретного агента. И попросил Егорова перевести этого товарища куда-нибудь от нас подальше. Об этом моем разговоре с Главным никто так никогда и не узнал. Нужно отдать должное Егорову. Он убрал сексота из отдела. И все возвратилось на круги своя. [Прием нехитрый, если знать историю контрразведки еще времен Первой мировой, когда стали применяться подобные способы вычисления изменников-порученцев, которые доставляли оперативные депеши на фронте и в штабах. – прим. ред.]

Кочерга

По понедельникам у нас в Главной редакции научно-популярных и учебных программ проходили шумные, веселые летучки. Вилен Васильевич Егоров, главный редактор, сам остроумный человек, который никогда за острым словом в карман не лез, назначал таких же обозревателей, которые заводили аудиторию. И, как правило, эти летучки превращались в театр одного актера, обозревателя, и шумного греческого хора. Там доставалось всем сестрам по серьгам, и незамедлительно следовала столь же злая и остроумная реакция. И вот как-то мне досталась эта роль обозревателя, и я зло прошелся по программе «Русский язык». Это действительно была очень скучная программа – 30 минут сплошного долдонства. Заведующий отделом литературы Саша Забаркин достаточно резко отреагировал: «Критиковать – вы все мастера. А ты, если такой умный, попробуй сам на эту тему сделать бестселлер. Покажи нам, сирым и убогим, как надо…» – «И покажу!» – заявил я в запале спора. О чем потом очень сильно пожалел. В тот же день, в понедельник, Саша вручил мне тему очередной программы «Несклоняемые части речи». От одного взгляда на название «раздирала рот зевота шире Мексиканского залива». «Ну и влип, как кур во щи, – подумал я. – Саша прав. Ну что тут можно придумать?» Время шло, а ничего путного или беспутного в голову не приходило. От одного взгляда на тему мозги леденели и хотелось спать. Мне казалось, что все смотрят на меня и ехидно ухмыляются. Влип, выскочка. Получил по рогам. Несклоняемые части речи стали мне сниться по ночам в виде каких-то дьявольских существ с широким плоским ртом, острыми рожками и ехидными, злыми, выпученными красными глазками. Начиналось что-то вроде белой горячки.

И когда я совсем дошел до ручки, меня резанул по мозгам хохот сына. Когда он побежал играть в футбол, я заглянул к нему в комнату. Интересно, над чем он так весело хохотал? На столе лежал томик Зощенко. Он был раскрыт на рассказе «Кочерга». Вот оно! Эврика! И я вспомнил давний-давний совет одного московского йога: «Если тебе что-нибудь будет очень нужно, оно само найдет тебя». Помните, в рассказе истопник пишет заявление о том, что ему нужно пять кочерг, кочергов, кочергей… Очень смешной рассказ. К концу дня сценарий был готов. Дальше начались поиски актера. Обратился к одному, очень известному и популярному. Он и сейчас очень известен и популярен, властитель дум. Взял он мой сценарий, не читая, небрежно взвесил на руке. «Сударь, ваш сценарий весит значительно больше, чем вы мне сможете заплатить», – сказал он, возвращая мне рожденный в слезах и муках неведомый ему шедевр. Несолоно хлебавши, я пошел восвояси, и просто так, для очистки совести, зашел в гримерку к Олегу Далю. «Хорошо, – сказал Олег, – я прочту. Только вы не обижайтесь, я буду работать с вами лишь в том случае, если мне сценарий понравится. Давайте встретимся завтра». На следующий день Даль дал согласие, не заикнувшись даже о деньгах, и началась работа. Это был фейерверк. Я не ожидал в нем такого острого буффонадного комедийного и сатирического дара. Он купался в роли. И затем мы с Олегом пришли на семинар к Илье Толстому по этой же теме на факультете журналистики МГУ. Студенты и Толстой хохотали как безумные. Они завелись и стали подбрасывать в костер зощенковского и далевского остроумия все новые и новые словесные поленья. На такой же веселой и остроумной ноте разговор продолжался до конца программы. Мы с Олегом Далем, упоенные первым успехом, стали строить планы продолжения остроумных уроков русского языка. «Вот что, – сказал Даль, – я сейчас еду на пару дней в Киев (или в Лениград, я не помню точно) на съемки в одном фильме. И мы, пока не остыли, продолжим наши игры». Со съемок этого фильма он не вернулся. Так что его съемка в «несклоняемых частях речи» была последней.

Наследники Прометея

В 1978 году я снимал рок-оперу «Наследники Прометея». Музыку к ней написал Александр Градский, и он же исполнял одну из ведущих партий. Если учесть, что это был 1978-й год, что это была рок-опера, что это был Александр Градский, которого руководство ЦТ на дух не принимало, то непонятно было, на что мы рассчитывали. А тут еще сам Градский, тоже не подарок. Мы ваяли нашу теле-рок-оперу в каком-то прекрасном и яростном мире. Работа эта мне потом долго в кошмарных снах снилась. Когда мы с Градским сталкивались во дворе Дома звукозаписи (там теперь располагается телеканал «Культура), ор стоял такой, что вокруг нас собиралась огромная толпа зевак. А мы и впрямь напоминали двух бойцовских петухов. Зрители со страхом ждали трагической развязки, а наш музыкальный редактор Ира Чурик хохотала до слез. Она всплескивала руками и сгибалась буквально пополам от безудержного хохота. Ира говорила, что наши с Сашей разборки напоминают ей спор двух биндюжников на одесском Привозе. Мы ругались с ним до поросячьего визга. И при всем при том не знаю, как он втайне относился ко мне, но я восхищался его незаурядным талантом, совершенно потрясающей работоспособностью и высочайшей требовательностью к себе и к соучастникам этого действа. Он даже на видеомонтаж ко мне приходил, чего никогда не делал ни один актер. Меня это ужасно раздражало, и я ему в сердцах говорил: «Саша! Ну не мешай работать!» А теперь-то я понимаю. Он органически не терпел ни одной фальшивой ноты в спектакле, где он принимает участие. Единственный, с кем Саша Градский умудрился не поругаться, был Сережа Жирнов. И в самом деле, в роли Сен-Симона Жирнов был хорош, как, впрочем, и в других ролях. На наши «утопические» песни и пляски сбегалась смотреть вся редакция.

Когда Валерий Васильевич Донцов, заведующий отделом общественных наук Главной редакции научно-популярных и учебных программ, ознакомился со сценарием «Наследники Прометея», в котором речь шла о социалистах-утопистах, он с очень большим опасением меня спросил: «У вас что, социалисты-утописты будут петь?» Я ответил: «И танцевать». На что Валерий Васильевич смог только выдохнуть: «Вы с ума сошли!» Но тем не менее главный редактор нашего научно-популярного и образовательного телеканала Вилен Васильевич Егоров посмотрел эту программу и сказал: «Послушай, дорогой мой Меерович-Данченко, этому твоему продукту, как хорошему вину, не хватает выдержки. Пусть полежит, а там видно будет». И вызревал этот плод нашего труда, как ребенок в утробе матери, девять месяцев. Вдруг, когда я уже потерял всякую надежду, вызывает меня Егоров и говорит: «Завтра в 10.30 ты должен погнать по каналу своих «Наследников» в Останкино (наша редакция располагалась на Шаболовке) для показа Стелле Ивановне Ждановой (она тогда была первым замом С. Г. Лапина по телевидению), но… ты появишься в аппаратной перегона вместе с рулоном в 10.45». – «А почему не в 10.30?» – наивно спрашиваю я. «Не задавай лишних вопросов. Меньше знаешь – крепче спишь. Понял?» – «Так точно! Понял», – по-солдатски ответил я. На следующий день я появился в аппаратной перегона вместе с рулоном в 10.45. Шуму было… Егоров рвал и метал. Грозил лишить меня премии и даже понизить в категории. В 10.50 на мониторе у Ждановой возникла наша картинка. А в 11.00 появился очень известный тогда и влиятельный композитор. Посмотрел и сказал: «Надо же, какие молодцы! Оказывается, вы и такие программы делаете!» – «А вы что думаете, что мы только – два притопа, три прихлопа?» – ответила польщенная Стелла Ивановна. И программа пошла в эфир.

Вилен Васильевич Егоров был не только талантливым журналистом, теоретиком, руководителем. Именно в его бытность советское научно-образовательное телевидение, по признанию ЮНЕСКО, считалось лучшим в мире. Но ко всему прочему, он был еще и гением аппаратных игр. Вот и в этом случае он рассчитал все до минуты. Надо ли говорить, что в отличие от моего дебюта, «Театрального разъезда», в этой ситуации все вышло с точностью до наоборот: я и премию получил, и гонорар, и постановочные, и категорию повысили, и диплом получили на международном фестивале телевизионных образовательных программ. А ведь по мнению реалистов, это был на 100 % непроходной спектакль, а по мнению тогдашнего моего начальника отдела, еще и антимарксистский.

Тайная вечеря Дюрера

В 1983 году к 80-летию первого съезда РСДРП мы снимали цикл телеспектаклей «Рассказы о партии». Мне выпала честь ставить «1917-й год». Я стал внимательно изучать все события этого года. И вдруг наткнулся на один любопытный факт: на совещании лидеров большевиков в октябре 1917 года, взявшем курс на вооруженное восстание, присутствовало 13 человек, чертова дюжина. И сразу родилась форма спектакля – тайная вечеря. Большевистский Христос, вернее, Антихрист и 12 апостолов. Был даже свой Иуда. Ленин ведь его так и называл в свое время – иудушка Троцкий. Мы восстановили в студии «Тайную вечерю» Леонардо да Винчи один к одному, только усилили красные и черные тона. Художником по свету был Сережа Вальковский. И еще одно отступление сделали от оригинала. Один из апостолов, Иосиф Сталин, которого играл Сережа Жирнов, молча ходил за спиной присутствующих и покуривал трубку.

И вот сдача спектакля. Народу в кабинет Егорова набилось видимо-невидимо. Закончился просмотр. Первым слово берет, как и положено по статусу, секретарь партбюро: «Не знаю, сознательно или несознательно, но режиссер Вилен Визильтер сделал антисоветский спектакль. Это не совещание членов ЦК, а какая-то «Тайная вечеря» Дюрера». – «Побойтесь Бога! – завопил я. – Нет у Дюрера «Тайной вечери»!» – «Действительно! – неожиданно поддержал меня Егоров, – ты уж хватил через край. При чем здесь Дюрер и тайная вечеря, тем более что, как оказывается, не было у него «Тайной вечери». Конечно, нужна партийная бдительность, но при чем здесь Дюрер?»

Что-то там еще поговорили и стали расходиться. «А ты, Визильтер, останься», – сказал мне Егоров. Когда все ушли, он наклонился ко мне и шепотом спрашивает: «Послушай, ты, Меерович-Данченко, когда эфир?» И я так же шепотом ему отвечаю: «Завтра в 21.00». – «Так вот, в 22.02, расквадрат твою гипотенузу, чтобы рулон был размагничен, и «исходники» тоже. Понял?!» – «Понял», – ответил я. Спасибо Дюреру. Спас ситуацию.

Страх

Страх, который я пережил после эфира «1917 года», трудно передать словами. И тем не менее, это ощущение страха я попытался передать в одном из своих стихотворений, написанном для спектакля о Франсиско Гойя. Дело в том, что у нас в Главной редакции научно-популярных и образовательных программ была рубрика «Исторический театр». В этой рубрике я сделал несколько нашумевших спектаклей, таких, как «Томас Мюнцер». Кстати, музыку к этому спектаклю создал и записал все песни вагантов тогда еще молодой, а ныне известный и знаменитый композитор Владимир Иванович Мартынов. В этой рубрике были поставлены и «Наследники Прометея», и не дошедший до эфира «Гойя». В основу спектакля была положена та часть жизни великого испанского живописца, когда на его горизонте замаячил костер инквизиции – и этот хорошо мне знакомый жуткий, вползающий в душу мистический страх, с неистребимым душком 37-го года. Во времена моего детства и молодости он передавался по наследству. Впоследствии рукопись сценария куда-то исчезла, а стихотворение осталось.

Страх

Монолог Гойи

Знаком язык мне шпаги и кинжала,

Звенящий свист их и смертельный взмах.

Рука в жестоких схватках не дрожала.

Но знаю, знаю, что такое страх.

В сильных руках —

СТРАХ! —

В сжатых устах —

СТРАХ!

В причудливых снах —

СТРАХ!

Ты посмотри на гордого тореро,

Не в схватке, а в соседнем кабачке.

Он, говорят, отважен, смел не в меру,

А сколько страха в этом смельчаке!

В его глазах —

СТРАХ!

В складках у рта —

СТРАХ!

В каждом суставе —

Страха отрава.

Беда подстерегает нас повсюду:

В публичных и укромнейших местах.

Как часто подавляю я подспудный,

Ползущий в душу леденящий страх.

Во всех углах —

СТРАХ!

И в небесах —

СТРАХ!

Даже в мечтах —

СТРАХ!

Нет, я не трус и никогда им не был.

Когда же с воплем человечий прах

В огне, в дыму взмывает прямо в небо,

Пронзает сердце беспощадный страх!

Несет монах —

СТРАХ!

В его церквях —

СТРАХ!

В его кострах —

СТРАХ!

Этот гимн страху Егоров перехватил еще на сценарном уровне. Удивительно, как он меня терпел! Ведь от меня постоянно исходила некая опасность. И не потому, что я был каким-то там диссидентом. Я им никогда не был. Но рядом с закоренелым страхом в душе всегда жила внутренняя творческая свобода. И время от времени вырывалась наружу. С этим ничего нельзя было поделать. Творческое искушение пересиливало страх. Хорошо, что рядом, начеку был Вилен Егоров. А то бы я плохо кончил. Увы, но серая масса Системы всегда выдавливает из своих рядов яркие личности. Это происходит во все времена, независимо от социального строя и политических реалий. Так в конце концов вытеснили и Егорова. Однажды, когда он уже совсем ушел из ЦТ и все его прихлебатели и «друзья» от него отвернулись, я совершенно случайно встретил его в кабинете у Саши Забаркина, одного из замов директора программ ЦТ. Я обрадовался этой неожиданной встрече, и у меня вырвалось: «А вот мой самый любимый главный редактор из всех живущих на свете». Вилен был польщен: «Да какой я уже главный редактор?» На что я ответил: «Для меня, Вилен Васильевич, вы всегда были, есть и будете самым главным редактором». И это действительно так. Так и кажется, что сейчас он выйдет и скажет: «А где это мой Мееерович-Данченко?» Эх…

Карл Маркс с киноаппаратом… и с метлой

На самой что ни на есть заре перестройки я создал первый телевизионный документальный политический театр. По форме это был своеобразный хеппенинг. Все эти зрелища собирали огромную аудиторию в тысячу и более зрителей, которые незаметно вовлекались в действие спектакля. Актеры общались друг с другом только через зрителей. Ведущим оператором был Дмитрий Васильевич Гуторин, внешне очень похожий на Карла Маркса, с такой же гривой волос и с такой же бородой. Во время антракта выхожу из автобуса ПТС (передвижной телевизионной станции) и захожу в фойе. Рядом беседуют две интеллигентные дамы. Одна другой говорит: «Я, конечно, все понимаю, эксперимент, авангард, андеграунд и все такое прочее. Это понятно. Я только одного не могу понять. Подсаживается ко мне Карл Маркс, молча наводит на меня киноаппарат, посидел и так же молча отошел. Что он хотел этим сказать?»

Кстати, о Карле Марксе. Как-то поехали в командировку в провинцию. По традиции тех времен, первая встреча – в обкоме партии. И там во время дружеского общения за рюмкой коньяку нам рассказали прелюбопытнейшую историю. Позже она ходила уже как анекдот. Работал у них в обкоме дворник, очень добросовестный и хороший работник. В общем, дворник как дворник, только уж очень был похож на Карла Маркса. И вот как-то к ним приезжает сотрудник ЦК КПСС и говорит секретарю обкома: «Дворник-то ваш уж больно похож на Карла Маркса. Карл Маркс – и с метлой, нехорошо». Секретарь обкома вызывает дворника и говорит: «Иван Иванович, дорогой, я доволен твоей работой. Но уж больно ты похож на Карла Маркса. Даже вот представитель ЦК сделал нам замечание, Карл Маркс – и с метлой. Нехорошо. Сбрей бороду, зачем она тебе?» – «Бороду-то сбрить недолго, – говорит дворник, – а вот с этим что делать?!» – и бьет себя кулаком по лбу.

Колдунья

Это случилось зимой в глухой тайге, в 300–400 км к северу от Красноярска. Снимали мы для программы «Человек и закон» сюжет о варварском уничтожении тайги. Возвращались со съемок в настроении скверном. То, что мы увидели и отсняли, потрясло нас. А тут еще микроавтобус сломался в сорокаградусный мороз. Хорошо, рядом оказалась заимка, одиноко стоящая, но явно ухоженная и жилая изба. Решили зайти отогреться, пока шофер возится с двигателем. Зашли и остолбенели от буйства красок. Настоящий зимний сад: по стенам вьются всякие зеленые растения, цветы кругом. В горнице накрыт стол. Встречает нас хозяйка, высокая, стройная, с седыми добела волосами, пожилая красивая женщина. Язык не поворачивается сказать «старуха». Но как потом выяснилось, ей было далеко за восемьдесят. Звали ее баба Люба. Это, наверное, о таких поэт с восторгом говорил: «Есть женщины в русских селеньях!..» Она радушно встретила нас. Мы стали извиняться, что ворвались не вовремя. По всему было видно, здесь ждут гостей. «Так вас и ждем, – ответила хозяйка, – садитесь за стол, гости дорогие». – «А откуда вы знали, что именно у вашего дома у нас заглохнет двигатель или что именно этим путем мы будем возвращаться?» – «Этого я не знала, – ответила баба Люба, – но утром, когда я пошла в дровник за дровами, поленница вывалилась у меня из рук. И тогда я сказала хозяину: «Накрывай, дед, на стол. Будут гости. Вот вы и приехали». – «Это все хорошо, – заволновался шофер, – а как нам выбраться отсюда? Мотор, кажется, сдох окончательно». – «Да ты не волнуйся, милок, – успокоила его баба Люба. – Мой руки, садись за стол, отдохни, отогрейся. Небось озяб весь. Не волнуйся, заведется твой мотор. Куда он денется». – «Да вы-то откуда знаете?» – нервничает наш водила. «Да уж знаю», – как-то загадочно ответила баба Люба. И было это сказано с такой спокойной уверенностью, что даже наш шеф успокоился.

И началось чаепитие, истинное священнодейство. У каждого к руках краюха ароматного хлеба домашней выпечки, масло с давно забытым вкусом детства, само стелется на хлеб, и ароматный чай – всем чаям чай. Мы окунулись в атмосферу мира, покоя и любви. Буйство растений, птичий гомон и возня детей наполняли жизнью этот райский уголок в сибирской глуши. Мы поначалу подумали, что малыши – правнуки хозяев дома. А оказалось, что это дети, от которых уже отказались врачи, и баба Люба ставит их на ноги, и, судя по шумным играм и звонким голосам, весьма успешно. Их привозят к ней со всей округи, за сотни километров. «Вот так и лечу, – говорит баба Люба, – травой и молитвой. Прежде чем сорвать травку, я читаю молитву и говорю ей: «Травушка-муравушка, ты уж извини меня, старую, но мне надо детей лечить, послужи людям», – а уж потом срезаю. Деревья, травка всякая – это все живое. Они все понимают и помогают, когда к ним относишься с любовью. «Да, так уж и понимают», – засомневался кто-то из наших скептиков. «А как же, понимают, все понимают, – ответила баба Люба. – Видишь вон ту березу за окном. Думаешь, она нас не слышит? Все слышит. Березынька, кудрявая ты моя, не хочешь ли передать привет нашим дорогим гостям?» Береза зашумела, словно под легким ветром, и обильный снег посыпался вниз с ее ветвей. «Вот видишь, – улыбнулась баба Люба. – Они все слышат, все понимают. Просто мы в этой нашей суете потеряли любовь. Бывает, когда изредка приезжаю к своим детям и внукам в Красноярск, иду по городу и вдруг вижу, идет навстречу мне человек, а в нем болезнь уже гнездо свила. Так бы и бросилась к нему: «Милок, тебе нужна помощь!» Так ведь сочтут за умалишенную. Вот с болью в сердце и прохожу мимо».

Певучая, сочная речь этой царицы таежного края просто завораживает. Даже уходить не хочется из этого мира любви, покоя и какой-то издревле осмысленной жизни. Мы как будто прикоснулись к чистому, свежему, животворному роднику.

Первым забеспокоился шофер. Машина на морозе простояла несколько часов. Теперь вообще не заведется. «А ты попробуй, милок, – успокоила его баба Люба, – чего раньше времени отчаиваться. Бог милостив, добрым людям всегда помогает». Мой боевой соратник, редактор и соавтор Саша Карпов (он и сейчас работает в программе «Человек и закон») спросил ее: «Баба Люба, а что нас ожидает в ближайшее время?» Она ответила: «А вас, милок, в ближайшее время ожидают большие испытания. Но все обойдется». Довольно скоро ее предсказания сбылись в полной мере. А пока мы стали прощаться.

Машина завелась с полоборота. Шофер удивлялся и кудахтал всю дорогу до гостиницы, не в состоянии поверить в такое чудо. А я удивлялся и радовался совершенно другому. У Антуана де Сент-Экзюпери есть такая фраза: «Знаете, чем хороша пустыня? Там глубоко скрываются родники». И пока есть еще на нашей грешной измордованной земле вот такие родники мудрой осмысленной народной жизни, не все потеряно.

Великой русской поэтессе от татарских писателей

В нашей закадровой жизни много бывало и злого и доброго. Зло забывается. Помнится добро. Снимали мы телепрограмму в Набережных Челнах. Подсуетились, сэкономили один день и решили съездить в Елабугу, поклониться праху Марины Цветаевой. Благо недалеко. Приехали. Побывали в доме, где она провела последние дни. Пошли на кладбище. Долго искали ее могилу. Наконец нашли. В самом дальнем и заброшенном углу. И даже памятник на могиле… в форме полумесяца. И на нем надпись: «Марине Цветаевой от Союза татарских писателей». Единственный скромный памятник в России «Великой русской поэтессе ХХ века» татарские писатели догадались поставить, а русские – почему-то нет.

Противостояние

В середине 80-х годов прошлого столетия Вилен Егоров покинул Главную редакцию Научно-популярных и образовательных программ, которую он многие годы создавал и которую вывел в мировые лидеры образовательного телевидения. Пришел новый руководитель. Я ему принес свою программу дальнейшего развития телевизионного политического театра. Последовал ответ, что «это нам не нужно». Тогда я подал заявление об уходе. Пришел на свое рабочее место и стал собирать вещички. И тут звонок от заместителя главного редактора пропаганды ЦТ Виталия Рожко: «Вилен Семенович, до нас дошел слух, что вы уходите из учебной редакции. Не хотите у нас поработать?» – «Над чем?» – спрашиваю я. «Собственно говоря, над сходной темой. Мы вам можем предложить принять участие в создании совершенно новой сатирической программы «И в шутку, и всерьез».

Я согласился и перешел в редакцию пропаганды. Пока мы работали над созданием этой программы, в одном из поселков Подмосковья произошло ЧП. Шел 1987-й год. Разгар или разгул перестройки и гласности. И тут случилось первое противостояние людей против одной из ветвей властной элиты, которая, по традиции, считала, что ей все дозволено. Чиновники Министерства финансов СССР решили построить себе дачный поселок прямо на территории парка поселка Ашукино Пушкинского района. Может быть, им бы и удалось провести эту операцию без сучка и задоринки. Но дело в том, что парк этот особый. Каждое дерево этого парка было посажено мужчинами поселка, которые уходили на фронт в 1941–1945 годах. Каждый призывник перед уходом на фронт сажал дерево. И получился парк памяти. Вот на что покусились чиновники Министерства финансов. И тут люди встали стеной. Когда годами и десятилетиями покушались на их имущество, на их достояние, на их жизнь, они терпели. А здесь терпение кончилось. Так получилось, что я включился в их борьбу и снял хронику событий, полную драматизма. Люди встали живым кольцом вокруг парка. Отснятые кадры обжигали руки, когда я монтировал эту программу. И вот я показываю ее главному редактору Федору Бруеву и главному режиссеру, с которым я был хорошо знаком и даже приятельствовал много лет. Мы оба входили в режиссерскую коллегию и с симпатией относились друг к другу. Когда просмотр был окончен, и Бруев спрашивает мнение своего главрежа. И тот говорит: «Да кому нужны эти сопли и вопли? Че ты нам подсунул эту колхозную дребедень?» Я был в шоке и не нашел даже что ответить. И тут же в редакции поползли слухи: «Во наш-то отбрил новичка». А на следующий день проходила летучка. Разбирались какие-то редакционные дела. В заключение Федор Бруев задает традиционный вопрос: «Кто еще желает выступить?» Я поднял руку и с ходу выпалил: «В моей жизни в последние годы здесь на ЦТ встретились два непорядочных человека, и оба из вашей редакции, режиссеры Г. и Б. Что касается оценки режиссером Б. моей программы, то я с этой оценкой в корне не согласен. И если на общей летучке это подтвердится, то я вам авторитетно заявляю, что тут же подам заявление об уходе». Что тут поднялось! Некоторые сотрудники редакции, в основном женского сословия, чуть ли не с кулаками бросались на меня: «Ты без году неделя в нашей редакции, да как ты смеешь так оскорблять нашего всеми уважаемого товарища!» Некоторые, более доброжелательные, подходили ко мне и говорили: «Старик, да ты полный идиот. Даже если все пройдет нормально, он тебя сожрет с потрохами, и даже не подавится. Он действительно хороший режиссер, но слишком ревниво принимает малейшее покушение на свою славу. Он должен быть лучше всех и выше всех. И тут ничего не поделаешь. И надо его принимать таким, какой он есть». Но мне уже шлея попала под хвост. «Ну и принимайте его таким, какой он есть. Для вас он Король, а для меня крошка Цахес». Федор Бруев в этой истории оказался и смелым, и достойным человеком. Он, видно, решил: «Пусть эфир расставит все точки над «i».

На общей летучке ЦТ мою программу признали лучшей программой недели. Заявление об уходе мне подавать не пришлось. А дальше мы с моим редактором и соавтором Сашей Карповым здорово порезвились на сатирической программе «И в шутку, и всерьез». Это было лучшее время нашей жизни, время, когда мы гордились своей профессией.

Сатирический гвоздь

Это было в те времена, когда я уже или еще гордился своей профессией, хотя на великого Ленина еще не покушались и графа о руководящей роли великой и непогрешимой партии еще оставалась в Конституции СССР. Снимал я с редактором Сашей Карповым и оператором Юрием Гвоздем сатирическую программу «И в шутку, и всерьез» о хищнической вырубке ценных хвойных пород тайги в Братском районе Красноярского края. (Сейчас, если я не ошибаюсь, Юра Гвоздь снимает официальную, кремлевскую хронику, а жаль, он – оператор от Бога.) Все отсняли. Осталось сделать адресный план на плотине Братской ГЭС. Сделали. Но у нас был уговор с оператором: после всех необходимых съемок он уходит на охоту за кадром, который должен стать автографом оператора, то есть мини-сочинением на заданную тему, которое должно уместиться в одном кадре. Такая жирная точка в репортаже, клеймо мастера. Юра пользовался этим своим правом неукоснительно, всегда. И на этот раз он ушел на охоту. Проходит пять минут – его нет, десять… А мороз, между прочим, –47°. Плюешь – и ледышка долетает до земли. Мы уже окоченели, превратились в ледяные статуи. И только зубы мелкой дрожью отбивали ритм злобного ожидания. Наконец минут через двадцать Гвоздь появляется, весь в инее, белый, как Дед Мороз. Слов не было. Побежали к микроавтобусу и помчались в гостиницу отогреваться водкой и чаем. И там, когда пальцы вновь обрели подвижность и гибкость, Юра так небрежно вставляет кассету в магнитофон. На экране – памятник Ленину, но весь в подвижных кочующих облаках. Дело в том, что недалеко от памятника идет слив горячей воды с турбинного зала, и при температуре –47° она мгновенно испаряется, и Ленин выглядит как «Ежик в тумане». Из плотных облаков вдруг высовывается то кепка в протянутой руке, то нос, то глаз, то борода, то надпись: «Верной дорогой идете, товарищи!» Это был такой «гвоздь» в программе, который заранее при самом богатом воображении придумать невозможно. Вот что значит давать свободу талантливому оператору. Один кадр может заставить совсем по-иному засверкать весь материал.

Статус не позволяет

Раньше говорили: в Советском Союзе три дыры: Кзыл-Орда, Кушка и Мары. Вот в одну из этих дыр, в Кзыл-Орду, мы и отправились в командировку. Было это еще в советские времена. Поселили нас в центральной гостинице города напротив обкома партии. Между нами возвышался огромный темно-серо-гранитный Владимир Ильич Ленин. Здание обкома, как и большинство сооружений этого типа, состояло из двух крыльев. В левом крыле располагался облисполком, в правом – собственно обком. Расстояние между ними было метров сто. У каждого подъезда стояли черные «Волги». И вот наблюдаю такую картину: из левого подъезда выходит председатель облисполкома, садится в черную «Волгу», подъезжает к правому подъезду, выходит из машины и заходит в обком партии. Спрашиваю у приставленного к нам инструктора: «А что, он пешком эту стометровку преодолеть никак не может?» Следует лаконичный ответ: «Никак нет. Статус не позволяет».

Мэдал дай мне, мэдал!

Говорят, азербайджанцы очень меркантильные. А я был свидетелем как раз того, когда жажда славы пересилила жажду денег. Это случилось в празднование 65-летия Советского Азербайджана. Приехали мы в старейший совхоз-миллионер. Уже, подходя к конторе, услышали разговор на повышенных тонах. Вошли внутрь и стали свидетелями любопытнейшей сцены. Такое, наверное, сейчас уже и не увидишь. Перед директором совхоза стоял разгневанный односельчанин, размахивал перед носом опешившего начальника увесистой пачкой денег и ужасно возмущался: «Зачем мне дэнги?! Мэдал дай мне, мэдал!»

Жертва привычки

На заре перестройки на центральной площади в Кзыл-Орде произошло ЧП, которое десятью годами раньше могло бы закончиться весьма печально. Снимали мы уборку риса, трудовые подвиги местных рисоводов. В конце съемок местное начальство устроило прощальный банкет для съемочной группы. Выставили ящик водки, ящик коньяку, зарезали барана – словом, честь по чести, вино лилось рекой, сосед поил соседа. Пили в основном за дружбу народов. В веселом расположении духа вернулись в Кзыл-Орду. Стали выгружать из микроавтобуса многочисленное наше съемочное оборудование и заносить в гостиницу. Дело было в воскресенье, вокруг – ни души. И тем не менее пропал осветитель. Только что вот был здесь, вместе со всеми суетился, и нет его. Как сквозь землю провалился. Я и оператор Вадим Вязов, как два наиболее боеспособных товарища, идем на поиски. Я, наученный горьким опытом, в таких командировках вообще не пил. Один человек в группе должен быть трезвым. А Вадим, высокий, двухметроворостый голубоглазый красавец – мужчина, таких раньше брали в кавалергарды, был очень стойкий боец, мог поглотить огромное количество спиртного, и ни на его внешнем виде, ни на поведении это никак не отражалось.

Первым делом отправились в милицию. Сидит там наш мальчик, хлопает глазами и ничего не понимает. Оказывается, он стал жертвой банальнейшей привычки. Дело в том, что мы жили неделю в какой-то хибаре. Удобств никаких, даже во дворе. Собственно говоря, даже и двора-то не было. Сразу за порогом – ровная как стол степь и бескрайние рисовые поля. Поэтому по легкой нужде бегали за микроавтобус. Вот это с ним и сыграло злую шутку. Когда мы остановились на центральной площади и стали выгружаться и заносить вещи в гостиницу, он не сообразил, где мы находимся, и по привычке пошел за микроавтобус. Но во время этой процедуры машина отъехала. И представляете картину: посреди центральной площади стоит молодой оболтус и писает на Ленина и обком партии в придачу. Тут же подъехала милицейская машина, его за шиворот – и в участок. Ну, слава богу, это был уже не 37-й год. Тогда бы его просто к стенке поставили без суда и следствия. Но тем не менее 15 суток замаячили на горизонте. А нам на следующий день улетать. И тут Вадим обращается к дежурному: «Капитан, у тебя дети есть?»

– Есть.

– Сын, дочь?

– Сын. Вот такой же оболтус.

– Ну вот видишь. Они еще зеленые, жизни не знают. Зачем им портить биографию. Сегодня ты пожалеешь этого оболтуса, а завтра, не дай бог, конечно, но если что случится, кто-то пожалеет твоего. Я все-таки верю, в жизни есть цепная реакция добра.

Я обалдел. Такого красноречия я от Вязова не ожидал. Вадим всегда повторял, что он представитель самой молчаливой профессии. А тут такую речь толкнул. Откуда ни возьмись, как у фокусника, у него в руках оказалась бутылка коньяку.

– Давай выпьем за наших детей. Пусть судьба к ним будет благосклонна.

И тут я впервые нарушил свое неписаное правило, выпил рюмку коньяку.

Есть доставить на место!

Об этом случае мне рассказала моя «боевая подруга» Галя Ульянова. В начале 1970-х годов она была редактором скандально известной телепрограммы «Алло! Мы ищем таланты». Очередная программа снималась в Волгограде. Дело было летом. Жара, какая только может быть на юге. Члены жюри, кажется, если память мне не изменяет, Оскар Фельцман и Микаэл Таривердиев, рано утром в пижамах выскочили из гостиницы к рядом стоящему ларьку выпить по кружке пива. Пива выпить им так и не удалось. Бдительные стражи порядка прямо в пижамах доставили их в ближайшее отделение милиции за нарушение общественных нравов. «Ну что, товарищи композиторы, хоть и мелкое, но хулиганство, – заявил строгий дежурный отделения. – На десять суток вполне тянет. Плохой пример подаете нашей молодежи». Оскар Фельцман не возражал. Попросил только разрешения позвонить товарищам, чтобы не волновались. Начальник эту мелкую просьбу решил удовлетворить. Фельцман набирает номер: «Ваня, привет! Я в вашем городе-герое, в отделении милиции. Где-где! В отделении милиции. Понимаешь, выскочил из номера выпить пива. Тут меня и загребли. Передать трубку? Передаю». И протягивает трубку дежурному. Тот берет трубку… вскакивает, вытягивается по стойке «смирно»: «Есть, товарищ, генерал! Так точно, болван, товарищ генерал! Есть доставить на место, товарищ генерал!» Затем обращается к опешившим милиционерам: «А вы что стоите, болваны?! Приказано доставить к пивному ларьку. И мигом!»

Кому еще нравится это место?

Ростов. Лето. Жара. Длинная очередь за пивом у ларька. Самого молодого, инженера ТЖК (телевизионный журналистский комплект), поставили в очередь, а вся телегруппа в тенечке ожидала радостного момента встречи с прохладным ячменным пенистым напитком. И вдруг, когда до конечной цели остался один человек, появилась небольшая группка ростовской шпаны. Один из них подошел к нашему неказистому инженерику: «Вот это место мне нравится», – и попытался взять его за шиворот. Все произошло так быстро, что мы даже не успели отреагировать. Какой-то миг – и верзила корчился на земле и вопил на всю округу. А наш очкарик спокойно обращается к остолбеневшей братве: «Ну, кому еще нравится это место? Нет желающих. Ну тогда забирайте этот мешок с дерьмом и убирайтесь отсюда». Братва молча забрала «мешок с дерьмом» и удалилась. Оказывается, наш очкарик отслужил в спецназе в Афганистане, и это была его первая гражданская командировка.

Медовый спас

Наша командировка в одной из гостеприимных станиц Ростовской области заканчивалась как раз в Медовый Спас. Гостеприимные хозяева устроили для съемочной группы прощальный завтрак со свежим медом и медовухой. В заключение всем подарили по трехлитровой банке свежего ароматного меда и быстро проводили нас на полустанок, где поезд «Ростов – Москва» стоял всего две минуты. Пришлось мне, оператору и шоферу в спешном порядке буквально забрасывать в тамбур съемочный багаж, разомлевших участников съемочной группы и сладкие подарки в стеклянной таре. Я вскочил в поезд уже на ходу. Когда глаза привыкли к темноте после яркого южного солнца, мне предстала сюрреалистическая картина. Я стоял среди огромной медовой лужи, а в ней барахтался лицом вниз осветитель, очки которого буквально прилипли к полу. Он делал какие-то странные плавательные движения, борясь за свою жизнь на глубине меньше фута. Кое-как мы его вытащили из очков, и он отправился в вагон, оставляя в проходе жирные медовые следы. Пока мы ублажали остатками меда и другими ценными подарками разъяренную проводницу и усердно зачищали следы невольного преступления, наш незадачливый медовый пловец мирно храпел на верхней полке. Мы с облегчением вздохнули: вроде бы свою ложку дегтя в командировочной банке с медом более-менее благополучно проглотили, но не тут-то было. Видно, не до конца мы испили чашу сию. Вдруг раздался жуткий грохот и женский визг. Наш осветитель свалился с верхней полки и буквально прилип к пассажирке на нижней полке, но не удержался на этой позиции и плюхнулся на пол. Так и пролежал там до самой Москвы. Этим и запомнился Ростов своим медовым ароматом с привкусом дегтя.

Объявление

Рядом с Шаболовкой находится не только крематорий, но и еще Донские бани. Мы туда нередко ходили париться после работы, а иногда и во время. Брали один билет на четверых в отдельный номер. Дешево и сердито. Однажды на входных дверях увидели объявление: «Париться в отдельном номере лицам разного пола категорически запрещается, за исключением лиц, с ярко выраженной инвалидностью».

Грузинское застолье

Снимали мы в Тбилиси какую-то очередную телепрограмму. Естественно, хозяева пригласили в гости всю нашу съемочную группу. И мне, как руководителю, почетному гостю, вручили рог, в который вместилась целая бутылка киндзмараули. Я смотрел на этот рог с ужасом. Ведь рог не стакан, на стол не поставишь. Его придется осушить до конца. И когда раздались крики: «Пей до дна, пей до дна!» – у меня было ощущение, как будто вколачивают гвозди в крышку моего гроба. И затем все поплыло как в тумане. Я вцепился в краешек стола, чтобы не свалиться со стула. Но, пока очередной оратор произносил длинный, цветистый, типичный, по-грузински изобретательный тост, я протрезвел, и ситуация благополучно разрядилась. И тогда я понял, почему у грузин такие длинные, яркие, с хорошим чувством юмора тосты. За таким застольем опьянеть трудно, даже при обильном возлиянии.

Веселые и находчивые

Это случилось в те времена, когда видеозапись существовала лишь в научной фантастике. На телевидении существовала целая система жестов. Так, поднятый вверх указательный палец означал, что до конца программы осталась одна минута. Кольцо, прочерченное в воздухе указательным пальцем, означало, что пора закругляться, а скрещенные над головой руки означали, что все, время вышло, и так далее. И вот идет передача о ситуации на дорогах города. Заканчивал ее начальник ГАИ. С ним заранее оговорили все эти жесты. Показали ему минуту. Он кивнул, что понял. Затем прочертили круг. Он посмотрел, задумался, глаза его просияли. «А теперь поговорим о ситуации на Садовом кольце», – бодро начал он. Продолжать ему не дали. Вырубили из эфира. А находчивый диктор объявил: «О ситуации на Садовом кольце, дорогие телезрители, мы поговорим с вами на следующей неделе. А сейчас мы приглашаем к телевизору самых маленьких…»

Бред собачий

Все думают, что путь телерепортера усеян розами. Увы, там и шипов предостаточно. Да и арбузных корок видимо-невидимо. И очень важно не поскользнуться на одной из них. Эту историю мне рассказал Рейн Кярэмяэ в маленьком уютном баре Таллинского телецентра за рюмочкой коньяку. В середине 60-х годов на фоне всеобщей телевизионной серости отличались своим незаурядным поведением в эфире и каким-то европейским лоском и европейской свободой два телерепортера – Леонид Золоторевский и Рейн Кярэмяэ. Вот им-то и поручили вести из Ленинграда на Финляндию какой-то телерепортаж об очередном «судьбоносном» эпохальном событии. Они, в отличие от наших телевизионных тяжеловесов, сделали это легко и изящно. Выключили камеры. Ребята вздохнули с облегчением. «Ну и бред собачий мы тут пороли», – сказал кто-то из них. И тут оказалось, что микрофоны выключить не успели. И вся эта неофициальная, закадровая реплика улетела в Финляндию вслед за официальной картинкой. На этом успешная карьера блестящих телерепортеров прервалась, и надолго. А это были блестящие телерепортеры. Особенно Леонид Золоторевский, яркая личность высокого европейского уровня.

Наглый фраер хуже танка

Сейчас все заинтересованные мальчики и девочки хорошо знают Институт телевидения имени Литовчина, а некоторые счастливчики даже в нем учатся. А я хорошо знал основателя этого института. Миша Литовчин был моим коллегой и приятелем. Мы его в шутку называли «Наглый фраер хуже танка». Он был безумно пробивным товарищем. Он мог пробить все. Однажды он даже заставил линкор дважды сниматься с якоря. И вот как-то на маневрах ВДВ он снимал массовое десантирование парашютистов. По его команде все десантники должны были одновременно покинуть самолеты. Прозвучала команда. Посыпались парашютисты. Но оказалось, что телеоператор опоздал нажать на кнопку и не зафиксировал начало этого грандиозного массового действа. И тогда Михаил Аронович Литовчин в полном отчаянии завопил: «Все назад! Все назад!!!» Увы. Команда оказалась невыполнимой. Это был тот редкий случай, когда Мише что-то не удалось.

Там слишком много евреев…

Старые телевизионщики, наверное, еще помнят Яшу Фридмана. Он работал в отделе организации программы «Время» и находился в водовороте событий. Вокруг него постоянно кипела и бурлила жизнь. Яша знал и умел все. Он мог в кратчайший срок решить любую неразрешимую проблему. Даже мы, люди посторонние, очень часто пользовались его услугами. Он по доброте душевной никому не отказывал и чувствовал себя в этом телевизионном водовороте как рыба в воде. Это была его стихия.

Но когда рухнул Союз и стало рушиться Центральное телевидение, у многих сотрудников уходила почва из-под ног. И вот в этот момент общественного, да и профессионального катаклизма жена Яши Фридмана, кстати, не еврейка, уговорила его уехать в Израиль. Спустя некоторое время кто-то из наших режиссеров побывал там в командировке. По приезде он нам сообщил: «Ребята, а знаете, кого я встретил? Яшку Фридмана. Даже побывал у него дома. Представляете, Яшка Фридман, как Илюша Обломов, лежит на диване и никуда не выходит. Я его спрашиваю: «Яша, ты ли это? Ты и диван! Это же несовместимо. Это невозможно представить даже при очень сильном воображении!» И знаете, что он мне ответил? «Там, – и показывает пальцем на стену, – слишком много евреев». А вот жена его, не еврейка, запросто натурализовалась и нашла себя в той своеобразной среде. Вот такие парадоксы случаются в жизни.

Гюльчатай, закрой личико

Как раз в день «павловской реформы» по обмену купюр, в разгар ажиотажа и паники, я с редактором программы «Человек и закон» Александром Карповым и оператором Юрием Гвоздем отправился в командировку в Красноярск. Снимали там милицейскую операцию против наркомафии. Наши хозяева готовились к захвату одного из злачных мест в цыганской слободе. Об этой слободе давно ходила дурная слава в городе. Говорили, что если туда случайно попадешь поздно вечером, то на следующее утро можешь оказаться в виде свежей разделанной говядины на местном рынке. Так как древний милицейский рыдван в самый ответственный момент сломался, пришлось группе захвата и нам ехать в район операции на нашем микроавтобусе. В довершение ко всему на всю группу оказалось два бронежилета, и нам предложили снимать, не выходя из машины. Мы, естественно, отказались. Не для этого мы летели тысячи километров. Идя навстречу и нашим, не бог весть каким возможностям, операцию назначили на поздний вечер, когда день вроде бы уже закончился, но и ночь еще не наступила. Подъезжаем к объекту – ни души, пусто. Юра включает накамерный свет, выскакиваем из машины. И тут началось, как будто нас все-таки ждали. Свист пуль, ор, звон стекла. Вот где сбылось предсказание бабы Любы. Но что странно, страха не было, а был какой-то кураж и азарт. Потом уже, когда отсматривали эти видеокадры, они были буквально в сетке огненных трассирующих нитей. Высадили дверь, ворвались в халупу, уложили всех лицом на пол. Одна только молодая истеричная цыганка не подчинилась команде. Почему-то весь гнев ее обрушился на нас, а не на ментов. Она повернулась к нам задом, нагнулась, подтянула свои многочисленные юбки, оголив часть туловища ниже спины, и завопила что есть мочи: «Снимайте, гады, снимайте! Снимайте мою ж…» И тут после всей этой суматошной стрельбы, крика и мата руководитель нашей маленькой оперативной группы спокойно так ей говорит: «Гюльчатай, закрой личико». Цыганка так же спокойно повиновалась. Спектакль закончился. Дальше все пошло своим чередом: марихуана в мешках, протоколы, понятые и прочее. Мы определили жанр нашего репортажа как эротический боевик.

…оружие пролетариата

Раньше у пропагандистов истории пролетарского государства в ходу была фраза: «Булыжник – оружие пролетариата». Ее так часто повторяли, что она намертво застряла в памяти. Даже памятник этому пролетарию с булыжником поставили на Красной Пресне [прекрасная скульптура в стиле авангардизма работы И. Шадра – прим. ред.]. А вот и не булыжник, а бутылка – оружие пролетариата. Я в этом убедился на своем личном опыте.

В конце перестройки из городского пейзажа исчезли очереди, вечные спутники развитого социализма, и не потому, что вдруг наступило изобилие, а, наоборот, ввиду полного отсутствия присутствия продуктов питания и ширпотреба, исчезли даже тюлька в томатном соусе и завтрак туриста за 37 копеек. Лишь граненые бутылки с уксусом украшали пустые полки магазинов. И только у винно-водочных отделов остались очереди, угрюмые, злые, бесконечные. Они напоминали гигантские головастики: маленькая, бурлящая головка у входа в магазин и бесконечный молчаливо-угрюмый хвост.

Мы с оператором Грачиком Саакяном выехали на съемку этого экзотического штриха эпохи незабвенного «Минерального» Секретаря для программы «Авось». Грачик с большой неохотой и с каким-то нехорошим предчувствием согласился со мной ехать. Предчувствие его не обмануло. Не успел я дать команду «мотор», как от жаждущего «хвоста» отделился верзила с пустой бутылкой в руке и решительно направился в нашу сторону. «Бежим в машину», – шепнул Грачик. «Стой, хуже будет», – рявкнул я и повернулся к непрошенному гостю.

– Постой, братан, шарахнуть ты всегда успеешь. Лучше скажи, как тебя зовут?

– А тебе зачем?

– Ну как зачем, так принято. Ну меня, например, зовут Вилен.

– Как?!

– Вилен.

– И зовут-то тебя не по-человечески. Тьфу, прости господи!

– А тебя по-человечески?

– Меня – по-человечески.

– Ну и как?

– Леха.

Я понял, что мордобоя уже не будет. Момент упущен.

– Послушай, Леха, ты где работаешь?

– На «Серпе и Молоте».

– Ну и мы работаем, понимаешь, это наша работа. Ты думаешь, нам напиться не хочется от этой собачьей жизни? Ты лучше вместо того, чтобы бить нас по башке, скажи все, что ты думаешь об этом дерьме.

– Я-то скажу, так ведь ты хрен покажешь. Знаем мы вас. «Все, как один, вместе со всем советским народом…»

– Вот если не покажу, вот тогда и шарахнешь.

– Ну смотри! Я тебя из-под земли достану.

– А чего искать, вон наша проходная. – Я показал на шуховскую вышку. – Давай.

И Леха дал. Сплошные «пикалки» пришлось вставлять в его забористую речь. Я его поблагодарил и дал свой номер телефона с датой эфира. Он мне позвонил в тот же день:

– Ну, ты даешь! А тебя после этого никто не шарахнул по башке?

– Да вот, пока никто.

– А я ведь тебя чуть не того, вместе с твоей этой штукой. Да уж больно ты мастер зубы заговаривать. Но, хоть и болтун, но, молодец, слово держишь. Будь здоров!

Два памятника одному поэту

Во время съемок одной из телепрограмм мне пришлось побывать в двух городах Украины: в Киеве и во Львове. И в Киеве и во Львове, кроме всего прочего, мы снимали памятники украинскому народному поэту Тарасу Шевченко. И тут я обратил внимание на одну любопытную особенность. В Киеве на постаменте памятника выбиты слова из «Заповита» – Завещания. В переводе это звучит так:

И меня в семье великой,

В семье вольной, новой,

Не забудьте помянуть

Не злым, тихим словом.

На львовском памятнике поэту тоже приведены слова из «Заповита». Но другое четверостишие:

Похороните и вставайте!

Кандалы порвите!

И вражеской злою кровью

Волю окропите!

Вот вам и разница в менталитете населения Восточной и Западной Украины. В одном – доброта и миролюбие, в другом – воинствующая агрессия. Одна страна, казалось бы, один народ, а какое разное, прямо противоположное отношение к миру. Да и к поэзии.

Привет от Ельцина

Где-то в году 1986-м или 1987-м, в бытность Б. Н. Ельцина секретарем Московского горкома партии, в одной из моих телепрограмм выступил академик Тоболин, главный педиатр страны, и привел очень тревожную цифру: «В прошлом году в Москве родилось 53 % неполноценных младенцев. Это говорит о вырождении нации». Тогда только-только повеял свежий ветер перемен, и внутренний цензор не отреагировал на этот тревожный сигнал. Так эта информация академика Тоболина вместе с его комментарием и ушли в эфир. На следующий день меня срочно вызывают в партком Гостелерадио СССР. Он помещался тогда в здании Госкомитета на Пятницкой. Битый час прождал в приемной. Наконец захожу. Огромный кабинет. В глубине – за огромным столом – Королев, секретарь парткома. Молчит, что-то пишет. Молчит минуту, вторую, третью. Понял. Выдерживает мхатовскую паузу. Как же ее любили в те времена чиновники всех рангов. Наконец поднимает голову: «Вы написали заявление об уходе по собственному желанию? Если нет, то настоятельно советую вам это сделать, иначе мы уволим вас по статье». – «С чего это?» – изумился я. «Читайте», – говорит он и протягивает мне официальное письмо, подписанное секретарем Московского горкома партии Борисом Ельциным. В нем сообщалось, что авторы такой-то передачи, вышедшей в эфир такого-то числа, «зловредно клевещут на Московскую партийную организацию и на всех москвичей в целом». Указывалось, что партийная организация Гостелерадио СССР недостаточно активно работает с кадрами и что необходимо очищать коллектив такой идеологически важной организации от зловредных элементов. В общем, что-то в этом роде. Дальше последовала стандартная фраза секретаря парткома: «Вы на чью мельницу воду льете? С чьего голоса поете? Идите. Вас уже ждут в отделе кадров». Пока я собирался с духом, власть в Московском горкоме переменилась, а вслед за ней сменилась партийная власть и в Гостелерадио. Началась перестройка.

Привет от Лапина

Это была последняя партийная конференция ЦТ. И последнее выступление Сергея Георгиевича Лапина. Может показаться странным, но я его видел первый и последний раз. В течение всех двадцати лет его княжения он был для меня почти мифической личностью. Он сел в кресло Председателя Гостелерадио СССР незадолго до чешских событий в 1968 году. И, как тогда шутили, началась столапинская реакция. Хуже всего было так называемым инвалидам 5-й группы. Он их терпеть не мог. Даже такая частушка гуляла по телевидению:

И где мне взять такую песню

И для себя, и для друзей?

И чтоб никто не догадался,

Что я по паспорту еврей.

К счастью, я оказался далеко от эпицентра этих событий, в Казахстане, на Казахской студии телевидения, где национальный вопрос тогда не стоял колом на повестке дня… И вот последний акт его драмы. Последнее выступление на партийной конференции Центрального телевидения. Суть его выступления свелась к тому, что виновники всех бед – инородцы и прочие инвалиды пятой группы. К сожалению, они просочились на телевидение и здесь мутят воду. Я не дослушал до конца его пылкую речь и пошел к выходу из концертной студии. А двери там стеклянные, прозрачные. И я со всего размаху, прямо всем своим ликом вляпался в эту дверь, аж искры из глаз посыпались. Дома, глядя на мою оплывшую физиономию, жена пришла в ужас: «Это кто тебя так?» – «Да ничего особенного, – ответил я, – это привет от Лапина».

То взлет, то посадка. 2-я серия

Все-таки фортуна хоть и редко, но улыбалась моей скромной персоне. Август 1991 года. В ночь перед путчем я заканчивал монтаж программы с Иваном Силаевым, главой тогдашнего Правительства РФ. В 6 утра выхожу из Останкино. У главного подъезда – танки. Мигом мчусь назад. «Лебединое озеро» на экранах телевизоров. Быстро с монтажером снимаем название программы с рулона и меняем номер рулона. Позвонил приятелю. У него была старая видеокамера «Юматик». К тому же она еще и работала в системе NTSI. Но деваться некуда. Приходится работать с тем, что под руку попадает. К счастью, среди моих друзей оказалась пресс-секретарь Ельцина Валя Ланцева. Мы знали друг друга еще по Казахстану. Она мне выписала пропуск в Белый дом. Он у меня до сих пор хранится: № 110, по 31 августа 1991 года. Три дня мы с приятелем мотались по улицам Москвы и у Белого дома. Затем я быстро домонтировал программу. Бросился к Валентину Валентиновичу Лазуткину. Он тогда еще некоторое время рулил телевидением. И он предложил директору программ Осколкову срочно поставить программу в эфир. Затем власть переменилась. Вместе с Егором Яковлевым пришел Эдуард Сагалаев. Вдруг звонят из дирекции программ, предлагают сократить программу на 15 минут. Бросаюсь к Эдуарду Сагалаеву. Он тогда стал вторым лицом после Егора Яковлева в телевизионной иерархии. Когда-то мы с ним вместе работали в Молодежной редакции Центрального телевидения. Надо отдать ему должное, он быстро решил эту проблему в мою пользу.

А на следующий день он встречался с коллективом нашей редакции. И в процессе встречи, между прочим, говорит: «Тут один ваш «гений» Вилен Визильтер вчера буквально из глотки у меня вырвал пятнадцать минут для своей программы. Я просто был в шоке от такой наглости. Мы еще посмотрим, что это за программа». Теперь уже я был в шоке. А в ближайший понедельник – летучка. Тогда еще существовала традиция еженедельных летучек, где обсуждались программы за неделю. Как правило, для объективности приглашались посторонние обозреватели. На этот раз, если не ошибаюсь, обозревателем был известный кино– и телекритик, доктор искусствоведения, профессор Бестужев-Лада. Народу было видимо-невидимо. И вот Бестужев-Лада называет мою программу лучшей программой недели. Я не удержался и спросил Сагалаева: «Ну как, Эдуард Михайлович, вы удовлетворены?» – «Еще не вечер», – ответил он. И действительно, когда он сменил Попцова на посту руководителя РТР, я был один из первых, кого уволили с канала. Правда, потом по суду восстановили.

Ямское поле

С Олегом Попцовым мы встретились на Ямском Поле в конце 1991 года, когда на Первом канале все стало разваливаться. Олег Максимович тогда был весьма доступен и демократичен. Я к нему пришел, можно сказать, с улицы. Он был в хорошем расположении духа, шутил: «Итак, вы купец, я покупатель. Выкладывайте свой товар лицом». Я вытащил кассету, он тут же сунул ее в видеомагнитофон, просмотрел чуть ли не до половины. Вытащил кассету и задал один-единственный вопрос: «Она была в эфире?» – «Нет». Тогда он пригласил к себе директора телеканала Сергея Подгорбунского: «Знакомьтесь. Это наш новый сотрудник. Вот его программа «Бизнес и политика». Срочно ставьте ее в эфир в прайм-тайм». Мы с Подгорбунским были знакомы уже лет двадцать. Вместе начинали свою карьеру в Молодежной редакции Казахского телевидения в 1971 году, вместе набивали шишки и вместе смазывали их лауреатским елеем на всевозможных всесоюзных фестивалях. И вот снова свела нас судьба на Ямском Поле. И здесь тоже нам досталось и взлетов и падений. И грудь в крестах, и голова в кустах – все было. Так, видно, жизнь устроена. Главное – достойно принимать и дары, и удары Судьбы.

Делай, как я (эстафета добра)

В бронетанковых войсках, еще задолго до научно-технической революции, в эпоху прославленных тридцатьчетверок, если выходила из строя рация, что частенько случалось в бою, командир взвода или роты подавал сигнал флажками над башней танка: «Делай, как я». И весь взвод или рота повторяли его боевой маневр. Неожиданно мне пришлось столкнуться с этим правилом и в гражданской жизни. Был я в командировке на Сахалине. Жил в гостинице в двухместном номере вместе с молодым рыбаком, вернувшимся с путины. Командировка заканчивалась. И тут неожиданно выяснилось, что я не рассчитал свои финансовые возможности. На мои телеграфные вопли прислать денег на обратный билет бухгалтерия молчала, как спаянный партизанский отряд. Я совсем пал духом. «Ты что такой, как мешком прибитый?» – спрашивает меня мой «сокамерник». Рассказываю ему свою грустную историю. «И это все?» – удивленно спрашивает он. «Все». – «Какие проблемы? Вот тебе деньги на обратный билет». Я обалдел. Спрашиваю его адрес, на который тут же вышлю долг. «А зачем? – спрашивает он. – Подумаешь, деньги (а деньги и тогда, в эпоху застоя, были немалые). Ты лучше верни их тому, кто окажется в твоей нынешней ситуации». Нужно ли говорить, что такая возможность мне вскоре представилась. И я с огромным удовольствием воспользовался ситуацией и вернул долг тому, кто в нем очень остро нуждался.

Проклятие

Когда было принято решение о возрождении храма Христа Спасителя, мы решили сделать об этом сюжет и взять интервью у главного архитектора Москвы. Едем на встречу с главным архитектором. По дороге автор сюжета, студентка Историко-архивного института, спрашивает нас: «Ребята, а вы хоть знаете таинственные мистические истории, связанные с судьбой этого храма?» Мы, естественно, ничего не знали. Откуда нам было знать. Мы скользим по поверхности событий. В глубину истории редко приходится погружаться. На этот раз с помощью нашего автора рискнули, и ничего хорошего из этого не вышло. Вот уж поистине, меньше знаешь – лучше спишь. И вот что нам поведала наш автор. Оказывается, до строительства храма на этом месте был женский монастырь. Когда в середине XIX века было принято решение о строительстве храма, по высочайшему повелению этот монастырь был снесен. И тогда настоятельница монастыря прокляла это место. Нельзя в угоду новому разрушать старые святыни. Не будет храм долговечен, и ничего здесь не будет. И действительно, храм и полвека не простоял. Взорвали. Решили на этом месте строить новый храм, Дворец Советов. Ничего не вышло. Затем планировали еще какие-то сооружения – тоже ничего не вышло. Грунт не тот, плывуны какие-то. Наконец построили бассейн «Москва». И вот – новое решение. А проклятие-то не снято…

Приехали мы в резиденцию главного архитектора. На первом этаже, где назначена была встреча, развернута экспозиция по истории храма: старые фотографии храма и окрестностей, огромные фотографии его архитектурных элементов, а в центре зала – большой макет самого храма. Главный архитектор опаздывал, задержался на каком-то очередном заседании. И мы решили, чтобы не терять время, подснять экспозицию. Я говорю оператору Грачику Саакяну: «Грачик, пройдись панорамой по фотодокументам и выйди на макет храма». Он так и сделал. Начал с фотографии храма, затем панорама по документам, и стал выходить на макет храма. И здесь телекамера буквально взорвалась у него в руках, внутри загремело, посыпались искры, и все. Получился так называемый салат, когда камера начинает жевать пленку. Все. На этом съемка окончилась. Камеру пришлось отдавать в ремонт. Кассету выбросили. На повтор сюжета нам технику не дали. Решили не рисковать.

Знак свыше

Рядом с моим местом жительства расположен храм иконы Смоленской Божией Матери в поселке Софрино. Я бываю там на различных религиозных праздниках. И вот как-то прихожане, зная, что я работаю на телевидении, обратились ко мне за помощью. Их совсем затерроризировал бывший староста. После того, как его переизбрали, он стал писать кляузы во все инстанции: Министерство культуры, Патриархию. Вся культовая жизнь пошла наперекосяк, буквально замучили многочисленные комиссии и проверки. Я решил сделать сюжет в одну из своих программ. Приехали со съемочной группой. Разговор получился потрясающий, на какой-то пронзительной ноте искренности и боли. В заключение решили снять адресный план храма. А дело было в конце декабря. Унылый серенький денек. Полхрама скрыто в густых свинцово-серых облаках. Снимать, собственно говоря, нечего. Но тем не менее я уговорил оператора снимать то, что есть. Выбрали место. А снег – даже не по пояс, по грудь. Долго вытаптывали площадку для штатива. С горем пополам установили его, укрепили на нем камеру. И в этот момент облака над храмом разошлись, обнажив кусочек иссиня-голубого неба, и прямо на купол брызнул солнечный сноп света. «Мотор! – завопил я что есть мочи. – Снимай!» Грачик стал снимать, на ходу поправляя фокус на объективе. «Снято!» – отрапортовал обалдевший оператор. И тут же тучи сомкнулись, и все снова погрузилось в серую муть. Что можно по этому поводу сказать? Ничего. Есть вещи в этой жизни, недоступные нашему разумению.

МНС

Этот странный человек появился у нас в редакции научно-образовательных программ где-то в начале 80-х годов. Никто не знал ни его имени, ни отчества. Все его называли МНС, младший научный сотрудник. Было тогда такое звание и должность в науке. Он работал в Ленинграде в одном из НИИ, научно-исследовательском институте, именно в этой должности, получал свои 120 рэ, но в отличие от своих многочисленных коллег на этом не успокоился. Он буквально фонтанировал новыми идеями и заваливал ими начальство, не давая никому спокойно почивать на лаврах. Когда его атаки на местном уровне были успешно отбиты, он перешел на областной. Когда он и там всем надоел, из обкома последовал звонок: «Немедленно смирите не в меру ретивого сотрудника!» Ему вынесли выговор с предупреждением о неполном служебном несоответствии. Но и это его не остановило. Словом, он перешел в профессиональные сутяжники. Тогда его уволили по статье. И он приехал в Москву добиваться правды-матки. Так он появился у нас, в потрепанном костюме, в не первой свежести рубашке и в засаленном галстуке, как будто им вместо салфетки рот вытирали, и с неизменным потертым фибровым чемоданчиком, в котором лежали его многочисленные бесценные проекты и рукописи. Первое время мы пытались ему как-то помочь. Но куда бы мы ни обращались: в Академию наук, Центральное научно-техническое общество, даже в отдел науки ЦК КПСС, везде – стена. За ним тянулся шлейф всесоюзного сутяжника, автора проектов вечного двигателя, чокнутого свихнувшегося изобретателя. И тогда кто-то из наших шутников посоветовал ему жениться на еврейке. Мол, еврейка нынче не роскошь, а средство передвижения. Глядишь, с ее помощью выскочишь за бугор. А там, чем черт не шутит, может быть, и повезет. Затем он как-то незаметно исчез с нашего горизонта, и мы о нем забыли как об одной из мелких причуд нашего времени. В разгар перестройки, когда все ринулись в загранкомандировки, его имя вдруг всплыло на научном горизонте. Один наш режиссер из отдела науки, кажется, Олег Погорелов, вернувшись из Америки, первым делом загадочно произнес: «Ребята, вы ни за что не догадаетесь, кого я встретил в Филадельфии. Иду я себе по центральной авеню. Вдруг рядом со мной останавливается роскошный лимузин, из него выскакивает респектабельный американец и бросается мне на шею. Я уже порядком привык к американской фамильярности, но не к такой же бурной. «Мистер, – говорю ему на чистейшем русском языке, – вы, наверное, ошиблись адресом. Я не тот, за кого вы меня принимаете. А для демонстрации советско-американской дружбы ваши эмоции слишком зашкаливают». А он мне тоже на чистейшем русском языке отвечает: «Тебе че, в натуре, память отшибло? Я же МНС». Гляжу, действительно МНС, но в каком виде! Какой прикид! Ну прямо мистер Твистер, а не МНС. Не давая мне опомниться, он затащил меня в свой лимузин и повез к себе на загородную виллу. Ну и вилла, скажу я вам. Это не вилла – дворец. У нас в таких даже новые русские не живут. И там он мне поведал свою удивительную историю. Не историю даже, а одиссею. Оказывается, нашу шутку тогда насчет евреев он воспринял всерьез. Женился на еврейке и, поскольку в пробивании он здорово поднаторел, добился все-таки выезда за границу. Приехали в Нью-Йорк. Но так как единственно, что он умел, – это ходить по инстанциям, он и тут стал искать эти самые инстанции. Набрел на «Дженерал электрик». Пришел к ним со своим фибровым чемоданчиком. Выгреб все свои уже довольно потрепанные жизнью бумажки. Они тут же приставили к нему переводчика, приняли у него эти бумажки под расписку, взяли у него адресные данные, велели ему не беспокоиться, мол, сами его найдут, напоили кофе, поулыбались, похлопали по плечу и отправили восвояси. Проходит неделя, вторая – от них ни гугу. Ну, думает, здесь такая же самая бодяга. И начал устраиваться на работу разносчиком пиццы. Кушать-то надо. Здесь никого нет. И ломаного цента ни у кого не стрельнешь. Как вдруг в его бедной хибаре, где-то на окраине Нью-Йорка, раздается телефонный звонок: «Вы мистер такой-то?» – «Я мистер такой-то». – «Очень приятно. Мы ждем вас завтра в 10.00». На следующий день ровно в 10.00 он уже был как штык у своих новых американских друзей. «Мы внимательно просмотрели ваши проекты. Есть среди них довольно любопытные. Но они требуют серьезного, глубокого анализа. Для начала мы предлагаем вам работу, ну, скажем, на пять тысяч долларов в месяц, а по мере реализации ваших проектов мы вам предлагаем пятнадцать процентов с прибыли». Наш друг МНС был в шоке от такого предложения и потерял дар речи. Они же сочли, что его что-то не устраивает. «Ну хорошо, семь тысяч для начала и двадцать процентов с прибыли. Это вас устраивает?» – «Да! Да!» – завопил он, испугавшись, что золотая рыбка вернет его к разбитому корыту. Так для него началась новая жизнь. И вот он передо мной, преуспевающий менеджер преуспевающей транснациональной компании».

Стоит ли удивляться, что, когда рухнул железный занавес и все средства передвижения стали открыты, талантливые, честолюбивые и не нашедшие признания на родине люди ринулись в свободный мир в поисках применения своих способностей. Так началась грандиозная утечка мозгов, которая, увы, продолжается и поныне. Это признак не развития, а деградации. Опасный симптом для государства.

Жертва цивилизации

«Кто ж станет спорить, что мобильный телефон – великое благо нашей цивилизации. Он экономит время, сокращает расстояния, поддерживает столь необходимые для нормального существования связи, позволяет чувствовать себя везде неразрывно связанным со всеми», – думал я, мчась на электричку после 10-часового видеомонтажа очередного телефильма по устранению замечаний всех десяти телеинстанций. Вдруг раздается звонок. Звонит шеф-редактор:

– Та-та-та-та-та…

– Трах-та-ра-рах! Трах-та-ра-рах! – кричу я в ответ. И в результате сажусь не в ту электричку. Но понимаю это значительно позже, когда прихожу в себя, уже перед последней станцией, где электричка сворачивает в сторону от моего маршрута. Бросаюсь к выходу. В это время раздается телефонный звонок. Звонит руководитель программы:

– Бу-бу-бу-бу-бу-бу-бу…

– Трах-та-ра-рах! Трах-та-ра-рах!.. – ору я ответ. И в результате не успеваю выскочить из поезда. Выхожу на следующей остановке. Темная, Богом забытая платформа. Обратно поезд идет часа через два. Ночь беспросветная. Не видно ни зги. Стоять два часа на этом маленьком, заброшенном, пустынном плацдарме цивилизации страшно и невыносимо. Бреду назад по шпалам, проклиная все на свете, редакторов, продюсеров, себя – режиссера, поденщика и чернорабочего эфира, слугу всех господ. В довершение всех зол, цепляюсь ногой за какую-то невидимую во тьме стрелку, со всего размаха падаю на рельсы и качусь кубарем с высокой насыпи. Долго прихожу в себя. Долго, превозмогая боль во всем теле, ищу сумку. Долго ищу разбросанное вокруг нее содержимое, взбираюсь на насыпь и продолжаю свой крестный путь. Мобильный телефон я так и не нашел. Какое счастье! Теперь никто не собьет меня с пути.

Несостоявшаяся сенсация

В Главной редакции научно-популярных программ ЦТ было два темпераментных режиссера: я и Натела Бекузарова. И оба из Осетии. Правда, Натела – настоящая стопроцентная осетинка, а я – так, примкнувший. В мою бытность о таких, как я, в Осетии ходил анекдот. Приезжий спрашивает у первого встречного во Владикавказе: «Вы осетинец?» Встречный цокает языком: «Ц-ц. Нет. Евреец».

Как-то во время работы над особенно сложной программой я попросил Нателу помочь мне на пульте. Натела этот пульт знала в совершенстве. И тут кто-то докладывает нашему заместителю главного редактора Алле Валентиновне Морозевич, что Визильтер и Бекузарова вместе пишут в аппаратной какую-то программу.

«Визильтер и Бекузарова?! – недоверчиво и с опаской переспрашивает Морозевич. – Не может быть! И там все на месте?» – «Не просто на месте, – отвечают ей, – но сидят и воркуют как голубки». Алла Валентиновна не выдержала и побежала в аппаратную посмотреть на эту идиллию. И что она видит? В аппаратной – полная тишина. Осетинка и «осетинец» спокойно работают. И действительно, все было отрепетировано и шло как по маслу. Вдруг Натела толкает меня локтем и говорит шепотом: «Посмотри назад». Смотрю – в уголке примостилась Алла Валентиновна и наблюдает за нашим тандемом. Вдруг один из моих телеоператоров Андрей Акимов зазевался и не вышел вовремя на общий план студийного действа. И я во всю мощь своего темперамента буквально взорвался: «Андрей, расквадрат твою гипотенузу! Общий план! Так держать! Не забывай – трах-та-ра-рах! – что ты в студии, а не в обломовской спальне». Акимов тут же проснулся и включился в работу. Смотрю назад – Аллу Валентиновну как ветром сдуло. Увы, сенсация не состоялась. Сам же испортил песню.

…сестра таланта

Так уж сложилось в моей жизни, что меня часто использовали, да и по сей день иногда используют в роли МЧС, этакого маленького телеШойгу, когда нужно спасти совершенно завальный проект, где зубы сломал не один сценарист и режиссер. Здесь важно, как говорил Бабель, а вслед за ним повторил один литературный парикмахер, расставить знаки препинания. Но расставить знаки препинания – это, как говорят математики, необходимое качество, но недостаточное. Далее необходимо безжалостно выжимать из материала всю аморфную жидкую массу, чтобы получился сгусток ароматного масла. В наших же специфических расейских условиях здесь начинает действовать второй закон физики, открытый еще Ломоносовым: если ты выигрываешь в одном, то проигрываешь в другом. Я в этом убедился еще в начале своей телевизионной карьеры, когда Вилен Васильевич Егоров, нынешний ректор Института телевидения, предложил мне довести до ума совершенно несъедобный полнометражный телефильм. Я его довел до ума. В результате получился не полнометражный, а короткометражный. «Вот видите, – восклицал на редакционной летучке торжествующий Егоров после успешного эфира, – мал оказался золотник, да дорог. Краткость – сестра таланта…» – «…И мачеха гонорара», – добавил сидящий с ним рядом в президиуме Сергей Сергеевич Ложкин, его заместитель по финансам. Дело в том, что тогда, да и поныне платят, увы, не за качество продукции, а за количество.

Как я стал миллионером

Начало печально известных событий 1993 года пришлось на воскресенье. Я случайно оказался на Шаболовке. Монтировал очередную свою программу «Бизнес и политика» А тут такая политика разгулялась, что уже и не до бизнеса. Когда в 19 часов отключилось Останкино, я дозвонился до директора телеканала «Россия» Сергея Подгорбунского. Вопрос «Кто виноват?» уже не стоял. Стоял вопрос «Что делать?». Сергей Александрович посоветовал мне срочно связаться с моим коллегой режиссером Виктором Крюковым и срочно готовить студию к эфиру. Шаболовку я знал хорошо. Как-никак к тому времени я там проработал почти 30 лет. Нашел Крюкова, и мы с ним решили не связываться с большими и известными студиями и выбрали для эфира сравнительно маленькую, мало кому известную 25-ю студию. Связались с инженерами. Ими командовал мой давний друг и соратник главный инженер канала Вадим Лезников. Мы с ним были знакомы еще с Алма-Аты. Когда люди понимают друг друга с полуслова, дело идет быстро. К 20.00 студия была готова, и мы начали вещание. Насколько мне помнится, началось вещание с обращения Лужкова к москвичам. После погрома в Останкино резко встал вопрос о безопасности. Проходную нашу охраняли два милиционера. Все… Разбушевавшимся массам, которые митинговали на площади Ленина, гораздо ближе была Шаболовка. И если бы они ринулись в этом направлении, от нас бы только мокрое место осталось. Подгорбунский предложил нам дать дезинформацию, как будто мы ведем эфир из резервной студии. Но откуда? Я ничего лучшего не придумал, как назвать Софрино. Просто потому, что я там живу. И там действительно стоит вышка. В советские времена на ней были установлены мощные глушители, которые заглушали вражьи голоса. На том и остановились. Думать и размышлять было некогда. И один из ведущих, Сергей Торчинский, все время повторял как попугай. Это врезалось в память на всю жизнь: «Здравствуйте. Я Торчинский. Мы ведем наш эфир из резервной студии в Софрино». Сначала к нам приезжали люди по наводке из Ямского Поля. А потом народ повалил со всех концов Москвы. А вот погромщики, к счастью, так и не догадались. Лишь к двум часам ночи к нам пришли ребята из какого-то ЧОПа с тремя канадскими винчестерами. Вот, собственно, и вся охрана. Работы у нас с Крюковым было по горло: связь с Сергеем Подгорбунским и его заместителем Альбертом Приходько, беспрерывные звонки с проходной, надо было встречать людей и провожать их в студию, коммутация с телеканалом CNN. У них камера стояла на крыше дома, прямо напротив Белого дома. Мы с Крюковым поочередно отвлекались от пульта на 5–10 минут, только чтобы выпить очередную порцию крепкого кофе. Но усталости не замечали. Все были на таком взводе, события так стремительно развивались, что было не до жиру. Не заметили, как пролетела ночь и занялось хмурое утро, и начался штурм…

Это была самая длинная в моей долгой телевизионной жизни телепрограмма. Я сел за пульт в 19.00 в воскресенье и встал из-за него в 20.00 в понедельник. 25 часов прямого эфира. Впору записывать в Книгу рекордов Гиннесса. Но тогда об этом никто не думал. Идти я уже не мог, и меня отвезли домой на машине. Всех героев этого эфира наградили, выдали премию в размере месячного оклада. А оклада этого хватало на неделю, и то только на еду. Деньги так стремительно обесценивались, что зарплата не успевала за инфляцией. Хорошо, банк Гусинского выдал денежную награду всем участникам этого телесопротивления в размере 1 миллиона рублей. Вот так на очень короткое время я стал миллионером. Деньги в конверте нам выдавали на торжественном собрании в Доме журналиста. Мы с моим другом, режиссером и тоже «миллионером» Николаем Темновым, спустились в бар и там уже отвели душеньку. Крепко отвели.

Хороша страна Булгария

Я, как и многие мои сверстники тех романтических шестидесятых прошлого столетия, писал стихи. Да и как было не писать, если поэты собирали стадионы. Именно тогда соревновались в популярности физики и лирики. В Политехническом и Комаудитории МГУ на поэтических вечерах любители поэзии буквально срывали двери с петель. Но в отличие от моих сверстников-графоманов, я не насиловал музу поэзии. Да, собственно говоря, она редко баловала меня своим присутствием. А если и появлялась, то ненадолго. И в эти редкие явления строчки появлялись неизвестно откуда. Они просто фиксировали состояние души, вернее, состояние душевного неравновесия. Я никогда не пытался их публиковать или кому-то читать. Это было мое, глубоко личное, как сокровенные мысли в дневнике. Именно такое душевное потрясение случилось в самом конце ХХ века, под занавес, ранней осенью 1999 года. Причем произошло это совершенно неожиданно, как звездопад.

Мы с оператором Сережей Стариковым снимали эпизод к фильму на раскопках столицы Булгарского царства. Был теплый, светлый, ясный полдень. Мы буквально ползали среди серебристых, сверкающих на солнце ковылей, снимая останки древнего величественного города. И вдруг что-то случилось. Это было как мираж в пустыне. Такое наваждение случалось и раньше, но очень редко. Раза два-три в жизни. Как будто произошло смещение времен и сомкнулись прошлое и будущее. Но прошлое обрисовалось ярко, а будущее – зыбко. И нахлынули строчки. Только тогда я понял пастернаковское «Нахлынут горлом и убьют». Они буквально рвались наружу. И я выпустил их на свободу, чтобы хоть так зафиксировать то странное состояние души.

Зеркала Земли

Черны от пота злые чепраки.

И черепа чернеют чернью вечной,

И в ковыли ложатся пылью млечной

Из-под копыт литые черепки.

Держу в руках один из черепков

Тех смутных лет, той старины глубокой —

И смотрит на меня нетленным оком

Судьба моя из глубины веков.

Быть может, здесь, средь волжских ковылей,

Я прикасался к влажному сосуду

И пил напиток яростный и мудрый

Из рук любимой женщины моей.

Прерванная песня

Любимая, мой лебеденок белый,

Парит, едва касаясь ковылей.

И стелются покорно перед ней

Сухая степь и влажный волжский берег.

Покой и мир хранит небесный зонт.

Лишь где-то там, за запредельным мысом,

Прошла орда какого-то Чингиса,

Покрыв вуалью пыльной горизонт.

Но это там, за дальнею чертой.

А здесь, в голубизне, весь лучезарен, тонок,

Парит над степью нежный лебеденок

Моею воплощенною мечтой.

Но вдруг у ног любимой, в ковыле

Зажглись два сгустка ярости и злобы.

И я рванулся в роковой чернобыль

Судьбе навстречу и навстречу мгле.

Застыл, смертельной лентою обвит,

Рука не дрогнула. Я вырвал злое жало —

И вздрогнула змея. И почва задрожала.

Дрожала Степь от грохота копыт…

Предчувствие

Упругие тугие ковыли,

В безмолвии вселенского простора,

Торжественно, неторопливо спорят

О вечных тайнах матери Земли.

И в мареве полуденных лучей,

В извечной дреме что вам нынче снится?

Крутой аллюр взбешенной кобылицы,

Каскад подков и терпкий звон мечей.

Живые смерчи в крови и в пыли

Сошлись лавиной ярости и мрака,

Разбрызгивая капли алых маков

В былинные степные ковыли.

Ну а пока, в узде и под седлом,

В попоне из оврагов и курганов,

Спит чутким сном коварного вулкана

Живая Степь в безмолвии седом.

Фильм так и не случился, а стихи остались как последний светлый проблеск моего уходящего столетия.

Неравновесие души

С момента булгарского синдрома прошло почти десять лет, а это состояние какого-то душевного взлета, прорыва в другие миры так и не повторилось. Да их всего было два-три за всю жизнь. Одно из первых, запомнившихся, случилось в старинном немецком городишке Грайсфальд. Тамошний университет, один из древнейших в Европе, отмечал какой-то свой юбилей. А так как мы были в командировке в Берлине, решили смотаться туда и снять это колоритное студенческое действо. Приехали туда поездом ранним утром, и нас никто не встретил. «Вот вам хваленая немецкая пунктуальность», – ворчали члены группы. Можно было, конечно, позвонить, но слишком рано. Сидеть на чемоданах не хотелось. И тут что-то сдвинулось в моем сознании. Я стал все узнавать. Я говорю: «Вот сейчас мы пойдем по этой улице, повернем направо, пройдем сквер и выйдем на Ратушную площадь». И повел нашу маленькую группу… У меня было такое впечатление, как будто я вернулся в родной город после очень долгого отсутствия.

А в Грайсфальде действительно ничего не изменилось за многие сотни лет. Нам встречались дома 1242 года. Мы гуляли по городу, наслаждались тишиной и покоем древних улиц и в конце концов пришли в университет. Сами. Мои спутники расхваливали меня на все лады: «Вот что значит ответственный человек. Подготовился заранее к визиту, изучил город во всех подробностях». И категорически не верили, что еще за день до полученной информации я даже не знал о существовании этого города. К счастью, на этот раз обошлось без стихов. А вот в Елабуге, городе Шишкина и кавалер-девицы, не обошлось.

Дело в том, что меня и моего бессменного редактора Галю Ульянову телевизионная жизнь одно время часто бросала по городам и весям нашей необъятной Родины, от Владивостока до Елабуги. В основном это были старинные, провинциальные русские города. И после дневных, часто весьма напряженных съемок, с очень плотным графиком, мы любили по ночам бродить по незнакомому городу. В те застойные времена это было безопасно. Умиротворенные ночные города – это особая страница жизни. Если настроиться на их волну, то можно увидеть, как скользят по ночным улицам и переулкам тени прошлого. Что-то подобное произошло в Елабуге. Как будто открылся третий глаз, как будто я прикоснулся к некоей тайне этого города. В гостинице я долго не мог уснуть. Встал, оделся и снова вышел в город и до утра вышагивал стихи.

Старинные ночные города

Старинные ночные города,

Есть в ваших снах

Утраченная прелесть,

И в голосах,

Журчащих еле-еле,

Мелькают прошумевшие года.

Заглядываю с острою тоской

Я в ваши окна,

Полные покоя.

В их древнем оке

Видится такое,

Что я теряю благость и покой.

О, ваши скверы, улочки, дома!

В них прячется

Затерянное детство.

В них плачется

Пропавшее наследство.

Скрывается дар сердца и ума.

Ловлю, освобождаясь от оков,

Как зыбкую,

Дарованную фору,

Улыбки

Загулявших светофоров

Из самой глубины,

Из тьмы веков.

Здесь прошлое невидимой волной,

Все игры

Настоящего венчая,

Как тигры

У последнего причала,

Облизывает камни мостовой.

Я вглядываюсь в исповедь камней.

Мне кажется,

Что где-то по соседству

Покажется

Умчавшееся детство

И бросится доверчиво ко мне.

Я принимаю ваш бесценный дар.

Я берегу

Увиденные мною

На берегу

Свободы и покоя

Старинные ночные города…

Наутро это наваждение прошло, как будто его и не было. И только строчки на бумаге хранят память об этих духовных нескладушках, неравновесии души.

К вопросу о доверии

В 1998 году Аркадий Александрович Вайнер позвал меня создавать новый нравственно-правовой телеканал «Дарьял-ТВ». Я даже не представлял, какую ношу я взваливаю на свои уже натруженные плечи. Сказать, что было трудно, – значит ничего не сказать. Время от времени меня охватывало отчаяние от груды неразрешимых проблем. И только гордыня останавливала меня от решения все бросить и уйти. Средств было не то что мало. Их почти не было. И надо было создавать малозатратное телевидение. Чистейший авантюризм. Все работали за десятерых. Так, я был заместителем генерального директора, главным редактором, главным режиссером и еще занимался рекламой. Коллектив был маленький, а надо было заполнять 12 часов эфира. В основном работали на чистейшем энтузиазме. Четыре года я не мог позволить себе уйти в отпуск. Работал без выходных по 12–14 часов в день. И так все. Мы не могли позволить себе ничего лишнего. Мы могли платить сотрудникам максимум по 200–300 долларов в месяц, потому что платить могли в основном только из того, что зарабатывали на рекламе. И все эти рекламные деньги проходили через мои руки.

Иногда в Аркадии Вайнере просыпался следователь по особо важным делам, и тогда он меня спрашивал: «Вилен Семенович, только скажите честно, неужели ничего не прилипает к рукам?» На что я ему отвечал: «Моя репутация – мой капитал. Мне невыгодно портить этот капитал из-за каких-то жалких нескольких сот тысяч долларов». Так продолжалось где-то чуть больше года. Однажды, когда дела пошли чуть получше и можно было иногда перевести дух, на одном из совещаний у Вайнера, во время каких-то разборок, кто-то из менеджеров среднего звена бросил Вайнеру реплику: «Так вы нам что, не верите?!!» На что Вайнер ответил: «Я никому не верю. Вот только Визильтеру верю». Эта реплика в устах, хоть и бывшего, но следователя по особо важным делам, многого стоила.

Мы с Наташей Дарьяловой и Аркадием Александровичем Вайнером создали неплохой телеканал. У нас было много хороших достойных программ. Мы никогда не изменяли принципам нравственно-правового телевидения. Мне за «Дарьял-ТВ» не стыдно. Об этом телеканале и о людях, на нем работавших, можно много интересного рассказать. Но это уже другая история.

11 сентября 2001 года

В роковом 2001 году я работал заместителем генерального директора нравственно-правового телеканала «Дарьял-ТВ». Когда произошла первая террористическая атака на башни-близнецы, я как раз находился в аппаратной. Быстро связались с нашими коллегами из «Голоса Америки», получили от них видеосвязь, тут же выдали ее в эфир и дальше продолжали вести телерепортаж в режиме реального времени. Репортаж вела Наталья Дарьялова с самого начала. Пять часов продолжался ее комментарий событий. Даже когда включались наши американские коллеги, она не покидала студии, потому что надо было все это переводить на русский язык. И тогда я увидел совсем другую Дарьялову, без ее американской улыбки, без дежурного оптимизма. Она находила те самые необходимые слова для каждого, кто нам звонил на студию. А звонили из самых разных частей света: из Хабаровска и Калининграда, из Одессы и Ужгорода, из Израиля и даже из Нью-Йорка. Хоть мы были и на спутнике, но мы не представляли даже, как много людей во всех частях света нас смотрят. Наталья Дарьялова в эти часы была воплощением мудрого материнства и высочайшего журналистского гуманистического духа. Как она спокойно, сосредоточенно отвечала на каждый звонок, находила для каждого нашего телезрителя вот те самые важные и нужные слова, с какой болью она говорила о страданиях простых американцев, попавших в эпицентр этого вселенского зла. Насколько же она оказалась и нравственно, и духовно, и профессионально выше многих своих коллег. Недаром впоследствии многие газеты писали, что одним из лучших в освещении этих трагических событий оказался телеканал «Дарьял-ТВ». И в этом заслуга Натальи Дарьяловой. Пять долгих трагических часов она терпеливо, без устали вела трудный диалог с нашими телезрителями.

Как жаль, что этот ее духовный потенциал и высочайший профессионализм так и не оказался впоследствии востребованным нашим телевидением. Впрочем, одна ли она оказалась обделенной вниманием наших телебоссов?

Диктатор Крыма

К счастью, на моем тернистом пути в телевидении не часто, но встречались, как говаривал Иешуа в качестве одного из героев Михаила Булгакова в «Мастере и Маргарите», добрые люди. Такой была Анна Михайловна Виноградова в Управлении по производству документальных фильмов РТР. Крепкий профессионал, образованный и проницательный человек, она великолепно разбиралась в природе документальных жанров. Доброта и бескомпромиссность как-то уживались в ее натуре. С ней трудно было работать, но интересно. Она умела заинтересовать работой, буквально заряжала всех, кто с ней работал, неуемной энергией. Как пелось в песне, она «и в жизни умела руду золотую отличать от породы пустой». Однажды она мне предложила сделать фильм об одном из героев Белого движения генерале Слащеве. В наличии имелась только одна фотография Слащева. Всё! С этой фотографией я пошел в Государственный архив Российской Федерации. И эта фотография помогла мне открыть сердца многих его сотрудников. Сотрудники архива считали Слащева незаслуженно забытым героем гражданской войны. И мы вместе стали распутывать нить его жизни.

Он действительно оказался незаурядной личностью. В 26 лет окончил Императорскую академию Генерального штаба. Темой своей диссертации он избрал опыт партизанской войны 1812 года. Как же это ему пригодилось в годы гражданской войны! Подразделения, которыми он командовал в годы великой смуты, не потерпели ни одного поражения. Деникин его назначил командовать обороной Крыма. И в течение полутора лет значительно превосходящие силы Красной армии так и не смогли взять Крым. Поэтому его и называли Диктатором Крыма. Врангель втайне завидовал его славе. И, когда он сменил Деникина, он сместил Слащева. И тогда случилось то, что случилось. Постепенно, по крупицам, по редким документам, по воспоминаниям детей его сослуживцев, в чьих семьях, несмотря ни на что, бережно хранили и передавали из поколения в поколение страницы живой истории о генерале, мы восстановили боевой путь генерала. Но все равно, у нас оставалось всего три фотографии нашего героя. Две удалось раскопать в архиве. И тогда мы с моим оператором поехали в Крым. И там нам удалось пройти по Перекопу, проехать по построенной им узкоколейке, соединившей Перекоп с центром Крыма. И на одной из станций нам улыбнулась удача. Мы обнаружили фотографии строительства этой узкоколейки. Там нас чуть не арестовали. Ведь мы без разрешения снимали важный стратегический объект другого государства – независимой Украины. И только вмешательство начальника станции, кстати сберегшего эти фотографии, спасли нас от больших неприятностей, можно сказать, от межгосударственного конфликта. Но авантюристам иногда везет. В Москве мы нашли квартиру, где он был убит в 1930 году. Дело в том, что Слащеву разрешили вернуться на Родину по личному обращению Михаила Фрунзе, его злейшего врага, его противника в годы гражданской войны, к самому Ленину. И он еще почти десять лет преподавал на Высших офицерских курсах «Выстрел». Многие будущие герои Великой Отечественной были его учениками. Мы побывали на этих курсах, в аудиториях, где он читал стратегию и тактику, и даже в той аудитории, где его чуть не убил герой гражданской войны Семен Михайлович Буденный. Однажды, когда Слащев анализировал причины поражения Красной армии в войне с белополяками и пришел к выводу, что причиной поражения была бездарность командования Первой конной армии, Буденный, который был среди его слушателей, выхватил маузер и стал стрелять в Слащева буквально с трех шагов – и промахнулся. Тогда Слащев спокойно вышел из-за кафедры, подошел к Буденному и сказал: «Как вы стреляете, так вы и воевали». Вот так постепенно образ героя фильма обрастал плотью. Но за этой плотью не было души, не было нерва. И тогда нам помог Михаил Булгаков. Дело в том, что мы нашли документы, свидетельствующие, что прообразом Хлудова в пьесе Булгакова и в одноименном фильме Алова и Наумова «Бег» был Слащев. По всей вероятности, Михаил Булгаков встречался со Слащевым. Уж больно во многом пьеса и документы совпадали, и Дворжецкий гениально воплотил его на экране. Доходило до волшебства. Генерал Слащев начинал развивать в документах какую-то мысль, а Дворжецкий в «Беге» ее подхватывал и развивал дальше. Хотя он об этих документах и знать не знал. Перед ним была только ткань сценария. Но он уловил духовную суть своего героя, как будто они были близнецы-братья. И здесь наш кинопортрет Слащева получил свое завершение.

Каждый документальный фильм, во всяком случае для меня, – это путешествие за золотым руном. И когда удается его обнаружить, это великое счастье, сродни катарсису в любви. Меня часто упрекают, что я слишком люблю своих героев. А как может быть иначе. С холодным носом и не надо браться за фильм. Только любовь и неимоверный каторжный и радостный труд высекают звонкую и яркую искру искусства. А иначе получается ни уму ни сердцу, каша-размазня, серая попсятина.

Диалоги с Колчаком

Иногда Анна Михайловна Виноградова использовала меня в качестве Шойгу из МЧС, особенно когда срочно нужно было спасти какой-то материал. Так, однажды она мне предложила разобраться в материале о русском зарубежье, отснятом сотрудниками Российского фонда культуры. Я приехал к Елене Николаевне Чавчавадзе, и она мне выложила огромный материал, десятки отснятых видеокассет. Судя по всему, режиссер утонул в этом материале. С «Диктатором Крыма» мне было проще. Там была одна фотография, и дальше я уже шел интуитивно, по нюху, как гончая, по следу.

Здесь было гораздо труднее. Но ведь кто ищет, тот всегда найдет. Правда, я даже не знал, что я ищу. И тут мне улыбнулась удача. Я наткнулся на довольно обширное интервью с внуком Колчака. И дальше я обратился к Чавчавадзе с одной-единственной просьбой: помочь мне получить в архиве ФСБ папку со стенограммой допроса Колчака. И она это сделала. Содержание этой папки меня буквально потрясло. Я не мог понять, почему адмирал Колчак так подробно и с такой готовностью отвечает на вопросы следователя. Я перечитывал ее много раз. И наконец я понял, он через этого следователя обращается к своим потомкам. Это была единственная возможность обратиться к своим потомкам. Я переписал папку от корки до корки. И дальше я из всего отснятого материала внука Колчака отобрал только то, что близко стыкуется с ответами великого русского адмирала. И получился диалог через пространство и время между Дедом и Внуком. Причем внук по своему духовному состоянию оказался достойным наследником своего великого предка. И здесь удалось создать мощную драматургическую пружину. Вначале внук заявляет: «Да какой я русский. Детство я провел во Франции. Молодость – в Алжире, зрелость – в Соединенных Штатах Америки. Я космополит». А после взрывчатых диалогов с Колчаком, уже в конце фильма, он оказался таким русским, каким удается быть не каждому рожденному в России. Текст от Колчака читал Никита Михалков. И текст оказался настолько пронзительным, что иногда Михалков не мог сдержать слез. И это его настроение словно передавалось внуку в Париже. Ощущение было такое, как будто это не отдельно снималось, а идет живой диалог: Москва – Париж. И нерв этого диалога постоянно зашкаливает, держит в напряжении. Это была бесспорная удача. И я благодарен Виноградовой, и Чавчавадзе, и Никите Михалкову за предоставленную мне возможность испытать такую радость творчества. Это ведь, как сотворение мира.

Вот и не верь в приметы

Незадолго до смерти Черненко, очередного Генерального секретаря ЦК КПСС, Сергею Георгиевичу Лапину, бессменному руководителю Гостелерадио СССР, присвоили звание Героя Социалистического Труда. Мы в эфирной монтажной имели возможность наблюдать это торжественное событие в прямом и непричесанном виде. Звезду Героя вручал Лапину сам Генсек. Оба уже преклонного возраста, немощные, руки у обоих дрожат, и Звезда выпала у них из рук и куда-то закатилась. Ее долго искали, ползали по полу, наконец нашли и кое-как общими усилиями прикрепили Лапину на лацкан пиджака. Те, кто видел этот эпизод на исходнике, шутили по этому поводу: «Звезда Лапина закатилась». И действительно, с приходом Горбачева его вскоре сняли. Вот и не верь после этого в приметы.

Следите за приметами, господа.

Content

Вилен Визильтер
Телевидение. Закадровые нескладушки

От редактора

От автора

Тунеядцев вон из страны!

Борцы за справедливость

Христоносцы

Шуткам не учат в наших лагерях

Прогноз погоды

От судьбы не уйдешь

Момент истины

Не в те колокола били, товарищи!

Любовь

Червонец

Слуга двух господ

Вечер поэзии

От срезки до врезки

Урок здравого смысла

Мои университеты

Сколько стоит идея?

Почему голодает скульптор Иткинд?

Хранитель древностей

Аз и Я

Давай все переиграем

Лучше недоспать, чем недоесть

Операция

Ревность по-советски

Буря в стакане…

Клеветан

Альбер Камю и демократ

Литературные парикмахеры

Банановая история

Театральный разъезд

В августе 68-го

Детективная история

Баранья история

Сладкая история

Невероятная история, или Кто в доме хозяин

Домушник

В созвездии Льва

Музыкальный антракт в сумасшедшем доме

Магическое русское слово

А где же мастера искусств?

«Ну, заяц, погоди!..»

Уроки профессионализма

Урок первый

Урок второй

Урок третий

Урок четвертый. 3-й ряд, 7-е кресло

Урок пятый

Урок шестой

Козел-провокатор

Свободное падение

Профессия – неудачник

Большая стирка

Коммунист каккозов

Ради нескольких метров в кассете

Чп районного масштаба

Скверный анекдот

Студийные страсти

Жертва тоста

Талант не пропьешь

Пора завязывать

Жертвы профессионального сленга

Антипод

Марат Раджибаев

То взлет, то посадка

Урок демократии

Женщина

Перебор

Между Сциллой и Харибдой

Хлопэць на всэ сэло. А в сэли одна хата

Очень хорошо – тоже не хорошо

Родина должна знать своих стукачей

Кочерга

Наследники Прометея

Тайная вечеря Дюрера

Страх

Страх Монолог Гойи

Карл Маркс с киноаппаратом… и с метлой

Колдунья

Великой русской поэтессе от татарских писателей

Противостояние

Сатирический гвоздь

Статус не позволяет

Мэдал дай мне, мэдал!

Жертва привычки

Есть доставить на место!

Кому еще нравится это место?

Медовый спас

Объявление

Грузинское застолье

Веселые и находчивые

Бред собачий

Наглый фраер хуже танка

Там слишком много евреев…

Гюльчатай, закрой личико

…оружие пролетариата

Два памятника одному поэту

Привет от Ельцина

Привет от Лапина

То взлет, то посадка. 2-я серия

Ямское поле

Делай, как я (эстафета добра)

Проклятие

Знак свыше

МНС

Жертва цивилизации

Несостоявшаяся сенсация

…сестра таланта

Как я стал миллионером

Хороша страна Булгария

Зеркала Земли

Прерванная песня

Предчувствие

Неравновесие души

Старинные ночные города

К вопросу о доверии

11 сентября 2001 года

Диктатор Крыма

Диалоги с Колчаком

Вот и не верь в приметы