Алексей Кожевников

Собрание сочинений в 4 томах

Том 2

БРАТ ОКЕАНА

(роман)

Часть первая

…и во тьме полярной ночи ярко горит солнце человеческого разума.

М. Горький

I

В еловых борах над Камой, Вишерой и Косьвой тосковали кукушки. От зари до зари не смолкало призывное: «Ку-ку! — где ты?» По деревням и заводским поселкам пастушьи рожки играли первый выгон. Иногда, заглушая и кукушек и рожки, разливалась трубная мужская песня. «Ты взойди-взойди, солнце красное!» — пели бурлаки на плотах. Иногда, заглушая все, подавал команду лоцман:

— Эй, чего рты-то раззявили! Греби вправо, вправо!..

Дорофею Ширяеву тоже надо было идти с плотами из Камы в Волгу, из Соликамска в Астрахань, но вместо этого он оказался у Вишеры, на глухой уральской тропе. Пробирался Дорофей в Сибирь. Был он изрядно пожилой, поседелый, но, как все лоцманы-плотогоны, прямой и громогласный по-молодому.

По одну руку Дорофея шла жена, сгорбленная старушка, по другую — сын, тринадцатилетний подросток. Мать с сыном шли налегке, все небогатое добро Дорофей нес один, за спиной в холщовой торбе. Половину торбы занимали лапти: Дорофей не знал, далек ли будет путь, и взял на каждого по три пары.

В то время из России в Сибирь шло много всякого народу: беглые крепостные мужики, беглые солдаты, охотники за пушниной и золотом, купцы и перекупщики, ревнители старой, гонимой в России веры. Мужики валили на юг, в степи, на вольный чернозем; солдаты и охотники — в тайгу и в горы; староверы пробирались к границам Китая; купцы и перекупщики норовили успеть всюду.

Дорофей интересовался только реками. Первой легла перед ним сибирская река Тавда. Постоял Дорофей над Тавдой, выкурил трубку, поглядел на ленивую воду, на болотистые мшистые берега и пошел дальше. Второй легла река Иртыш. Дорофей развел костерок, жена вскипятила чай, сварила жиденькую овсяную кашицу. Выпили чай, съели кашицу и пошли. Третьей легла Обь. Здесь Дорофей решил: «Нечего искать больше, вода и быстра, и глубока, и обширна». Развязал торбу, достал топор и принялся строить избенку. Уложил пять венцов и — снова за торбу:

— Вода больно мутная, в горле першит от нее.

Жена поворчала: «Фу-ты, гусь лапчатый-перепончатый! Нет тебе устали», — и начала помогать Дорофею увязывать торбу, и потом чуть что — «лапчатый-перепончатый», когда сердито, когда ласково, когда с гордостью за своего лоцмана.

Окончательно остановились Ширяевы на Енисее, у Большого порога. Река и тут, до порога, была с Волгу, а старожилы говорили, что идет она и за порог далеко, тысячи на три верст, в низовьях не отличишь ее от моря.

В верху реки были полустепные хлебородные места, стояли большие села; вокруг порога и ниже — сплошная тайга, за нею тундра, жили там рыбаки и охотники, где небольшими поселками (станками), где кочевьями. И в селах и по станкам охотно принимали новых поселенцев: земли и рыбы было вдоволь; но Дорофей поселился у порога, решил и здесь заниматься лоцманством. Нелегко бросить, позабыть: тридцать лет гонял плоты из Соликамска в Астрахань.

Первое лето Дорофей знакомился с порогом, ходил в пустой лодке, на второе начал проводить илимки[1]. Каждую весну сотни по две илимок сплывало из хлебных сел в тайгу и тундру.

После уже, когда Дорофей помер, узналось от сына, что Каму с Волгой бросил он по буйству своего характера: повздорил как-то с хозяином-лесопромышленником и ударил его, так ударил, что раздалось по всей Волге. В Сибирь идти было неизбежно, либо по доброй воле, либо в кандалах. Дорофей успел — вольно. Умер он шестидесяти лет отроду и тоже от своего характера: разбил на пороге илимку, не простил себе такого промаха и нырнул сам вслед за илимкой.

Всем, кто шел в низы, сын Дорофея Пимен давал по целковому и наказывал глядеть по берегам мертвое тело, а найдут — предать земле. Глядели, искали и не нашли: умчала Дорофея река в Северный Ледовитый океан.

Минуло лет семьдесят. Разошлись внуки и правнуки первого Ширяева лоцманами и матросами по всей великой реке. У Большого порога остался Иван Пименыч. Было у него четыре сына, три снохи, дочь-невеста и семь внуков. Вся семья жила в одном доме, все сыны, кроме младшего, работали у Большого порога. Старший сын Егор и младший Веньямин были высокие, суховатые. Двое средних, Павел и Петр, — ростом ниже, по кряжистее. Павел, кроме того, курчавый, толстогубый, с маленькими аккуратными руками, какие бывают у женщин-коротышек.

Дочь Мариша была высокая смуглянка.

Старшему из сыновей шел сорок третий год. Крестили его Георгием, но недолго держалось за ним это воинственное и красивое имя, всего несколько минут, пока он находился в церковной купели в день своего крещения; уже на паперти он стал Егором, а за церковной оградой — всего только Егоркой. Сорок третий год, в бороду и на виски пробралась седина, лоцманская слава прошла по всей реке, от вершины до океана, второй брат Пашка давно стал Павлом, третий — Петром, и даже младший Венька стал Веньямином, а он — все Егорка.

«В сорок лет ни жены, ни детей… Какой же он человек? Наверно, немножко дурачок и блаженненький», — думали про него и соседи и домашние. Только отец звал его Егором, да сестра Мариша — Егорушкой.

Когда Егору настало время жениться, в соседних поселках не было ни единой взрослой девушки. Пришлось ждать, пока подрастут девчонки. Подросли. Заслал Егор сватов к одной — отказ: сговорилась невеста с Павлом; заслал сватов к другой, и тут отказ: невеста сговорилась с Петром. Кинулись сваты в сторону от реки, по глухим таежным поселкам, и нашли третью невесту, а Егор поглядел на младшего брата — усы пробиваются, завтра полным женихом станет — и махнул на невесту рукой: пускай достается Веньямину!

Ширяевы завтракали. Павел, Петр и Веньямин вдруг, как по сговору, отложили ложки.

— Нынче как будем ходить? — спросил Павел и дерзко взглянул на Егора.

Павлу ответил отец:

— Как ходили, так и будем.

Сам отец ходил первым, лоцманом, Егор — вторым, Павел — старшим помощником, Петр — младшим.

— А Веньямин? — разом спросили Павел и Петр.

— Подождет. Не могу я выдумать для Веньямина другой порог.

— Одному уходить надо из дому, — сказал Павел, не сводя глаз с Егора.

— И это дело. Пойдет Веньямин — держать не стану, Ширяевых немало по реке ходит.

— У Веньямина жена, дите. Куда он пойдет, в матросы? Сперва лоцманом надо сделать, потом гнать.

Не успел договорить Павел, как зашумела его жена, Степановна:

— И Маришке нечего жиреть в девках. Вон спина-то какая, на телеге можно ездить. Скоро в дверь не пройдет, расставлять дверь-то придется.

Лоцман покосился на сноху.

— Чем наперечила тебе девка?

— Тятенька, не надо! — Мариша зябко повела плечами и вышла. Следом за ней — Егор, отец, потом — все прочие. В доме остались одни маленькие, какие еще не умели ходить, но и эти, кто ползком, кто криком, погнались за большими.

Дом Ширяевых стоял у самой реки, позади него поднимался высокий крутогор, похожий на дугу. На горбинке крутогора, где был главный солнцепек, ширяевские бабы любили белить холсты. В тот день зеленая горбинка забелела, как под снегом: Мариша расстелила сорок холстов.

«Выбелю и уйду. Подберет какой-нибудь шелудивый михрютка. Глядите, братики и сношеньки, радуйтесь!»

Целый день бродила она около порога, все хмурилась, кусала губы и тешилась замыслом, что уйдет к михрютке, на весь Енисей ославит братьев и снох. Вспомнила, как приезжал на порог уполномоченный речного надзора, поглядел на Маришу и в удивлении хлопнул старого лоцмана по плечу: «Мастер, где ты раскопал такую сношку? Краля, прямо краля!»

Когда ему сказали, что Мариша — не сноха, а дочь, и лет ей только шестнадцать с половиной, уполномоченный долго не хотел верить, а на прощанье снова сказал: «Дорого стоит девка, дорого!»

«Дорого… Сношеньки готовы толкнуть в омут».

Вечером Мариша снова поднялась на бугор, собрать холсты: там росли сосны, и по ночам падала с них на холсты ржавая едучая роса.

«Нет, братики и сношеньки, не увидите этого. Вытолкнуть задумали, а я возьму да останусь старой девкой. Не избудете меня всю жизнь».

Собрав холсты, Мариша заперлась в клети, из сундука с приданым достала перину, две подушки, атласное одеяло, кружевную простыню и застелила кровать брата Егора.

«Спи: мне теперь не для кого беречь!»

Сама легла на груду холстов — тоже незачем беречь их — и заснула с радостной думой о брате: «Спи, Егорушка».

Разбудил Маришу свет, сиреневой полосой лег ей на лицо.

«Рассветает», — подумала она и высунулась в окно посмотреть, не пора ли вставать. В западной стороне неба млела сиреневая с красной оторочкой заря, восточная сторона была темной, — стоял еще вечер, времени не было и полуночи. В месяце мае над Большим порогом — долгие зори, едва погаснет вечерняя, как зажигается утренняя. Мариша пошла обратно к холстам, чтобы снова заснуть, по пути взглянула, как спит Егор, но постель была пустая, даже не смятая. Мариша испугалась, не сделал бы Егор чего-нибудь нехорошего, вспомнила Дорофея-прадеда и пустилась к порогу, напрямик, по острым, необтоптанным каменьям.

Егор сидел у порога. «Вот мученица!» — думал о реке. Он хорошо знал ее: до того, как стать лоцманом у порога, лет шесть плавал по ней. Шла она от границ Китая, и все горами: Монгольскими, Тану-Тувинскими, Саянами.

Проходя Хакассию, вырвалась было в степь, но и отдохнуть не успела, снова окружили горы, стиснули, загнали в щель, на порог. Здесь бежала она вся в пене, как под кнутом. Громко и вечно трубил ее ожесточенный голос. Над порогом стояло облако водяной пыли. В солнечные дни над облаком вздымалась радуга.

Задумался Егор… «Уеду… Пускай не лоцманом, пускай матросом, мальчишкой при кухне, все равно уеду!» Упрекал себя, что не сделал этого раньше, тотчас же, как понял, что не жить ему у порога. А сколько раз намекали братья и снохи: «Уходи!» Умерла мать, и пока не подросла Мариша, года три стирать порты и рубахи отдавал на сторону, хаживал и в нестираном. Пожалела однажды младшая сноха, Андреевна, а Веньямин заметил это и выбросил белье из корыта. Достирывал Егор сам.

Теперь он думает, что намеки были и раньше, с детства. В детстве постоянно виделся ему сон: едет будто Егор вдоль реки на пароходе, едет до самого конца, а в конце, у Ледовитого моря, встречает его прадед Дорофей, ведет на свою разбитую посудину и говорит радостно: «Вот спасибо, правнучек, догадался, приехал. Нет у меня сменного. Скоро сто лет будет, как стою на вахте без сна и без отдыха. Становись-ка к рулю, будешь моим сменным».

С тоской поглядел Егор вверх по реке — оттуда идут пароходы. Шли бы скорей!

— Ты чего? — спросил Егор Маришу.

— Стосковалась.

— Вот как… — Егор рассмеялся. И одеться как след не успела. — Сдернул свой бушлат, кинул сестре. — Надевай, нескладная!

Мариша закуталась в бушлат и, как маленькая, потесней прижалась к брату…

— Егорушка…

— Ну?

— Павел-то за себя хлопочет, Веньямин — одна придирка.

— Знаю, всяк за себя. Уйду — Павел станет вторым лоцманом, Петр — старшим помощником, а младшим — Веньямин. Складно придумали.

— Неужели уйдешь, уступишь?

— С первым пароходом. — Егор приоткинул бушлат, нашел сестрины руки, тряхнул их. — Прощай!

— Вот ни за что бы! — Мариша отодвинулась. — Назло осталась бы.

— Кому назло-то? Себе… Не уступаю, а сам… Давно надумал, сказать вот не догадался, а братцы поторопились.

Замолкли. Егор стал глядеть, как загорается утренняя заря. Скоро придет день, а там, глядишь, покажется какой-нибудь пароход.

Из тайги дунул холодный ветер. В тайге по глухим местам лежал еще снег, в низинах стояли озера вешней ледяной воды. Ветер забрался под бушлат, Марише стало холодно. Она отдала бушлат Егору и опять прямиком по каменьям вернулась домой, в клеть, убрала в сундук свою пышную брачную постель и устроила брату прежнюю.

II

На реке, чуть повыше порога, остановился пароход. Отец с Егором уехали туда. Егор скоро вернулся, никому ничего не сказал, взял лыки и ушел со двора к бане. Отец вернулся много поздней, вернулся пьяный, без шапки, бушлат на одном плече разорван, в волосы натрусилась желтая сосновая хвоя: когда шел, торкался плечами и головой о сосны.

Все, кто был недалеко, сбежались в дом. Старика не видывали таким пьяным; даже в храмовые праздники, даже на свадьбах своих сынов он крепко держался на ногах и сохранял ясную голову.

— Ландур купил пароход, — объявил лоцман.

— Ландур? — И сыны, и снохи, и внуки, что побольше, засмеялись: мелет старый несуразное.

Ландур — пароход… Кто поверит?

Ландур, он же Влас Потапыч Талдыкин, был соседом Ширяевых, родился на ближайшем от порога станке и всю молодость, лет до тридцати, промышлял там рыбачеством. Промышлял без интереса, лодка была вечно дырявая, бредни вязать не умел, рыба постоянно рвала мотню. А схоронил родителей, и крест поставить не задержался, избенку продал — на бредни охотника не нашлось — и отплыл в низы.

Немного погодя на Большой порог рыбаки завезли весть: работает Влас на сухой черте, перевозит спиртное из Енисейских земель в Туруханские, имеет особую лодку с тайником. Через год промышленник Феоктистов завез новую весть: появился Талдыкин в тундре, скупает пушнину. Туземцы обозвали его Ландуром[2].

Понравилось Ширяевым: Ландур… Языкастые туземцы-то. Больше всех понравилось это подростку Марише, запрыгала она на одной ножке из дома во двор, со двора к реке: Лан-дур-лан-дур-лан…

И рыбаки на станке, и Ширяевы недолюбливали Талдыкина. Сам собой — страшило: вислоухий, понурый, вздутое брюхо, в лице ни кровинки. Судачили рыбаки, что лазит Влас в чужие верши, уверяли, что Влас заглотил ужа, от этого и брюхо большое, и лицо постное: уж высосал.

И вдруг — пароход… Ну кто поверит! Пьяная болтовня! Но лоцман упорствовал: «Купил, истинно!» Он приковылял к окну, распахнул обе створки, показал на реку:

— Вон стоит. Полон товаров. Утром поведем, на Ландура батрачить будем. Времена!

— А ну, батя, придумай еще что-нибудь! — сказал, смеясь, Павел.

— Егор нанялся к Ландуру в помощники лоцмана. Ландур сватает нашу Маришку. Звал пароход глядеть.

— Все, батя?

— Все.

— Теперь иди спать. — Павел подхватил отца под руки и увел в горницу.

Еще посмеялись: «Чего только не придумает пьяная голова», и разошлись — сыны в лодочный сарай, Мариша искать Егора, снохи на огород, в коровник — младшие, Кузьмовна и Андреевна, работать, а старшая, Степановна, доглядывать и распоряжаться.

При свекрови старшая сноха, Степановна, была полнотелая, улыбчивая, любила петь, плясать, наряжаться, ездить в гости, принимать у себя. Глядя на нее с Павлом, говорили люди: «Вот пара: что — коренной, что — пристяжная!» И Павел был охоч до песен, плясок и нарядов. Пошла мода носить лаковые сапожки — купил; началась другая: таскать за голенищем нож — сунул и Павел; встретил на пароходе молодца: картуз набекрень, из-под козырька бараньей волной завитые волосы, брюки с напуском, нож куда-то спрятан — и Павел пошел так же, благо волосы курчавы от рождения. Было в них и разное: Степановна — уважительная, сладкоречивая, Павел — груб и нахален. Бывало, начнут журить Степановну: дом, хозяйство, дети, а ты одной собой занимаешься, — улыбнется виновато и скажет: «Простите, тятенька с маменькой. Больше не буду». А скажут Павлу: «Не к лицу тебе нож таскать, жиганствовать — женатый», — он сверкнет белками, изогнет толстые губы: «Не пора ли бросить учить — женатый», — и захохочет.

Умерла свекровь — и Степановна поджала губы: шутку, песню — не выманишь. Вставать начала до солнца.

— Кузьмовна, Андреевна!.. Гляньте, где солнышко-то.

Снохи делают, а Степановна шипит: «Не так, не этак, — и переделывает. — Забудьте свекровушку, теперь я устав веду». И до того привыкла ворчать, переделывать, что начала и на себя ворчать, за собой переделывать. Года через три растеряла все тело, разучилась наряжаться, лишилась сна, мечется по двору, как помело в печке, сама палка палкой, волосы растрепаны, будто и волос с волосом живут в ссоре; пальцы дрожат, ищут, что можно переставить, дернуть, — когда нет ничего дельного, перебирают складки на сарафане, крутят пуговицы. А Павел стал еще грубей и нахальней: чуть наперекор ему — заорет, не пощадит и отца; братья — на общую работу, он — на свою: поднимает новь Степановне под лен, везет продавать куделю. Задолго до раздела Павел и Степановна завели свое хозяйство: корову, свинью, овец, посевы.

— Лошадушку что же позабыли? — спросил как-то Веньямин.

— Зачем им своя лошадушка, — сказала Мариша. — Лошадушку не острижешь ведь, молока, маслица не продашь от лошадушки. А работать и на батюшкиной можно.

Степановна запомнила это и решила вытолкнуть Маришу поскорей замуж.

Егор сидел за баней, на пне, вязал берестяную дорожную укладку.

— Егорушка, верно сказывает отец про Ландура? — спросила, подойдя к нему, Мариша.

— Верно.

— И про тебя верно?

— Верно. Видишь, готовлю плетушку. Хороша? — Егор протянул свое плетенье. — Давай попробуем, черпнем из Енисея водицы.

Он был великим мастером на всякое рукоделье. Так плотно укладывал лыко к лыку, что в укладках Егорова плетенья можно было хранить воду. На покос ли, на жнитво ли воду всегда носили в берестяных плетеных бутылях: и уронить можно, не разобьется, и вода стоит холодной дольше, чем в стеклянной посуде; в постройках так пригонял бревно к бревну, что и самый тончайший луч солнца не мог отыскать щелки; лодки сшивал без гвоздей, деревянными шипами и замочками.

— Хороша, спрашиваю? — повторил Егор.

— Хороша бросить в печку. — Мариша отломила от соседней березы топкую вицу и начала ссекать головки жарков, которые цвели вокруг бани. Река в половодье взбегала на берег до самой бани, а уходя, оставляла озерки и лужи, они не просыхали до половины лета, и все это время в них цвели болотные цветы: жарки, курослеп, кувшинки.

— Гневаешься? — смеясь, спросил Егор.

— Гневаюсь… Из лоцманов вдруг в помощники; с Большого порога на дрянной пароходишко. И к кому? К Ландуру… Сам думаешь пароход нажить?

— Где нам пароход… Наживем Егора Иваныча, и ладно.

— Ограбил Ландур кого-нибудь, вот и пароход.

— А если честно? Ландур-то сватает тебя.

— Ты будешь батрачить, довольно с него и этого. — Девушка пошла к дому, на полдороге остановилась, крикнула: — Когда пойдете?

— Утром.

— Собрать тебя надо?

— Будет милость — собери.

Мариша приготовила шесть пар белья: стирать-то некому ведь!.. Шерстяную фуфайку, шапку, валенки: придется брату стоять у штурвала и по ночам и под сиверко; в полотенце завернула мяты: любил Егор чай с мятой; поставила тесто: к утру поспеют и подорожники.

Потом начала собираться и сама: надела бордовое платье, еще не надеванное, башмаки со скрипом, шелковой зеленой лентой перевязала волосы, на плечи кинула ковровый платок. Зашла в избу, сказала:

— Проводите, братики! Зазорно одной-то.

— Куда?

— К Ландуру, пароход глядеть. Сватает.

— Ну вот, один отдурил, другая зачинает.

— До свиданья, братики! — Поклонилась в пояс: — Не взыщите, если выйду за Ландура самокруткой.

— До свиданья, сестрица! Не взыщем…

Пароходная команда получила по чарке водки и спозаранку завалилась спать: наутро, чуть свет, выход на порог. Не спали только вахтенный да сам пароходчик — Ландур. Он сделал по палубе, наверно, больше сотни концов и все никак не мог размыкать тревогу, которая навалилась на него: то ему казалось, что шум порога становится громче — значит, пароход сорвался с якоря, мчится на подводные камни, — и Ландур бежал к якорной цепи; то слышалось ему, что по воде хлюпают плицы пароходных колес — значит, кто-то догнал его, остановится ниже и раньше проскочит на север, тогда неминуче идти по оборышам, — и Ландур хватал подзорную трубу, начинал оглядывать реку. Заботила и Мариша: пароходчиков на свете поменьше, чем девок, — это верно, только и то верно, что глупы девки, падки на брови да на кудри.

— Лодка от лоцмана! — крикнул вахтенный.

Приехала Мариша. Ландур обрадовался: стало быть, согласна, — и струсил: одна, стало быть, против лоцманской воли, а завтра лоцман поведет сквозь порог, дрогнет у лоцмана рука — и нет посудины, разбирай потом, отчего дрогнула, от обиды или по злому умыслу.

— Я — пароход глядеть, — сказала Мариша.

— А батюшка где же?

— Болен от ваших милостей.

— А братцы?

— Братцы — гордые, говорят: приглашенья настоящего не было.

Ландур растолкал сонного капитана, двух матросов, — берите лодку, везите Ширяевых!

Ширяевы приплыли все: и сыны и снохи — можно ли было усидеть дома, когда Ландуров пароход — не пьяная выдумка, а сущая правда; привезли и старого лоцмана, снохи вытрезвили его кислым квасом и огуречным рассолом.

Осматривали пароход. Был это промышленник «Барнаул», знакомый Ширяевым. Ландур переименовал его в «Север». Пароход небольшой, но устойчивый, морской формы и морского, винтового хода. По Енисею плавал три лета, шесть раз проводили его Ширяевы сквозь Большой порог. Пароход специально обдумывался под перевозку грузов: тесные каютки для людей и большой трюм для товаров, сильная машина, цепляй две, три барки — попрет. До последней щели был он загружен всякими товарами: в трюме мука, мануфактура, кучи сетей, круги канатов, на палубе горами ящики, бочки и бочата.

— Барышистая посудина, каждый вершок кует денежку, — сказал лоцман и мрачновато усмехнулся. Он был не в духе, даже шутки и похвалы у него получались злые. Понюхал мешки с мукой и пошутил: «Чудной народ азиятцы: товар с гнильцой любят». В трюме потянул носом и сказал: «Эй, хозяин, здесь недавно кабачок был?.. Шибко водкой разит».

Ландур пригласил гостей в каюту. На столе вино: белое, золотистое, бордовое, на закуску — икра, холодная осетрина, копченая селедка.

— Не обессудьте, — кивнул на стол. — Не так бы надо… А ничего не поделаешь: не дома живем, плаваем. — Разлил вино, протянул лоцману руку: — Ну, Иван Пименович, роднимся?

— Как Мариша. Я ни перечить, ни неволить не стану. Говори, дочка! — отозвался лоцман.

Все притихли, повернулись к Марише. Она повела бровями на Ландура.

— Твой пароход?

— Мой. — Ландур поспешно развернул купчую крепость — лежала она близко, в кармане, нарочно положил, чтобы показать в удобный момент.

Мариша повертела в руках купчую, поглядела на шелковые шнуры, на сургучные печати, сложила и вернула хозяину. Потом встала, поклонилась отцу в пояс.

— Не сердись, батюшка, если слово мое покажется неугодно. — Выпрямилась, повернулась к Ландуру: — Видала, твой пароход. А вот бредни вязать научился? Сперва научись, потом засылай сватов! Пошли, батя, пошли, братики! — и сама первая выскочила на палубу…

— Павел, Павел!.. — сдавленным шепотом позвал Талдыкин. — Останься!

Павел оглянулся на отца, на Степановну, — отец уходил, жена приостановилась, — и остался. Талдыкин кивнул Степановне:

— Ты чего ломаешься? Отдельного поклона хочешь? Поклонюсь. Я не как прочие, гордые.

У Степановны выше головы вспорхнули руки.

— Влас Потапыч, было бы чем гордиться.

Сначала разговор не клеился, угощались молча: Павел с Талдыкиным пили водку, а Степановна — рюмочку золотенького, рюмочку бордовенького, рюмочку беленького.

Первым не выдержал молчания Павел:

— Сестрица не иначе губернатора ждет. Хо-хо!

Но Влас Потапыч не подхватил разговора, и Степановна перевела его на торговлю.

— Научили бы, Влас Потапыч, мово мужика торговле. Прилип к порогу; молила, кляла — не отстает. Тебе, Влас Потапыч, он не помешает. Так и накажу: «Павел, иди торгуй, к Влас Потапычу… — Степановна сжала руки в сухие бугорчатые кулачки, — благодетелю своему, не мешай».

Павел удивленно завертел глазами: до этого раза и слова не было о торговле. Жена погрозила ему бровью: молчи.

Талдыкин налил Степановне золотенького, заметил, что понравилось.

— Не то что Павлу — татарину злому не пожелаю очутиться в нашем омуте. — Талдыкин твердо поставил порожний стакан. — Татарину злому…

— Это в торговле-то? — вспугнулась Степановна.

— Да, в торговле. Всех завидки берут: у Талдыкина пароход. Хомут, а не пароход. Пять годов жизни в него вбухал, а ночей бессонных, забот — не счесть! А сласть какая? Одни тревоги: вот стукнется о какой-нибудь лешачий камень, вот выкинет бурей на берег, вот захватит льдом. Дрожишь, как черт от ладана. Порог куда спокойней. Не расшибется, не утонет. Вечный капитал…

Талдыкин закрыл глаза, откинулся на спинку дивана: был он неречист и задохнулся. Павел и Степановна переглядывались, пожимали плечами: порог — капитал… Ширяевы век у порога, а богатых не видно что-то.

Отдышался Талдыкин, налил по новому стаканчику. У Степановны дрожала рука, плескалось вино: трусила, вдруг Влас Потапыч больше ничего не скажет.

— Порог многих пароходов стоит. Конечно, с умом если… — продолжал Талдыкин.

— Без ума и лапоть не сплетешь, — не утерпела Степановна. — Наших бог обидел умом-то, лапти и те покупные. Влас Потапыч, открой! А мы уж, мы…

Талдыкин погрозил Степановне пальцем:

— Ох, ловка! Себе во вред говорить буду. Знаешь? Вот, к примеру, один случай. Остановился у порога Феоктистов, а погодя немного, скажем, я. Можно меня на порог первого?

— Да кого же, неужели Феоктистова! — Степановна даже привскочила.

Но Талдыкин пригвоздил ее к стулу:

— Я Павла спрашиваю… Ну, Павел?

— Можно. Скажем Феоктистову: «Неладно, мол, остановился, не на месте». Он в реке-то ничего не понимает.

— А я, само собой, в долгу не останусь. И другие случаи могут быть. — Опять погрозил Талдыкин Степановне. — Ловка. Понимаешь, на что меня вынудила? И мне ведь сказать могут: не там стоишь.

— Разрази господи! — Степановна перекрестилась.

Потом заговорили о деле, якобы ради которого Талдыкин задержал Павла: он просил огородить родительскую могилу и положить на нее камень, — самому некогда, в разъездах все. Сговорились за сто рублей. Талдыкин тут же отсчитал деньги.

И по дороге домой, и дома в постели Степановна долго гадала, какие могут быть случаи на реке. Догадавшись о чем-нибудь, шептала Павлу в ухо: «И двух пароходов не надо ждать. И одному сказать можно: не там стоишь, нанимай лоцмана и переходи на другое место. А то… вода, мол, нескладная. По такой не водим. Жизнью рискуем, жизнью… Жизнь-то немало стоит».

III

Утром Егор и старый лоцман выехали на пароход, поднялись в штурвальную будку. Егор поставил в угол дорожную плетушку, валенки, чайник, сверху положил тулуп, бушлат, узелок, шапку: тут, у штурвала, ему и работать, и есть, и спать на короткой скамеечке, скрюча ноги.

Загорелась заря.

— Ну, батя, поехали! — Егор перекрестился.

Крепко, в четыре руки, держали рулевое колесо. Старик, вспоминая вчерашнее, гордо поглядывал на Ландура, который был на мостике: «Что… узнал батраков Ширяевых?»

Как огромные бородавки, торчали по всей реке черные камни, то гладкие, зализанные, то ноздреватые. Над каждым стоял гребень воды и пены, насквозь пронизанный светом зари. Было красиво, будто расставили красные флаги по реке, играют, вьются они под ветром. Пароход кидало носом, кормой, бортами. С камней на палубу лентами, стружкой летела вода. Казалось, что берег, небо, лес идут кру;´гом, падают.

Когда и миновали порог, долго еще держались за штурвал оба. Егор наконец очнулся, отпустил штурвал, обернулся к порогу. Немало было хожено, работано, пережито. В первый раз вышел он лет двенадцати, тайком от отца, один, в лодке. Камни пощадили шального мальчишку. Потом, будучи лоцманом, выходил в туманы, в грозы, по ночам, не с барками и пароходами, а с плотами: две ленты — пять тысяч бревен, и камни прощали ему эту дерзость. И теперь, в последний раз, отпустили с миром.

Егор склонился к отцу.

— Благослови, батюшка! — и перехватил штурвал. — Тебе домой можно.

На бугре, где расстилали холсты, махала голубой косынкой Мариша. Было ей грустно, грустно, как по мертвому: брат уходит к морю, а море далеко, так далеко, будто и не в жизни…

И до той поры, пока стояла она, стоял на капитанском мостике Ландур. Давно, когда еще по заводям Енисея волочил дырявые бредни, приметил он эту смуглую бойкую девчонку и потом, не переставая, думал о ней: «Вырастет, будет моя», — и каждую весну радостно прибавлял к ее возрасту новый год. Думал, когда в черные ночи под ветром и бурей перевозил водку; думал, когда бродил в низах, по становищам остяков и эвенков; думал, когда покупал пароход: «Будет моя».

Девчонка выросла озорная и гордая, надула и осмеяла его. Но Ландур остался глух к обиде.

За сутки дошли до Ангары. Там исчезли ночи, от заката до восхода горела сплошная заря. Ландур приказал идти без остановок, полным ходом. Капитан то и дело поднимал рупор:

— Ярцево, Ворогово, Черный остров, Лебедь!

— Мимо! — кричал капитану Ландур. — Мимо!

С одинаковым презрением оглядывал он маленькие, в пять-шесть домов, станки и большие промысловые села. Что ему делать в них, покупать кедровые орешки? Даже Енисейск прошли мимо, а Енисейск — город, там удобная пристань, тысячи люду и бойкая торговля.

В трое суток выбежали за Подкаменную Тунгуску. Побережные горы отступили вдаль от реки, на восток; теснины и пороги остались позади; Енисей снова раздвинулся вширь, на десять километров раскинул берега, украсился островами. В тайге, которая непроглядным сплошняком тянулась от Большого порога, чаще и чаще заголубели просветы; пошел на ущерб угрюмый кедрач, подпиравший небо; его темную многолетнюю зелень перебивала светлая, только что родившаяся зелень лиственниц; осмелели березы, уже не одиночками, а рощами выходили они к реке, толпились по островам. Зори пошли на убыль, почти весь простор суток заполняли дни; близился Северный полярный круг, за ним — тундра, там все лето незакатно светит солнце.

— Курейка! — объявил капитан.

— Мимо! За Курейкой средний! Ландур поднялся на мостик и начал рыскать подзорной трубкой по берегам. Разглядел зеленый мысок с голой песчаной обочиной, намытой недавно и еще не успевшей прорасти травой, на мыске два шалаша, крытые берестой, на песчаной обочине сеть, распяленную меж кольев для просушки, в заливчике две остроносых лодки.

— Тихий!

Когда пароход поравнялся с мыском, Ландур поднял рупор.

— Чьи чумы?

— Большого Сеня-я… — донес береговой ветер.

Ландур повернул рупор к матросам:

— Отдай якорь!

Остяк Большой Сень еле-еле поднялся на палубу. А давно ли был он первым молодцом на весь Туруханский край. На Енисее и двух Тунгусках, Подкаменной и Нижней, люди не знали охотника, равного Сеню. Из сотни белок только двум-трем он портил шкурки, остальных убивал в глаз.

Давно ли был он счастлив, удачлив, весело поглядывал на реку, как сбрасывала она лед и озорной вешней водой взбегала на крутой берег. Думал: «Скоро поплывут купцы, снова будет мука, чай, табак, сахар». Женка думала о теплой шали, о разноцветном бисере: она сплошь, всяко-всяко, забисерит свои унты. Старший сын Кояр — о двуствольном ружье. «Сразу два выстрела, сразу падают две белки», — морочил он младшего брата. Младший удивлялся, зарился на такое ружье, но купить в первую очередь хотел все-таки не ружье, а складной нож.

Река сбросила лед, отыграла на берегах, снова улеглась в русло. Однажды под вечер к шалашам Сеня пристала большая закрытая лодка. Приехал купец, высокий и широкий, под стать Большому Сеню, только не такой прямой и скуластый. Он горбил спину, голова с огромными, как лопухи, ушами понуро висла к земле, живот был похож на полупустой мешок, глаза все что-то искали под ногами.

Сень наклонился к женке и шепнул: «Ландур».

Торговать решили утром, при полном солнце, а вечером выпить: Сень натосковался по выпивке за зиму, а купец промок и зазяб на реке. Водка у купца была дешевая — кинет Сень беличью шкурку, купец подносит стаканчик. На втором стаканчике женка с Кояром охмелели, заснули на песке у костра, на четвертом охмелел и Сень, лег рядом с женкой. Засыпая, подумал: «Кака беда — восемь белок. В турсуках-то и соболя и лисы».

Младшему остячонку, который никак не хотел засыпать, Ландур сунул стекловидный леденец и начал собираться дальше: из шалаша перенес в свою лодку турсуки с пушниной, забрал все весла от лодок Сеня, а выбравшись из спокойного, почти непроточного заливчика на стремнину, спустил весла в реку. Белой длинной вереницей поплыли они вниз, к океану.

На другой день к Большому Сеню приехал сосед Яртагин. Сень делал новые весла. Яртагин спросил, где же старые. «Стали ненадежны», — ответил Сень. Яртагин протянул к Сеню пустую ладонь; Сень догадался, что Яртагин приехал закурить и Сень закрыл глаза: нету закурить.

Яртагин удивился:

— Купец сказывал, ты хорошо торговал. Купил целый ящик табаку.

— Вижу, торговал и ты. И тебе Ландур оставил ящик табаку, — сказал Сень и отвернулся от Яртагина.

Гость вздохнул и понуро, спотыкаясь на гладком месте, пошел к своей лодке. Когда он взялся за весла, немножко приободрился: торговал он все-таки не так уж плохо, у него хоть весла остались, а Сень продал и весла.

Всего-навсего прошли четыре маленьких года, в каждом по одной зиме и по одному лету, весну и осень можно не считать, они здесь короткие, а Сень уже совсем не тот, стоит — держится за поручни, и сыновей у него — одни Кояр, младший не захотел, видно, жить в холодном шалаше, без хлеба, без перочинного ножа и умер.

Сень торопливо бормочет, что с половины зимы ели белку, а когда выбрались из тайги к реке, вплоть до полой воды копали коренья, толкли березовую кору. Женка лежит в цинге, забыла про шаль и бисер, сын молчит про ружье, теперь бы им какой-нибудь завалящий сухарик.

— А мука где? — Ландур глядит в счетную книгу. — Сорок пудов брал муки-то.

— Брать — брал, только скоро съел.

— Не распускал бы брюхо. Хочешь есть — иди собирай барахло, чалься к пароходу!

Сень опять: женка плоха.

— Я что сказал? — Ландур хватает рупор: — Эй, ходи, якорь!

Скрипит якорная цепь, бегом кружат матросы ворот, Сень и Кояр, спотыкаясь и падая, переносят в лодку шалаш, котел, сгоняют собак, а Ландур кричит: «Живо, живо!» — ему все мерещится: вот-вот догонит его Феоктистов.

Погрузили все, утрясли, постелью сложили невод, перенесли на него женку, вахтенный матрос кинул с парохода канат, Сень подхватил его — и флотилия двинулась. На берегу остались три оленя, один пес, старый шалаш, лодка, дырявая сеть и сторож этого добра — двенадцатилетний Кояр.

На следующей остановке принес пушнину остяк Яртагин. Начался обычный Ландуров торг: Яртагин остался без пушнины, без хлеба и в долгу. Он ходил за Ландуром по палубе, хватал его за руки.

— Как жить, как? Бери неводить, буду как молодой.

— Какой ты неводчик, — огрызался Ландур. — Труха!

Был Яртагин стар, худ, сгорблен, глаза слезились.

— Надо умирать? Скажи, умирать?!

— Зачем умирать? Давай на пароход девку!

На палубе появилась дочь Яртагина, Нельма. Она была как большая тряпичная кукла: на плечах рваный меховой балахон, голова и лицо закутаны старой рыжей шалью, на ногах чулки из лоскутков оленьей кожи.

Нельму окружили матросы, сдернули с нее шаль.

— Э-ге, красивенькая!

Один ткнул пальцем в грудь: и тугонькая!

— Отойди! — крикнул матросам Ландур, взял Нельму за подбородок. — Будешь пароход убирать, понимаешь, пароход… Хлеб будет и одежа будет.

Нельма метнула глазами на отца, на матроса, на Егора: надо было узнать у кого-то, отчего так подешевел хлеб, раньше давался он за пушнину, зарабатывали его охотники, а не девки.

Остановилась взглядом на Егоре, подумала, что этот человек чужой тут: стоял он особняком на мостике, странно одетый, — кругом весна, солнце, а на нем теплый бушлат, валенки, шапка — наверно, несчастный, больной и ее, несчастную, не обманет.

Егор положил ладонь на ладонь так, что из пальцев получилась сеть. Нельма поняла, обрадовалась и сама сделала руками такую же сеть.

— Что? Неводить… — Ландур нахмурился. — Неводчиков у меня много, а пароход подмести некому. — Поднялся к Егору. — Какие неводчики… нахлебники! Девку вот жалко. Эй, Яртагин, чалься!

Потом со своей высоты Егор частенько высматривал в остяцких лодках черноволосую голову девушки с широким желтоватым лицом, с косоватыми в густых ресницах глазами. Находил и приподнимал шапку: «Здравствуй!» Голова кивала торопливо: «И ты здравствуй!» Потом надолго куда-то пряталась.

Как угорелое, без отдыха кружилось северное незакатное солнце. Куда ни глянешь — редины, просветы. Вместо сплошной тайги — жиденькие перелески корявых березок, лиственниц, ползучий тальник. Потом и это исчезло, во всю ширь земли раскинулись моховые болота и озера.

Ландур гремел:

— Отдай якорь! Ходи!

На палубе мелькали новые и новые лица, гудели пьяные голоса. Один за другим исчезали с берегов шалаши, за пароходом удлинялся хвост лодок: к лодке Сеня причалился остяк Яртагин, к нему — эвенки, долганы, юраки.

Конец пути был на пороге океана, у пустынных Бреховских островов.

Рыбаки расселились по островам неводить, матросы стали к бочкам солить рыбу, Егор Ширяев получил толстую, как библия, книгу для записей, огромные счеты и старые лживые весы: на время путины Ландур назначил его приемщиком рыбы.

Но не прошло и недели, как Егор был разжалован, Ландур обнаружил за ним неслыханное преступление: Егор, оказалось, исправил весы; когда сдавали осетрину, так и записывал: осетрина; а если сдавали костерь, то — костерь. К весам встал более надежный приемщик: весы испортил, осетрину переписал на костерь, а костерь — на селедку.

— Тебе придется к бочкам, на засол, — сказал Ширяеву Ландур.

— А я, пожалуй, совсем уйду. Свет велик, разминемся.

И Егор уехал на дальние пески к Яртагину.

Минул день, другой, а Егор все жил у Яртагина, помогал тянуть невод, потрошить рыбу, собирать дрова, по ночам охранял лодку и рыболовные снасти, около них на берегу устроил и постель.

Однажды Яртагин спросил осторожно:

— Ландур будет ругаться?

— Не будет. Я ушел от него.

— Ушел? — озадаченно пробормотал Яртагин. — Нельма, ты слышала? Ушел?

Не понимала и она: от Ландура еще никто не уходил, попробовал один остяк уйти к другому купцу, но тот не принял его, вернулся остяк к Ландуру и кланялся в ноги. Нет, если уж кто связался с Ландуром, тому не уйти, от Ландура одна дорога — в могилу.

— Ушел? Куда ушел?

— Куда захочу. Сегодня у тебя, завтра могу туда, — Егор махнул на север, к морю, — послезавтра туда, — махнул на юг, к тайге.

— Можешь и туда? — Яртагин показал на восток, на Таймырскую тундру. — И туда можешь? — показал на запад, на тундру Ямало-Обскую.

— Куда угодно, как ветер. Теперь я на Ландура — тьфу! — Егор сплюнул и растер плевок сапогом. — Вот так!

Яртагин бросил чистить рыбу, поманил Нельму, и оба уехали на соседний остров к Большому Сеню, может быть, он растолкует такое небывалое дело. Погодя немного, на пески Яртагина высадился Большой Сень, с ним человек двадцать рыбаков. Целый день по реке сновали лодки, весь многочисленный люд, промышлявший у Бреховских островов, перебывал у Яртагина. Старик размахивал руками на все стороны света и воинственно шумел: «Он может туда и туда. Ландур ему — тьфу! — Хватал горстями песок, кидал в ветер, песок улетал пыльным облаком. — Вот Ландур».

Рыбаки ахали, боязливо оглядывались и тесней грудились к Егору. Уезжая, крепко стискивали ему руку и говорили: «Игар Иваныч, приходи гостевать! Игар Иваныч, не забудь нас!»

Была ночь, правда только по званию, а на деле — не то утро, не то вечер. Светило солнце, летали чайки, кое-где по островам курились костры, может быть — последние вечерние, а может — первые утренние. Солнце было красноватое и не лучистое, как при лесном пожаре. Вода, чайки, пески тоже красноватые. Егор сидел на опрокинутой лодке, думал, куда бы скрыться от солнца и от комаров: пора, Игар Иваныч, спать, пора!

Из шалаша вышла Нельма, остановилась шагах в двух от Егора.

— Потеряла что-нибудь? — спросил Егор.

— Нет.

— Гуляешь?

— Нет.

— Садись, посиди!

— Нет, Игарка.

— Что, как?

— Игарка…

Он наконец догадался, что относится это к нему.

— Ладно, пускай буду Игарка. А пришла-то зачем?

Нельма еще раз сказала ласково: «Игарка», рассмеялась и убежала.

IV

Егор, Яртагин и Нельма тянули невод.

Приехал промышленник Феоктистов, откинул с лица черную сетку-накомарник, огладил пышную рыжую бороду.

— К тебе, Егор Иваныч… зову старшим лоцманом.

Егор продолжал тянуть невод. Феоктистов шел рядом.

— Мы не какие-нибудь Ландуры. Мы, сам знаешь, купцы древние. Плату положу добрую, семь красных в месяц. Будет тебе отдельная каюта и харч капитанский.

Таких благ не имел ни один из енисейских лоцманов, даже на Большом пороге. Феоктистов не сомневался, что Егор согласится, и он сегодня же объявит по всем островам: мы, Феоктистовы, не чета Ландуру, у нас все — первый сорт: пароход из Англии, рыболовные снасти из Норвегии, у рулей стоят не пьяницы и шаромыжники, а знаменитые лоцманы Ширяевы. Прощайся, Ландур Талдыкин, с севером. Мой будет, мои будут туземцы. Первый пароход у порогов чей? Феоктистова. Первый у Бреховских? Феоктистова. Пушнина высший сорт у Феоктистова. Гуляй, Влас Потапыч, по оборышам! Не умел держать Ширяева, грызи локоток!

— Брось ты невод. Нашел тоже дело — батрачить… У кого, где… — Феоктистов фыркнул на оборванного, босого Яртагина, надернул накомарник.

Невод подвели к берегу, выбрали в лодку. Яртагин от усталости и удушья пал на песок. Нельма взялась разделывать рыбу. Егор остановился с Феоктистовым.

— Наведайся через месяц. Тебе не к спеху ведь: пароход до осени стоять будет, а у меня тут дело.

— Дело? — Феоктистов окинул глазами нищенское хозяйство Яртагина, — ветродуй-шалаш, старенький залатанный невод, темная полусгнившая лодка — какое тут дело?

И Егор прикинул: за месяц починю лодку, свяжу новый невод. Тем временем увижу, уезжать ли. Здесь неизбежен новый молодой хозяин. Нельма — тихая, работящая, хорошей женой будет. Не беда, что остячка, все люди — трава одного посева. Поживем, научимся понимать друг друга.

— Через месяц, — сказал Егор и пошел чистить рыбу.

А Нельма выхватила у него нож и забросила далеко в песок, потом сбегала в шалаш, вынесла Егорову плетенку: если тебе купец милей нас — таких мы не держим, можешь уходить хоть сейчас.

— Ну, вот и уладилось, — Феоктистов подхватил плетенку. — Едем! Ты — то да се, дело, а у них просто: нет тебе здесь никакого дела.

Нельма отняла плетенку у Феоктистова и переставила подальше от Егора: подумай, надо ли уезжать. Егор потянулся за плетенкой, но тут Яртагин схватил его за руку.

— Мил человек, останься! Ты — мой гость. А девка, что девка? Я выгоню девку. Я — хозяин, девки выходят замуж, всякая девка — гость. А как может один гость гнать другого? Не может! Девки ничего не понимают в людях. Ох, девки! Лучше бы не родились!

Егор махнул Феоктистову: отчаливай! Он не мог уехать от Яртагина просто и грубо, как бревно — ткнется о крутой, каменный берег, отскочит и плывет дальше.

Феоктистов ругнулся и уехал. Нельма с явной радостью унесла Егорову плетенку обратно в шалаш. На взгляд отца она поступала непонятно. Но что понимают мужики в девичьем сердце?!

С океана подул ветер, на реке разыгрались белоголовые волны. Рыбаки знали, что ветер с океана — самый лютый из всех ветров, и вытянули на берег невода, лодки перенесли подальше от воды, с песков на взгорки, сами укрылись по шалашам.

Яртагин чинил обувь, но шило часто и подолгу дремало в руке; Нельма рылась в кошеле, где хранила матерчатые и меховые лоскутки, нитки, бисер, руки ее двигались задумчиво и равнодушно, глаза без всякого интереса разглядывали яркие вещицы; Игарка лежал на циновке из болотной травы — осоки и думал: вчера еще звали в гости, величали Игаром Ивановичем, а сегодня, похоже, гонят.

Буря начала затихать. Игарка решил уехать, а на прощанье собрать побольше дров: станут готовить обед ли, чай ли и поневоле вспомнят его.

Начал одеваться. Нельма спросила, куда он. Егор сказал, что пойдет собирать плавник. Дома у него всегда делают так: как непогодь, так по дрова, и успевают не тратя погожего времени заготовить столько, что круглый год топят без оглядки.

Нельма поспешно спрятала в кошель лоскутки и бисер. Вышли. Плавник густо устилал низменную обочину острова. Тут было все, что произрастало на берегах великой реки: кедры, лиственницы и березы, ольха и ель, пихта и корявый тундровый кустарник.

Собрали две большие груды, запас на целый месяц, но Игарка сказал:

— Соберем-ка еще, на все лето.

Запасли на все лето, а Игарка опять:

— Соберем-ка еще!

— Еще? Зачем еще? — удивилась Нельма.

Тогда ваш шалаш будет самый теплый во всей тундре.

Нельма сказала, что впервые видит такого человека: пришел в гости, а сам тянет невод, чистит рыбу, собирает дрова.

— А ты бы как хотела: пообедал, напился чаю и ушел? — спросил Игарка.

Нельма промолчала.

Река затихла, поплыли лодки. Пришло Егору время прощаться, говорить последние слова. Он выбрал удобный гладкий камень и сказал:

— Посидим, отдохнем!

Нельма согласилась. Была она в этот раз на удивление тиха и послушна. Егор погладил ей волосы, она не рассердилась, взял погреть зазябшие руки, не отняла. Егор сначала думал, что погреет Нельме руки, погладит волосы, потом встанет и уйдет, а теперь понял, что уйти не может.

— Я бы лучше совсем никогда не уходил от тебя…

Домой вернулись они ночью, когда в шалаше давно уже откурился вечерний дым и остыл ужин.

— Нельзя ходить так долго! — упрекнул Нельму отец. — Видишь, надо новый огонь, новые дрова.

— Дрова! Игарка, ты слышишь, отец жалеет дрова.

Нельма развела большой жаркий костер.

— Отец, пойди погляди, сколько у нас дров! — и кинула в костер все, какие были в шалаше.

Игарка взял лодку, сказал, что поедет навестить Большого Сеня, вернется скоро и тогда перевезет дрова поближе к шалашу.

Вернулся он рано утром, с Сенем. В руках у Сеня был крупный серебристый осетр. Сень вошел к Яртагину один. Игарка остался у реки.

— Здравствуй, Яртагин! — сказал Сень. — Вот Игар Иваныч посылает тебе подарок. — И протянул Яртагину осетра.

— Какой Игар Иваныч? — спросил Яртагин.

— Игар Иваныч, лоцман. Приехал к нам с Ландуром. Потом он ушел от Ландура, теперь живет, как ветер. Игар Иваныч умеет водить пароходы, гонять лодки, ставить паруса. Игар Иваныч самый справедливый человек на свете.

— За какое добро одаряет меня Игар Иваныч? — еще спросил Яртагин.

— Он просит твою дочь Нельму.

— А как я буду один? Кто будет разводить очаг и тянуть невод?

— Игар Иваныч придет в твой шалаш и будет поддерживать очаг, тянуть невод и беречь твою старость.

Тогда Яртагин принял осетра: он был согласен отдать Нельму Егору.

Яртагин, Большой Сень и Егор уехали созывать гостей, а Нельма сдернула свой девичий полог, достала два старых платья и села шить из всего этого новый полог на двоих.

Месяц прошел только наполовину, а Феоктистов приехал снова.

— Ну, Егор, завтра встанешь за руль.

— Примешь с женой? — Егор подумал, что Яртагину и Нельме будет гораздо лучше в теплой пароходной каюте, чем в дырявом шалаше-ветродуе.

— Милости просим! — Феоктистов гостеприимно раскинул руки.

— И с отцом примешь?

— Это с каким? Старый лоцман думает бросать порог?

— Нет. — Егор кивнул на Яртагина. — С ним.

— С ним? — Феоктистов закрыл лицо сеткой. — Комары проклятые! — Шага на два отступил от Егора. — Жена. Отец. Ха! Не нашлось тебе русской?! Каютка, знаешь, на троих-то мала будет, — и уехал.

V

Северное лето кратко, как взмах птичьего крыла. Уже в начале сентября небо стало высоким и льдистым, с зеленоватой поволокой, а со второй половины месяца каждую ночь падал иней и держался до полуден; к концу месяца в заливах зазвенел ледок, разбиваемый волнами.

Ушел наверх Феоктистов, велел гудеть отход и Ландур. В тот же день все рыбаки съехались в главный стан, острова опустели, лишь кое-где продолжали чадить не залитые второпях костры.

На островах была каторга: сначала день и ночь пекло незакатное солнце, потом пронизывали до костей дожди и ветры, не утихая ныли у рыбаков простуженные ноги, люди кашляли кровью, а работа, как река, шла без остановок — валился наземь один изнеможенный работник, его место сейчас же заступал другой.

На стане шла погрузка, с берега на пароход в три потока катили бочки с солониной. Пришлось катать и Яртагину с Игаркой. Но это ничего, всего один день, а завтра — расчет, свобода!

Прогудела по палубе последняя бочка. Ландур поднял рупор:

— Убрать сходни!

Подхваченные расторопными матросами сходни взмыли на палубу. Ландур повернул рупор к берегу, к толпе озадаченных рыбаков.

— Чего стоите, орда немытая?! Чальтесь! Расчет будет дорόгой.

— Хо! — вздохнул Яртагин. — Расчет дорόгой, знаем… — и уныло поплелся к лодке.

Восьмые сутки поднимается пароход вверх по реке. За все время были только две стоянки: брали дрова. По пятам за пароходом гонится зима, берега уже окаймлены сплошными закраинами, раза два падал снег.

Пароход идет серединой реки, где быстрее и выше хлещет волна, но и тут густеет сало, липнет к бортам, к рулю, к буксирам. За пароходом — длинный хвост рыбацких лодок: скоро Курейка, тысяча верст от Бреховских островов, а хозяин еще не приступал к расчету. Когда проходили Дудинку, долганы ездили за расчетом на пароход, но хозяин даже не вышел из каюты, матросы тумаками вытолкали рыбаков обратно в лодки. С той поры долганы молчат, тоскливо поглядывают назад, где остались родные места. В усталых глазах одна упрямая дума: «Будем погибать. Река вот-вот станет, придется раскидывать шалаши где-нибудь у Туруханска, потом, когда лед окрепнет, пробираться домой пешком, кому на Хантайку, кому на Баганиду, кому на Пясино. Придется погибать».

Смерть уже пришла в лодки: у долгана Вакуйты умер новорожденный первенец-сын. Труп в лодке — лежит среди живых. Мать как-то ночью недоглядела, и голодные собаки отгрызли у мертвого ребенка два пальца на руке и ухо.

Вдалеке, сквозь пасмурный день, собаки Яртагина распознали родной мысок и забрехали. Яртагин выполз из-под тряпья, где спасался от ветра и от холодных брызг, которыми забрасывали лодку пароходные винты, поднялся во весь рост, сложил трубой ладони и крикнул: «Хозя-яин, давай расчет!»

Ветер перехватил Яртагину горло, старик закашлялся и уполз обратно в тряпье. Игарка даже не взглянул на мысок, все борется с водой, которая восьмые сутки хлещет через борт в лодку.

И в лодке Большого Сеня забрехали псы, и Сень долго кричал сквозь ветер и шум реки: «Хозяин, расчет!» — но ответа не дождался.

Наконец Игарка вычерпал из лодки воду, Нельме велел встать к кормовому веслу, сам взялся за бортовые. Почуяв сильные, опытные руки, лодка быстро догнала пароход. Игарка бросил чалку на кнехт и — к Ландуру, прямо в каюту.

— Давай расчет, мы приехали.

— Ты у меня не работаешь. — Ландур скрипуче хохотнул. — Свет-то велик. Забыл?

— Расчет Яртагину.

— А… Слышал, что ты женился… Там, у порога, вашим-то сказывать аль нет?.. Ты сядь! Поговорим, погреемся. — Ландур сунулся к шкафчику, налил два стакана водки. — Лучше, пожалуй, смолчать. Ширяевы — народ почетный, гордый, в доме невеста… Ну, благословясь!..

Егор отодвинул стакан.

— Расчет!

— В Туруханске. У меня самоеды и долганы не рассчитаны.

Егор набил и торопливо, по-голодному, высосал трубку, потом молча вышел и — знакомыми лестницами, коридорами, прямо к якорю. Якорь с визгом ухнул в реку, в трюме покатилось что-то гулкое и так ударило в борт, что пароход весь дрогнул, вплоть до трубы. На палубе, в кубрике, в машинном отделении, по лестницам барабанной дробью загукали каблуки. Егор выхватил весло из бортовой шлюпки.

— В воду мерзавца, в воду! — кричал Ландур. Матросы топтались на месте и, сощурившись, поглядывали на шлюпочное весло в руках Егора. Ландур вдруг стих, начал шарить по карманам.

— Всем, всем. Самоедам, долганам… всем расчет! — требовал Егор и грозился веслом.

В это время из-за борта высунулась Нельма.

— Игарка!.. О, Игарка!..

— Разбойник твой Игарка! — крикнул Ландур и сбросил с кнехта чалку.

Лодка, подхваченная течением, быстро пошла вниз. Нельма в страхе за Игарку позабыла, что у лодки есть весла, стояла, подняв руки, и все повторяла:

— Игарка, Игарка!

— Весла! — кричал Игарка. — Весла! — и потрясал веслом от шлюпки. Когда наконец Нельма поняла его, Игарка бросил весло и прыгнул в воду.

Между Курейкой и Дудинкой, на левом берегу Енисея, Егор с Яртагином поставили шестиаршинную избенку, Нельма зажгла светец, — и скоро по всему северу, от Туруханска до моря стало известно, что появилось новое зимовье, Игарка. Потом и вся местность кругом стала зваться Игарка.

Строились поздней осенью. На берегах и на реке лежал глубокий снег. Место выбирал Яртагин по памяти, и, когда сошел снег, оказалось, что не ошибся: оно было удобное и богатое. Берег внизу отлогий, песчаный, удобный для неводьбы. В лесу за избенкой посверкивали озерки, туда в полую воду заходило много рыбы. По полянам росла брусника и голубика, на кочках — грибы. Напротив зимовья, у правого берега Енисея, был порядочный лесистый остров, за ним — неширокая спокойная протока, где можно было неводить в любую погоду. Весной на берега и на остров налетало много уток, гагар, гусей. В лесу над протокой в первое же лето Игарка не раз замечал медведей и росомах.

Первым на огонек нового зимовья пришел Вакуйта. Из Туруханска, куда завез его Ландур, он пробирался в родные места на Пясино, там у него стоял зимний чум и в стаде соседа паслись четыре оленьих головы.

Вскоре после младенца-сына у Вакуйты умерла и жена. Вакуйта зашил оба трупа в одну малицу и спустил в реку, одному было невозможно уберечь их от голодных псов. В Туруханске Вакуйта потребовал расчет, а Ландур вспомнил за ним какой-то старый долг. За рубль серебром продал Вакуйта летний шалаш, лодку и побрел домой. За ним шла хромоногая собака, она взвизгивала от боли, от голода, от бессильной, еще не утихшей ярости на волков, которые перекусили ей ногу.

Прожил Вакуйта у Игарки неделю, потом благословил гостеприимный дом и пошел дальше. Игарка не удерживал его, накануне он пересчитал свои запасы продуктов и решил: гость уходит в самое время. Пес Вакуйты долго стоял на пороге и лаял вслед хозяину, стараясь доказать, что хозяин поступает глупо — уходит от котла, в котором ежедневно бывает рыба. Но Вакуйта все-таки уходил; тогда побрел и пес, опустив голову, удрученный недоступной его уму тайной человеческих поступков.

Вакуйту сменил Большой Сень, он привез Игарке пачку радужных бумажек от Ландура. Радужные лежали на столе. Сень, Яртагин, Нельма что бы ни делали, — говорили, ели, курили, — а глядели все туда, на радужные. Яртагин с Нельмой никогда не видывали такого богатства. У Большого Сеня случалось богатство и побольше, но так давно, что теперь он сомневался, было ли то счастливое время в действительности, а не во сне или в мечтах.

Игарка тоже поглядывал на радужные и думал: «А за мукой-то придется идти в Туруханск. Дней двадцать проходишь».

Сень многозначительно поднял палец и начал рассказывать. Яртагин и Нельма затаили дыхание.

— Ландур звал меня на пароход, хлопал по плечу: «Скажи Игарке, не сердился бы, скажи, получилась ошибка». И меня рассчитал хорошо, дал немножко денег, говорил — в Туруханске оставит муки, пять мешков Игару Иванычу, пять мешков мне.

— С чего Ландур стал такой добрый? — спросил Яртагин.

— Трусит.

— Эге! — Яртагин воинственно тряхнул головой.

Весь ноябрь шли рыбаки, кинутые Ландуром под Туруханском и дальше, вплоть до Подкаменной Тунгуски.

У Игарки каждый день были новые гости, очаг не потухал, в котле над очагом, не переставая, бурлила уха. Каждый день говорилось одно и то же: купцы обсчитывают, обвешивают, завели какие-то книжки — если на весах рыбы пуд, то в книжке обязательно будет меньше. Злей всех Ландур. Как избыть Ландура?

На другое лето Феоктистов снова приехал звать Игарку в лоцманы.

— Ладно, беру всех, — сказал он.

— Спасибо за высокую честь. Только я определился.

— Кто сманил, Талдыкин?

— Свое дело завожу. — Игарка, смеясь, начал перечислять: — Избенку уже поставил. Размеру шесть аршин на круг, крыша дерновая… А все лучше чужой каюты. Вот рыбачить, промышлять на тебя согласен. Поработал на Талдыкина, сыт. Попробую — может, у тебя лучше.

Феоктистов обрадовался и этому. Вместе с Игаркой перешло к Феоктистову еще десятка два рыбаков и охотников.

Яртагин принес вязанку зеленых кедровых веток.

— Ты, отец, что, поправился? — спросила Нельма. Перед этим Яртагин недели две не выходил на волю.

— Да… — Яртагин встал на колени, одной рукой оперся о пол, другой начал расстилать ветки вдоль стены за очагом.

Догадалась Нельма, что отец готовит себе смертную постель. Уложил Яртагин ветки, накрыл старой оленьей шкурой, из кучи дров выбрал пряменькую палочку, взял у Игарки нож, лег в постель и начал стругать палочку.

Нельма вышла за дверь поплакать, а когда вернулась, никто и не подумал, что она плакала, лицо снова было обычное, внимательное и немножко грустное. И про Яртагина нельзя было подумать, что доживает последние дни: спокойно, заботливо стругал он палочку, будто делал что-то очень нужное для жизни — нарту или детскую колыбельку.

Так и пошло: Яртагин стругал, Нельма хлопотала у котла, вязала сети, Игарка делал разнообразные ловушки и капканы, каждому зверю по его лапе.

Прошло времени с неделю. Яртагин велел Игарке познать Сеня, а пришел Сень — Яртагин отложил нож, палочку и сказал:

— Сень, будешь Нельме отцом! Я устал.

— Буду. — Сень опустил голову.

— Научишь Игарку ловить песцов!

— Научу.

Яртагин велел кликнуть собак, принести капканы, ловушки, сети и сказал, обращаясь к ним:

— Теперь будете служить вот ему, Игару Иванычу. Старайтесь, чтобы я не слышал на вас жалобы!

Велел поставить около двери нарту.

— Ты думаешь, тебя совсем кинули? Думаешь, у нас нет оленей? Напрасно. У нас много оленей. На Пясине, на Хатанге, на Аваме — везде наши олени. Только я остарел — не могу собрать их. Теперь у тебя будет новый хозяин. Он молодой, соберет. А ты подожди, не обижайся!

Лодка была далеко, у реки под обрывом, и Яртагин поговорил с ней заочно:

— Служи Игару Иванычу и в тишь, и в грозу, и по воде, и против воды, слушайся и правого весла и левого!

Подозвал Яртагин Игарку, протянул ему нож и недоструганную палочку.

— Тебе. Придет горе — возьми! Побежит стружка, за стружкой побежит дума. Дума прогонит горе.

Взял за руку Нельму.

— Прощай! Иду к мамке. — Улыбнулся, погладил дочь. — Вас двое, и нас будет двое.

Попросил Нельму повернуть его лицом к стене, согнул правую руку, ладонью прикрыл глаза, поплотнее сжал губы: в этой жизни он сделал все, больше не надо ни видеть, ни говорить.

Тихо, без стонов и жалоб, перешел Яртагин из жизни в смерть.

Нельма поклонилась Игарке и Сеню, сказала:

— Справляйте отца моего Яртагина в последний аргиш![3]

VI

Вдоль Енисея, по станкам, зимовьям и рыбалкам прошла молва: у Феоктистова затонул пароход. Загоревал весь понизовый люд, какой работал на Феоктистова: «Но миновать идти к Ландуру. У Феоктистова было хуже худого, под Ландуром будет и того хуже…»

В понизовье немало было купцов, в каждом почти станке свой купец, но они работали не от себя: либо от Ландура, либо от Феоктистова. Эти двое были самые сильные, имели собственные пароходы, владели всей рекой от Туруханска до моря: и рыбаками, и охотниками, и купцами помельче. Ходили рассказы, что наверху, в Енисейске и Красноярске, есть купцы посильнее Ландура, но внизу не видывали их.

«Нет, не миновать идти к Ландуру».

Игарка уже не первый день подолгу застаивался на берегу, выглядывал, не мелькнет ли где спаситель — пусть пароходный дымок, пусть парус, пусть сверху, пусть снизу — все равно. Ему было не до выбора. Нельма недавно родила и лежала в постели больная, рядом с нею — крупный, на одиннадцать фунтов мальчишка, новый маленький Яртагин.

Теперь надо бы иметь вдоволь и чаю, и сахару, и рису, и манки, а была только рыба. Пытался Игарка искать яйца по птичьим гнездам, но в гнездах уже копошились птенцы, поехал было в Большому Сеню, а Сень попался навстречу, сам ехал к Игарке просить пригоршню муки.

Молва о разбитом пароходе дошла до Бреховских островов. Ландур поднялся на капитанский мостик, дернул поводок сирены; долго, не понижая голоса, стонал над островами тревожный гудок — сигнал пароходской прислуге, работавшей и надзиравшей на рыбных промыслах, чтобы немедленно поспешала на пароход. Когда обе пароходные команды, верхняя и нижняя, были в сборе, Ландур скомандовал:

— По-о местам… Ходу!

Пароход ринулся навстречу реке, вровень с бортами встали две высокие зеленые волны и проседели пеной. После трех дней ходу остановился пароход против Игаркиной избенки. Ландур сошел на берег.

— Ты, чай, все думаешь напраслину: я и такой, я и сякой. А я вот какой! Узнал, что Феоктистова стукнуло, разом к тебе. Негоже, думаю, погибать человеку.

— Спасибо, — молвил Игарка, а про себя: «Поглядим, сколь заломишь за эту заботу».

Но Ландур на этот раз Игаркин товар оценил полной мерой, своим не дорожился, принял на себя Игаркины долги Феоктистову. От Игарки он проплыл к Большому Сеню, а потом дальше, до Туруханска, — и всюду дивились люди: «Совсем переменился человек: цену дает полную, весы держит правильные. Прямо святым стать хочет?»

В Туруханске Ландур повернул обратно к Бреховским островам. На первой же рыбалке выкинули с парохода длинный буксир, и — что ни рыбалка, чалятся к пароходу лодки. Скоро стало им тесно, тогда выкинули другой буксир, подлиннее. Все, кто работал на Феоктистова, ушли к Бреховским промышлять на Ландура.

Игарка остался дома: Нельма все никак не могла оправиться после родов. Мальчишка сильно измучил ее во время родов, а теперь выпивал и последние силы. Побледнела Нельма, как льдинка, обозначились у нее все косточки, суставы, жилки, вокруг глаз легли черные тучи. Случится выйти на волю за водой, за дровами, а там ветер, — и качнется Нельма, как талинка; наклонится развести очаг — и помутнеет все кругом.

Под порогом, недалеко от ширяевского дома, чинился феоктистовский пароход, разбитый Павлом. Мариша только ночевала в доме, а то все за рекой, в лесу; как утро, берет туес, в него кусок хлеба, щепоть соли, огурец, под мышку шитье, вышиванье и уходит, чтобы не слышать, как ухает под молотами дырявый пароходный трюм, не видеть Павла.

В тот день, ничего еще не зная, по одному крику пароходной сирены, Мариша поняла, что новое горе навалилось на Ширяевых. Как крылатая, мчалась она к порогу, позабыв, что Павел — хапуга, себялюбец, выжил Егора, помнила одно: попал в беду брат, Ширяев… Когда прибежала, пароход стоял уже у берега, на каменистой отмели, сирена молчала, матросы стаскивали в воду лодки, торопились спасать груз, по реке расплывались зеленоватые круги конопляного масла.

Павел сидел на камне, пытался завернуть цигарку, но бумага рвалась под пальцами, махорка сыпалась на колени, липла к мокрому бушлату. Мариша кинулась к Павлу, он отстранил ее плечом.

— Ты чего?!

— Я, — Мариша осеклась, ей показалось, что по толстым красным губам брата пропорхнула довольная ухмылка.

— Ты, ты!.. — И опять та же ухмылка, когда прибежала Степановна, начала голосить и рвать на себе волосы.

На место крушения приезжала следственная комиссия: седоусые лоцманы и капитаны, ученые чиновники. Они осмотрели разбитую посудину, допросили Павла, братьев, старого лоцмана, постояли над порогом, покачали головами, — удивительно, как только управляются Ширяевы с этой дикой силой! — и оправдали Павла. А Мариша все не могла позабыть его ухмылку.

Однажды по вечерней заре Ширяевы заметили знакомый пароход. Удивились, какая нужна выгнала Талдыкина с низов вместо октября в августе?

Ландур сошел на берег, и загадка объяснилась: на севере выдалось на редкость богатое лето, и было немыслимо всю добычу перевезти одним рейсом.

— Значит, того, лето на лето не падает? — спросил старый лоцман.

— Как еще не падает-то, прямо диво. Нынче не то что два, можно три парохода нагрузить.

— Вот оно как… А у нас горе.

— Слышал. Горе в одном месте не живет, горе от вас прямо к нам. — И Ландур рассказал, в какую было беду впали азиятцы. — Я поговорю еще с Феоктистовым. Мне бы сегодня бежать через порог, а из-за него стоять придется. В нашем деле ночь не мало стоит.

Феоктистов, по случаю ремонта, жил у Ширяевых. Разговор с ним начался тотчас же после ужина. Ширяевская семья еще не успела разойтись от стола. Ландур открыл железный зеленый сундучок, где хранил бумаги и деньги, отделил три десятирублевки, отделил одну из бумаг, договор с Егором Ширяевым, и положил перед Феоктистовым.

Небрежно, одним глазом, пробежал Феоктистов бумагу, потом вернул ее Ландуру, а деньги скомкал и сунул в карман.

— Я не насильник. Если Егор Иваныч наложил на себя такую волю, пускай уходит. — Он пренебрежительной улыбкой наградил все ширяевское застолье.

— Егор Иваныч не виноват. Не грохались бы… — Ландур подал Феоктистову другую бумажку и при ней пять красных — долг Большого Сеня, потом третью, а всего пятьдесят четыре договора и три тысячи девятьсот шесть рублей.

Когда расчет окончился, Ландур тихонько тронул за рукав задумавшегося Феоктистова.

— А за пароход сколько желаете получить?

Феоктистов отдернул руку, вышел на середину избы.

— Эй, Павел! Утром выведешь мой пароход на порог. Начал — добивай! — И хлопнул дверью.

Ширяевский дом напоминал растоптанный муравейник, до утра не утихала в нем тревога и суета. Петр и Веньямин шушукались с женами, Степановна молилась богу, стучала в пол коленками и лбом, Павел сидел у открытого окна и поминутно чиркал спичками, прикуривая; окурки бросал за окно, а отплевывался в избу, на пол. Ребятишки постоянно вскакивали, начинали плакать, и, когда заводили слишком громко, Степановна бросала молитву, шла к ним и шлепала всех подряд, не разбираясь, кто спит, а кто канючит. Потом снова падала в передний угол. За перегородкой, в горнице, Ландур чикал счетами. Под окнами, как сторож, бродил Феоктистов. Чуя его, бешено рвался с цепи и лаял во дворе пес Шарик. Старик лоцман и Мариша были в клети. Мариша полежит-полежит, откинет полог, спросит:

— Тятя, спишь? Нет? — И скажет про Павлову ухмылку. Потом: — Талдыкин-то случайно ли явился? А Павел-то, Павел… И вот такой на пороге будет, а Егор где-то… Слышишь, батюшка?

Лоцман сердился:

— Да спи ты, спи! Утром поговорим. — А заснуть и сам не мог.

— Неужели для такого, для Павла, прадед Дорофей жертвовал жизнью?.. — не унималась Мариша. — Знай он это, бросил бы в реку, как щенков, все наше племя.

Ландур снова был в низах, уже с двумя пароходами. Не хватило у Феоктистова гордости добить свой пароход. Остановился Ландур у Большого Сеня — получить долг, который уплатил за него Феоктистову. Сень закатил на пароход три бочки соленой рыбы, сгрузил четыре сажени дров, сдал без остатку всю пушнину, даже и ту, что припас на зимнюю одежду, — и всего этого оказалось мало.

Ландур пошел глядеть по шалашам, увидел обломок мамонтова бивня.

— Припрятал. Каков гусь!..

— Где гусь?

— Ты гусь. Вор! Брал — платить надо.

— Буду платить. — Сень понес бивень к пароходу.

— Давно бы так, то-то…

— Какой тотό? — Сень остановился, судорожно хватнул воздух. — Гусь, вор, тотό… Вор бедно не живет. Ты — вор, гусь, тотό!

Как коса, метнулся кривой бивень в руках Сеня. Ландур охнул, упал. Сень замахнулся второй раз, чтобы добить купца, но не успел, налетели приказчики и матросы, втоптали Сеня в песок.

Отдышался Ландур, потребовал бивень…

— Теперь собаке не бывать в живых. — Повел разбитой, окровавленной бровью. — Эй, молодчики!

Молодчики были догадливые, вмиг управились со стоянкой Большого Сеня: оленей приглушили молотом и сбросили в кладовку пароходскому повару, — вари, друг, вволю! — собак перестреляли, шалаши сковырнули в реку, туда же сбросили нарту, лодку, котел и невод. От всего богатства древней, когда-то большой семьи остался у Сеня один набедренный нож с рукояткой из мамонтовой кости.

Пароходы прошли мимо Игарки и даже не гукнули: выезжай, мол, сам, нам стоять некогда. Подивился Игарка. Ландур и Феоктистов идут рядом, откуда взялась такая дружба? — и стал поджидать Сеня: у него пароходы останавливались, и Сень, конечно, не замедлит приехать, рассказать новости.

В ясную погоду от Игаркиной избенки явственно виднелся дымок со стоянки Большого Сеня, у Нельмы появилась даже привычка разводить свой очаг одновременно с очагом Сеня, но в тот день Нельма никак не могла разглядеть далекий дымок, хотя день был и не туманный и не облачный. Всякое думали Игарка с Нельмой: может быть, откочевал Сень, может быть — болезнь свалила всю семью; а вернее всего — запил.

Вечером Игарка наладил лодку и отплыл проведать соседа. Нашел его на песке в луже крови, у ног его сидели женка и Кояр в слезах.

— Во что будем рядить отца нашего Большого Сеня в последний аргиш? — простонала женка.

Игарка перенес Сеня в лодку и поплыл на свою стоянку. Чтобы лодка была легче и бежала быстрей, женка и Кояр шли пешком, по берегу.

Два месяца вылежал Сень в постели и на всю жизнь остался глуховатым, с дрожью в руках. Но как только начал одолевать низенькое, из трех ступенек крыльцо избенки, вышел с Игаркой на охоту.

На первый раз принес гуся, кинул его женке на колени, сказал: «На ужин».

Женка удивилась, не слишком ли — целого гуся на один ужин. Сень утешил ее:

— Завтра будет другой.

Отвернулась женка, смахнула горячую слезу: слышала она, что муж сделал шесть выстрелов, а гуся принес одного.

Сень не обманул, гусь был и на другой день и на третий. Женка и Кояр повеселели. Однажды ночью Нельма, разбуженная Яртагином, услышала их шепот о своем шалаше, о своих собаках и оленях, о своем котле над пламенем своего очага.

«Дай им бог! — подумала Нельма и погладила сонного Игарку. — Дай бог, ему легче станет».

Осенью, когда гуси улетели, Сень начал бить куропаток и приносил штук по пять зараз. После одной особенно удачной охоты, когда уложили двух оленей, набежавших на зимовье, женка завела разговор: гостить, пожалуй, довольно, пора зажигать свой огонь, бересту на шалаш она уже приготовила, осталось только нарубить шестов. Но Игарка воспротивился, уговорил погодить до тепла.

Тогда Нельма подвела Игарку к ведру с водой.

— Наклонись!

В воде отразилось худое, костистое лицо с провалившимися усталыми глазами. Поманила Нельма Игарку за собой в сенцы, открыла ларь, где хранились мука, крупа, сахар, — запасы были на исходе.

— Ну? — спросил Игарка.

А Нельма вернулась в избенку, прижала мальчишку Яртагина к своей иссохшей груди и заплакала. Ей хотелось сказать, что она не злая, не жадная, пусть Игарка не думает этого, но она совсем не та, что была до Яртагина. Она теперь никуда не годится, а если еще Игарка не станет беречь себя, то кто же будет поднимать Яртагина. Но так и не сказала: если уж сам не видит, то и говорить не стоит, все равно не дойдет до сердца.

— Погоди реветь. Оденься, пойдем… — Игарка взял Яртагина от Нельмы, посадил в корзинку. — Ты, молодец, поиграй, мы скоро, — дал парнишке свою лоцманскую оловянную кружку.

Шли по лыжному следу, проложенному Большим Сенем, шли осторожно, как за чутким зверем, позабыли, что глух Сень на обычные звуки. За косогором догнали Сеня, остановились у него за спиной, шагах в пяти. Стоял он со вскинутым ружьем и палил в берестяный кружок, прибитый к дереву.

— Он что, немножко сошел с ума? — шепнула Нельма.

— Нет… учится стрелять.

— А гуси, куропатки, олени?

— Мои… Я стрелял.

Игарка остался на охоте, а Нельма вернулась домой. Яртагин был уже не в корзинке, а на полу, колотил оловянной кружкой в медный котел, громко смеялся и сиял весь. Он открыл новый звук — звон; понравился он ему страшно.

Нельма схватила Яртагина, прижала к груди, поцеловала.

— Ты сам вылез, сам? Молодец, расти большим, сильным, как Игарка. Вырастешь, будешь?

— Бу-бу-бу! — подражая звону, гудел Яртагин.

Нельма накормила его грудью; согретый молоком и слегка охмелевший, он крепко заснул; она переложила его с рук в корзину и пошла помогать женке Сеня готовить дрова: я тоже буду сильной!

Яртагин рос дюжим: закричит — слышно на целый выстрел, схватит за косу — ойкнешь, сидеть начал с пяти месяцев, а в семь взял и вылез из корзинки на пол. Обещал он стать красивым; глаза темные, немножко косоватые, остяцкие, лицо крупное и правильное, ширяевская длинь смягчила в нем излишнюю остяцкую ширь, волос темен от Нельмы, но мягок от Игарки.

По весне женка Сеня снова подняла разговор, что пора заводить свой шалаш и огонь, но тут Нельма низко поклонилась ей и уговорила погостить еще, до лета.

VII

Мариша сидела в клети, вышивала для Егора рушник. От рыбаков, что встречались с ним, она знала: брат женился, но жена ни ткать, ни прясть не умеет, утираются к доме древесной стружкой.

Пришел и сел напротив Мариши старый лоцман, попросил квасу. Выпил ковш, похвалил:

— Прямо как у покойницы матери. — И попросил еще.

— Не много ли?.. Холодный, — испугалась Мариша.

— Ничего. — Выпил и тогда уже приступил к делу, с каким шел к дочери: — Ты как, замуж-то думаешь выходить?

Мариша отложила вышиванье.

— Не пойму, батюшка, к чему спрашиваешь.

— Скоро понятно станет. Говори.

— Не век же в девках, все идут. Не неволь только за Талдыкина.

Лоцман поманил Маришу к окну, откуда было видно реку, на ней веселый белый пароходик.

— Бросать это дело надо. Веду его, а штурвал дерг, дерг. Прямо из плеч рвет руки. На шесть лет переходил я дедушку. Шутка ли?! Беду ждать не стоить, бросать надо.

Далее лоцман сказал, что если Мариша не торопится замуж, то лучше уйти им в раздел: пятнадцать человек в семье-то, и еще будут. Старый дом оставить сынам, а себе отстроить что-нибудь небольшое, временное.

Похвалила эти замыслы Мариша.

— Тогда брось-ка рукоделье, походим, поищем местечко!

Походили и выше порога, походили и ниже, осмотрели немало взгорков и немало полянок. Одни были слишком уж открыты для ветров и солнца, другие, напротив, темны и глухи, иные близко к порогу, шум реки не давал говорить, а иные далеки, от тишины томилось ухо. В конце концов они облюбовали полянку чуть пониже порога, по имени Кедровая. Стоял на ней огромный, охвата в три кедр, единственный такой не только на полянке, а и по всей стоверстной округе. Полянка была не слишком солнечна и не сумрачна, при попутном ветре и в тихую погоду до нее легко долетал шум порога, река против полянки текла уже спокойно, и там хорошо ловилась рыба.

Было одно неудобство — каждую весну крутой берег обваливался большими кусками и убывала чистая сенокосная площадь. Но Мариша и лоцман решили, что ей до замужества, а ему до смерти этой площади хватит вполне, если же они заживутся, то площадь можно увеличить порубкой тайги.

За ужином лоцман сказал:

— Ну, сыны, мы с Маришей в раздел идем. — Стукнул кулаком в стену, сосновая стена отозвалась на удар чистым звоном, как молодая. — Эту хоромину вам, а для нас придется состряпать махонькую.

— Твоя воля. Ты — отец, — сказал Павел.

Наутро все Ширяевы были на Кедровой полянке, мужики валили лес, бабы обрубали сучья и снимали с бревен кору, ребятишки грудили кору и сучья в кучи, пусть не валяются под ногами, не мешают.

— Местечко важное, одно плохо: далековато от порога, — рассуждали сыны.

Лоцман слушал, украдкой подмигивал Марише и воркотал:

— Дойду, я на ногу легкий.

Сыны не знали, что лоцман решил отстраниться от дела, а он помалкивал, обдумывая, кому отдать руль: Егору или Павлу. Егор — старший из братьев и мастер лучший, Павел и молод, не бывало старших лоцманов в такие лета, и мастер второй руки, и с Феоктистовым получилось у него неладно. Тут бы и раздумывать нечего, но лоцман боялся, что братья поднимут против Егора смуту, не будет ему жизни, а про Ширяевых — на всю реку бесславье. Но скоро раздумывать и молчать дальше стало нельзя: пришел пароход и потребовал лоцмана к порогу.

— Батя, слышь? — сказал Павел. — Пойдем!

И лоцман открылся:

— Я, пожалуй, это дело совсем прикончу, остарел. Идите без меня, одни!

Когда переправили пароход, Павел сочинил рапортичку: лоцман Иван Ширяев просит отпустить его на покой и хлопочет перед речным надзором, чтобы вместо него старшим лоцманом назначили сына Павла, вторым лоцманом сына Петра, первым помощником — сына Веньямина, а второго помощника прислали со стороны.

Прочитал рапортичку лоцман и вернул Павлу.

— Разорви! Неравно попадет на глаза чужим людям — стыда не оберешься.

— Какой, батя, стыд? — удивился Павел.

— Знаю, у тебя стыда нехватка. Больно ты, Павел, прыток… Старший лоцман… Ох!

— Кому же, кроме Павла? По всем статьям быть старшим Павлу, — зашумели Петр с Веньямином.

— Егора позабыли? — сказала Мариша. — Живого схоронили?..

И все сыны, и все снохи хором:

— Егора?! Да какой же он лоцман, когда убежал от порога! Егор, слышно, обзавелся семейством, слышно, земли и угодий нахватал свыше меры.

— Цыц! — Лоцман встал, как на вахте, выпрямил спину, откинул голову. — Перво-наперво, не убежал, а вы его вытурили. А что семейство, угодья — это не причина. И у вас семейства, и вам стыдно роптать на свои угодья. Егору быть старшим! Откажется — можете хоть все на одном колесе повиснуть!

Прошелся по избе, как по палубе, громко стуча сапогами.

— Мариша, девка, собирай добро! Поедем.

И уехали в недостроенную избенку.

Очередной пароход всем истерзал уши, гудел, наверно, с час, но лоцмана не дозвался. Капитан послал за лоцманом, посыльный говорил и с Павлом, и с Петром, и с Веньямином, но толку ни от кого не добился и пришел на Кедровую полянку жаловаться старому лоцману на его сынов.

— Хохочут… жеребцы. Старшой, гыть, у нас Егорка, а Егорка, гыть, за Туруханском, у Ледовитого моря, гуди, гыть, громче, авось услышит.

— И вправду жеребцы, морочат человека. — Я старшой! — Лоцман бросил избенку и пошел проводить пароход.

Над порогом опять остановился Ландуров «Север».

С узелком в руках бродила Мариша по палубе, выбирала, кому доверить посылку и письмо для Егора. Посылку можно бы любому: два рушника, фунт чаю и пучок мяты не дорого стоят! А письмо — только надежному: письмом старый лоцман вызывал Егора домой, себе на смену. Капитан, механик, матросы — все казались Марише ненадежными. Были они то диковатые, то нахальные, то опухшие от пьянства. Специально подбирал их Ландур из всякого штрафного люду: такому и платить можно меньше, и управлять им просто — пугнешь урядником, мигом присмиреет.

И ненадежней, опасней всех казался сам Ландур; полагала Мариша, что у Ландура сговор с Павлом, для него разбил Павел феоктистовский пароход, и Ландур не допустит письмо до Егора.

Был на пароходе еще один человек, стоял на корме и, перегнувшись через перила, глядел в воду. Был он самый обтрепанный на пароходе: дырявый, обрямканный по подолу пиджачок, густо заплатанные шаровары из рыжего деревенского сукна, смешного, тоже деревенского покроя, разбитые башмаки связаны мочалкой.

— Матросик! — окликнула Мариша, любопытно было, каков этот франт с лица.

— Я не матросик.

— Куда едешь-то?

— Не знаю.

Мариша вспугнулась: «Дурачок какой-то. Они вредные бывают, дурачки-то. И этот обернуться не хочет. К нему с делом, а он плюет за борт», — и поспешила отойти подальше. Встретила Талдыкина, он разыскивал ее по пароходу. Зазвал в каюту. Мариша остановилась у двери, Талдыкин сел на коричневый кожаный диванчик, где уже сидел Павел, разглядывая большой граненый стакан с водкой: как выпить, сразу или в два приема?

— Чего дверь-то подпираешь, не упадет, — сказал Марише Талдыкин. — Пожалей ноги!

— Садись… — Павел перешел с диванчика на стул.

— Не устала, Влас Потапыч. Посылочку Егору увезете? Подобрали тоже компанию, фунт чаю доверить некому. — Рассказала про дурачка, который не знает, куда и едет-то.

— Дурачок… — Талдыкин ерзнул. — Ученых, министеров, самого царя дурачок-то переумнить задумал. Да осекся, на пять годов в Туруханск едет. Там научат уму-разуму.

— Ссыльный?

— Самый форменный… Ну, бог с ним! Годов-то сколько тебе, девятнадцать? — Ландур поиграл золотой цепочкой часов. — Кому красоту бережешь?

— Солить в бочку, — гоготнул Павел.

— В монастырь, Влас Потапыч…

— В мо-настырь? Шутишь! — Глядел и не мог понять, серьезно говорит Мариша или же морочит его. Она стояла потупившись, скорбная, покорная, с опущенными ресницами, одной рукой собирала ворот рябенькой поношенной кофты, наглухо закрывала плечи и шею, другую молитвенно прижала к виску.

— Надо кому-то ваши да Павловы грехи замаливать. Сами молиться не охочи.

— Какие грехи? — Павел всем корпусом повернулся к сестре.

— Неужто, братец, безгрешный?

— Ну, ты и замаливай! Я выпью. — Разом выпил стакан, а когда со стенок на дно сбежали капли, выпил и капли. — Будешь молиться за меня, стакан этот не позабудь.

Талдыкин разглядывал свои лаковые сапожки и вдруг озлился: до того блестят, видно все, как в зеркале. Тронул голенище грязной подошвой и сказал хрипло:

— Нет, лучше иди замуж. За дурачка того, а все легче, знать хоть буду, что не пропала даром. Уйдешь в монастырь — сожгу монастырь!

— Он каменный. — Мариша всплеснула руками, как в горе. — Не сгорит, Влас Потапыч, — и начала смеяться, долго, весело. — Видели, не плоха монашка?

— Да уж да, из такой притворщицы игуменья целая выйдет.

— Посылочку не забудьте!

И пошла снова на корму. Ссыльный по-прежнему глядел в воду, высвистывая какую-то песенку. Мариша остановилась шагах в двух от него, тоже облокотилась на перила. Было ему, пожалуй, не больше двадцати лет, — лоб еще совсем гладкий, борода не успела подняться до висков и щек, курчавилась только по подбородку и была неопределенного цвета, темное мешалось с рыжеватым. Лицо худое, с мертвенной желтинкой.

«И такого молоденького на пять годов… а там птицы на лету замерзают», — подумала Мариша и сказала просто, по-знакомому:

— Так и не знаешь, куда везут?

— Не знаю.

— В Туруханск, — шепнула Мариша. — В Туруханск. — И чтобы утешить хоть чем-нибудь, прибавила: — У меня там братик живет, подальше даже, и ничего, живет.

Ссыльный, узнав про Туруханск, не огорчился. Год пробыл он под стражей, его донимали допросами, вокруг него бряцали ружья конвойных; когда случалось достать книги, их отнимали, — и все это как-то не доходило до глубины сердца, была упрямая надежда, что тюрьма, этапы, стража — ненадолго, скоро произойдет нечто: либо революция, либо подвернется удобный случай для побега, и снова будет он на свободе.

— Давно выслан? — спросил он.

— Братик-то? Вольный, сам уехал.

— А ты к нему в гости?

— Нет… Я здешняя, бережная. — Мариша показала на отцовский дом. — Из-под этой крыши. Вон у штурвала мои братья-лоцманы стоят. А тому письмо отправить надо. — Мариша подумала, не отдать ли письмо ссыльному: едет он не мимоходом, а надолго, Ландур к нему никак не касаем, встретит Егорушку, поговорят, оба отведут душу, Егор никогда не чурался ссыльных, и решила: «Отдам».

Ссыльный не стал отговариваться, спросил только, как быть с письмом, если братца не найдет он.

— Изорви мелконько и в воду. А теперь помоги-ка мне, подай чалку! — Мариша спрыгнула в лодку. Принимая чалку, она положила пареньку в ладонь письмо, напомнила, что отдать надо обязательно в руки братцу; нельзя будет — тогда мелконько и в воду. Живет братец где-то около Туруханска. — Игарку спрашивай, Игарку!.. А тебя как зовут?

— Василием.

— В оздравник запишу тебя. Скажи братцу, кланяется, мол, сестра Мариша.

Василий сказал, что он хоть и не верит в бога, а все равно Марише спасибо за оздравник, письмо обещал доставить непременно и прислать об этом весточку. А Мариша сказала, что верит ему и весточку будет ждать с нетерпением.

Долго ходил Василий по Туруханску, расспрашивал рыбаков, охотников, торговцев, где живет Игарка. Толком никто не знал. Одни посылали вверх по реке: у Золотой корги проживает будто какой-то Игарка; другие — вниз, к Дудинке: там слышно про Игарку. Рыбаки с Елогуя тянули к себе: на нашей речке промышляет остяк Игарка. А большинство отмахивалось: здесь сам леший не разберет, поп крестил его Онуфрием, а шаман — Игаркой. А затоскует попадья по лисьей шубке, и давай поп перекрещивать Онуфрия на Степана, Степана на Онуфрия. За крестины-то по лисе берет. Раза по три крещены есть.

Василий купил тетрадку, записал про Золотую коргу: «Подводная каменная гряда недалеко от Подкаменной Тунгуски. На нее часто натыкаются барки. Окрестному населению от нее постоянный заработок, вот и прозвали Золотой». Записал про Дудинку, про Елогуй, как проехать туда.

Но постепенно выяснилось все же, что нужный ему Игарка живет верст на триста ниже Туруханска, между станками Сушково и Плахино. Василий начал присматривать лодку. Как только солнце за закат, он — на реку. Заходило оно в двенадцатом полуночном часу, и то не совсем, верхний краешек его, маленькое румяное ребрышко, оставался незакатным. К этому времени рыбаки разъезжались по домам, птицы уходили в гнезда, затихал обычно ветер, — становилось тихо, как в нежизни. Гребешок солнца горел неярким красноватым светом и не мог осилить мрак, так и стояли они — мрак и свет — рядом.

В одну из таких ночей Василий отвязал от берегового камня лодку по имени «Омуль», — рыбак позабыл убрать на «Омуле» весла, — у рыбачки Агафьи взял в сенцах два каравая хлеба, вместо них оставил на полке серебряную полтину и отплыл в низы.

Агафья догадалась, что удрал варнак, но скрыла это от пристава и от соседей, даже напротив, когда пошла к заутрене в часовню, положила за варнака земной поклон. За лодку Василий ничего не оставил, и рыбак заявил о пропаже приставу. Пристав наладил погоню, но вернулась она с пустыми руками, искала беглеца выше Туруханска, — кто в здравом уме побежит на низ, в безлюдную тундру! — а Василий уехал как раз туда.

Сначала Василий немножко опасался, идти норовил у берега, около кустов, лодку погонял веслами. Но река и во всю ширь, и во всю видимую даль была пуста, и на другой день Василий выплыл на средину реки, весла сложил в лодку, пустил ее на волю и прихоть течения. Спешить незачем, у него пять свободных лет, надо привыкать к новому обращению со временем, безжалостно разбрасывать и транжирить. Время пройдет, а силы, может быть, сохранятся.

Река катилась медленно, чувствовала близость океана и сама стремилась уподобиться ему, больше не теснилась уже в одном потоке, а шла многими, задерживалась в руслах дочерних рек, по низинам оставляла озера. Земля возвышалась над водой невысоким гребешком; казалось, еще одно усилие, и река поглотит землю.

— Пустая, мертвая! — дивился Василий, оглядывая эту могучую, пышную силу. Пустынность реки поражала еще и там, до Туруханска: на тысячу верст — четыре села да несколько станков в два-три дома; за Туруханском она стала удручающей, верст через тридцать — сорок — одинокий дом, временный кочевой шалаш. Невольно думалось, что люди со всей своей долгой историей все-таки подобны младенцу, который не осмелился еще выглянуть за подворотню родного дома. Застраивают ручьи, канавы, лужи, а вот такая река бесплодно и бездольно уходит в море. А ведь придет время, заселят и эту, и другие прочие, и всю тайгу от Урала до Тихого океана.

Ехал и мысленно заселял реку, по высоким берегам расставлял города и села, у песков — рыбацкие деревеньки, над бухтами и заливами — пристани. Встречалось много островов, некоторые были дивны в своем неповторимом обличье: одни стояли нагромождением диких голых скал, река отгрызла их от каменного берега и насмерть уничтожила все живое — деревья, травы, мох; другие, наоборот, щедро удобрила, засадила деревьями, засеяла цветами и бережно хранила самую ничтожную былинку.

Сначала Василий хотел заселить и острова, а потом решил оставить так, в воспоминанье о незаселенном мире.

На пятый день показался знакомый по рассказам остров, против него над берегом голубел дымок. Василий по-приятельски помахал дымку рваной шапкой. Хозяева всполошились — кто такой? Купцы и промышленники давно ушли в низы, рыбакам не до гостей, у них самое горячее промысловое время. Не соглядатай ли от Ландура? Чует, пожалуй, дьявол, что Большой Сень жив. Игарка велел Сеню где-нибудь спрятаться, а сам вышел к реке. Гость учтиво поклонился Игарке, спросил, где можно развести костер и отдохнуть. Игарке поправилось такое поведение, но звать гостя в дом все-таки решил подождать — кто его знает!.. Он показал на лесистый берег: разводи, где тебе любо, здешний лес повсюду богат валежником и сухостоем.

Через минуту бойко и уверенно запламенел костерок. Василий развалился около него: мой путь кончен! — и сказал:

— Давай, хозяин, отдохнем, покурим!

Догадался Игарка, что это приглашение поговорить, сел на камень и, не торопясь, начал набивать трубку. А говорить — пускай он говорит, я слушать буду.

Василий повел разговор издалека: давно ли хозяин поселился здесь, хорошо ли попадаются звери и рыба и, наконец, не знает ли, где проживает рыбак Игарка. Игарка решил поступить осторожно, направить гостя по ложному пути.

— В самых низах, верст за триста отсюда, слышно, есть какой-то Игарка.

— За триста отсюда! — испугался гость. — Еще триста…

— А может, и поболе… — заметил Игарка. — А может, и нету его совсем, один слух.

— А мне сказали, от Туруханска до Игарки верст триста. — Василий завернул другую цигарку, потолще.

— Ну, здесь версты не меряны, большие здесь версты.

— И местность описали. — Василий заново оглядел местность: остров, река идет в две протоки, дом на взгорке. — Вот она самая, эта.

— Местность… — Игарка вздохнул. — Здесь все местности схожие: лес, мох, озерко.

— И народец хорош!.. — Василий плюнул. — Что под носом у него, и того не знает. Игарка у Золотой корги, Игарка на Елогуе, Игарка здесь. Оказывается, ни там, ни здесь, а на рогах у черта. И родственники тоже: Игарка возле Туруханска. Возле!.. Триста верст ехал, а ты говоришь, надо еще триста.

— Да зачем он тебе, окаянный? — спросил Игарка.

— Родственники, Ширяевы, поймали меня у Большого порога: свези Игарке весточку. А я сдуру согласился.

Тут осторожный и степенный Игарка схватил гостя за руку.

— Ширяевых, значит, видел? Ну, зачем таил? Эх, голова, голова! Я — Игарка, Ширяев. Только не рыбак я, а лоцман. Ну, говори, говори!

— Письмецо от сестрицы Мариши. Кланяется.

Василий погостил день и уехал обратно в Туруханск. Проводил его Игарка и сам начал собираться в дорогу. «В самом деле, какой я жилец на севере? Не рыбак и не охотник, до сорока лет стоял у штурвала, в сорок поздно менять обычаи. Сделал братцам одно одолжение, и будет, другое — простите, братцы! — делать не хочу, теперь у меня своя семья, свои заботы. Павел продался Ландуру, заодно продал и нас всех. Феоктистов не появится больше. Ландур — один владыка».

Тут впервые узнала Нельма, что у Игарки есть дом, и загрустила: есть дом, наверно, есть и другая, русская жена. Теперь говорит — поедем, а придет время ехать, скажет — подожди до весны, на зиму у меня есть другая жена. И до Игарки бывали случаи, женились русские на остячках, говорили — никогда не бросим, а когда уезжали, выгоняли женок на песок. Жена, говорят, что малица: летом надо иметь одну, зимой другую.

Не раз в жизни Нельма помогала отцу шить паруса, конопатить и смолить лодки, но тут не могла поднять руки, горе убило в ней всякую силу. Знала, что если Игарка поедет, то поедет и она, жить без Игарки ей невозможно, и в то же время знала, что невозможно и ехать: она прогневит родного отца, Яртагина, обидит на всю жизнь названого отца, Большого Сеня, не переживет тоски и страха, а маленького Яртагина оставит сиротой в чужом, далеком краю. Нельма не раз порывалась сказать об этом Игарке, но все не осмеливалась.

Когда сборы подошли к концу, когда исчезла всякая надежда, что Игарка передумает, Нельма наконец решилась:

— А что будет с Большим Сенем?..

Сеню Игарка отдавал избенку, невод, собак, ружье.

— Батька мой, Яртагин, будет гневаться. Оставил тебе ловушки, нарту, а ты все бросаешь!

— Там лучше будет тебе, лучше. Поглядит твой батька и скажет: «Спасибо Игарке — увез мою Нельму».

Так ничего и не добилась она, сходила в лес, принесла пучок оленьего мха, зашила в мешочек и надела Яртагину на шею, взамен отнятой у него родины.

Дождались попутного ветра и поехали. Большой Сень провожал. В каждом новом станке присоединялись к ним новые и новые лодки, к вечеру скопился целый караван. По лодкам шел тревожный и грустный говор:

— Теперь совсем заест нас Ландур Потапыч. Большому Сеню надо уходить на другую реку.

Люди то и дело пересаживались из своих лодок в Игаркину, каждый хотел напоследок поговорить, погрустить, пожелать удачи и счастья.

«Чудной все-таки народец, — раздумывал Игарка. — Что я для них? Что во мне толку? Могучий человек, спаситель… Выдумали сказку. А могучего-то самого в бараний рог гнут, скоро на четвереньках поползет могучий-то… А может, им ничего и не надо, может, и того довольно, что буду мучиться и бедствовать наравне с ними. Вместе-то все будто легче».

И когда Большой Сень решил повернуть домой, повернул и Игарка.

Осенью Талдыкин привез старому лоцману ответ от Егора.

«Спасибо, батюшка, что ты не обошел меня своим благословением, только принять его я не могу. Поженился я на здешней женщине, а через нее повенчался с судьбой всего здешнего народа, и надо мне стоять при нем. Но беспокойся обо мне. Выбрал я эту судьбу по доброй воле и при полном разуме».

VIII

Василий вернулся в Туруханск, поставил на место лодку и явился к приставу.

— Где шатался? — заорал пристав. — Почему уехал без спроса?

Василий объяснил, что он вовсе не шатался, шатаются бездельники, а он серьезно занимается наукой, ездил изучать реку Нижнюю Тунгуску; докладывать об отъезде приходил, но канцелярия почему-то была закрыта, беспокоить же их благородие на квартире не решился.

— Беспокоить… не решился… Говори прямо: побежал?

— Ошибаетесь, бежать — такой смелости во мне нету.

— Бежать уметь надо. Что изучал-то, Нижнюю Тунгуску? Водным делом интересуешься. Ладно, препятствовать не будем. Мы тоже уважаем науку. Эй, дайте-ка список наших станков!

Писарь мгновенно представил список населенных мест Туруханского края.

Пристав торжественно развернул список, побежал по нему ногтистым пальцем.

— Сейчас подберем местечко, подыщем. Чтобы не мешали тебе, чтобы «ученых» не густо было.

Василий глазами бежал за пальцем пристава: где остановится палец, там и быть Василию. А простор для выбора — целая империя от Енисейска до Ледовитого моря, от Оби до Анабары. Ни газет тут, ни судей, — сгноят, замордуют человека, и родной матушке написать некому — не ждала бы, — на всю «империю» три школы.

Палец побродил-побродил по списку и остановился над Туруханском.

— Есть у нас что-нибудь свободное? Найди! — приказал владыка писарю.

Он хотел загнать Василия подальше, но не знал, где дальше, где ближе и испугался, что вместо кары даст милость.

«Станок Игарка. Ниже Туруханска, дворов один, душ мужска пола одна, женска одна и детска одна», — нашел писарь.

— Добро, — сказал владыка. — Василий Александрович Рябинин поедет в Игарку.

Казенный катер доставил Василия к Игарке.

— Принимай гостя! — объявил полицейский. — Да присматривай за ним, поглядывай! Упустишь — сам пойдешь в ссылку.

— Сослать меня, однако, трудно, разве что в Дудинку. Только не страшно: мы и подальше бывали, — отозвался Игарка.

— Найдем место. Найдем. Холоду не боишься — в жару загоним. Ну-с, счастливо оставаться! — Полицейский звякнул саблей, сделал «под козырек» и уехал.

Время было позднее, близилось к полуночи, но в северной стороне неба плавал желтый кружок солнца, в восточной — бледный кружок луны. Солнце второй месяц не покидало неба, светило без заката, но ведь и луне тоже охота посветить, и она в полуночные часы выходит на небо, пользуясь тем, что солнце в эти часы немножко меркнет.

У костра, около избенки, Игарка чистил на ужин рыбу, а Василий все оглядывал небо, — солнечное и в полуночь! — корявый реденький лесок, — под таким-то солнцем! — огромную пустую реку и упорно молчал, про себя дивился на странный вид далекого северного края.

Игарка раза два кряком намекал гостю, что пора и поговорить, миновал целый день. А гость все молчал. Тогда Игарка осторожно тронул его локтем.

— Как ты сподобился?

«Началось», — с досадой подумал Василий. Все, с кем ни встречался он за год следствия, тюрьмы и этапов, настойчиво старались проникнуть в его жизнь — как зовут, откуда родом, за что идет в ссылку, дальше, глубже, вплоть до шестого колена. Но Игарка оказался не любопытным.

— Меня одно забавит: за что тебя ко мне передвинули? За самовольную отлучку?

— Да.

— За сестрино письмо, значит… Это ничего, это к добру. Места наши не хуже туруханских, лучше даже… определеннее. Летом день — так день, играет два месяца, а зимой ночь — так уж ночь, подлинная, без примеси. Ты не тоскуй, вот увидишь, жизнь совсем хорошо пойдет. Давай-ка подумаем, как нам жить и горевать легче. Я про хозяйство: отдельно будешь вести аль заодно со мной?

Василий сказал, что для хозяйства у него ровно ничего нет, полагается ему от царя небольшое пособие, но царь платить не торопится, да и брать от него неохота.

— Я — плохой пайщик.

— А я думаю — ничего: ноги, руки, голова есть. Если уж постигла участь жить под одной крышей, работать и есть надо тоже заодно. Меня ты не обидишь, скорей я обижу тебя.

Считаться и взвешивать не стали, и договор состоялся.

Василий поселился в шалаше, который остался от старика Яртагина: изрядно потрепанный, шалаш все же годился для жилья в летнее время, а на зиму Игарка задумал сделать к избенке пристрой. Работы было много: Ландуру насолить шесть бочек рыбы, поставить двадцать саженей дров, собрать три пуда гусиного пуху; для пристроя заготовить бревна и доски, налепить кирпичей для печки, потом рыбачить и бить птицу на текущий прокорм. В тихую погоду рыбачили, в бурную валили бревна, делали кирпичи, ставили дрова, — работали с ожесточением, до хруста в суставах.

По мере того как бочки наполнялись рыбой, а поленницы дров становились длинней и выше, Игарка все больше светлел лицом, мысленно он уже расплатился с Ландуром, Василия одел в новую теплую одежду и уступил ему под жилье весь пристрой, помог Большому Сеню, принял и угостил Вакуйту, Нельму и маленького Яртагина порадовал подарками.

Василий же день ото дня делался темней, задумчивей. Одна мысль, нетерпеливая и жгучая мысль о побеге, владела его сердцем и воображением. Когда Василий работал, она ехидничала: «Ломай, ломай! Ландур еще купит пароход, а Игарка отстроит дворец», — и у Василия падали руки, бессильно сгибалась спина.

Он бросал работу, хватал ружье и убегал в лес, чтобы забыться в погоне за птицей и зверем. Но всякий раз это кончалось одинаково: Василий проходил мимо озер и болот, где густо гнездилась непуганая птица, сквозь леса, где таилось зверье, и высчитывал, сколько же надо времени, чтобы выбраться отсюда, — а ружье бесполезно болталось у него за плечами.

«Многонько, — хихикала мысль, — ходьба-то трудная: озера, болота, землица-а — не найдешь плотного местечка: всюду топь по колено. Но это ничего, это ерунда: ниже ведь мерзлота вечная… смело иди, напрямик, выше колена не увязнешь».

Если он слышал гогот и кряк птиц, шорох поднятого зверя, то мысль начинала трубить: «Что тебе до них, до этой жалкой земли, до всего, что на ней! Все, что озарено вот этим назойливым бессонным солнцем, все решительно — тюрьма! И солнце — тюрьма. Попробуй скройся при таком солнце!»

Иногда он подолгу застаивался над Енисеем, глядел на могучий ток воды и думал с ожесточением: «Не туда бежишь, не туда!» Спокойно, величаво, неудержимо уходила река в Ледовитое море, в смерть, и это было невыносимо для человеческого сердца.

Василий высчитал, что, если Игарка не помешает ему, к осени он доберется до Красноярска. Но Игарка казался подозрительным, знает только одно имя и спокоен, вступил в договор на общую жизнь и работу, избенку держит открытой, доверяет лодку, ружье.

Что это — тупое ко всему равнодушие или деликатность? Деликатность Василий откинул, негде было Игарке учиться этому, в равнодушие не верил, такие, как Игарка — охотники, рыбаки, таежники, — осторожны и подозрительны, жизнь живут — идут будто по звериному следу. И Василий решил испытать Игарку. Для начала взял ружье и сутки шатался в лесу. Игарка не выказал ни любопытства, ни подозрений. В другой раз Василий тайком снарядил лодку и пропадал трое суток, а Игарка как будто и не заметил этого. Вечером, когда вышли на крыльцо покурить и погадать, какой день будет завтра — погожий или непогожий, — Василий сказал:

— Что же ты, Игар Иваныч, не спросишь, кто я?

— Это к чему же спрашивать? Со временем скажется и так, без спросу.

— А если я душегуб, разбойник… плохо может сказаться.

— Небось генерала кокнул?

— Двух.

— Ишь ты какой — двух генералов… — Игарка проницательно глядел на Василия, старался понять, какая нужда заставила его поднимать этот разговор, странный и лживый. Генералов Игарке убивать не случалось, по этой части нет у него никакого опыта, но он все же не младенец, с людьми живет не первый день, не первый раз ведет разговор, похожий на этот, не в новость ему встречаться с такими, как Василий, с опальными, ссыльными, поднадзорными.

Каждый год идут эти люди по Енисею, одни в ссылку, другие домой по отбытии наказания, иные идут по собственной воле. Игарка немало перевидал этих людей: кого проводил сквозь порог по всем правилам, днем, с записью в книгу, кого без правил и без записи, ночью, а кое-кого — в обход, тайгой.

У лоцманов Ширяевых еще от Дорофея было принято в лоцманской помощи не отказывать никому — и самому страшному преступнику, о котором на порог дан приказ: задержать. Смолоду знали Ширяевы, тоже по прадедовскому завету, что не сторожа они и не судьи, а лоцманы, их дело — помогать людям на реке, помогать, не спрашивая, кто они, куда идут, с какими замыслами. И завет этот — первый, самый высокий закон для лоцмана, выше царского.

Много поработал Егор по завету. Старому лоцману отлучиться нельзя, он — как часовой на посту. Павел, Петр и Веньямин связаны, у них жены и дети, Егор — самый подходящий: ходить может сколько угодно, тосковать о нем некому, случится беда, не останется от него ни вдовы, ни сирот.

Идут, бывало, тайгой, идут долго, сутками, идет и разговор; дорога вертится как пьяная, в обход жилью, и разговор тоже будто по-пьяному, стороной от главного. А главное у каждого свое. Один боится, что Егор подкуплен и ведет не в тайное безопасное место, а прямо на заставу. Ему надо подсказать Егору мысль, что за него вряд ли он что-нибудь получит, — и человек несет на себя всякую обидную небылицу: он и глупый, и трусливый, и ничего не сделал, и сделать не способен, в ссылку попал по ошибке, бедствует не по убеждению и упорству, а случайно.

Другой тоже боится, но действует по-иному, не жалобит Егора, а пугает: я — закоренелый, я двенадцать человек зарезал, для меня это дело одной минуты. Понимать надо так: вздумаешь предать меня — я тебя кокну, я успею и при стражниках, на заставе.

Были еще одни: эти не гордились, не пугали никого и не боялись сами, шли спокойно, как по обыкновенному будничному делу. Казалось, нет у них о себе ни дум, ни слов, все слова и думы о жизни, удивительное было к ней внимание. Сами из чужой, далекой стороны, в Сибири оказались по принуждению, вот бегут из нее, а зачем-то хотят узнать все и выспросить: как живут лоцманы на пороге, как рыбаки, охотники, какие торгуют купцы. Видно, что оторвали их от простого дела, от заводов, от фабрик, от полей. Хорошие, душевные люди.

«Этот, Василий, скорее всего думает погордиться», — решает Игарка и говорит:

— А меня, я чаю, не тронешь, я тебе ни к чему. Что я, не генерал, не чиновник, у меня даже лычки нету.

— Убежать вздумаю?

— Скатертью дорожка, скатертью. Я тебе — не судья и не сторож.

— А если унесу ружье?..

— Заведу как-нибудь новое. Игарку разорить, знаешь, трудно. — Игарка таинственно и многозначительно покачивает головой. — Ой, трудно!

И не знает Василий, как понимать Игарку, намекает ли он на какие-то свои неисчислимые богатства, говорит ли о своей беспредельной бедности, когда уже никакое разорение невозможно, или обиняком дает согласие: задумал бежать — бери и ружье и лодку; или подбивает на побег, чтобы поймать и представить к приставу.

— Угоню лодку?..

— Пустой разговор затеял ты, пустой… К тебе с чистым сердцем, а ты с подковыркой, — говорит Игарка.

— Да с чего это с чистым-то сердцем? — дивится Василий.

— А почему надо с нечистым? — спокойно возражает Игарка.

— Ты ведь имени моего не знаешь толком, Василий — и все, а я, может, Григорий.

— Ну и Григорий, я вот тоже не Игарка, а Егор. И душегубец и разбойник, не на пять лет сослан сюда, а навечно. — Игарка делает зверское лицо. — А ты, святой человек против меня, сидишь вот рядом со мной, ешь из одного котла. Двух генералов… разве это душегубство?! Родного отца с матерью да жену с дитем в придачу — вот душегубство. И то не хвалимся.

Видит Василий, что его постигла неудача, игра в опасного душегуба разгадана и осмеяна, и пытается кончить разговор.

— Про генералов я выдумал.

— Осечка? — Игарка смеется. — С чего так подорожали генералы: за осечку гонят на край света. Я говорю: не тоскуй, все обернется по-хорошему. Жить захочешь — живи. Нет тебе ни пристава, ни урядника, полная воля, и земля большая. Убежать захочешь — и убежать отсюда способней: в Туруханске хватятся мигом, а отсюда убежишь — узнают через полгода. Видишь, как поворачивается дело-то.

Игарка усмехается левым уголком рта. Это фамильная ширяевская улыбка, у Игарки она одновременно и горькая и веселая, у Мариши — озорная и ласковая, у Павла — дерзкая, у старого лоцмана — усталая.

Разговор окончен. Оба глядят в небо. С юга из-за тайги наползают ленивые сине-стальные тучи. Вечер тих, даже волосы не чувствуют ветра. Но тучи все-таки плывут каким-то своим верхним ветром. «Будет гроза», — пророчит Игарка и уходит вытянуть лодку на берег. Василий уходит в шалаш, не раздеваясь ложится на жесткую постель — березовые сучья, покрытые дырявой облезлой шкурой, и думает про побег, про Игарку, про Маришу. «Умно хитрит Игарка: отсюда убежать легче. Получает, наверно, за каждую пойманную душу. Но за меня не получишь, нет, не получишь!»

Василий пытается припомнить Маришу: лицо, одежду, походку. Кофта, определенно, была пестренькая, поношенная, есть такие курицы, разноцветные и немножко блеклые. Брови, кажется, широкие, густые и хохлатые, какие бывают у стариков. Но кое-что уже забылось: рост, глаза, волосы. Думает, сколько ей лет, кто она — замужняя или девушка, почему с первой же встречи доверилась ему. Подвернулся под руку случайно. Ему становится обидно: случайно встретился, случайно Игаркин станок оказался без ссыльных. Искра, залетевшая от чужого костра, а я уже расплачиваюсь, опутан — сижу не в Туруханске, а здесь. Кто знает, может быть, вся жизнь моя сгорит пожаром от этой чужой искры. Надо поскорей оборвать нить, затоптать искру!

Василий выходит из шалаша, оглядывается на Игаркину избенку. На крылечке никого нет, окошко закрыто ставнем — спят.

Он спускается к реке. Лодка тут. Ружье с собой, на плече. Надо оборвать нить!

С юга, вдоль реки, летит тугой, теплый ветер. Упругий кустарник гнется под ним в дугу, побережная трава — осока не смеет бороться, лежит смирехонько пластом. Река побелела, как крутой кипяток, и хлещет через край. Ветер колотит Василия в грудь, по голове, рвет на нем одежду, будто ярый зверь, поднятый рогатиной из берлоги.

Василий жадно вдыхает этот ветер: в нем мед и тмин, парное молоко и свежий хлеб, тепло человеческого жилья и вся живая настоящая земля.

Ударил гром, сыпанул частый и крупный, как горох, дождь.

«Теперь пора», — подумал Василий…

Утром Игарка заметил, что одной старой лодки на своем месте нету. «Не может быть, чтобы смыло». Спустился к воде, на топком илистом берегу — глубокие следы. Лодку спихнул Василий. «Совсем ошалел парень».

Следов много. От лодки они идут к сушилам, где вялится рыба. И на сушилах непорядок, недостает рыбы. «И это, знать, Василий. Эх, голова, голова… дурная голова!»

Долго с самых высоких ярков оглядывали Игарка с Нельмой реку, но ничего похожего на лодку не приметили.

— Можно догнать берегом, — сказала Нельма.

— Можно, — согласился Игарка. — Обязательно догоню.

Взял топор и ушел в лес, скоро оттуда послышался стук, Игарка рубил лесину. На стук прибежала Нельма. Она была в гневе на Василия: унес ружье, угнал лодку, обидел рыбой. Вор. Ему дали шалаш, кормили, жил как гость… Кому теперь можно верить?! Надо догнать, пускай идет пешком.

— Обязательно догоню. — Игарка отложил топор, погладил Нельме голову, плечи, руки. — Ты, знаешь, поменьше сердись. Будешь сердиться лишку и выкормишь мне чересчур горячего сына. Будет плохим охотником.

Нельма стихла, а скоро и совсем успокоилась, порадовалась даже: освободились от ненужного гостя — и ценой не такой тяжелой. Все время, пока жил Василий, Нельма была в постоянном страхе, что затоскует Игарка по родному дому. «В первый раз Василий пробыл один день, а столько наделал беды. — Рассудив так, Нельма решила: — Не жалко ни ружья, ни лодки, был бы покой души».

Началась для нее полоса счастливой жизни. Яртагин пробовал говорить, каждый день изобретал новые слова и звуки: угу, иги, ай, ать. Нельма безошибочно угадывала их значение, между ней и сыном, не умолкая, шел разговор на этом, понятном только им, языке. И оттого, что их язык был доступен только им, а для прочих и даже для Игарки таинствен, разговоры приобретали особую значительность и прелесть.

Когда Яртагин впервые осилил слово «иди», Нельма сказала уверенно:

— Игарка, тебя зовет Яртагин.

Игарка посомневался, Нельма обиделась, вышел спор. Но какое было для нее торжество, когда Яртагин спустя месяц сказал совершенно отчетливо: тя, иди. Правда, эта радость не даром досталась Нельме — весь месяц, наверно, раз сотню в день она повторяла над Яртагином: иди, тятя, иди.

Радовал Нельму и муж. Раньше, бывало, как проснется — за дверь, на крылечко, повернется лицом к югу и глядит на солнце, на месяц, а если нет их, глядит на пустое небо, вдыхает ветер, пока Нельма не кликнет завтракать. Солнце, месяц и небо в южной стороне казались краше, а ветер южный слаще. Теперь же проснется и прямо к Яртагину — жив ли, много ли вырос, не подурнел ли за ночь? Потом к Нельме, дивуется: сама такая маленькая, а какого родила великана. Выйдет на волю — и ему все равно: где солнце, где месяц.

Одинаково милы.

Шел Василий — где бечевой, где веслами, первые дни довольно легко и быстро. Берега лежали отлогие, с пустыми безлесными обочинами, а река чувствовала еще море и текла медленно. На подходе к Туруханску начали встречаться высокие обрывистые берега, потом — чаще и чаще. Стесненная река бежала с удвоенной силой. С каждым новым днем Василий уходил все меньше и меньше, не тридцать уже верст, а едва пятнадцать, потом десять, восемь. Он заметно слабел, река, напротив, сильнела, и наконец пришел момент, когда силы уравнялись.

Случилось это за Туруханском. Река проходила сквозь Тунгусское горное плато. Берега стояли недоступной отвесной грядой. Василий работал целый день не покладая весел, а река начисто уничтожила эту работу; заночевал он на том же месте, где накануне. Утром вышел снова, но выстоял только до полудня: река победила. Он все еще работал, а лодка шла уже по другой воле, вниз, потом уронил весла, сам, как неживой, вытянулся на дне лодки. Очнулся в конце ночи, сквозь негустую предутреннюю мглу разглядел знакомые берега, Туруханские; семь дней потратил он на это небольшое пространство, а река одолела его за одну ночь. «Стоит ли бороться с этой силой, не лучше ли положиться на ее волю? Пусть делает что хочет», — подумал Василий и опять замер.

Нельма перебирала гусиный и лебяжий пух. Яртагин спал. Игарка работал в лесу, оттуда доносился тонкий чистый звон. Нельма догадывалась — рубит Игарка сушину, готовит на зиму дрова.

Скрипнуло крыльцо, открылась дверь, в избенку вошел Василий, поставил в угол ружье и прислонился к косяку. Трудно было узнать его, до того исхудал он, ссутулился и оборвался, глаза обреченно и тускло глядели из темных провалов.

— Сам дома? — спросил Василий глухо. — Не узнаешь? Это я, Василий. Сам-то, спрашиваю, дома?

«Он пришел из могилы», — подумала Нельма, схватила корзинку с Яртагином, боком, мимо Василия, выскользнула из избенки и крикнула Игарку.

Пришел Игарка, сказал:

— Та-ак… Чего стоишь, садись!

— Примешь?

— Говорю, садись. — Взял Василия за рукав, потянул к лавке. — Нельма, собери-ка поесть!

Нельма принесла кусок жареной рыбы, пресную ржаную лепешку, берестянку соли и пучок дикого луку. Игарка принес стакан брусничного настою. Настой был немножко пьяный, при тяжелой и мокрой работе заменял Игарке водку.

Жадно съел и выпил все это Василий, даже соль всю: при отъезде он позабыл про нее, — потом сказал спасибо и шаткой, гусиной походкой ушел к реке, сел на береговой камень. Зачем? — он не знал, сначала даже удивился, что вдруг ни с того ни с сего очутился у реки; а потом махнул рукой: не все ли равно — река, лес, озеро, — все одинаково ненавистно, все — тюрьма!

Игарка пробовал втянуть Василия в разговор, а Василий отмахнулся: отстань! Звал обедать, не пришел. Тогда Игарка принес Василию нож, палочку и попросил настругать стружек.

В доме вытирали рушником только Яртагина, а взрослые обходились стружкой, ею же чистили и вытирали посуду и был на стружку большой расход. Игарка не очень верил в чудодейственную силу палочки, но решил попробовать, авось и выйдет что-нибудь.

Василий вспомнил, что не раз видел в остяцких шалашах по Енисею: сидит человек, гонит стружку и делает будто не мелкое хозяйственное дело, а что-то для души, для счастья, такое у него вдумчивое, серьезное лицо. Он пробовал узнавать, нет ли тут какого другого смысла, кроме стружки. Одни говорили, что делать больше нечего, а так сидеть скучно, и время тянется долго; другим просто нравилось, а чем — объяснить не могли; иные отмалчивались и, видно было, сердились на Василия, задел будто что-то тайное.

Василий спросил про стружку у Игарки, нет ли тут колдовства, какой-нибудь приметы.

Игарка стал уверять, что ему нужна стружка, и ничего больше, никаких других умыслов у него нет.

Из-под ножа струились тонкие легкие стружки. Как будто цепляясь за них, заструились и думы. Сначала самая близкая, которая была рядом, — об Игарке, о Нельме: бедные наивные люди, думают излечить меня стружкой. Только я сам как-нибудь, сам…

Потом о рушнике: рушник длинный и широкий, такими опоясываются через плечо дружки на свадьбах. Рушник вышит по концам яркими, не существующими в жизни птицами. Вышивала Мариша.

Потом о родном доме, о родном городе, где прошло детство. Там девушки тоже были мастерицами вышивать рушники и любили украшать ими парадные комнаты-горницы.

IX

Городок был древний, когда-то стоял он на сплетении торговых дорог. В старых книгах записано, что в ту пору через него ежедневно проходило до семи сотен подвод к Белому морю, на Урал и в Сибирь. В городке отстроился огромный, славный на всю Русь, монастырь, вокруг него встала высокая крепостная стена.

Но время увело торговые дороги. Покинули городок извозчики, грузчики, купцы, остались только землепашцы да огородники, которые обслуживали обширное монастырское хозяйство. На зиму они делались резчиками-игрушечниками. В раннюю пору своего существования монастырь имел знаменитые иконописные и резные мастерские, где резали крестики, иконки, распятия.

Неизвестно, кто и когда вырезал первую игрушку: возможно, монастырский мастер — как богоугодное дело; возможно, изгнанный монах-расстрига сделал ради куска хлеба; бесспорно одно: возникла она в нужный час, скоро все слободы и улицы занялись игрушкой, стала она кормилицей городка и славой его на всю Русь. И Василий, не успев еще отыграть сам, начал уже резать игрушки для других.

Монастырь по-прежнему сверкал золотыми главами, колокольный звон оглашал двадцативерстную округу. Но все, внушительное по видимости, в глубине своей было мертво. Торжественные песнопения исполнялись небрежной гнусавой скороговоркой, дым ладана смешивался с винными парами. Как бы крылья смерти простирал монастырь над городком. Городок говорил полушепотом, с притворным смирением взирал на небо. Когда беззаботные дети затевали смех и шумные забавы, их безжалостно разгоняли по домам, пугали богом и адом.

Василий изведал тяжелую руку боженьки. В самом раннем младенчестве за всякий крик, стук и плач мать больно шлепала ладошкой и шипела: «Замолчи, боженька накажет». Мать работала на монастырском огороде, рука у нее была костлявая, с жесткими сухими мозолями. Потом в школе, охраняя покой боженьки, монах-учитель рвал уши, бил линейкой, ставил на колени.

Лет пятнадцати Василий ушел в Москву: туда уходили все, кому не пожилось в городке. На первых порах работал в чайном заведении, потом в булочном, в москательном, в переплетном и, наконец, попал в типографию. С этого времени Василий начал читать, — в типографии были целые штабеля книг, — все искал ответа, что делается в мире по праву, а что без права. Но ответа не нашел и решил бросить типографию, уйти на Волгу, там на плотах в бурлацком труде, в пьянстве, в драках размыкать свою неясную и нерешенную жизнь.

Когда все было готово — расчет получен, дорожный узел увязан, — в каморку к Василию неожиданно явился метранпаж типографии Илья Тихонович Гвоздиков, сорокалетний семейный человек. Тихоныч сел к столу, постучал о столешницу худыми желтыми пальцами и сказал отрывистым шепотом:

— Слышал, уезжаешь… — Тихоныч пожевал тонкими серыми губами. — И вот так, по-басурмански? Без совета, без прощанья? Как-никак, три года проработали под одной крышей.

— Спасибо, что зашел, — сказал Василий. — Давай попрощаемся!

— А я думаю, не надо… Я думаю, зря уезжаешь. Беготней с места на место ничего не найдешь. — Тихоныч убежденно стукнул в стол пальцем. — Себя попусту растратишь.

Было и у Василия такое сомнение. Подсел он к Тихонычу, пожаловался на свою смутную, бесполезную жизнь.

— А ты попробуй, останься, — сказал Тихоныч.

— Да чего ждать-то? Три года торчал… — Василий долго подбирал слово, наконец нашел: — Узником.

— Эх, какой нетерпеливый! — Тихоныч даже привскочил. — У нас есть узники — не чета тебе, по двадцать лет сидят в крепостях, под замком, и то не теряют голову. — Тихоныч вздернул свою небольшую под ежиком головку, внимательно поглядел на Василия, убедился, что тот останется, и неслышно выскользнул за дверь.

Василий остался. На другой день Тихоныч передал ему тайком тоненькую истрепанную книжечку. Затем еще и еще. Жадно набросился Василий на эти книжки.

Прошел год. Василий настолько созрел, что стал работать наборщиком в подпольной типографии. Еще через год Василия арестовали.

Ничего подозрительного при обыске не нашли. Были книги, журналы, газеты, но не запретные. Были письма, но не крамольные — просьбы матери приехать и навестить ее перед смертью: чует — недолго жить осталось; стыдливый, немножко глуповатый лепет влюбленной девушки.

Был первый день пасхи. Над Москвой стонал колокольный звон. На крестах колоколен, на макушках заводских труб, на крышах многоэтажных домов начинал играть поднимающийся солнечный день. Но в пролетах улиц и в колодцах дворов все еще стояла ночь, серая, туманная апрельская ночь, нехотя отступала она на запад, лениво уплывала на волнах тумана.

Василий шел, окруженный троими, и улыбался в первую поросль бороды и усов: «А славно поработали мы в эту ночку, тиснули пять тысяч листовок».

Надежды что-нибудь узнать от Василия становилось все меньше, и осенью без суда объявили ему приговор: выслать административно в Сибирь на пять лет.

Арестантский вагон не торопясь шел из Москвы на восток. В Вятке остановка, часть крамольников отсортировали в лесные дебри Кайского края; в Перми снова остановка, еще часть отсортировали на Верхнюю Каму и Вишеру, остановка в Тюмени, Омске, Новониколаевске, чтобы оставить приговоренных в Нарым, Тобольск, Березов. Когда вагон пригромыхал в Красноярск, Василия сняли: его наградили «Туруханкой».

И вот он здесь…

На реке плавает несколько гусиных семейств, не сразу различишь, кто тут отцы, а кто дети, за три месяца гуси успели положить яйца, выпарить гусят, и гусята уже оперились и летают. В лесу потенькивает топор — Игарка готовит дрова, на берегу около избенки белеют уже две поленницы.

За избенкой холм, кругом весь красный, весь усыпан спелой брусникой. Сколько раз Василий взбирался на его высоту и оглядывал дали с глупой и смешной надеждой увидеть что-нибудь родное. Сейчас на холме Нельма. Может быть, и она тоскует о чем-нибудь. Василий собирает стружку, уносит в избенку, а потом идет на холм, к Нельме. Он еще не знает зачем: утешить ли, пожаловаться, попросить ли прощения, что причинил столько убытков и беспокойства.

На пути между избенкой и холмом крошечное озерко, с берега на берег можно перекинуть камень, и на таком озерке живут четыре утиные семьи, всем хватает пищи и счастья. Василий приостанавливается над озерком и говорит мысленно: «А мы еще повоюем. Переживем и мрак и холод».

Нельма собирает бруснику; тут же, в берестяной колыбельке, под сеткой-накомарником, маленький Яртагин. Нельма работает сидя: оберет вокруг себя ягоду, подхватит колыбельку, туес и передвинет на новое цельное место; нижутся одна к другой обобранные плешинки, скоро ниткой зеленых бус опояшут весь холм.

Когда подходит Василий, Нельма поднимается во весь рост и делает знак пальцем, — тише! — потом берет Василия за руки, складывает ему ладони лодочкой, сыплет в эту лодочку пригоршню брусники и шепчет:

— Кушай!

Василий ест бруснику, захватывая ее прямо губами из пригоршни, как лошадь овес из кормушки, а Нельма улыбается ему и одобряет:

— Кушай, кушай, отдыхай, поправляйся. Устал ведь. Игарка тоже устал. Слышишь?.. — Оба слушают, как потенькивает топор. — Дрова Ландуру.

Она рассказывает, что, кроме дров, надо много-много рыбы, а так как Василий вернулся, надо расширять избенку. Она ласково, но настойчиво будит у Василия догадку, что одному Игарке трудно наготовить на всех, надо помочь ему, а тосковать пора и бросить.

— Да-да, — бормочет Василий. Ему и радостно, что он прощен и снова принят, и стыдно за необдуманный, легкомысленный побег.

Идут домой. Нельма несет люльку с Яртагином, Василий — туес с брусникой. На полдороге вдруг он останавливается и просит обменяться ношами.

— Нет, нет… Ты не умеешь, ты уронишь! — Нельма даже жмурится от страха.

А Василий настаивает:

— Немножко, один шаг.

— Нельзя… Яртагин сразу узнает чужие руки. Он шибко догадливый.

— Подержать на одном месте! — упорствует Василий.

Нельма наконец соглашается: интересно все-таки испытать ум Яртагина. И Василий несет люльку, а Нельма — туес, Яртагин же продолжает спать, сунув в рот палец, и ни о чем не догадывается. Нельма заглядывает в озабоченное, успокоенное лицо Василия и шепчет, кивая на люльку:

— Тебе такого надо. Счастливый будешь.

— Сперва такую надо. — Василий кивает на Нельму, потом до самой избенки оба идут молча.

Нельма готовит в избенке обед. Игарка все рубит дрова, а Василий ушел в лес, лег на моховую полянку среди черемушника и осинника. Одинокая былинка иван-чая уронила на затылок Василия два увядших, но еще живых и прохладных лепестка; муравей пробежал за ухом, пощекотал, будто озорница девка провела соломинкой. Василий глубоко вздохнул, под ним согласно вздохнул мягкий, податливый мох; Василий потянулся к черемушнику, гибкий сук качнулся под рукой, листья прижались к щеке человека, под теплой ладонью растаяла черемушная смола и заструила свой потревоженный запах.

Василий заснул. Разбудило его испуганное бормотание осины; она первая, когда все кусты и травы ни о чем еще не догадывались, почуяла далекий ветер и зашумела.

Снова поднялся Василий на холм, захотелось еще раз с высоты оглядеть эту землю, где надо жить пять лет, а может быть, и всю жизнь. Кругом был низкорослый реденький лес. Узловатые березки, карликовые кедры, полузасохшие лиственницы, жиденькие осинки будто устыдились своего убожества и подальше разбежались друг от друга. В лесу повсюду желтели моховые поляны и голубели озера: большие, маленькие и совсем крошечные, как зерна. Одни строгие — квадратные и прямоугольные, другие капризные: похожи на топор, на лунный серп, на морскую звезду.

Спустился с холма в лес, шел не торопясь и внимательно, как невесту, разглядывал чужую и совсем еще недавно ненавистную землю. «Вот она какая, моя нареченная». Нога при всяком шаге тонула выше щиколотки в мягком мху, был он многолетний, толстый и легко выдерживал человека, а когда, случалось, разрывался, нога упиралась во что-то твердое, как бы каменное. Василий знал — там вечная мерзлота.

Два месяца солнце непрерывно обогревало землю, и даже после такой огромной работы живой, деятельной земли был всего только тоненький скудный пластик. Но жизнь, неистребимая и бесстрашная жизнь, с любовью, зачатием, рождением и смертью, устроилась и здесь. В редколесье, на моховых полянах, зрели брусника и голубика. У озерка Василий нашел смородину — прикорнула за камнем, росту всего пол-аршина, а вся увешана тяжелыми гроздьями ягод. На кочках видел грибы — подосиновики и маслята. По берегам ручья, где мох был сорван водой, рос дикий лук — без головок, на зиму, правда, не заготовишь, — а по вкусу почти что домашний, в летнее время вполне можно есть.

«Вот она какая, моя нареченная!»

Василий сидел на крылечке, в руках у него была смородиновая ветка с гроздьями ягод. Вернулся Игарка, распахнул дверь.

— Идем обедать, наголодался, однако.

Василий повел глазом на избенку, потянул носом и запахнул дверь. Избенка похожа на трубку, тесная, черная, и тянет из нее, как из трубки, удушливым запахом пережженной махорки.

Василий помахивает смородиновой веткой.

— Удивительно: живой земли чуть-чуть, а дела какие…

— Земля у нас богатая, здесь и не этакое можно встретить.

— Знаю, видел… Здесь ведь жить можно!

— И живем.

— Ты постой, погоди, я не про то… — Василий вскакивает, делает круг рукой, будто обнимает всю видимую землю. — Здесь все можно, как там, — кивает на юг. — Как там… поля, огороды, сады, целые города.

Игарка сомневается:

— Про города, пожалуй, ты лишку хватил.

— Можно! Можно!

Потом оба умолкают в созерцании городов, полей и садов, которые будут со временем на этой далекой северной земле.

После обеда Игарка садится точить топор.

— Если можно, отчего до сей поры городов нету? — говорит он.

Василий дивится:

— Не знаешь?

— Не знаю.

— Тогда слушай. Это место оставлено для грабежа. И там грабят, везде грабят. Только там кой-какой закон, устав, вроде того: нельзя птицу выбивать дочиста. Ну, и грабить нельзя догола. А купчишкам, начальникам мало по уставу, тесно, охота пограбить догола. Вот и оставили для этого… Заповедничек! Круглый год можно охотиться, не дожидаясь августа.

Игарка опускает голову, яростней точит топор.

Василий мрачно наслаждается своим открытием: заповедничек! Потом садится рядом точить другой топор.

— А ты куда? — спрашивает Игарка.

— Туда же, ставить дрова, свою долю.

— Дрова? Чудак! Ты начинай с города, прямо с города, а дрова мужики подвезут.

Это Василию месть за «заповедничек».

Ночью был ветер. Шумела река, шумели деревья. Тревожно кричали птицы. Во сне Василию представлялось, что шумит вода на Большом пороге и кричат не птицы, а кричит, взывает о помощи Мариша. Утром, когда Игарка подал рушник утираться, Василий спросил, сколько же у него сестер и братьев.

— Сестра одна, Мариша. Наша природа такая, мужиков в ней больше. — Игарка рассказал, что пошла эта «природа» от лоцмана Дорофея. — Пожалуй, больше всего дорофеевская кровь сказалась в нашей сестрице Марише. Сестрица у нас гордая, неподкупная.

За день несколько раз возвращался он к воспоминаниям о Марише, о родном доме, о Большом пороге, вспоминал со светлой радостью: с той самой поры, как решил отказаться от Большого порога и на всю жизнь остаться жительствовать на севере, все в его сердце разом передвинулось и успокоилось, будто занимало до того временные места, а тут нашло постоянные, вечные. Умолкла тоска по родному краю, стало уверенным чувство, что правильно выбрал свою жизнь, сердце перестало сожалеть о прошлом и оглядывалось на него не для огорчения, а для радости, как бы благодарило за то, что и в прошлом было кое-что хорошее.

Новой ночью, во сне, Василий подумал о Марише, как о своей невесте.

X

Ландур задержался у Большого порога, решил выяснить окончательно, будет ли Мариша его женой, искать ли ему другую невесту.

Мариша шинковала капусту. Старый лоцман с ночи еще лежал на лавке, не то спал, не то болел. Мариша часто откладывала нож, садилась к окну, глядела на замороженный лес. Накануне весь день моросил дождь, а к вечеру начался сильный холод, ветер не успел высушить деревья, и оковало их ледяной коркой. Когда задувал ветер, лес начинал тоскливо звенеть. Живое и разумное чудилось девушке в этом мертвом звоне, и было оно про нее, про ее одиночество: одна, во всем мире одна. Отец скоро умрет, он уже теперь как бы мертв, брат Егор далеко, его почти что нет, не от кого ждать ласки, некому отдать и свою ласку. «Похоже, что Ландур определен на мою голову… Забыл, пожалуй, и этот».

И когда пришел Ландур, Мариша встретила его приветливей, чем обычно: пусть такой-сякой, а все-таки вспомнил; хоть и черной душой, а все-таки любит.

Поставила самовар, принесла варенье. Встал к чаю и лоцман. Ландур решил до чая поговорить о деле, а там видно будет, пить ли.

— Иван Пименыч, я за окончательным ответом: роднимся?

Лоцман поглядел на него тоскливыми глазами.

— Говори с ней. Я… — Лоцман склонился над чаем. Он хотел сказать, что всю жизнь вместе со старухой заботился и старался об одном: жили бы дети честно, дружно и счастливо — и все пошло прахом, жизнь повернула и расставила по-своему: Павла на порог старшим, а Егора на край света, в тундру. Не желает больше лоцман путаться в чужую жизнь, пускай живут как хотят сами, а он будет думать о смерти. В другом, смертном мире, говорят, тоже есть жизнь, и надо явиться в нее не с бухты-барахты, а обдумавши. Но лоцман ничего не сказал, а только махнул рукой, как бы выбрасывая из сердца все житейские хлопоты и думы.

— Сколько тебе годов-то стало? — спросил Маришу Ландур.

— Двадцать. Только, Влас Потапыч, не считай ты мои годы…

— Отчего так?

— Их другой считает. — Мариша отошла к окну.

Встал и тяжко прошелся по избе Ландур, потом остановился рядом с Маришей, взял ее за руку.

— Другой-то чем подкупил? Пароходов больше, что ли?

— Не гонюсь я за пароходами, знаешь ведь.

— Знаю… пароходы в счет не идут. А вот думаю я про тебя скоро десять лет… Это ничего не стоит?

— Стоит… — Мариша высвободила руку, прикрыла глаза. — Не мучь меня, Влас Потапыч, не мучайся и сам.

— За думу-то мою за многолетнюю скажи: кто этот другой?

— Далеко… ты не знаешь его.

— Как зовут-то?

— Я и сама не знаю.

— Да как же так?! — Ландур с испугом глянул на Маришу: в уме ли она? Пока разъезжал он по северу, она, может, рехнулась?

— Истинная правда — не знаю. Мир-то вон какой большой: мильены верст и мильены людей. Неужели в мильенах-то нет хоть одного, который бы про меня думал, который бы для меня родился? Есть, думаю. Для него и берегусь, а кто, какой — не знаю.

— А если я, и никого кроме нету?

— Тогда одна буду.

Долго стояли у окна, молча глядели, как надвигается вечер и по всему миру — по земле, по реке и по небу — разливается холодный зеленый свет. Ландур не торопился уходить, Мариша не нудила его, оба чувствовали, что прощаются навечно. А это всегда грустно. Наконец Мариша сказала:

— Завтра, знаешь, зима будет.

Ландур отозвался:

— Я, пожалуй, чайку выпью. Давай вместе. Вроде бы как жена с мужем.

За чаем вели мирный, будничный разговор: хорошо ли было лето у Большого порога, как удались огурцы, как шла рыба, какой урожай был на грибы.

Ландур высказал: не напрасно ли оторвал он свою душу от грибов, от старенькой лодки, от дырявых бредней и отдал пароходам, деньгам, пушнине? Не тут ли кроется ошибка, за которую наказывает его Мариша?

— Немножко и тут, в пароходах. Ширяевы не привыкли к своим пароходам. Я вот думаю, будь у нас свой пароход, мне бы всю жизнь жгло от него душу.

— А главное? Говори главное!.. — не вытерпел Ландур.

— Не надо было думать про меня, начинать не надо было.

— Что поделаешь, когда вот и сейчас все думается: я тебе на роду написан.

— Сами, Влас Потапыч, свою жизнь пишем, сами… Я вот матери-покойнице обещание дала — не выйду за тебя, Влас Потапыч.

Ландур сразу поник, согнулся, встал, подал Марише руку, что-то прошептал — она не расслышала — и пошел, не оглядываясь, по узкой береговой тропинке.

Мариша ушла за печку плакать: вот она, жизнь! Может, во всем мире была припасена мне одна-единственная любовь. Но почему же от Ландура? Может, случилось и того горше: жизнь перепутала и по ошибке отдала любовь Ландуру, а другой, кто родился мне мужем, ходит где- то среди миллионов людей, неведомый, ходит с пустым сердцем.

Отказала! Даже не верилось Ландуру, до того было дико. Сколько раз видел, как рвались люди к богатству, ломали себя, ломали других. Купец Шумилов удушил родного отца, шесть лет отсидел на каторге и не кается. Что отец, что каторга, когда получил сто тысяч. Сколько ползают на коленках, целуют руки за рубль, за одну полтину. А вот не барыня, не купчиха, всего-навсего лоцманская девка, подумать только, какую честь делают… Два парохода… что там пароходы — половина реки моя, целые народы мои… понять только надо! — В сердце вдруг закипело ожесточение. Глупая, заносчивая, паршивая девчонка. К черту, к дьяволу! Не хочет — пускай шлендает с поганым ведром.

В глаза кинулись красные сигнальные огни пароходов. Ландур остановился. «А-га, мои… Стоят, дожидаются… Ну и пускай стоят. В разных там заграницах рты разинули — вот придет талдыкинская таймырская пушнина. А вот не придет… — Повернулся на огонек Маришиной избенки. Огонек уже слабо мерцал сквозь ночной мрак и лес. — Может, тебе не глянется дорожка к Власу Потапычу, узка, жестка, камениста? Ладно, устелю дорожку соболями и черно-бурыми лисами, забросаю камни голубыми песцами. Ходи, топчи, пачкай! Жгут тебе сердце мои пароходы? Затоплю пароходы. Тут вот, здесь, гляди и радуйся! Мало будет — полреки уставлю народом. Выведу пять народов, и все будут на коленках, все… на самом видном месте твой родной братец Егорушка. Этого хочешь? Сделаю! Ничего не пожалею, никого не пощажу».

Окликнул матроса, который ожидал его с лодкой, и велел ему одному ехать на пароход, реветь в две сирены, реветь пострашней и подольше.

В темное полуночное время рев получился действительно страшен. Павел, Петр и Веньямин помчались к лодочному сараю: сомнений не было, что на реке несчастье и не иначе с Ландуровыми пароходами, у порога только они и были. Но как же удивились лоцманы, когда у сарая нашли самого Ландура. Сидел он на опрокинутой лодке и равнодушно курил папиросу.

— Чего струсили? Все в порядке. Вызываю вашу сестрицу.

— Сестрицу? — Павел обидчиво дернул плечом. — Ради такого добра переполох на всю реку. — Повернулся к братьям. Ну, дурни, пошли домой!

— Нет, погодите! — сказал Ландур.

— Зачем годить… глядеть, как Маришку лапать будешь?

— А вот увидишь зачем, — проворчал Ландур с потаенной угрозой, принял воинственный вид и до прихода Мариши просидел без единого слова.

Мариша остановилась в некотором отдалении, оказалось, что шла и тревожилась понапрасну, все живы и целы. Немножко отдышаться — и можно домой. Но ее заметили, и Павел крикнул:

— Чего остановилась? Иди скорей, тебя гудели.

— Меня? — Она вошла в круг, освещенный фонарями. — Меня? Кто же, кому же я?..

Она ждала, а Ландур медлил с ответом. Он почти позабыл, что вызывал Маришу не по любви, а по ненависти, чтобы показать свое могущество, осмеять, раздавить, уничтожить заносчивую девчонку. Такую красивую, гордую и ненавидеть было сладко.

— Кто гудел? — наконец потребовала Мариша.

— Влас Потапыч, — ответил Павел и хихикнул: — Соскучился.

— Влас Потапыч, что это вам взбрендило? — спросила Мариша.

— Попрощаться.

— Давно ли прощались?

— А вот еще захотелось.

— Сначала подумать надо было. Батюшка вон дрожит весь. Так насмерть напугать можно.

— Гудел я для своих надобностей, а что вам бежать сюда взбрендило, а батюшке пугаться насмерть… это ваше дело. — Ландур говорил медленно, глухо, глядел в сторону, опять ненавидел ее. — Покойной ночи! Мы поехали. Ну, Павел!..

— В такую темень через порог?

— Говорю, поехали. Чего зря глаза пучишь? Там пучить надо, — кивнул на порог в темь, поглядел на Маришу, насмешливо дернул губами: гляди и понимай, кто такой Влас Потапыч.

Веньямин сказал, что по ночам на порог из всех Ширяевых выходить смел только один Егор и то не в такие ночи.

— Удивительно тогда, почему не Егор на пороге, а кто-то… Надо вернуть и поставить Егора. Случись вот такое экстренное дело — и вести некому. Эй, старшой, Павел, становись, либо давай кого ни есть! Уйти я должен обязательно.

Братья переглядывались: выходить в такую ночь — верная гибель пароходам, без счастья не уцелеть и лоцману. А Ландур торопил.

— За пароходы боитесь? Мои пароходы. Чести жалко? На черта вам честь, скоро будет Егор, а вас всех по шапке. Боязно? Трусы в карты не играют. — Покосился на Маришу: — Что? Нравится? Иди, гордись братцами.

— Поехали! — сказал вдруг Веньямин и пошел к лодкам, за ним Петр, Павел, Мариша.

— Отставить! — крикнул Ландур.

— Поздно, Влас Потапыч, поздно, — отозвалась Мариша.

— Мои пароходы… Отставить!

Во тьме под берегом скрипели весла, плескала вода, что-то командовал Павел, а Ландур, ничего не видя, думал: «Уезжают… Скоро выведут пароходы на порог, скоро грохнут», — и кричал на всю реку:

— От-ста-вить!

В темноте послышался смех Петра и Веньямина.

Ландур поискал глазами Маришу, но она прямо из лодки ушла домой.

XI

По реке плыла шуга, валил сухой не первый снег, в высоте над землей уже стояли большие морозы. От океана шла зима и надвигался лед. Сначала он охватывал бухты, заливы, ложился оборками вокруг островов и потом уже покрывал всю реку от края до края. Река не хотела идти под лед, бунтовала и постоянно рушила кромку: там, откуда пришла она, все воды текли еще вольно.

Лед ложился насильно, с борьбой и мукой, полоса его была обезображена огромными морщинами, рубцами, бородавками. У кромки ни днем, ни ночью не затихал шум, будто ломали здание, где тяжко ухают падающие бревна, шурша, осыпается с потолков земля, звенят — то нежно, то с неприятным визгом — разбиваемые стекла.

В половине октября у Игаркиного зимовья река замерзла прочно и окончательно, шум ледостава передвинулся в сторону Туруханска, а скоро и совсем затих. Наступила такая кругом тишь, что и люди невольно затихли и только удивленно переглядывались.

— И долго будет так? — спросил Василий Игарку.

— Пошумит иной раз пурга, а то всю зиму так.

С появлением первой забереги Игарка, Большой Сень и Василий сели за ремонт и поделку новых снастей для зимней охоты. Жить и промышлять зимой решили вместе, артельно. С половины лета Большой Сень жил в своем шалаше, который раскинул подальше от людских глаз, на правой неходовой протоке Енисея, а на зиму переселился к Игарке, в Васильев пристрой.

Когда лед начал выдерживать человека, ловушки расставили по местам. Сначала в кедровниках правого возвышенного берега — плашки и распорки на белок: белка первая поспевает для убоя; потом вдоль реки и около озер — пасти для песцов: песцы любят держаться у песчаных намывных холмов; в тальниках левого берега на оленьих тропах насторожили самострелы.

Ловушки развозили на нарте, впрягали собак, впрягались и сами.

С двадцатого октября началась охота. Ходили все, кроме Нельмы. В дневное время били зверя ружьями, в сумеречное осматривали пасти и ловушки, на ночь обыкновенно собирались домой. Уходить далеко не было смысла: светлое время было на исходе, в конце ноября начнется темная пора, и на целый месяц приостановится всякая охота. Это была малая охота, и звалась она «малая ходьба». После темной поры, в январе, начнется «большая ходьба», до весны.

И толк от «малой ходьбы» был невелик: на всю артель убили две сотни белок, шесть песцов, одну лису-сиводушку и одну росомаху.

С конца ноября перестало всходить солнце. Тьма ворвалась в избенку и плотной массой осела во всех углах, очаг не в силах был бороться с нею. Весь мир от земли до неба был заполнен непроглядным морозным туманом, где-то в небе, выше тумана, светили луна и звезды, играли северные сияния, но свет их доходил до земли измученным и бледным.

Иногда туман куда-то исчезал, земля и небо открывались во всей своей красоте. Небо непередаваемого цвета, где во что-то одно было слито и черное, и синее, и зеленое. Земля — белая, снежная, с зеленоватой тенью по снегу и с черными точками звериных следов. Почти всегда в эти часы возникали северные сияния, и одно никогда не повторяло другого, каждое играло и жило по-своему. Иногда перекидывалось через все небо, от горизонта до горизонта, желтой или оранжевой лентой, неширокой, как радуга. Но лента не красовалась, подобно радуге, неподвижно, а все время текла, будто перематывалась с катушки на катушку.

Иногда сияние подымалось разноцветными столбами, которые передвигались куда-то по краю неба.

Иногда повисало занавесом, сшитым из разных полос: снизу фиолетовая, потом красная, желтая, зеленая, синяя. Занавес качался, полосы набегали одна на другую, кидали на весь занавес то фиолетовый, то красный отсвет, — было все очень похоже на багровый с дымом пламень большого пожара, и земля в такие часы казалась зыбкой и текучей, и замороженные деревья тоже будто пускались в бег.

Люди старались жить, не отходя от избенки, еще в светлое время выложили у крылечка поленницу дров и большую груду льда на воду. Игарка делал нарту для весенней «большой ходьбы». Сень очищал от жира песцовые и беличьи шкурки, женщины шили, хлопотали у котлов. Кояр всем мешал, и в этом, как в деле, незаметно проходило для него время. И только Василий с Яртагином не знали, чем заполнить его.

Принести за день охапки три дров, накрошить льду ведра два — небольшое дело для молодого, сильного человека! Василий подстерегал каждый лунный час, надевал лыжи и уходил: наблюдал сияния, изучал звериные следы, просто слушал неведомо от чего возникающие звуки, — он уже без усилий любил эту землю.

Чтобы отвлечь Кояра от старших, занять чем-нибудь полезным, начал учить его грамоте. И все-таки не мог избыть время. Старался больше спать — не спалось, разговоры не клеились: все как будто было обговорено. Пробовал думать — не думалось; мечтать — не мечталось. Мечта и дума не хотели жить бесцельно. Сидел в углу и злобствовал: «Существует же такая пакость… время».

Но еще больше мучился маленький Яртагин: недавно вокруг него был огромный, яркий, ласковый мир, и вдруг куда-то исчез, осталась дымная, тесная избенка, где все ощупано, опробовано и надоело. Сначала Яртагин все ходил из угла в угол, заглядывал под лавки, шарил на полу. Он думал, что мир затаился где-нибудь тут: решил — как, бывало, мама — поиграть с ним в прятки.

Потом, когда в избенке мира не оказалось, Яртагин догадался, что спрятался он за дверь: выйти — и снова будут солнце, тепло, река, деревья, птицы, цветы и ягоды.

Он потребовал открыть дверь, бил кулачонками, ногами, пробовал головой.

— Там холодно. Там черный, страшный медведь. Ух, какой! Ты потерпи, медведь скоро уйдет, — уговаривала и пугала его Нельма, а мальчишка не понимал еще, что такое медведь и холод, не умел еще ждать и терпеть и не отходил от двери. Нельма посадила его в угол и загородила скамейкой. Как тоскующий узник к тюремной решетке, прижался малый лицом к скамейке, заплакал крупными, взрослыми слезами. Невозможно было устоять перед таким горем, и Нельма вынесла Яртагина погулять.

Но за дверью жил действительно кто-то черный и злой, он накинулся на Яртагина, истерзал ему нос и щеки, заполз под шубенку, в варежки, вцепился в ноги, в руки. Мальчишка заплакал горше прежнего. Вернулись в избенку.

Куда же все-таки девался мир и почему мама не хочет вернуть его? По своему краткому жизненному опыту Яртагин знал, что все идет от мамы, и не отставал от нее ни на шаг, тянул руки, хватал за платье, не умолкая бубнил: «Дай-дай-дай!»

В избенке все истерзались сердцем. Нельма начала впадать в столбняк, с ней говорят — она не слышит; из котла в огонь хлещет варево — она не видит. Игарка поугрюмел и окончательно затих, в затишье нарастала гроза; не раз молча, но с сердцем отбрасывал Игарка долото и рубанок.

Нельма думала — заболел мальчишка; Игарка думал — капризничает, и только Василий догадался, что беда у них с Яртагином общая: нельзя не жить живому. Он решил вспомнить свое прежнее мастерство, выбрал из дров ровненькое поленце, наточил нож и, пока утомленный Яртагин спал, нарезал игрушек, расставил их по углам. Игарку с Нельмой отослал к Сеню в пристрой.

Проснулся Яртагин и начал звать маму.

— Она здесь. Давай поищем, — сказал Василий.

Оба полезли за очаг и нашли там в углу оленя. Был он из дерева, но как настоящий: и рога, и ноги, и коротенький хвостик.

Пошли искать дальше и в другом углу нашли деревянную собаку и нарту.

— Ну, теперь мы догоним нашу маму.

Василий запрягал оленя в парту, а Яртагин хлопал в ладоши. Запрягли и поехали под стол, под лавку и еще поймали двух оленей. Припрягли и этих, поехали на тройке. Но мама, заслышав веселый шум, пришла сама. Умную, добрую маму решили «покатать», а потом катали Игарку, Кояра, Сеня и его женку, работали вплоть до вечера. Когда олени устали, Яртагин перенес их в постель и сам заснул рядом с ними.

На другой день катались на лодке: нашли ее утром у Яртагина в постели, потом ходили на охоту, били песцов и лис, сдали Ландуру, и страшный Ландур увез их на своем пароходе в город.

Почти два месяца полярной ночи, не заходя, светило Яртагину и Василию воображаемое солнце, шумела, плескалась и возила их воображаемая река, от воображаемых выстрелов падали и умирали воображаемые звери. Немало подлинных, невымышленных радостей открыл Василий в этом выдуманном мире, они спасли его от тоски и от гнета пустого, ненужного времени, а Яртагин жил, горевал и радовался в нем, как в настоящем, и не сразу заметил, когда нашелся живой похищенный мир, с живым солнцем, с живыми деревьями, птицами и рекой, — а заметив, не изумился, точно всегда был в нем.

XII

В конце января с приходом солнца собрались на «большую ходьбу». Но тут явился и задержал вестовой из Туруханска. Он оповещал население, что едет сам пристав, сгонял подводы, заставлял скоблить избенки, прятать больных, проверял ссыльных, на местах ли, как настроены, не готовят ли жалоб и неприятностей властелину.

Был это тот самый полицейский, что доставил Василия к Игарке; теперь он вел себя тихо, учтиво, как хороший знакомый, крепко помнил: обидишь, обозлишь кого — не пригонят подвод, плохо накормят властелина, пожалуются, и полетишь из Туруханской благодати в какую-нибудь голодную Тверь. Вот проедет сам, тогда все можно.

Заикнулся было Игарка, что приставу они вроде ни к чему: оленей у них нет, избенка и жизнь бедные, пристав наверняка не польстится на такую.

— Вдруг поговорить вздумает.

— О чем говорить-то?

— Спросит, как зовут.

— Он как едет: без дела, по делу? — спросил Игарка.

Полицейский долго мялся, все озирался на Василия, а потом почему-то решился и ответил, хотя и было приказано молчать:

— Война… дальше сами понимаете.

Еще с прошлого года шла большая мировая война, а они ничего не знали.

Полицейский пробыл два дня, нагнал в Игаркино зимовье оленей с сотню и уехал дальше. Рассказал он и еще кое-что про войну: в начальстве измена, народ воевать не хочет, калечат сами себя, прячутся в лесах, все готовы переписаться в Туруханский край, откуда не берут на войну. Одних купцов переписалось человек двадцать.

— И Талдыкин? — поинтересовался Игарка.

— Раньше всех; я, говорит, здесь торгую, а туда, наверх, только погостить езжу. Переписали. — И шепотком: — Заплатил где надо. Известно.

— Человек как человек, — вспоминал потом полицейского Игарка. — А перестанет у него над башкой капать — скотом сделается.

Дня через три явился новый вестовой; не останавливаясь, на ходу крикнул: «Едет!» — и перескочил на свежую оленью упряжку.

— Вот оглашенный, — проворчал Игарка.

Не успел осесть снежок, взвихренный вестовым, а ямщики уже собрали оленей, запрягли в четыре нарты, в каждую по шестерке, лучшую, отборную шестерку приготовили под экипаж приставу, натянули рукавицы, взяли хореи[4] и замерли, а когда вдалеке — верст, наверно, за пять — показалось облачко снежной пыли, сдернули шапки и не надевали их, пока не приехал и не разрешил пристав.

Он ехал в нартяном чуме, на шестерке оленей. Впереди на тройке, в открытой нарте, скакал урядник, пробовал дорогу; справа и слева, тоже в открытых нартах, скакали по два стражника и сзади — опять урядник. В некотором отдалении бежало голов пятьдесят свободных оленей, чтобы заменять упряжных, если на полпути устанут или подохнут. Все ямщики ехали стоя, не умолкая гикали, не переставая погоняли оленей, работали хореями, как на молотьбе цепами, сбросив шапки, и от непокрытых голов валил пар. Олени бежали с такой прытью, что невозможно было разглядеть их ноги; казалось, они не бегут, а летят.

Игарка угадал: пристав не соблазнился его избенкой, даже не вылез из походного чума, а приоткрыл только дверку и спросил:

— Какой станок? Кто хозяин? — Заметил Василия. — А кто этот, в шапке?

Когда сказали, что ссыльный, скривил губы, захлопнул дверку, и через минуту тяжелый возок, запряженный шестеркой свежих оленей, взвизгнул полозьями и умчался в новом, еще более диком вихре.

Хозяин и освободившиеся ямщики ушли в избенку, а олени, и упряжные и порожние, легли на снег около нарт.

К вечеру из шестерки, везшей пристава, половина подохла. Ямщик-хозяин лег рядом с трупами и заплакал. Большой Сень склонился к Игарке, шепнул:

— Слава Ному[5], не дал нам оленей.

В «большую ходьбу» отправились одни мужики, женку Сеня и Нельму оставили дома осматривать и потом вновь настораживать ловушки, расставленные около зимовья. Вышли с намереньем не возвращаться месяца два-три, до весны, на это время запаслись и грузом: сухарями, крупами, боеприпасами, взяли Сенев шалаш. Шли гуськом, впереди постоянно Большой Сень, за ним остальные, строго придерживаясь готового следа. Только Кояр нарушал это правило, забегал вперед, гонялся за ненужными пока птицами, беззаботно транжирил свою ребячью силенку.

— Устанешь, ждать не будем, бросим. Замерзай, — предупреждал отец, а Кояр не допускал и мысли, что может устать.

Нарту с грузом тянули собаки, помогали им Игарка и Василий по очереди. Кояр, как маленький, был освобожден от этого, а Сень пробивал снежную целину — с него было довольно.

Шли ежедневно часов двенадцать — пятнадцать, на звериные и птичьи следы не обращали внимания: к чему задерживаться по пустякам, когда впереди зверья и птиц больше. След заинтересовал только однажды, был это след нарты. Все сразу узнали его и остановились: такой широкий и глубокий след оставляла одна нарта в мире, нарта пристава.

— Съездил?.. Поторопился, однако, — сказал Игарка.

— Видно, промышлял хорошо. — Сень поставил ружье в глубину следа, такой могла проложить только очень нагруженная нарта. — Ему долго не надо, ему зверь хорошо идет. Нам тоже удача будет, вон как напромышлял пристав. Ну, пошли! Зверь любит ходких. — На ночлеге подсел к Василию, хмуро посмотрел на него и сказал: — Придешь домой, увидишь батьку-царя, расскажи, как живет Сень и как — пристав!

Весело и громко рассмеялся Василий.

— Чего смеешься? — сердито удивился Сень. — Все хороший был, с чего вдруг дурной стал?

Василий сказал, что попасть к царю не так просто, как думает Сень, его, Василия, даже в город, где живет царь, не пустят, а если бы чудом и попал, толку никакого не будет, царь скажет: так и надо.

— Что скажет? — переспросил Сень.

— Так и надо, все правильно.

— Где правильно? Пристав не выходил из чума и везет полный чум пушнины, а Сень, сам видишь, как ходит, и худые унты зашить нечем, лоскутка нету. Врешь ты, царь-батька не скажет этого. — Сень отодвинулся от Василия, издалека повернул к нему недоброе испытующее лицо. Он видел, что в жизни многое неладно: вот пристав, вот Ландур, вот пешеходный, нищий Сень. Но царя не винил в этом, считал, что неправда, обиды, разорение идут от местных людей: от купцов, от пристава, от урядников, от царя же идет одна чистая правда. Этому учил его отец, потом много раз то же самое говорил шаман. Вера в царя стала для него единственным утешением в трудной жизни; чем больше обид валилось на него, тем чаще обращался он мысленно к царю: узнает царь и накажет обидчиков. Сень ясно представлял себе, как это будет. Вызовет царь Ландура, погрозит ему кулаком и скажет: «Снимай сапоги, шубу, шапку!» Когда Ландур останется голым, царь бросит ему старую дырявую парку: «Обижал остяков?» — «Обижал». — «Носи эту парку!»

Василий пересел к Сеню, погладил его костистое худое колено.

— Ты ошибаешься, царь сделает по-другому. Царь позовет солдата и скажет: «Убей его, он жалуется на моего помощника — пристава». Такое дело было: пошли к царю бедные голодные люди, вот как мы. Ребята, старики, старухи были. Стали просить хлеба. А царь вызвал солдат и велел стрелять. Много убили, снег около царского дома весь красный стал.

Сень повернулся к Игарке:

— Ты знаешь такое дело?

— Знаю, было.

Ушел Сень от костра в тьму, прислонился к дереву, такая вдруг охватила его слабость: если сам батька-царь такой, кто заступится за остяков? Кто наденет на Ландура дырявую парку?

Но отказаться от надежды, которую любил много лет, согласиться, что в жизни нигде, даже у царя, нет правды, было слишком тяжко, и Сень решил поговорить с Василием еще, поискать, не случилось ли ошибки. Он спросил, давно ли было то дело, жив ли тот царь, и, когда узнал, что недавно, всего десять лет, и царь жив, он и царствует, сказал убежденно:

— Гнать надо, это не царь. Царь должен быть хороший. На небе бог стережет правду, на земле должен царь.

— Может ли быть хороший пристав? Ну-ка!.. — спросил Василий.

Сень даже обиделся: всякий пристав отбирает пушнину, бьет людей. Вор есть вор, а пристав — пристав.

— А царь — самый большой, первый пристав. Один что сделаешь: и соберешь мало, и бить всех не достанешь. Вот царь и разослал по всем местам приставов, урядников, других начальников. Вот и собирают — где пушнину, где хлеб, а кто мало платит, плохо кланяется, тех бьют, посылают в ссылку, сажают в тюрьму, вешают.

— А шаман хвалил царя. Как понимать надо? — спросил Сень.

— Обманывает. Он вместе с царем работает.

— А мой батька?

— Батька, наверно, как и ты, слишком много верил.

От зимовья до места, где предполагали начать охоту, считалось восемь аргишей[6], а хотели одолеть за шесть. Часто один лишний день может оправдать неделю ходьбы: попадет черно-бурая лисица, голубой песец, встретится стадо диких оленей — и день получится золотой.

Кояр начал отставать, будто бы разглядывал звериные следы, новые незнакомые места, но все догадывались, что парень уходился. Отец сердито примолк: все слова пошли прахом, дальше учить дурного мальчишку решил делом и шел, не сбавляя шага. К полудню Кояр отстал версты на три, а когда дотащился до привала, там уж снова собирались в дорогу.

Василий увязывал нарту, была его очередь, и намеренно провозился дольше, пока Игарка и Сень не зашли за холм, потом велел Кояру садиться. Так и пошло: не видит Сень — Кояр едет в нарте; видит — Кояр идет пешком.

Василию было тяжело и с каждым шагом все тяжелей. Казалось, и тогда на реке, во время побега, не работал он так: каждой косточкой, каждой жилкой, вплоть до самых маленьких, которые жили в нем незаметно и тайно, обнаружились только вот тут, в первый раз, через усталость и боль.

При выходе с зимовья он поставил перед собой задачу ни в чем не отставать от Игарки и Сеня, ни в чем не разниться от них, наравне с ними изведать жизнь пешеходного человека. И теперь решал ее. Обычно с вечера он надумывал: «Вот завтра встану раньше всех», либо: «Весь день без смены повезу нарту»; потом, когда пришли на место и началась охота: «Настреляю белок, как Сень, поймаю черно-бурую лису».

В охоте за белками Василий далеко отстал от Сеня, не поймал и черно-бурой, но скоро оказался лучшим ходоком за дикими оленями. Открылось это для всех неожиданно, и Василий такой задачи не ставил себе. Однажды Кояр, к которому вернулась его прежняя резвость, заметил меж деревьев рогатую оленью голову. Все тут же надели лыжи и пошли оленю в обход. Но олень почуял людской дух и убежал. Игарка с Сенем вернулись в шалаш: знали, что пугливый, осторожный зверь вторично не подпустит, умаять же его в открытой погоне не надеялись.

А Василий решил умаять. Снег был рыхлый, олень увязал по брюхо. Целый день человек и зверь шли, как связанные, олень и далеко не убегал, и не допускал на выстрел. Настала ночь. Выдалась она лунная. Олень начал сдавать: идет-идет и вдруг сунется на коленки. Устал и Василий, тоже спотыкался и падал, был почти в беспамятстве, ярко и не прерываясь жила в нем одна лишь мысль — догнать. Он не заметил, как это случилось, может быть, на какое-то мгновение окончательно перестал помнить себя, только мысль о погоне вдруг переменила свое значение. Гонится ведь не он, а гонятся за ним. Впереди у него, близко — свобода, воля; позади, тоже близко — погоня. Слышно распаленное, шумное дыхание. Промедлить миг — и схватят. И он бежит, бежит, откуда-то берутся силы.

Обман постепенно проходит. Василий видит, что погони никакой нет, дыхание его собственное, но чувство свободы становится от этого еще больше и шире. Олень был настигнут и убит.

Через два дня Василий вышел за новым оленем, и опять возникло то знакомое чувство свободы.

«Большая ходьба» была удачна: добыли шесть сотен белок, двадцать белых песцов, одного голубого, восемь красных лис, четыре росомахи, сорок горностаев, шесть оленей и семь волков.

В мае, уже по рыхлому подтаявшему снегу, к Игарке пришел Вакуйта, с ним опять та хромая собака и озорной годовалый щенок, ее сын. Было похоже, что Вакуйта собрался в далекий путь; шел с нартой, на ней шалаш, котел, два капкана, топор и сеть. Игарка спросил, куда он так нагрузился. Вакуйта неопределенно махнул рукой.

День провели в молчании, поужинали и вышли все на крыльцо посмотреть, как подвигается весна. Появился первый вешний ключ, жил он пока невидимо, под снегом, но журчал уверенно и громко: на макушке соседнего холма проступали бурые моховые кочки; нарта Вакуйты почти целиком скрылась в глубине сугроба, за день снег под полозьями протаял до земли.

Игарка опять спросил, куда же все-таки идет Вакуйта в такое трудное время. Вакуйта рассказал, что после того, как умер сын, а потом умерла и жена, он жил в пастухах у богатого оленевода Спири Антонова. Спиря платил ему по быку за год, кроме того обещал отдать в жены одну приемную сиротку, когда она подрастет. Без сиротки не позабыть Вакуйте погибших жену и сына, а жить осталось еще много, прожито всего тридцать два года. У Вакуйты своих было четыре оленя, со Спириными к этой зиме стало шесть штук, сиротка росла, торопилась. Вакуйта думал весной перевезти ее в свой шалаш и приготовил уже новую свадебную нарту.

И ничего этого не сбылось: к Спире приехали за оленями два пристава и забрали Вакуйту с его шестеркой оленей. Пятьдесят верст скакали без останова, тяжелый возок до земли вспахивал глубокие твердые сугробы, вся шестерка подохла, не дотянула и до замены.

Вакуйта вернулся к Спире, чтобы взять к себе сиротку. Спиря потребовал за сиротку еще шесть лет: она ему как бы дочь, и он не отдаст ее пешеходному человеку, надо снова заработать оленей. Тут Вакуйта погрузил на нарту свое небольшое добро и пошел: земля велика, сироток на ней много, найдется где-нибудь подешевле. А пока, если можно, он раскинет шалаш здесь, поблизости.

— Что ж, ставь, нам веселей будет, — сказал Игарка.

— Почему ты вез пристава, почему не вез Спиря? — спросил Сень.

— Спиря подарил приставу песца.

— Почему ты не дарил? Дарил бы…

— Я пас оленей у Спири, и мой песец там. — Вакуйта махнул рукой вдаль. — Гуляет.

Тут возник горячий разговор о правде. Сень требовал от Василия ответа: кто же вернет Вакуйте оленей, кто накажет Ландура и пристава, если у самого царя нет правды? Василий сказал, что правда у бедных: у Сеня, у Игарки, у Вакуйты, а таких, как они, много, и все они хорошо чувствуют и понимают правду, надо только обратить ее в дело: царя со всеми его приставами, большими и малыми, сместить, у богатых взять богатство и всех заставить работать.

— Украсть?

— Взять свое, только то, что они у других взяли. Возьмем, и останется у Ландура своя-то одна дырявая парка.

— Пойдем возьмем, наденем на Ландура старую парку, нас много.

— Так нельзя. Надо везде, сразу у всех Ландуров, у одного — мало толку: придут другие.

— А когда будет везде?

Оказалось, что Василий этого, самого главного, не знает, и Сень рассердился:

— Грош твоей правде. Не знаешь — не говори…

Но все-таки своя правда, пусть даже далекая, казалась увлекательней и надежней царской: придем и наденем на Ландура облезлую рваную парку. Хорошо!

XIII

Первый вешний ключ недолго бежал в одиночестве, скоро появилось их множество. Одни скакали прямо в реку, другие забегали по пути в озера, в ложбинки и овражки. Озера проснулись, вспухли и шагнули на отлогие берега, многие малые сошлись в одно большое, скоро им стало тесно, и они пролились в реку. Земля линяла, как весенняя куропатка: на белой спине проступали и ширились темно-серые и буроватые пятна, скоро темного стало больше, чем белого, а еще немного — и от белого останутся только крапинки, последние снежнички под навесом деревьев да в глубоких распадках: они продержатся до июня, когда рядом с ними поднимутся жаркие цветы.

Игарка вышел на высокий обсохший взгорок ремонтировать лодку, на пробоины ставил заплатки, пазы конопатил свежей паклей и поверх всего крыл смолой. Сень вязал невод. Василий не умел ни того, ни другого, и его посадили тесать наплавки. Кояр таскал галечник на грузила, подбирал гальку поглаже и покрупнее, с гусиное яйцо. Нельма с женкой Сеня заворачивали галечник в берестяные кружки, края сшивали лыком, получались румяные увесистые пирожки-кибасики, на вид очень вкусные.

С Туруханской стороны прокатился тяжкий гул, все прочие голоса земли угасли перед его огромной силой, и даже Сень, глуховатый на обычные звуки, хорошо расслышал этот новый голос, бросил невод и крикнул:

— Река идет!

Шла она с гневом и ожесточением. В Туве, в Саянах, в Хакассии река уже давно жила по-весеннему, а в низах продолжала стоять зима, и взломанным, гонимым льдам не было исхода. Между тем одна за другой вскрывались дочерние реки: Абакан, Мана, Ангара, Пит, Подкаменная Тунгуска. Эти нетерпеливые бурные реки не хотели ждать ни дня, ни часа. Ангара громоздила свой лед поверх енисейского, а Подкаменная еще выше, поверх ангарского. На мутной вспененной реке кружились высокие ледяные холмы, налетая на молодые острова, не успевшие как следует утвердиться, снова растирали их в песок и гальку.

Целый месяц шел Енисей до Туруханска, там повернул обратно реку Турухан, но узкая долина Турухана не могла вместить избытка енисейских вод, и Енисей двинулся дальше, к океану; не успел дойти до Игаркиного зимовья, как вскрылась и ударила в тыл ему Нижняя Тунгуска.

Подошел Енисей к Игаркиному зимовью. На дороге стоял большой остров. Енисей приостановился, плотнее сдвинулись ледяные холмы. Когда собралась достаточная сила, Енисей разом прорвал обе протоки. Берег дрогнул, с крутых мест посыпалась галька, огромный камень, у которого много веков молился Ному род Большого Сеня, ударом ледяной глыбы был сброшен в воду.

Через две недели река освободилась от главного льда, плыли лишь одинокие запоздалые льдины. Игарка решил попробовать свою лодку. На реку вышли все: выезд на лодке после длинной тоскливой зимы имел особое значение. Василий и Сень работали веслами. Игарка — рулем, Нельма и женка Сеня, Кояр и маленький Яртагин наслаждались движением. Им хотелось в главную реку, настоящих волн, чтобы щемило сердце. А Игарка держался около берега и зачем-то заходил во всякую бухту.

— Пересадите его к веслу! — потребовала женка Сеня. — Игарка стал трусом.

Он сказал, что ему надо плыть около берега. Все заинтересовались почему.

— Река, случается, разбрасывает по берегам разные чужие лодки. Половина низового люду ездит на таких, на дарственных лодках.

— Ну и что?

— Найдем хорошую большую лодку, погрузим нашу пушнину, рыбу и, как Ландур, туда, в город. Река ведь бежит не для одного Ландура.

Игарка все обдумал: у лодки будут паруса, здешний ветер часто дует вверх, к городу, лодку могут тянуть собаки, по Енисею сплошь и рядом грузы идут именно таким способом, а прадед Дорофей и не знавал ничего другого. И не обязательно в далекий город, дотянуть до Туруханска — и довольно. Ландур здесь владыка, а в Туруханске он ничего не значит.

— И можно найти такую лодку? — спросила Нельма.

Игарка рассказал, как однажды река занесла в низы не какую-нибудь лодку, а целый пароход, захватила его ледоходом и гнала шестьсот верст, до Сумароковского горла, там кокнула о камень и потопила. Пароход по сей день лежит в том горле.

— Вот поднимем, и будет у нас свой пароход.

Немножко помечтали в шутку о пароходе, потом заговорили опять о лодке, осмотрели все соседние бухты и затопленные лозняки. Ничего не нашли. Но особенно не огорчились: лодка, наверно, лежит под водой, вот начнет убывать река, тогда обнаружится. А пока что река прибывала. Водное плесо быстро ширилось и меняло свой облик. Исчезали многие старинные острова, а там, где чернел сплошной каменный берег, возникали новые.

Вода подошла к самому зимовью, незатопленным остался небольшой кружок под избенкой. Большой Сень вспомнил по этому случаю старинную остяцкую сказку:

«Родился Енисей рекой и жил так, пока был молод и глуп. А вырос, огляделся и стало ему обидно: вся вода и весь простор отданы океану. Поднялся Енисей на небо к дедушке богов Ному и сказал:

— Ты, однако, редко взглядываешь на землю.

— Только и делаю, что гляжу.

— А там большие непорядки. Я вот не отдыхал от самого рожденья, работаю вечно: и водой, и льдом, и снегом, и туманом. А вижу одни обиды, вся моя сила уходит в океан, он от моей силы пухнет, а я вытянулся в ниточку.

— Ладно, награжу тебя за работу хорошим отдыхом, — сказал Ном. — Иди, будешь стоять озером.

А Енисей ему:

— Не надо мне награды, не отнимай только мое, мою воду.

— Твое — всегда твое. Ном не отнимал и волоса чужого.

Вернулся Енисей на землю и давай работать пуще прежнего. Прошел год, другой. Все было как надо, с земли на небо аккуратно поднимались молитвы: „Слава великому Ному, слава!“ И вдруг в один день все затихло. Повернулся Ном к земле, поглядел туда-сюда, а на земле ничего нету — ни тайги, ни гор, ни людей, чисто, одна вода.

Рассердился Ном, крикнул:

— Эй, кто там затопил всю мою землю? Иди сюда!

Приходит Енисей, не река — океан.

— Как ты смел?! — закричал на него великий Ном.

— Я, дедушка, по твоему решенью. Не ты ли сказал: „Твое — всегда твое“. Вспомни!

Вспомнил Ном, притих.

— Это я сдуру сказал, не подумавши.

Начали толковать, как дальше быть: Ному нельзя без молитв, зачахнет, и Енисею быть рекой обидно. Ном говорит: „Можешь быть первой рекой в мире“. А Енисей: „Буду чем могу“.

Долго спорили. Тем временем на земле народились новые люди, стали работать. Пожалел их Енисей, сам работником был, и решился:

— Ладно, стану рекой. А раз в году, запомни, дедушка, буду делаться океаном и зваться буду „братом океана“».

Сорок раз видел Большой Сень «превращение реки в океан» и все не мог привыкнуть, по мере того как острова, кусты и деревья уходили в воду, в сердце громче и громче начинала стучать тревога, что старинная сказка про океан-Енисей была правдой и вот решила повториться. А вдруг там, откуда привозят хлеб, ружья, порох, — уже океан.

Когда появился Ландур, Игарка купил для лодки, которую хотел найти, большой парус, всю необходимую бечеву, смолу и паклю.

Ландур удивился: зачем одинокому рыбаку большая парусная лодка? Игарка объяснил: на весельной, на маленькой тесно его лоцманскому сердцу, вот и решил завести такую в память о Большом пороге.

При имени Большого порога Ландур нахмурился и занялся Игаркиной пушниной, особо заинтересовался выделкой: видна была опытная и какая-то знакомая рука. И вспомнил Ландур Большого Сеня.

— У тебя тут сосед был, высокий такой остяк… Не видно что-то. Хорошую сдавал пушнину. — Ландур пытливо сощурился.

— И я не вижу, года два уж. Он и обучал меня выделке.

— Ах вон как… Ну, бог с ним. — Ландур пожелал вдруг поговорить с Василием. — Надолго законопатили к нам?.. Ты, я слышал, против собственности, враг мой… А я от тебя пушнину беру и рыбу и плачу полной мерой. Это вот понимать и ценить надо.

— Вы это к чему? — спросил Василий.

— К тому, что ценить надо.

— И оценим. — Василий насмешливо сверкнул глазами и ушел с парохода.

— Бездельники, голодранцы, гольтепа, а гордости, как у мильенщиков. Сдернуть штаны, дать по сотне горячих, забудут свою революцию. — Ландур поглядел на Игарку, поискал в его лице согласия, не нашел и раздражился еще больше. Был он почти уверен, что Сень жив, Игарка и Василий скрывают его где-то поблизости, оттого у них стало много пушнины и рыбы; в прошлую осень сдали девять бочек, нельзя поверить, чтобы наловили двое. Решил тут же показать гольтепе, что этого ей не спустит: не на такого напали. Так прижмет, что сами выгонят своего Сеня в шею. Придирчиво перебрал всю пушнину, первый сорт объявил вторым, второй — третьим и еще сбавил расценок.

— Вот так будет по-божески. Твоя удача — моя удача. Бог не об одном тебе думает…

— Такие дела с богом не делаются, такие — темной ночью… — сказал Игарка.

— Бог лучше знает, ему больше видно.

— А того, что последнюю суму отнимаешь у нищего, не видит.

— С кого снял? С тебя? Ценой недоволен? Забирай свою пушнину и уходи!

Игарка продолжал стоять, потупясь.

— Чего стоишь? Мир-то велик. — Ландур подмигнул мутным белесым глазом.

— Велик, верно. Только и ты больно широк стал, весь мир заполонил.

— Стало быть, стόю… — Ландур долго хохотал, наслаждаясь своим могуществом. — Ладно, так и быть, возьму, жалеючи тебя… — И вдруг впал в гнев: — А ты не гордись, не задавайся, ты не у порога. Был лоцман, нет лоцмана… Фью! Какого ты сейчас звания, помни!

— Я не обижаюсь на свое звание: беден, да честен.

— Хочешь, богатым сделаю? Дам кредит, начинай торговлю.

— Не хочу, чтобы люди походя кляли, — Игарка подтолкнул к Ландуру пушнину: — Бери! — и хотел уйти, но тот задержал его, решил уколоть еще: ведь не кто-нибудь, не туземец, а знаменитый лоцман Ширяев, брат гордячки Мариши, стоит перед ним, сгорбленный и покорный.

— А знаешь, мы ведь теперь — соседи. Я к вам переписался.

— Слышал, от войны улепетнул.

— У тебя учился, у тебя. — Ландур подмигнул. — Чего, думаю, Егор Иваныч к немытой остячке под юбку лезет? Теперь вот вижу: войну почуял, войну…

Игарка гадливо сощурился на Ландура и молча ушел.

Ландуру стало вдруг не по себе, ликование померкло бесследно. По-иному выглядело теперь упрямство простой лоцманской девчонки. Сколько ни прикрывался он пароходами, деньгами, дорогим сукном, соболями и лисами, зоркая девчонка разглядела его. Уже не упрямство стало для него удивительно, а Маришино терпение, как не кинулась в воду: пять лет на всю реку называл он ее своей невестой.

Поднялся на капитанский мостик, жадно, будто в первый раз, оглядел реку, берега, дымки рыбацких шалашей, синюю плотную даль. Все это — видимое, а сколько еще невидимого, там, за далью, принадлежит ему. В лесах, в тундрах живут и родятся звери, в водах плавают рыбы, в мерзлой земле сохраняется мамонтова кость — для него. Все в свой срок попадет к нему в трюм, другой дороги нет. В шалашах, сколь их ни видно, повсюду его должники и работники. И вдруг какой-то Игарка ставит его ни во что, ушел, как плюнул. А кто такой сам Игарка? Должник и работник, весь со всеми потрохами — мой! Я ему жизнь даю. Вот пройду мимо, и сдохнет со своей гордостью. Народы, целые народы уважают и боятся меня.

И весь путь до океана Ландур утешался страхом «пяти народов», населяющих Енисейский север: кому грозил сбавить цены, с кого немедленно востребовать весь долг, забрать оленей, собак, лодки, вытурить из шалаша. Народы плакали, кланялись ему в ноги, называли спасителем, благодетелем. И Ландур снова обрел веру в свое величие и могущество.

XIV

Начала спадать вешняя вода, снова поднимались на свет затопленные острова и лозняки, а лодки не обнаруживалось, затонула, наверно, в другом, далеком месте. Игарка и Сень отказались от поисков, решили собрать лодку по частям: река несла немало полезных для этого вещей, Сень мимоходом подловил уже бортовое весло с уключиной и широкую окрашенную скамью.

А Василий все продолжал поиски; чуть поднимется волна, и нельзя неводить, — берет Игаркину лодку и — на реку. Мало дня, выходит по ночам, отрывает время от сна и отдыха. Будто уговор с любимой девушкой: она давно ждет, а он вот замешкался. Игарка не раз с сердцем говорил ему: «Отдохни ты, суета!» Василий отзывался таинственной улыбкой — тут, мол, дело не в одной лодке.

Искал он лодку и предавался тому неясному волнению, какое охватывает человека на большой текучей воде.

Тут была и радость: вот мы, смертный человек и бессмертная река, движемся вместе, стали как одно; и щемящая боль: каждый миг, каждая волна уносят от меня что-то, я умру, а река и мир будут вечно; и надежда: я буду жить долго-долго, а потом — мои дети, внуки; и раздумье: что мне, смертному, надрывать сердце заботой о бессмертном мире; и мечта: от моей ссылки авось будет польза людям.

Жили эти разные чувства когда в согласии, когда в споре, иногда побеждало какое-нибудь из них. Василий замечал, что они не уходят бесследно, из них что-то складывается. Как только забота о людях стала у Василия главным, волнение отхлынуло, как половодье; обнажилось новое, совершенно отчетливое и прочное чувство: я свободен, ссылка кончилась. Пускай жандармы и полиция считают меня ссыльным, это ничего не значит. Значит только одно человечество. А я в нем — борец и работник для будущего, здесь вроде ходока, должен все предусмотреть и обдумать.

В ином значении и обличье увиделся Василию мир. Постоянная назойливая досада, что река, такая могучая, уходит в скованный льдом океан, угасла, и тут открылось, что путь реки — благой путь.

Оглядывая плоскую однообразную землю, он думал: «Сколько тут места для работы, для творчества и счастья». Мысленно вспахивал ее, разбивал сады, сажал цветы, строил города, замечал всякую малость: трудно ведь угадать заранее, что пригодится будущему, а что окажется лишним.

Лодка нашлась в станке Плахино. Была она как раз такая, о какой думал Игарка, дарственная. Лет пять выстояла на берегу, под дождем, под снегом, немного ей осталось до полной гибели, и плахинцы уступили ее за спасибо.

Игарка с Василием вышли на ремонт. У неводов хорошо справлялись и без них. Кояр вполне заменял взрослого, а Вакуйта не собирался уходить, пока не нашлась ему сиротка.

Сначала лодку осмотрели и выстукали, как больного, потом обсудили, что можно подремонтировать, а что необходимо заменить новым. Работы было недели на две.

— Ты как, — спросил Игарка Василия, — поедешь с нами иль полный срок будешь досиживать?

— Я свой срок отбыл.

— Как так?.. Говорил, пять годов назначено.

— Мало ли что назначено, а я свой знаю… Год мне сроку.

— Кто сбавил-то? Когда?

— Я сам. — Василий отложил топор, пригласил Игарку на бревнышко покурить.

— Замечал, как появляются новые острова? Лет сто, а может, пятьсот, река собирает песок, гальку, всякий мусор. И все тайком, в глубине. Потом в какое-нибудь одно половодье подбросит еще немножко, и бац — готов остров! Похоже на это и у меня. Тосковал, бегал, злобился, выдумывал всякие утехи и не догадывался даже, что все это складывается одно к одному, в «остров». Для жандармов, для полицейских я — ссыльный, должен сидеть здесь пять годов и мучиться по-всякому. На муку и загнали сюда. А вот, к примеру, на твой взгляд, кто я такой, как бы ты поступил со мной, будь твоя воля?

— Ребячьи спросы, ребячьи. И тот, ребенок, не станет спрашивать такое.

— Знаю, ты отпустил бы. Ну, а другой?

— И другой, и всякий, кто не пристав. Говорю, не спрашивай, и так ясно.

— А кого в мире больше, кто в нем главный, кто жизнь делает?

— Известно — мы. Народ.

— Вот и получается: ссыльный и опальный я только для жандармов, а для всех прочих, для человечества — вольный гражданин. И совсем не надо мне торчать пять годов. Должен я, как все, работать и бороться. И срок устанавливать по работе, а не оглядываться на жандармов. Теперь, кто же я здесь, у тебя? Что я должен делать? В свое время и сюда придут люди. Земля ваша не вечно будет пустыней. В это я твердо верю. И если уж попал сюда, то должен просмотреть все и обдумать. Я здесь вроде ходока от человечества.

— А год-то, год почему? Примета какая-нибудь?

— Жизнь годом меряют.

— Ну?

— Не доживешь год, и будет «тпру». Если уж попал сюда, надо все как следует обсмотреть.

— Да зачем?

— Может, пригодится. Приеду туда, домой, спросят: «Как там, у Игарки, в июле, снег падает?» А я не знаю, не дождался июля. «Вот так ходок, скажут, послать его обратно», — и завернут раба божьего. Настоящий ходок всегда живет не меньше года. Не я выдумал это, а деды, по долгому опыту.

— Тогда и на второй надо оставаться, этот год, знаешь — тпру — пятнадцатый, днем меньше, надо прожить високосный.

Оба посмеялись.

Работая, Игарка все оглядывался на Василия и раздумывал: «Забавный паренек, то убежал по-ребячьи, то — хочу год. Насчет ходока ловко придумал. Расстанемся — пожалуй, и затоскую».

Припомнил Василия, каким он прибыл, поставил рядом того и этого. Разнились сильно. Сквозь бороду уже не сквозила кожа, лежала борода плотным курчавым пластиком. Волосы отросли, закрывали воротник. Одет по северному обряду: широкий мешковатый халат из серого сукна, на ногах — вроде чулок, унты из оленьей кожи, шерстью наружу, на бедре — охотничий нож в берестяных ножнах.

«Повязать платком — настоящий северный человек будет, остяк. В дорогу надо бы по-другому, а то больно приметен».

Наряд этот и, кроме того, зимнюю парку сшила Василию Нельма. По-своему все было прекрасно, сделано с любовью; на подол, рукава и ворот парки положен узор из темного и белого меха, унтики вышиты бисером, — но тем и приметнее.

— А, слышь, урядник приехал бы до года и сказал: «Ты свободен», — тоже проживешь год? — спросил Игарка.

— При чем тут урядник? Говорю, я здесь не ссыльный. На урядника наплевать мне.

— Тогда надо поскорей чинить лодку. Болтаться здесь да выдумывать всякое, бирюльки Яртагину — не стоит.

У Яртагина был целый ящик игрушек: звери, нарты, луки, стрелы. Кроме того, около избенки бежал свой маленький Енисей, тот самый поток, который начал весну.

Василий наделал Яртагину кораблей и лодок, поставил на поток остров (перенес с болота кочку), с берега на остров перекинул мост. А мальчишке хотелось все нового и нового.

Его свободная, только что начавшая жить душа знала одно стремление: видеть, узнавать, пробовать и дивиться. К знакомому была равнодушна и даже жестока: игрушечные олени, нарты, охотники и звери побывали у Яртагина в руках и стали скучны, давно лежат на дне ящика забытые.

«А на прощанье все-таки надо сделать что-то», — подумал Василий и потом несколько вечеров работал пилой, топором и рубанком. Наделал гору кубиков, брусков, колесиков, планок.

Яртагин с тревогой поглядывал на груду, брать не решался: дядя, наверно, себе делает — мне давно бы довольно. Потом всю груду Василий перенес к игрушечному Енисею и выстроил что-то красивое, интересное, но непонятное. Не то что маленький Яртагин или Кояр, а даже Вакуйта, женка Сеня и Нельма не знали этому имени, ничего похожего не встречали в земной жизни и решили: выстроил Василий загробную.

— Город, — сказал Василий. — Это на прощанье. Больше, Яртагин, не проси, больше некогда.

Наступил последний день. Василий с утра вышел из дома. Сначала оглядел с холма бескрайные неодолимые просторы… «Сколько места для работы, для творчества и счастья! Люди, товарищи, идите смело, земля надежная! На берегах, поближе к реке, и по островам, куда забегает в половодье вода, растут всякие травы. Поработать — вырастет и хлеб. Не хватит чистого места — можно сорвать мох. Мерзлоты бояться не надо, если уж лес, кусты, звери, птицы приспособились к ней. Птицы из Африки, с Цейлона, из Японии прилетают миллионами каждое лето. Лес свой — неважный, зато достать хороший просто: брось в Енисей, приплывет сам. Везите кур, коров, лошадей. Солнце вот немножко дурное, летом густо, а зимой нет совсем, но к этому можно привыкнуть, особенно при деле».

Затем пошел вдоль реки и все думал, что путь реки — благой путь. «Этой рекой мы выйдем в новое море». На берегу то и дело попадались большие каменные завалы, и тогда думал о себе, о ссылке: «Ссылка похожа на эти завалы. Идут по дороге люди, идут за делом. Вдруг стоп, на дороге камни наворочены, много. Кто испугается: не одолею! Плюнет на дело и — домой. Кто сядет и ждет, пока уберут камни, три, пять годов ждет, истерзается весь. А кто прямо через камни, в обход, всяко, бежит, думает о деле, глядь — и перемахнул».

Домой вернулся к вечеру и начал собираться: вместо слишком заметной парки попросил старый лоцманский бушлат, в котором ходил зиму; бисерные унтики обменял у Вакуйты на простые, халат на поларшина обрезал, вышло что-то похожее на пиджак, обрезки сунул в торбу: пригодятся на портянки. Собрался и ушел спать в лодку, чтобы начать уже чувствовать движение, не томиться скукой последних часов.

Нельма уложила парку Василия в сундук на дно: будет Игарке смертной, отец-покойник учил ее, что всякий человек должен сам приготовить себе для смерти и оленей, и нарту, и парку, и унты, а не разорять сирот, им и без того будет трудно.

В лодке был весь летний улов рыбы, пушнина, пух, три мамонтовых бивня. Лодку тянули собаки, иногда помогал им парус, иногда подпрягались люди. Пропитание добывали по пути, на береговых и островных озерах, там, в удалении от людей, жила неопытная, беспечная птица. За лодкой все время волочился перемет. Попадались налимы, пелядка, иногда стерлядь.

Ехали все, на избенку повесили замок.

В местах пустынных Василий работал вместе со всеми, около станков либо шел лесом, либо прятался в лодке, в носовой части которой специально для него и для Яртагина Игарка сделал не очень заметную полупотайную каютку. Там всегда лежали готовая торбочка с продуктами и ружье с боевыми припасами.

Идти решили за Туруханск, чтобы подальше проводить Василия и товар продать подороже. Шли успешно, за двадцать дней сделали верст семьсот. На подходе к селу Имбатскому всегда настороженный Василий заметил, что следом за ними полным ходом плывет какой-то катер. Игарка, хорошо знавший все енисейские суда, сразу определил, что катер — полицейский.

Причалили к берегу. Василий надел торбочку, взял ружье. Игарка сказал, что идет и он проводить Василия до села Ворогова. Одному Василию этого места не пройти: лодкой пойдет — заплутается среди островов: «У Ворогова — тыща и одна ночь островов-то!» Берегом пойдет — погибнет в болотах. Кроме всего, в Ворогове дежурит казачья застава. Игарка велел развести костер: нагрянет погоня — пускай видит, что отдыхают люди. Если станут допрашивать, то говорить, что про Василия с Игаркой ничего не знают, товар везут Сень и Вакуйта. Сам он к зиме вернется.

Когда катер догнал лодку, Игарка с Василием были уже в лесу, а у костра шел спокойный обеденный разговор про уху: вместе с рыбой хорошо варить мясо, тогда уха бывает гораздо слаще.

Катер взял лодку на буксир и повел обратно в Туруханск. В тот же день под вечер встретили Ландура; стоял с пароходом, запасался дровами. Ландур ничуть не удивился, встретив Большого Сеня живым: идя от Бреховских островов, он видел запертую избенку, потом по дороге сказали, что Игарка и Сень уплыли вверх с товарами. Погоню за Василием нарядили по Ландурову доносу. Но поглядел на Сеня, как на чужого, неизвестного человека, разговаривать с ним не стал и товар купить отказался. Товар привезли в Туруханск и продали за бесценок: купцы знали, что деваться Сеню некуда.

В Туруханске водили всех на допрос. Но все показали одно: Игарки и Василия не видали давно, ничего про них не знаем: они живут на станке, а мы — кочевые.

Пристав выбил Сеню три зуба и запретил показываться в Туруханске.

Двенадцать дней, все по горам, по тайге, через валежник и бурелом, пробирались Игарка с Василием до Ворогова, держались в стороне от Енисея, от троп и поселков, заботились об одном: не потерять бы из виду береговые утесы. Ворогово обошли в лодке с рыбаками. Игарка проводил еще немного Василия, до ближайших холмов, и начал прощаться, из своей торбы в Васильеву переложил весь хлеб: «Я по людям пойду, накормят», — отсыпал табаку, себе оставил до первого поселка, объяснил, как найти Маришу, — не доходя малость до порога, гляди, какой самый большой кедр, — потом, прихватив бороду, чтобы не мешала, крепко поцеловал Василия.

— Иди, действуй!.. Будут у порога про меня спрашивать — не пугай больно-то.

Подтянул голенища сапог, поглубже нахлобучил шапку и свернул к реке на тропу. Теперь, когда остался один, решил не скрываться; поймают — все равно дальше Дудинки не засудят, дальше некуда.

А Василий — опять в лес, в чащу, где тревожно шуршала под ногами мертвая сухая листва, стонали под ветром деревья, трещали валежником медведи.

С неделю Игарка шел пешком. Стояли сухие ясные дни (последние). Потом начались затяжные осенние дожди, солнце будто играло в прятки, выглянет на минутку, вспыхнет огоньками на мокрой траве и — снова за тучи. Тропа размокла, осклизла, на сапоги тяжелыми комьями навертывалась глина. «Не дойти мне, грешному… прости меня, господи!» — подумал Игарка и украл лодку.

До зимы оставалось немного, ехал-торопился — и под дождями, мокрый, и под снегом, когда выбрался за Туруханск; спал, где заставала ночь, то в лодке, то на земле. Оглядывал реку, прислушивался: сорок восемь лет прожил на ней и не видал ее такою. Серая, тоскливая, как большая дорога в засушливое время, когда все кругом — и зелень лесов, и пестрота деревень, лица и одежда путников — гаснет под пылью. И шумела она по-новому, всплески, воркотня, журчанье, шорохи замолкли, остался один печальный, усталый шум. Не знал Игарка, что тут: река ли действительно такая — она ведь каждый день разная, — или виноват сам, глядит на все печально.

Не доехав верст двести до дома, Игарка заболел. Был сильный жар, ломило грудь, кашлял и отхаркивался кровью. Восемь дней вылежал у рыбака в станке Горошихе, но, должно быть, недолежал, и потом, вернувшись домой, начал чахнуть. Пожаловаться не знал на что: грудь поламывало не сильно, кашель нападал не часто, был короткий, сухонький, — случался такой и раньше, от трубки, — а силы убывали, воротник рубахи стал широк. На первых порах Нельме говорил, что это — временное, от дороги, вот отдохнет и будет как прежний. Потом выдумал новую причину:

— Просто-напросто постарел немножко, оно и сказывается.

Хотел утешить, а Нельма испугалась больше: если за одну осень можно так измениться… ноги по ночам совсем холодные, — то в год можно стать мертвым. И в «большую ходьбу» она нарядила его в новую парку, которую берегла на смерть.

Когда вернулись из «ходьбы», Нельма в первую же ночь ощупала сонного Игарку всего; холодней не стал, но высох сильно, кости проступали в таких местах, где раньше, казалось, было одно мясо. И скулы выперли, как у остяка… «У остяков от природы, а у Игарки от болезни».

Нельма встала пораньше, взяла топор, пилу и ушла в лес, решила делать сама тяжелую мужскую работу. Там в лесу и нашел ее Игарка, сидела она на снегу, прижавшись к лесинке. С одной стороны лесинка была неровно подрублена топором, с другой — зажата в ней пила. Снег вокруг лесники был широко отоптан: видать, сильно мучилась Нельма.

— Ты чего здесь? — удивился Игарка.

— Работаю. — Нельма вздрогнула.

— Вот так придумала… Ну-ка, встань! — Игарка подхватил Нельму под руки, отвел в сторону. — Гляди, куда дерево-то клонится… Пилу с того боку никак нельзя, всегда зажмет. Надо по ходу дерева, по ходу. А этак и пилу сломаешь, и ничего не сработаешь.

Пила была зажата крепко. Пришлось рубить новую лесинку и ею толкать надрубленную против наклона. И вдвоем-то еле-еле столкнули. Потом сели на лесинку.

— С чего это вдруг чудачить-то вздумала? — спросил Игарка Нельму.

Она заплакала:

— А ты не видишь, какой стал?

— Стало быть, время приходит. Если по работе считать, по жизни — я ведь старик глубокий. Годов на семьдесят, пожалуй, наработал.

— Сиди дома с Яртагином, работать я буду.

— Сила и жизнь все равно уйдут… от безделья скорей даже. — Обхватил Нельму за плечи, концом шали вытер ей слезы. — Ты, знаешь, не реви! Мало толку. Ты лучше привыкай, что хоронить меня будешь.

Нельма упала головой Игарке на плечо. Он гладил ей горячий висок и утешал:

— Ты моложе меня, ты ведь как дочь мне… Ты меня проводишь, а тебя — Яртагин.

Нельма велела ему замолчать. Мысленно она уже хоронила Игарку и жила с Яртагином; хоронила и себя, Яртагина оставляла с Игаркой; потом оставляла одного — и не знала, что тут лучше. Все было плохо.

Лучше всего было невозможное: жить всем и вечно.

Нельма поправила сбившуюся шаль и начала оглядывать лес: куда какое дерево клонится. Потом взяла топор и поставила на одной из лесинок метку.

— Здесь пилить будем? Так, верно?

— Так, так, — одобрил Игарка.

Пометила еще лесинок с десяток.

— И это верно?

— Верно, правильно. — Игарка взял топор и показал, как надо рубить. — Не круто, не поперек, а немножко вкось. Вкось легче…

Ландур прошел мимо Игарки, но вскоре приехал другой купец, Иванов. Жил он в недалеком станке, случалось и прежде покупать у него кое-какой товар, работал от Ландура и разнился от него только тем, что платил еще меньше.

Иванов, без приглашения, по-хозяйски, скинул поддевку, сел к столу, расставил локти.

— Ну, говорите Влас Потапычу спасибо!

— Добра что-то не видывали от него, — отозвался Игарка.

— Мне препоручил вас, мне. А сперва поприжать хотел.

— Жал и так, кажись, сколь рука выможет.

Иванов поднял руку, точно хотел перекреститься.

— Прошло мимо, и слава господу. Долги, значит, — мне, и торговать — со мной. Ну, скидочка будет.

— На наш товар, а на твой прикидочка… Знаем.

— За труды-то мне надо?

— Всем надо, только нам одним не полагается. — Игарка схватился одной рукой за грудь, другой — за оконный косячок и долго перемогал подкативший кашель.

XV

Почти на каждую пароходную сирену выбегала Мариша к порогу: то продать молоко, яйца, масло, а то и без всякого хозяйственного дела — постоять, погрустить, услышать что-нибудь про далекое. С малых лет привыкла помнить и думать о пороге: там работали отец, братья, весь ширяевский род, там постоянно решались людские жизни и судьбы, с ними вместе и ее маленькая девчушья судьба, там проходили новые, особенные люди, каких не было вокруг.

Маришу за это ругали, сначала мать, потом братья и снохи: «Лень работать, вот и шляется», а она не могла быть в стороне и равнодушной. Лет десяти она объявила: вырасту — буду лоцманом. Ее подняли на смех: порог — не бабье дело; запутаешься подолом в штурвале. И она долго сердилась на мать за свое девичье естество.

Последние годы пошли какие-то особенные, что ни день — обязательно новость. Жизнь точно сорвалась с копылков: сначала Ландур вышел в пароходчики, потом брат Павел разбил феоктистовский пароход, тут узналось, что по всему миру идет война, Веньямина взяли на войну и потом тем же днем привели целую баржу со ссыльными. Оказалось, они — против войны, за это и идут в ссылку. И не какие-нибудь сектанты, кому нельзя убивать по вере, а простые рабочие, бога совсем не признают, а воевать не хотят. Потом пришла очередь идти на войну Петру с Павлом, у Петра обнаружилось больное сердце, а Павла оставили как старшего и незаменимого на пороге. Последняя весть касалась брата Егора: вывез он какого-то беглого, это узналось, беглеца ищут по всей реке, и Егор, наверно, попадет под наказание.

— Не пошлют ли братика из тех мест в наши? — спросила Мариша рыбаков, которые сказали ей про Егора.

— Не похоже. Из наших мест туда гонят, скорее всего пошлют дальше.

— Там, кажись, и места уже нету, море.

— Немножко есть.

Она спросила, какого беглеца вывез Егор. Доподлинно рыбаки не знали, слышали только, что он ссыльный. У Егора и жил. Мариша попросила, если можно, поменьше говорить об этом деле: быть может, Егор и не сделал ничего зазорного, а люди могут припутать.

Погрустили рыбаки, что дело известно широко, а Мариша поспешно вернулась домой.

— Батюшка, батюшка. — Она кинулась за печку под лестницу. — Построй вот здесь маленькую закутку… Чтобы незаметно было… Сделаешь?

— Сделаю… — Старик грозно повел бровями. — А ты сядь! Закутку… сичас… дрыг-прыг… Да погляди на тебя, на такую, дурак хоть набитый и тот догадается: она кого-то прячет.

Узнав обстоятельства, при каких бежал ссыльный, согласился, что гость будет обязательно, дорога у него одна, рекой; порога ему не миновать без чьей-либо помощи, а если вывезен Егорушкой, то, само собой, придет за помощью к Ширяевым. Закутку лоцман осудил:

— Когда вся река знает — за нами, за первыми, поставят наблюдение, в таком случае закутка ненадежна. Самое верное место — в тайге, какая-нибудь промысловая избушка.

Но Мариша настояла и на закутке: а вдруг придет он вот этой ночью? Избенки еще нет. Куда же сунешь: на сеновал, в подполье?.. Время ноябрьское, холодное, за одну ночь заморозишь человека.

Лоцман не стал спорить, тут же взялся за топор. Строил и ворчал: «Эко дело — спрятать… Бывало…» — и улыбался своим воспоминаниям. Мариша шила новые плотные занавески на окна.

К вечеру были и занавески и закутка. Отец ушел на кровать, опять к своим думам, а Мариша села за прялку, поближе к окну, чтобы расслышать и самый осторожный стук. Сидела долго, до последних петухов, и все думала о беглеце: «Если жил у Егорушки, то не иначе — Василий». Старалась представить, какой он теперь, как идет один посреди тайги и ночи, некого спросить про дорогу, он останавливается на каждом перекрестке, у всякой новой тропы. Боялась, не прошел бы мимо, в старый дом, к Павлу; жалела, что не догадалась тогда, при встрече, договориться о какой-нибудь примете. Раза три выходила на крыльцо, глядела во тьму, слушала лес, спускалась к реке.

Не пришел. Стало рассветать. Она подумала, что при свете он не пойдет. Наверно, спит уже, укрылся мертвой листвой и хвоей. И сама пошла спать. Перед сном решила помолиться за него. Она рано лишилась матери, выросла среди ненабожных, неумелых на молитву мужиков — утром крест да вечером крест, вот и вся мужичья молитва, — и помолилась без слов, одной думой: «Господи, сбереги!»

Заснула и почти тотчас проснулась: пришло и разбудило что-то требовательное, неотвратимое. «Он», — подумала Мариша, прислушалась, вышла на крыльцо — тихо и пусто. Догадалась, что это девичество. Все чаще угнетало оно Маришу, обволакивало безысходной тоской — хоть на порог, в омут; по ночам подсказывало бесстыдные бабьи сны; временами нагоняло великую задумчивость, тогда для Мариши меркнул и немел весь мир, оставалась одна дума о себе, о своем одиночестве. Не раз случалось, выйдет Мариша по делу в огород, а уйдет в лес или к порогу.

Было еще серо, отец спал, клонило на сон и ее, но Мариша села за прялку: «Буду меньше спать, о нем больше думать, может, и позабуду себя».

Давно была приготовлена промысловая избушка — согласился принять беглеца охотник Борденков, стояла уже полная зима, а гость не приходил. Мариша по-прежнему до петухов просиживала у окна, вслушивалась и оценивала каждый звук, неведомо от чего возникающий в пустой холодной ночи. «Нет, не он. Он где-нибудь там, далеко. Никому-то я не нужна». Грусть сменялась обидой: «Его ждут, из-за него сидят вот так все ночи, а он — мимо. Ну, и не надо, пускай замерзает где-нибудь в овине». Потом находила злость на самое себя: «Дура… У него про тебя и в памяти ничего нету, пусто, а ты ему и закутку и избенку, все». Потом начинала оправдываться: «Я ведь ничего такого и не думаю. Просто хочу пожалеть гонимого человека. Мне это не трудно, а ему, может, надо. А не надо — пускай идет мимо, дай бог дороги. Закутку можно повернуть под чуланчик. Бессонные ночи не пропали даром, вон сколько пряжи!» И все-таки было жалко, что волнения прошли напрасно, не оправдались.

Василий пришел в декабре, ночью; осторожно постучал в окно. Мариша сразу отличила человеческий звук от тех, какие порождает зимняя ночь, и подивилась, как могла путать их раньше. Она потушила свет, откинула угол занавески и прислонилась к окну: за долгое время ожиданий узнала, что из светлой комнаты невозможно разглядеть человека на улице, глядеть надо из темной. В сугробе стоял кто-то сгорбленный, с поникшей головой, невозможно было сказать — он ли, другой ли какой усталый путник. Но Мариша даже не подумала об этом: человек — значит, он. Зажгла свет и открыла ворота.

В избе она прошла к столу, в свет, он остался у порога, во мраке. Думала, вот он разденется, тоже подойдет к столу, и тогда начнутся какие-нибудь слова. А он стоял молча и не раздевался. Тогда она подошла к нему, сняла полупустую торбу, шапку, ружье. Он попробовал расстегнуть бушлат, но почему-то передумал и сунул руку обратно в карман. Она расстегнула и сняла бушлат, велела Василию сесть на лавку, а сама встала перед ним на колени и начала снимать унты. Он попросил снимать осторожней, унты, должно быть, примерзли к ногам; чтобы не упасть с лавки на пол, уперся Марише в плечи. Она почувствовала, что холод его рук проник сквозь платье. Сняла унты, взамен дала отцовские валенки, вспомнила про холодные руки и велела надеть варежки: теплые, прямо из печурки. Когда он подошел и сел к столу, в свет, она окончательно убедилась, что это — он, только совсем не похожий на себя прежнего, оброс бородой, стал худ и узок, как мальчик лет в шестнадцать, сидел понуро, сгорбившись, точно и это легкое маленькое тело было непосильным бременем. И только в глазах осталось что-то прежнее.

— Привет от братца, — сказал он, когда отогрелся и отдохнул.

Мариша поблагодарила глазами, она не торопилась заводить разговор, для этого еще будет время, а пока надо досыта наглядеться.

— Не ждали? — спросил он.

— Не ждали. — Мариша улыбнулась и поманила за собой к закутке.

— Мне? — На некоторое время он обессилел от удивления, прислонился к стенке, потом схватил Маришу за руку и стал благодарить.

Она подумала: «За что мне такое счастье?..» Тихонько высвободила руку и сказала:

— Вы посидите. Я ужин приготовлю.

Разогрела обеденные щи, заново поджарила баранины. Он тоже занимался хозяйством: развязал торбочку, достал коврижку мерзлого черствого хлеба, положил к своей тарелке. Мариша отняла этот хлеб, придвинула свой, пышный и свежий.

— В гости не ходят со своим хлебом.

— Надо поскорее доесть, не то пропадет.

— Пускай пропадает, у нас хлеба много, — и понесла коврижку в кухню.

— Вы куда его? — испугался Василий.

— Корове.

— Корове? — В его голосе был ужас. И тут Мариша поняла, какую драгоценность хотела скормить корове. Может быть, этот кусок был последним в Егоровой избенке, его отдали Василию на дорогу, а сами остались без крошки на всю зиму; быть может, он выпрошен где-нибудь именем Христа, в которого Василий, пожалуй, и не верит; возможно, получен и того горше, украден или отнят силой.

— Он оттуда, от Егорушки? — спросила Мариша про хлеб.

— Нет, поближе.

Но был все-таки очень дальний, почти от Подкаменной Тунгуски, Василий нес его почти тысячу верст, почти месяц.

— Берите наш! Я доем этот. Попробую далекого. Ладно? — сказала Мариша.

Василий не стал спорить.

— Кушайте, не стесняйтесь. Я не буду, ужинала. — Она ушла к печке, в темноту и начала жевать мерзлую горькую коврижку.

Он ел жадно, полными ложками, целыми кусками. Когда от всего остался маленький кусочек баранины, вдруг отодвинул его. Мариша сказала:

— А вы все, все… — и принесла еще молока.

Он смутился: значит, она видела и его голод, и радость насыщения, быть может, неприятную, недостойную человека. Мариша поглядела на него ласково, по-матерински, и не ушла больше в темноту, чтобы он мог видеть постоянно, что она понимает его и не думает осуждать.

Мариша спросила:

— А теперь спать?

— Да, если можно.

Она приготовила в закутке постель, хорошо взбила перину и подушку, а когда он улегся, снова вошла к нему, подоткнула под ноги одеяло и привернула свет.

Сколь ни был Василий измучен, а при первом же свете солнца проснулся; за три месяца дороги у него создалась и упрочилась такая привычка. Мариша уже работала, приводила в порядок его дорожный бушлат. По тому, сколько положено заплат, он догадался, что трудилась, не ложась, всю ночь и упрекнул за это.

— Мне это ничего, не трудно: я сильная, — сказала она.

Он сел к окну и глядел то на поднимающийся холодный день, то на Маришу, как она работает иглой, потом готовит завтрак, топит печь и баню. Она похожа на молодую мать, по-девичьи свежая, по-матерински задумчивая и озабоченная. Ходит плавно и бережно, точно хранит ожидаемого младенца. Темно-русые волосы гладко зачесаны, в карих глазах простая житейская забота, смуглое лицо немножко грустно.

Сначала Василию кажется, что в непримиримом споре во всем спокойном облике находятся ее брови. Широкие и хохлатые, они слишком подвижны. Он пытается придумать новые, но постепенно привыкает к этим, а потом, вглядываясь больше, начинает думать, что такие для Мариши, пожалуй, — самые лучшие. Без них все было бы слишком аккуратно, слишком спокойно.

Мариша каждое утро ищет на снегу чужие подозрительные следы. Их нет. Отец раза два ходил в соседнюю деревню Надпорожную слушать разговоры, и разговоров опасных для Василия нет. Война, и говорят только о ней, много дезертиров, народ обеспокоен, как скрыть их, а начальство — как обнаружить. Убежавший ссыльный давно позабыт.

Василий отдохнул, по ночам начал выходить на крыльцо, в огород, иногда на тропу до реки, днем ради предосторожности держался в закутке. Чтобы скрасить его одиночество, Мариша собрала книги, какие нашлись в доме: послания протопопа Аввакума, — принес их в Сибирь из России прадед Дорофей; «Чем люди живы», «Бог правду видит, да не скоро скажет» и «Кавказский пленник» графа Толстого; «Ниву» — один год выписывали ее, но дельного ничего не нашли и прекратили подписку; девять всеобщих настольных календарей — их покупали ежегодно и хранили.

Отец Мариши тоже захотел оказать гостю внимание и принес лоции реки Енисей.

— Это по нашему, по водному делу. Для молодых лоцманов — необходимая штука, а для старых… Лежат вот, — развел руками, как бы извиняясь перед лоциями. — Мы с Егором до них научились, на практике. Ни лоциев не знали, ни обстановки на реке не было, а ничего, целы остались. По мыскам, по кустикам, по водной ряби находили дорогу.

— А река изменит фарватер, мель, косу поставит?..

— Воду чувствовали. На воде все прочитать можно, уметь только надо, — и начал объяснять, как читать воду.

После разговора Василий отложил все прочее книжное богатство и сел за лоции. Старик подметил это и, погодя дня три, зашел снова, потом начал бывать ежедневно.

— Часто заходила и Мариша — иногда ненадолго, спросить что-нибудь недоспрошенное про брата Егора, иногда с шитьем и пряжей, работать.

На ней обычно белая холщовая кофта, вышитая мелким узором по рукавам и вороту, домотканая юбка в клеточку — синее с красным — и голубая, немножко поблеклая косынка. В этом простом будничном наряде есть что-то праздничное и особое девичье, он овеян красотой лучшего месяца, июня, и радостью самого песенного труда — сенокоса.

Устроится Мариша в уголке, в тень, чтобы казаться поменьше, — она живет в постоянном смущении за свое большое тело, — и тихо попросит:

— Расскажите что-нибудь…

Как ручей в каменистой местности течет то поверху, то уходит вглубь, под камни, так и разговор: возникнет, примолкнет, но живет и неслышимый, в мыслях, в свете глаз, лиц, в дыхании. Не прерываясь, идет он от той декабрьской первой ночи, когда явился Василий, спешит к какой-то, пока неясной цели.

Предчувствуя ее, ручей-разговор начал чаще нырять под камни, а когда пришел к цели, Василий и Мариша удивились: шумел, затихал и таился он ради одной мороки. На деле только покружился и вернулся к своему истоку — Василий снова сказал:

— Я и там все думал про тебя. Думал, ты моя невеста, тоскуешь, ждешь.

Мариша уронила шитье и заплакала, а Василию велела замолчать.

Все взрослое и материнское в ней исчезло, была она как маленькая девочка, брошенная посреди пустой дороги. Он теперь был сильней и тверже, настала его очередь утешать ее. Он тихонько притянул Маришу к себе.

— Не надо плакать.

— Знаю, — и заплакала пуще.

— Ну, а теперь-то о чем? Устроилось ведь все.

— Уйдешь — будет мне тошней прежнего.

— По-твоему, лучше бы не приходил?

— Нет. — Она сразу успокоилась, снова стала большая и твердая. — Знаю, уйдешь. Может, один, вот этот, разочек за всю жизнь и увидимся. — Мариша отстранила Василия. — Будет… рассиделись, а батюшка на дворе мерзнет.

Старый лоцман ходил с лопатой, убирал лишний снег.

— Батюшка, ты напрасно но бережешь себя, — сказала она.

— Как беречь-то, дело ведь.

— Дело подождать может.

— Я, знаешь, думаю сходить в Надпорожную дня на три, к старикам, к тезкам.

— Вот придут праздники, и ступай, а снег, дрова — не надо, я сама сделаю.

В канун рождества Мариша проводила отца в Надпорожпую, потом, вечером, услала и Василия побродить где-нибудь до того времени, когда звезды скажут полуночь, а сама начала мыть пол. Вымыла, устлала зелеными сосновыми ветками. Вымылась сама, устроила брачную постель, достала из сундука венчальную одежду для себя и для Василия. Когда он вернулся, Мариша сидела у стола, перед нею горели две восковые с золотом свечи. Была она в такой задумчивости, что пришлось ее окликнуть. Она велела ему пройти в закутку и переменить одежду.

— Нас что, венчать будут? — спросил он.

Она нахмурилась. Он ушел переодеваться. За это время отгорели свечи, Мариша осталась сидеть, не зажигая лампы, во тьме. Когда он вышел к ней, Мариша сказала, что, хотя он и незаконный, а будет для нее единственно любимый, она сожгла свои венчальные свечи, вместе с ними на всю жизнь сожгла и думу о ком-нибудь другом.

При первых оттепелях по крепкому мартовскому насту Василий ушел дальше. Провожал его до города Григорий Борденков, шестнадцатилетний парнишка из деревни Надпорожной.

XVI

Весной от Веньямина пришло извещение, что едет домой по чистой, война для него навсегда кончилась; отделался легко и удачно: немножко поуродовало левую руку. С другими получилось хуже. А через неделю появился и сам Веньямин. Сказать об этом старому лоцману прибежал внук, сын Веньямина, шестилетний Митрофан.

— Что у него с рукой-то? — спросил лоцман.

— Одной совсем нету. За нее дали тятьке крестик. Зато другая какая ловкая стала: умеет крутить цигарки, завязывать узлы, сдавать карты, ни у кого больше такой руки нету.

Лоцман слушал, слушал и вдруг заорал:

— Замолчи, выпорю!

Мальчуган поклялся:

— Ей-богу, дедушка!

— Пшел вон, дурень! — Лоцман затопал ногами.

Пошли к Веньямину оба, и лоцман и Мариша. Он встретил их на крыльце, обнял одной правой рукой, провел в избу и велел сесть рядом.

— Ну, как, — спросил Веньямина лоцман, — управишься со штурвалом одной-то?

— Со штурвалом управлюсь. Другое горько — вояка конченый.

— А что-то, сынок, не пойму тебя…

— И не поймешь, пока там не побываешь. — Веньямин погрозил своей единственной рукой в ту сторону, где была война. — А со штурвалом я постараюсь управиться обязательно. Заменю уж как-нибудь нашего незаменимого.

— Кого это? — встрепенулась Мариша.

Веньямин протянул руку в сторону Павлова пятистенного дома.

— Его, братца единокровного. Пусть за свое добро сам повоюет. — Повернулся к Марише. — Правду говорила, сестрица: подлец Павел. Я все думал: Павел — удачник, а он просто-напросто подлец. — На сером землистом лице Веньямина проступил густой пот. — Просто-напросто подлец.

— Уж не собрался ли ты, сынок… — лоцман не договорил. Но Веньямин понял его.

— Павла? Нет. Павла туда. Там давно ждут, пусть за свое добро сам повоюет. Себе найду и кроме Павла. Найду какого-нибудь Ландура.

— Ландура помнит другой, — сказала Мариша.

— Ландуров, сестренка, много, ой, много! Вот и хорошо, что твоего Ландура помнит кто-то. Нам меньше дела.

Лоцман отодвинулся, поглядел на Веньямина сбоку: он ли это, сын ли, не другой ли, схожий с ним человек. Он, сын. Высокий, длиннолицый, совсем прежний Веньямин, только потемнел и без руки. Но что такое с ним стало? Сам потерял руку, а другого брата хочет отправить туда же. Павел обидел его, верно, один занял пятистенок, а их с Петром выдворил в малую избенку, но не такая уж это обида, чтобы желать за нее смерти. И раньше не обходилось без обид, но смерти Ширяев на Ширяева никогда не замышлял. И Мариша заодно с Веньямином. Хотела поставить Егора старшим на порог — это понятно и справедливо, а теперь, когда Егор отказался, что еще яриться на Павла? Будто не одного отца дети. Попробуй пойми. Лучше и не стараться, лучше поскорей и навсегда уйти из жизни.

Лоцман встал.

— Я знаешь, того… пойду.

— Посиди, дай поглядеть на тебя: отец ведь. — Веньямин погладил отцу сгорбленную спину.

— Знаешь, нездоровится. Мариша вот побудет, — и ушел.

По дороге все думал, что сейчас же, не дожидаясь и Мариши, переберется в закутку, строенную для Василия, там, во тьме, в тиши, легко и окончательно позабудет жизнь, а она позабудет его, разойдутся они без греха и муки. Пришел, открыл закутку — от стены до стены паук развесил паутину, — захлопнул закутку, усмехнулся: «Опоздал, Иван Пименыч, занято. Молчать надо, не то смеяться будут, скажут: Иван-дурак раньше смерти помер».

Веньямин немного попривык, что опять дома, и пошел к Павлу говорить о работе.

— Я думаю на свое старое место, к штурвалу.

— С одной-то? — удивился Павел.

— Одной, двумя, совсем без рук, зубами — никому до этого дела нет. Водил бы не хуже других.

— Ну, об этом не будем спорить, — поспешил сказать Павел. — Дело в месте. А места нету. Мы ведь не могли ждать, когда вы там воевать кончите. На твое место другого поставили.

— А теперь надо наоборот — меня к штурвалу, другого на войну.

— Кого? На твоем месте старик. Петра? У Петра — сердце.

— Тебя придется.

Хотел сказать Павел, что такие шутки лучше не шутить, но посмотрел на Веньямина и осекся, побледнел, залепетал:

— Ме-ме… ме-ня?

— Тебя, тебя! Здесь, у штурвала, сойдет и одноручка. А там — нет, никак. Вот там будешь ты незаменимый. Двуруких-то немного осталось, а войне конца не видно, ждут тебя, не дождутся.

Павел, способный один, голыми руками, без ворота, выбирать десятипудовый якорь, сидел как пригвожденный, не мог ни встать, ни поднять руки, чтобы вышвырнуть брата, не мог шевельнуть языком, чтобы крикнуть: «Вон, вон! Ты не брат мне, не брат!»

— Не хочешь, страшно? — Веньямин повернулся к нему безруким плечом. — А чем ты, где ты заплатишь мне вот за нее, вот за такую?! За твое добро потеряна. Думаешь, так сойдет? Нет, братец, не сойдет, востребуем. Все востребуем!

Дома Веньямин надел рваную, позеленевшую от дезинфекции шинель, на грудь прицепил «георгия» третьей степени, в походный мешок сунул каравай хлеба, щепоть соли, щепоть чаю, ком сахару и кликнул со двора жену и мальчугана.

— Поживите без меня еще немножко.

— Да неужто снова воевать? — спросила жена, бессильная уже горевать и плакать.

— Воевать… больше на собственных ногах я не пойду, пускай на руках несут. В город, добиваться места.

Шел он быстро, походным маршем; до города было сотни две верст, хотел дней за десять управиться туда и обратно, потому что шла весна, земля на полях тужала, подходило время пахать и сеять. Хотя и не знал пока, как будет хозяйствовать одной рукой, но думал, что приспособится к чему-нибудь, скажем, боронить и сеять; а пахать жене придется.

На полдороге Веньямина обогнал Павел, ехал на самом хорошем коне из своих четырех, и этот конь был до копыт в мыле.

«Насчет меня, — догадался Веньямин. — Ладно. Попробуем, кто кого. — Тронул своего „георгия“. — Поглядим, много ли ты стоишь».

В городе Веньямин начал с воинского начальника. Тот выслушал, во всем с Веньямином согласился и велел прийти на другой день, за это время он отдаст приказ мобилизовать Павла и договорится с речным надзором, чтобы на порог не посылали никого, кроме Веньямина. Завтра Веньямину останется сходить в речной надзор и получить назначение.

А Павел начал с пароходчиков: с Ландура, с Гадалова, с Кучеренко:

— Беда…

— Какая кому беда? Немцы побили наших? Не беда. Будем торговать и с немцами.

— Есть у меня братец Веньямин! Пришел с фронта безрукий. Требует поставить его к штурвалу.

— Безрукий?.. Перетопит все наши пароходы. Не принимать.

— Звать не пришлось бы… — воинственно и мрачно сказал Павел.

— Звать, такого?

— Братец пригрозился выдворить меня на войну. В городе уже, хлопочет. Выдворит — в ножки ему поклонитесь.

— Ну, нет! Не отдадим тебя.

Купцы всем скопом явились в речной надзор: если снимут вот его, Павла Ширяева, они не выпустят из затонов ни единого парохода; потом с чиновником из речного надзора пошли к воинскому начальнику: если придет к вам Веньямин Ширяев, знайте — смутьян, опаснейший человек, добивается убрать с Большого порога своего брата Павла. А это, имейте в виду, конец движению по всей реке. Вы не получите ни единого новобранца, ни фунта хлеба.

Воинский поблагодарил патриотов, а Веньямина задержал на допрос.

За всю жизнь лоцман не болел так сердцем о детях и о жизни, как в ту весну. Просыпался он рано, до зари; глядел, как разгорается она, слушал, как начинали запевать птицы, и радостно говорил: зяблик, скворец. А просыпались куры и цыплята — брал кусок хлеба, выходил кормить, потом докладывал Марише, что сыты все и целы. Веньямина и Петра навещал ежедневно, и даже к Павлу смягчалось сердце: надо проведать и его.

Но самая нежная и тревожная забота была у него о Марише. Как за младенцем, постоянно следил за нею глазами и боялся, не оступилась бы, не встряхнулась бы… Старому сдержанному человеку было дивно на себя и неловко и потому лишь не боролся со своими чувствами, что полагал: скоро будет смерть и все кончится. От Мариши лоцман знал про ссору Веньямина с Павлом, знал, что оба в городе, но решил не встревать: «Их дело, их. Пускай будут как трава в поле — крапива, татарник, — все равно, я и таких любить буду. Они все-таки дети, я все-таки отец».

Но вот Павел вернулся из города один. А Веньямин пропал где-то. Павел встретил жену Веньямина и отвернулся. Павловы дети поймали Веньяминова мальчишку и отколотили. Тот пригрозил: «Вот придет тятька, задаст вам». — «Жди, придет. Тятька твой в тюрьме, его повесят».

Тогда лоцман подумал: «Нельзя уйти из жизни так, молчком: лег и умер. Они все-таки дети, а я все-таки отец». Встал и пошел к Павлу. Он не был у него давно. Пришел в полудне, как раз приехали с поля работники, три человека на трех конях. Кони сытые, большие, копыто не закроешь шапкой. Четвертого коня держали дома, всей работы у него было вывозить хозяина. Дом под новой крышей, окна — с резными наличниками. Кроме работников, по двору бегала с поганым ведром расторопная чужая женщина. На ее заботе были коровы, овцы, куры, огород, печи, полы, стирка, баня; бегала она поспешающей припрыжкой с напуганным лицом, взгляд был виноватый и злой.

Лоцмана встретила в воротах, загородила дорогу.

— Куда, дедушка, куда? Здесь не подают.

— Набиваться будешь, не возьму. — Лоцман решительно отстранил женщину. — Тебе вон там сидеть надо. — Показал на собачью конуру.

— Я что ли… Я ведь не от себя, Павел Иваныч не велит пускать всяких нищих и прохожих, — виновато сказала женщина.

Сычом присел лоцман на крыльцо.

— Всяких… Скажи твоему Павлу Иванычу — пришел, мол, батюшка Иван Пименыч.

Павел явился тут же.

— Что, батя?

— Куда девал Веньямина? — тихо спросил отец. Павел встал. Все в нем и без того круглое — лицо, глаза, живот — стало вдруг еще круглей.

— Батя, с миром пришел — милости прошу в дом, будешь гостем. А если насчет Веньямина — уйди лучше от греха!

— Где Веньямин? От твоих рук нет Веньямина, — сказал лоцман еще тише, но требовательней, брезгливо покосился на полные, по-женски очерченные и красивые руки сына: Каиновы руки.

— Ты замолчишь, батя? — Павел схватил отца за плечи, тряс и шипел: — Замолчишь?

— Представь Веньямина! Кайся, кайся! За Егора, за Веньямина.

Начали сбегаться работники, дети. Павел стиснул отца крепче и вывел за ворота, ворота закрыл на засов.

— С ума спятил старый.

Лоцман немножко постоял, подождал, пока отошла помятая грудь, и поплелся размытым берегом реки, по камням, по кореньям. Дошел до ярка, что вздымается над порогом, и остановился: с этим ярком было связано первое, самое давнее воспоминание в его жизни.

Был он лет шести-семи, бегал еще без штанов, в одной холщовой рубахе. В такое же весеннее время, когда снег сошел, а вода убраться не успела — по берегу всюду стояли озера и катились ручьи, а сквозь воду поднимались желтые и круглые, как шуркунчики[7], ранние цветы, — отец, тогда старший лоцман у порога, велел ему взобраться на самую макушку ярка и поглядеть, нет ли чего на реке.

Босоногий Ванька, ловкий и цепкий, как козленок, кинулся в гору. Мешала рубаха — тогда носили длинные, ниже колен, — захватил подол в зубы. Со стороны, знать, было потешно — сам себя тащит за подол зубами, — отец долго и громко смеялся. Крутой склон давался трудно, но в мальчишке проснулась жажда борьбы и победы, без отдыха он одолел половину горы и только потом решил отдохнуть, лег, перевернулся животом к солнцу, по-кошачьи.

И тут впервые увидел, что земля гораздо шире, а река гораздо длинней, чем знал до этого, а знал небольшую долину около порога, и там, где кончалось его знание, кончался для него и мир. Был этот мир достаточно просторен для игр, радостей и огорчений шестилетнего. Шестилетний не ведал еще желания раздвинуть его, посмотреть, что за ним, мир настиг его врасплох, и тем сильнее было удивление.

Мальчишка снова закусил рубашонку и полез выше, забыл усталость, потерял тропу, лез напрямик, ободрал коленки, зашиб пальцы, но не замечал этого. Земля ширилась, река удлинялась, возникали новые селенья, поля, острова, покосы.

Поднялся на верхушку ярка и глядел — глядел вдаль, где было что-то синее и неясное. Дома всполошились, отцу пришлось взбираться на яр, силой возвращать мальчишку домой: трещина, где шумел порог, стала ему скучна и недостаточна.

Многое, что случилось в жизни, потускнело для лоцмана, многое совсем ушло за горизонт памяти, а первое знакомство с большим миром осталось, и вот через шестьдесят лет с прежним младенческим нетерпением захотелось еще раз подняться на яр и взглянуть с его высоты на мир в последний уж раз, больше, наверно, не хватит силы, останется ему и для радостей и для огорчений снова одна небольшая припорожная долина.

Лоцман начал подниматься. Удушье разрывало грудь. Выступили слезы. Вокруг тела, по пояснице, обняла горячая боль. Но все-таки одолел.

Э-эх! Прошла всего-навсего одна человечья жизнь, а землю узнать трудно. Столько перемен. Лес, когда-то сплошной, разорван полями, жильем, дорогами. Была одна деревня Надпорожная, в четыре дома, теперь деревень видно с десяток, а в Надпорожной домов сорок. Понаехали вятские, тамбовские, украинцы, казаки, еще какие-то. Видно, и там, по всей земле перемены, без перемен не поехали бы.

Повернулся к реке, к порогу. Не то, не то. Бывало, не успеет толком убраться лед, к порогу бегут илимки из Красноярска, из Минусинска с бакалеей, с красным товаром, с хлебом. По двести — триста илимок пробегало сквозь порог в весну, штук по двадцать проводили за день. У порога шум, песни, берег горит от красных матросских рубах.

Теперь не то, не то! Кончились илимки. Проплывет за лето одна-другая, как во сне. Затих у порога лоцманский и матросский шум, красные рубахи сменились синими блузами. Э-эх! Что наделала «Аннушка».

Лет сорок пять назад вместе с илимками появился первый на Енисее пароход «Аннушка». Сама не больше илимки, волочила всего одну баржонку, путалась в воде колесами, пыхтела, гудела и показалась всем смешной. Один лишь хозяин, купец Буданцев, вступился за «Аннушку», покосился на гордые, спокойные илимки и бахнул: «Недолго будете шлендать, скоро всех выведет моя „Аннушка“». Тогда не поверилось, что маленькая «Аннушка» приведет на реку большие перемены: известно, всякая каша сама себя хвалит.

А Буданцев будто в воду глядел: лет через пять купец Шарыпов выпустил пароход, еще через пять купец Гадалов пригнал из-за моря, и пошло: Кытманов — пароход, Баландин — пароход, Кузнецов — пароход и снова Гадалов — два парохода. Образовалось целое общество — «Енисейское пароходство». Глядя на купцов, казна привела из-за моря большой караван, получилось «Казенное срочное пароходство».

Думал лоцман, спать не дадут, будешь у порога вечно, и ребят всех перепугают гудками, а получилось пусто и тихо. Пароходы растеклись по всей реке, а река большая, притоков много — пройдет порогом один-два за неделю, и хорошо.

Пусто, тихо и строго, как не в России. Говорят, товаров перевозят больше прежнего, а не видно: везут в трюмах. Люди пошли — будто и у них трюмы: едут без песен, без шума, без брани.

С ярка хорошо виднелись все Павловы угодья — дом, поля, покосы. Раздался Павел. А что Павел, когда Ландур — пароходчик, когда реку не узнаешь. Жизнь такая, все от жизни, и Павел оттуда, и Веньямин, и Егор, и Мариша, и Василий. Жизнь как гора: по одну сторону богатство, по другую — бедность. Родится человек — и покатился либо в богатство, либо в бедность. Больше все в бедность. На всех Ширяевых удался богатым один Павел.

Поглядел вдаль. Там, как и прежде, в детстве, было что-то синее и неясное, как дым далеких пожаров. Махнул рукой — не разглядел при молодых глазах, теперь подавно, — и пошел вниз, в долину; потом в закутку. Теперь дело за мной, жизнь свое сделала, забыла и вышвырнула.

Там, в закутке, и нашла его Мариша.

— Давно, знаешь, спросить хочу: Василий оставил тебе что-нибудь? — сказал лоцман.

— Оставил, — ответила она улыбкой.

— Рожай скорее, я его, маленького, ждать буду. А то мне от вас, от больших, жить неохота стало.

XVII

Как и прежде, на каждую сирену Мариша выходила к порогу. Ходить в гору и под гору было все трудней. Младенцу приближалось время родиться. Мариша всякий раз давала слово: «Этот разочек будет последний», а удержаться дома не хватало силы: в одной стороне реки жил несчастный подопальный брат, в другой — где-то скрывался муж.

За все время, как ушел Василий, получила от него одно письмо, привез знакомый лоцман. Таким же способом могло прийти и другое. Не выйди вовремя на порог — письмо отдадут кому-нибудь из братьев. Хорошо, если Петру. А если Павлу?

Выходя на порог, Мариша надевала широкое платье, живот подвязывала платком, а младенцу говорила, как живому и разумному: «Ты потеснись маленько, потерпи, от папки письмо будет». Но младенец не желал тесниться, напротив, все расправлялся, теснить его насильно было жалко, и Павел заметил. И сам был зорок, и жена подстрекнула: у Маришки-то живот лезет на нос. Павел управился с пароходом и подошел к Марише. На берегу были Петр, два лоцманских помощника, пять или шесть чужих женщин из деревни, привозили к пароходу молоко и яйца.

— Здравствуй, сестрица! Поздравить можно? — сказал Павел громко, на весь берег. Он уродился громогласный, а стал старшим лоцманом — начал говорить еще громче, как городской соборный дьякон.

Мариша поглядела на Павла, догадалась, что он все знает, и решила не таиться. «Василий теперь далеко, да я и не скажу про него. А надо мной все равно смеяться будут». И сказала тоже громко, для всех:

— Можно.

— Поздравляю, перво-наперво, с законным браком!

— Спасибо, братец!

— А потом, вот… — Павел взвизгнул, — с этим!.. — Хе- хе-хе! С кем нагуляла, где-нибудь на дороге?

Мариша с размаху ударила Павла в лицо. Дальше все помнит смутно: она заплакала от обиды и, кажется, уткнулась в камень, как в подушку. Павел замахнулся ногой, хотел двинуть Маришу, но тут подскочили к нему Петр и лоцманские помощники.

Павла увели домой, он все оглядывался и кричал: «Позор! На порог… не пущу… Не дам поганить… С реки выгоню!..»

В конце сентября Мариша родила девочку. Было немножко досадно: ждала сына; а дедушка, напротив, обрадовался: вот и хорошо, среди Ширяевых мало девок.

— Теперь я поживу. — Старик совсем расхрабрился. — На ноги поставлю ее, замуж выдам.

— Ты вот сперва весной проводи нас к Егорушке под защиту. Здесь для девчонки не будет другого имени…

Лоцман тряхнул головой, он все понял.

Новой весной, заслышав пароходную сирену, Мариша не решилась спуститься к порогу, остановилась на полгоре среди камней и сосен. Пароход был Ландуров.

В гору жарко било солнце, земля была сухая и теплая, камни заслоняли от ветра. Мариша расстелила одеяло и пустила девочку поползать, разбросала для нее по одеялу цветы, было интересно узнать, понимает ли в них что-нибудь маленькая. Та сразу же заметила цветы и по-своему, мычанием, криками начала требовать: дай мне, дай!

— А ты достань… Ты сама, ножками, — смеялась Мариша.

Девочка трудилась изо всей силы, кряхтела, совалась в одеяло носом. Мариша пожалела ее и начала тихонько придвигать цветы, и наконец встреча состоялась.

Тут и застал Маришу Талдыкин. Она схватила дитенка, прижала к сердцу, испуганная и заранее гневная.

— Чего ты? Не зверь ведь. Играйте, я мешать не буду. — Ландур сел поодаль на пень. — Дочка? Хорошая. В кого такая золотенькая? (Девочка была рыжеватая.) В отца? А у нас, может, сынок получился бы… — и вздохнул.

— К чему этот разговор? Уходили бы лучше, Влас Потапыч.

— Я ведь так, между прочим. Я ведь тоже женился, взял одну такую, Лизавету. Ничего, сходственная… И у меня, может, появится кто-нибудь. Лизавета на пароходе. Хочешь? Погляди!

— Чтобы твоя Лизавета… И так все кругом позорят меня.

— Она смирная. А потом, я не к тебе пришел, Лизаветин интерес не трогаю… К маленькой я… поглядеть. Наша была бы, если бы того… — Повертел руками, будто бы что-то спутал. — Отец-то кто, какой?

Мариша промолчала.

— Ладно, не надо. — Ландур махнул рукой. — Самое главное знаю: не я. Можно ей — игрушку?

— Игрушек вон сколько. — Мариша показала на цветы.

— Вроде бы от отца-то, неужели нельзя? — Ландур отцепил золотые часы и положил на одеяло.

Девочка потянулась к ним, но Мариша переложила часы подальше.

— Знаю, какой вы отец! С Егором-то что сделали. Вся река от вас стонет.

— Сплетни. — Ландур поднялся, взял часы. — Ну, прощайте. И теперь, когда уж все кончено, неужели не скажешь, кто он, твой?

— Вы не знаете, дальний.

— Дальний? — переспросил Талдыкин. Он перебрал в памяти весь люд, проходивший порогом, вспомнил Василия, подумал: «Неужто этот?» — прикинул сроки, когда убежал Василий, когда мог проходить у порога, спросил, сколько времени девочке, и окончательно уверился: «Он, Василий!» Талдыкин потемнел, как чугун, отвернулся от девочки к Марише и сказал с тем особым значением, когда хотят придать словам другое, непроизносимое:

— Вся река, говоришь, стонет… Вот что: я всего твоего не касаюсь, и ты моего не касайся!

— Мое далеко! — сказала Мариша, не скрывая радости. Подхватила девочку и ушла.

«А ты чего стоишь? Ландур! — как другой, подумал о себе Талдыкин. — Ничего не выстоишь. Сам привез женишка. Умный предоставил бы ему пароход: „Пожалуйте, товарищ Рябинин!“ — и прямо в Красноярск без останова. Умный не допустил бы на порог, высадил бы в первую же ночь. А что может дурак Ландур? Дурак — к приставу: убежал, ловите! Теперь грозись, а ей радостно! Рябинина теперь не достанешь, они в почете: страдальцы, герои, народ от царя избавили. Истинно, не человек, а рогатый ландур!»

Слухи, что царь свергнут и произошла революция, начались у Большого порога в конце месяца марта; самая революция тут запоздала. Этот промежуток Мариша жила в необычайном волнении: постоянно гоняла отца к Петру, к Веньямину, в деревню — погляди, не началось ли; несколько раз бросала свою ляльку и бегала сама; пыталась представить, как и чем начнется. Вдруг выстрел… Вдруг музыка. Приедут всякие разные люди с музыкой… Вдруг Василий… Музыка, люди, и тут Василий… И потом уж представляла себе революцию неизменно с Василием.

И не угадала. Пришел как-то Веньямин и сказал, что все совершилось, урядника со стражниками увезли из волости в город, взамен приехал уполномоченный нового, Временного правительства. Теперь и у них революция и свобода.

«Одни уехали, другой приехал, и все?.. — удивилась Мариша. — Без Василия… Без ничего даже».

На другой день всех позвали в деревню Надпорожную, десятский, как и раньше, обежал по домам, постучал клюшкой по наличникам: «Эй, на сход!»

«Вот там и начнется оно, главное», — подумала Мариша, девочку оставила с отцом и пошла. В Надпорожной на сходе были все свои местные люди, из приезжих — один уполномоченный от правительства, и никого больше не ждали.

Уполномоченный назвал всех гражданами и поздравил с наступившей революцией и свободой, потом рассказал, за что свергли царя, и собрался уезжать.

— А дальше что будет? — спросила Мариша.

— Жить будем, жить, красавица. По-новому, свободно, счастливо, — и уехал.

Вот если бы Василий приехал, какое бы это было счастье! Но Василий не являлся, и писем давно не было. Какое тут счастье! Мариша не видела счастья и вокруг себя, у других. Свобода и революция не коснулись жизни, шла она по-прежнему: когда началась навигация, пароходы вышли с прежними хозяевами и капитанами, война не останавливалась, забирали одинаково восемнадцатилетних и сорокапятилетних бородачей, немало было такого — воевали вместе отец и два-три сына. Веньямин снова ходил в город, добивался места у штурвала, и снова отказали. А Павел стал еще выше: кроме старшего лоцмана, еще и контролером от речного надзора на двести верст реки.

С новой грустью и болью вспоминала Мариша Василия: терпел ссылку, тюрьму… Неужели за эту хилую, бесполезную революцию? Чтобы Павел повысился, Веньямин вот так… без руки и без дела? Обо всем хотелось рассказать Василию, упрекнуть и утешить: свой ведь, родной.

Наконец пришло письмо, не с человеком, а почтой, открыто. Василий благополучно добрался до Москвы и собирался жить там долго. Остановился он у сироток Ильи Тихоныча Гвоздикова, сам Тихоныч был сослан по одному делу с Василием, в другое только место, и умер там от чахотки. Она была у него давно, а в ссылке пошла быстрее, за один год убила человека. И дальше: идет революция, свергают царя. Потом — другими чернилами, очевидно, в другой день: «…стрельба, целые бои. Свергли… Музыка. Весь народ на улицах. Чужие люди целуются от радости. Я как в тумане, от счастья не могу спать. Даже стыдно, что такое счастье переживаю один, без тебя…»

Считал он революцию не окончательной, а только началом новых больших событий и ради этих событий просил Маришу потерпеть, пожить одной. Ему самому выехать к ней нельзя, и ее вызвать пока рано.

Озираясь на местную жизнь, Мариша стала думать примиренно: «Было бы ему хорошо, а я проживу как-нибудь и здесь. Что поделаешь: земли много, а революция одна на всех, на далеких ее и не хватило». Но Мариша все же сходила к Веньямину — и его утешить, и хоть немножко оправдать Василия:

— Революция разойдется еще. Мы ведь далеко живем, пока шла к нам, и ослабла.

Веньямин несколько раз перечел письмо, выпрямился, посветлел.

— То-то, гляжу, гляжу… революция, свобода, а дыханья никакого нету. Хоть в воду. Пожалуй, мы еще будем у штурвала. Будем, сестренка!

— Как же иначе?

— Иначе… — Веньямин протянул единственную руку: — По-дай-те, Христа ради…

Бережно спрятала Мариша письмо за кофточку, на грудь.

До того как попасть к ней, письмо обошло немало рук, по сгибам сквозили дыры. Первым читал его Павел, получил, как старший лоцман, вместе с казенной почтой еще по снегу, потом читал письмо волостной временный уполномоченный, дальше — городской. Этот велел запечатать поаккуратней и отправить Марише, а самое ее умно и осторожно допросить, что значит «начало новых больших событий».

Павел от письма чуть не заболел, такая была досада: приди оно месяцем раньше, ненавистная сестрица прогулялась бы в Туруханск вместо сбежавшего дружка.

Маришу вызвал волостной уполномоченный: слышал, на руках старик отец и грудной младенец. Трудно жить, можно похлопотать, помогут: теперь революция, равенство и братство. Потом: кто отец у малютки, где он?

— Прохожий один, — сказала Мариша. — Прошел мимо, куда — не знаю. Бродяжка.

Дня через три уполномоченный приехал сам, поглядеть Маришины достатки. И опять: малютка сироткой живет… отца не видно.

— Нагуляла… — с сердцем сказала Мариша.

— К чему такие слова, красавица? Нехорошо.

— Скорей отстанут, — и ушла.

Через несколько дней уполномоченный приехал снова, уже не заикнулся о достатках, не вспомнил и малютку, а — сразу: от кого получила недавно письмо? Просит немедленно представить его.

— От своего бродяжки. Бросила в печку. Стану читать от такого: меня вот наградил, а сам шатается.

— Где сейчас твой бродяжка?

— Известно, под кустом где-нибудь.

Уполномоченный начал пугать: бродяжка — опасный человек, не доволен революцией. Мариша должна рассказать все, что знает про него, не то будет ей плохо, придется сидеть в тюрьме, пока не поймают бродяжку.

— Ничего я не знаю, посидела под кустом, насидела себе вечные слезы. Вот и все.

Когда уполномоченный уехал, Мариша сказала отцу:

— Давай, батюшка, поскорей двинемся к Егору вольно, пока не услали силой.

Хозяйство оставили Веньямину, какое продать, какое ему во временное пользование, если приедут обратно, а не приедут — в постоянное; с собой взяли только самое необходимое: из живья везли собаку и трех кур-молодок с петухом; была кошка, но убежала в лес на первой же остановке. Ехали по воле реки — где быстро, где медленно: отец перестал быть гребцом, а Мариша стерегла маленькую. Та пробовала ходить, всюду лезла, тыкалась, того и гляди, не перекинулась бы за борт в воду.

Через месяц приплыли на Игаркино зимовье.

XVIII

Игарка с весны не выходил на работу, и без дела, просто жить, было трудно — чувствовал, будто все в нем перегорело, примолкло, умерло. Когда приехала Мариша, он уже не сумел взять племянницу на руки, говорить еще мог, но потерял охоту и все просил Маришу: «Говори ты, я послушаю». Да ему и нечего было рассказывать, все было видно. Мариша — другое: она знала не только о пороге, а кое-что о Москве, о революции. Около нее часто собирался круг всех живущих на станке. Ее сразу полюбили за красоту, за спокойное, сильное лицо, — вот с таким же приехал Игарка! — за ловкость, с какой гребла и управляла лодкой, — хорошая рыбачка выйдет! — и за мужа. Его часто вспоминали, особенно Сень: «Царя, говорят, нет, а Ландур есть. Я думал, царь накажет Ландура. Нет. Придется тебе, Сень. Верно говорил Василий».

Полюбили все и девочку. Игарка постоянно подзывал и гладил, остальные угощали ягодами, улыбались ей, учили ходить. Рыжеватенькая, мягковолосая, по-детски косолапая и еще слабая в ногах, она была очень похожа на неоперившегося гусенка, и забавила, и вызывала желание поласкать, поберечь, охранить. Когда случалось ей заплакать, все кидались утешать, а маленький Яртагин говорил: «Не плачь. Я построю тебе что-то», — и строил город, оставленный ему Василием.

Девочка разрушала, а он вновь строил, она рассыпала, он складывал, и обоим было весело.

Под позднюю уже осень Игарка попросил отца и Маришу остаться с ним наедине.

— Рыбаки скоро к домам пойдут, — сказал он. — А вы как?

— Я с ней, — сказал отец. — Я теперь при Марише, раньше она при мне, а теперь я при ней.

Мариша сказала, что приехала не в гости, а жить, и его такого не оставит.

— Здесь трудно ведь. — Игарка закрыл глаза.

— Здесь мне легче всякого другого места. И ты и Василий отсюда поближе.

Игарка умер.

Нельма поклонилась всем в пояс и сказала:

— Справляйте мужа моего в последний аргиш!

Когда вырыли могилу, Большой Сень начал совет со старым лоцманом, как справлять похороны. Игар Иваныч жил и по-русски и по-остяцки, там родился, а здесь умер.

— Как жена хочет, жене дольше всех помнить его, — сказал лоцман.

Решили хоронить по-остяцки.

Сень обмыл умершего и сел к его изголовью. Был он тут умершему самый близкий друг, лучше всех знал его душу и волю, и ему полагалось вести последний разговор умершего с живыми.

— Соберите мне смертную одежду! — сказал Сень от имени умершего.

Нельма подала изношенную, облезлую парку, которую два года назад оставил Василий, и сказала:

— Прости. Больше у нас ничего нету. Смертную ты износил в этой жизни.

Сень одевал Игарку и говорил:

— Ладно, пойду в этой. Если Ном спросит, почему пришел в старой, я скажу: «Поверни свое лицо к земле и спроси у Ландура».

Сень показал на босые ноги Игарки:

— Я отправляюсь в далекий путь, дайте мне мои новые унты!

Нельма заплакала навзрыд: Игаркины унты были разбиты да такой степени, что даже чужому, нищему человеку подать их было бы стыдно. Она держала их за спиной, не смея показать. Тогда Вакуйта сдернул свои унты. Но Сень отшвырнул их.

— Не надо. — Лохматая голова гневно повернулась к Вакуйте. — Я не обману великого Нома, пойду босиком. Приду и скажу: «Вот пришел босиком. Но я не виноват. Ландур забрал у меня все шкурки, не оставил и на последние смертные унты. Великий Ном, спустись с неба на землю, погляди. — Сень вскочил на ноги, распахнул дверь, протянул руки в даль плоской, широко видимой земли. — Погляди, весь твой народ идет к тебе босым».

Все повернулись за рукой Сеня. Среди корявых дальних кустов Марише померещились на мгновение толпы сгорбленных, разутых и оборванных людей.

Сень отстегнул свой кожаный пояс и бросил под ноги Вакуйте:

— Иди поймай моих оленей, запряги в нарту, чтобы отвезти меня к хозяину земли!

Нельма поклонилась Сеню земным поклоном:

— Прости нас! Тебе придется идти пешком. Скажи хозяину земли: наших оленей убил Ландур. Наша нарта сгнила от тоски и огорчения.

— Скажу, все скажу…

Сень начал зашивать Игарку в бересту. Все живые стояли на коленях. Старый лоцман был точно в сновидении, все спрашивал себя, кого же хоронят. Неужели Егора? Марише казалось, будто она на волне, ее то возносит, то бросает вниз, в бездну, по временам так было страшно, что хваталась за свою слабую девочку. Вакуйта стоял рядом, поддерживал Нельму и думал: «Не моя ли она сиротка?»

Яртагин внимательно, с тайным замыслом глядел на работу Сеня: «Ты думаешь спрятать тятьку, а я все равно найду его».

Сень зашил мертвого, открытым оставил одно лицо и сказал:

— Ну, проводите меня, пришло время!

Часть вторая

I

На берегу Енисея, около Игаркиной избушки, всюду разбросаны темные кругловатые камни. Каждую весну они уходят под лед, в воду, тысячи лет длится это «воспитание льдом и водой», и камни почти утратили свое, особенное, стали как один.

Вначале Мариша так и глядела на них, но однажды подумала, что у Василия, быть может, был среди них любимый, «друг», и ей захотелось угадать его, полюбить самой. Один из камней понравился Марише, и она решила: «Пусть будет этот». На стороне, обращенной к реке, на лице камня, среди темного нашла коричневатые крапинки, извилистые бороздки, похожие на веснушки и морщины, потом подумала, что камень весь похож на путника, который пришел издалека, устал, запылился и вот присел отдохнуть, подобрал ноги и задумчиво глядит на реку.

Часто выходила Мариша к этому камню. Здесь оплакала отца, который пережил Егора на одну только зиму и «ушел с водой» — умер он по весне, в разлив. Здесь вспоминала Василия, думала о будущем, когда они снова найдут друг друга.

Конец июня. Давно пролетели с юга на север птицы, туда же вслед за ними прошел лед, сбежала в океан малая вешняя вода — «снежница». Начиналась «коренная вода» — второй, главный разлив Енисея. Обычно по «снежнице», прямо за льдом, торговцы начинали объезжать станки и кочевья, а тут после «снежницы» миновал целый месяц, и хоть бы одна лодка взбороздила Енисей, не приехал даже сам «хозяин реки и тундры» — Ландур.

Мариша сидела у камня-друга, около нее на другом, безымянном камне — Большой Сень. Она тоскливо оглядывала реку и думала: «Что-то принесет мне эта вода? Неужели и она пройдет бесплодно?» Три года не имела Мариша никаких вестей от Василия.

Не было вестей и с Большого порога. В позапрошлом году в низах не показалось почему-то ни одного парохода. В прошлом — появился Ландуров «Север», но в Игаркином зимовье не остановился. Местные рыбаки и охотники рассказывали много чего, говорили про каких-то большевиков, про какую-то войну красных с белыми в Сибири.

Все эти вести прошли десятки рук, и Мариша решила не верить ничему.

Сень думал о Марише, думал, что скоро вместо хлеба поставит перед ней толченую кору — понемножку, тайком от всех, Нельма давно уже примешивала ее к муке. Недавно ездил он к купцу Иванову за хлебом. Иванов тоже не знал, что случилось с народом, но готовился к беде и торговал только бабьей, необязательной для жизни мелочью: бисером, лентами, цветным лоскутом, а все необходимое придерживал для будущего. «Если действительно что-нибудь случилось, купцы могут совсем не приехать. Тогда и хлеб и все прочее потребуется себе».

Сеню Иванов посоветовал жить без хлеба:

— Остячишки исстари лопали сырую рыбу да березовую кору.

Сень сказал, что, кроме остяков, у него двое русских, им никак нельзя без хлеба, одна, совсем еще маленькая девочка, от коры умрет, а другая, мать девочки, — сестра Игара Иваныча, и у Сеня не поднимется рука поставить перед ней вместо хлеба кору.

— И не надо ставить, сама найдет. — Иванов отпустил пуд муки, десять фунтов крупы и предупредил: — Больше не езди. Дальше сам, как знаешь.

Мариша окликнула Сеня:

— Ты понимаешь что-нибудь?

— Купцы, однако, бросили торговать, надоели им деньги, сыты, — сказал Сень.

— Ты, Большой Сень, — большой чудак. Деньгами сыты не бывают, что ни больше денег — больше и жадность.

«Как с корой: ешь-ешь, целый день ешь, а все охота хлеба», — подумал Сень.

— Нынче я поеду туда, домой. Проводишь меня до Туруханска? — спросила Мариша.

Сень не ответил: «Буду молчать — забудет. Она хочет искать Василия, а его, пожалуй, давно нету. Зачем ехать на новое горе? Пускай лучше останется здесь и считает Василия живым».

— Проводишь? — настаивала Мариша.

— Я, однако, вижу лодку.

Рекой проплыла березовая кокора, похожая на остяцкую лодку-берестянку, и потом, что ни кокора, у Сеня — лодка да лодка.

Вечером действительно показалась лодка. Плыла она под дальним правым берегом, но Сень и Мариша все же решили позвать ее — развели костер, забросали кедровой зеленью, до небес почти подняли черный дымовой столб. Лодка повернула к зимовью, точно и сама мечтала об этом, но не решалась только без приглашенья и шла до того быстро, что невольно думалось: кто в ней такой могучий? Сень вспоминал себя: когда-то гонял вот так же, был первым гребцом на всю остяцкую землю; Мариша вспоминала брата Егора. А кто же этот, не Егор и не Сень?

Когда лодка подошла ближе, в ней разглядели высокого человека в остяцком наряде.

— Пришел, однако, с другой реки, — сказал Сень. — На этой я не видывал такого большого.

— Однако, с нашей… — сказала Мариша. — Знакомый…

Скоро узнал его и Сень: и пестренький платочек вместо шапки, и парка, и остяцкая охотничья сумка, и нож в берестяных ножнах — все, все остяцкое и все-таки не остяк, а Влас Потапыч Талдыкин, «хозяин реки и тундры», пароходчик и «владыка пяти народов».

Мариша подумала, что Ландур чудачит, пароходы оставил где-нибудь за островом и вот ездит, удивляет людей. У порога и отец и братья немало рассказывали про затеи енисейских богачей. Один как выпьет, так зовет попа: «Служи по мне панихиду». — «Сначала умереть надо», — говорит поп. «Служи, хочу поглядеть, как жена по мне, по мертвому, плакать будет». Поп служит, купчиха плачет, а купец глядит, хорошо ли плачет. Покажется ему, что плохо плачет, изобьет жену до полусмерти. Другой миллионщик переодевался по-нищенски и ходил по церковным папертям, собирал копейки и гроши, потом говорил: «И я был нищим, был».

Сам Талдыкин любил бороться с приказчиками, с матросами и старался повалить обязательно в грязь. Вывозит человека в грязи, вскочит тот и, само собой, начинает отряхиваться, чиститься. А Талдыкин говорит:

— Брось! Эко добро испортили. Вот тебе записка. Ступай к купцу Гадалову. Знаешь Гадалова, что одеждой торгует? Он на тебя новое пальтишко наденет. Иди не трусь, в мою голову отпустит. Вот записка.

Приказчики, доверенные и капитаны Талдыкина, когда бывали в дороге, извозчикам на чай всегда давали золотом, так требовал хозяин и отпускал на это из кассы каждому уезжающему по стопке золотых пятирублевиков. Сам же награждал извозчиков мелким серебришком, медью и бумажными рублями. Извозчики, случалось, начинали выговаривать: «Скуп же ты, Влас Потапыч… Работники твои золотом платят, а ты… бумажки выбираешь самые мятые, пятаки и гривенники с дырками».

«Работникам можно, — отвечал Талдыкин, — у них хозяин богатый. А я — сирота круглая, ни хозяина у меня, ни батюшки», — и заливался довольным смешком, поглаживая себе бока.

Сначала Ландур остановился перед Маришей.

— Слышал про тебя, слышал. Дивился, с чего у Ширяевых такая любовь к остякам.

— Не у одних Ширяевых, — с быстрой улыбкой отчеканила Мариша.

— Вот-вот… Больше не дивлюсь.

Потом повернулся к Сеню:

— А ты?

— Живу, — сказал Сень.

Ландур даже вздрогнул, столько послышалось ему в этом «живу». Овладел собой и сказал небрежно:

— Ну-ну… Жить — это самое главное, самое… Остальное… песок. Нынче здесь намоет косу, а на будущий год возьмет и переставит туда.

— Пошто остяк стал? — Сень дернул Талдыкина за парку.

— Живу в остяках, люблю остяков.

— Пошто любить стал?

Мутным, как бы похмельным взглядом покосился Ландур на свою парку. Парка была старая, с большими плешинами на спине и рукавах, Ландуру коротка, узка и расползалась по швам. Он перевел взгляд на Маришу.

— И тебе, Марина Ивановна, тоже, знать, дивно? Да вот ехал-ехал, все лес да вода. Тоскливо. Ну, и взбрендило… Теперь каюсь: к чему людей пугать.

— Пошли чай пить, — спохватилась Мариша и полезла в гору к избенке, за нею Ландур, потом Сень.

Чай пили Мариша и Ландур вдвоем. Сень отказался. «Какой тут чай, может быть, я вот сейчас убью этого человека». И разговор шел только между ними. Мариша спросила о Большом пороге. Там, по словам Ландура, было все неизменно: Павел — старшим, Петр — вторым, Веньямин хозяйствовал в поле. Спросила о прочей жизни, и она была неизменна, а все слухи оказались сплошным вздором.

Ландур медленно жевал хлеб и морщился, чувствовал горечь березовой коры. Потом вдруг отложил его, повернулся к Сеню:

— Кто муку дает?

— Твой Иванов. Плохо дает, один пуд давал, потом сказал: «Остяк может кушать березу».

— А сколько должен ты Иванову?

— Сам знаешь, твой долг.

Ландур расстегнул сумку, по-прежнему торжественно, как Священное писание, положил на стол долговую книгу.

— Большой Сень, гляди. Вот твой долг. — Размашисто, как косой, прошелся карандашом по графе, как бы с корнем выдирая написанное. — За Егора Иваныча тоже платишь?

— Платим.

И опять карандашом, как косой.

— Видел? Чисто.

— Видать — видел, а Иванов скажет: «Я не видел. Плати».

От нижней корки долговой книги Ландур оторвал чистый листочек, написал Иванову о долгах, о муке и начал доедать отложенный кусок. Тут Мариша подумала, что у Ландура случилась какая-то беда, парка на нем не в шутку и заехал он не просто.

Сень наблюдал, с каким усилием глотает Ландур горький хлеб, и думал: «Ешь, ешь!.. Походи в парке, погрызи березу. Скоро умереть — какой толк. Легко. Сень не сделает легко. Умрешь потом».

Влас Потапыч доел хлеб, поднялся из-за стола.

— Пора дальше. Спасибо! А дочка где?

— Спит она.

Маленькая сидела в пристрое с Нельмой.

— Ну, проводи!

Обходя избенку, Ландур остановился у пристроя, поглядел в окно. Маленькая играла в куклы.

— Наша была бы, наша… Три года живем, а Лизавета все родить не может. Умрем — кто пароходами владеть будет? — Рассмеялся, как всхлипнул, потом склонился к Марише: — Принеси-ка немножко хлебца.

Мариша вынесла каравай, Талдыкин отломил половину. Другую вернул. «До Лизаветиных пирогов хватит», — и быстро пошел к реке. Мариша бросилась за ним.

— Что случилось-то, Влас Потапыч?

— Ничего не случилось. А вот хочешь сохранить девчонку — уезжай. Зачахнет здесь.

— Это я сама вижу. А вы-то, вы почему в таком виде?

— Мне во всяком можно, слыхала, наверно: узнают попа и в рогоже. Прощай! Увидимся — разочтемся: за мной, значит, хлебец и дочке игрушка. А не увидимся… — Столкнул лодку и еще раз с реки крикнул: — Увози девчонку!

II

Спала коренная вода, и Мариша выехала в Туруханск, чтобы оттуда пароходом на порог и дальше, в Россию, искать Василия. Не раз пыталась она разгадать то, что называли Россией; в доме у Ширяевых часто вспоминали ее, — сами по прадеду были российские и на пороге часто встречались с российским людом, — и Россия всегда представлялась ей так: небольшой зеленый круг лесов и гор, посреди круга порог, за кругом — густая холодная синь, и она, эта синь, — главная большая Россия. Туда и тянуло, и было страшно. И теперь Мариша ехала туда с тревогой, но страх постепенно уступал желанию.

Провожали Маришу Сень и Кояр. Сень уже не отговаривал ее, а пророчил скорую встречу с Василием.

Он вспомнил слухи про войну, про большевиков и решил, что в войне победили большевики, они и нарядили Ландура в грязную плешивую парку. Сам Ландур вольно не надел бы такую.

Приехали в Туруханск и тут же на берегу узнали от рыбаков, что в России произошла другая революция: Великая Октябрьская, — и власть уже не временная, а постоянная — Советская. Встала она не сразу, а с большой войной, война доходила до Туруханска, теперь и в Туруханске — Совет. Он — недавно, с зимы, но уже кое-что сделал: закрыл все крупные купецкие лавки и открыл свою лавку — кооперацию, без купца; отобрал у купцов лишние дома, которые сдавались внаем, и расселил по этим домам бесприютную бедноту; в ребячьей школе устроил вечерние курсы для неграмотных взрослых.

Сначала пошли в кооперацию посмотреть, как торгуют без купца. По внешности кооперация ничем не разнилась от купецкой лавки, висел только на ней красный флаг, и Сень посмеялся:

— Рыбаки, однако, обманули нас. Сам купец, пожалуй, спрятался, а женка, сын и дочь торгуют. Без купца ведь… Что скажешь?

Остановился он у порога, откуда видна была вся лавка — длинная, как Ландуров пароход. Торговали в ней сразу трое — парень и две девушки. Сень попробовал отгадать, кто из них хозяин, но похожего не нашел. Обыкновенно купец-хозяин был пожилой, бородатый, сердитый и делал чистое, легкое дело: ценил пушнину; получал деньги; товар отпускал работник, один на всю лавку, метался, как напуганный заяц, а хозяин все сердился — плохо бегает, прогоню. Здесь же работали все. Сень начал следить, кто получает деньги. У самой двери стояла небольшая будка, платили туда, в маленькое оконце. «Э-ге… Вот куда спрятался хозяин», — подумал Сень и украдкой заглянул в будку. Деньги получала девушка.

— Тьфу! — Сень плюнул. — Какие бойкие стали девки.

Тут Сеня заметили, и к нему подошел паренек-кооператор.

— Здравствуй, товарищ! Какой товар надо? Пойдем посмотрим.

Сень крепко стиснул руку Кояра и потянул его за собой, он боялся, что ласковый, улыбающийся паренек заведет его в какой-нибудь темный угол, отнимет пушнину, а самого — на улицу коленом. Он хорошо знал купцов: и Ландур начинал ласково.

Показывая товар, паренек называл цены. За дюжину рыжих белок отпускали пуд муки, за пятнадцать штук — отрез хорошего сукна на халат, за столько же — непромокаемые рыбацкие сапоги с высокими голенищами. Ландур давал вдвое меньше.

Когда осмотрели лавку, паренек захотел показать и склад, где были невода, сети, капканы и бочки, но Сень решительно отказался:

— Думаешь, остяк — дурак, всему поверит.

Паренек начал уверять, что говорит одну чистую правду: сию же минуту может отпустить любой товар.

— Знаю, знаю… — упрямо твердил Сень. — Сначала дешевая цена, потом — чай…

— Будет чай, будет! — воскликнул паренек. — Давай-ка попьем, легче разговор пойдет.

— Вот, вот, знаю. Потом водка, а потом… — Сень двинул коленом в воздух. — Правильно говорю?

— Совсем даже неправильно. Я не купец.

— Кто?

— Советская власть, большевик.

— Большевик? Василий? — Сень насмешливо оглядел паренька. — Ландур, вот кто! — И вышел из лавки.

Подобное этому случалось в кооперации постоянно. Новички из тайги и тундры считали кооператоров купцами: торгуют — значит, обманывают; в дешевых ценах и ласковом приеме видели новый ловкий подвох. Первый торг для кооператора был как штурм крепости. Ходит человек в лавочку день, другой, перебирает товары, улыбается, называет приятелем, а заикнись о торге — подхватит пушнину и унесет к купцу. У купца дешевле, но зато все ясно: угостят водкой и выведут за дверь. А что будет в кооперации после дешевых цен — неизвестно. Вдруг изобьют неслыханным смертным боем!..

Мариша все-таки уговорила Сеня вернуться поторговать. За один мешок пушнины они получили и продуктов и припасов на полгода, перенесли товар к знакомому рыбаку и снова пошли в кооперацию «гостевать». По соседству с лавочкой на высоком берегу реки кооперация имела специальный домик для «гостеванья». В одной половине были книжки, плакаты, журналы и газеты, в другой — чайные столики. Приедет человек из тайги, из тундры — всю жизнь не видел ничего, кроме обмана и обора, — как достучаться до его недоверчивой, недоступной души? Кооператоры ведут его в этот домик, пьет он бесплатно крепкий чай с сахаром и печеньем, кооператоры читают ему книжки, рассказывают о революции, о новой жизни, о справедливой торговле. И человек начинает постепенно отмякать. Один отмякнет в день-два, на третий уже спокойно приступает к торгу, иному нужна неделя, бывали и такие: чай пить ходит в кооперацию, а торговать к купцу.

Когда принесли чай, печенье, папиросы, Сень тронул кооператора за плечо.

— Скажи, друг, много будет стоить?

— Ты — наш гость, а с гостей не берут плату.

— Чей гость? Когда есть гость, есть и хозяин. Какой гость без хозяина? Сам говорил, ты — не хозяин. — И Сень отодвинул угощенье.

Пришлось трижды менять чай, пока Сень настолько уяснил новые порядки жизни, чтобы спокойно взяться за стакан. Напившись чаю, он перешел в читальню, к агитатору, и ушел оттуда на закате солнца, последний. Наутро снова явился в лавочку, потом «гостевать», потом обошел купецкие лавки, — внимательно наблюдая, как обходились с людьми, как ценили товары и пушнину, и не спеша, придирчиво строил новое понимание жизни.

Сень решил дождаться парохода, посадить Маришу и потом уж, со спокойной душой, отплыть к дому. Но пароход не торопился, и все, чтобы не терзаться ожиданиями, завели себе какое-нибудь дело. Маленькая целые дни гоняла по туруханским улицам синий обруч. Туруханск стоит на горе, и давно, — улицы там сухие, утоптанные.

Пока маленькая резвилась, Мариша либо шила, либо читала, а вечером, когда та ложилась спать, уходила на курсы для взрослых. Там сначала два часа взрослых, как ребят, учили письму и чтению, потом им же два часа читали лекции о классовой борьбе, о безбожии, о разведении в северных краях картошки и лука. Первые два часа назывались ликбезом, вторые — народным университетом. Мариша была грамотная, окончила Надпорожную трехклассную школу и здесь ходила в университет.

Кояр заходил и в ликбез и в университет, а больше ловил переметом рыбу, гостевал, глядел на лес, на небо, а Сень, как только открывался чайный домик, занимал стол у окна на реку. Своим чередом идут разговоры, чаи, а глаза своим чередом оглядывают Енисей и Нижнюю Тунгуску.

Берег высокий, дни солнечные, издалека видит Сень каждую возникшую лодку, без труда узнает, кто в ней: местный береговой рыбак или далекий таежный охотник. Если рыбак — Сень продолжает сидеть, если охотник — идет под берег встречать, не важно, кто охотник — остяк или эвенк, — все равно свой брат. Сень берет его под руку, ведет сначала гостевать, потом в лавочку, а когда пушнина сдана, пустые идут по купцам. Купцы рады, — вот принесли пушнину! — а Сень разводит руками и начинает притворно ахать:

— Ничего не убил, за всю зиму ни одной белки. Жалко себя, вас и того пуще жалко… А ничего нету, верно. Вместе погибать будем.

Наконец пришел пароход «Спартак», и Мариша уехала к Большому порогу. Немного погодя на пароходе «Север», который развозил товары по станкам и зимовьям теперь уже не от Ландура, а от Советской власти, уехали Сень и Кояр домой.

III

На девятый день «Спартак» остановился у Большого порога. К штурвалу взошел Веньямин. Тут, у штурвала, и состоялась встреча Мариши с братом. Все время, пока шли порогом, Мариша ликовала: «Братик у штурвала. Сбылось! Сбылось! Штурвальное колесо ходит легко и послушно, как у отца, как у Егора!»

Заметила, что послушание добывается с огромным трудом — уже на полдороге у Веньямина взмокли от пота виски, лопатка целой работающей руки горбом выпирала бушлат, — но тут же Мариша нашла и утешение: главное не это ведь, главное — братик у штурвала.

Когда вышли на берег, повстречался брат Павел. «А как же с этим?» — подумала Мариша и не успела решить, Павел уже обнял крепко, по-братски, сначала Маришу, потом девочку.

— А батюшка? Умер?.. Царство небесное, царство! — сказал проникновенно, перекрестившись на восток. — От батюшки нет никакого завету нам, наставленья?..

— Какой завет: батюшка умер безгласным.

— Ты как, погостить, навсегда? Приходи ко мне завтра, ждать буду.

— Мне об этом еще подумать надо, — сказала Мариша.

— Чего думать, не куда-нибудь зовут, а к брату. Прошлое вспомнила… Я считаю, сгинуло наше прошлое заодно с проклятым царишкой. — Тряхнул курчавой седеющей головой в том смысле: «Слава богу, что сгинуло», и ушел.

— Что с нашим Павлом? — подивилась Мариша.

Веньямин по привычке, воспринятой от отца еще в детстве, молча помахал рукой у себя перед глазами: туман, пелена, ничего не понимаю.

Шли берегом Енисея. Веньямин рассказывал о Павле. У Большого порога случилось немало всяких событий, и там, где был Павел, все было неясно и удивительно. Веньямин пробовал составить правильную, понятную историю, вроде того, как дети из кубиков собирают картинки, но история выходила неполная, всегда чего-нибудь не хватало.

Павел, который года четыре подряд богател и богател, — дом покрыл новой железной крышей, всю усадьбу обнес высоким заплотом, земли пахал и сеял десятин до ста, — вдруг начал беднеть. В зимний николин день свел на ярмарку выездного коня, на рождестве продал другого, на масленой — корову и табунчик овец, работников распустил, — во всем сравнялся с людьми среднего достатка.

Вместо чужой женщины взялась за поганое ведро дочь Секлетинья, попросту Секлетка.

Следом за переменами в хозяйстве начались перемены и в самом Павле: гордая, заносчивая голова стала приветливо кланяться каждому, даже Веньямину, в глазах появился новый прищур неуловимого значения, былой громоподобный голос обернулся в глуховатый сдержанный басок. Но когда Павел в гневе, он вырывается по-прежнему громом, чаще всего на недоростка Секлетку: «А, тварь двуногая, опять все двери нараспашку». У Павла особенная забота: было бы все на запоре — амбары, хлевы, ворота, а Секлетка целые дни бегает по хлевам да по амбарам, запирать каждый раз хлопотно и некогда.

В тысяча девятьсот восемнадцатом году, перед навигацией, вызвали братьев Ширяевых в город на съезд водников. Советская республика хотела знать всех работников — и действующих, и почему-либо отстраненных от дела, — чтобы каждого оценить заново, по-революционному, и лучшим доверить свой транспорт.

Капитаны, помощники, лоцманы, механики и матросы один за другим поднимались на трибуну, рассказывали о своей жизни и работе. Съезд тут же решал всеобщим голосованием, кто чего достоин: одних оставлял на прежнем месте, других с палубы, из матросов, возносил на капитанский мостик, было и наоборот — с мостика понижал до палубы.

Дошла очередь до Ширяева Павла.

— Наша жизнь и работа вся на виду. Жизнь наша простая, рассказывать почти нечего: родимся, работаем и умираем у порога. И происхожденья у нас никакого особенного нету. Век — лоцмана, сперва Дорофей, мой прадед, потом Пимен — дедушка, потом отец, Иван Пименыч, а теперь вот я. А какие мы лоцмана, про это пусть другие скажут. — Павел поклонился съезду и отошел в сторону.

— Ну, кто хочет говорить? — спросил председатель.

— Чего там говорить, все ясно! — крикнул кто-то.

Прошел одобрительный гул: ясно, ясно, быть Павлу у порога.

Но одна рука все-таки поднялась, попросил слова Веньямин.

— Я — тоже Ширяев, Дорофей — и мой прадедушка, Пимен — дедушка, Иван — батюшка, а Павел — родной брат. Кому верить — выбирайте сами, только я против Павла. Перво-наперво, всеми силами выживал он от порога старшего брата Егора. Из-за Павла нет здесь Егора, из-за него революция потеряла самого лучшего лоцмана. Потом вспомните, Павел грохнул пароход у Феоктистова. Тогда его оправдали, а зря. Павел нарочно грохнул, получил за это с Талдыкина. На эти денежки отвертелся от войны. Мы там уродовались, а Павел земли скупал. Кулак мой братец, форменный. Поглядите на него, покопайте в амбарах. Плохой он слуга для революции.

— Ну, Павел, отвечай! — сказал председатель.

— Как-нибудь отвечу. — Павел дерзко оглядел всех и — прежним громоподобным голосом: — Егора выжили — верно. А ради кого выжили? Эй, Веньямин, ради кого, спрашиваю, выжили? Из-за тебя выжили. Ты болтался без дела.

— Я тыщу раз раскаялся! — крикнул Веньямин.

— А я, может, две тыщи… Что касается моих амбаров — поглядите в них, товарищи, прошу! А на войну и ты, Веньямин, и все прочие зря ходили. Теперь о пароходе. Говоришь: Павел грохнул его за денежки, продался Ландуру. Говорить всякое можно. Язык без костей. А ты докажи это!

— Да, да, докажи! — загудели в зале.

Веньямин смолчал. Всех доказательств у него было только богатство Павла да ухмылка, которую подглядела Мариша. Но богатство уже сменилось бедностью, а ухмылка могла и померещиться Марише.

Многие из участников съезда хорошо помнили дело с феоктистовским пароходом и теперь, еще раз обсудив обстоятельства, при каких разбился он, решили: Павел не виновен, деньги тут ни при чем, ради денег ни один человек не пойдет на такое смертное дело. Тут — несчастный случай.

Павел был оставлен старшим лоцманом, Петр — вторым, Веньямин возвращен к штурвалу первым помощником.

В мае того же года против молодой Советской республики вспыхнул белогвардейский мятеж в Сибири, пали все города, которые стояли по железной дороге от Урала до Владивостока.

Большевики из города Красноярска отступили на пароходах вниз по Енисею. Мятеж ширился, большевики уходили дальше на север, а когда оказались в безлюдных таежных местах, решили идти до океана и дальше, океаном, в Россию. Скорой и опасной погони никто не ждал, с ними было шесть лучших пароходов, вся почти Енисейская флотилия, в пути встретили и завернули еще один — «Ангару». У мятежников осталось одно дробье, не то что в море — на нем опасно и в Туруханск. Правда, был еще пароход «Енисейск», он мог бы догнать советскую флотилию, но в первую воду, «снежницу», сел на мель, а в промежуток от «снежницы» до «коренной воды» обсох.

В Подкаменной Тунгуске флотилия остановилась брать дрова. «Обь» стала на стражу, остальные причалили к берегу, отдали якоря, бросили сходни. Вдруг капитан «Ангары» отрубил якорь, и «Ангара», заранее приготовленная на такой случай, начала удирать полным ходом.

«Обь» открыла стрельбу.

«Ангара» — за остров.

«Обь» — в погоню.

«Ангара» — скрылась.

«Обь» — дальше.

«Ангары» нет и нет.

Около Подкаменной на Енисее стоит остров Монастырский, по-за острову идет небольшая енисейская струя — Монастырская протока. Когда «Обь» начала погоню, «Ангара» свернула в мелкую неходовую Монастырку. Была самая «коренная вода», Монастырка временно оглубла, а шла она короткой стороной острова, — и «Ангара» снова выскочила на Енисей далеко впереди «Оби»… «Обь» повернула обратно.

Вскоре за Подкаменной «Ангаре» повстречался «Енисейск». Обсохший при спаде «снежницы», он всплыл в «коренную воду». На борту «Енисейска» были пулеметы, трехдюймовая пушка и отряд белых офицеров. От капитана «Ангары» белые узнали, что красные недалеко.

У Туруханска белые догнали красных. Дали выстрел из пушки. Недолет. Дали другой. Перелет. Дали третий. В цель. Пробили одному пароходу борт. Силы были слишком неравны: у красных пулеметы да винтовки, у белых — пушка. «Енисейск» издалека спокойно мог потопить все пароходы, — и красные начали высаживаться на берег.

Кто кинулся в лодки, кто прямо в воду. А вода холодная, быстрая. Много потонуло народу. Многих поймали белые на берегу и тут же расстреляли. Уцелевшие отступили в тайгу и гибли там: одни с голоду, других в комариную пору, которая начинается в июне, съели комары, а тех, кто выходил на Енисей в заселенные места, хватали белогвардейские заставы и кулаки. На станке Мельничном кулаки зарывали красных живьем. Кулак Тихон Турбов из станка Селиваниха ходил на красных в тайгу, как на промысел, с женой, с собаками. Потом, когда настало время расплаты, у Турбова нашли полный чулан всякой чужой одежды, целый арсенал оружия и мешок денег.

С красными от Большого порога ушел Григорий Борденков, который когда-то провожал Василия, бежавшего из ссылки. А через три месяца отец Борденков нашел сына во дворе у крыльца, Григорий не одолел крыльца, до того оголодал и ослаб. Отец осторожно взял его на руки, унес в лес и спрятал под мертвую листву, потом, минуя свой дом, прошел к Ширяеву Павлу. Был Павел в то время единственным, кто мог спасти Григория. Самого отца Борденкова дважды водили за большевика-сына в волость и пороли нагайками. Веньямин был отставлен мятежниками от штурвала и жил под постоянным надзором, а поскольку Петр жил в одном с ним доме, следили и за Петром.

Павел был в хлеве, давал лошадям утренний корм. Старик Борденков встал на колени и поклонился Павлу, как богу.

— Спаси!..

— У меня тоже дети. О моих ты подумал? — глухо спросил Павел.

— Я маленький человек, своего не знаю как спрятать.

— Все вы так, шкодить — большие, а беда пришла — спаси, мы маленькие. — Павел хряпнул через колено палку, которой размешивал корм. — Где он, твой?

Ночью Григория перенесли из лесу на задворки к Павлу и спрятали в стожок. За день Секлетка выбрала из стожка пять больших корзин сена, и получилась там достаточная для одного человека пустота. Секлетку же приставили и ходить за Григорием — приносить еду, питье, одежду, — для всех было давно привычно, что она постоянно бегает за сеном.

Через месяц Григорий ушел к партизанам.

В затоне, на самом краю поселка, нарушая правильный черед изб, как дурная овца, отбившаяся от стада, стояла низенькая халупка, построенная из остатков разбитой барки. На всю избенку было одно маленькое окно, печка в ней железная, с прямой короткой трубой; во время топки из трубы на крышу сыпались искры. Крыша потемнела и обуглилась.

Жил в халупке заштатный капитан по прозвищу «Сарынь на кичку», низенький, колченогий, мелколицый, с огненно-рыжими волосами и бородой. Страшный критикан, непоседа и пьянчуга, больше навигации не хаживал он ни у одного хозяина: либо выгоняли, либо убегал сам. Напивался он до умопомрачения. Надо отдавать чалки, бросать якорь, а капитан грохочет каблуками в палубу, будто проломить собрался, и орет: «Сарынь на кичку!»

Одну навигацию работал он и у Талдыкина, водил «Север». Это был его последний, лебединый рейс по Енисею. После ходил он только по притокам и по притокам притоков. Но чем дальше отодвигали его в тайгу, в горы, на мелководные хвостики рек, тем выше поднимал он голову; капитанов стал звать Ваньками, Петьками, Андреяшками и все уверенней похвалялся: «Мы выйдем еще, выйдем!»

В революцию на съезде водников его перевели из капитанов в матросы. Он показал съезду кукиш:

— Поищите другого дурака! А я своего капитанства не отдам. Мы еще выйдем! Выйдем! Сами позовете.

И с полным убеждением, что позовут, одумаются, надо быть ему начеку, выбрал для жительства затон. Ходил капитан постоянно при форме, готовый, на шее носил бинокль, то и дело оглядывая в него реку.

Но вот суконная форма износилась. Тогда капитал сшил новую, из брезента. Брезент был тверд и черен, как железо, — уже списан в расход, — но пуговицы с якорями не горели так ярко и в первые, медовые месяцы капитанства.

Ждал он три года. Наконец одумались, вспомнили его, пришли. Капитан проснулся мгновенно, при первом же стуке, и крикнул, не открывая двери:

— Минуточку… Оденусь.

— Здесь не баба, — отозвался Талдыкин.

А капитан еще решительней:

— Нет, подождите!

Надел свой брезент, расчесал пятерней рыжие клочковатые волосы, закурил трубку и потом уже открыл дверь:

— Прошу!

Войдя, Талдыкин долго обивал снег с шапки, с дохи, с валенок и все ворчал: «Снег-то как липнет, а!.. Весна скоро, весна». Отряхнувшись, сел к простенку.

Весна, говорю, скоро… Пароходики побегут… Гу-гуу! Капитаны зашумят: «Полный! Средний! Малый!» А мы с тобой — бережком, бережком… Через пень, через камень.

— Выйдем еще, выйдем! — Капитан выпятил грудь, глянул на пуговицы. Показалось, что плохо горят, потускнели… Поплевал на пуговицы, посыпал золой из трубки и давай наяривать брезентовым рукавом, как шкуркой.

— Нет, не выйдем! — Талдыкин перехватил насторожившийся насмешливый взгляд капитана. — Я свои… кокнуть решил.

— И «Север»? — У капитана остановились глаза и руки. — Не дам «Север». — На нем он делал свой последний, лебединый рейс по Енисею.

— В первую очередь кокну. «Север»-то вот где… — Талдыкин похлопал себя по груди, над сердцем. — В крови у меня плавает. Зачем тебе «Север»? И тебя ведь, грешного, к пароходам-то не подпускают на выстрел. Отгамел, приятель, отгамел. Сознайся! Вот если бы…

Капитан наяривал пуговицы, рука мелькала, как челнок, а Талдыкин осторожно, будто шел по первому ледку, мечтал:

— Вот если бы выручить «Север», да в низы, к морю, пока здесь всякая нечисть командует. До моря она не расползется, чай. На «Севере» и дальше можно, ему и море по колено. Знаешь, в заграницу! Оттуда «Север»-то приведен. В тундру неплохо, там до шута пустых рек: Хатанга, Пясина. Пароходов не бывало и не будет верных лет пятьдесят. Из проклятого затона только бы вырвать. А на реке мой «Север» не догонишь.

— Все от капитана зависит. Будет форманальный — никому не догнать.

— Такого одного тебя знаю.

Капитан одернул китель, прошелся по избенке и вдруг, подняв к потолку голову, громко засмеялся.

— Чего ты? — зашипел Талдыкин. — Спятил?..

Капитан стих, но еще долго сиял всем лицом, представляя себе, какая будет потеха. Он впереди удирает на «Севере», а за ним вдогонку Ваньки, Петьки, Андреяшки. Дым на всю реку. В дыму блещет и орет медный рупор: «А, сукины дети… кукиш вам, кукиш!»

— Затон да порог — вот загвоздка, — напомнил Талдыкин.

— Проведем! — Капитан снова поплевал на пуговицы. — И выведем. Сарынь на кичку!

Талдыкин вернулся в тайгу. Капитан остался в затоне: среди команды, которая работала на «Севере», он нашел нужных людей, механика да кочегара, оба остались от белой армии, и оба рвались за море.

Весной, перед навигацией, они пропустили на пароход капитана с Талдыкиным и угнали пароход из затона. У Большого порога «Север» остановился.

Там все уже было готово к навигации. На берегу перемигивались сигнальные огни. Веньямин, снова возвращенный к штурвалу, постоянно выходил оглядывать реку. Пароходы ожидались дня через три, но лодки, баржонки, илимки могли появиться в любую минуту. С этой мелочью было тревожней, чем с пароходами, они часто не разбирались в сигналах, шли против указаний, а река только и ждет этого: подхватит и — на порог.

Веньямин заметил, что над порогом стоит пароход, подошел без гудка, стоит с потушенными огнями. Встревоженный Веньямин разбудил Петра. Братья, не дожидаясь зова, выехали к пароходу. Всей команды там было три человека: двое в машинном отделении и капитан «Сарынь на кичку». Стоял он у штурвала пьяный, мотало его штурвалом, как маятник.

Петр с Веньямином переглянулись: «В затон его? В затон!», потом поздоровались с капитаном за ручку, покурили и заняли свои лоцманские места, капитан отошел в сторону, — все тихо, чинно, по правилам.

— Ходу! — скомандовал Петр в машинное отделение.

Полным ходом двинулся «Север» к затону. Капитан некоторое время не догадывался, что идут обратно. Но вот вдали сверкнули огни затона, и капитан всполошился:

— Мы не туда. Стой!

— Туда, туда, прямехонько, без пересадки. — Веньямин отошел от штурвала к капитану. — Мы туда, а тебе вот куда надо?

— Стой! Сарынь на кичку! Я — капитан! — Он кинулся сначала к штурвалу, потом к двери.

Но Веньямин схватил его за грудки.

— Тише, гад! Стукну. — Форменные пуговицы полетели на пол. Капитан весь обмяк и нагнулся к полу, начал собирать пуговицы. Собрал, попробовал приставить к брезенту, но они опять посыпались, и тогда сунул их в карман. Потом вдруг заплакал навзрыд, брякнулся перед Веньямином на колени.

— Допусти к штурвалу!

— К штурвалу? — Веньямин оттащил его в угол.

— Допусти! Допусти!.. — и все тише, тише. Скоро затих совсем, повернулся к Петру и начал, как Петр, поводить плечами, будто поворачивает колесо.

Капитана «Сарынь на кичку», механика и кочегара в затоне взяли под стражу. Им тотчас же учинили допрос. Они показали, что увели пароход не самовольно, а по сговору с хозяином — Талдыкиным, что он тоже ехал с ними, но при остановке у порога куда-то смылся.

Стража обшарила всю припорожную тайгу, береговые расщелины, камни, все окрестные деревни, одинокие избушки. Ни самого Талдыкина, ни следов его не нашлось.

Тогда следователь вызвал всех лоцманов Ширяевых.

— Ушел через порог в лодке — возможно это? — спросил он.

— Очертя голову все возможно, — сказал Павел. — Только не ищите его на этом свете: бесполезно.

Петр с Веньямином подтвердили: да, бесполезно.

И решили все, что отгулял Талдыкин, стали ждать, что выбросит река где-нибудь мертвое тело.

— Гуляет, — вскрикнула Мариша. — Живехонек! — и рассказала Веньямину, как встретила Талдыкина.

— Ну вот что тут, кто — счастье или Павел? — Не верилось Веньямину, чтобы в такую ночь Павел посмел проводить Ландура через порог, а в то, что Ландур уехал один в лодке, было еще трудней поверить: Ширяевы сто лет у порога и ни разу не видывали такого счастья. — Вот и пойми, кто наш братец Павел!

IV

Остановилась Мариша у Веньямина, который жил в отцовской избе на Кедровой поляне. Здесь по-прежнему огромный кедр вел вековечный спор с ветром, паслась та же красно-пестрая, некогда Маришина, корова, и закутка Васильева сохранилась, и гряды на огороде были в том же порядке, концами упирались в реку, только от берега отвалился еще большой кусок, да Митрофан, Веньяминов первенец, протоптал на полянке новые дорожки — одну к реке, другую в лес: вырастал он отчаянным рыбаком и птицеловом.

По всем дорожкам, какие были, Мариша побродила босиком, постояла на песке и на оглаженных водой камнях у реки, поднялась на щербинистые, никогда не затопляемые утесы и постояла там, походила не тропой, а прямо по цельной некошеной луговине и потом долго помнила: ах, какая там, у порога, земля теплая, и трава, живая зеленая трава, тоже теплая!

Навестила братьев Петра и Павла. Когда рассказала Павлу, что Талдыкин разгуливает в драной остяцкой парке, он обрадовался:

— Поделом вору мука! Есть еще правда на свете, есть, — и перекрестился.

В тот же день Мариша сходила в деревню Надпорожную к старикам Борденковым за адресом сына Григория, который жил в городе. Старики продержали ее целый вечер, все вспоминали о сыне.

Когда Красная Армия повсеместно разгромила белых, Григория отпустили к мирному труду. Явился он домой, в Надпорожную. Мужики начинали весенний сев. Выехали и Борденковы, Григорий — с плугом, отец — с сетевом: что Григорий напашет, отец засеет это, а Григорий заборонит, и — опять пахать новое. Мужики устраивают подобедки, паужинки, после каждого загона садятся покурить, а Григорий все пашет и боронит, боронит и пашет. Война приучила его к постоянному нетерпеливому движению: отдых, даже самый краткий, тревожен его вечно озабоченному и настороженному сердцу.

За четыре дня обработали все поле.

— Все? — удивился старик: обычно ездил он дней восемь; не поверил, что все, и пошел искать, нет ли где забытой полосы. Вернулся молчаливый и злой на Григория:

«За четыре дня перевернул все поле, умаял себя, умаял мерина, и сев получился весь ранний, а вдруг ранний будет неудачен; когда растянешь подольше, что-нибудь да удастся, не раннее, так позднее».

Старик отошел в глубину двора к коню и начал гладить ему опавшие потные бока, гладил и бубнил то ласково, то сердито. Григорий прислушался, сердитое относилось к нему, а ласковое — к лошади. Отбубнил старик, пошел в дом.

— Ты чего рассиделся? Спать время, спать. Вишь, звезды выкатили.

— Я не устал. Присядь, поговорим! — Григорий потянул отца за рубаху к крыльцу.

— Ха, какой неустанный! Мяли, мяли, кажись, умереть можно… — Отец поглядел на сына неясным взглядом, то ли осуждающим, то ли, напротив, любовным, вздохнул и сел на одну ступеньку ниже: сын говорить будет, а слушать мне снизу лучше.

— Вот и посеяли, папаша, — сказал Григорий, подождал отклика, но отец промолчал, и Григорий заговорил дальше: — Остальное — пар, страду, молотьбу — управишь без меня? Я хочу обратно в город.

— На меня разобиделся? Какой ты каленый стал… Я ведь жалеючи тебя побурчал. Конь — что… конь отдохнет. И сев ранний при наших заморозках надежней. Пораньше посеешь — поближе возьмешь. Тебя жалко, чего, думаю, ломает зря? Дней впереди много.

— И я об этом: дней много, а дело у нас крошечное, вдвоем на таком деле совсем уж тошно.

Старик, подняв бороду, долго глядел на звезды, потом сказал:

— Копошатся. Сколько от них идет беспокойства. — Заметил, что сын не понимает его, и поучил: — На рожденье каждому человеку звезда дается. Человек по звезде живет. Твоя, должно быть, улетела. Ладно, иди. Тебе жить.

Мать, не дослушав сына, залилась слезами.

— Не на смерть иду… — начал было утешать ее Григорий.

Но мать шикнула на него: «Дай мне поплакать», — и, как тогда, когда уходил он с красными на север, долго обнимала его круглую голову с короткими колючими волосами, оглаживала ладошкой скуластое лицо, поплакала на широком крутом плече.

С очередным пароходом Мариша уехала в город и первым делом отыскала Григория. Он, по словам стариков, давно хранил для нее письмо от Василия.

Встретился Григорий с Василием в Красноярске, когда выгоняли оттуда белых. Василий был комиссаром красноармейского полка, Григорий — партизаном. Из Красноярска Василий ушел с полком дальше на восток, где еще держались интервенты и разные мятежники, а Григорий — с карательным отрядом ловить недобитых белогвардейцев, разбредшихся по тайге.

Больше полугода бродило с ним письмо, побывало в боях, мокло в водах Енисея и Подкаменной Тунгуски, пропиталось соленым партизанским потом, месяц вылежало в тифозном бараке, выцвело и распалось на клочья.

Немного вычитала из него Мариша: Василий жив, и только, а все остальное — мечты о встрече, любовь и тоска — истлело окончательно и обратилось в прах. Не больше того рассказал и Григорий, даже то позабыл, как одет был Василий.

Работал Григорий на лесопильном заводе, жил в небольшой отдельной комнатке. Обставил ее просто и сурово, по вкусам того времени: спать — солдатский топчан, вместо стола и шкафа — лазаретная тумбочка, к тумбочке — некрашеный табурет и в угол — ящик из-под махорки, на тот случай, если придут гости. Сорвал древние, дореволюционные обои с голубыми цветочками, стены и потолок побелил мелом. Комнатка получилась светлая и легкая, где ничто не тяготело над душой.

Когда встал вопрос, что же делать Марише, Григорий посоветовал поступить, как он, — остаться в городе, взять работу, найти комнатку и отсюда искать Василия. Ездить за ним бесполезно, он может быть не на востоке, а в другом месте России, с востока в Россию каждый день идут воинские эшелоны. А Россия велика, обыскать всю — не хватит жизни.

Мариша подумала, что однажды уже доверялась Григорию — он провел Василия от порога в город, был еще мальчиком, а кончилось все добром, — решила довериться и теперь. Работать она поступила в военный лазарет сиделкой, комнатку нашла на Первой Набережной улице, где по вечерам все так напоминало родное: на реке зажигались красные и белые бакены, на далеком берегу за рекой — разноцветные мигалки, а шум городского движения почти в точности повторял шум воды у порога. Григорий и для этой комнатки достал топчан, тумбочку и табурет, Маришиной дочурке — детский стол и стул. Потом все трое сходили в Общество Красного Креста и Полумесяца, написали заявление о розыске полкового комиссара Василия Рябинина.

— Бывает, находят? — спросила Мариша.

В «Кресте» даже обиделись: они разыскали тысячи людей.

— Простите, я деревенская, глупая, — извинилась она.

У каждого был свой распорядок жизни: Мариша сутки работала, затем сутки отдыхала, Григорий полный свободный день получал раз в неделю, маленькая жила в детском доме, у матери бывала как придется. Мариша отметила часть листиков в отрывном календаре и сказала Григорию:

— Это наши общие выходные. В эти дни, Гриша, ты у нас.

И в первый же выходной испекла пироги с толченой черемухой, купила меду и села к окну ждать Григория. Около полудня в конце Набережной улицы показалась знакомая серая шинель и черная партизанская папаха. На мирную одежду Григорий не успел еще заработать и ходил, как отпустили из армии: шинель, мохнатая, баранья папаха, брюки и гимнастерка желтоватого японского сукна, английские ботинки на толстой воловьей подошве, серые вязаные обмотки. И потом, когда заработал, остался в том же, износил дотла, потому что все было не просто куплено и надето, а добыто в тяжелых, опасных боях.

Григорий поздоровался по-военному, рукой к виску, сказал: «В „Кресте“ пока ничего нет», — положил на тумбочку свежую газету для Мариши, сайку для маленькой и подумал: «Сгноил письмо-то. Из-за тебя сиротствуют. Взамен сайку. И такой в гости лезешь. У… гад. Не ходи уж!» — Он топтался около двери, лениво расстегивая шинель. Мариша возилась у тумбочки, готовила чай…

— Ты, Гриша, припомнил что-нибудь? — спросила она. — Ну, какой он? Шинель, шапка?

— Да, шинель. Шапка, кажись, серая, — уныло, не веря себе, рассказывал Григорий.

— Постарел, изменился? С бородой?

Григорий краснел: «Не помню», и повторял: шапка… шинель с хлястиком.

— Все шинели с хлястиком. — Мариша повернулась к Григорию, смеясь, показала на потолок. — Ты куда глядел-то, туда? — Она знала, что в детстве Григорий был страшно рассеян и забывчив, мать, посылая его куда-нибудь, завязывала ему на поясе узелок. «Станет находить на тебя, ты поясок тронь, и отхлынет». Звали его по деревне «Гришка считай ворон!». На это и намекала теперь Мариша.

Григорий понял намек и посетовал:

— Да, все вылетело, как в трубу. А умею ведь, что надо, никогда не позабуду, — заметил, что допустил неловкость: Василия, значит, не надо было, — и растерялся окончательно: — Я, пожалуй, пойду.

— Куда? — всполошилась Мариша. — Обиделся?

— Нет, чего ж… Посидел, и будет, — бормотал он, застегивая шинель. — Обижаться на меня вот надо. Письмо загробил, перезабыл все. От меня одна мука.

— И сам побежал… Нашел тоже облегченье! — Мариша сдернула с Григория шапку. — Сиди и не выдумывай! Ты у нас один свой.

Бывал он каждый выходной день: маленькой, которую звал Подсолнухом, приносил сайку или конфету, Марише — газету или книгу и всегда что-нибудь рассказывал. Оказался он на что забывчив, а на что необыкновенно памятлив, однажды пересказал книжку «Робинзон Крузо» почти слово в слово.

Больше всего он любил книги про будущую жизнь: «Государство солнца», «Вести ниоткуда». Он был уверен, что скоро эта жизнь осуществится повсюду, вплоть до Красноярска.

Слушая его, Мариша все думала: «Василий, пожалуй, и не то еще знает. Григорий всего только партизан, а Василий — комиссар. Одна я дура дурой. Как же я такая жить с ним буду?» И решила учиться; сначала прошла курсы медицинских сестер, потом поступила в фельдшерскую школу. Григорий поступил в строительный техникум. Мариша постоянно выспрашивала, чему учат в техникуме и что знает Григорий помимо техникума, и думала: «С этим хоть наравне буду».

В Октябрьский праздник Григорий принес маленькой лыжи и ваньку-встаньку, который был расписан под сказочного Ивана-царевича: красный с золотом кафтанчик, соболья шайка, из-под нее русые по плечи кудри, на румяном лице огромные синие глаза.

— Денег ведь стоит, — упрекнула Мариша Григория.

— Денег? А я на что плотник… Лыжи сам сделал. Куплен один Ваня.

Мариша с Григорием читали утопию Вильяма Мориса «Вести ниоткуда». Девочка возилась с игрушками, поила их чаем, укладывала спать. Первым заснул коричневый байковый мишка. Косолапый, неловкий, стоять он совсем не умел, сидеть мог только прислонившись к стене и большую часть времени проводил поэтому лежа. Потом заснули ситцевая кукла Катя, резиновый голыш Адам, шары, обручи. Но «ванька» оказался озорником и неслухом. Чего только не делала маленькая, и говорила ему сказки, и пела, и грозила: вот приедет папа, обязательно нажалуюсь! — укладывала силой, а «ванька», едва коснувшись подушки, мгновенно поднимал голову. Маленькая рассердилась, отшлепала «ваньку» ладошкой. Он качнул головой: засну, мол, не бей! — и отскочил в темный угол. Нашла его там… Стоит, таращит упрямые глазищи на лампу. Девочка погрозила неслуху кулаком: погоди, дождешься! — и отошла к матери.

— Мама, мама, скоро приедет наш папа?

— Скоро. Отвоюется и приедет.

На некоторое время затихла около матери, потом вдруг спросила:

— Дядя Гриша, почему ты дядя?

— Я, миленькая, разный: кому дядя, кому сын, кому брат.

— Почему не папа? — Она вздохнула и пошла снова укладывать «ваньку».

Опять говорила сказки, пела и вдруг заплакала: «Где наш папа? Мама говорит: „скоро, скоро“, а папы нету и нету».

— Спать пора, вот что! — крикнула Мариша и отвернулась к стене.

Григорий отложил книгу, подсел к маленькой.

— И верно, ведь пора ложиться.

— Знаю. — Девочка сердито покосилась на Григория, потом на «ваньку»: с таким не уснешь.

Григорий наконец сообразил, в чем тут горе, и закутал «ваньку» с головой в одеяло: его так вот надо, покрепче, он привык кутаться.

И в тот вечер, и на другой день маленькая все приставала к Марише: «Почему дядя Гриша — дядя, а не папа? Если убьют папу, кто же будет папой?»

Кончилась война, прекратилось движение воинских эшелонов; лазарет, в котором работала Мариша, закрылся. За свою жизнь она похоронила троих: мать, отца и брата Егора, и вот, когда хлопнула дверь за последним уходившим раненым, она опять испытала то же чувство вечного расставания. Долго стояла она в опустелой палате, как на кладбище, не замечая ничего вокруг себя. Няни собрали белье, санитары вынесли кровати и постели. Явился сторож с ключами закрывать двери и напомнил ей, что сегодня дежурить не надо, сегодня можно домой. Придя домой, Мариша, не раздеваясь, как чужая, посидела в своей комнатке и пошла к Григорию.

Григорий делал чертеж к зачетам. Он начал было готовить чай, но Мариша потушила примус.

— Сиди, работай!.. Мне ничего не надо. Я так…

Он стал было расспрашивать, что у Мариши нового, как живет Подсолнух. Мариша сказала, что все по-старому, в порядке, а пришла она помолчать, Григорий снова склонился над чертежом. Она из дальнего полутемного угла глядела на него и думала, как похож он на Василия. Она не могла бы назвать, чем похож, — внешностью, повадками и привычками они были далеки друг от друга, но что-то в них, и, пожалуй, самое главное, было одинаково. Когда приходил Григорий, ей становилось легко и радостно, как если бы пришел Василий, в его руке она чувствовала родную, близкую руку Василия.

За полночь просидела Мариша у Григория, а пришла домой, и снова стало тоскливо, страшно, точно в самом деле из комнатки вынесли дорогого покойника, с ним вместе вынесли и все живое.

Начала перелистывать лоции Енисея, над которыми некогда коротал время Василий, оставил на них заметки — где ногтем, где обгорелой спичкой. Ради этих заметок и хранила Мариша лоции.

Вчитывалась в отмеченные куски, пытаясь разгадать, что думал над ними Василий, почему отметил их. И один за другим у нее складывались рассказы про свою любовь и жизнь с Василием — рассказы печальные: «Он не вернулся с войны» и радостные: «Они вместе на Кедровой полянке»; простые: «Она получила письмо — он едет к ней» и запутанные: «Всю жизнь она искала его, но так и не нашла».

До утра, до школы просидела она над лоциями, а из школы ушла прямо к Григорию, опять думала с тревогой и радостью: «Как он похож… Только никогда вот не пожалеет меня, горькую». И вдруг заплакала.

Григорий поступил, как ее маленькая, которая в таких случаях немедленно бежала к матери и начинала гладить ей плечи, волосы, щеки. Тогда Мариша затихала, а тут, наоборот, заплакала сильней. Она схватила Григория за руки и прижала их к своим вискам. И виски и руки у Мариши были сухие и горячие, такие у Григория были при тифе, в полубеспамятстве, когда каменные стены палаты, казалось ему, сдвинулись с места и качались, как туман при ветре.

— Не надо. Он приедет, найдется, — говорил Григорий. — Не надо.

— Я не о нем, я о себе. — Мариша глубоко вздохнула, на мгновение со всей силой стиснула Григорию руки и встала. — Какая я слабая. Не смейся, Гриша. Когда большие ревут, смешно.

— Да нет. Я сам… Тоже большой, а как начали там в тайге комары жалить насмерть, вдруг будто маленький стал и, кажется, даже маму звал.

— Знаешь, Гриша, а мне ведь к девчонке надо. Завтра подольше посидим.

Прощаясь, она опять взяла Григория за обе руки и сказала:

— Не смейся и не сердись!

Она ушла. Он некоторое время стоял с тем ощущением в руках, будто они все еще в сухих и горячих ладонях Мариши, потом уехал за реку. Ему вдруг стало грустно и жалко, что свидание было таким коротким, а до следующего целые сутки.

Назавтра она не пришла. Тогда Григорий пошел к ней. Встретила его новая, незнакомая женщина, но по-знакомому приветливая.

— Вот-вот… о нас, должно быть, и говорила Марина Ивановна. Знаете, уехала…

— Уехала?..

— Велела передать: не сердились бы. Уехала такая веселая, смеется да плачет и все гладит девочку.

Женщина была очень благодарна, что ей, совсем незнакомой, Мариша уступила комнату, и ради этой благодарности зазвала Григория на чай. Он упрямиться не стал и за чаем выяснил обстоятельства, при каких уехала Мариша. Вчера, когда он бродил за рекой, она шла по улице с девочкой, а эта женщина искала квартиру, тут и сговорились они, женщина помогла Марише перенести багаж на пристань, а за это получила комнату.

Сдав зачеты, Григорий немедленно переехал в другой город, этот стал для него угнетающе тесен и тосклив.

V

Всю ночь мучила Павла Ширяева жажда: и ночь была сухая, душная, и перед сном выпил он свыше привычной меры.

Утром, заслышав, что звякнули ведра, он выбежал на крыльцо босой, в ночных портах, сунул в кадушку ковшик и заранее подумал: «Ай, хороша енисейская водица!» Но ковшик стукнулся о сухое дно.

— Секлетка!.. Секлетинья!.. — на весь двор заорал Павел. — Вставай, чертово дрыхало! Солнышко в зад уперлось.

Секлетка выглянула из амбара.

— А, встала… Воды!

Полагалось держать кадушку всегда полной.

— Ведра-то вон, рядом стоят. — Секлетка юркнула обратно в амбар.

— Воды… Кому говорят? Глухмень! — крикнул Павел.

А Секлетка из амбара:

— Сам глухмень… Сказала, ведра рядом.

Павел двинул ведра ногой, ушел в дом и сел за водку.

— Пить… с утра… немытый, в одних исподниках?.. — зашумела жена.

— Свое пью… не твое.

— Снимай уж последнее, без штанов… одно к одному.

— С вами, с этакими, снимешь, пропьешь… Чего уставилась? Иди взнуздай свою Секлетку! Я на ней крест ставлю.

У Ширяевых не водилось пьянства, выпивали только по большим праздникам, и то — если не было выхода на порог. В первый раз от семейных привычек отступил Павел, когда потерпел аварию феоктистовский пароход; думал, на этом и кончится, а с этого, наоборот, началось: Феоктистов подал на него в суд — выпил; оправдали — выпил; поругался с Веньямином — выпил; сказали: «Маришка забрюхатела» — выпил. Сперва покупал сороковку на день и все надеялся: «Вот кончатся обстоятельства, будет же предел, перепью как-нибудь…» Но обстоятельства были неистощимы: приходили и уходили разные власти, брат Веньямин опозорил на съезде водников, одно время сильно докучал Ландур, — и Павел продолжал пить.

— Ну, взнуздала? — спросил он жену, когда управился с водкой.

— Взнуздаешь ее… — Жена сердито отвернулась к печке. — Не открещивайся!

Пробовала она вытурить Секлетку за водой, та огрызнулась: «За водкой сам ходит»; заставляла хоть ведра поднять, а Секлетка: «Пускай не разбрасывает», и мать решила, что в Ширяевых, в Павла, уродилась Секлетка, такая упрямая и дерзкая.

— Ладно, попробуем мы, — сказал Павел, оделся как следует — шаровары, сапоги, попросил белую рубаху — в такой прохладнее, потуже затянул витой коричневый поясок, уровнял ему кисточки и вышел во двор.

Амбары, хлевы, ворота на улицу, в огород — все было распахнуто. Через двор в поросятник Секлетка тащила ведро болтушки, изогнулась и шла-ныряла, как горбунья и хромоножка. Ведро было высокое и широкое, полутораведерное, покупалось оно на прежнее обширное хозяйство, для работницы. Болтушка плескалась через край на юбку, она отяжелела, спустилась и хлопала Секлетку подолом по острым босым пяткам.

— Опять все двери!.. — Павел шагнул к Секлетке. — Сейчас за космы.

— Опять, опять… — Секлетка тряхнула сухой длинной головой, как клюнула. Поставила ведро. — Потаскай, узнаешь. Это не водку распивать! — И убежала со двора.

До другого утра пропадала она где-то, и все это время в доме шла ссора. Жена упрекала Павла: «В тебя уродилась Секлетка, ты и управляйся!» А Павел: «Ты виновата, допустила этакое распущенье. Не мое, не отцовское дело возиться с девкой».

Утром в сенях послышались знакомые торопливые шаги. Мать вынесла Секлетке новую сатиновую юбку.

— Надевай!

— Заработаю — надену. — Девка отшвырнула юбку.

— Сама бесстыдница, нас-то не срами хоть. — Мать поморщилась. — Вонь от тебя, подойти тошно.

Старая юбка был вся заплескана болтушкой, помоями, навозной жижей и вся в заплатах, местами и на заплатах — заплаты: красные, серые, зеленые, — назло матери подбирала их Секлетка. Однажды Секлетка попробовала надеть новую юбку, а мать сдернула: ишь вырядилась… А заработала? — и кинула ей старую: с поганым ведром все равно, в какой ни шлендать!

И сейчас девка напомнила это:

— Тошно? Зато маменьке дешево.

Жена переспросила Павла.

— В меня, в меня… ладно, — сказал он. — Замолчи только, — и крикнул Секлетку.

Она пришла, остановилась у порога, как уволенная работница, когда призывали ее для разговора, и поглядела такими же глазами, испуганными и дерзкими. Павла неприятно поразило это сходство, и уже не вскользь, но мимоходом, как раньше, поглядел он на дочь. Ростом она была как взрослая женщина, а во всем прочем — подросток, худая, угловатая, безгрудая. «Мутовка, — зло подумал Павел. — У других девки, как девки, а у меня — сучок в юбке».

— Ну, чего ты от меня хочешь? Замуж? Вроде не с чего. Работы много? Не чужое, свое работаешь.

— Чужое.

— Вот те на… Старуха, слышишь?

— Слышу.

И уже вдвоем, наперебой начали втолковывать дочери:

— Отец-мать кто тебе, чужие? Умрем — все ваше будет. Для вас и копим. Не будь вас, детей, и мы бы семечки лущили. С тех, кои семечки лущат да хороводы водят, нечего брать пример. Расплатятся за хороводы нуждой, голодом.

Секлетка не слушала. У поганого ведра, в хлевах и амбарах сотни раз передумала она все это и утвердилась окончательно: работаю чужое, на водку отцу, на жадность матери. Говорят только: для вас копим, а пойдешь замуж — голую вытолкнут.

Стояла промежуточная между сенокосом и страдой пора. Девушки и молодухи от общих дел вернулись к своим. Как утро, выходят они из Надпорожной на Енисей с холстами, с ластиком, с мотками красных, синих и желтых ниток, шьют и вышивают для себя, для будущих мужей, для ожидаемых младенцев. До вечерней зари плывут над рекой неторопливые задумчивые песни о венчальных кольцах, о шелковых лентах, о расплетенных косах. А у Секлетки такая злость вскипает от этих песен на отца, на мать, на все ходячее и лежачее богатство, что, была бы смелость, подсунула бы под него спичку.

У Павла в эту пору обычно проветривали пушнину. Маленьких на весь день увозили за реку собирать ягоды, сам и жена выходили на дорогу сторожить, а Секлетка развешивала по веревкам песцов, лис, трясла, чистила, пересыпала их нюхательным табаком и нафталином.

Но когда Павел решил: «Надо, время свободное, а солнце горячее», вдруг заупрямилась Секлетка:

— Твоя пушнина — не моя. Я лучше к девкам. — Вильнула подолом юбки и ушла. Погодя немного на Енисее запели:

Уродилася я, как былинка в поле,

Моя молодость прошла у чужих в неволе.

Хороша я, хороша, да плохо одета,

Никто замуж не берет девицу за это…

Особо выделялся Секлеткин голос.

Павел кинулся за ворота, оттуда круто назад к амбару, где на деревянном крюке висели хомуты, вожжи, кнут.

За ужином заговорил снова: «Надо, надо… и время, и солнце», — глазами косил в угол, где висели бушлаты и брезенты.

— Чего узрил там? — спросила жена.

— Кнут, кнут. Вон поверх одежи висит. Кого это угораздило? Здесь, что ли, ему место?

— Сам повесил давеча. Забыл? Я думала — к делу, подвить, подправить, ан, оказывается, так. — Поглядела на Секлетку, строго поджала губы.

Секлетка отложила недоеденный кусок, вышла из дома к реке.

На другой день, когда солнце поднялось над домом и от тени, закрывавшей утром весь двор, уцелели только узенькие полоски около стен, Павел натянул через двор веревки, Секлетке велел выносить пушнину.

— Не буду!

В это время к Павлову двору подошел сын Веньямина Митрофан. Накануне вечером, поднимаясь от реки к дому, он встретил Секлетку, спросил, куда она так поздно.

— В реку. Топиться. Отец с матерью убивать хотят, кнут приготовили.

— А ты убеги! — посоветовал Митрофан. — Будут пороть — в окошко и в лес. Топиться страшно, я знаю: тонул.

— Ладно, убегу. — За хороший совет Секлетка пообещала Митрофану огурец, самый большой выберет.

За воротами, в Павловом дворе был шум. Митрофан отошел в кусты переждать, когда шум затихнет и Секлетка вынесет ему «огуретчик». Шум становился все громче, Митрофан перестал уже узнавать знакомые голоса, так они изменились, и вдруг кто-то закричал: «Ой, спасите!.. Ой, больно!» «Не успела убежать, убивают», — подумал Митрофан и кинулся к лодочному сараю, где работали отец и дядя Петр.

Ворота в Павлов дом с улицы и с огорода были заперты, и Веньямин с Петром влезли через окно. Посреди каменного, пышущего жаром двора на пустом мешке лежала Секлетка, над ней с кнутом стоял Павел. И как этот толстый веревочный кнут, на Секлеткиной щеке, вкось, был сине-красный свежий рубец с узелком на одном конце. Сноха Степановна развешивала по веревкам песцов и лис.

— Убил? — крикнул Веньямин Павлу.

— Убьешь кошку… — Павел швырнул кнут под поветь и сам ушел туда же, сел на облучок телеги-навозницы.

— Убил, убил! — взвизгнула Секлетка, потом встала, оправила спутанные волосы, потерла ладонью рубец и убежала в огород, распахнув ворота настежь. За ней с веселой болтовней пошли куры.

— Павел. Па-а-вел! — зашипела жена. — Не видишь… все гряды разроют.

— Лешак с ними, с грядами.

Павел нашел в телеге щепку и, глядя исподлобья на братьев, начал отколупывать комья грязи, засохшей на колесах. Братья глядели на него, и так они долго боролись взглядами. Очистив одно колесо, Павел занялся другим, к братьям повернулся спиной. Братья постояли еще, поглядели на песцов и лис, которых сноха поспешно и безжалостно втискивала в мешки, и ушли в другие, передние, ворота. За ними, почуяв простор, рванулся со двора ветер и вплоть до лодочного сарая преследовал их удушливый запах нафталина и нюхательной махорки.

Павел открывал бутылку водки и нетерпеливо поглядывал в окно, скоро ли отгорит заря. Жена укладывала спать на сеновале младших ребятишек. Секлетка как ушла, так и не возвращалась, и в доме было до того тихо, что, несмотря на яркий свет, какой бросала заря, мыши выползли из нор и спокойно подбирали вокруг стола хлебные крошки.

Постучали в ворота. Павел пошел открывать. За воротами стояли Веньямин, Петр и с ними двое из волости. Один был в военной форме, другой совсем мирного вида, военного была у него только одна маленькая красная звездочка на белой летней фуражке.

— Павел Иванович Ширяев, старший лоцман? — спросил Павла мирный.

— Кажись, знакомы, товарищ Кокорев. Чем могу служить?

— Да вот пришли познакомиться еще разок, поближе. Зажги-ка фонарь да покажи свои владения!

Не торопясь, шли по амбарам, по хлевам, по сараям, спускались в подполья, поднимались на чердаки, муку и зерно прощупывали до дна мешков и ларей саженкой, добро из сундуков вываливали на пол. Охотно, почти с удовольствием, Павел отпирал замки, поднимал крышки, показывал самые потайные уголки своего обширного дома, будто продавал его и хвалился, какой он прочный, удобный и богатый. Еще днем решил он, что придут с обыском, и выложил часть пушнины на видное место, отдать, остальную спрятал в телегу под сено, чтобы, как затемнеет, увезти в промысловую избушку в тайгу, — а закоулками, подпольями отвлекал от нее внимание.

Когда обошли все строения, Кокорев попросил вилы. На задворках был стожок сена, и он показался ему подозрителен, был немного растрепан.

— В нем живья никакого нету? — занося вилы, спросил Кокорев про стожок.

Павел вспомнил, что в доме нет Секлетки, но сказал:

— Кабыть все дома, — а сам подумал: «Секлетка кабыть здесь. Убить сквозь сено — не убьет… А поцарапает… Ну, и черт с ней, этого стоит. И товарищу Кокореву наука, отобьет охоту шарить в сене».

— А если не кабыть? — Кокорев попробовал стожок черенком. — Эй, кто есть, выходи!

Стожок ожил, качнулся, из него выползла Секлетка.

— Вот тебе и кабыть.

— У… сте… Пшла домой! — Павел дернул плечом.

Стожок оказался пуст.

— Значит, пушнина вся? — спросил Кокорев.

Павел мотнул головой: вся; Веньямин покачал: не знаю, не считал, а видел как будто поболе. Пошли в дом. Проходя мимо телеги, Кокорев качнул вилы, чтобы вонзить их в сено и тут оставить.

Павел подумал: «Пропорет пушнину» — и вздрогнул. Тогда Кокорев отбросил вилы, уперся в воз плечом и сдвинул сено наземь. В телеге лежали три мешка с пушниной и сундучок, окованный желтыми медными лентами.

— Вот теперь вся… — проворчал Кокорев, выбирая из-за ворота рубахи сенную труху.

Пушнину и сундучок перенесли в дом, пушнину разобрали на две груды: в одной — девяносто шесть белых и голубых песцов, в другой — сорок три черно-бурых и серебристых лисы; открыли сундучок — там было на пятьсот рублей золотых червонцев императорской чеканки, фунтов пять керенок и пачка пожелтелых писем на имя Марины Ивановны Ширяевой.

С них и начал Кокорев.

— Кто тут Марина Ивановна Ширяева?

— Сестрица. Она в отъезде, вот и прикладываю, сберегаю, — сказал Павел, глядя мимо Кокорева на потемневшее ночное окно: эх, не могло потемнеть часом раньше, смыл бы я пушнинку.

— И вскрываю и почитываю, — в тон Павлу сказал Кокорев. — Хорош сторож, что и говорить.

— Письма-то дальние, любопытно. А сестрица своя, родная, не обидится.

— В таком деле нет своих. Запечатано — и отдать должен такое. — Кокорев попросил веревочку, перевязал письма, подал Веньямину. — Сбереги.

Перелистал керенки, нет ли чего среди них, потом придвинул к Павлу.

— Это тебе. Ждешь возвращения прошлого, так понимать надо?

— По дурости берегу, — сказал Павел. Он давно потерял надежду на эти миллионы и миллиарды, знал — место им в печке, но выбросить не решался: все-таки деньги, пускай лежат, хлеба не просят.

— Остальное поедет с нами, в государство. — Кокорев начал писать акт: «У Ширяева Павла Ивановича при обыске обнаружено золота… пушнины…»

— Пушнинка-та… не моя ведь, талдыкинская. Я сторож только. Так и запишите, талдыкинская, а мне расписочку, что увезли. В случае, объявится хозяин.

— Объявится — пускай к нам приходит.

Золото ссыпали обратно в сундучок, пушнину уложили в мешки, подписали акт. Кокорев велел Павлу одеться и запрячь лошадь.

— Проводишь нас до волости.

— Вон девка проводит.

— Девка — девкой, а ты сам собой.

— На мне кабыть шкура не лисья и не песцовая, — проворчал Павел и стал одеваться в бушлат постарее. Жена вынесла ему каравай хлеба и плетеную солоницу соли. Павел отстранил это. — За мое-то добро, чай, накормят.

Одевшись, он подошел к столу, начал рвать керенки, сначала на четвертушки, затем на осьмушки и на шестнадцатые. За эти керенки ушли два коня, корова, табун овец и пудов двести пшеницы.

Секлетка запрягла лошадь. Военный перешел от порога к Павлу. Павел достал из-под стола бутылку.

— Товарищ Кокорев, можно посошок на дорожку?

Кокорев кивнул — можно.

Павел выпил залпом два стакана, — не стоит обижать себя, обидеть и другие горазды, — нахлобучил поглубже картуз и, не прощаясь ни с женой, ни с детьми, — они, окаянные, виноваты во всем, для них копил и жадничал! — вышел из дому.

— Павел! — крикнула жена. — Павел!..

Он не отозвался, она побежала вдогонку, но подкосились ноги, и села у порога, прижалась спиной к дверному косяку.

Впереди ехала телега, за ней по лошадиному следу, вороша сапогами пыль, брел Павел. Справа, по тропинке шел военный, слева, по другой тропинке — Кокорев, Секлетка правила лошадью. Когда дорога из чистого поля вступала в перелески, Кокорев и военный придвигались к Павлу, шли локоть к локтю.

— Да не убегу, не убегу, — бурчал Павел.

Начиналось, раздвигалось летнее розовое утро, охватывая сначала пшеничные, колосящиеся поля и лесные опушки, а затем и лесную глубину. На опушках звонко щебетали мелкие пичуги, в глубине леса стонала, звала кого-то кукушка.

А Павлу казалось, что вокруг него глухая, зимняя, вьюжная ночь — вернулась к нему из прошлого. Он стоит по колено в снегу на задворках своего дома, у бани. Рядом с ним Ландур. Они только что спрятали в предбанник воз Ландуровой пушнины.

Вдали, сквозь пургу, видны бледные расплывчатые огни затона, где поставлены на зиму Ландуровы пароходы. Теперь они уже не его, они конфискованы Советской властью.

— Сожгу, затоплю! — хрипел простуженным голосом Ландур. Руки, которые столько лет собирали, теперь судорожно сжатыми кулаками грозили в сторону затона, пароходов, товарных складов. — Разнесу в пыль, в дым!

— Влас Потапыч, скоро утрять начнет, — напомнил Павел.

— Зайдем в баню.

— Что еще-то надо? Кажись, все сделано.

— У кого все, а у кого только начато. — В бане Талдыкин пошарил вдоль стен, куда бы сесть. И на воле было темно, а в бане, с маленьким закопченным оконцем, как в могиле. Нашарил груду деревянных шаек, одну перевернул себе, другую Павлу. — Сядь, Павел Иваныч, сядь! Забыл, как сиживали! Полуштофик, икорка… Может, найдется полуштофик-то?

— Посидели, и будет. — Но Павел все-таки сел.

— Весна скоро, вот что… — Талдыкин щелкнул пальцами. — Пароходики побегут. Ты на порог выйдешь… зашумишь: «Полный! Малый!»

— Побегут… Бог даст, выйду.

Талдыкин протянул руку к черному пятну, каким представлялся ему Павел, нашел там плечо, крепко его стиснул.

— И мои побегут… Гу-гуу! А я бережком, бережком, как собачонка. «Тяв… тяв! Мои пароходы». Каково мне?

— Я тут ни при чем. — Павел отдернул плечо и встал. Встал и Талдыкин.

— Грохни на пороге!

— Нет, Влас Потапыч! — Павел, в свою очередь, взял Талдыкина за плечо, за мягкую собачью доху. — Уходи-ка, лучше будет. Связались разок, и довольно. Теперь другого ищи, ко мне больше не жалуй. Я, знаешь, сыт от такого гостя.

— Как не быть сытым, пятьсот рубликов чистым золотом получил за Феоктистова.

— Полюбовно, Влас Потапыч. Ну, пошли? — потянул гостя к выходу. — Вьюга-то стихает, следы останутся.

— Грохнешь — уйду, совсем от этой реки уйду… А не то…

— Что не то?

— Говорю — собачкой: «тяв… тяв…» Рано ли, поздно ли — поймают. Спросят: «Пушнину где спрятал? У кого бывал, спасался?» Феоктистова вспомнят. Подумай!

— Все обдумано. Пять годов, не отдыхая, думал. Забирай свою пушнину!

— По-ле-жит, — певуче и громко, не таясь, сказал Талдыкин.

— В реку сброшу.

— Не сбросишь… Я тут, в баньке у тебя, жить останусь, сторожем.

— А я под баньку огонек суну. Живи, грейся, — хрипнул Павел.

— Неужто? — Талдыкин хохотнул. — Как у тебя все просто: «Огонек суну». Завидки берут. — Он вышел, надел лыжи, потуже перепоясал доху, нащупал в кармане спички, громыхнул ими, огляделся. Ни зги. — Ах, ночка-то дюже удобная. Хорошо взовьется огненный петушок. Упустишь — не скоро выждешь другую, такую вьюжную. — И повернул к затону, чтобы сделать там пожар.

— Ты куда? — крикнул Павел.

— Какой-нибудь кустик переночевать пустит.

— Вернись! Ночуй!

— Спасибо!

Вьюга замела следы Талдыкина, утопила и Павла по колено в снегу, а он все стоял около бани и думал, куда же ему. Домой, трястись: вот придут, схватят, увезут в город, в суд, поставят рядом с Талдыкиным? Может, как брат Егор, в тундру, к бессловесной остячке? А может, за Талдыкиным, пока недалеко ушел?.. Покончить все разом! Спрашивать да искать, кто кокнул, не станут. Собаке — собачья смерть.

«Вот теперь рассчитывайся один и за свои и за Ландуровы грехи. О, дубина ты стоеросовая, таежная…» — Павел со стоном заскрипел зубами от досады на себя.

— Ты что, заснул, развезло?! — окликнул его Кокорев.

Павел огляделся. Кругом чистое поле, а впереди уже близко волостное село.

Приехали в волость.

— Товарищ Кокорев, стало быть, того… прощаться надо? — спросил Павел.

— Да, того.

— Ну, дочь, — Павел усмехнулся, — в другой раз потише кричи!

— Папаня, папаня!.. — Секлетка схватилась за отца.

— Ничего, не бог весть какой разбойник, отпустят. — Погладил дочери голову. — Поезжай скорей, перетопнут там малые в реке. Мать-то… — Махнул рукой, повернулся к военному. — Веди! Куда тут у вас?

Когда Секлетка вернулась, в доме было, как в нежилом, пусто, не прибрано, двери и окна настежь, печь холодная, в недопитую бутылку набились мухи, на столе, на полу — обрывки керенок. Младшие Секлеткины братья я сестры визжали и плакали у реки, должно быть, дрались. Спущенный с цепи Шарик перевернул в погребе все кринки с молоком, четыре удоя. Мать сидела на огороде, полола — выдирала подряд и лебеду, и повилику, и морковь. Секлетка тихонько обошла ее и зарылась в стожок, разворошенный Кокоревым. Там и нашел ее, уже под вечер, Митрофан. Растрепанная, с мокрым лицом, вся в сенной трухе, выползла Секлетка и такими дикими глазами поглядела на Митрофана, что он не осмелился сказать про огурец, махнул через забор и, — не оглядываясь, к дому.

VI

Дальневосточному поезду оставалось до отхода шесть минут, у сигнального колокола уже стоял дежурный кондуктор, когда Василий Рябинин явился на посадку. Он отыскал свой вагон, оставил там чемодан, шинель и пошел вдоль состава к паровозу, чтобы загодя, не ожидая поезда, начать движение — пусть на шесть минут, пусть не на деле, а иллюзорно, но все-таки приблизить встречу с женой и дочерью.

Он не знал, есть ли они теперь, помнят ли его, захотят ли признать отцом и мужем, потому что много лет был в разлуке с Маришей, а девочку вообще не видел. Он настойчиво писал им, однажды попробовал поехать, но поездка не удалась: добрался только до Екатеринбурга, дальше все дороги были заняты белогвардейцами. Письма и телеграммы оставались без ответа, возможно, погибли в хаосе войны и контрреволюционных мятежей, возможно, погибла Мариша и писал он мертвой. За все время получил о них одно известие, от Григория Борденкова: Мариша родила дочку и куда-то уехала, звали девочку не то Надеждой, не то Маланьей — Григорий не упомнил. И после того прошли годы.

Всем своим видом поезд напоминал о недавней борьбе и разрухе: вагоны были разной величины и формы, с помятыми, облупленными боками, под знаками всевозможных дорог, двери забиты досками, буфера свернуты набок, но свежие последние надписи «Москва — Чита», «Москва — Владивосток» говорили, что рабоче-крестьянская республика победила окончательно, торжествует и на самых дальних рубежах страны.

С той же радостью, как первое слово в букваре, по нескольку раз прочитывал эти надписи Василий. Для него были они не просто станциями отправления и назначения, а повестью о крушении империи, о революции, о страданиях, радостях и борьбе целого человеческого поколения. Была в них и его личная повесть, о сыне монастырского огородника, которому выпало великое счастье: рожденный для забвения, получил он бессмертную славу. Пусть без имени, как ничтожная песчинка Красной Армии, партии, — но навсегда останется в памяти людей.

Вагоны скрипнули ржавыми сцепами и тихонько двинулись. Василий повернул им навстречу, чтобы поскорей поравняться со своим и вскочить на небольшом ходу: в боях на польском фронте ему ранили правую ногу, с той поры нога стала неловкой.

Некоторое время, пока выбирался из паутины рельсов, стрелок, переездов и сигналов, которая окружала столицу, поезд шел медленно и осторожно, как инвалид, но, очутившись в деревенских просторах страны, сразу ускорил бег, трудно стало распознавать из вагона номера верстовых столбов.

Километре на шестидесятом начались родные для Василия места. Все холмы и холмы, с рощами елей, берез и осин, глубокие глинистые овраги, вертлявые омутистые речки. Василий оглядывал изломанную холмами линию горизонта, искал золотые главы древнего монастыря. Показывался он издалека, сначала в виде крестообразной звезды, потом группой золотых колокольчиков — куполов и только с вершины последнего перед городом холма открывался весь — с мозаичными колокольнями и башнями, с белыми крепостными стенами. На этот раз монастырь возник сначала красным колеблющимся пятном, в виде языка пламени, затем по-прежнему — колокольчиками, и когда стал виден весь, с холма, тут Василий распознал над золотыми главами, на самом высоком кресте, колеблемый потоком ветра красный флаг.

Поезд подходил к тому краю города, где стояла Васильева избенка. Отец с матерью давно умерли, в избенке жили новые люди. Около избы на утоптанной тропе играли ребятишки в мяч. Заслышав поезд, они приостановили игру. Василий достал кулек конфет и, поравнявшись с избенкой, кинул ребятам. Они долго махали ему руками, а один пустился вслед поезду — то ли хотел сказать спасибо, то ли еще получить конфет. Трудно понять маленьких.

На вторую ночь поезд миновал Вятку, потом в утренней серой мгле уплыл не отличимый от нее серый деревянный Глазов. Отсюда начинались места гражданских походов и сражений. И когда взошло солнце, Василий накинул шинель, вышел на открытую площадку: захотелось еще раз пережить печаль войны и счастье победы.

Сначала рядовым бойцом, потом начальником отряда и комиссаром полка, он хорошо изведал войну и без труда узнавал теперь, что построено на земле для мира, что для войны.

По полям вдоль дороги, около мостов и речек постоянно встречались окопы, блиндажи и проволочные заграждения, иногда вздымались курганы братских могил. Ненужное теперь хозяйство войны приходило в запустение: блиндажи обваливались, окопы были изрыты лунками, мужики брали там песок и глину, проволока заграждений порыжела и обвисла.

Завидев курганы, окопы, блиндажи, Василий думал с грустью: «Пройдет год-два, исчезнут, сровняются с землей».

А вокруг качалась рожь, простая и великая, как море. Она кивала миллионами колосьев и шумела все об одном, об одном: «Война кончилась, верно! Скоро блиндажи и окопы сровняются с землей. Но ты не бойся, что от этого потускнеет память о войне, позабудутся герои. Война была ради мира, ради нас. Мы — лучший памятник героям. И ты, комиссар Рябинин, привыкай к миру!»

С поезда Василий пересел на пароход. У Большою порога, не сходя на берег, он узнал от Петра Ширяева, который пришел проводить пароход через порог, что Мариша живет в Игаркином зимовье, и поехал туда. Ехал больше на палубе, будто в первый раз, по незнакомой реке: столько всего переменилось! Пароходы шли под новыми именами: «Инородец» стал «Комсомольцем», «Орел» — «Карлом Марксом», «Сокол» — «Спартаком», «Россия» — «Владимиром Лениным». Ехали на них кооператоры, радисты, врачи, учителя, геологи. По станкам строились школы и больницы. На Подкаменной Тунгуске искали уголь, в тундре, около озера Пясино, — медь и никель. Уже работало несколько лесопильных заводов. Ставились радиостанции. Но самое главное — республика решила построить в низовьях Енисея город и порт. Пароход «Тобол» уже искал для города место, осматривал по Енисею бухты и протоки.

В Игаркином зимовье было три домика: знакомый Василию Игаркин, темный, покосившийся, похожий на древний гриб, и два совсем еще беленьких. Один из них построил Вакуйта, другой — рыбак, приплывший сверху.

Дома на все зимовье была одна девочка лет восьми. Сидела она на полу в боковой пристроенной комнатке и расставляла потемневшие, хорошо оглаженные во многолетней игре кубики, те самые, что Василий сделал когда-то для Яртагина. Увидев Василия, она не испугалась, не удивилась, не обрадовалась, спросила только: «Ты, дядя, к нам?» — и опять занялась своим делом. Василий снял и повесил на гвоздь шинель, подсел тоже на пол, к девочке. Была она рыжеватая, худая, мокроносенькая, по складу лица — русская.

Василий спросил, как зовут ее.

— Натасей. — Она по-турухански сюсюкала.

— А Надеждой кого?

Девочка сощурилась, мысленно перебрала всех на зимовье — Надежды не было.

— А Маланьей?

— Не было и такой.

Василий спросил, почему она одна, где же большие.

— Я не одна, я с Яртагином.

Большие, уходя на рыбалку, оставили ее с Яртагином, а мальчишка взял лук и убежал на озеро стрелять уток; Наташе, чтобы не гналась за ним и не говорила старшим, что сидела одна, он пообещал принести живого утенка. Для него и складывала она из кубиков дом.

Василий начал помогать строить, а когда отстроились, достал из чемодана кулек конфет.

— Тебе, ешь!

— Все? — Девочка прижала кулек к груди.

— Все.

Она съела штуки три, остальные спрятала под подушку.

— Ешь, у меня много. — Он достал еще кулек с конфетами и пачку печенья — все для нее. Наташа хотела побежать на рыбалку, показать гостинцы матери. Если рассердится Яртагин и не отдаст утенка — не надо!

Но Василий отговорил ее: нельзя оставлять дом без сторожа, неплохо иметь и живого утенка.

Сели на крыльце. Наташа начала спрашивать, откуда приехал Василий, что делал там, потом рассказала, что и они жили в городе, был у них там дядя Гриша. Много раз ходили они с ним на лыжах, катались на салазках, дядя Гриша подарил ей интересную игрушку, — и притащила ваньку-встаньку.

Василий похвалил «ваньку» и спросил:

— А подружка у тебя есть?

— Нету. Я одна девочка.

«Должно быть, моя дочь», — подумал Василий и спросил еще:

— С кем играешь ты?

— С Яртагином.

— Пойдем поищем его. Он, наверно, поймал уже утенка.

Но тут Яртагин явился сам. Не подходя к Василию, строго оглядел его, бросил к крыльцу убитых утят и камнем — под гору, к реке. Наташа пустилась за ним. Василий вернулся в комнату.

Полы, стены, потолки дожелта выскоблены косарем. Две кровати, большая и маленькая. На окнах плотные темные занавески — закрываться от ночного солнца. На стене висел шкафчик-аптечка. На столе лежал открытый лечебник. Василий остановился над своим чемоданом и подумал: не поторопился ли он расположиться здесь хозяином, — потом взял его, надел шинель, фуражку и вышел на крыльцо. Закурил, затянулся раз и бросил папиросу. Не успела погаснуть брошенная, закурил вторую.

Вскоре на тропе из-под горы показалась цепочка людей. Впереди шла Мариша. Она все ускоряла шаг и наконец побежала. Добежав до Василия, крикнула:

— Ты? Наконец-то, о, боже! — и бросилась ему на грудь.

Наташу отправили к Нельме в гости. Василий и Мариша остались одни. Она закрыла в сенях дверь, он задернул занавески. В комнатку спустилась ночь.

Ради приезда Василия Большой Сень решил устроить праздник. Нашелся друг, не всякому выпадает такое счастье! Когда Василий и Мариша вышли из своей комнаты, стол Большого Сеня уже ломился от угощений. Посредине лежал жареный осетр, вокруг него на дощечках вместо тарелок — сельди, икра, черная и красная, налимья печенка, брусника, голубика, морошка. Огорчало Сеня одно — не было вина. Но вино оказалось у Василия.

У него каждому нашлось что-нибудь: Марише — светло-серое шерстяное платье, дочери — голубой сарафанчик, коричневые дырчатые сандалии и белая вязаная шапочка, Нельме и женке Сеня — по полушалку с горошками, Кояру и Вакуйте — по пачке папирос «Волховстрой», Яртагину — финский нож и красноармейский значок. О Большом Сене Василий подумал особо, привез ему две бутылки вина. Сень пожертвовал вино на общее дело.

Яртагин обежал всех живущих в зимовье, и получилось, как на свадьбе, полное застолье. Василий и Мариша сидели на первом мосте, затем по старшинству и по дружбе: Сень, его жена, Нельма и ее новый муж Вакуйта.

— Ну, друг, будь здоров! — сказал Сень, поднимая первый стаканчик. За ним все: «Будь здоров! Будь здоров!»

— Спасибо, друг, надел на Ландура рваную парку! — сказал Сень при втором стаканчике.

Но оказалось, что Василий парки не надевал и кроме, как на зимовье, с Ландуром не встречался: надел кто-то неведомый. И выпили за того неведомого.

Вина было немного, а пожеланий — несчетное число, и начали пить сразу и за хорошую женку Кояру, и за счастье Нельмы с Вакуйтой, за город, который разыскивает «Тобол», за богатый ход рыбы, за утенка, которого не удержал Яртагин. Он поймал его, утенок был уже за пазухой, но отыскал в рубахе дыру, неизвестную Яртагину, и выскочил.

— Ну, друг, рассказывай, где пропадал? — попросил Сень.

— Воевал, друг.

— Нельзя так воевать. Я хотел твою женку за Кояра сватать. Не идет, думаю, Василий — надо сватать. Остался бы один, без женки. Остался вот без города. Знаешь? Приходит «Тобол». Капитан сперва: «Продай рыбки, икорки, матросы совсем отощали», потом: «Кто тут самый дедушка?» — Я, говорю, давно дедушка. — Сень склонился к Василию. На голове у него от всех волос остался жиденький белый венчик: — Волос-то как лезет! «Скажи, дедушка, как эта протока, глыбока ли? — говорит капитан и кажет на Игара Иваныча протоку. — Пройду я с моим „Тоболом?“» — А зачем, говорю, тебе протока? На Енисее мало места? — «Нужна. Будем строить город».

Я протоку хорошо знаю. Помнишь: неводили, белковали, лодку, помнишь, искали по протоке. А молчу: ты собирался строить город. А твоя женка шепчет: «Выкладывай все!» Ну, выложил: по берегам, говорю, видно — глыбокая протока, берега крутые, каменные. И неводом и переметом на ней работал, глыбь большая, где сажени три, где и поглыбже. «Тобол», говорю, вместе с трубой утопить можно.

Переночевал «Тобол», утром вышел на протоку, и больше мы его не видели. Выстроят город — не вини меня. Приходил бы раньше.

Василий сказал, что поступил Сень вполне правильно: город нужен всему государству, и Василий не для себя думал о нем, и «Тобол» приходил не для себя, дума эта давняя, народная; пожалуй, и сама река, когда делала протоку, думала о городе.

— Работы в нем хватит многим тысячам люду… Найдется и мне что-нибудь.

— Нам что люд, мы не знаем его. Мы тебя знаем. Будешь здесь жить?

— Буду проситься к вам.

— А теперь уедешь? И женку возьмешь? Как же мы без фершала?

— Доктором вернется.

— Выпьем, друг!

— Выпьем!

Вспомнил Сень Игарку: «Зачем такие люди умирают, а Ландуры живут и живут». Нельма расплакалась и убежала в свою избенку.

Василий и Мариша ушли к реке, подальше от слез, от горя.

— Век нельзя плакать, — сказала Мариша. — Не хочу. Сегодня наш первый день. Понимаешь, первый!.. — Она побежала: — Догоняй!

Василий не мог догнать. Она вернулась, обняла его сильными жесткими руками рыбачки.

— Вот возьму и убегу. Слышишь, убегу… Совсем!

— Ясно, убежишь. Такая ходкая, где мне, безногому.

— Нет, нет. — Сразу стихла; проходя мимо камня-друга, остановилась. — Ты посиди, а я спою. Я ведь пою, не знал? Эх! Когда ж было знать, все тайком, шепотком… Слушай!

И вот у седого Байкала

Красавица дочь родилась.

Резва, без конца и начала,

Она Ангарой назвалась…

Умолкла, села рядом с Василием, уткнулась ему в грудь и, задрожав всем телом, сказала:

— Что было бы, что…

Василий обнял ее, заглянул в лицо. В глазах у Мариши стояли слезы.

— Что было бы, если бы ты не приехал… еще немножко не приехал.

Мариша стряхнула слезы и начала рассказывать, как трудно было ей, как устала она без Василия, одно время совсем было потеряла веру, что увидит его, как открыла сходство между ним и Григорием Борденковым и начала приучать себя к Борденкову. Но в Григории любила его же, Василия, только его.

— А ты хоть бы словечко. Ведь за столько лет ни одной весточки.

— Ни одной? — Он снова поглядел в лицо ей.

— Вскоре, как ушел, были два письма. А потом много лет ничего.

— Я писал, все время писал.

— Кроме тех, первых, не получила ни одного письмеца.

Долго молча глядели друг другу в глаза. Обоим было ясно, что оба говорят правду: он писал, а она почему-то не получала.

— Ты сердишься на меня? — спросила Мариша.

— За что мне сердиться? — Он вспомнил, как жил без нее, вздохнул и сказал: — Я ведь тоже уставал…

— Молчи! Не надо. — Опять стояли они на одной высоте, и она испугалась, не упал бы он ниже ее. — Молчи, не надо!

Через неделю они уехали. Сень долго кричал Василию с берега: «Приедешь? Не обманешь? Ну, смотри!» Яртагин, привязав к стреле белую сетку, которой спасался от комаров, пускал эту стрелу вверх. Когда пароход ушел за мыс и начал постепенно скрываться, Яртагин взбежал на холм и оттуда еще несколько раз послал отъезжающим свой привет.

Перед отъездом Василий наградил Яртагина новыми подарками: отдал ремень со светлой, как зеркальце, пряжкой, два карандаша, все коробки и газеты — и целые и обрывки, — какие оказались в чемодане. Помятые газеты Яртагин расправил, куски подобрал один к другому, как они были в целых газетах, — получилось невиданное богатство. Тут были и рассказы, и стихи, и портреты, и целые картины, тут, казалось, можно было узнать все обо всем мире. Яртагин спрятал это богатство в сундук к матери, где хранились такие исключительные драгоценности, как унты и парки, приготовленные на смерть. Когда у всех в доме выдавался свободный час, Яртагин брал что-нибудь из своего богатства и читал вслух.

Грамоте научила Яртагина Мариша по лоциям реки Енисей.

VII

Павла Ширяева присудили к трем годам исправительно-трудовой колонии. Судили за то, что утаил от государства золото и прятал Ландурову пушнину. Остальные его преступления остались нераскрытыми.

Колония была в тайге, на притоке Енисея. Зимой колонисты рубили лес, летом сплавляли его в Енисей. Сначала лес валили всякий, и строевой, и шпальник, и на дрова, а в последнюю зиму — только самый лучший, готовили для какой-то неведомой и, должно быть, очень разборчивой Игарки.

Из колонии Павла выпустили досрочно, продержали два с четвертью года и решили, что он исправился. Сам Павел таких перемен за собой не замечал. Вот голос стал еще глуше — это верно; появилась привычка разговаривать с самим собой, прибавилось седин; пожалуй, и ума немножко прибавилось. А все остальное… Попадет в руки золото — будьте покойны, не выпустит; заплатят хорошо — не станет спрашивать: «Кто, откуда?», и спрячет, и проводит куда угодно.

Освободили Павла весной. Выехал он с плотами, которые шли в Игарку. Можно было и на пароходе: в трех километрах от колонии стояла пристань, но Павел решил, что в его положении деньги дороже времени. Из ста сорока двух рублей, заработанных в колонии, на дорогу он обрек пятерку, остальные зашил в подкладку, до дома.

Километрах в пяти от порога Павел попросил высадить его на берег, решил поглядеть, что делается в полях, на заимках.

— Нам пора. — За привычкой разговаривать с самим собой как-то незаметно появилась другая — говорить «мы», «у нас».

Шел Павел тропинкой по ржаному колосящемуся полю. Пока поле было чужое, он рассуждал о тропинке: «Видишь, перекованный! Я по ней мальчишкой бегал и стариком иду. Ее каждый год пашут, иной год по два, по три раза, а она все здесь. Чтобы одну тропинку изничтожить, надо конвой ставить. Вот какое упрямое создание — люди!»

А когда началось знакомое, надпорожненское поле, где сеяли и Ширяевы, Павел начал отгадывать полосы. «Эта — Борденкова, эта братнина — Петрова, а это — моя». У своих полос останавливался, измерял колос. Рожь была густая, и колос неплохой.

«А дождичка все ж не мешало бы… Верно, переделанный?» У Павла было надумано множество имен, которыми называл он себя: исправленный, перекованный, переделанный, перелитой, перетянутый, переклепанный.

За ржаным началось поле овсяное. Довольно долго шел по нему Павел и никак не мог дойти до межи.

«Это как понимать надо? Значит, того, околхозили мужичков». Он прибавил шагу. Неужели и моих завлекли? Павлова полоса была необмеженной. Он посомневался, она ли это, сходил на конец полосы и там, на невспаханном лужке, отделяющем поле от поля, нашел свою старую тамгу, букву П.

— Тэ-эк… — сказал Павел и носком сапога пробороздил заплывшую тамгу.

И другая полоса была необмеженной. Тамга около нее заплыла окончательно, и Павел сходил на оба конца полосы и перочинным ножиком вырезал по букве П, чтобы не получилось споров и путаницы при новом дележе земли, когда колхозы «трахнут».

Поле было недалеко от деревни, и Павла заметили. Кокорев, теперь председатель Надпорожненского колхоза, вышел проверить, кто шатается по полю. Павел хотел разойтись молча, но Кокорев остановил его:

— Здравствуй! Ну, как?

— Да вот так, досрочно.

— Чего это ты по полю рыскал?

— Всходы глядел, радовался.

— Всходы добрые, недельки через две бронь выбросят.

— Как тут живут мои? — спросил Павел.

— Ничего, скоро сам узнаешь.

— Такое дело, а не пишут. Поросенка дохлого свинья принесла — написали, а про это… Правильно сказано: «У бабы волос долог, ум короток».

— Чего не написали?

— А что в колхозе живут.

— Твои не в колхозе.

— Кто же мои полосы засеял?

— Колхоз засеял. Сам понимаешь, мы не можем дробиться. Это польце все под колхоз и взяли.

— Я, выходит, без посева остался?

— Твои на заимках сеяли.

Павел склонил голову, поглядел на свои порыжелые сапоги, испещренные трещинами, подумал: «Отслужили, перегорели», поглядел на Кокорева исподлобья и сказал с потаенной угрозой:

— Ну, кто сворачивать будет?

— Могу свернуть, не трудно. — Кокорев отошел в сторону, на всходы.

Павел проворчал:

— А то, пожалуй, скажут, найдутся: «Павел колхозные поля вытоптал».

Дом показался Павлу чужим, так он постарел и осунулся. Удивительно было, как все в жизни непрочно. Забор стоял серый, краску смыло дождями, одно звено, поваленное ветром, лежало на земле, сквозь щели промеж досок росла трава. Но для кого-то оказалось мало и этого пролома, через который можно было ездить на тройке, и двоих ворот, — и он по всему забору наделал лазеек. Зеленая крыша, как струпьями, покрылась ржавыми пятнами, в печной трубе вывалился кирпич, полотна ворот осели и бороздили землю.

Неузнаваема была и семья. Самые младшие ребятишки теперь почти доставали отцу до бороды. Сразу Павел и не различил, кто из них Степка, Митька, Сидор. Секлетка располнела, грудь высоко поднимала кофту, в лице исчезло птичье, только глаза остались прежние: зеленоватые и дерзкие. Жена стала еще беспокойней, тощей, злей. С такой ненавистью рассказывала она про колхоз, подбирала такие слова: разбойники, горлохваты, — что даже Павел поморщился и велел выражаться полегче.

— При людях-то, в глаза, чай, не говорила этого? — спросил он.

— Величала, думаешь… Стану язык ломать!

— Напрасно.

— Да у меня язык не повернется величать-то.

— Язык… Что язык! Всей крутиться надо. Ветер и тот дует в разные стороны. Немало, кажись, молотили тебя, а все сырая.

— Мастер крутиться, от тюрьмы-то чего ж не открутился?

— Старуха, не жуй меня! — и прося и угрожая, сказал Павел. — Не жуй… Худо будет.

Дня три он хватался то за топор и начинал чинить заплот, то за малярную кисть и взбирался на крышу, — и все бросал, кисть так и осталась на крыше, присохла к железу. Потом ездил в город, просился на порог лоцманом. Отказали: считался он кулаком и был лишен голоса.

После того до страды пил. В страду его предупредили, что, согласно законам о колхозном строительстве, вся его пашня переходит в обобществленный клин, а ему отводится новое, нераспаханное место.

Павел решил продать дом, урожай и уехать, затеряться где-нибудь в чужих местах.

Перед озимым севом Павла вызвали в Совет.

— У тебя плужки и бороны без дела ржавеют. Дай-ка нам в колхоз!

— С каких это радостей: что землю отняли, вытолкнули на пенья да на коренья?

— Знаем, кто пахал твою землю. Сам-то раз в году на егория ковырял ногтем. Твоего в этой земле свист один. И в плужках столько же.

Павел вспомнил про ветер: и тот не дует в одну сторону, — и велел приезжать наутро за плужками.

— Доброго только немного осталось: бабы без меня все изверюхали.

Вернувшись домой, он распорядился:

— Довольно посидели на отцовской шее, марш все за грибами!

Запряг лошадь в большую телегу, на которой возили сено, наставил полную телегу коробов, корзин, ведер.

В тайге у порога каждый год бывает видимо-невидимо груздей, рыжиков, опят. Неленивые насаливают их по нескольку бочек, насушивают по многу мешков, со стола у них весь год не сходят грибные закуски, пироги и похлебки.

Все ребята, от самого малого до Секлетки, весело зашумели:

— Пошли-поехали!

И кинулись кто в огород накопать картошки, надрать луку, кто в кухню взять хлеба, соли, спичек. Больше, чем грибы, их интересовал костер в тайге и печеная картошка.

— А ты, мать, чего не собираешься? — спросил Павел жену.

— А ты сам? — спросила она в ответ.

— Дом сторожить надо кому-то. Вот я и посижу по-стариковски.

— На таком старике пахать можно, — незлобно, даже с похвалой отозвалась Степановна. — Так и быть, поеду. Только знай, мы заночуем ведь. Вблизях, наверно, все обобрано.

— Ночуйте с богом! — Павел широко махнул рукой: можете убираться совсем.

— Вот и хорошо. Отдохну хоть одну ночку от старика-то, — откровенно обрадовалась жена.

Когда уехали, Павел занялся плужками и боронами: перебирал их, разглядывал, перетаскивал, винтил около них гаечным ключом, стучал молотком. И так весь день и часть ночи.

Утром пришли за ними колхозники.

— Вот подсобрал. Можете пользоваться. — Павел кивнул на груду ржавого, гнутого, не способного работать железа, которое когда-то было плугами и боронами. — Видите, что может натворить баба. Рушить — она куда способней мужиков. Трех лет одни, без меня не жили, а наломали за двадцать.

Колхозники все-таки забрали железо и снесли в кузницу, авось пригодится.

Продать дом Павлу не удалось, в той лесистой стороне такой товар не в ходу.

Зиму он скупал и перепродавал телят, скрытых от переписи. Весной его раскулачили.

VIII

Капитан «Тобола» облюбовал для города два пункта: Игаркину протоку и станок Ангутиху. На другой год выехала экспедиция и установила окончательно: лучше всего быть городу на Игаркиной протоке. В ней десять километров длины, полкилометра ширины, глубина от пяти до шестнадцати метров, — можно принимать и грузить одновременно десятки океанских пароходов. Справа над протокой — высокий незатопляемый берег, слева — остров, тоже высокий и незатопляемый, он оберегает протоку от волн и бурь главного Енисея.

Еще через год из Красноярска выехали строители города. Шли двумя пароходами, при каждом — караван барж. На пароходах — плотники, пильщики, землекопы, инженеры, техники, лекари; на баржах — лес, круглый и пиленый, железо, кирпич, оборудованье для лесопильного завода, для радио и метеостанций, мука, консервы, одежда, обувь.

Василий Александрович Рябинин ехал начальником каравана, чтобы стать потом начальником строительства, Мариша — фельдшерицей.

Шли — торопились. Останавливались только брать дрова да у Большого порога, где каравану делали расчалку. Там на несколько часов караван перешел в руки Петра и Веньямина. Василий ушел с Наташей на берег. Митрофан решил показать Наташе все свои владения и наградить ее всеми богатствами, которые собрал в детстве. Сам он уже отыграл, готовился поступать осенью в речной техникум. Мариша отговорилась головной болью и осталась читать письма Василия, которые передал ей Веньямин.

Вернулись Василий и Наташа с полными карманами кедровых шишек и разноцветной гальки. Митрофан нес за ними клетку, в клетке хохлилась буроватая шилохвостая птичка с белым фартучком на грудке — зарянка. Митрофан подарил ее Наташе вместо утенка, которого не поймал Яртагин.

Мариша сидела в каюте на диванчике и плакала. Весь диванчик вокруг нее, и весь стол, и все стулья были забросаны конвертами и развернутыми письмами.

— Что случилось? — всполошился Василий, Митрофана с Наташей выпроводил еще погулять и подсел к жене. Она закрыла окно решеткой, задернула занавеску и, как при встрече после разлуки, крепко прижалась к Василию, грудью к груди, щекой к щеке, и сказала:

— Пожалей меня! И прости! Прости! Я ведь думала: не пишет, забыл.

Караван спустили под порог, счалили и дали гудок — идем дальше! Мариша открыла окно и долго, пока не скрылся, глядела на отцовский дом, на тропу от двора к реке и вспоминала всех, ходивших по ней: «Прадед Дорофей ушел на порог, в волны, отец и Егор — на Север, на голодную жизнь, на холодную смерть, Павел — под суд, в тюрьму, в ссылку, я — к Василию. И все по одной дорожке».

Через двенадцать дней начался Игарский берег. Завидев над лиственницами и березками, не совсем еще одетыми хвоей и листвой, курчавый жиденький дымок зимовья, Василий приказал гудеть. С гудом прошли зимовье, обогнули остров и долго гудели в протоке. Это был привет Большому Сеню, привет будущему городу, привет всей северной земле и далеким заокеанским пароходам.

Сень остановил неводьбу, хотя и был самый ход тайменя. Что таймень, когда такое диво! Скоро и Сень, пожалуй, будет не Сень, и Кояр — не Кояр. Глянул на женку с Нельмой, ахнул — мокрые и грязные, в растрепанных волосах рыбья чешуя. Так невозможно ехать в протоку! Женщины убежали переодеваться. Надели одинаковые зеленые платья, коричневые сапожки, по нитке желтых стеклянных бус, как сестры, которых любят в доме равной любовью. Разнились они только полушалками: у Нельмы — белый с красными горошками, у женки — черный с белыми.

Украсились и мужики: Кояр прицепил древний набедренный нож с костяной мамонтовой ручкой, Вакуйта вместо спичек взял медную зажигалку, сделанную из ружейного патрона, Яртагин захватил лук, а Большой Сень повязал голову новым платком.

Только что свернули за остров — повстречалась моторная лодка: Василий послал ее за Большим Сенем; взяла она остяцкую берестянку на буксир и живо доставила к берегу. Там встретил Василий, долго, крепко жал всем руки, а Сеня обнял и поцеловал.

— Вот мы и приехали. Начинаем город!

— А как думаешь звать свой город? — спросил Сень.

— Уже назван, Игарка.

— У меня Игарка, у тебя Игарка. Приедет новый человек: куда приехал — запутается.

— Твоя будет Малая Игарка.

Сень помахал рукой на пустой берег и засмеялся:

— Однако моя Игарка больше твоей.

— Ну, тогда — Старая Игарка. Разделимся как-нибудь.

— Малая, Старая… Ладно. А Игарку, друг, я не отдам. Была моя Игарка — Игарка и будет Игарка. Игар-то Иваныч на моем берегу спит. — Сень нахмуренно и строго уставился на Василия. — Знай, друг!

— Я и не думаю отнимать.

В протоке кипела уже шумная, бойкая работа, началась она будто не час назад, а шла тут вечно. Три стрелы подавали из пароходных трюмов на пестрый береговой галечник мешки, ящики, бочки. Радуясь простору, звонко выпевали три боцмана: «Майна! Вира!»

Артель грузчиков вытаскивала с баржи на песок бревна, там подхватывала их другая и волочила канатом в гору. Было грузчиков человек тридцать, а казалось, с сотню: такие все большие, плечистые, в широченных шароварах, из каждой шароварины можно выкроить юбку. Грузчики пели бурлацкую. Запевал Сашка Чухломин и тут же обновлял песню сообразно месту и событию:

Ходом-водом! Ходом-водом!

Ходом-водом колесом!

Мы от матушки от Волги!

Мы от девки Ангары!

У кого-то руки долги,

У кого-то коротки.

Бревна… бревна! Девок нету,

На сучочках больно спать!

Скоро наши капитаны,

Скоро наши корабли

Все объедут океаны

Кругом матушки-земли!

Ходом-водом! Ходом-водом!

Ходом-водом колесом!

Когда Сашкин голос спотыкался, грузчики пели без слов, одним звуком.

Лесорубы валили игарский лес, освобождая место для палаток, грузов и костров. Пильщики резали на дрова сухостой и валежник. Женщины разводили огни, навешивали котлы, подбоченясь, таскали на коромыслах воду с Енисея и поглядывали на солнце, много ли осталось до заката.

Василия постоянно останавливали капитаны, техники, десятники, рабочие. Капитан Уваров не знал, куда выгружать пиленый лес, ходил целый час, и всюду, даже на буграх, на самых крутых скатах — мокрый мох, под ним грязь.

На береговой обочине грудами лежали льдины: голубые, синие, зеленые, фиолетовые, с ржавыми железистыми пятнами, льдины, собранные Енисеем с разных рек, от разных берегов и брошенные здесь полыми водами.

— Выгрузишь лес — потемнеет. Землица!.. — ворчал Уваров.

— На камешки его, на камешки! — говорил Василий. — А землю напрасно хаешь. Вон тебе какая гавань.

— Гавань — да… А земля все же… — Длинноногий, сухопарый Уваров снова пошел месить болото.

Василия поймал завхоз: надо оставить часть барж неразгруженными.

— Все до единой в немедленный возврат! — Василий подтолкнул завхоза локтем. — Вон Уваров идет. И ты за ним, за ним!..

Сбежались хозяйки: где же печь хлеб? Пароходы и баржи собираются уходить, туда уже не пускают. А печники лежат — развалились на берегу, им-де пока отдыхать можно, за ними дело не станет, а торопятся пускай плотники. Будут дома, бараки — будут и печки.

— А ну, позовите печников! — крикнул Василий. — Где будем хлеб печь?

— Товарищ начальник, сперва дом ставят, печку потом.

— Наоборот можно?

— Можно-то можно. И на руках ходить можно. Чудно только, засмеют.

— Кто?

— Мы, сами.

— Сами? Веселей будет. Начинайте с печек!

За печниками пришли плотники.

— Кого слушаться? Теребят все. Одна инженерша из себя выходит, требует уборную.

— Вам слушаться инженера Тиховоинова. Он у нас — главный плотник. От меня один заказ: постройте ларек, торговать хлебом. — И вдогонку печникам: — Торопитесь! Я плотникам хлебный ларек заказываю.

— Будут!

Сень внимательно приглядывался к людям, к работе, подбирал место для себя и для Кояра. С Кояром было просто: он — молодой, рослый, плечистый — подойдет и в грузчики, и в плотники, и в лесорубы. Но для себя Сень не видел ничего подходящего: в грузчики слаб, пилить дрова надоело, учиться плотничать поздно. Разве что кричать: майна-вира!

С берега перешли на пароход, там в кают-компании был накрыт для гостей чай. За чаем Василий сам заговорил о работе.

— Давай-ка, Большой Сень, подумаем, чем будем кормить наш город. — Он сказал, что уже к осени в городе будет человек восемьсот народу, а года через два — тысяч десять. — Все привозить сверху на такой город, сам понимаешь, трудно и дорого.

— Рыбки-то в Енисее много, — сказал Сень. — Рыбку будем ловить.

— Я про рыбку и думаю. Вот человек нужен — наладить хорошую неводьбу? Ты как? Возьмешься?

Сень согласился. Кояру Василий посоветовал не торопиться уходить в грузчики, Яртагину — быстрей расти и учиться, а вырастет — стать лоцманом.

— Скоро будет большая нужда в лоцманах.

Потом упрекнул Яртагина: совсем взрослый, а стреляет все из лука.

— Им только шишки обивать на кедрах. Сто раз промахнуться можно: шишка не улетит.

Яртагин отошел от стола, подальше в угол, косоватым прищуренным глазом обвел каюту и выпустил стрелу в самовар. Она с высоким коротким свистом пролетела сквозь дужку чайника, стоявшего на самоваре, потом в открытое окно, через палубу и, состругнув тоненькую стружку с волны, нырнула в Енисей.

— О-го! Нельма, сын-то! — вскрикнул Василий.

Яртагин протянул ему лук, Василий замахал руками:

— Куда! Мне и в окно не попасть. Я только в небо.

Яртагин давно имел собственное ружье, стрелял и промышлял наравне со взрослыми — ему шел уже пятнадцатый год, — но такой лук, какой у него, предпочитал ружью. Лук был стальной. Вакуйта, случайно выменявший его на песца в Туруханске у заезжего человека, уверял, что по всему Енисею нет другого такого. А Яртагин еще и улучшил его: купил лук с одними остроконечными стрелами, затем придумал и наделал много новых, разных стрел — с шариком на конце, которые бескровно убивали мелких птиц и зверьков; стрел, оперенных остро заточенными железными пластинками, такая стрела была способна одна срезать головы целому утиному выводку, когда он плывет веревочкой; обдумывал такие стрелы, которые бы летали по кругу и, убив кого надо, возвращались к хозяину.

В тот же день Большой Сень получил в свое распоряжение моторную лодку с мотористом и отправился по станкам и рыбалкам разговаривать с рыбаками. Через два дня он вернулся в город. С ним было человек шесть рыбаков, они приехали заключать договор. Город давал рыбакам материал для неводов и сетей, одежду, обувь, хлеб, чай, сахар и все другое, необходимое для жизни; рыбаки, со своей стороны, обещались увеличить улов рыбы и сдавать ее городу. Всем стало хорошо: в городе была постоянно свежая рыба, а у рыбаков отпала нужда ездить за товарами в Туруханск.

На игарском берегу высадилось около трехсот человек. «Нижегородская ярмарка», — шутил Василий, — такая тут была пестрота лиц, одежд и наречий. Плотники и пильщики — вятские. Носили они все домотканое и домодельное: лыковые лапти, синие в белую полоску штаны, пестрые в клеточку рубахи, валяные шерстяные шляпы и серые полушерстяные зипуны.

Игарский острослов метеоролог Миша Конев называл их «ничаоками» и любил вышучивать их говор:

— Да ты чао, паря?..

— Да я ничао, паря…

— Да ты чао не сказываш, молшиш все, паря?

— Да чао сказывать буду, когда ничао не знаю, так молшать и буду.

— Тогды хоть рот открывай, паря! Народ смеется: чао это ничао не гукнет ваш паря.

— В рот комаров наберешша.

Землекопы и печники были смоленские и брянские, одеты уже в фабричные стеганые брюки и курточки из «чертовой кожи», носили картузы с высокими околышами, только фартуки были у них домашние.

Грузчики собраны по всей стране: в Сибири, на Волге, на Дону, в Ленинграде, в Архангельске, в Одессе. Завхозы, снабженцы, кооператоры — больше ярославские и тверские. Инженеры и техники — московские и ленинградские. Был чертежник финн, повар — грек.

Однажды, обходя строительную площадку, Василий встретил цыгана. Он тоже обходил площадку, останавливался у костров, у груд еще не разобранного багажа и темным большим глазом подмигивал на котлы и кастрюли.

— Лудить будем?

— Ты как попал?! — удивился Василий. Он помнил, что в списках никакого цыгана нет, а на пароход брали только контрактованных, строго по списку.

— Приехал.

— Знаю, не прилетел… А вот как приехал, зачем?

— Работать, товарищ, и зарабатывать.

— Пойдем поговорим.

В конторе строительства, увидев цыгана, удивились еще больше, чем Василий: ну и ну! Здесь хорошо знали его еще по Красноярску. Явился он в первые дни контрактации и попросил взять его с собой. Ему, как и всем, объяснили, что ехать в Игарку дней пятнадцать — двадцать, а заедешь — надо обязательно жить два года. Услышав это, люди обычно уходили подумать. На улице около конторы, во дворе, на крылечке, в ближайшей пивной всегда было полно таких думающих. Там распивали чай, пиво, ели колбасу, ругали Игарку: не могла она, окаянная, построиться поближе! — и сочиняли всевозможные сказки, вроде того, что по улицам Игарки запросто разгуливают белые медведи, с мужиками они обходятся осторожно, боятся, а баб и девок иной раз лапают.

То, что других пугало, цыгана, напротив, обрадовало, весело тряхнул он иссиня-черными волосами и попросил записать его. Открыли список. Требовались плотники, землекопы, десятники. Цыган выслушал, пожмурился — не подходит. Какой я землекоп, пильщик? Корову не ставят в оглобли. В оглоблях хорош конь, цыган хорош у котлов, у горна. Он взял список, нашел чистое поле, поставил на него палец и сказал:

— Пиши… Лудим.

— Таких не надо, такие не предусмотрены. На них и в смете ничего нету, ни денег, ни хлеба.

С неделю ходил цыган, доказывая завхозу, бухгалтеру, счетоводам, машинисткам и сторожам, что при такой массе народа, какая собирается, лудильщик необходим. С ним наконец перестали разговаривать. Остаток дня цыган прослонялся в коридорах и на дворе, а наутро явился в пивную. На нем были дорогой, тонкого зеленоватого сукна кафтан, лаковые сапоги, черная с малиновым верхом кубанка, темно-бордовые плисовые штаны и шелковая овсяного цвета рубаха. Наряд этот надевался только в самые значительные моменты жизни: в нем Дерди-Раду женился, потом три раза праздновал рождение своих детей и однажды танцевал в клубе, когда табор переходил с кочевья на оседлость.

Последние два года наряд пролежал ненадеванным, в нафталине, Дерди-Раду не нашел для него достаточного события.

Этой весной Дерди-Раду заметил, что в городе началось оживление, на улицах, в клубе появились новые люди, заходили они в слесарную мастерскую, где работал он, полудить котелок, запаять кастрюльку, чайничек.

Зашел как-то метеоролог Миша Конев подпаять хитроумный незнакомый приборчик. Дерди спросил, кто они, откуда.

— Мы — не откуда, а мы — куда. Дай-ка паяльник, я сам сделаю.

Конев был боек и на работу и на язык, быстро запаял что надо и за это время наговорил целую кучу:

— Там, на берегу, тыщи нас. Разберись, кто откуда. Знаем, всяк от какой-нибудь матушки. Ну и ладно. А вот куда — другое дело. В Игарку мы, в город Игарку.

— Где же такой город? — До перехода на оседлость Дерди немало объездил мест и городов, а такого не слыхивал.

— Нету пока. Будет. Недавно только выдумали. Строить едем, строить.

— И большой будет?

— Надо полагать. И нет еще, а какой шум-бам идет… У!.. Да ты сходи, погляди наш табор.

Вечером Дерди был в таборе строителей, ходил меж костров и палаток, прислушивался к песням, к гармошкам, иногда улавливал знакомые мотивы и думал, что хорошо бы поехать и ему, что ездил он не так уж много, закатал всего три брички и шесть скатов колес. Отец — девять бричек и двадцать скатов.

В пивной Дерди-Раду потребовал сразу десять кружек пива и калач колбасы. Ему намекнули: не много ли будет на одного?

— Много будет — коня приведу, допьет, доест.

Принесли. Кто-то сбегал, рассказал по улице и в конторе: «Ребятушки, цыган запьянствовал. Прямо ведром хлыщет сизый дьявол». В пивную набилось, как снопов на овине. Раду повел по толпе спокойным немигающим глазом, высмотрел и поманил деда Авдоню, старшего бригадира и пилостава у вятских пильщиков.

— Садись, пей!

Авдоня сел, пригладил ладошками седые спутанные космы.

— Знаешь, голуба… угошшать задумал — не скупись! Этто что… — отодвинул пиво. — Чаек — не чаек… сс… чок какой-то.

Раду заказал водки.

— Во-от… Таперь дерябнем. — Авдоня перекрестил рот, выпил чайный стакан и долго дышал в малиновую кубанку цыгана. Отдышавшись, сказал: — Толкуй, голуба!.. Надо быть, неспроста угошшаешь?

Долго толковать не пришлось, Раду только упомянул Игарку, тряхнул кафтаном да изобразил каблуками стук лошадиных копыт, и Авдоня все понял: нахлынуло на цыгана прежнее, цыганское. Не возьмут в Игарку — ускачет куда-нибудь на лошади, в бричке. Ничего не пощадит, продаст кафтан, сапоги, хоть голышом, а ускачет.

— Чао тебе посоветовать. Я, знаешь, глупой, вятской. Чао я против цыгана стою. Тебе половчей надо, ярославского. Во народ дошлый. По прежнему времю вся губерния зырянила. У цыгана хоть лошадь, тележка… А у ярославца сундучишка один, товару на три копейки, а сапожки лаковые, рубаха кумачная, баба в ситцах ходит, водку пьют, не дожидаясь праздника. У нас теленочек от короушки происходит, а у ярославца наоборот — короушка от теленочка.

Авдоня дерябнул второй стаканчик и крикнул:

— Кто ярославские, сказывайся!

На всю пивную оказался один.

— Вот те на!.. — удивился Авдоня. — Выходит, вятские ловчей ярославских. Нас тут десятка два, одна моя артель — дюжина. А ну, паря, иди к нам на беседушку!

Ярославец посоветовал Авдоне взять цыгана в свою артель.

— Не выйдет, в конторе не дураки, цыгана с вятским, жука с молью не перепутают.

Авдоня начал выкликать тверских, московских, вологодских. Выпили и пиво и водку, съели всю колбасу, а ничего дельного не придумали. Не берут — значит, не уедет, на пароход пойдем по списку, по пропуску. Вдруг Авдоня хлопнул себя по лбу.

— Эх, дурак, дурак! Праведно сказано: «Моль слепая, вятская». Я ее, блоху-то, и по лугам, и в лесу искал, а она, лешачья, в бороде у меня пасешша. Пойдем, цыган! До свиданья, ребятушки!

Шли к баржам запущенным берегом реки, через промытые вешней водой канавы, через груды старых якорных цепей. Охмелевший Авдоня лез прямо в канавы, на цепи. Раду подхватывал его под мышки и переносил, как маленького. Тогда Авдоня начинал бурчать:

— Погоди, постой, голуба, н-не падай… Я ее, блоху- то… а она в бороде у меня пасешша… На барках-то — земляк у меня, шкипер. А барки туда грузят. Шкипер-то, слышь, земляк мой, вятской… Оборотистой мужик. Он тебя научит минтом. Да погоди, постой, голуба, н-пе падай!..

Через два дня Раду стоял на барже «Светлана» матросом, цыганка гремела на кухне алюминиевой посудой, цыганята играли среди ящиков и бочек в прятки. Тупорылая «Светлана» шла в хвосте плывущего в Игарку каравана. Ее немножко покачивало, что-то, где-то поскрипывало и позванивало, взбудораженная пароходом вода казалась Раду некошеной зеленой степью, когда по ней пробегает ветер, а все вместе напоминало езду на бричке, где тоже качает и всегда что-нибудь звенит и поскрипывает.

Василий развернул знакомый цыгану список. Там было еще много свободного места, на каждой странице сбоку по широкому белому полю, но Василий записал Раду между строчек, в штат слесарно-механической мастерской.

Сперва Раду делал нехитрое — гнул трубы для железных печек, развинчивал станки, моторы, потом начал собирать и свинчивать, а со временем научился исправлять подносившиеся части и делать новые. Он угадал: в городе оказалось много и лудильной работы, ежедневно приносили что-нибудь. Раду, не отрываясь от главного дела, показывал фиолетовым глазом в угол: поставь! А когда спрашивали, долго ли простоит, он начинал перечислять, что вперед пойдут лесопильные рамы, за ними лесовозы, а потом уже котлы и кастрюли.

— Умрешь, ждамши.

— Зачем умирать… Скоро подрастет у меня сын Володька и полудит. Ему уже четыре года, — говорил, смеясь, Раду. Но работу делал быстро, больше двух-трех дней не задерживал.

IX

Метеоролог Миша Конев оказался из одного с Василием городка, учился в тех же монастырских стенах. Есть люди, про которых говорят: «У него все играет». Это не значит, что они красивы или особенно ловки, сильны, подвижны. Главное у них — другое: в каждом жесте, во всяком слове и взгляде — радость. Идет, говорит, смеется — и все это будто в первый раз. Вот из таких был и Миша Конев, невысокий, сухощавый, курносый и веснушчатый паренек с реденькими красноватыми волосами. Ходил он, как танцевал, легко, красиво, немножко покачивая плечами, голову всегда держал откинутой назад, глядел на все пристально, брал все крепко, не знал ни осторожности, ни страха, как не обжегшийся еще младенец.

И у него было немало воспоминаний, связанных с монастырем. Первое — вдруг оборвался привычный гуд монастырских колоколов. Дома мать и бабушка упали в передний угол на колени, ждали — вот грянет гром и начнется светопреставление. Ничего не случилось. Всю ночь сияли знакомые звезды, утром так же взошло солнце. Второе — открыли мощи преподобного. В серебряной раке, которой запрещалось касаться и пальцем, а только целованием, вместо нетленных мощей угодника оказалась кучка трухлявых ребрышек да клочок рыженькой бородки.

После того из монастыря начали выселяться монахи. Простые чернецы уходили пешком, архимандрит, казначей, келарь, старцы уехали на подводах. Не успел еще выйти за ворота последний чернец, в монастырь кинулись ребята. Они были с разных улиц, многие даже враждовали друг с другом, но тут одной дружной ватагой полезли на колокольню. На нижние две-три ступеньки падал зеленоватый отраженный свет с паперти, выше стояла полная тьма.

Миша впервые был на этой лестнице. Темная и холодная, как подполье, шла она винтом внутри каменного столба. Он не знал, что в ней семьсот ступеней, к тому же темнота удлиняла время, и к концу пути он уже считал себя и товарищей погибшими. Выбравшись вновь на свет, к колоколам, он долго озирался: то ли это солнце? Почему такое яркое? Тот ли городок, поля?

С высоты колокольни и городок и поля — все казалось другим, не похожим на себя. Рожь и лес — одинакового роста, дороги сузились в тропинки, и по этим тропинкам шли и ехали на игрушечных телегах игрушечные монахи. В пролеты колокольни дул страшный ветер, такого Миша не помнил на земле, такой уложил бы все деревья, и совершенно ясно чувствовалось, что колокольня плывет и зыблется — и плывет почему-то против ветра.

— Бамкнем! — сказал кто-то.

— А ничего? — спросил Миша. Колокол был темный и огромный, ребят стояло под ним человек восемь, и еще можно было поставить столько же; невольно думалось, что ударишь в него, и зыбкая, плывущая колокольня рассыплется. Решили все-таки бамкнуть. Язык приводился в движение машиной с цепями и блоками. Ребята перепробовали все цепи, язык стоял, как столб. Было чудно: висит, не вкопан, а с места не сдвинешь. Начали разглядывать машину. Нашли подножку. Была она похожа на те, какие у прялок, только гораздо больше.

Вспомнили рассказы, что монах-звонарь работает ногой. Двое вскочили на подножку. Язык метнулся, как кулак, когда бьют им наотмашь, и еще не слыханный гул переполошил всю округу. Монахи остановились на дорогах, над базарной площадью взвились три стаи голубей, в саду замолк оркестр, огромная толпа гуляющих выкатилась из сада на базарную площадь.

Ребята полезли обратно в темную дыру лестницы. Запомнили это путешествие каждый по-разному: одни — ярче всего лестницу, другие — как рявкнул колокол, Петька из Кукуевской слободы — что голубей с площади взлетело девятнадцать штук, Миша Конев — высоту и ветер.

Года два монастырь стоял закрытым, пока там учитывали ценности. Потом соборы и ризницы стали музеем, а в жилых корпусах открыли педагогический техникум. К тому времени Миша окончил семилетку, поступил в техникум, записался в комсомол и в союз безбожников при музее.

В музее он вызвался показывать экскурсантам колокольню, которая до того стояла закрытой. Каждый выходной день поднимался он под колокола и там, прислонясь к языку самого большого колокола, рассказывал, что строена колокольня знаменитым зодчим, много строившим в Питере. Высоты в ней с крестом девяносто метров. Сейчас экскурсия стоит на шестьдесят восьмом.

Меди во всех колоколах сорок тысяч пудов. Все колокола, вплоть до самых маленьких, имеют названия. Самый большой — Звучащий царь. В московском Кремле стоит крупнее этого, но тот Царь — немой. Есть колокол Корноухий. Он упал при подъеме, отбил ухо и теперь висит на одном. Из людей, кто бывал у креста, известен только один, и этот уже лет десять не поднимался. Больше, пожалуй, не осмелится.

— А крест снять вздумают? — спрашивали иногда.

— Найдутся. Поставить нашлись и снять найдутся.

Мишу давно подмывало слазить к кресту. Высота, на которой были колокола, стала привычной и уже не радовала. Но подниматься к кресту без дела запрещалось. За это ответил бы и сам Миша, и еще больше директор музея. И Миша придумал дело: укрепить на кресте красный флаг. Рассказал приятелям-комсомольцам. Им понравилось. В райкоме комсомола одобрили и поручили Мишо отыскать того, бывалого, человека.

— Это не его дело. Это наше комсомольское дело, — возразил Миша.

Решили поискать бывалого на таких делах комсомольца.

— Нечего искать, я полезу, — сказал Миша.

— А грохнешься… Кто отвечать будет?

— Я и отвечу.

— Мертвый-то. Довольно бузить, иди, иди, зубрить надо, скоро зачеты.

Был канун Первомая. Городок украшался к празднику. На фасадах домов укреплялись пятиконечные звезды, портреты, вывешивались флаги, ввинчивались разноцветные электрические лампочки. Народ гулял не в саду, как обычно, а по площади. Все задирали головы, оглядывали карнизы и крыши домов, и кто-то заметил, что над монастырем, на кресте колокольни, полощется огромный красный флаг, а по висячей лестнице спускается маленький человечек в голубой рубашке. Рубашку вырвало ветром из-под пояса и закинуло человеку на голову.

Горячие и любопытные кинулись с площади в монастырь, но спокойный, рассудительный милиционер остановил их. Все время, пока человек качался на висячей лестнице, милиционер стоял с поднятой рукой и напоминал:

— Тише, товарищи, тише! Спугнете — упадет.

Человек добрался до колоколов. Тогда милиционер опустил руку. Народ повалил к колокольне. С паперти весь посинелый вышел Миша Конев.

Его обступили приятели.

— Мишка, страшно? Чего посинел?..

— Холодно. — Миша передернул плечами. — У кого есть пиджачишко, дайте! Скорее, черти!..

Перед Октябрьским праздником, уже с разрешения райкома, Миша украсил колокольню пятиконечной звездой.

В техникуме он не доучился, перешел на курсы метеорологов.

«Ветерком занесло, ветерком», — обычно говорил Миша, когда спрашивали, как попал он в Игарку. Василия он звал дядей Васей, и постепенно от него пошло по всей Игарке: дядя Вася.

Через месяц пришел второй караван пароходов и барж, приехали новые люди. Старожилы вышли встречать новичков, кто ждал родных и знакомых, кто просто хотел поглядеть, с кем придется жить и работать.

Впереди взрослой толпы, в самой береговой хляби, и даже в воде, вытянувшись строем вдоль трапа, стояло десятка полтора ребятишек на ходулях. Они, чтобы не упасть, переминались с ноги на ногу, при этом невольно кланялись, многие из новичков принимали эти поклоны на свой счет, приподымали фуражки, шапки и тоже раскланивались.

— А ну, дяденька, поклонись еще! — кричали им ребятишки.

Неизвестно, кто вспомнил про ходули. А вспомнил кстати: через несколько дней все ребята — и мальчишки и девчонки — оказались на ходулях. На топкой игарской земле ходули надолго сделались у ребятишек самой приятной забавой.

И Мариша была около парохода. Она никого не ждала, утащили ее Миша Конев и дочь Наташа. Между Коневым и девочкой с первой же встречи установилась дружба, ей он понравился тем, что «у него все интересно и весело», а он вообще любил «водиться» с маленькими, в нем самом было еще много детского.

И тут они повеселились вволю. Как только всходил на трап новый человек, Миша придумывал ему какую-нибудь смешную кличку и шептал Наташе на ухо. Один и спереди, и сзади, и с боков был увешан котомками, сумками, и Миша сказал: «Это хлебопродукт». Женщину с большим мужским носом назвал Тавлинкой, гражданина в шляпе — Персонал.

Последним сошел Григорий Борденков.

— А этот, этот? — торопила Наташа, а Конев не мог отыскать в нем ничего забавного; лицо немножко монгольское, таких немало было в Игарке, и наряд обычный: сапоги, брезентовый плащ, серая кепка, на плече двустволка.

— Потом придумаю, — пообещал Конев.

Мариша сразу узнала Григория, но решила не встречаться с ним здесь, при людях. Толпа начала редеть. Конева с Наташей Мариша услала на пароход, сама пошла вслед за Григорием. Когда он оказался один, окликнула:

— Гриша, погоди меня!

Он продолжал идти: в голову не пришло, что зовут его, да еще Мариша. Как-то в письме он справлялся о ней у отца, но старик, недовольный, что сын не приезжал на побывку, ответил сердито: «Шманается где-то, вроде тебя». — И Григорий решил: отвстречались.

— От парохода бегу за тобой. Здравствуй! — Мариша догнала его, взяла за руку.

Он сначала, не разглядев, кто это, отдернул руку, потом схватил обе Маришины, стиснул.

— Вот встреча!

— Я ведь там, на берегу, видела. Ты куда?

— В контору, представляться начальству.

— Пойдем к нам, там и представишься. Начальство — Василий.

Василий узнал Григория, обрадовался.

— А я искать тебя думал. Ты у меня в синодик записан, — смеясь, поглядел на Маришу, — в оздравник.

«Синодиком» и «оздравником» Василий называл записную книжку. В конце той же книжки был «заупокойник». В «оздравник» заносил тех, кого надо было привлечь в Игарку, а в «заупокойник» — от кого избавиться. Пока что в «заупокойнике» стояло три человека. Они были законтрактованы в Красноярске, получили подъемные, суточные, а на пароход не явились: то ли замешкались, то ли уехали в другое место — опять контрактоваться, получать подъемные и суточные. Василий спросил Григория, кто теперь он, как с ученьем. Все было хорошо. Григорий окончил техникум и уже три года строил на золотых приисках по реке Вельмо; коммунист, послан в Игарку партией.

— Ладно. Сегодня отдыхай, завтра станешь на участок.

Василий проверил карманы поношенного френча, там ли синодик, карандаш, папиросы, спички, и ушел.

Пошли и Григорий с Маришей, сидеть да отдыхать ему надоело на пароходе, а ей надо было поискать Наташу.

— Опять, наверно, ускакала с Мишкой, на остров. Есть у нее тут дружок-непоседа.

Взяли лодку. Григорий работал веслами. Мариша, позабыв про руль, слушала, как пели на плоту. Накануне в протоку пришел первый плот, сейчас подводили его к берегу, на выгрузку. Пели протяжно, с повторами, точно песня была сложена на бесконечность, пели с особой, бурлацкой, ранней грустью. Мариша любила эти залетающие с плотов песни. В них всегда слышалось что-то знакомое — казалось, певала их сама, — и что-то нежное, колыбельное, как называла Мариша.

— Ты не знаешь, что они поют? — спросила Григория.

— Они ведь без слов больше. А слова любят озорные.

— А мотив, мотив какой! Все сердце переворачивает. Мать поет над ребенком, святой мотив… А слова, говоришь… Почему так странно?..

— Не знаю. — Григорий опустил весла. — В жизни много странного. Мне вот до сих пор странно, как ты уехала. Помнишь?

— Получила письмо — болен брат Веньямин.

— И выздоровел — не вернулась. За все годы не написала даже.

— Ну, прости. — Мариша склонилась за борт, опустила руку в воду. — Теплая какая!.. Она оттуда идет, из теплого.

Остров был труднопроходим, то болото, то заросли ивы и ольхи. Изредка встречались высокие сухие местечки, где рос довольно крупный лиственничный лес, цвел иван-чай, ромашки, жужжали мухи. Тут забывалось, что кругом тундра, а под ногами вечная мерзлота. Мариша выбрала полянку посуше. Сели. Мариша сказала:

— Что молчишь?

— И ты не очень охотно разговариваешь. Про Веньямина выдумала?

— Выдумала. Потом скажу, не торопи.

Спросила, женат ли Григорий.

— Нет… Все роюсь, никак выбрать не могу милую. Привередлив больно. Ты меня испортила.

— Чем?

Григорий объяснил, что она была первая женщина, которую он полюбил, и теперь все прочие кажутся ему хуже ее.

— То ли ты такая уж хорошая, то ли любовь моя была тогда лучше.

— Старуха я. Тридцать три года.

— Можно все начистоту, не обидишься? — спросил Григорий.

Мариша кивнула

— Не знаю, какая ты есть, была. Может, и старуха и урод. Это у других спросить надо. Я, возможно, сочинил, выдумал тебя. Но вот стоишь ты на моей дороге.

— Сочини другую.

— Пробовал, все на один, на твой образец выходят.

— Что я должна делать, стареть поскорей? — Мариша засмеялась. Оборвала смех и рассказала, что и он виноват перед нею, было и у нее такое «наваждение».

— Вылечилась?

— Вылечилась. Да ты разгляди меня как следует: морщин сколько, седеть начинаю. Чудак, право… мало тебе молоденьких, образованных.

— Ладно, бросим. — Григорий хрустнул пальцами.

Пошли дальше. Посредине острова, на взгорке, рабочие вырубали лес, корчевали пни и кустарник, сдирали мох. Небольшой участок был вспахан и заборонован. По этому участку бродил человек с темной непокрытой головой, то и дело склонялся и разглядывал что-то.

— Наш агроном, Вакуров, — сказала Мариша.

Остановились. Вакуров заметил их, подошел.

— Рано немножко, товарищи. Недельки через две приходите, угощу редисочной.

— Надеетесь? — спросил Григорий.

Пышные, растрепанные ветром волосы Вакуров прикрыл кепкой, застегнул кожаную куртку, руки сунул в карманы, подобрался и, без того худой, высокий, с угловатым бледно-желтым и горбоносым лицом, стал будто еще худей, выше, горбоносей.

— Заплатить придется, — и пристально, убежденно взглянул на Григория. — Хорошо заплатить.

— То есть?

— Поработать…

Вакуров оглядел голубенькое с перемежающимися облаками небо.

— Что несет оно, что сулит — загадка. Здесь ведь никто ничего никогда не изучал. Но если судить по Туруханску — с поправкой, конечно, — овощи расти будут. Я убежден. — И долго говорил, почему должны расти, высчитывал безморозные дни, сумму тепла. — Одним словом, недельки через две приходите кушать редиску!

От Вакурова пошли на другой взгорок, где строилась метеорологическая станция и где жил Конев. На полпути встретили Конева и Наташу, они шли, взявшись за руки, и пели: «По долинам и по взгорьям».

— Товарищ Конев, вы зачем сюда приехали? — спросила Мариша.

— Как зачем?

— Работать или нянчить мою девчонку?

— Я работаю. А сегодня — мой свободный день. Хочу — сплю, хочу — на голове хожу.

— Ходите, только один.

— Слушаюсь. До реки проводить можно? Я знаю хорошую дорожку.

И хорошая дорожка недолго была хорошей, потом начались кустарник, топи, болото.

— Ну, Миша! — Наташа разбежалась и мигом оказалась на плече у Конева.

— Это что еще! — рассердилась Мариша.

— Ничего, мама, мы всегда так ходим. — И видно было, что не в первый раз; Наташа снова запела «По долинам…» и начала дирижировать руками, Конев прыгал с кочки на кочку.

X

Первым, как заказывал Василий, отстроили хлебный ларек, потом, не дожидаясь, когда будут дома и бараки, сложили прямо под открытым небом несколько русских печей. И никому это не показалось смешным: игарчане до сих пор вспоминают, какой хороший получался хлеб. «Печки-то не у всех были. Бегали мы за полверсты. Бежишь осенью, тесто по краям квашни замерзнет, а хлеб выходил высокий да рассыпчатый, удивительно».

Но еще крепче запомнились эти печки старшему печному мастеру Кулагину. Прошло немало лет, а как возьмется Кулагин за кирпич, так и вспомнит: «Вот дела были». В Игарку он приехал, будучи знаменитым мастером, работал до того по большим городам у купцов, в государственных учреждениях, в соборах. Сам уже редко брал кирпичи, больше надзирал. Было ему лет пятьдесят, ходил, говорил и держался он строго и степенно, фартук на нем всегда был чист, как первый снег. Для важности Кулагин носил очки, глядел поверх них, складной метр держал не за голенищем, как прочие, обыкновенные мастера, а в грудном кармане — в одном кармане серебряные с монограммой часы, в другом желтый метр. Он был убежден, что в печном деле прошел все, но Василий удивил его: ставить печи под открытым небом, на болоте.

— Да не успеем сложить ее, она вся утонет. — Кулагин пошел к старшему инженеру Тиховоинову, высказал эти опасения. Тиховоинов успокоил Кулагина:

— Наше болото неопасное. Сверху болото, а немного пониже — мерзлота вечная, неизменная, неистребимая. Ты верхний, талый слой сними и смело клади на мерзлое. Это тебе крепче всякого фундамента. Гранит, монолит, сталь.

— А мерзлое не будет таять от печки? Сколь ни сколь, а печка и вниз подает тепло.

— Не будет. Говорят тебе — мерзлота вечная, неизменная, неистребимая.

— Ладно, буду ставить. Только, знаешь, с оговоркой — «в твою голову».

Тиховоинов снял шляпу. Он всегда ходил в шляпе, потому что в свои небольшие сравнительно годы, сорок лет, был совершенно лыс и это его почему-то смущало. Иногда, напротив, козырял своей лысиной. Так и тут, снял шляпу, погладил лысину — погляди, мол, товарищ Кулагин, и сказал:

— Нет, печки не в мою, это в его голову, нашего главного начальника. Он выдумал.

Кулагин пошел к Василию: кладу «в твою голову».

— Ладно, клади только поскорей. Здесь все в мою голову.

Талой земли оказалось с полметра, ниже была мерзлая. На нее и поставили печи. Месяца через два Кулагин заметил, что по одной из печек змейкой легла трещинка. «Это бывает: пережарили, она и треснула», — подумал он. Но скоро рядом с первой трещинкой легла другая, а еще через месяц печь будто накрыли сетью. Первые трещинки разошлись в щели, в них уже хлестал дым. Кулагин снова пошел к Тиховоинову.

— Видели? Мерзлота-то ваша вечная, неизменная, неистребимая гуляет. Два месяца потопили, и все печи скособенились.

— Это еще неизвестно, кто гуляет… Скорей всего печники. — Тиховоинов сощурился и причмокнул.

Кулагин снял очки, вопросительно поглядел на инженера.

— Да, да. — Тиховоинов причмокнул снова.

Кулагин отодвинулся на конец стола и на косо оборванной четвертушке бумаги написал заявление об уходе. Упомянул, что складывал печи в купеческих и дворянских домах, в церквах и соборах, имеет за это серебряные часы, а вина не принимал маковой росинки за всю жизнь.

— Это не ко мне. — Тиховоинов отодвинул заявление. — Я не принимаю и не увольняю.

С трудом уговорил Василий куражистого мастера остаться. Условились, что эти первые печи не пойдут в счет: строились черт знает где, стояли под ветрами, под дождями, — судить по ним о мастере Кулагине не будут. В октябре печи перенесли в дома и бараки, построили по всем правилам строительного искусства, а в декабре началась та же история: по печам пошли трещины, щели, печи задымили.

— Ну, убедился, кто гуляет? — спрашивал при встречах Тиховоинов Кулагина и грозил пальцем: — Мерзлота, мерзлота… Не мерзлота, а руки-крюки.

Все лето городок напоминал цыганский табор, сельскую ярмарку и привал ватаги, какие ходили покорять Сибирь. Лес, болота, мох, глухомань. На свежевырубленных полянах, среди пней — костры и балаганы. На деревьях развешаны куски мяса, битая дичь, сушатся армяки, портянки, сапоги, люди сидят на пнях и обедают на пнях. Разноязыкий галдеж и песни. Каждый грустит и радуется по-своему. Кто поет «По диким степям Забайкалья», кто — «От страданья, от лихого, Волга матушка-река, нет спасенья никакого…», кто играет на баяне, кто на ливенке. На козлах пристроили бильярд и гоняют маленькие стальные шарики. Из мелкокалиберки бьют в деревянный кружок, на котором нарисован голландской сажей пузатый империалист. Лущат семечки, щелкают кедровые орешки. Распластавшись на спине, задумчиво глядят в небо.

Василий Александрович изобрел для отдыха и удовольствия новое занятие. Когда на строительной площадке начали выдирать пни и кустарник, он заметил, что порой встречаются удивительно интересные корневища. Земля-то жиденькая, бедная, укрепиться, выжить на такой нелегко, и каждое дерево старается как можно больше послать корней, раскинуть их как можно шире, ограбить, задушить соседей. Деревья самым причудливым образом переплелись корнями, на корнях — узлы, наплывы.

Выдался свободный вечер, и Василий Александрович вспомнил про корневища, отпилил несколько штук, унес домой и сел за работу. Одно из корневищ напоминало двуглавую летящую птицу, он обрезал кое-какие ненужные усики, которые затуманивали эту, птичью, суть, — сходство с птицей увеличилось. Другому корневищу придал форму рыбы с женской головой. Птицу отдал дочери, а деву-рыбу положил на свой письменный стол.

Занятие оказалось увлекательным. Василий начал постоянно обращаться к нему, как только позволяло время.

Осенью, к первым заморозкам, город начал принимать положенный ему вид. Построили здание лесопильного завода, больницу, школу, небольшую уличку бараков и одноэтажных домиков, натянули провода осветительной сети, поставили радиостанцию; на острове — метеорологическую станцию и два домика для совхоза.

Уличку назвали Портовой, совхоз — «Полярным».

Дома и бараки ставили, как и печки, на вечную мерзлоту.

Для совхоза «Полярный» агроном Вакуров выбрал остров. Окруженный Енисеем со всех сторон, остров больше, чем береговые участки, получал того тепла, которое приносила река из южных широт. Было очевидно, что сумма этого дополнительного тепла немалая: лес на острове был крупней, травы гуще; и почва здесь была лучшей во всем районе — наносная, так называемая аллювиальная. Равняясь по Туруханску, Вакуров ожидал девяносто безморозных дней в году и сумму тепла за это время тысячу двести градусов.

В конце июня он засеял три гектара овсом на зеленый корм, полгектара засадил картофелем, по грядке — морковью, свеклой, луком и редиской. Когда разделывали землю, лопаты все время стучали о мерзлоту; талой земли было пятнадцать — двадцать сантиметров, и она до того холодная, что руки синели от нее, как от снега.

Предположения Вакурова о числе безморозных дней и количестве тепла оправдались, тепла было даже больше на семьдесят градусов. А земля так и не нагрелась: теплу солнца противостоял холод вечной мерзлоты.

Картофель всходил целый месяц, первые ростки показались двадцать шестого июля. Клубни получились с кедровый орех, со всего поля набралось одно ведро. Лук показал желтые усики, потом покрылся слизью и сгнил. Овес, морковь и свекла сгнили, не показав и усиков. Порадовала одна редиска, была она мелконькая, вроде мышиных хвостиков, но все очень хвалили ее, будто бы такой вкусной и не знавали.

Вакуров и не ждал, что в первое же лето завалит Игарку луком, морковью, картошкой, но получить одно ведро было все-таки очень обидно. После этого урока Вакуров заново передумал свои планы и тот опыт, который получил в черноземной степной полосе, где почва не требовала ни дополнительного тепла, ни удобрения.

Ведро картошки научило его уважать вечную мерзлоту, напомнило об удобрении. Подготовку к новому году он начал с того, что обошел весь город и строго-настрого наказал хранить золу. Для огурцов и помидоров, которые думал было разводить в парниках, а потом высаживать в открытый грунт, построил теплицы.

В газетах появилось новое слово — Игарка. В это же время работники одного дровяного склада в Москве заметили, что неграмотный ночной сторож, служивший вместе с ними, вдруг стал грамотным, начал каждый день покупать газету.

Это был костлявый, сутулый, молчаливый и мрачный великан лет под пятьдесят, с лохматыми черными волосами и бородой, сильно тронутыми проседью. В дровяной склад он пришел года три назад по объявлению на воротах, что требуются грузчики, пильщики, сторожа. Как водится, у него попросили документы. Они были в порядке, и ему дали заполнить анкету. Он сказался неграмотным. Тогда секретарша подсела к нему.

— Ты говори, а я буду писать. Как зовут?

— Больсой Сень.

— Сень? Такого имени нет. Семен, наверно? А фамилия, отчество?

— Какой фамилья, какой отсество? Остяк Больсой Сень — и все, — сюсюкал великан.

— Остяк! Как же ты попал с Москву?! — Она кончила семилетку и знала, что остяки живут где-то на Крайнем Севере.

— Совсем разорил купес Талдыкин. Женка умерла с голоду, детки умерли, сам сют жив остался. Добрый селовек в Москву велел ехать, леситься.

— И долго ехал?

— Сэсть годов. — Великан рассказал, что сначала из родной остяцкой земли он перебрался в Якутию — два тысячи верст пешим ходом. Там работал по больницам, где истопником, где водовозом, где сторожем и одновременно лечился от ревматизма. Сменил пять больниц, постепенно пробираясь к железной дороге. Об этом у него были справки. Из Якутии до железной дороги сделал еще три тысячи верст пешком, а затем шесть тысяч в поезде.

— Вот мученик, — пожалела его секретарша.

Он попросился в ночные сторожа, чтобы днем ходить по докторам. Его приняли, дали жилье — полутемную каморку, тут же при складе.

Жил он спокойно, незаметно: после дежурства тотчас отправлялся либо к докторам, либо в свою каморку и лежал там, упираясь в одну стенку ногами, в другую — головой; в контору являлся только получать зарплату. И его никуда не тянули, не выдвигали: ни в местком, ни в кружки, ни на собрания.

Были явные приметы, что он больной и, кроме того, чудак: постоянно, зимой и летом, носил теплейшую собачью доху, меховую шапку с длинными ушами, высокие болотные сапоги, под дохой, через плечо — охотничью сумку из крепчайшей волчьей шкуры, перетягивался широким, толстым, из двух слоев, кожаным поясом.

Когда он несколько раз появился на дворе склада с развернутой газетой, к нему выбежала заинтересованная секретарша.

— Читаешь? — спросила она.

— Читаем, — важно ответил старик. — Теперь мы грамотный.

— Где научился?

— Сам.

— Ну, что вычитал?

Великан отметил ногтем в газете слово Игарка, залился громким радостно-сумасшедшим смехом и сказал:

— Мамка-а… — Побродил взглядом дальше, отметил еще такое же слово и с тем же смехом: — Другой мамка-а…

— Остяк-то наш свихнулся, — объявила всем на складе секретарша.

За ним стали наблюдать и скоро убедились, что он действительно немножко свихнулся: после вахты первым делом идет покупать газету и просмотрит всю досконально, а найдет слово Игарка, обязательно подчеркнет ногтем, захохочет и скажет:

— Еще один мамка-а…

Но дальше этого сумасшествие не пошло, и великана решили оставить при складе. На второй год существования Игарки, когда и в газетах и между людьми пошел о ней большой разговор, он явился в контору и сказал, что решил взять отпуск и съездить в Игарку.

— Там что у тебя, родина? — спросила секретарша.

— Кака родина… Моя родина в саласе, а салас туда-сюда гулял. В Игарке, в Енисее-реке я ловил сельдюску. Хоросая река, она у меня здесь тесет. — Великан прижал руку к сердцу. — Не могу я жить без Енисея. Повидать надо.

На службе решили, что у великана усилилось сумасшествие — Игарка обратилась в манию, — и ему срочно выдали все, что полагалось: отпускные документы и деньги за два месяца — он всю службу не брал отпуска, — сверх того хорошее пособие от профсоюза.

«Теперь, Влас Потапыч, можешь спокойно ехать. Ни пера тебе, ни пуху», — мысленно пожелал сам себе великан, пряча в сумку новенькие документы на имя Семена Большого, с яркими неподдельными печатями, и в тот же день купил билет на проезд до Новосибирска.

Ехал и все думал о Енисее. На Москву-реку, на Оку даже не взглянул. Когда по вагону зашумели: «Волга, Волга», — он лениво подошел к окну, снисходительно взглянул на матушку русских рек и сказал:

— Что ваша хваленая Волга… лужа. Енисей — вот река. Всем рекам река! — Воинственно оглядел пассажиров своего купе: ну, кто не согласен, кто будет спорить?! Я готов.

Желающих спорить не нашлось.

В Новосибирске он пересел на пароход, решил проехать до низовья Оби, а дальше, на Енисей, в Игарку пробираться древним путем первых сибирских землепроходцев, по рекам Тазу и Турухану. При том положении, в каком очутился Влас Потапыч Талдыкин, этот неездовой, безлюдный путь был самым безопасным.

XI

Зимовье, основанное лоцманом Игаркой, стало называться в отличие от города Старой Игаркой. И здесь начались большие перемены, точно зимовье решило не отставать от города. За полгода оно переменилось больше, чем за десять лет. В нем осело несколько кочевых семейств из тундры, несколько русских семейств переехало из других станков, стало в зимовье около десятка домиков, и строились еще.

Осенью все жители зимовья вступили в колхоз, Вакуйту выбрали себе председателем, Большого Сеня и одного русского рыбака — членами правления.

Они хотели выбрать в председатели Большого Сеня, но посоветовались с Василием и выбрали Вакуйту. Они согласились с Василием, что такого человека, как Большой Сень, нельзя держать в одном маленьком колхозе. Председатель ведь, как часовой, должен быть всегда на месте, а Сень может принести большую пользу и городу и другим колхозам.

Василий часто бывал в Старой Игарке. Увидит через реку, что задымил около зимовья новый чум, — и сейчас же едет знакомиться с хозяином; узнает, что у рыбаков собранье, — едет на собранье; открылись в Туруханске курсы кооператоров — вспомнил про Кояра и привез ему командировку; начала работать в городе Игарке школа — вспомнил Яртагина.

— Что, сноха, с сыном-то будем делать? — Василий звал Нельму снохой. — У нас школа открылась. Учить надо. Давай собирай, я за ним приехал.

— Надо учить, надо. Отец-то ученый был.

— Ну, так собирай!

— А худо не будет там?

— Какое же худо? Учить будут, кормить, и жить будет при школе. Там уж кровать для него поставлена. Шесть дней будет в школе, на седьмой к тебе в гости.

— Поедешь? Не боишься? — спросила Нельма Яртагина. — Не затоскуешь?

— Умру с тоски. — Яртагин засмеялся.

Собирая белье, обутки, Нельма поворачивалась то к Василию, то к сыну и говорила:

— Такой растет… Другие к дому, к отцу, к матери льнут, а мой — все из дому, все к вам, в город. Ровно у вас там за каждым деревом голубой песец стоит и ждет, — говорила с неопределенным чувством, немножко печалясь и радуясь, что сын такой падкий на все новое.

Яртагин постоянно бывал в городе, ради него часто забывал и про работу. Не понимал, удивлялся, как можно жить рядом и не рваться туда, где ежедневно совершалось что-нибудь небывалое. Он совался всюду: на постройки, на пароходы, к лесопильным рамам, в балаганы, не думая, куда можно, а куда нельзя, позабыв всякую осторожность. От машин не раз оттаскивали его силой.

Когда среди городских мальчишек у него завелись приятели, он с новой радостью кинулся в игры и затеи, научился от приезжих мальчишек ходить на ходулях, играть с мячом, в шахматы, а их обучил делать всевозможные стрелы, вязать бредни, переметы.

Собрав Яртагина, Нельма собралась и сама, решила посмотреть школу и чему в ней учат.

Когда приехали в школу, там шли занятия. Василий попросил учительницу допустить Нельму на урок, показать ей ученическое общежитие и ушел делать другие дела. Яртагина посадили к ребятам, Нельму — на заднюю пустующую парту.

Нельма весь день просидела в классе. Сама она была неграмотная и плохо понимала, хорошо ли учат, но все-таки решила, что хорошо, потому что ребята сидели тихо, учительница ходила по классу со строгим лицом.

После занятий учеников накормили обедом, потом городские ушли домой, а дальние — в интернат. Обед был вкусный и сытный, такой не часто приходилось есть Яртагину дома. В интернате тепло, чисто, просторно, по большой комнате на двух маленьких мальчиков. Постель была мягкая, с шерстяным одеялом и простыней.

Одно только не понравилось Нельме — не было порядка на переменах. Ребята прямо из классов, в одних рубашонках, выбегали во двор, на снег и начинали там возню. Время было октябрьское, холодное, земля на дворе школы, развороченная ногами и колесами, замерзла неровно, кочками, снег только чуть-чуть припорошил их. Ребята гоняли по этим кочкам большой мяч, спотыкались, падали, полным ртом хватали морозный воздух.

Начала замерзать река, путь из Старой Игарки в город закрылся. Нельма простилась с Яртагином на всю бездорожицу. Но не выдержала — сперва каждое утро выходила, пробовала ледок, а потом собралась тайком от Вакуйты и пошла в город.

Лед зыбился и потрескивал, посредине реки, на стрежи еще дымились широкие полыньи. А ребята в большую перемену опять схватили мячи давай гонять его по этому льду.

Нельма осталась ночевать в общежитии и вечером долго учила сына уму-разуму:

— Отец, Игарка, вот такой же беззаботный был, себя совсем не жалел, меня не слушался и сгиб раньше времени. Помни, у меня один ты, ты мне и за себя и за Игарку. Себя не жалеешь — меня пожалей. Беда случится — не приведи бог! — мне тоже в воду придется. Вакуйте-то какое будет горе.

Яртагин обещал все это запомнить, а вышел на улицу, встретил товарищей и позабыл: снова за мяч, на лед. Нельма, вместо того чтобы идти домой, пришла в школу, села на одну парту с Яртагином, попросила у учительницы перо и бумагу; она решила учиться, чтобы быть возле сына, оберегать его, наставлять и радоваться его успехам. Больше месяца училась с ребятами, пока не открыли для взрослых ликбез.

Лед укрепился, его запушило снежком. Яртагин решил обновить зимний путь и после выходного дня приехал в школу на собаках. У него были два больших, кривоногих, настоящих ездовых пса: серый лохматый передовик Турухан и пестрая, бело-черная Гагара.

Пока Яртагин был в школе, распряженные собаки терпеливо дожидались его около санок. Иногда они заводили свару с другими, бездельничающими псами, но быстро умолкали, точно спохватившись, что им, собакам серьезным, занятым делом, не к лицу связываться с бродягами и шатунами, которые ничего, кроме брехни, не знают.

Яртагин вышел, собаки встали, отряхнулись. Он накинул на них хомутики, шлейки, поманил в санки Наташу, крикнул:

— Хэсь, хэсь!

За санками столбом взвился снег. Ребята кинулись догонять. Где там, отстали больше чем наполовину.

— Ты меня в контору, к папе, — попросила Наташа.

У конторы Яртагин крикнул: «Тай!», собаки остановились. Наташа выпрыгнула из санок, загремела кулаками в раму, переполошила всю контору.

— Папа, погляди! Ну, Яртагин — хэсь!

Потом Яртагин начал катать своих приятелей, потом всех, кому была охота.

Дня через два после этого в городе не осталось ни одной праздношатающейся собаки, всех переловили ребятишки и поставили в постромки. Наташа тоже решила завести собак, но достать взрослых не успела и притащила хилого, полуслепого сосунка. Она отложила книги, забыла про уроки и занялась щенком, без конца повторяла: «Хэсь, хэсь!» Манила его хлебом, мясом, а щенок лежал в углу, тыкался мордой в стенку, искал мать и скулил. Наташа огорчилась до того, что расплакалась.

В середине зимы Василий снова приехал в Старую Игарку, собрал народ, спросил:

— Оленей-то думаете заводить?

— Как не думаем… И спим — все про оленей думаем. Только вот беда, не идут олени на нашу думу. Денег ждут, — сказал Вакуйта. — Ты подумай. Может, на твою думку прибегут.

Василий сказал, что он уже подумал. Городу заводить свое оленье стадо нужды нет. На тяжелую работу олени не годятся, а легкая гоньба предвидится небольшая: перевезти почту да кое-когда отправить человека в командировку. Если колхоз думает заводить оленей да возьмет у города легкую гоньбу, тогда город может заключить договор и дать колхозу денег.

— Ну, годится куда-нибудь моя думка? — спросил Василий.

— Нам годится.

— Тогда и мне годится.

Подписали договор. Большой Сень съездил в тундру к юракам-оленеводам, купил сорок оленей.

— Помнишь, друг, как жили: дунет ветер — падали, — говорил Василию Сень, вспоминая прежнюю пешеходную жизнь. — Жалко, волос поседел. Умирать скоро. Мамка с батькой рано родили. Приезжай, друг, в гости. Промышлять по Хантайке будем.

— Может, и приеду.

И в самую морозную пору, когда в городе работы сильно сократились, Василий приехал на Хантайку. С ним были Мариша и Вакуйта, домовничать с девчонкой оставили Нельму, которая на время ученья переехала жить в город. Приехали на двух нартах, привезли охотникам сухарей, чаю, сахару, табаку и еще один чум. На стоянке из охотников был один Сень, приводил в порядок шкурки.

— Это, однако, чум? — спросил Сень, увидев нагруженную нарту. — Зачем он?

— Городить будем, — сказал Василий.

— У нас есть свой.

— Наш теплей, наш с печкой.

— Какой ты холодный стал, — упрекнул Сень Василия. — В снегу спал, без чума… Теперь, как пристав, печку возишь.

— А ты погоди обижать меня, ты лучше помогай чум городить.

Но Сень сослался на неотложное дело и помогать отказался.

Раскинули чум, внесли железную печку, два стола, над входом в чум повесили красный флажок.

Мариша осталась устраивать чум внутри, Василий и Вакуйта ушли к охотникам, которые к тому времени уже вернулись с промысла. Охотники толпились в дыму около костра, снимали жесткую замерзшую одежду, обирали сосульки с бород, с ресниц, с бровей. Сень рассказывал, что приехал Василий с Вакуйтой в чуме с железной печкой, как пристав.

— Ты все ворчишь, — упрекнул Сеня Василий. — Сперва поглядел бы, узнал, какой чум привезли мы. Красный чум.

— Какой красный?

— Пойдем, довольно упрямиться.

— Некогда, охотников кормить, чаем поить надо. Говорить надо, — бурчал Сень.

— Пойдем. Там и еда и чай, все есть. И говорить теплей. Здесь ведь язык отморозишь.

Такого чума, какой раскинул Василий, Сень еще не видывал. Чум был закрыт не берестой, а оленьими шкурами, как у заправского оленевода, и на полу — шкуры, кроме того, еще отапливался железной печкой, труба выводила дым прямо на волю. Посреди чума — два стола: на одном газеты, книги, шашки, другой — свободный, обеденный. Над столами — лампа, на стенке чума — картины, прямо перед входом — портрет Ленина в венках из кедровой зелени.

— Вот это красный чум.

— Кому такой чум?

— Вам. Отдыхать и учиться. Кончишь работу, вечером иди сюда, садись, читай. Не умеешь читать — слушай, тебе читать будут. Заболеешь — вылечат. Понял?

— Как не понять. Спасибо, друг!

— Ему говори спасибо, — Василий показал на портрет Ленина. — А теперь давай, друг, будем учиться отдыхать.

Все сели к столу. Мариша накрыла стол скатертью, поставила блюдо поджаристых коричневых сушек, блюдо черных сухарей. Вакуйта принес из санок большую замороженную рыбу — чир, ободрал ее, подправил на ремне нож, поставил рыбу на голову и, крепко держа за хвост, начал строгать. Мариша подставляла тарелки. Скоро все они наполнились тонкими льдистыми ломтиками — «строганиной». Ломтики макали в соль и глотали, почти не жуя, без хлеба, чтобы не портить удовольствия. Еще нет такого хлеба, который бы равнялся по вкусу со строганиной.

Ели долго, много, от полупудовой рыбы остались только голова, хвост и позвоночник. После строганины было горячее — щи и мясо, и потом чай.

Поужинав, начали разговор. Вакуйта рассказал охотникам, как живут без них дома, охотники — о промысле, Василий — о новостях в городе Игарке, в Москве, в стране. Потом учились играть в шашки.

Через два дня Василий с Вакуйтой погрузили добытую пушнину и уехали обратно. Мариша на всю «ходьбу» осталась работать в красном чуме.

Вернулась она в конце марта бодрая, веселая, ярко нарумяненная морозом, с пополневшими горячими губами, вся сияющая искорками снега, запорошившего голубую беличью шубку, ресницы, брови.

— Все сидишь, — сказала она, обнимая Василия. — А там… Ух, как хорошо! Идти, ехать, дышать, падать — одно сплошное наслаждение. Я, знаешь, так окрепла, такая, знаешь, тугая стала. — Она согнула руку. — Потрогай-ка мускулы. Кажется, в любой мороз могу без шапки, простоволосая.

Она не могла успокоиться, все ходила и все вспоминала: ух, как хорошо.

— Ты хоть расскажи, что такое, — сказал Василий. — Ух да ух. Понимай как хочешь.

— Ну, снег, ну, ветер, ну, звезды, северное сиянье. Больше ничего не скажешь. А хорошо, будто меня в живую воду окунули. — Она огляделась, квартира из двух комнат, которая считалась по Игарке богатой, теперь, после тундры, показалась Марише тесной, сумрачной.

— Ну, что делать будем? — спросил Василий, чувствуя, что и ему в доме стало тесно.

— Не знаю. Разгром ваш, мусор подбирать — неохота. Отдыхать, спать… — Она пожала плечами. — Не знаю. Выдумывай ты.

— Тогда одевайся.

Оделись, вышли. Почуяв Василия, из-под крыльца выскочили четыре взрослых ездовых пса и щенок месяцев трех.

— Чьи? — спросила Мариша. — Завел?

— Завел. Твои. А щенок Наташкин. — Василий накинул на собак упряжь, впряг их в парту, щенка прогнал назад под крыльцо, кивнул Марише: — Садись!

Собаки были одна к одной, остромордые, с чуткими подвижными ушами, все чисто белые, такие белые, что издали невозможно было заметить их на снежном поле: казалось, что санки бегут сами собой.

— Хэсь! — крикнул Василий и щелкнул пальцами, получилось, будто щелкнул кнут.

Собаки мгновенно проскочили улицу, свернули на Енисей.

— Куда? — спросил Василий.

— Вдоль. — Мариша откинулась на спинку нарты, как бы устраиваясь в далекую дорогу. — Разве плохо? Теперь ты чувствуешь?

Он кивнул, — хорошо, — снял варежки и засунул руки в рукава к Марише.

Короткий мартовский день подходил к концу, предзакатное солнце плыло большим клюквенного цвета пятном и почему-то не круглым, а вроде копны сена. Снег на реке лежал ровно, без лывин и заструг, был давний и плотный. Нарта шла легко, с протяжным пеньем, от нее на всю ширь реки и дальше на тундру, на леса, куда глаз хватало, падала голубоватая тень.

— Нарта поет, пургу чует, — сказала Мариша. — Сень говорит, что это — самая верная примета. Перед пургой всегда теплеет, снег отмякает немножко и не так верещит, как в мороз.

Потом спросила, как зовут собак. Звали их трудными остяцкими и эвенкийскими именами. Мариша решила назвать по-своему. Начали обдумывать имена и, поскольку собаки были белые, дали и клички им — Зима, Снежок, Пурга, Тундра.

Потом замолкли.

Говорить почему-то не хотелось, молчать было лучше; казалось, что и слов таких, которые бы не спугнули радостного чувства близости, нет.

Километров через двадцать дали собакам передохнуть и повернули обратно. Когда ехали по городу, уже посвистывал ветер, с деревьев, с проводов, с крыш и стен летел колючий стрельчатый иней.

XII

Бушевала пурга. Лесопильный завод, контора, мастерская, школа, лавки закрылись. Весь люд отсиживался по домам. Медицинский персонал, застигнутый пургой на дежурстве, спал и отдыхал в больнице. Один Миша Конев жил, как всегда: по три раза в день с фонарем «летучая мышь» выходил на метеоплощадку записывать показания приборов, в свободное время пробирался к Вакурову, а иногда и за протоку в город. Но Миша Конев не в счет. Во-первых, он — отчаянный парень, а потом: знать пурги, ветры, ливни, громы — его профессия и первейшая обязанность.

Василий либо читал газеты, — они приходили раз в месяц, грудами, и читал он их обратным ходом: третье, второе, первое, — либо открывал синодик и дополнял наказ Борденкову, который уезжал на «Магистраль». Все, что было северней Туруханска, в Игарке называли Заполярьем, а все, что южней, — Магистралью. Василий посылал Борденкова утверждать планы и сметы на новый строительный год, принимать рабочих и грузы. Борденкову полагалось быть уже в дороге, но задерживала пурга, и, пользуясь этим, Василий передумывал некоторые свои решения, припоминал нужных людей. Он решил пригласить еще одного агронома и поставить на опытную работу. И после первого лета было ясно, что вести сельское хозяйство в Игарке по образцу южного, даже туруханского, никак нельзя. Надо выращивать новые сорта овощей и злаков, вводить применительно к вечной мерзлоте какую-то иную агротехнику.

Он предполагал, что вечная мерзлота скажется и на строительстве, сомневался, что она такая уж «неизменная и мертвая» как думал Тиховоинов. И сам он, еще со времен ссылки, внимательно присматривался к ней; много интересного подметили Вакуров, Конев и Борденков. Когда на острове вырубили и вспахали участок, мерзлота на нем пошла вниз; Конев и Борденков покопали на открытых местах, под моховиками, около ручьев и озер, вдали от них, — и оказалось, что мерзлота всюду залегает по-разному. Значит, и воды, и почвы, и наземный покров как-то влияют на мерзлоту. Василий с тревогой думал: «А что же будет, когда лес повалим, мох сорвем, болота осушим, построим дома, заводы, замостим улицы?.. Мерзлота пойдет „гулять“, а с нею вместе и наш город…»

Василий вспомнил один случай из времен гражданской войны. Зимой в трескучий мороз подошел он с тремя воинскими поездами к маленькой станции на Забайкальской железной дороге. Надо было спешно поить паровозы и двигаться дальше: сзади напирали десятки эшелонов. Но станция была разрушена отступающими белыми, водокачка не работала, речки и ручьи около станции были все маленькие и промерзли до дна, — в Сибири это обычное дело, — жители набивали свои чугуны и самовары льдом.

Василий опросил всех, кто знал округу, — охотников, стариков, — все твердили в один голос, что ближе десяти верст не достанешь ни капли, — тогда он нарядил красноармейцев колоть лед. Но тут явился к нему еще один человек, назвался инженером Коровиным и сказал, что в двух километрах от станции есть вода, источник рядом с линией, паровозы можно придвинуть вплотную и напоить, как из водокачки.

— Что там: ручей, река? Когда видел? Не то сунемся, а там лед.

— И не ручей и не река. Одно очень любопытное явление местной природы. — Коровин подал Василию стопку слежавшихся потрепанных документов: — Позвольте сначала рассказать о себе! Так вы, пожалуй, не поверите в мою воду.

— А мы посмотрим. — Василий приказал дежурному достать в поселке лошадь и санки. Пока доставали их, Коровин рассказал, что послан в Забайкалье Советской властью из Москвы весной восемнадцатого года на ремонт железнодорожных мастерских и депо, разрушенных вечной мерзлотой.

— Я сохранил документик, посмотрите!

Выехал он на одно лето, а тут началась «гражданская катавасия», и застрял, мытарится третий год. В Москве оставил жену, сына, не знает, живы ли, может быть, он уже давно вдов и бездетен.

Привели лошадь, Василий с Коровиным сели в кузов, на козлы править — красноармеец. Около речки, промерзшей до дна, Коровин велел остановиться. Тут вдоль линии стояло несколько бугров очень правильной формы, занесенных снегом. Скорей всего можно было подумать, что это свален балласт или песок для ремонта пути, но Коровин сказал:

— В них вода.

— Вода?! Тут?..

Куда правдоподобней было то, что за буграми прячется белогвардейская засада. Василий знал немало случаев, когда благообразные чистенькие старички, вроде Коровина, с честными глазами, с добрыми мирными лицами, с тихим голосом, оказывались предателями.

Коровин начал рассказывать, что тут кругом в земле лежит слой вечной мерзлоты, земля оттаивает только сверху на два-три метра. Сейчас, в половине зимы, самая любопытная картина: сверху — мерзлый пласт, ниже — талый, под ним — опять мерзлый. И вот талый находится в очень стесненном положении. Действует тут простой физический закон: вода при замерзании увеличивается в объеме. Чем толще делается верхний мерзлый пласт, тем сильнее нажимает он на талый. Наконец, в талом пласте наступает нестерпимая теснота, и вода (а тут у речки весь берег пропитан водой) прорывает где-нибудь в слабом месте верхний мерзлый слой. Получается бугор. Сверху у него ледяная корка, а ядро жидкое. Пробить корку — вода ударит фонтаном.

— Ну, что скажешь, товарищ комиссар? Сказка?

— Скоро узнаем. — Василий велел красноармейцу поворачивать обратно. Он замечал подобное этому около Игаркиного зимовья: на гладком месте вдруг за одну зиму возникали бугры. Только там они были гораздо меньше забайкальских (вроде могильных холмиков), и что внутри у них — он не догадался посмотреть.

— Ну, хорошо, — сказал Василий Коровину. — Я пригоню паровозы. А если в буграх не окажется воды? Как с тобой быть?

— Как угодно. Я знаю: вода есть. Бугры у меня на глазах выросли и все еще растут. Вот когда остановятся, тогда и там, кроме ледку, ничего не найдешь. А пока что… вовремя подоспели, товарищ комиссар.

Паровозы придвинули к буграм, продолбили ледяную корку, и действительно из бугров хлынула вода.

На четвертый день пурга стала тише. Василий надел полушубок, шапку-ушанку, высокие сапоги из оленьего меха. Мариша спросила, куда он так наряжается.

— Пойду посмотрю, как там живут. Пурга-то, может, продует еще с неделю. Сама знаешь здешние ветры. И Борденкова вышлю. Не то захватит весна где-нибудь на полдороге. Пойду, вышлю. Доедет, молодой.

Мариша хорошо знала игарские пурги. Однажды пурга дула семь суток. Выходя за дровами, за льдом, Мариша обвязывалась веревкой, другой конец веревки был прибит к дверному косяку.

— Подожди-ка… — Мариша достала рюкзак, положила в него каравай хлеба, три банки консервов, кусок вяленой рыбы. — Надень-ка, на!

— Я? Зачем? Город-то весь триста метров.

Мариша сказала, что триста метров в такую пургу могут стать очень далеким путем. Напомнила случай с плотником Жаворонковым. Была у Жаворонкова невеста Маша, жила в соседнем бараке, через пустырь метров в сорок. Вот так же задула пурга. Затосковал Жаворонков по Маше, пошел проведать. А через два дня, когда пурга затихла, нашли его замерзшим под другим берегом Енисея, о сугробе.

— Он, наверно, все про Машу думал, а надо было и о ветре помнить.

Василий толкнул дверь. Она приоткрылась и снова захлопнулась, ухнула, как пушка, с потолка сыпануло землей.

— Ветерок-то, ого!..

Он отошел к столу, некоторое время посидел там задумчиво и молча, как перед долгой разлукой, потом взял и надел рюкзак, поцеловал Маришу, дочурку, подумал: «Так оно, пожалуй, лучше будет. Не для того жил тридцать семь лег, был в тюрьме, в ссылке, воевал, наконец — не для того и сюда приехал, чтобы погибнуть, как влюбленный Жаворонков». Тряхнул сумку — было тяжеленько, — усмехнулся: с этим можно и в далекий путь.

Ветер с такой силой прижал дверь к косяку, что Василию пришлось отдирать ее, навалившись всем телом.

Шел, увязая в рыхлом снегу где по колено, где выше, и все помнил: «Ветер должен дуть немножко в левое плечо… А Жаворонков определенно сам виноват, слишком много думал про Машу».

Впереди в белом месиве снега что-то затемнело. «Ага, пожарный сарай, через дом — Борденков».

Борденков лежал на лавке и старался угадать по шуму за окном, затихает ли ветер или усиливается. На полу у порога лежал Большой Сень, курил корешковую трубку. Он вызвался проводить Борденкова до Туруханска. Там уже четвертый месяц учился на кооператора его сын Кояр.

Медленно попыхивая трубкой, Сень думал о встрече с Кояром, о том, что снова пойдет в домик для гостеванья. Поведет его угощать и рассказывать о революции, о Ленине уже не чужой человек, а родной сын.

— Вот и доверяйся: на улице солнце, а они дрыхнут, — говорил Василий, обивая с ушанки снег. — Я думал, они давно в дороге. На улице-то скоро весна грянет. Ну, деятель, есть у тебя памятная книжка? Доставай!

— И не одна. — Борденков достал две книжки.

— Запиши в обе, спрячь по разным карманам. Одну потеряешь — другая сохранится. — Василий снял рюкзак, спросил: — А чем кормитесь?

Они ели продукты, заготовленные на дорогу. Было у них два мешка консервов, рыбы, икры, сухарей.

— Тогда не буду угощать. — Он облокотился на стол. — Ну, деятель, записывай. Обязательно разыщи инженера Коровина. Зовут, кажется, Николаем Ивановичем, в крайнем случае — наоборот, это я точно помню. Погляди, поговори, других спроси и, если надежен, вези сюда.

Василий рассказал, как добывали они с Коровиным воду из мерзлотных бугров.

— Только этого самого… Сдуру привезешь какого-нибудь однофамильца, прощелыгу.

— Где искать его? — спросил Борденков. — От моря до моря?

— Надо будет — обыщешь и от моря до моря. Спрашивай в путейском комиссариате. Коровин по железным дорогам работал. Стар, от семьи уезжать не захочет, денег много запросит… не жалей денег, забирай семью! Да страхи там разные не разводи.

— Знаю.

— А я другое знаю: захочет иной героем показаться, и ну, пошел… Зима в Игарке девять месяцев, морозы пятьдесят градусов, рядом Ледовитое море, — до белых медведей договорится. У меня чтоб не было медведей!

Велел записать про агронома.

— Тут я никого не знаю, тут полагаюсь на тебя.

Спросил Сеня, готовы ли у него олени и нарта. Сень сказал, что нарта стоит возле дома, прикрытая брезентом, а оленей, пожалуй, полон город. Олени тоже не дураки: раньше — как задует пурга, лезут в кустарник, прячутся под обрывистыми берегами, а теперь — идут прямо в город, спасаются от ветра за домами, за бараками.

— Так и живут всю пургу голодные? — удивился Василий.

— Зачем голодные? Сходят в лес, покушают и — обратно в город.

— А ты не выдумываешь?

Сень распахнул дверь, крикнул что-то, похожее на «чок-чок», и на косматой волне снега и холодного ветра, хлынувшей в комнату, всплыла рогатая оленья голова. Олень шумно потянул воздух, шлепнул черными губами. Сень поднес ему на ладони щепоть соли.

— Кушай и молчи. Расскажешь — все здесь будут. Такие умные стали, как люди, — и другой щепоткой соли выманил оленя на волю.

От Борденкова Василий пошел дальше по городу. Ветер дул порывами, иногда налетал такой плотный, как вода, тогда Василий приостанавливался и склонялся на этот ветер грудью, как на морскую волну.

Он зашел в больницу, спросил, как поправляются больные. Потом в барак к семейным рабочим. Здесь оставил консервы и вяленую рыбу, для ребятишек.

Уходя, сказал им:

— Ну, ничего, недолго тосковать осталось. Скоро в снежки будем играть.

Борденков и Сень выехали вечером. В воздухе кружились последние запоздалые снежинки. На чистом небе лежало большое желтоватое кольцо, в кольце — холодная зеленоватая луна, вокруг нее сгрудились звезды.

— Э-ге… Луна поставила чум, будет большой мороз, — сказал Сень и повернул оленью упряжку за реку, к Старой Игарке.

Колхозники сидели у Вакуйты. Пурга на четыре дня приостановила в колхозе всякую работу, и колхозники договаривались, кому что делать: кому вязать невода и сети для весеннего лова, кому обрабатывать добытую за зиму пушнину.

Для Сеня освободили место за столом, рядом с Вакуйтой. Но Сень отказался садиться. Он спросил, для чего собрались колхозники, и потом сказал, что раньше всего надо подумать об оленях.

— Луна поставила чум. Скоро придет мороз. Снег покроется ледяной коркой. Оленям трудно будет добывать корм. Оленей надо перегнать в лес; в лесу снег всегда немножко рыхлый.

Сень приоткрыл дверь, захватил горсть снегу, мягкого и липкого, как тесто, скатал из него шарик и подал Вакуйте. Шарик побывал у всех, у каждого оставил по капельке своей жизни и вернулся к Сеню маленьким орешком. Сень положил орешек на ладонь и сказал:

— Оленей надо в лес, на рыхлый снег. Погубим оленей — и колхоз наш погибнет. — Он повернул к собравшимся мокрую ладонь, где снеговой шарик окончательно растаял. — Вот будет наша жизнь.

Сень попрощался с колхозниками, они пожелали ему счастливого пути, потом поплотней запахнул доху, вышел к нарте, ожидавшей ого у крыльца, и пустил оленей галопом, чтобы наверстать упущенное время.

XIII

Из Туруханска Борденков ехал на перекладных, где на оленях, где на собаках, от Подкаменной Тунгуски — на лошадях. На двадцать восьмой день уже по надледной воде, закрывающей лошадям щетки, приехал в Красноярск.

Здесь, в земельном управлении, ему назвали с десяток хороших агрономов. Сами агрономы были на участках. Борденков знакомился с ними по анкетам и отчетам и выбрал для Игарки Христину Гончаренко. В далеком таежном районе, у северной границы земледелия, где испокон века знали только ячмень да картофель, Христина вырастила капусту, свеклу, морковь и брюкву. За три года работы она получила две премии. Газета напечатала о ней большую хвалебную статью.

Христине в тайгу послали вызов: приезжала бы немедленно в Красноярск, переводится на новое место.

Борденков уехал в Москву. Против ожидания, он быстро напал на след Коровина. Кое-что рассказали ему в путейском комиссариате, кое-что — в тресте по проектировке новых городов; и, наконец, в комиссариате коммунального хозяйства — остальное, что было нужно: Коровин жив, работает по жилищному строительству, имеет печатные труды о градостроительстве и благоустройстве. Но уже стар, особенно заметно постарел в последнюю зиму. Весной, вместо того чтобы ехать в командировку на строительство, взял отпуск, живет на даче, в подмосковном колхозе «Факел революции».

Дачу Коровина только с очень большой натяжкой можно назвать дачей. Это — самая заурядная деревенская изба в три окошка. Нет при ней ни террас, ни балконов, и стоит она в деревне, в восьмидесяти километрах от Москвы. Кругом поля, небольшие перелески, где перемешалось все, что растет в московской полосе: ели, березы, сосны, дубки, черемушник, орешник, вереск. Около деревни протекают две речонки: Молодильня и Задериножка. Молодиться ни в той, ни в другой нельзя — такие они мутные, глинистые, а переходя, не надо задирать ногу — такие они маленькие.

Дачу купила жена Коровина в голодном девятнадцатом году, когда сам он скитался по Забайкалью, отдала за нее лисью шубу и два венчальных колечка. В сорок пять лет, никогда до того не зная, что — рожь, а что — пшеница, она решила заводить свой хлеб.

К приезду мужа у нее было уже порядочное хозяйство: загон ржи, огород, поросята, куры. Сама она выглядела, как заправская крестьянка, ходила в подоткнутой юбке, руки были в мозолях и трещинах, говорила больше о росах и дождях, о солнечных закатах, какие из них к теплу, а какие к холоду. В деревне ее считали своей и звали теткой Серафимой.

Сын ее, восемнадцатилетний Ванюша, учился в лесном техникуме. Серафима Петровна радовалась, глядючи на него: «Кончит техникум, будет лесничим. Будет у него свой огород, своя лошадь, свое сено».

Вернувшись из Сибири, Коровин месяца три жил на даче, потом получил работу, квартиру и переехал в Москву. А Серафима Петровна отказалась, так и прожила до смерти в деревне, продолжая сеять рожь, сажать картофель, разводить поросят и кур, так и не поверила в прочность городской жизни, не осмелилась перейти со своего хлеба на покупной.

Умерла она осенью в тихий голубой день бабьего лета. Когда бросили на гроб первый ком, сын подхватил отца под руку. Вот с этого и началось. И домой сын вел его под руку. В тот день Коровина записали в старики, схоронили его молодость.

На службе начали уступать ему стул, обед подавать без очереди, а когда заикнулись о командировке в Туркестан, начальник сделал вид, что не расслышал, и заговорил об отпуске.

— В прошлом году вы когда отдыхали, зимой? Нынче можно летом.

— Я хочу сегодня, — сказал Коровин.

— Можно.

— Я хочу на два месяца.

— И это можно.

— С сохранением содержания, — запрашивал Коровин. Ему хотелось, чтобы отказали, и тогда он поехал бы в Туркестан.

Но ему дали и два месяца с сохранением содержания и, кроме того, сказали, что могут дать еще бесплатно путевку.

От путевки Коровин отказался: он не инвалид.

— Зачем ждать, когда станете инвалидом?

— И торопиться записывать меня в инвалиды не следует. — Коровин погрозил пальцем. — Не следует, — и вышел, оставив начальника в недоумении.

Борденков взял в своем управлении мотоцикл и поехал в «Факел революции». Километре на семидесятом от Москвы он свернул с шоссе на разбитый телегами глинистый проселок и заплутался среди множества поворотов, перелесков, речек, мостков и колхозов. Он нашел «Маяк революции», «Пламя революции», «Тринадцатую годовщину революции», а вот «Факел» точно сгорел. Тогда Борденков начал спрашивать Коровина. Дело пошло как будто ладней: первый же встречный сказал, что знает Коровина, и велел ехать в деревню Вихорево, по-новому, может быть, и «Факел»; а лучше всего поискать Коровина в лесах.

— В лесах? — удивился Борденков. — Там ему вроде нечего делать…

— Как так нечего? — в свою очередь, удивился встречный. — Самая жаркая работа. Иван Николаевич частенько и почует в лесу.

— О ком ты говоришь?

— Об лесоводе. Один у нас Коровин — лесовод.

— А мне нужен инженер Николай Иванович Коровин.

— Инженера не знаю.

Снова повороты, мостики, рытвины, снова «Маяк», лесовод Коровин…

Николай Иванович Коровин катался на велосипеде по тем же полям, что и Борденков. Выехал он с утра и вернуться решил не раньше заката, хотел доказать, что напрасно толкают его в «старички», в инвалиды. «И на самом деле, какой же я старик, — рассуждал он, — если вот могу так, целый день, на одном куске черного хлеба? Дай бог молодому. Человеку всего шестьдесят годов, все передние зубы целы, и вдруг выдумали: старик…»

Край солнца коснулся далеких холмов. Коровин повернул к дому.

Навстречу ему выбежала внучка, шестилетняя Аленка.

— Дедушка Николя, ужинать! Дедушка Николя!

— Начинайте, я приду. — Коровин сел на крыльцо отдышаться.

Аленка высунулась из окна и начала пугать, что ужин остынет, папа с мамой рассердятся и отдадут ужин кошкам.

Коровин продолжал сидеть, украдкой поглядывая на окно, как там сердятся… Пускай посердятся… Мы еще не такой бунт поднимем.

— Дедушка Николя, пойдем? — Внучка выбежала на крыльцо, протянула руку, как это иногда делали папа с мамой. — Держись, дедушка Николя!

Коровин схватил внучку за руку, потом взметнул на плечо.

— Пошли… Обезьянка!

После ужина сын и сноха ушли в соседний колхоз на собрание. Николай Иваныч и Аленка остались домовничать. Он сел писать новую статью, она переводила картинки из книги «Мороз, красный нос». Она то и дело поглядывала на дедушку озабоченно и внимательно, ей хотелось изобразить на картинке дедушку-мороза таким, чтоб он был как живой, точь-в-точь как дедушка Николя. После долгих трудов она добилась некоторого сходства и, счастливая удачей, решила чем-нибудь осчастливить и дедушку, обхватила его за шею и сказала:

— А ты ведь у нас красивый.

— Да ну?

— Верно. Весь седенький, седенький. — Она погладила ему бороду. — Тебе холодно?

— Нет.

— А мама говорит, холодно. Видишь, все окошки закрыла. Будет холодно — ты свяжи из своей шерсти перчатки, — посоветовала Аленка и забралась к Коровину на колени. — Ты не прогонишь меня спать до папы и до мамы?

— Не прогоню.

Аленка вытянулась, разбросала руки, уснула. Коровин отнес ее в постель и вышел на крыльцо.

Было лунно, утоптанная тропинка, убегавшая с улицы к реке через зеленый лужок, белела, как позабытая холстина. Пахло мятой, душистым колоском и свежим караваем. В поле, около темной стены лесов, однообразно жужжала машина, напоминая вентилятор.

«Кого это носит в такую пору?» — подумал Коровин. Машина из полей вырвалась на лужок и по тропинке-холстине подкатила прямо к Коровину. Борденков, не слезая, спросил, какая деревня.

— Вихорево.

— А колхоз?

— «Факел».

— А вы, случайно, не Коровин?

Николай Иванович распахнул чесучовый пиджачок, заложил руки за жилет и ответил, смеясь:

— Не случайно, а постоянно Коровин. Что вас пригнало в полуночь с таким громом?

— Лесовод Коровин. — Борденков рассказал о своих злоключениях. — Я этого лесовода по косточкам проклял.

— Напрасно: лесовод-то — мой сын. Зря гоняли.

Борденков сперва умылся, потом уже сказал, что Коровина приглашают главным инженером в Игарку.

— Игарку? — Николай Иваныч долго и весело смеялся, позабыв, что за тоненькой перегородкой спит Аленка. Борода и волосы у него так прыгали, что, казалось, вот-вот осыплются. Когда вернулись сын и сноха, он повелительно крикнул им:

— Стойте! Последний анекдот: меня зовут в Игарку.

Коровин попросил сноху поставить чай, а Борденкову велел вкатить мотоцикл во двор.

— Так я не выпущу вас. Пейте чай и садитесь рассказывать!

— А потом поедем?

— Это — как соврете.

— Папа, неужели, в твои годы, при твоем здоровье… — Сын пожал плечами. — Это вот действительно будет анекдот.

Рассказ про Игарку тянулся вплоть до рассвета. Коровин постоянно прерывал его: «Интересно, забавно!» Раза два он стучал в перегородку, за которой спали сын со снохой, и спрашивал: «Вы слышали? Не слышали? Спите? Ну, ладно, я завтра перескажу».

Когда Борденков рассказал все, что удалось вспомнить, Коровин потер ладошкой о ладошку, взял карандаш, бумагу и сказал:

— Та-а-ак… Если все это сконспектировать, то получится: Игарки пока еще нет, она только в замысле, в мечте. — Карандаш нарисовал кружок. — Но через год-два… — Кружок наполнился домиками. — Для этого есть все условия, нужны только соответствующие люди.

— Да, нужны люди.

— Про меня, значит, думают, что могу соответствовать?!

— Уверены, что вы можете сделать очень много.

— Оно, конечно, интересно бы повоевать с мерзлотой. Я ведь пробовал. — Он распахнул окно и сломил ветвь черемухи — ненужную ветвь… При ветре она билась о стекло, и стекло жалобно звенело. — Нет, поздно.

— Не понимаю, почему поздно.

— На год — на два не стόит. Квашню только разведешь. А дольше мне, пожалуй, не выдюжить. — Коровин достал из шкафа папку, набитую пожелтевшими листами, перебирал их и говорил: — Многие думают, что раз мерзлота вечная, то, значит, и неизменная, мертвая. Чепуха! Она живая. Можно так сказать: она спит, а сама чутко слушает, что на ней делается. И чуть что не так, не по нраву ей, накажет. Это надо твердо помнить. Говорят, надо бороться с ней, уничтожать. Ошибка. Иной раз выгодней охранять, держать ее, так, как есть, без изменений, не давать просыпаться. Потом у нас все — мерзлота да мерзлота, а вот верхний деятельный слой, который ежегодно оттаивает, забывают. А в нем совершаются удивительные и серьезные явления.

В доме проснулись. Иван Николаевич прошел к отцу.

— Вы что ж… не ложились? — спросил он и подсел к Борденкову. — Скажите, кому это пришло в голову тянуть отца в Игарку?

— Начальнику нашего строительства.

— Старику шестьдесят лет, куда ж его к дьяволу на рога… — Иван Николаевич отошел к двери, оттуда обернулся к Борденкову, договорил: — За это судить надо!.. — И хлопнул дверью.

Борденков уехал. Когда замолкло жужжание мотоцикла, Коровин сел дописывать начатую накануне статью о градостроительстве, чтобы не думать про Игарку. Но не писалось. Он поминутно откидывался на спинку стула и задумывался об Игарке, о вечной мерзлоте.

«Сколько же у нас земли под мерзлотой… Много, много… Половина нашего государства. Речки и озера промерзают до дна, зимой ни капли воды, колют лед — и прямо в котлы, в самовары. А придет время и скоро, когда будем строить по-новому, с водопроводами…»

В полдень пришла телеграмма от Борденкова:

«Случае несогласия быть главным инженером телеграфируйте согласие заведовать станцией изучения вечной мерзлоты».

Писать Коровину стало еще трудней, точно вместе с телеграммой в дом залетел ветерок и старательно выдувает из головы мысли о градоустройстве.

Под вечер пришла вторая телеграмма:

«Приглашаем сына лесозаготовки».

Николай Иванович бросил недописанную статью под стол в корзину. «Вот и хорошо, правильно! О градоустройстве напишет Решетников. У него большая семья, ему нужны деньги, у него нет имени. Тогда у него будет имя».

Коровин отыскал дневники тех лет, когда работал в Забайкалье, и начал писать о вечной мерзлоте. «Напишу и пошлю в Игарку вместо себя. Пускай не обижаются». Вечером показал телеграмму сыну:

— И тебя зовут, а?

— Не поймают… — Сын разорвал ее. — Я им нужен, как июльский снег. Из-за тебя зовут. Видны ниточки-то, белые… Я — лесовод и лесоизводом не буду!

На рассвете постучали Коровину в окно. Он обозлился.

— Чего беспокоите в такую рань? Нет вам дня?!

— Не имеем права задерживать: молния.

«Просим консультантом на одно лето. В ноябре гарантируем возврат Москву», —

Борденков.

Николай Иванович оделся и пошел той дорогой, которой унесли покойницу жену. Дорога то взбегала на лесистые холмы, то падала в низменные луговинки. Это была старая запущенная дорога — кладбищенская, как называли ее. По житейским делам ездили новой, более короткой, а покойников почему-то всегда уносили по этой. На ней давно уже сровнялись все колеи и ухабы; деревья и кусты, искалеченные телегами, поправились. Пышно разрослись по дороге цветы и травы. Коровин нарвал на той дороге горсть цветов и положил на могилу жены.

«Лежишь… — мысленно сказал он. — А меня, знаешь, зовут… В Игарку, знаешь? Сам я, того… и не подумал бы. А вот нашли, приехали. И что может Коровин? Ничего не может, надо слушаться. Жизнь позвала, надо слушаться. Ну, лежи — и не сердись на меня, а я поеду, поживу еще маленько. Лежать ведь долго, а жить мало».

Он поклонился могиле и повернул обратно на кладбищенскую дорогу. Дома взял листок бумаги и начал перемножать 80×240×3, решил вычислить, сколько потратил силы на переходы по лестницам за три года работы в Комиссариате коммунального хозяйства. Работал он на четвертом этаже, куда было восемьдесят ступенек, каждый год, приблизительно двести сорок дней. Если считать на день по одному подъему и спуску, за три года он одолел 57 000 ступенек вверх и столько же вниз.

«Экая ушла силища!» — Коровин постучал в перегородку к детям.

— Агния, Агнюша!

Она прибежала, простоволосая, с зеркалом в руках. В голосе Коровина было такое нетерпение, что она забыла поставить зеркало.

— Что случилось?

— Собери мой чемодан!

— Какой?

— Самый большой. Еду в Игарку.

— В Игар-арку? — Она от удивления заикнулась, у нее дрогнули руки, зеркало упало. Отражение смуглолицей женщины с распущенными волосами разбилось вдребезги.

— Папа, подожди уходить! — сказал сын после ужина, сказал сухо, строго, как старший провинившемуся младшему.

— Слушаюсь… — Коровин поправил очки, приосанился. — Догадываюсь… Ну, говори!

— Чего тебе ни хватает? Что ты ищешь? — Говорил сын не торопись, с паузами, ожидал, что отец ответит. — Обидели на службе? Не ценят? Не внимательны дома, вот мы?

Отец молча ловил бабочек, которые залетали в дом с улицы на огонь лампы. Он отпускал бабочек обратно за окно, а они снова и снова летели на огонь.

— Туда, кажется, даже преступников не ссылают. А ты… Понятно, когда это делает молодежь, крепыши, охотники, таежники. Но ты… — Сын умолк; он мог бы сказать и еще много, но испугался, что наговорит обидного, непочтительного, несыновнего.

— Можно отвечать? — спросил Коровин. — И на службе ценят. Вот отпуск дали без единого звука. И вы, знаю, любите, бережете. А я все-таки уезжаю. Со стороны глядеть — странно. Живет человек, как у Христа за пазухой; стул ему подают, постель застилают, на ступеньке, на ухабинке сын подхватывает под руку, и даже внучка, шестилетняя внучка, так и дрожит над дедушкой: «Тебе не холодно? Дай помогу взойти на крылечко». Не жизнь, а рай. Мечта недостижимая. Но человек, счастливец этот самый, бежит из рая в тундру, в холод, на вечную мерзлоту. Потому что создали ему стариковский рай, а сам-то он не старик. И получилось: рай, забота, а ему это — покойницкий саван, вечное напоминание: «Ты скоро умрешь. Ты старенький, хиленький». Неправильно, сынок, любите, глупо бережете и цените. Я от вашей любви скорей сдохну. Вот посадили на два месяца в отпуск. Радуются, гордятся: «Какие мы хорошие, правильные, как старичка-то устроили». А что, если старичок от тоски, от безделья повесится? А? Что ты скажешь? Глупый старичок, тронулся? Нет, сынок, нет. Убили старичка вниманьем, заботой убили. Знаешь, всего надо в меру. В меру работы, в меру любви и заботы. Живое любит меру. Меру, сынок, нарушили. Мне вот исправлять приходится, в Игарку ехать.

— Какую же меру?.. Это же искрение… — сказал сын.

— Знаю. И на работе искренне, от всей души. Я за это не упрекаю. Я за другое: в старички записать поторопились. Это, знаешь, обидно. Это, знаешь, преступленье.

Сын пообещал изменить свое отношение. Коровин на это сказал:

— Тогда и говорить не о чем. Здоровый и не старый человек, строитель, мерзлотник едет в Игарку — естественно и нормально! Больше того, ему полагается быть в Игарке, это его гражданский долг. Отказаться — равно, что дезертировать.

XIV

Николай Иванович Коровин был еще под Москвой в колхозе «Факел революции» и обсуждал с Агнией Михайловной, что взять ему в дорогу, а в Игарке уже знали, что едет какой-то знаменитый Коровин. Борденков прислал молнию: «Нашел, везу Коровина». Радист, который принимал ее, почувствовал то ликование, с каким писал Борденков «нашел, везу», и, передавая молнию, спросил, кто такой Коровин.

Василий рассказал, как добывал он с Коровиным воду из мерзлотных бугров. Рассказывал он в конторе, при людях, и по Игарке пошло: «Едет Коровин. Скоро заживем». Из Коровина сделали профессора и чародея. Ждали его и радовались: «Приедет, избавит», у каждого было какое-нибудь свое неудобство. Землекопам было ненавистно долбить зимой и летом, особенно летом, мерзлую землю. Хозяйки мучились с водой: оказалось, что колодцы в Игарке невозможны, каждую каплю воды приходилось поднимать в гору с Енисея, и у водоносок ломило плечи от коромысел.

Вслед за печками начали шалить дома и бараки; строили их по всем правилам, стоять бы им лет пятнадцать — двадцать без ремонта, а они выстояли год и пошли гулять: один угол тонет в землю, другой лезет вверх, двери и окна перекосились, не откроешь.

Первым загулял барак, в котором жила Авдонина артель. Сначала, недели две, все шуршала на потолке земля и осыпались за обшивкой опилки.

«Мыши завелись, — думал Авдоня. — Эка тварь… Мы в шубах, в валенках и то иной раз замерзаем, а они в чем мать родила живут, и хоть бы что».

Шуршание день ото дня усиливалось, и Авдоня размышлял про мышей: «Плодушшие, знать, за один год развелось сколько, день и ночь ворохобятся». Потом к шороху прибавился скрип, а еще погодя немного — плач. Авдоня осматривал и подправлял пилы, все прочие спали. И долго были привычные звуки: шорох и скрип на потолке, звон пил под напильником да храп спящих, — как вдруг кто-то заплакал.

— Ге-ге… — сказал Авдоня, отложил пилу и разобрал над ушами волосы. Плакали где-то близко. Авдоня постоял над парнями. Они только храпели да сипели. Обошел вокруг барака, и там никого не было поблизости. Слазил на потолок, пусто и там; заглянул под нары, в печку, приложился ухом к полу, — плач и всхлип были в подполье.

— Дела… Как же втиснулся он туда, когда под пол и лазу нету. — Авдоня разбудил парней. — Послушайте, дурманы, что в бараке-то деется!

Называл Авдоня своих парней иногда лебедями, иногда дурманами — оба имени у Авдони звучали ласково.

Вся Авдонина артель была холостая, безбородая и безусая. Набирал ее Авдоня с умыслом: «Как-никак, а два года — большой срок. Женатый по жене затоскует, усатого на призыв позовут, пожилой, глядишь, свару со мной затеет». И не допустил в артель никого старше девятнадцати лет. Авдоня был в артели бригадиром. И по возрасту, и по своему положению, — к кόзлам с пилой он уже не становился, — его делом было наблюдать за работой, учить, подсчитывать выработку, получать деньги, а главное — держать острыми пилы. Сам Авдоня понимал свои права и обязанности гораздо шире: «Что отец в семье — то бригадир в артели». Он требовал от парней беспрекословного подчинения, учитывал расходы, не выпускал из барака без спроса, разрешал и запрещал знакомства, — сам отвечал на это постоянной заботой: чинил парням обутки, одежду, помогал покупать новое.

— Слышали? — спросил Авдоня.

— Слышали, вода хлюпает.

— А может, мертвяк. Поставили барак на могиле, легко ли держать на себе такую махину: сколько бревен, досок, печка, артель народу… Вот и плачет.

— Сказки, Авдоня, сказки! Весна, солнце, вода пробралась и хлюпает.

— А шуршит, скрипит кто?..

— Барак осадку дает. Не руками строен, вот и чудесит. Построить новый, на совесть, — все примолкнет.

К плачу в подполье привыкли так же, как и к шороху на потолке, и перестали его замечать. Но барак скоро напомнил о себе.

Однажды в самый разгар обеда треснуло и вылетело стекло в окошке, барак дрогнул, с потолка хлынула ручьями земля. Вся артель выбежала на волю: не прихлопнул бы, окаянный, живьем!

— Ну, что, барак чудесит, осадка? — Авдоня подморгнул на покосившийся барак.

— Самая явная осадка.

— Осадка-то явная, и крыша набок съехала. Только вот от чего такая осадка… Уходить надо поскорее.

— Уйти, знамо, лучше, — согласились парни. — Мало радости жить в такой кособене.

Авдоня обулся в новые лапти и пошел к дяде Васе.

— Мое почтение! Старшой буду над пильщиками.

Дядя Вася встал и поглядел через стол, как Авдоня обут.

— Почему в лаптях? Где сапоги, износил?

— Сапожки-то? На гвоздике висят.

— Сними с гвоздика и надень на ноги!

— Неужто в будние дни в сапогах разгуливать? Во всю жизнь по будним не надевывал.

— Привыкай. Здесь без сапог живо скрючишься.

— Жизнь-то моя грошовая, не стоит сапожков.

— А ты знаешь, сколько она стоит?

— Да как тебе сказать… дело темное. Скажи, как ты ценишь, — Авдоня навострил ухо.

— Ты что получил?.. Сапоги, ватную куртку, брюки, полушубок, шапку. Скоро квартира теплая будет и кровать в ней настоящая. И все это против жизни ничего не стоит. Неудобно даже ставить рядом с жизнью.

— Вон ты как… Ну, спасибо! Сапожки, выходит, отвисели. — Авдоня вздохнул. — Истрепляются скоро, жалко.

— Новые шьются, не жалей.

Авдоня рассказал, какие чудеса творятся в бараке, упомянул про темную силу.

— Без молебна барак-то строен. Темной силе вольготно кудесить.

— Какая там темная сила! Мерзлота гуляет. Темную силу забыть время, — упрекнул Авдоню Василий. — Скоро пятнадцать лот, как в революции живем, а у тебя все темная сила.

— Пускай мерзлота. Не хочу я и с мерзлотой знаться! Разреши, мы сами для себя сгрохаем домишко, по своему уставу.

— Инженеры, техники обидятся, у них — планы, проекты.

— Мы где-нибудь в сторонке, подальше от инженеров, от планов, от мерзлоты.

— Особенно от мерзлоты, — дядя Вася наклонился и скрыл усмешку, — она самая ядовитая.

— Во-от, место уж больно плохое, не из чего выбрать. Плоше этого места я не видывал.

— Значит, глядел плохо. Хорошее место. Леса-то по Енисею видал?

— Леса, верно… аж свечи. У нас в Вятке таких лесов нету, а сторона считается самая лесная.

— И зря стоят эти свечи, ни тепло от них, ни ясно. Где стоят, там и гниют. А за морем, в чужих странах, лесов — шиш один. Дом построить, пароход, вагон, шпалу положить — за лесом к нам тянутся. Вот, вместо того чтобы гнили наши свечи, мы их туда сплавлять будем. За денежку.

Авдоня одобрил:

— Праведно. Нет дураков даром отдавать.

Василий открыл окно, показал на реку.

— Здесь — линия. До нее любой пароход из любого моря веди, Енисей поднимет. А выше поведешь — оглядывайся. Вот мы и ставим Игарку.

— Праведно! — Авдоня подбежал к окну, глянул в оба конца реки. — Праведно! Лес до Игарки сам собой доплывет, а мы тут разделаем его и кликнем: «Гоните пароходы и денежки!» Я думал, сказки про пароходы сказывают, думал, зачем они в такую даль поедут. Думал, для всяких раскулаченных Игарку строим, вроде тюрьмы.

— Напрасно. В придачу к лесу есть рыба, пушнина, каменный уголь. А ты: место, место… Ходи в сапогах, ноги будут в тепле, сухие, и место другим покажется.

— Вот оно, пошто сапоги нам дают. — Авдоня погладил бороду. — Домишко-то разреши поставить. Сапоги носить буду и землю хаять перестану.

Чтобы не нарушать проектов и планов, Василий велел ставить домишко за городской чертой.

Авдоня строился. Под все четыре закладных бревна он положил по медному пятаку для богатства, для ограждения от нечистой силы трижды прочитал при закладке молитву «Да воскреснет бог и расточатся врази его», заговорил дом от ветров и бурь, от пожаров и молний… Печь складывал сам Кулагин.

Между тем старый барак покосился еще больше, дверь уже не притворялась, пол стал покатым. И, словно подражая ему, начали кособочиться и все другие дома и бараки, построенные в первое лето. Для выяснения, отчего происходит это, Василий назначил комиссию под председательством инженера Тиховоинова.

Комиссия обвинила во всем Борденкова: не учел особенностей грунта, нарушил проекты и расчеты, вообще строил небрежно, халтурно, лишь бы с рук сбыть. Василий до приезда Коровина и самого Борденкова решил оставить акт комиссии без движения.

Как и прежде, до революции, вслед за ледоходом из Красноярска, Енисейска и других побережных городов и сел потянулись в низовья реки, к Бреховским островам, рыбацкие караваны. По разным надобностям они приостанавливались в Игарке на часок-два, и весь свободный игарский люд сбегался тогда к пристани, кто поглядеть, не едут ли знакомые, кто узнать новости, кто раздобыть выпивки.

Первым эти караваны обычно встречал Большой Сень, ведавший рыбными промыслами нового города и постоянно живший на плаву, в моторном катере. К нему в первую очередь попадали и все новости, приходившие по реке.

На одном из таких караванов ему рассказали, что появился Ландур, отбирает у остяков ружья, одежду, пушнину, угоняет лодки. Сначала он бесчинствовал около Подкаменной Тунгуски, потом откочевал к Туруханску, скоро, пожалуй, нагрянет в Игарку.

— Кто видел его? — спросил Сень.

Оказалось, что из плывущих никто не видел, а слышали о нем многие. Слышали разное: Ландур — русский купец, который при царе владел всем Енисейским севером, а теперь прикидывается остяком; Ландур — остяк, но прикидывается русским купцом — носит суконную шубу на лисьем меху и бобровую шапку; Ландур — великан, громада, поддевкой можно закрыть целый семейный шалаш, а в шапку упрятать артельный котел; сам Ландур — обыкновенный человек, но одежда у него — верно — громада, должно быть, с чужого плеча, награбленная. И, наконец, что этот Ландур убил прежнего, теперь разгуливает в его наряде и под его именем.

— Спасибо! — одинаково всех рассказчиков поблагодарил Большой Сень, повернул катер к городу и вскоре пересказывал молву о Ландуре Василию Александровичу. Сам он был твердо убежден, что заявился Влас Потапыч Талдыкин, а остяка припутали к нему по ошибке, скорей всего из-за одежды. Ни один остяк и никто другой не согласится разгуливать под именем Ландура.

— Что ж, постараемся встретить по заслугам, — проворчал Василий с угрозой, спросил, есть ли в Игарке или поблизости у Ландура родственники, дружки, приятели, у кого он может обосноваться.

— Жена есть. Живет совсем близко от Игарки, всего сто верст. Правда, она теперь с другим живет.

— Это ничего не значит, — оборвал Сеня Василий Александрович. — Была женой — может стать снова. Сегодня, сейчас же поезжай туда на разведку. Потолкайся среди народа, будто бы ищешь место для рыбалки. Зайди к Ландурихе. Кого надо будет — угости!..

И вместе вышли из конторы на улицу. Сень направился к реке, Василий — к начальнику милиции. Под ногами то зыбилась и чавкала трясина незамощенных улиц, то вертелись брошенные кое-как, не прибитые кругляки, которыми настилали первые тротуары. На глаза будто живые, будто нарочно лезли покосившиеся строения.

«Гуляют… Мерзлота, дома, бараки, заборы, столбы, печи… все гуляет, — зло и горько раздумывал Василий. — И где-то рядом гуляет озверелый враг, Ландур».

Большой Сень вернулся через три дня и прямо с катера прошел к Василию в контору. Ему удалось кое-что разведать. Последний раз Талдыкин был у жены много лет назад, в ту самую весну, когда явился к Сеню под видом остяка. Он приехал один в лодке, в том же остяцком наряде, исхудалый, голодный, злой. И так торопился куда-то, что не присел отдохнуть, отказался даже от бани, а сразу, с порога приказал Лизавете и работникам собирать оленей и погрузить все движимое добро в нарты.

На другой день обоз из восьми нарт, сорока оленей и четверых людей — Ландур, Лизавета и два работника — откочевал в тундру. В доме оставили только мусор да лохань, полную помоев.

Шли все время на восход солнца. Верст через двести решили передохнуть с недельку, подкормить отощавших оленей. Но в первую же ночь один из работников сбежал, угнал десяток оленей и две груженые нарты.

Влас Потапыч испугался, что работник донесет на него большевикам, и отменил отдых. Дальше верст тысячу, до самой Хатанги, шли без дневок, как оглашенные. Неценный груз помаленьку сбрасывали, особо притомившихся оленей забивали на еду: ловить рыбу, стрелять зверя и птицу было некогда. К реке Хатанге привели только двадцать оленей и три нарты.

Начиналась зима, тундра подмерзла, выпал снег. Но река еще не закрылась льдом, и поневоле вышла долгая остановка. Огородили чум. Оленей решили больше не убивать. Работник промышлял на еду жирных осенних куропаток. Лизавета чинила истрепанную одежду и обувь. Влас Потапыч украдкой от работника сшил необыкновенную сумку и пояс из двухслойной кожи, а между слоев спрятал золото.

Замерзла река. Талдыкин решил опробовать, надежно ли утвердился лед, взял одну нарту, две тройки оленей на трудный случай и поехал на другой берег. Работник с Лизаветой видели, что перебрался он благополучно, потом заехал почему-то в кусты и навсегда скрылся там.

Сперва они подумали, что заблудился, а когда, не дождавшись, поехали разыскивать его, поняли, что скрылся обдуманно. За кустами была чистая тундра, где нельзя заплутаться, и след нарты уходил прямехонько на восход, именно в ту, в Якутскую сторону, куда и стремился Влас Потапыч.

Догонять было поздно: отъехал уже много, да и Лизавета не захотела: «Влас Потапыч не любит меня, не пойму, зачем и женился. Куда ездил, куда ходил — мне никогда не сказывал. Всю жизнь не по пути была ему. Вижу, надо расходиться».

И повернула свою упряжку к дому.

Обратно на Енисей пробирались год и приехали втроем. Бесплодная при Талдыкине, Лизавета родила хорошего сынка от работника. Он записал ее в жены, она стала считаться беднячкой и получила обратно конфискованный дом.

— Вот и все, друг, — уныло закончил рассказ Большой Сень.

— А мне пока довольно. Смог Ландур убежать — сможет и вернуться. Надо быть настороже, — отозвался Василий.

В Якутии Влас Потапыч представился остяком, и никто в этом не усомнился. Приехал он из остяцкой земли, на мелкорослых остяцких оленях, в остяцкой одежде, говорил, сюсюкая, как остяки. И назвался Большим Сенем потому, что это имя помнил тверже всех других, вслед за собственным.

XV

Была ранняя весна. Пароходы еще не ходили, и раскулаченных из Надпорожненской волости переправляли в город на телегах. Ехали только маленькие, взрослые шли пешком. Телега давалась на две семьи. Павла вез старик Борденков, отхлопотал для его семьи отдельную подводу. Дорога была тяжелая, и на буграх по щиколотку стояла грязь, а в ложках, в низинках — по колено. Борденков настойчиво уговаривал Секлетку присесть, передохнуть, — он и хлопотал-то об отдельной подводе только ради нее, называл милушей, сироткой, березкой, а девушка упрямо шла и шла, не отзываясь и не поднимая головы, повязанной ниже бровей темным старушечьим платком. Не отзывалась она и отцу с матерью и сама за сотню верст дороги заговорила всего один раз.

— Папаня, а выгнали нас за что? Что ты сделал? — спросила отца, когда он зачем-то поотстал от обоза.

— Ты сделала. — Павел во всем винил дочь: не накличь она Петра с Веньямином, все осталось бы шито-крыто.

— Неужто другой раз наказуют за пушнину с золотом? Отпустили из колонии — стало быть, расквитался?

— Расквитаешься… Доконают раньше.

— А нас-то сперва не брали ведь.

— Тебя вот надо было первую. — Павел ткнул Секлетку в бок. — Иди, гнида… Знал бы раньше — перервал бы тебе глотку. Мамку вякнуть не успела бы.

В городе высадили их у пристаней на пустой галечный берег. Каждый день прибывали новые партии. На берегу появились свое Забайкалье, своя Пермь, Волга, Украина. Павел редко сиживал дома. У иных не было ничего, кроме нескольких шагов берега, — ни костра, ни чугунка над ним, ни балагана, а говорили все: «надоело дома», «ушел из дома», «сидит дома». Павла «дома», не переставая, жевала Степановна: «Ну, винт, довинтился, докрутился!» Секлетка молчала, как немая.

«Молчит молчит — и вдруг сделает что-нибудь. Меня зарежет, матери перехватит глотку», — раздумывал Павел и уходил в «Пермь», на «Украину», узнавал слухи, сочинял и разносил свои. Забрел как-то к волгарям, подивился, зачем прислали их на Енисей.

— Пересохла, что ли, Волга-реченька?

— Да нет, зыблется, матушка, волнуется.

— А вас к нам. Удивляюсь. — Павел подергал плечами.

— Чему удивляешься?

— Тому, что в Волге не перетопили вас, на Енисей привезли.

— Неужели топить будут?

— А вы думали, жить оставят. Дурачки! Всех в реку, всех. Посадят в барки, доведут до порога, есть тут такой, обрубят канатики. Как орешки, все барки перехлопает. Затем, знать, и прут с Волги, что там выплыть можно. Здесь не выплывешь. — Сделал скорбное лицо и, не дав волгарям опомниться, ушел к Ивану Черных в «Казахстан».

До раскулачиванья Иван Черных жил у большой дороги из Семипалатинска в Алма-Ату, владел караван-сараем. Было у Ивана пятьдесят коней, двадцать верблюдов, до тысячи голов рогатого и мелкого скота и кусок степи величиной с хорошую волость. Начало богатству положил отец Ивана. В то время, когда вместо верблюжьих, троп из Семипалатинска в Алма-Ату повели конный тракт, отец за два пестрых ситцевых халата выменял у казахов, кочевавших около тракта, ненужную им каменистую лощинку и вырыл в ней колодец. Года через три вокруг колодца вырос обширный караван-сарай с лошадьми, верблюдами, бричками, с десятком ямщиков и работников.

Проезжие требовали хлеба, сена, мяса, а в каменистой лощинке была только вода, и старик Черных пошел к казахам торговать другую, сенокосную лощинку. Но казахи отказались продать ее, была нужна самим для выпаса. Тогда Черных решил застолбить лощинку самовольно. В июле ковыль по лощинке высох, стал горюч, как порох, Черных поджег его. Казахи еле успели угнать скот; кибитки, кошмы, сундуки с одеждой, мешки с шерстью остались в лощинке и сгорели. Когда пожар утих и казахи вернулись в лощинку посмотреть, не уцелело ли что-нибудь из кинутого добра, лощинка была уже застолблена и столбы отмечены черным выжженным крестом, тамгой Черных.

И потом, что ни год, у Черных — новая лощинка, новый водопой. Иван раздвинул отцовские владения далеко за горизонт, у него появились и непаханые ковыльные выгоны, и пшеничные поля, и заповедники, оставленные пчелам для медосбора.

Семья Черных была большая — Иван, его жена Дарья и восемь человек детей.

Иван с Дарьей сошлись против воли родителей и года полтора, до первого ребенка, жили без венца. А повенчались, Ивану вдруг пришло в голову, что Дарья может изменить ему: «У нее это просто. Сошлась же со мной под кустом, и с другим может». Не дожидаясь, когда Дарья выкормит первого младенца, Иван обременил ее вторым, потом третьим. Дарья была на шесть лет моложе Ивана и в молодости очень красива. Бывало, извозчики, когда и не надо, останавливались попоить лошадей, чтобы только взглянуть на хозяйку. Но через двадцать пять лет семейной жизни не осталось в ней от прежнего и следа. Она кашляла, ходила согнувшись, прихватывая руками грудь. На руках и на ногах у нее вздулись синие жилы.

Иван любил своих законных детей; Дарья не помнит случая, чтобы обругал или ударил кого-нибудь из них, но первого, Алешки, стыдился, как незаконного, и старался сбыть его то в гости к родственникам, то в степь на заимку. «Хоть и покрыт венцом, а все немножко незаконный, крапивник. Дальше от людей держать лучше», — рассуждал Иван про Алешку.

Ради этого высокого, лобастого, чернобрового красавца Алешки и ходил Павел к Черных. «Вот это дите, не то, что наша. Мне бы такого, мне», — завидовал он, слушая рассказы Дарьи Гавриловны, которые она насочиняла про своего первенца и любимца. Рассказывала она охотно и много.

«Алешка-то сам ведь раскулачился, сам. Его не неволили. Его оставить хотели. Когда задумали вывозить нас, Алешу в Совет позвали и говорят: „Так и так, мы знаем тебя. Отцу ты вроде чужой, в его дела не путался. Отец в ссылку пойдет, а тебя, если хочешь, в колхоз можем записать“».

Алеша спросил, куда меня пошлют, к кому припишут. Сказали, что меня, как жену, припишут к мужу.

«И далеко ли пойдут они?» — это опять мой Алеша.

«Да не близко».

«Ну, а солнце-то светит там?»

«Немножко светит».

«Ну, и меня пишите туда же, с матушкой. Я не оставлю матушку».

У Павла завтракали, когда при входе в балаган остановился Антон Куковкин, высокий босой мужик в мешковинных штанах и рубахе без пояса. При нем были две худенькие девчонки лет шести и семи, одетые тоже в грубую мешковину и тоже босые. Ноги, лица, волосы у них черны от грязи, и только по голубым глазам можно было думать, что мужик и девчонки белокожие и светловолосые.

— Тебе чего? — спросил Павел.

— Может, чего останется, — сказал мужик.

— Э, милай, не туда забрел. Сами последние крошки доклевываем. Знаешь, кто здесь?

— Знаю.

— А зачем прешься, если знаешь?

— Дочурки вывели. Давно жужжат: «Пойдем да пойдем Христа ради. Ты молчи, мы сами попросим». Уговорили вот.

— Просить не позор: отцы святые, мученики подаяньем жили. Только и тут соображать надо. Ну, кто подаст здесь? Сами нищие. Иди в улицы, в город, к счастливым, к вольным.

— Рад бы в рай, да грехи не пускают. Раскулаченный я.

Павел бросил ложку, смерил мужика и девчонок глазами, на берегу было сотни три раскулаченных семейств, некоторые приехали издалека, месяца по два провели в дороге, оборвались, облохматились, но такого видел первого.

— Врешь, морочишь, — сказал Павел. — Будь какой угодно раскулаченный, все равно что-нибудь есть: заплатка на штанах суконная, поясок гарусной. А ты — голь, перекатная голь. От самого от рожденья, кроме этих штанов, наверно, ничего не было.

— Да немного поболе-то было… А раскулачили, истинно! — Куковкин перекрестился.

Павел заглянул в чугунок и поманил Куковкина.

— Заходи. Чем богаты…

— Девчонкам плесни, сам-то я и хлебом сыт. Хлеб-то спасибо, дают. А приварку месяц не видали. Истосковались девчонки. Видишь, на Христа ради решились.

Павел отдал чугунок девочкам: «Все ваше, до дна», — пощупал на Куковкине дерюжку и спросил:

— И где же такие кулаки проживали?

— Слыхал Каму?

— Сам немножко с Камы, по прадеду.

— Ну, жили мы там в починке… Леса у нас не уступят сибирским. Города, села, деревни большие редко. Все починки домов в пять, в семь. В нашем четыре было. Как началась эта самая коллективизация, приезжают и к нам из волости, из города. Человек шесть, а нас, говорю, всего четыре хозяина. Ну, собранье. Так и так… Свозите и ссыпайте все в одно место. Мы упрямиться не стали. Починок наш дружный был, у нас и раньше была своя коллективизация: хлеба попросишь — не откажут; скот по очереди пасли. Пастуха нанимать к четырем коровам не будешь ведь. Гостились все, свадьба ли, престол ли, празднуем всем починком. Кто родня, кто не родня — не разбирались. Ну, опросили нас, переписали. Потом спрашивают: «А кулак из четырех который?» — «Нету, говорим, такого. Мы все одинаковы». И верно, лошадей, коровенок — по одной, земле каждые три года передележ делали, молотили руками, жали серпом, в лавочку ходили на другой починок. Разнились только ребятами да баранами, и то не сильно. «Нету, говорим, наш кулак, пожалуй, на другом починке живет». На лавочника намекаем. «Как так нету? Быть этого не может. Наукой доказано, что в крестьянстве три звания: бедняк, середняк и кулак. И в каждой деревне всякое званье есть обязательно». — «Простите, говорим, если глупо скажем. Мы — люди лесные. К примеру, в деревне два дома либо один, из кого эти звания получаются?» Они как зашумят: «Кто у вас кулак? Сказывай! Вас четверо, и наука имеет к вам полное применение». Заставили нас выкладывать все друг про друга. Выложили. У всех: коровенка одна, лошаденка одна, ребят двое-трое, овец три-четыре штуки. Рожь жнем стоя, овес на коленках. Ржи у нас получаются порядочные, а овсы… То ли земля наша не глянется им, земля у нас глинистая, с белью, то ли от лесов порошит на них какой-нибудь пакостью. Лучше не сеять. Курица зайдет — видно. Жнем их на коленках, серпом прямо по земле водим. А чтобы на коленках волдыри не вскакивали, обнизываем коленки тряпками, а то еще надеваем старые шапки. Тряпье, как ни привязывай, сползает, а шапка вроде бы на голове сидит крепко.

Уехали. Живем мы, семена в один анбар ссыпали, лошадей и коров дома держим, хлева для них подходящего нету. Кур согнали в общий курятник, только они в первое же утро по своим дворам разболтались.

Не едут. Думаем: наверно, нашего кулака нашли где- нибудь. Вдруг бац, ночью звон у меня по окошкам. Бегу, открываю ворота. «Руки вверх! Ни с места!» — командуют мне… Поднял я руки, гляжу: у ворот телега и две верховые лошади. Трое мужиков. Один знакомый, Степка, сын лавочника из соседней деревни. Незадолго Степка этот от отца отрекся. На весь уезд написал в газете: «Отрекаюсь и ничего общего не имею». Через это забрал он большую силу в нашей волости. Степка при мне остался. Двое других кинулись в избу и выносят девчоночек, выносят, в чем они спали. Кинули девчоночек в телегу и поехали. А я, как теленок за матерью, сам иду.

Осмелился я, спросил, куда и за что гонят нас. Разъяснили, что кулак я, наемным трудом пользовался, и вот раскулаченный. Я в другой раз осмелился и говорю: «А не ошиблись вы, дорогие товарищи, воротами? Наш кулак в другом месте живет». Степка как зыкнет: «А кто бабушек да посиделушек наймовал?!» И хлесть меня поперек спины плеткой. Дело-то, видишь ли, такое: я второй год вдовый; надо мне в лес, в поле, ну, я веду девчоночек к соседям, либо к себе зову какую-нибудь слободную бабушку. Само собой, кормил посиделок-то, деньжонок давал им. Даром сидеть — день годом покажется. Сам я по простоте рассказывал, как маюсь. Думал, сочувствие будет. Когда уезжали мы — весь починок ревмя ревел. И до того, как овдовел я, жалели нас, девчоночек иной раз нарасхват брали: «Мы посидим, мы доглядим». А тут… и мужики не хуже баб ревели.

Девочки захныкали и прижались к отцовским коленям.

— Давно не рассказывал, думал — позабыли, ан помнят. — Куковкин посадил девчонок на колени. — Глупые… Теперь не тронут, теперь мы далеко.

— Так-таки и увезли в одних портах, босиком, как выбежал?

— В одних, босиком.

— И деньжонок не успел захватить?

— Сто рублей было, все остались на божнице.

— А нас по-благородному. И денег и хлеба разрешили. Я, к примеру, пудов двадцать всякого добра имею. — Павел перечислил добро: одежа летняя и зимняя, постели, обутки, самовар, посуда — и закончил: — Мы супротив тебя счастливцы. Нам жить можно. — И действительно, начинал чувствовать что-то вроде счастья.

Девочки насторожились, перестали есть. К ним подсела Секлетка, погладила грязные, клочковатые волосы.

— Ешьте, ешьте! И завтра приходите, завтра баня будет.

Они пришли. Секлетка нагрела воды, раскинула из двух одеял балаганчик и помыла там девочек. Старшая оказалась смугловатая, русая, младшая — и телом и волосом белая, как молоко.

Потом, закутав девочек в одеяло, Секлетка выстирала им платья.

Платьишки были странные, без воротника, без рукавов. Старшая объяснила Секлетке, что это не платья, а станушки, их носят под платьем.

— Рубашки?

— Ну, рубашки. Платья дома остались, платья были кубовые.

Скоро Куковкин стал у раскулаченных самым известным человеком. Одни, вроде Павла, ходили к нему радоваться: «С нами милостиво обошлись. Нам горевать стыдно». Другие злобствовать: «Вот она, советская власть, младенцев грабит». Законники учинили Куковкину допрос и решили: Куковкин — бедняк, самое большее — середняк (в бедных пермских местах счет идет по-своему), раскулачен неправильно, и советовали хлопотать о возвращении домой.

На берег к раскулаченным пришла комиссия из трех человек: два от городских властей, третий от Игарского строительства, Григорий Борденков. Они вызвали из каждой семьи по одному человеку — самых старших, — отвели их немножко в сторону и объявили, что раскулаченных повезут в Игарку. Потом Борденков зачитал, кому в какую баржу грузиться, и предупредил, чтобы, во избежание лишней давки и суматохи при посадке, табор загодя разделился на три части, согласно спискам.

Вернувшись в свой балаган, Павел сказал:

— Мать, слышь, судьбина-то какая выпала нам — в Игарку назначили.

Степановна оглядела мужа пристально, с ненавистью — она считала его одного виновником всех семейных бед, — заметила, что он возбужден, почти весел, и прохрипела, как ножом по железу:

— Обрадовался, дурак.

— Ты не ярись, ты прикинь, — продолжал задумчиво и миролюбиво Павел. — Наша ширяевская судьба явно в Игарке. Отец доживал там, брат Егор — там. Сестрица Мариша здравствует там. И нас туда же, к Марише в гости, — он пугливо, сдержанно хохотнул.

— Угостит кочергой по шее.

— Сперва, может быть, и кочергой, а потом, даст бог, смилуется. Кровь-то одна.

— Ширяевы не понимают родной крови, — отрезала Степановна. — Знато, ни за что бы не породнилась с тобой.

— Разойдись!

— Обвешал ребятами да пустил по миру, Христа ради, а теперь: разойдись. Нет уж, придется мыкаться до гробовой доски.

Павлу стало невыносимо слушать озлобленный скрипучий голос жены, он круто повернулся и ушел в табор. Шел, виляя между поставленных густо, без всякого порядка балаганчиков, ободряюще кивал всем и говорил:

— В Игарку поедем, в Игарку. Там у меня сестрица живет, родная.

Его и радовало, что поедет к Марише: все же мы одного отца-матери. И тревожило: как-то примет сестрица? И было захватывающе интересно: стольких Ширяевых жизнь свела почему-то в Игарке. И успокоительно: Игарка, знать, наша ширяевская судьба.

Узнав свою судьбу и примирившись с нею, Павел задумал помочь Куковкину найти свою. Он зазвал его в балаган Ивана Черных и сказал:

— Обрисуй-ка еще разок свою жизнь. Алеха будет строчить прошение. Борденков здесь покуда, сунешь прошение прямо в руки ему. Борденков мне — свой человек. Я укрывал его от белых. Он поможет.

Алешка Черных достал из укладки лист бумаги, химический карандаш, выбрал на берегу камень поглаже, закатил его в балаган и, встав на коленки, приготовился писать. Куковкин начал рассказывать:

— Ну, жили мы на Каме, в Пермях…

Будто воронье на падаль, в балаган набрались законники.

— Коровенка, говоришь, одна была?.. Овес-то жали как — не позабудь!.. — тормошили Куковкина со всех сторон. Он сбился с порядка, потом вдруг изменился в лице — посинел, губы скривились — и быстро, рывком вышел из балагана.

— Куда ты? Куда? — крикнул Павел.

— Домой. Горшок котлу не товарищ. — Куковкин обернулся. — Что больно ретиво взялись хлопотать за меня, что я — кулак, что ли?

— Мы же правду ищем. Правду. Жалеючи тебя, — зашумели законники.

— Себе ищите, ежели она была у вас. Я свою и без вас найду как-нибудь.

Антон Герасимович взял за руки своих девчоночек и, расталкивая толпу, подошел к Борденкову.

— Товарищ начальник, можно поговорить?

Борденков попросил всех, обступивших его, подождать и увел Куковкина на пристань, где была у него временная контора. Девчоночек сдали на это время Секлетке.

Разговор был долгий. Куковкин рассказывал, Борденков спрашивал, переспрашивал, записывал. В конце концов он сказал:

— Я решить такое дело не могу, не имею власти. Надо писать в Пермь, где раскулачили, а еще лучше в Москву. Придется тебе прокатиться до Игарки. Будем хлопотать оттуда.

Но все, что мог, Борденков сделал немедленно: кроме продуктов, положенных раскулаченным на дорогу, Куковкиным выдал широкий семейный матрац, большое, достаточное на троих шинельное одеяло, всем по кружке, по ложке и солдатский котелок, чтобы могли варить свою кашу. И разрешил ехать на пароходе среди вольных.

XVI

По комнатке ходила маленькая печальная старушка, поливала из игрушечной лейки рассаду, расставленную в ящиках по окнам.

— И что же это тебя выбрали? Все мы какие-то незадачливые. В близком месте нету для нас места. Старшего — на Дальний Восток, другого — на Кавказ. Тебя — в Угарку.

— В Игарку, мама, — поправила Христина.

— Вот и выговорить не могу. Это на земле? Может, на море, на острове? Ужас боюсь островов. Каждую весну заливает. В Угарке-то, сказывают, цинга…

В городском саду заиграл духовой оркестр. Христина распахнула окно. Три года она не слыхала такой могучей музыки. На все таежное село, где жила эти годы Христина, была одна ливенка у председательского сынишки.

— У нас все готово, мама?

— Да уж иди, иди, гуляй. Я все сделаю.

По дороге к саду Христина думала об Игарке. Она почти ничего не знала о ней, прочитала отчет агронома Вакурова, и все. По рассказам Борденкова, страшного в Игарке ничего не было, по вакуровскому отчету страшней.

У входа в сад уже ждал Борденков. Взял ее под руку, он сказал:

— Послушаем музыку, покружимся на танцевальной площадке и… помолчим об Игарке.

— Почему: помолчим? — удивилась Христина. Ей, наоборот, очень хотелось поговорить об Игарке.

— Вот уже второй год я говорю только о ней. А в последние месяцы, не умолкая, как машина. Устал.

— Но для меня вы должны сделать уступочку, — попросила Христина. — Мы с вами едва знакомы, я особо не досаждала вам Игаркой. — И начала расспрашивать, катаются ли там на оленях, на лыжах, на санках с гор, на лодках. Ночью под звездами, под северным сиянием… Она любила жить энергично, весело.

Борденков старался повернуть разговор на странности человеческой души. Вот он сам пример: ему тридцать лет, у него много старых, испытанных друзей, знакомых, но лучше всего ему с Христиной, которую он видит только третий раз. Почему?

— Молодой человек, не сочиняйте! Не поверю, — Христина зажимала смуглыми, грубоватыми руками, много работавшими с землей, свои нежные розоватые уши. — Все говорят так, кружат девушкам головы.

Борденков уверял, что не кружит, а говорит серьезно. И действительно, круглоликая, крепкая — молодая кедровая шишка, называл про себя Борденков, — с темными большими косами, в ярком украинском наряде, Христина с первой же встречи стала притягательна для него.

Из сада они ушли последними: ведь снова попадут сюда только через два года. И то, если будет им счастье.

Когда Христина приехала к пристани на посадку, там была уже огромная толпа. Она волновалась, как закипающая вода, — кинется в один край, в другой, закружится воронкой посредине. Отходили два парохода и три баржи. У пароходов толпились вольные, у барж — раскулаченные. Стоял страшный шум, где смешалось все: брань, плач, топот ног по камню, стрекот лебедок, крики грузчиков.

Борденков разговаривал с капитаном на палубе. Христина вскочила на ящик, помахала платком, Борденков в ответ снял и поднял над головой фуражку

Головной пароход загудел. Люди кинулись на трапы, шум сразу усилился во много раз, и могучий пароходный гудок вдруг стал перед ним не громче автомобильной сирены. Было похоже на то, как если бы в один голос заревел целый гурт скота. Пароход умолк, а шум на берегу все нарастал. С парохода сошел Борденков, остановился рядом с Христиной.

Толпа поредела.

— Пошли! Где ваш багаж? Да у вас многонько, и все тяжелое. — У Христины были две большие корзины, чемодан, рюкзак и чайник. — Наверно, мамаша на все два года напекла пирожков и бубликов…

Борденков оглядел толпу раскулаченных и крикнул Куковкину:

— Антон Герасимович, подожди нас, помоги!

— Можно, мы налегке, — отозвался Куковкин и обменялся с Христиной — ей сдал дочурок, сам взял багаж.

У Большого порога Ширяевым разрешили сойти на берег. Павел и Степановна пошли взглянуть на свой дом. Дом стоял пустой и незаколоченный. Степановна зашла только в избу и все время, пока была в ней, плакала.

Павел осмотрел всю связь и все искал, что можно взять нужное и незаметное. Ничего такого не увидел и начал выдирать гвозди, какие можно было вышатать без тисков и молотка, голыми руками.

Секлетка спустилась к порогу посмотреть, что там изменилось. На пороге расширяли и чистили ходовое место. Многих камней уже не было, их взорвали, вода шла по-новому, более спокойной струей. На берегу лежала груда железного лома. Секлетка начала разглядывать эту груду: интересно, что же накопилось на пороге, — и среди якорей, листов железа и обрывков цепей нашла хорошо знакомые плужки и бороны. Такие были только у них в доме. «Вот куда папаня отправил их, а говорил: „В колхоз забрали“. Вот за что едем мы в Игарку».

Она вернулась на пароход раньше времени, до гудка, спросила Алешку, не просыпаются ли ребята ночью. В дороге старуха Черных заболела, ее перевели на пароход в санитарную каюту; ребятишек начали было разбирать по рукам, но Секлетка вызвалась ухаживать за ними.

Ребята просыпались. Тогда Секлетка сказала:

— Я около них спать буду.

Черных размещались у борта. Алешка и отец спали на сундуках, ребят укладывали в середку. Секлетка легла к борту, чтобы загородить маленьких от ветра. Алешка ушел, он хотел послушать, что говорят люди. Говорили лучше, чем накануне: «Вот Дарью Гавриловну лечат даже».

На барку приходил Борденков и рассказывал раскулаченным, куда их везут и что они будут делать. Поверили не все и не всему. Павел постарался, кому только было можно, сообщить про Борденкова, что вот-де я укрывал его от белых, а он меня везет в ссылку; судите сами, много ли стоит его слово.

В борт сильно дуло, ветер завернул край одеяла, оголил Секлетке шею и плечи. Алешка, вернувшись, поправил одеяло, поправляя, нечаянно коснулся Секлеткиного плеча. Оно было холодное. Алешка осторожно подоткнул одеяло под плечо, но ветер вырвал его и оттуда.

«Продует», — подумал Алешка и лег к борту, загородил Секлетку от ветра.

Местечко было узкое, ворохнуться и не задеть было нельзя, и Секлетка проснулась.

— Продрогла? — спросил Алешка. Секлетка не ответила. Тогда Алешка потрогал ей руки, спину, коленки. Вся она была холодная и дрожала. Он придвинулся поближе, обхватил Секлетку за плечи. Она свернулась в комок и уткнулась головой ему в грудь.

— А ты тесней, тесней. Что мерзнуть-то, давай сюда, ко мне, — шептал он в ухо ей и гладил по спине, чтобы согреть всю. Постепенно Секлетка согрелась, стала даже горячей, а дрожать все не переставала.

«Ревет, должно быть». Алешка начал гладить ей виски, лоб. Вдруг Секлетка схватила его руку и прижалась к ней губами.

Не видя Секлетки «дома» ночь и другую, Павел пришел к Алешке. Секлетка мыла посуду, Алешка вытирал. Принимая от Секлетки тарелки и чашки, он старался брать их так, чтобы при этом коснуться Секлеткиной руки.

— Девку-то совсем заграбастал, что ли? — спросил Павел.

— Совсем. — Алешка вытер мокрые руки, обнял и поцеловал Секлетку.

— Вижу, совсем. Тогда праздновать надо.

— Не к лицу вроде праздновать нам, — сказала Секлетка.

— Теперь нам как раз все к лицу. За чертой находимся, оглашенные. Ну, ладно, подождем. Приедем вот в Маришкино поместье, там видно будет. — Игарку Павел называл «Маришкиным поместьем» и ехал с надеждами, что сестра облегчит ему участь: «Что там ни было промеж нас, а все сестра. Сердце-то и у Маришки не каменное, дрогнет, чай, глядючи на нас».

Николай Иванович Коровин усиленно готовился воевать с вечной мерзлотой. Спал он не больше шести часов в сутки, вечерами перечитывал труды Словцова, Мидендорфа и других сибироведов. И раньше собрал он немалую сибирскую библиотеку, а перед отъездом пополнил ее, и теперь половина каюты была завалена книгами. Днем обязательно на каждой остановке выходил на берег, разглядывал траву, деревья, землю, расспрашивал о хозяйстве, о погоде, о повадках Енисея. Коровин предполагал, что все это может оказаться полезным и для Игарки.

Был полдень, жарко грело солнце. Возле солнца плавало сизоватое, взворошенное ветром облако, из него сеял частый теплый дождик. Через Енисей был перекинут горбатый мост радуги. Над тайгой колыхались ленты белесого пара. Далеко, казалось, на всю реку и на всю тайгу взывала кукушка: «Ку-ку! Ку-ку! Где ты? Где ты?»

На верхней палубе под большим парусиновым зонтом, с какими в ненастную погоду работают топографы, сидели Коровин и Борденков, разговаривали о вечной мерзлоте. На палубу вышла Христина и тоже села под зонт.

— Так вы говорите, что вечной мерзлотой можно управлять? — спросил Борденков. — И сильно можно или чуть-чуть?

— Этого я не знаю, это мы увидим в Игарке. Мерзлота вроде спящей царевны. Пока она спит, она — красавица, ангел. А попробуй разбуди да замуж выдай, ангел обернется в ведьму. Христина, как это, по-вашему: «Все дивчины — ангелы, откуда ж жинки-ведьмы берутся?» Так и с мерзлотой: разворошим да сживаться начнем с ней, тут-то она и покажет себя.

— А нельзя ли так, чтобы она не почувствовала, не проснулась? Нельзя ли укачать ее еще покрепче?

— Да угостили бы чем-нибудь другим! — сказала Христина. — А то все мерзлота, вечная, бесконечная, неизменная… Дьячки какие-то…

— Можно. — Борденков достал из кармана кожаной куртки горсть кедровых орешков и рассказал, что старики у порога наградили его целым мешком.

— Запасливый мужик. Это на руку нам, у меня ничего, кроме книг; Христина, наверно, тоже, как бездомница кукушка. Верно, на руку? — Коровин пальцем повертел около борденковского кармана. — Мы как нибудь около него… проживем…

— Христина — кукушка? Купчиха наша Христина. Я на ее багаже оттянул все руки. — Борденков поклялся. — Вот те дом родной!

— Что-нибудь вкусное? И не угостит, ест одна, ай, ай! И не скажет.

— Скажу в Игарке.

— Что же это такое?

И начали отгадывать, что везет Христина: платья, семена, книги.

— Нет и нет. Не старайтесь! — Христина смеялась, на щеках играли ямочки.

Правобережную тайгу прорвал голубой просвет. В нем лежала широкая река, на ней — фигурные тени береговых камней. По берегу вытянулась серая бревенчатая деревенька, как стайка журавлей перед отлетом.

— Подкаменная Тунгуска! — объявил капитан. — Стоянка два часа.

Коровин с Христиной пошли по домам. В домах было пусто, народ убежал к пароходам. На всю Тунгуску нашли дома одну больную женщину да старика. Пароходы были первые после восьми месяцев зимы. Как тут усидишь дома!

Старик вязал сеть.

— Здравствуй, дед! — сказал Коровин.

Мельком, не бросая работы, старик взглянул на Коровина и ответил:

— Здравствуй и ты, дед!

— Что же дома сидишь?

— Э!.. — Старик отмахнулся. — Я прожил семьдесят и четыре года, видел всякое. Меня не выманишь из дома пароходным гудком. Пускай бегают молодые и глупые, зарятся на проезжих людей. Я лучше поберегу глаза и ноги.

— Как живешь, дед?

— Ничего живу, рыбку Енисей и Тунгуска понемножку дают.

— А хлеб не растет?

— Пробовал сеять, не растет. Картошка и лук растет.

— Покажи!

— Показать можно, только кто будет вязать мережу? Донку ведь не посадишь, девка, чай, не умеет?

— Какой ты скупой!

— Будешь скупой, когда одна нога в могиле.

— Чем же тебя поблагодарить? Спасибо тебе скажу.

— Спасибо? Тогда можно. — Дед взял деревянную колотушку. — Айдате! — В огороде он постучал колотушкой, с гряд поднялись две галки. — Окаянные! — выругался дед. — Пароходов не было, и галок не было, через тайгу-то боялись летать. А прошли пароходы, и галки осмелели.

Картошка только выбивалась, верхушки листьев были желты, их прихватило утренником. Но лук был силен, широкие, как петушиные, перья не могли держаться прямо и свисали к земле.

— Перо доброе, — похвалил Коровин. — А головки какие бывают?

Дед быстро оглядел огород, себя, Коровина, Христину и ответил:

— С девкин глаз.

— Что же это они?

— Мороз наш враг, мороз. В июне месяце уйдет, а в августе, глядишь, вернулся.

— А картошка какая?

— В два глаза.

— Ну, дед, спасибо и прощай!

На обратном пути говорили, что же будет в Игарке, если в Подкаменной — это ведь юг против Игарки — ни настоящего луку, ни картошки не получается.

— Да, меня ждет очень серьезная работа, — и Христина вздохнула. От этого разговора отвлекла их радуга. Оказалось, что оба они не видывали такой. У радуги не было середины, только концы, один поднимался с правого берега, другой — с левого, а середина точно упала в реку и там потонула. В объяснение этого Христина сочинила теорию: облако разорвалось на две части, идут два дождя, оттого и радуга такая раздвоенная.

Началось Заполярье. Под незаходящим солнцем у Христины пропал сон. Она пробовала искусственно создавать ночь, плотным одеялом завешивала окно, но спать все-таки не могла: и сквозь одеяло в каюту проникал день. Это не был свет, а что-то невидимое, но существующее только в дне и солнце, — что будоражит человека, не дает остановиться думе, а глазам закрыться.

К Христине пришел Борденков. Она читала.

— Можно, не помешаю? — сказал он. — Я буду тихо. Что-то и мне не спится. Прошлым летом попривык к северу, а нынче, выходит, снова надо привыкать.

— Хотите, я почитаю вслух? Это — Чехов.

И Христина прочитала «Даму с собачкой».

— Разве это возможно? — сказал Борденков. — Быть женатым, иметь детей… может быть, лет тридцать, до седых волос, заниматься чем угодно… и после этого полюбить по-настоящему, первый раз в жизни.

— Возможно! — убежденно сказала Христина.

— Вы это как, точно знаете?

Она смутилась, она ничего еще не знала.

Незаметно перешли от чтения к разговорам о жизни. Христина рассказала про свою жизнь. Маленькая, ничем не замечательная жизнь. Отец служил в посылочном отделении на почте, получил чахотку и рано умер. Тогда Христине было четырнадцать лет. Мать поступила на место отца. Жили трудно, тосковали по солнцу, по ветру, по дальним странам, проклинали почту, завидовали железнодорожникам, водникам, агрономам. Мать была в постоянной тревоге, что почта загубит и Христину, через отца наградит чахоткой, и приучала думать, что самая здоровая жизнь у агрономов. Христина стала агрономом.

Выросла она кубышкой, с ямочками на щеках и подбородке, а мать все не переставала тревожиться за нее.

Накануне приезда в Игарку Борденков опять пришел к Христине, она опять раскрыла Чехова.

Он взял и закрыл книжку.

— Скажите, что у вас в корзинах?

— Ну вот. — Она засмеялась. — Я сказала: узнаете в Игарке.

— Мне надо до Игарки.

— И совсем не надо. Покажу там, где захочу; не захочу — совсем не покажу!

— Я должен знать. — Борденков зашагал по каюте нахмуренный и раздраженный, будто давным-давно развязывал узел, ноют от этого и пальцы и зубы, и все-таки не мог развязать.

— Вы — странный, больной человек. Во всякой мелочи вам грезится… Успокойтесь, бомб я не везу! — Она отвернулась от него. — Не мешайте мне сделать приятное… Вам же, вам. Маленький сюрприз для друзей. И только…

У нее было такое ясное и спокойное лицо, что Борденкову стало неловко.

Прибыли в Игарку. Человеческий поток долго катился с парохода на берег и, наконец, иссяк. Сошел Коровин, за ним унесли его библиотеку, начали освобождать трюм, по сходням загремели бочки, понесли мешки, над пароходом поднялось мучное облако. А Христина все сидела в каюте, ей не прислали грузчиков. Она решила, что Борденков либо забыл про нее, либо не хочет принимать на берег.

«И не надо, уеду обратно». Она задернула окно шторой.

Наконец постучали в дверь. Пришел Борденков.

— Насилу вырвался… Пошли!

— А где грузчики? Вам я не позволю выносить! — Девушка заслонила корзинки.

— Грузчики заняты.

— А вы на моем багаже оттянули руки. Помните?

— Счеты потом, сейчас некогда. — Борденков надел рюкзак и подхватил корзинки. Он бежал по лестницам, по трапу, прыгал через тюки и бочонки. Христина гналась за ним. Она видела, что самая большая корзинка, неумело завязанная матерью, вываливается из веревочных пут. Хотела крикнуть: «Остановитесь!», но не успела, корзина вывернулась, и по щебенчатому берегу, отражая солнце, покатились светло-коричневые головки лука.

Христина ахнула: семнадцать дней хранила она свою тайну, и вот она открылась так неинтересно и глупо.

Луком Христину нагрузила мать. Сама Христина сначала отказалась взять его: «Пускай север, цинга, а все равно не к лицу агроному запасаться луком, капустой…»

А познакомившись ближе с Борденковым и Коровиным, она рассудила по-другому: «В Игарке когда-то еще вырастим, при самой большой удаче не раньше осени. И вдруг, не дожидаясь этого, захочется кому-нибудь лучку, вдруг заболеет кто-нибудь. А у самих ничего и нет, чертежи да книги. Вот тут и приду я: „Пожалуйте, скажу, ко мне на лук!“ Так и скажу: „Пожалуйте на лук!“ Где ходят на чай, на пирог, а мы будем по-своему, по-игарски, — „на лук“».

— Лук, лук! — выкрикнул кто-то глухо, как беззубый.

Лук начали подбирать, расхватывать, он захрустел на зубах. Борденков поднял руку:

— Нельзя! Давайте обратно.

— Нельзя?.. Почему нельзя? Чей он такой, недотрога? — спросил цинготный человек с опухшими губами.

— Агрономов… на посадку.

— А может, он для себя привез? Не видывал я, чтобы сажали такой крупный. — Цинготный начал оглядываться. — Где агроном, кто? Покажите агронома! Может, он уступит, уделит маленько.

В разговор встряли Чухломин Сашка и Авдоня.

— Выдумал тоже — себе. Зачем агроному волочить лук? Он возьмет и вырастит, сколь ему угодно.

— Вырастить не просто. Вакуров много вырастил? С готовеньким спокойней.

— Для себя?.. Не поверю, чтоб агроном ел потихоньку, сам обеспечился, а всех на произвол кинул. У меня вот артель серая, вятская, а кусочек чтоб утаил кто… немысленно. — Авдоня повернулся к Сашке Чухломину: — У вас, у грузчиков, мысленно такое?

— Такому камень на шею, как собаке, и в Енисей.

— Вот. — Авдоня ткнул цинготного в грудь. — А ты… агроном себе…

Борденков, Сашка Чухломин и Авдоня собирали лук. Цинготный опять начал спрашивать — кто, где агроном.

— Покажите агронома! — кричал он, уже убежденный, что лук привезен на посадку и осенью будет его вволю. — Я хочу сказать спасибо агроному.

Христина пятилась от него в толпу.

— Там агроном, ушел. — Борденков показал на гору, куда поднимались прибывшие.

Лук собрали. Авдоня начал перевязывать корзину.

— Покрепче, покрепче! — говорил Борденков, стоя рядом с Христиной. — Как это неловко получилось… В реку ведь мог просыпаться Готово? Теперь, Авдоня, переправь Христину Афанасьевну на остров. — Приподнял кепку. — Счастливого пути! Вечерком я забегу проведать.

Христина попрощалась с ним виноватой, торопливой улыбкой.

Когда она приехала на остров, Вакурова там не оказалось, он уехал на баржу-скотницу принимать коров, а все прочие работали на полях, на раскорчевке, и Авдоня провел Христину на метеостанцию к Коневу.

— Ты, винт, все тут знаешь, — сказал Авдоня. — Я вот невесту кому-то привел. Где помешшать будете?

— Чью невесту?

— Я, брат, хоть и смахиваю бородой на Николу-угодника, а предсказывать, брат, не берусь. Одно знаю — девка на возрасте. А кто ловчей окажется, кто женится, ты али Вакуров, это вы решайте, а мы глядеть будем.

— Почему обязательно женится кто-то?

— Ну, уж если такую девку упустите… — Авдоня подумал: — Так вам и надо, того и стоите.

— Да кто такая, где?

— Агроном. На лужайке стоит, ждет.

Конев кинулся звать Христину в дом. Она попросила поместить ее сразу на постоянное место, если такое ужо отведено ей.

— Давно. Как получили телеграмму от Борденкова, так и приготовили.

Конев показал ей комнату и ушел на работу. Часа через два он решил проверить, как Христина устроилась, не надо ли помочь ей. Она сидела на корзине, сидела как пришла, не снимая пальто, берета и грязных дорожных сапог.

— Я думал, вы давно разобрались, устроились. Думал, заведем чай, разговоры. Вы нам, «старожилам», расскажите, что там, на Магистрали, деется.

— Мне нездоровится. У меня какое-то такое непонятное настроение. — Христина поежилась.

— У нас по-игарски это называется «чемоданное» настроение. Человеку все вдруг делается ненавистно. Кажется, закрыл бы глаза и бежал-бежал, весь Енисей, не оглядываясь. Особенно сильно оно перед пароходом. Кому уезжать — за неделю все упакуют. Кому и не надо, нельзя уезжать, тоже, бывает, достают чемоданы и все ходят-ходят на пароход. Целые дни простаивают на берегу. Пойдемте в город, посмотрим!

— Вы не боитесь, что и вас охватит такое?

— У меня уже есть немножко, — признался Конев. — Но это не страшно, хорошо даже. Говорят, что я зубоскал, насмешник, хороших чувств не понимаю. Может, и верно говорят: пишу я больше открытки, без восклицательных знаков. А вот сегодня я — грустный, нежный, всех тетушек вспомнил. Давайте помогу вам распутать узлы, веревки.

— Я сама, я умею.

— Ну, извините! — Конев ушел, а Христина продолжала ждать. «Скоро придет Борденков. И что же я скажу? — думала она. — Везла не для себя, есть одна, тайком, не собиралась! А где доказательства? Ну, и пускай гонит. Сама виновата. „Ах, ах! Пожалуйте на лук“, — как интересно, оригинально. Надо было о деле думать, а я в куклы играла».

Потом села писать.

«Товарищ Борденков, я думаю, что видеться нам не к чему, разговаривать не о чем. Все ясно. Вы раньше поняли, а теперь и я понимаю, что я не тот агроном, который нужен здесь, что я вообще — не агроном, а легкомысленная барышня. Товарищ Борденков, не будем разговаривать, объясняться. Гоните барышню в шею!»

Христина отыскала Конева и попросила доставить письмо поскорей Борденкову, сама ушла на пароход покупать билет. На пароходе у Христины потребовали справку, что за ней не числится никакой задолженности перед Игаркой. Христина вернулась на остров. У нее в комнате на корзине сидел Борденков. Он достал из кармана скомканное письмо, разгладил ладонью и спросил:

— Вы все и хорошо обдумали?

— Да! — Христина отвернулась.

— И о том подумали, как будут вспоминать вас в Игарке?

Христина промолчала. Борденков продолжал:

— «Был у нас агроном Христина Афанасьевна Гончаренко. Этот приехал, рассыпал на игарском берегу лук и уехал». Вот так будут.

Христина сунулась в угол и заплакала. Борденков дал ей поплакать, потом сказал:

— Ну, довольно, не маленькая. — Пошуршал письмом. — Это, надеюсь, не будете хранить на память? — и разорвал письмо. — А теперь как будем с луком?

— Уберите, уберите! — Христина опять заплакала.

Себе-то оставьте немножко. Немножко-то можно.

— Весь уберите!

— Весь так весь. — Борденков встал. — Пойду пошлю рабочего.

Опять приехал Авдоня и увез лук в больницу. Вез и ругался: «Чао с берега на берег перетаскивают. Хозяева!»

XVII

Уже третьи сутки солнце не заходило, стоял теплый, ясный северный день.

— Алеша, — окликнула сына Дарья Черных, — куда это привезли нас?!

— Сам дивуюсь. В темноту ехал, думал, будет, как в подполье.

— Ой, да солнышко-то как сияет! Не в небесное ли царство?

— Чего ради раскулачивали тогда? — сказал муж.

— По ошибке завезли.

— Это возможно. Хозяева-то на одной куре хозяйству учились.

На берегу, среди балаганов, в которых жили раскулаченные, появился Борденков и крикнул:

— Идите за мной!

Началась суматоха, брань. Помчались захватывать места.

— Расхватают! — Весь дрожа, Иван Черных толкнул сына: — Алешка, беги!

— Шагом успею. Мало ли на земле спали по степям, в заимках. Хуже земли и здесь не дадут. — И Алешка пропустил всех.

Отец не выдержал, ушел вперед.

На первое время раскулаченным отвели под жительство кирпичный сарай с кучами песку и глины, и Алешка долго подсмеивался над отцом: «Расхватают, Алешка, беги, беги!»

В кирпичный сарай пришли два санитара с машинками для стрижки и Мариша со стаканом, полным термометров. Всех маленьких остригли, всех больных назначили на прием к доктору. Павел попытался затеять разговор с Маришей:

— Как, сестрица, живешь? Деток много ли? Слышал — начальница. А нас вот до чего заторкали.

Но Мариша сказала, что разговоры вести не время, она на работе.

— И в гости не зовешь?

— Гоститься тоже некогда. И принимать негде. Построим вот город, тогда видно будет, гоститься ли.

— И строить не надо, теперь все видно… зазналась. — Павел пошел на пароход добывать водку.

Секлетку Мариша увела с собой, угостила чаем и моченой брусникой.

— Прошлый год все наши бабы по бочке намочили. Я тоже немножко успела. Ну, рассказывай, как здесь очутились!

Секлетка рассказала все с того памятного дня, когда приставили ее к поганому ведру.

— Тетя, меня-то за что же?

— Одна семья. И ты чужим добром пользовалась, за одним столом ела.

— Да меня хуже всякой скотины держали. Без отца только и отдохнула маленько.

— Видела все, знала и молчала. Видела и жила под одной крышей.

— В реку хотела уж броситься…

— Уйти надо было.

— Куда? Чего я понимала? Вот ушла.

— Ушла… А не попала ты из огня да в полымя?

— Нет… мой Алешка хороший.

— Много ли ты про него знаешь?

— Нет, хороший. И свет в первый раз увидела, когда за Алешку схватилась. Как нашла на берегу плужки да бороны наши, так и качнуло меня в воду. Думаю, сама лучше брошусь в реку, не стану ждать, когда в позоре утопят. А вода, знаешь, тянет к себе, тянет. Ох, как тянет! Не будь Алешки, не выстояла бы. Тетя, ты своя, скажи правду: что с нами делать-то будут?

— Жить будем, работать, строить. Забывать прошлое, привыкать к новому.

— А пугали как… и утопят-то нас, и в море завезут да по волнам барку-то пустят. Подыхайте с голоду. Тетя, а сама забежать вздумаю к тебе, можно?

— Можно, можно, свекровь приведи как-нибудь.

К концу первой же недели все раскулаченные были расставлены по работам: на лесопильный завод, в совхоз, на постройку домой, бараков, мостовых. Павла Ширяева отправили на конный двор конюхом. Иван Черных притворился немощным старичком и добился легкого, спокойного места сторожа при лодках. Секлетку — в больничную кухню, Алешку Черных — рыть котлованы для второго лесопильного завода.

Уходя на конный двор, Павел сунул в карман «полмитрия», как называл он поллитровку. «Посмотрим, кто там главный. Если не коммунист, а православная душа, тогда не пропадем. Хлопнем по карману, и препоручат нам жеребчика, на котором сам начальник, зятек мой, раскатывает». Но оказалось, что выездных жеребчиков нет и дорог таких, где можно натягивать тесменные вожжи и ухать: «полетели, соколы», тоже не было. Лошади работали тяжелую и грязную работу — возили лес, глину, воду.

— Выбирай себе по сердцу, — сказал Павлу старший конюх. — Хошь бревна, хошь глину.

— Все одинаково по сердцу!

— Хошь — оставайся при дворе, двор чистить будешь.

— Самое разлюбезное место. — Павел остервенело сунул вилы в навозную кучу.

— Вот-вот, большое-то вилами, а мелкое, остаточки — метелкой, — учил конюх.

— Знаю, знаю… своих коней четверо было. Учить меня, доглядывать за мной не придется. — Павел быстро вычистил первое стойло: конный двор был разделен перегородками, каждый конь имел свое стойло.

Старший конюх ушел, а Павел прислонил вилы к стене и достал «полмитрия».

— Выпьем-ка на радостях. Поздравляю, Павел Иванович, с новым чином! Во сне не снилось, что осчастливят так… Младший конюх! — Не отрываясь от горлышка, он выпил всю бутылку, потом вонзил вилы в бревенчатую стенку и пошел к Марише. Шел, высоко вскидывая ноги, чтобы все видели его сапоги, вымазанные навозом, перед каждым встречным церемонно приподнимал смятый картуз и говорил:

— Честь имею представиться — младший конюх ее величества королевы игарской, Марины Ивановны Ширяевой.

Мариша была на работе, и Павел прошел в контору к Василию. И там начал было так же: «Честь имею представиться, младший конюх»… но Василий оборвал его: «Пьян? Иди проспись!»

— Я маленько. Я — братец Маришин, Павел…

— Павел?.. — Василий неторопливо разобрал на столе бумаги, облокотился на него и, откинув назад голову, начал разглядывать Павла, стоявшего по другую сторону стола. Он глядел не мигая, плотно сжав губы, спокойным, чужим взглядом, про себя же досадовал: почему жизнь не свела его с этим человеком раньше? «На фронте. Я по одну сторону, он по другую». Павел глядел в пол, переминался с ноги на ногу, шумно вздыхал, вороша дыханием свою густую отросшую бороду.

Он понимал, что начинать разговор надо ему: он пришел, но как начать, не знал. Идя к Василию, предполагал, что он либо не примет его и тогда у Павла будет новый повод поносить и Василия и Марину; либо смилостивится и даст другую работу, тогда Павел рассыплется в благодарностях и попробует восстановить мир.

— Ну, говори! — наконец сказал Василий.

— Говорить много нечего, и так, по моему образу, видно… поставили на конный двор младшим конюхом.

— Дома водил коней?

— В одно время четверка была.

— Значит, правильно поставили.

— Что кони… кони — не дело. Пароходы — вот мое дело. Лоцман я, старший лоцман. Неужто сестрица позабыла?

— Какая сестрица?

— Супруга ваша. Я не прошу пароход. Сам понимаю — нельзя. Ну, дали бы катеришко. В лавчонку меня поставили бы, торговать я тоже умею. Ради сестрицы то… Было всякое. Каюсь! А сестрица-то все равно — не чужая, все сестрица.

— Сестрицу оставь в покое. Ценить будем не по сестрицам, не по братцам. — Василий постучал карандашом о стол. — Ценить будем каждого по тому, чего сам он стоит. Вот ты… просишься на катер, в лавочку, а по-моему, и на конном держать тебя нельзя. Поставили, а ты в первый же день напился, убежал. Через неделю при таком конюхе лошади по брюхо в навозе будут, с голоду начнут дохнуть, Верно говорю?

Павел смолчал.

— Что молчишь? Верно, значит. Ну, иди! Мне других принимать надо, за дверью другие ждут.

— Куда идти-то? — комкая картуз, спросил Павел.

— На конный. Иди и зарабатывай, что мило тебе: лавочку, катер, пароход. А сестрицу спросить надо, кем она считает тебя, без спроса лезть в братцы неудобно.

От Василия Павел ушел к Алешке Черных.

— Зять, делай свадьбу! Ждать больше нечего. Ты — землекоп, я младший конюх. Дальше мы не подвинемся. Дальше не пустят нас.

— А где плясать будем, батюшка? — спросила Секлетка. — На болоте? Подожди, построим город, клубы, тиятры…

— У кого дерзить научилась? — крикнул Павел. — У Маришки?

— У тебя, батюшка. Свадьбы, батюшка, никакой не будет. Мы с Алешкой отпраздновали, а у тебя и без свадьбы всякий день свадьба, всякий день пьян.

Павел ушел на реку к Ивану Черных, который у лодочной стоянки сложил себе из булыжника маленькую сторожку.

— Сват, выпьем! — сказал Павел.

— Что ж, выпьем, — отозвался Иван Черных. Они выпили, потом, обнявшись, слезно запели:

На што меня мать родила-а,

На што меня бог созда-ал?

XVIII

Когда Коровин появился на игарском берегу, никто и не подумал, что это — он. Ждали сильного, уверенного, особенного, а этот был самый обыкновенный — худой, узкоплечий, седенький, вышел в ботиночках.

Толпа оттеснила его от Борденкова с сухой тропы на болото, грязь тут же заглотила выше щиколоток. Он растерялся, как маленький, растопырил руки и закричал: «Помогите, помогите же скорей!»

Печной мастер Кулагин снисходительно протянул руку и помог глупому новичку взобраться на штабель бревен.

— Ты, дедушка, какой — вольной, раскулаченной? — спросил Кулагин.

— Вольный, дитятко, вольный…

— Вольной… — Кулагин покрутил головой. — Не сиделось тебе дома. Напрасно ехал, каяться будешь.

Коровин трепыхнул руками: я, мол, и сам удивляюсь, как тут оказался.

— А зачем приехал? — спросил Кулагин.

— Известно, зачем, умирать, — ответили Кулагину со стороны. — Он хитрый, знает… У нас мерзлота. Похоронят — не сгниет, потом мощами объявится. Это нам вместо Коровина удружил Борденков.

— Кто такой Коровин? — спросил Николай Иванович.

— Чудодей какой-то. По Игарке только и слышишь: «Вот приедет Коровин — заживем. Вот приедет, избавит». Видишь, сколько набежало народу, и добрая половина из-за Коровина. Сам начальник встречать вышел.

— Как чудодействует он?.. Фокусы показывает, на картах гадает, по руке?

— Не-ет… Коровин по строительной части, по хозяйственной. Рассказывают про него такой случай… Не было в одном месте воды, ну, ни капли. Народ умирать собрался, гробы начал сколачивать. Тут кто-то надоумил позвать Коровина. Приехал Коровин, вышел в поле, понюхал, послухал и ткнул пальцем в бугор: «Там вода». Народу удивительно: «Какая же вода в бугре. Вода на буграх не живет». А Коровин свое: «Там вода». Взяли тюкнули по бугру лопатой, и впрямь брызнула вода фонтаном,

— Действительно, чудодей, оракул, — завистливо сказал Николай Иванович. — Мне бы так: понюхал, послухал… Я тоже по строительной части работаю.

— Ну, хлебнешь горя… — И для примера Кулагин рассказал, до какого бесславия доработались в Игарке техник Борденков и печной мастер Кулагин. — Борденкова я плохо знаю, боюсь за него ручаться. Зато с Кулагиным всю жизнь из одной чашки ели. Известный мастер, видный, бывало, в другие губернии работать вызывали. Тут ему и прогонные, и суточные, и наградные. А теперь во вредителях ходит, глаз поднять не смеет.

Коровин попросил Кулагина рассказать поподробней, что же происходит с домами, бараками и печками. За этим разговором и нашел его Борденков.

— Мастер Кулагин, нельзя так: человек только ступил на берег, а ты его в охапку. Дай отдохнуть, поговорить успеешь, — упрекнул Борденков. — Хотя, как поживают твои печки?

— Стоят да на твои домики поглядывают. Домики набок, и печки набок, — хмуро проговорил Кулагин и повернулся к Коровину: — Видишь, до чего затыркали, именем своим называться боюсь.

— Вижу, вижу… Случается… — Коровин приподнял шляпу. — Будем знакомы, я — Коровин. Вот обстроюсь маленько, заходи ко мне, поглядим твои печки.

Борденков подхватил Коровина под руку.

— Идемте, Николай Иванович, идемте. Покажемся. Не то дядя Василий не верит мне, готов меня с берега обратно на пароход выгнать.

Как родному, обрадовался Коровину Василий, быстро шагнул навстречу и так тряхнул руку, что у Николая Ивановича колыхнулась голова и сдвинулась на затылок шляпа.

— Приехали… Ладно. Здравствуйте! Я, признаться, плохо надеялся…

Домик, приготовленный для Коровина, стоял одиноко на отлогом скате холма, перед крыльцом бежал ручей по широкому зеленому руслу и оттого сам казался зеленым. Над ручьем висел кругляковый мостик, похожий на японский бамбуковый, у мостика — куст смородины. Было в домике четыре комнаты, три пустовали, в четвертой — стул, стол, кровать, на ней полосатый мешок, набитый сухой осокой.

— Хотите, занимайте все, а сэкономите комнатку — спасибо скажу. Ничего, сойдет? — говорил Василий, показывая домик.

— Сойдет. Не одну, а две, даже три сэкономлю, — сказал Коровин.

— Зря-то не утесняйтесь, построим. Сами будете строить. Ну, как везли? Как мой доверенный?

— Я на вашего доверенного в гневе.

— За что? — спросил Борденков.

— Три недели, и в поезде и на пароходе, забавлял меня всякими сказками и про солнце, и про ночь, и про охоту. Всех уточек, молодой человек, перебрали, а самое необходимое позабыли.

— Да что такое?

— Сапоги… В Игарке без сапог нельзя — вот с чего надо было начинать.

Василий тут же послал Борденкова на склад за сапогами. Борденков принес три пары на выбор. Коровин облюбовал полуболотные, надел, потоптался — не жмут ли.

— Вот теперь и похвалить можно, теперь у меня никаких претензий к вашему доверенному. И в другой раз посылайте его же.

— Сказок-то много нарассказывал? — спросил Коровина Василий.

— Было дело: говорю, три недели распевал сиреной. Сказочки, видать, вообще тут любят. И здесь тоже постарался кто-то. Не успел я сойти на берег, слышу: «Коровин поглядит да послухает, дунет да плюнет, и на сухом месте моментально река окажется». Моисея из Коровина сделали.

— Тут я виноват, про бугры брякнул, — признался дядя Вася. — С этого и началось все сочинение. Ну, готовы? Пошли ко мне. Жена пирогов напекла, стынут.

Пироги были с осетриной. К пирогам дядя Вася принес бутылку малаги и бутылку спирту.

— Вам, Николай Иванович, какого?

— А вот какое молодежь будет.

Коровин, Борденков и Василий пили разбавленный спирт, Мариша — малагу. На четвертой рюмке Коровин остановился.

— Я свою меру выпил. Теперь разрешите приступить к делу. Я начну с извинения. Собственно, я не виноват, а извиняться приходится. Кто начал и кто старался потом — не суть важно, важно другое, важно то, что по Игарке уже гуляет сказочка: Коровин-де все знает, все может, все устроит, одним словом — Коровин богатырь, чудотворец, Моисей. Очень извиняюсь, но я не таков. И в природе пока нет такого. Может быть, где-нибудь качается в люльке. А пока что все мерзлотники стоят только на пороге, как следует в мерзлотное царство не вошел еще никто. Мы там пока еще не дома, а в гостях, что ни делаем, а все с опаской, с оглядкой на хозяйку. Серьезное столкновение с мерзлотой было только однажды, когда строили Забайкальскую железную дорогу. У вас в Игарке — второе. В Забайкалье мерзлота поучила нас основательно. Но беда-то в том, что мерзлота везде с особицей, в Забайкалье у нее свои качества и повадки, здесь тоже свои. Вот если угодно принять меня такого — останусь, а если всемогущий нужен, сказочный — я и чемоданы не стану развязывать.

— Все? Не все — так выкладывайте! — Василий кивнул Марише: «Налей-ка по рюмочке!» — Спасибо, Николай Иванович, за откровенность. И откровенность немало стоит. Приняты, Николай Иванович, приняты! — И выпил. — А вы все-таки скажите, долго ли в это царство входить будете.

— Как пустят. Говорю, хозяйка наша строгая, капризная, с ней нельзя запросто: тяп-ляп. Накажет.

— Ну, к примеру, вот печки… Так и будем перекладывать в год по два раза? Дома, бараки долго ли шалить будут?

— Попробуем выстроим по домику так и этак, посмотрим, какой окажется надежней. Эти через год зашалили? Ну, и там через год кое-что увидим. Надо, чтобы земля сделала полный вздох, замерзла и оттаяла. Но не думайте, что за год мы все узнаем и решим. У земли не наши сроки, год для земли только один вздох. Запасайтесь терпением. Во всяком случае, одно через год станет вполне ясно: на что способен Коровин, куда лучше двинуть его — оставить ли в инженерах, перевести ли на пенсию собирать рыжики. Как видите, и для меня эта игра не маленькая.

Мариша принесла чай и еще новый пирог, с вареньем из морошки.

— Ну!.. — Коровин всплеснул руками. — От такой жизни гнать будете, не уеду. На пенсию перейду — все равно здесь останусь. Рыжиков нет — буду собирать морошку!

После чая Коровин заинтересовался изделиями из корешков, — их у Василия накопился уже целый шкаф, — внимательно пересмотрел все и отставил чудище, в котором перемешалось и человеческое и звериное. Маленькая, вроде обезьяньей, голова с кривым рогом на лбу, с высунутым змеиным языком, с бородкой из трех ниточек; вздутый живот, вроде пузатого старинного самовара — яйцом; вместо ног три тоненьких сучочка, сзади длинный скрученный и перекрученный свинячий хвост. И во всем, в каждой черте ехидный дребезжащий смех.

Василий называл это чудище Кикиморой. Сделал его в пургу, когда хлипкий, построенный наспех дом под порывами ветра вздрагивал и трещал, по крыше точно кто- то обезумевший колотил палками, сквозь пазы сеялся мелкий и жесткий, как стеклянная пыль, снег. Мариша целый день топила печь и не могла натопить, печная труба задыхалась, дым валил в комнату.

— Где вы обрели такого? — спросил Коровин. — Ехидный, ядовитый старикашка. Как вы думаете, над кем он так заливается?

— Я полагаю, над нами.

Определенно. Куда, дескать, лезете с домами, с заводами, со школами. Здесь мое царство. Я вас всех в спираль скручу. — Коровин повертел Кикимору. — Да-а-с, штучка… Она у вас какая — заветная, не заветная?

— Какая же заветная, стоит для забавы.

— Если не жалко, подарите мне. Поставлю на стол для напоминания, что мы — в Игарке, на вечной мерзлоте. Я, знаете, обсмеять ее попробую.

— В таком случае дарю, охотно.

Пошли глядеть город. Сначала Коровину показалось, что попал он на место великого бурелома, так беспощадно поработали здесь пила и топор. Весь лес по берегу километра на два в длину и почти на такую же ширину был вырублен. На одном конце лесосеки дымил небольшой завод, от него вдоль берега тянулась улица желтоватых домиков, бараков и складов, похожих на брусья сливочного масла. По Сибири сосна и масло одного цвета. В другом конце вздымались топкие башни радиостанции. На всей остальной шири торчали невыкорчеванные пни.

Идти было необыкновенно трудно, все равно что месить ногами тугую квашню. Сапоги приходилось придерживать за голенища, так крепко схватывала их вязкая глина и грязь.

Как только Коровин с Василием появились на Портовой улице, к ним начали присоединяться техники, десятники, рабочие, потом домохозяйки, ребятишки. Все уже знали, что старичок в темных очках — богатырь и чудодей Коровин. Борденков сердито оглядывал толпу: отстаньте, неудобно. Но его не слушались.

— А вы зачем? — шипел Борденков на хозяек. — Щи выкипят.

— Послушать хотим, скоро ли вода будет. С Енисея чалить надоело, — отзывались ему.

У барака, где доживала последние дни Авдонина артель, Коровин остановился. Толпа сгрудилась тесней: что-то скажет, не прослушать бы.

Коровин поднял руку и, когда водворилась тишина, сказал:

— Идите работайте! Я сам приду, ко всем приду, со всеми поговорю. Только не сегодня… сегодня давайте так: будто бы меня нету, будто бы я не приехал. Можно?

— Можно, правильно! — крикнул за всех мастер Кулагин. — Ну, расходись!

— Ты, черт, на пристани сцапал человека. Тебе можно.

Но все-таки начали расходиться. Шли и спорили; одни говорили, что так и нужно — сперва оглядеть все как следует, а потом уже раскрывать рот: «Старичок, видать, умный». Другие были недовольны: «Хоть бы слово сказал. Почитай, весь народ сбежался, а он: „Меня нету, не приехал“. Из ученых — ох! — какие есть хитрюги. Сами все знают, а молчат, ждут поклонов да почетов».

Коровин обошел вокруг барака. Новенький барак, строенный умелыми и внимательными руками, был странно изуродован, точно перенес землетрясение. Авдоня заметил, что интересуются его жильем, и пригласил зайти в барак.

— Идем, идем. — Коровин, войдя, первым делом осмотрел печь, попробовал задвижки, простучал, как идут дымоходы, спросил, чье это творение, и похвалил мастера Кулагина.

— А трескается, как с этим быть? — удивился Авдоня. — И это в похвалу ставишь?

— Это не от мастера. Оно там. — Коровин постучал сапогом в пол. — Ты под пол-то не лазил?

— Там, может, рогатый ворохобится. — Авдоня рассказал, как шуршало, сыпалось и плакало в бараке. — Неужели ты под пол полезешь?

— Обязательно. Рогатого прямо за рога и выброшу.

От Авдони прошли на лесопильный завод и на силовую станцию. Там больше всего Коровин интересовался, как поставлены паровые котлы и топки. На силовой были два локомобиля с заглубленными в землю топками. Коровин сказал Василию, что через год-два надо ждать и на силовую «рогатого».

Пошли вдоль Портовой. Все заборы и столбы, какие были, стояли покосившиеся.

— Видите: пьяные, гуляют, — говорил, кивая на них, Коровин. — Рогатый расшатывает, скоро совсем повалит. Завтра я объявляю ему войну. Мне потребуются землекопы, плотники, бурильщики.

— Будут, сколько угодно, без отказа.

— И кроме всего — хороший расторопный помощник. Поскольку нет специалиста-мерзлотника, поищите в агрономах, в метеорологах. Это наши соседи по работе. В помощники не пожалейте толкового человека.

Лесную биржу, радиостанцию и совхоз решили поглядеть в другой раз. Повернули домой. Там Коровин отобрал из своей библиотеки стопку книг и сказал:

— Вот здесь, в этих книжицах весь свод человеческого знания о вечной мерзлоте. Почитайте!

Василий и Борденков разобрали книги и ушли.

Коровин открыл окно. Видно было всю лесосеку, город, остров, протоку, до половины занятую плотами, завод, который дымил по-рабочему, темно-коричневым сосновым дымом, — топили его обрезками и чурками, отходами его же собственного производства.

Коровин размечтался: по всей лесосеке выкорчевал пни, разбил ее на участки, построил дома, школы, театры, к первому заводу прибавил полдесятка новых, кругляковые дороги заменил асфальтом, вдоль тротуаров рассадил деревья, на протоке построил причалы и собрал к ним пароходы под флагами всего мира. Помечтав, он взял и перенес этот воображаемый город на вечную мерзлоту, и город мгновенно преобразился: асфальт потонул в глубине неистребимого болота, дома и заводы перекосились, как в судороге, деревья засохли. «Город-калека. Фу!» Коровин захлопнул и занавесил окно, чтобы но видеть ни лесосеки, ни завода, ни бараков, которые навеяли ему это страшное видение.

Часть третья

I

В Игарку явился Ландур.

Первым и самым удачливым свидетелем этого события оказался Иван Черных: он видел всю картину. Иван стоял на берегу протоки около безработных в тот момент лодок и тоскливо глядел в южную сторону, где за темной, таежной сибирской далью красовался его родимый голубой Казахстан. Протока во всю длину и широту была пустая, ясная и гладкая, как зеркальце. Дня три уже не беспокоили ее ни пароходы, ни лодки, ни плоты, ни ветер.

И только в самой дали, где небо вплотную припало к воде, брезжила малая серая точечка. Иван крепко вцепился в нее глазами и потом даже на миг не выпускал из виду. Пароход, лодка, неодушевленная коряжина, все-все, что приплывало с юга, было ему дорого, как привет родины.

Точечка постепенно обозначилась лодкой — маленькой остяцкой берестянкой под серым закопченным парусом, который на стоянках, видимо, служил кровлей для шалаша. Она сунулась прямо в ноги Ивану, он подхватил ее за острый нос и вытянул до половины на разноцветный береговой галечник.

Из лодки вышел пожилой скуластый мужик в дырявой суконной шубе на черно-буром меху и в бобровой шапке, не остяк — не русский. За ним — маленькая, густо-смуглая черноволосая женщина и босоногий мальчишка, по обличию и одежде — явные остяки.

— Городи шалаш! — по-хозяйски скомандовал мужик остячке, потом спросил Ивана: — Где живет насяльник?

— Какой? Здесь этого сорту много.

— Самый больсой, комисар.

— А шут его знает, кто у них больше-то. Над нами все одинаково командуют. Иди в гору, там спросишь. Начальники там, наверху, обретаются.

Важно, неторопко хозяин полез прямиком в гору, перейдя каменную затопляемую кромку, приостановился, оглядел зеленый травянистый пустырь, забросанный свежей щепой, потом сложил из щепы заметную грудку, крикнул остячке: «Городи здесь!» — и свернул на дорогу.

Остячка с парнишкой перенесли к щепяной грудке все добро, какое было в берестянке: постели, сети, походную посуду, два ружья, ведро с водой, где плескалась живая рыба. Над добром поставили каркас из трех тычинок и одели его парусом. Затем остячка принялась потрошить рыбу, а мальчишка — складывать из камней очаг, пристраивать над ним котел.

Затевалось неладное, запретное — костер среди щепы. А совсем близко — деревянные причалы для заморских пароходов, склад теса и досок. Иван, глядя на это, как бы раздвоился: один — хозяйственный, справедливый — порывался прекратить безобразие, а другой — озлобленный, мстительный — радовался: нехай горит все! Тебе бояться нечего, ты не ответчик за склад, за причалы. А свое дело у тебя надежное: лодки-то на воде, не сгорят.

Но когда из шалаша повалил густой, словно бархатный дым, забисеренный красными искорками, Иван кинулся к нарушителям:

— Здесь нельзя. Гаси!

— Посему нельзя? — заспорила остячка. — Ландур сказал: можно.

— Не видишь, немытое рыло, что кругом дерево.

— Э, далеко. — И остячка начала подбрасывать в огонь новую щепу.

Иван понял, что словом тут не возьмешь, и выплеснул на огонь воду из котла.

— Засем сделал?! Ландур сказал: можно, — зашумела остячка. — Ландур велел здесь. Ландур сам положил растопку. Ландур ругать будет.

Ивана наконец озарило: явился Ландур, таинственный, страшный Ландур, о котором невесть что рассказывали мимоезжие рыбаки, который в Игарке был пугалом для всех непослушных детей, которого побаивались и взрослые.

— Ландур, говоришь? — переспросил Иван. — Кто он? Где?

— Мужик мой. Усол туда, — остячка махнула рукой в сторону города. — Ты сам велел ему: иди туда.

— Та-ак… дела-а… — проворчал Иван и подумал, что ему лучше податься к своим лодчонкам подальше от Ландура.

Но из города, от причалов, от лесопильного завода уже сбегались к протоке люди, всполошенные столбом дыма и пара, выброшенного костром, когда Иван заплеснул его. Они размахивали фуражками и кричали:

— Эй, дьяволы, туши!

— Не видишь, что кругом… Протри зенки!

Отступать к лодкам было поздно. Чтобы надежно выгородить себя, Иван схватил ведро с рыбой и на глазах у подбегающих перевернул его в костер.

Ивана и остяков обступили напуганные злые люди.

— Чего тут? Костер? Пожар? Кто поджег?

— Ландур сказал, Ландур велел, — невнятно, сквозь слезы лепетала перепуганная остячка, заслоняя руками прилипшего к ней ребятенка. Ее не понимали. Тогда Иван решил взять разговор на себя. Он сковырнул остяцкий шалаш, утвердился ногами на каменьях очага, стал выше всех на голову да еще поднял руки, миротворно помахал ими и сказал:

— Я тут всему один свидетель. Хотите знать — замолчите!

Толпа поутихла.

— К нам пожаловал Ландур. Вон под берегом стоит его берестянка. Сам-то он прямо из лодки в город пошел, к начальству. А ей велел костер ладить вот на этом месте. И щепочек кинул. Она по указке огонек-то завела.

— На самом щепяном месте. Выходит, нарочно? Выходит, сознательный поджог?! — снова зашумели в толпе.

— Может, назло, а может, сдуру, с лени, чтобы к дровишкам поближе. Кто их знает. Про это самого спрашивайте!

— Кого самого? Кто велел-то?

— Говорю, Ландур. Слыхали, чай. В Игарке про него всем прожужжали уши.

— Ланду-урр? — сразу, и крайнем удивлении переспросили несколько голосов, будто сорвался и зарокотал каменный берег.

— Вот она сказывает: Ландур.

— Там он, там. — Остячка закивала головой, замахала руками, вся подалась к городу. — К насяльнику усол говорку делать.

Костер тем временем окончательно потух. Толпа отхлынула от него, потекла ручейками обратно в город, на лесопильный завод, к причалам. Остались только остяки да Иван Черных. Следя за остяками, не развели бы огонь снова, он мог приглядывать и за лодками.

Вскоре всю Игарку охватили удивительные, тревожные новости. Приехал Ландур, пытался поджечь город, уже развел огонь на самом горючем месте. Спасибо Ивану Черных: вовремя прихлопнул огонек. На берегу ответчицей за поджог Ландур оставил глупую остячку, а сам скрылся. Рыщут за ним везде — не могут найти, точно в землю провалился. И совсем наоборот: Ландур явился добровольно, с повинной, сидит где-то у начальства. А костер развела остячка и совсем не для поджога, а сварить обед, польстилась, глупая, на хорошую щепу.

Павлу Ширяеву рассказали о Ландуре ездовые, приведшие коней на обеденную кормежку. Павел сделал вид, что ему нездоровится, сильный приступ печени.

— Объявись в Игарке хоть сам бог, хоть дьявол — мне не до них. Что там какой-то Ландур, — сказал он, хватаясь за живот, а приняв лошадей, отпросился у старшего конюха домой.

Дома повалился со стоном на постель и потребовал доктора. Стон был неподдельный, но не от печени, а от злобы на Ландура. Неужели ахид решил предаться властям?! Тогда и меня выдаст. Про феоктистовский пароход расскажет. Спросят, как через порог перебрался, — тоже расскажет.

— О-о-о! — кричал Павел и продолжал думать: «А если учинит что в Игарке, меня обязательно вспомнят: где был, не видался ли с Ландуром? Знают — связаны. Единственная моя надежда — печень. Признает доктор больным, буду лежать дома — тогда авось не зацепят».

Печень у Павла действительно пошаливала, и доктор освободил его от работы на три дня.

Мариша, узнав, что появился Ландур, кинулась в контору к Василию. Там ей сказали, что к нему нельзя, он занят с начальником милиции. Она вошла самовольно, но едва заикнулась про Ландура, он перебил ее:

— Знаю. Пока выйди! — резко мотнул головой на дверь. — И подожди там, можешь понадобиться.

Приняты были все меры: остячка, парнишка и добро, кроме лодки, перевезены в контору, для поимки Ландура посланы отряды милиции, для охраны города от поджога усилены пожарные посты.

Задержанные остячка и остячонок сидели за столом у Василия и пили чай с белыми сухарями и сахаром. Василий осторожно расспрашивал:

— Одни приехали, без хозяина?

— Есь хозяин, есь. В город усол хозяин, — охотно рассказывала остячка. — К насяльнику усол говорку делать, сяй пить, папироску курить.

— Как зовут начальника?

— Самый больсой насяльник. Комисаром зовут.

— А хозяина твоего как зовут?

— Ландур.

— Ты давно живешь с ним?

— Всю жись.

— А годов сколько?

— Однако, восемь.

«Талдыкин пропадает десятый год», — подумал Василий и продолжал спрашивать:

— Раньше, до свадьбы знала своего Ландура?

— Нет, он с другой реки присол.

— Русский?

— Говорит, остяк.

Прозвонил телефон. Василий взял трубку, что-то выслушал, потом сказал одно слово: «Пришлем», — и передал трубку начальнику милиции. Тот сказал тоже одно слово: «Едем», — и вышел.

Остячку с парнишкой Василий перевел в другую комнату, туда же перенесли и угощение, потом оглядел свой синий форменный костюм полярника, одернул китель, расправил плечи и, нахмуренный, строгий, сел к столу — приготовился к чему-то серьезному.

Широко распахнулась дверь. Громко стуча сапогами о деревянный гулкий пол, в кабинет Василия вошли четыре рослых молодца в милицейской форме с окаменевшими казенными лицами. И среди них Ландур. Пропустив его вперед, все конвоиры, кроме начальника милиции, вернулись за дверь.

От удивления, Василий невольно приподнялся. Он ждал огромного, медлительного, мрачного Талдыкина, а перед ним был щупленький вертлявый остяк, одетый вроде огородного пугала в изодранную до клочьев, непомерно широкую и длинную шубу и в несуразно большую шапку — все явно с чужих плеч и головы.

— Здорово, товарись насяльник! — заговорил он, едва переступив порог, заговорил бойко, с тем выражением на лице, с каким встречаются приятели.

— Остановись здесь! — скомандовал ему начальник милиции. Но остяк не обратил на это никакого внимания, подбежал к Василию, протянул ему руку, а поздоровавшись, сел без приглашения, по-свойски, на стул и продолжал говорить:

— Я искал, искал тебя — устал весь. — Он мотнул головой на начальника милиции. — Вот спасибо товариссю — привел, — затем хитренько сощурился: — Говорка будет?

— Обязательно. Как тебя зовут?

— Ландур.

— Влас Потапыч Талдыкин?

— Нет, Оська Ландур. Влас Потапысь уехал. Сделал со мной менка и уехал.

— А почему ты назвался Ландуром?

— Народ назвал. Все зовут.

Василий пригласил Маришу, кивнул ей, чтобы села напротив остяка, и потом обратился к обоим:

— Знакомы? Встречались?

И остяк и Мариша сказали, что видят друг друга в первый раз. Василий кивнул Марише: она свободна, подсел к остяку поближе, заговорил душевней:

— Расскажи, как Ландуром стал.

— Влас Потапыч сделал со мной менка.

— Это что же?

К Василию вбежал потный, задохнувшийся Большой Сень.

— Где Ландур?

— Мы, — отозвался Оська.

Сень схватил его за плечи, вплотную лицом к лицу притянул к себе, затем резко оттолкнул и прошипел хрипло:

— Дурак ты. Ландур у тебя — одна шапка.

И отошел к двери, сел на диванчик для ожидающих приема.

— Хозяин, давай делать говорку! — напомнил Оська Ландур.

— Какую еще? — удивился Василий.

— Сяй надо, табак. Это надо. — Оська щелкнул пальцами около своего горла.

— Он водки просит, — сказал Сень. — Гнать его надо в шею.

Но Василий решил устроить «говорку». Была на ней и водка, и закуска, и чай. На «говорке» слово за словом выяснилось, как из тихого, безобидного рыбака Оськи получился Ландур.

Было так. В ту весну, когда Талдыкин пытался угнать свой пароход «Север», но потерпел неудачу у Большого порога, рыбак Оська промышлял на енисейском острове Кораблик, неподалеку от впадения в Енисей Подкаменной Тунгуски. Промышлял, не ведая, не предполагая, что жизнь крепко свяжет его с Ландуром.

Однажды в серое, туманное утро к Кораблику причалила форменная пароходская шлюпка. В ней приехал огромный, богато одетый русский мужик купить рыбы. Оська не знал, что это Ландур. Кораблик не входил в Ландурову державу.

Приезжий повел себя как близкий знакомый: называл Оську приятелем, другом, разговаривая, гладил ему то плечо, то колено. Оська продал рыбы, сварил для гостя стерляжью уху, зажарил дикую утку.

Поел Талдыкин и загрустил:

— Чем платить буду? Ничего нету.

Остяк сказал, что платить не надо: гость, друг не платят.

— Дарить, — поправился Талдыкин, — дарить… А, вот что… мы сделаем менка. Снимай, друг, парку!

— Зачем снимай? — удивился остяк.

— Снимай, не бойся! — Талдыкин сам расстегнул у остяка пояс, снял парку, сдернул с головы пестрый засаленный платчишко, надел на остяка свою суконную шубу и шапку. — Ай, хозяин, какой ты богатый стал, купец, прямо купец.

Пока остяк разглядывал шубу, шапку и решал, стоит ли принимать такой подарок, — шапка закрывала ему всю голову до шеи, шуба волочилась по полу, — Ландур подхватил остяцкое одеяние, кожаную охотничью сумку, ружье и пошел к лодке. Остяк кинулся вдогонку:

— Эй, друг, не хочу менка! Возьми, друг, свой менка!

— Носи, друг, носи! Дарю… — Талдыкин сел в лодку, ударил веслами.

Долго метался остяк по желтой песчаной косе, размахивая шапкой, длинными, наполовину пустыми рукавами шубы, спотыкался, падал, как большая черная птица с перебитыми ногами и крыльями.

Сердитыми рывками дергал Талдыкин весла. «Вот некрест. У шубы-то один мех чего стоит, буролисий мех- то. А он все за свою вшивую парку держится. Гнаться, пожалуй, вздумает. Одно слово — идол».

Остяк действительно выехал в погоню. Время было туманное, слепое, река пустая, спросить, не встречался ли русский в остяцком наряде, не у кого, и Оська проехал до деревни Подкаменная Тунгуска.

Там хорошо знали Ландура: всякий рейс останавливался он брать для парохода дрова. Увидев на Оське Ландурову одежду, к нему сбежался весь подкаменский люд. Неведомо как возникла легенда: Оська убил Ландура. Оську обступили, затормошили. Кто нетерпеливо требовал: «Да говори, шайтан, не томи!» Кто ощупывал сукно и мех на шубе. Шапка пошла по головам, но во всем селе не оказалось для нее подходящей головы.

— Вот это голова… Корчага целая! Как ты свернул такую? — допытывались у Оськи.

Истинное положение дела сначала показалось всем только забавным.

— Ну и ходи! Подол и рукава обчекрыжить, славная будет одевка. Куда твоя парка!

И начали примерять, спорить, сколько надо обрезать. Нашелся догадливый, сбегал домой, сунул в шапку сена, надел шапку на остяка.

— Чего тебе… Как есть Ландур.

— А ружье? — напомнил остяк.

Молодые советовали перешить шубу на свое плечо, немало выпорется и сукна и меха; продать лишнее — и хватит на ружье. Пожилые отговаривали:

— Не стоит. Вдруг Талдыкин скажет: «Давай обратно менка». Распорешь, окоротишь — самого так окоротит… как мамку звали, позабудешь.

Наконец все согласились, что спокойней всего не портить шубу и поскорей разменяться. Поехал остяк дальше по станкам. А там уже знали про него, и не было уже ему другого имени, как Ландур. Удивительно, как понравилось всем, подшучивали будто не над этим робким безобидным человеком, а над тем, свирепым и страшным.

На одном из станков Оську-Ландура арестовали. Ночь переспал он в амбаре, под замком. Утром отвели его в Совет, допросили, кто он, как раздобыл шубу и шапку, а после разговора угостили чаем, подарили пачку папирос, извинились, что задержали по ошибке, и отпустили на все четыре стороны.

И потом, как только Оська-Ландур оказывался в новых местах, его обязательно приглашали в Совет на «говорку» и опять угощали. Оське понравились эти «говорки», он стал чаще менять места. Бывало, все лето дымит его шалаш у Енисея, а тут подымит и на Турухане, и на Нижней Тунгуске, и на озерах. Встретит Оська милиционера и непременно остановит, осклабится: «Скоро „говорка“ будет?» А то придет в Совет, примостится поближе к председателю и курит, сопит, вздыхает. Если не догадаются сделать «говорку» и угостить, обругает всех, хлопнет дверью и давай разбирать шалаш, уезжать на новое место.

Прослышав об Игарке, Оська решил и туда съездить на «говорку».

Здесь ему повезло. Сначала он забрел на лесопильный завод, где его задержали и пригласили на «говорку» к директору. Оська угощался у директора дорогими папиросами с золотым ободком на каждой и сладкой шипучей водой. С завода к Василию перевезли его на машине, которая бегала без оленей, лошадей или собак, а сама собой, как пароход. Оська впервые катался на такой и принял это за особую честь.

После «говорки» у Василия его сразу отпустили, совсем не сажая под замок, и указали место на острове, где можно поставить шалаш. Па радостях, что Ландур оказался поддельным, устроил ему хорошую «говорку» Павел Ширяев, потом из интереса, как получилась менка с Ландуром, пригласил Иван Черных. Оказалось много добрых душ, которые не скупились для него на стаканчик. Оська-Ландур постоянно ходил навеселе и приобрел еще одно имя — менка.

Василия и насмешила эта история: «Поймал вместо коровы ворону, сказал „гэть“, а сам шлепнулся в лужу», — и встревожила: «Пока не пойман настоящий Ландур — жди: вспыхнет Игарка».

II

Коровина, Тиховоинова и Борденкова пригласили в контору. Раньше всех пришел Борденков. Дядя Вася подал ему акт комиссии, изучавшей деформацию зданий, и, пока Борденков читал его, листал свой оздравник. Борденков отложил акт.

— Ну, говори! — сказал Василий. — Оправдывайся. Или согласен, не имеешь возражений?

— Не согласен. Тут все ложь. Отступал от проектов — ложь, нарушал расчеты — ложь, не учел грунта — ложь.

— Но дома-то плохо стоят.

— Да, может быть, и скорее всего оттого и стоят плохо, что я слишком рабски выполнял проекты и расчеты.

— Значит, проекты негодные. Вот и докажи, что негодные.

— А ты знаешь, сколько надо доказывать. Год надо доказывать.

— Да что вы, сговорились? Одному — год, другому — год. С тобой цацкаться год я не стану.

— И я не собираюсь гулять здесь во вредителях. — Борденков надел картуз. — До свиданья!

— Куда?

— Союз-то велик, найду место. — И Борденков ушел.

«Вот шалая партизанщина, — проворчал Василий. — Ну, ничего. Пароход будет не скоро, к тому времени образумится».

Тиховоинова и Коровина Василий принял вместе. Тиховоинов считался временно исполняющим обязанности главного инженера и не раз напоминал, что пора иметь постоянного, намекая этим, что пора назначить его постоянным. Василий же делал вид, что понимает буквально: Тиховоинов тяготится, в самом деле ждет замены. С этого и начал Василий разговор:

— Наконец могу обрадовать вас, товарищ Тиховоинов. Николай Иванович Коровин приехал вам на смену. Знакомьтесь!

Тиховоинов поклонился: «Очень, очень благодарен!» — и пошел освобождать свой кабинет. Василий показал Коровину акт о Борденкове.

— Разберитесь-ка, кто виноват здесь!

Прочитав акт, Коровин подчеркнул в нем несколько строчек и сказал:

— А виноват… право, не знаю, кто тут больше виноват. И Борденков виноват, и Тиховоинов, и мы с вами.

— И вы? — удивился Василий.

— Да, и я. Вы все мерзлоту не знаете — в этом виноваты. А я запоздал, надо было давно в Игарке сидеть. Авось поменьше бы накрутили и актов и бараков, вроде того…

— Что же делать с нашим партизаном?

— Учить, всех учить, всем учиться. Акт — в печку. — Коровин сложил акт вчетверо и сунул в карман. — Пока у меня полежит, а вообще — в печку. Покажите, где мне работать!

Кабинет главного инженера занимал угловую комнату с окнами на две стороны, на протоку и на лесосеку. Тиховоинов сидел спиной к протоке, лицом к двери. Коровин передвинул стол так, чтобы видна была протока: ни кривой двери, ни пней видеть не хочу! Соответственно столу передвинули шкаф, перевесили портрет Ленина и карту Великого Северного морского пути. Унесли пепельницу и открыли все окна, чтобы ветер поскорей выдул табачный запах.

Собрали все, что касалось строительства: чертежи, проекты, схемы, расчеты. Набралось с полвоза.

— Способные ребятки, накрутили. Этот якорь продержит меня недели две в кабинете, — проворчал Коровин. И напомнил Василию о помощнике: — Самого расторопного, самого легконогого. Ему не в кабинете сидеть, ему по болотам да по котлованам бегать.

Мариша собиралась в больницу на дежурство, зашпиливала перед зеркалом косы. Пришел Борденков, спросил, остался ли в прошлый раз спирт.

— Посмотри в шкафчике. Тебе зачем?

Борденков, не отвечая, достал спирт, было его с полбутылки, и выпил из горлышка.

— Нашел? — спросила Мариша, не оглядываясь.

— Нашел и выпил.

— Выпил? — Она оглянулась и по гримасе на его лице убедилась, что действительно выпил. — Весь? Ты же отравишься!

— Не отравлюсь. Не в первый раз. — Григорий подошел к Марише. — А ты думала, в первый? В первый было давно. В ту самую весну, когда ты исчезла. С месяц я ждал тебя, ждал письма, а потом взял и напился. Знаешь, сколько я выпил? Две бутылки. Двадцать четыре рюмки, и каждую за тебя. Вот отчего ты в тридцать пять лет такая молодая и красивая.

— Гриша, что с тобой?

— Ничего.

— Ты ссориться пришел? Обижать меня?

— Упаси боже! Прощаться. — Григорий взял и выдернул из Маришиных волос шпильки. Косы упали ей на плечи.

— Гриша!.. Я закричу! — пригрозила Мариша.

— Ну, зачем… Человек пришел прощаться. Дай уж ему поглядеть на тебя на такую, какую он тебя любил. Давай сядем на диван и посидим; пускай это будет топчан на Первой Набережной улице, тебе двадцать три года, а мне двадцать.

Мариша села. Григорий сел рядом.

— Вот так, хорошо. Дай мне руки! Восемь лет я тосковал по ним.

— Гриша, да ты что сегодня?.. — сказала Мариша.

— Я скоро уйду. Я ведь прощаться.

— Да куда ты… Мелешь спьяну.

— Может быть, и никуда. Останусь здесь, а попрощаться надо. С той, с Маришей-то, с прежней. Ты не обижайся! Я с тобой откровенно. Попрощаться, сказать тебе спасибо и схоронить. Сколько я в жизни перетерпел, ты знаешь! А от тебя — больше всех. Ты молчи, не оправдывайся, знаю, что не виновата, а мучила больше всех. И все-таки тебе — спасибо! Ты же и сберегла, сохранила меня. Ну, прощай! — Григорий поцеловал Маришу.

— Ты куда?

— К ней.

— И вот такой пьяный? Ты не гляди на меня: я — то ведь сколько лет тебя знаю, не осужу.

— И она не осудит.

— Разве обязательно сейчас, сегодня?

— Обязательно! И напиться, и с тобой поговорить, и к ней — все обязательно сегодня.

Прямиком через тальник и болото, минуя домики, Григорий вышел на совхозное поле. С прошлого года поле сильно расширилось, по обочинам его лежали груды выкорчеванных пней и кустарника. В трех местах на поле работали небольшие группки людей, работали склонившись; узнать сразу, там ли Христина, было трудно, и Григорий сел на пенек, начал следить за теми, кто выпрямлялся и переходил с места на место.

Христина работала в южном конце поля. Григорий узнал ее по росту, по походке, по ее особенным взмахам рук. С нею был высокий, одетый в белое мужик и двое ребятишек. Григорий догадался, что это Куковкин с дочками. Борденков сделал круг лесом и вышел к Христине так, что получилось, будто он бродит по острову давно, здесь же оказался случайно, по пути. Он остановился на тропе, которая шла по краю поля. На тропе лежала куча мха. Куковкин сшивал из пластиков мха продолговатые маты величиной с детское одеяльце. Девочки катали по лункам, пробитым на тропе, пестрый тряпичный мяч.

Христина разглядывала что-то на грядке. Борденков спросил Куковкина, как показались ему эти места.

— Места ничего. Везде работать надо. Места похожи на наши: мох да пень и земля серая.

Христина, заслышав разговор, испуганно выпрямилась. Борденков, не дожидаясь, когда договорит Куковкин, перешел от него к Христине.

— Здравствуйте!

Она инстинктивно, не думая о том, спрятала руки за спину: руки, открытые по локоть, выше кистей были вымазаны серой илистой землей. Борденков взял Христину за локти.

— Что вы ищете тут, всходы?

— Мы еще не сеяли. — Христина отняла руки, достала из грудного кармана байковой синей кофты термометр. — Посмотрите!.. Вот, на высоте метра — одна температура, немножко пониже — другая, теплей, самая высокая — у земли. — Она склонилась с термометром над грядкой. — Видите, теплей на целый градус.

— А еще ниже, в земле?

— Там очень плохо. Совсем близко — ноль. И главное, совсем близко, копни лопаткой, и ноль. — Она сунула термометр в карман, вздохнула и начала глядеть в сторону, мимо Борденкова, со страхом ожидая, что скажет он дальше. «Так, просто, не придет. Нет, — раздумывала она. — Просто — ему некогда. Он, пожалуй, и не умеет просто. У него только сперва просто… Чехов, грядки, всходы. А потом… „Собирайтесь-ка и марш с этого берега. Нам таких не нужно…“»

— А еще что делаете? Расскажите, мне интересно, — сказал Борденков.

Христина показала парники, где выгонялась рассада. На ночь парники закрывались моховыми матами, какие делал Куковкин. Христина называла их одеяльцами.

— И грядки, чуть что, будем прикрывать одеяльцами. Я думаю подложить эти одеяльца и вниз, под почву, оградить ее от глубинного холода. Я никогда не видала такой бедной, мертвой почвы, какая здесь. В ней страшно слаба микроорганическая жизнь. Чтобы пробудить эту жизнь, надо без конца валить навоз, давать тепло. Валить многие годы. — Рассказывая, Христина вопросительно взглядывала на Борденкова: «Все-таки зачем же пришел он? Неужели только за этим?»

Он слушал терпеливо, внимательно, о непонятном переспрашивал, и она охотно открывала ему свои замыслы и опасения.

Они стояли на краю поля. За спиной у них был лес, откуда веяло незнакомым Борденкову запахом каких-то цветов и трав. Григорий спросил, какие же на острове растут цветы.

— Да обыкновенные, наши. Пойдемте, посмотрим. Кстати, я вымою руки. Тут недалеко болотце.

Лес был редкий, с обширными моховыми и травянистыми полянами. На моховых полянах густо росла брусника, голубика, морошка, на травянистых цвели ромашки, акониты, иван-чай, пионы и незабудки.

— Встречали, знаете? — Христина срывала цветы и спрашивала, как зовут их.

Григорий знал почти все. Такие же росли и у Большого порога, и в тайге, только назывались многие местными именами.

— А вот все вместе почему-то совсем по-другому пахнут. — Григорий набрал букет из всех цветов, подал Христине. — Слышите? Есть что-то горькое. В наших краях медвяное, а здесь — горькое.

— Земля такая, горькая. — Христина вымыла руки, села на пень и начала перебирать цветы.

Григорий лег на траву.

— У вас что, свободный день? — спросила Христина.

— Да, свободный.

— И вы решили проведать меня?

— Да.

— А я думала, что и не взглянете после той несчастной истории.

— Теперь мне самому приходится думать об этом же. — Григорий прошел к болотцу, смочил холодной водой свою хмельную голову и, остановившись перед Христиной, рассказал, как очутился чуть ли не во вредителях.

— Неужели нельзя оправдаться?

— Не хочу. Я понимаю, когда на войне… вышли мы, вышли они. Кто сильней, тот и бьет. Там все справедливо. А здесь три дурака, а может быть, и мошенника, написали: «Борденков пренебрегал, нарушал»… и Борденков должен год-два ходить и краснеть… Они — комиссия, у них акт. А я один, и у меня не акт, а всего только возражение. Комиссия. Ну, значит, и быть по тому. А что вы думаете? И с вами может так же получиться. Вот настанет осень, и к вам придут… Комиссия. «Как, ни морковки, ни свеколки?! Что вы делали целое лето?» И появится страшный акт…

— Доказать можно, поспорить с ними. Дядя-то разберется.

— Чем же мы с вами докажем? Морковкой да свеколкой. Домами да бараками. Одно это убедительно. А на это нужны годы… Сколько нужно вам лет, чтобы и картошки и капустки было вдоволь? Три, пять, десять?

— Не знаю.

— Ну, и дядя не знает, сколько ждать, сколько терпеть. Выходит, и он прав.

Григорий умолк. Христина опять начала перебирать позабытые было цветы. Григорий стал помогать ей.

— Идемте, Куковкин еще подумает что-нибудь, — сказала она, поднимаясь.

Григорий взял ее под руку и повел в глубь леса, бормоча:

— А пускай думает. Люди о людях часто зря думают. И я подумал однажды, а вот сейчас пришел к тебе, про которую подумал… Подумал, что ты черствая, хитрая. И ошибся. Ты и сама не знаешь, какая ты маленькая, добрая, простодушная.

Христина догадалась, что началось то главное, ради чего пришел Григорий, и первым чувством было желанно убежать, оставить все так, как есть. Она попробовала отнять руку, но Григорий взял и другую и начал целовать Христину. Целовал и говорил:

— Хорошая ты моя, маленькая, глупенькая…

— Пустите! Что вы… — шептала, отбиваясь, Христина. — Вы пьяны.

— Ничего-то ты не знаешь. Тебя любят… Любят. И ты ведь любишь?

Христина высвободила одну руку, быстро обняла Григория, поцеловала и оттолкнула.

— Знаю. Пусти! Какой нескладный. Ты же первый целовал меня, первый — и пьяный. Всю жизнь досадовать буду.

— Ничего, пройдет. Пьяный, не чужой.

— С тобой не сговоришься… Иди прямо лесом, на поле нечего делать. И больше такой не появляйся!

Христина шла от болотца обратно к полю. Шла нарочно медленно и думала, что если пойдет так до поля, то разгоряченное лицо остынет, и Куковкин не подумает ничего серьезного. И вот тут сама невольно подумала, что серьезного и нет ничего, что признания Борденкова — пьяная блажь. Проспавшись, он посмеется, потом пойдет рассказывать веселое приключение.

Она представила, как будут смеяться, какие при этом будут говорить слова, шутки и с какими потом ухмылками будут оглядывать ее, — и ее охватил такой стыд и страх, какого она еще не знала. Руки, ноги и спина ослабели, во рту стало жарко и сухо.

Некоторое время она стояла, позабыв о себе, и прислушивалась, не смеется ли Борденков, который не успел еще уйти далеко. Но только кусты шуршали однотонно и негромко, как шуршит пересыпаемое зерно. Вспомнив о себе, Христина удивилась, что не плачет и даже не может заплакать почему-то. Лесом, минуя поле, она ушла домой и закрыла комнату на замок.

Вечером прибегали и стучались к ней девочки Куковкина, потом приходил Вакуров, она не открыла и не откликнулась, а когда на другой день пришел Борденков, не открыла и ему. Он знал от Куковкина, что Христина дома, иногда слышно, как она ходит, как булькает вода, наливаемая из графина в стакан, и решил, что его не хотят видеть.

Потом каждое утро, выходя на работу, Христина жаловалась на головные боли и одевалась, как больная: и в жаркие июльские дни ходила в платье с длинными рукавами, с глухим воротом, голову и шею кутала большим осенним платком, чтобы свалить на болезнь и свой усталый вид, и рассеянность, и нежелание встречаться с людьми. Избегая их, она зорко наблюдала за ними со стороны и старалась угадать, знают ли они что-нибудь. Понять было трудно.

Чтобы не оказаться застигнутой врасплох, Христина решила пойти опасности навстречу и начала собираться в город. Тут она действовала как бы не по своей воле, а точно какой-то более мужественный и опытный человек подсказывал ей. Он посоветовал навестить Коровина, он выбрал вот этот поздний час, когда город ложится спать и риска встретить Борденкова меньше, он подсказал одеться по-праздничному и взять гагарье крыло — подарок Большого Сеня, он научил, как надо отвечать на вопросы и что спрашивать самой. Ободряемая им, Христина храбро, безразлично ко всему прошла мимо дома, где жил Борденков.

Коровин сидел на скамеечке у мерзлотного домика.

— Давно пора, давно, — сказал он и радостно тряхнул Христине руку. За все время в Игарке он видел ее раза два, и то мимолетно. — Вот спасибо! И я порывался к вам, да все некогда, опутан. Сегодня вот на скамеечку выполз, и здесь контора получилась. Кто о печках, кто о дорогах…

— Я всего только проведать. О деле ни слова. Не погоните?

— Ну, что вы!.. И о деле можно. Здесь всегда можно, здесь и солнышко всю ночь работает.

— Сегодня у меня праздник. Сегодня я гуляю, навещаю друзей, радуюсь.

— Вижу, вижу. — Коровин окинул глазами праздничный наряд Христины. На ней были шелковое фиолетовое платье, лаковые туфли, шляпа из желтоватой соломки, в руках пестрое гагарье крыло вместо веера.

— Как вы, такая, шикарная, ухитрились пройти по нашей хляби? — удивился Коровин.

— Перелетела. — Она помахала крылом. — Я не шучу. Оно волшебное. За рекой в Старой Игарке живет остяк Большой Сень. С виду он настоящий кудесник: весь белый, сгорбленный, носит платок, у пояса такой особый нож. Я уверена, что он — шаман. Привозит недавно рыбу, встречает меня и спрашивает: «Девка будешь?» — «Девка», говорю. «А у меня парень есть. Приеду сватать тебя». Я говорю, что замуж мне рано и некогда, молода еще и надо работать. «И парень не стар». И вот, что ни встреча, зовет: «Приезжай да приезжай. Привыкай к парню!» И всегда привозит что-нибудь в подарок: рыбу, гусей, гагар. Отказаться нельзя, обида кровная, я и взяла это крылышко.

— И улетела вместо того берега на этот.

Христина развернула крылышко и низко склонилась над ним, в словах Коровина послышался ей намек, и вся храбрость, собранная с таким трудом, оставила ее. Она понимала, что заниматься крылом долго нельзя — и невежливо и можно вызвать у Коровина новые подозрения, — но в то же время боялась поднять голову.

— Чем вы заинтересовались так? — спросил Коровин.

Христина молча подала ему крыло. Теперь склонился над ним Коровин, а она сбоку наблюдала за его лицом и вслушивалась в тон его слов: «Любопытно… Развернешь, получается один рисунок, а сдвинешь немного, и уже совсем другой». И лицо и тон у Коровина были обычны.

— Любопытно. — Он вернул крыло, поднялся. — Я поставлю чай.

— Для меня не надо. Чаевничать я приду в другой раз.

— Чем же угощать вас? Кроме чая, ничего нет. Придется, как Борденков, заводить орешки.

Христина и сама не ожидала той смелости, какая появилась у нее, уже не скрывая своего интереса к Борденкову, она спросила, как закончилась у него история с актом.

— Акт пойдет в печку. Все остается, как было. Мы тут сходимся каждый вечер, нас тут целое гнездо. — Коровин показал Христине чертежи, диаграммы, зарисовки. — Видите, что натворили? И вы напрасно сидите на своем острове совой-отшельницей. Заходите к нам почаще, запросто. Конев с Борденковым — отличные ребята. Ну, а я лучше всех. — Он посмеялся. — Жди, когда похвалят другие. — Прощаясь, опять говорил: — Заходите, будем рады.

Христине стало легче, у нее появилась надежда, что о встрече с Борденковым у лесного болотца никто не знает.

III

Черных Алешка рыл котлован для фундамента, лопата упиралась во что-то твердое. «Наверно, кокорина», — подумал он и сердито разбросал по сторонам талый грунт, лопата упиралась не в кокорину, а в мерзлоту.

— Ну и сторонка… июль, а в земле мерзлоть. На этаком деле много не заработаешь. — Он засучил рукава и принялся бить мерзлоту ломом. Лом стонал, крошки мерзлой глины секли Алешке лицо, сыпались за воротник, там, под рубахой, таяли от горячего Алешкиного тела, на рубахе проступили рыжие грязные пятна.

«До полудня авось проломлю ее, окаянную, доберусь до талого, а после полудня наверстаю», — рассуждал он и работал без отдыха. Долбил до полудня, долбил и после, весь день, а конца мерзлоте не было, и по тому, как гудела она под ломом, догадывался, что конец далеко еще.

Дома вся семья была за столом, ждали его, чтобы начать ужин. Обедать, ужинать у Черных всегда начинал старший, он отхлебывал первую ложку. В Казахстане это делал отец, в Игарке это право перешло к Алешке.

Секлетка двинулась к Алешке с полотенцем и ковшом воды, Дарья Гавриловна открыла чугунок с ухой, начала переливать уху в блюдо, маленькие схватились за ложки.

— Начинайте без меня, я не буду. — Алешка отстранил жену и прошел за занавеску. Жили они уже не в кирпичном сарае, а в балаганчике, какие раскидывают на лугах во время сенокоса. У Алешки с женой был свой уголок за занавеской.

Как был во всем грязном, Алешка повалился на кровать. Секлетка склонилась над ним.

— Что с тобой?

— Муторно, — простонал Алешка.

— Ой! Что это на рубахе?

— Пот кровавый.

Она откинула рубаху, оголила Алешке спину.

— С чего это вздумал пугать меня — пот кровавый… грязью зашлепано. А ты бы поосторожней!

— Замолчи! — Алешка оттолкнул Секлетку, потом схватил за руку, пожаловался: — Начинается царство небесное… Долбил, долбил ее…

— А ты, дурак, радовался. День и ночь светит солнышко, — подслушав Алешкины жалобы, сказал отец. — Понимаешь теперь, зачем волокли нас сюда. Утопить, пристрелить — больно легко. Вот и привезли, чтобы на мерзлоте погубить, с мукой; сперва все жилы повытянут, а потом и косточки в мерзлоть сложат. — Отец отхлебнул ложку ухи. — Жварь, мелюзга! Может, последний разок едим.

Утром Алешка отыскал и привел к яме Борденкова.

— Негожее это место, ставь на другое. — Показал ладони. — Погляди мозоли-то, как старинные рублевки. Вот до чего бил окаянную.

— Напрасно бил.

— Как так напрасно, есть же где-нибудь под мерзлотью талик?

— Где-нибудь есть, а где не знаем. Мерзлота наша глубокая и вечная.

— И летом, в самую жаркую пору?

— Говорю, вечная, тысячи лет такая. Бить ее бесполезно, не пробьешь. Ты по-другому управляйся с ней, дойдешь до мерзлого, разводи в яме костер. Хватит мерзлоту огоньком — и расползется она в жижицу. Вычерпай жижицу и — снова костер. По-сибирски это называется идти пожогом.

Пошел Алешка пожогом, и, как сказал Борденков, в яме скоро образовалось талое болотце, вычерпал его, подсчитал, оказалось, что за день заработал восемь рублей.

«Вот она, мерзлота-то, какая забавная! Одно непонятно, зачем разогревать ее, дрова тратить. Неужели не хватает талого места?» Когда отец снова заговорил, что сперва вытянут жилы, а потом и косточки сложат в мерзлоть, Алешка услал Дарью Гавриловну к Секлетке в больницу — выдумал дело — и сказал отцу:

— Поменьше язык-то чеши. Бросай-ка лучше свою сторожку да становись на эту самую мерзлоть! В сторожке не много выстоишь, а на меня ребят вешать рано немножко. Да у меня и свои ребята будут. Рано тебе за седую бороду прятаться. Меня не обманешь, я — то все знаю: стар ты на одну работу, а язык вот чесать да водку с Павлом лопать — молод.

— Я не просился, силком завезли. Кто завез, те пускай и кормят нас.

— Они не тешились с матушкой, ты тешился. Больно ретив был. Матушка еле ноги волочит, а на руках двухлетний. Вот подрастут ребята, не то еще услышишь.

С тем же караваном, с которым приехали Черных, в Игарку приплавили баржу-скотницу со стадом коров. Коров неосмотрительно выпустили на берег. После долгого пути в душном трюме, после затхлого прошлогоднего сена коровы начали хватать без разбору все, что росло на игарской земле. Вечером они с трудом донесли до загона раздувшиеся животы, а на другой день из коров полилась желто-зеленая жижа. Молоко стало горько, как полынный настой. Доктор запретил его пить. Двухлетнего Черных, о котором говорил Алешка, перевели, как большого, на черный хлеб, на уху и консервы. Малый заболел, третьи сутки исходил криком. Дарья Гавриловна третьи сутки не смыкала глаз. Секлетка обегала всю Игарку, уговаривала доктора, Маришу: «Дайте молочка. Пускай того, горького. Попробуем». Просила дядю Васю: «Вели выдать, ты здесь главный, доктор тебя послушает». Доктор и Мариша твердили одно, что это молоко — яд, им только скорее доконают младенца. Василий объяснил, что в таком деле он не может приказывать доктору, тут доктор выше всех, и сделал другое — приказал часть коров перевести на хлеб, на овес, на что угодно, чтобы поскорей для всех младенцев было здоровое молоко.

— Не мерзлотью, так молочком, чем ни чем, а все равно доконают нас на этой треклятой земле, — зудил Алешку отец. — Зря ломаешь, зря. Теперь все видно: сперва окочурится мальчонка, за ним — моя старуха, а потом я, ты… — и показал пальцем в землю. — Молодушка там же будет, там. А ты говоришь: «Иди на мерзлоть». В сторожке-то дольше можно выстоять.

Однажды, заслышав, что в сторожке снова запели, теперь уже другое: «Черный ворон, черный ворон, что ж ты вьешься надо мной!..» — Алешка бросил лопату, ведерко, которым вычерпывал жижу, и ушел в сторожку.

— А, зятек!.. — Павел обнял Алешку. — Вот мы теперь и отпразднуем свадебку. Истово, по-православному три денечка. Ты не бойся, у нас хватит, а не хватит — подвезут, пароход, говорят, уже за Туруханском хлопает. У меня там заказец сделан.

Действительно, на другой день в туруханской стороне показался пароход.

— О! — Павел выставил последнего «митрия», которого приберегал для себя. — Пей — не жалей, свеженькая едет.

Пароход отдавал чалки. По Портовой улице сбегались к пароходу люди. Вышел и Алешка, запел распьяным-пьяным голосом:

Черный ворон, черный ворон…

На што меня мать родила,

На што меня бог создал?

Сорвал картуз и растоптал каблуками.

Эх! Кого ж я всполюбила,

Того ж мне бог не дал.

Алешку попробовали было увести домой, но он выдернул из кругляковой мостовой здоровенную орясину, и всех, кто был на Портовой, точно сдуло ветром в дома, в переулки. Алешка, размахивая орясиной, шел к пристани. Пьяные ноги носили его по всей улице из края в край, ветер рвал распоясанную рубаху, хлопал ею, как парусом. Жалобная слезливая песня прерывалась злобным бормотанием про младенца, которого уморили голодом, про Игарку: ей и огня мало, на нее надо наслать гром и молнию; про Советскую власть: выдумала колхозы, раскулачивать, затеяла свои строительства.

Алешка искал дядю Васю и Маришу.

— Я сам поговорю с ними! — И потрясал орясиной.

Таясь около стен, за Алешкой шла Секлетка.

— Дурак, дурак. Молоко-то дают. Пока пьянствовал, и молоко стали давать, и мальчишка пошел на поправку.

Домах в трех она стучалась в окна и просила унять ошалелого. Все отнекивались, советовали:

— Скажи ему про молоко, уймется.

— Скажи… подойди… Сейчас ему кого-никого, а надо кокнуть. Он во всем — и в работе и во всем — бешеный.

Алешка подошел к пристани. От парохода, навстречу ему, подымались в гору люди с чемоданами, с мешками, с ребятами.

— Стой! Куда лезешь? Проклято это место, проклято! — заорал Алешка.

Вышедшие на берег начали отступать обратно на трап. Перед Алешкой образовалось пустое пространство, и в это пространство из толпы вдруг вышел Миша Конев, сбросил фуражку, растрепал волосы, выдернул из-под пояса рубаху и тоже с песней «На што меня мать родила!» двинулся к Алешке. Шел, спотыкаясь, и его кидало из стороны в сторону. Шагах в пяти от Алешки он остановился, раскинул руки.

— «Все пташки-кинарейки, все жалобно поют, а нам с тобой, друг милый, разлуку придают», — выводил Конев, и так жалобно, что Алешке до слез стало жалко его, он уронил орясину и кинулся Коневу на шею.

— Эх, друг!

Конев крепко обнял Алешку.

— Пойдем, друг, ко мне? — и запел: «Разлука ты, разлука, чужая сторона». Алешка вторил: «Никто нас не разлучит, ни солнце, ни луна».

На Портовой повстречался им дядя Вася, крикнул:

— Идите ко мне!

Часов через десять после этого Алешка очнулся и сначала было подумал, что все еще спит и только во сне видит, что проснулся. Лежал он на кровати в комнате дяди Васи, рядом с кроватью стояли его грязные стоптанные сапоги, на стене висели брюки, из кармана торчал, как заячье ушко, уголок носового платка. Этот платок ему подарила Секлетка на пароходе.

Дядя Вася у окна перебирал какие-то бумажки и насвистывал: «Черный ворон…»

Алешка закрыл глаза и начал вспоминать. Вспомнил, как справляли свадьбу. Павел раза два бегал из сторожки домой за закуской. Первый раз он сказал, что корову уже откормили.

— Корова две четверти надоила. А мальчишка все без молока орет.

— Куда же молоко-то? — спросил Иван Черных. — Выплеснули?

— Выплеснули… Мало ли здесь, окромя твоего, маленьких: дядя Вася, Маришка, Борденков. Вон сколько.

В другой раз Павел сказал, что мальчишка умирает, уже не кричит, а только царапает животишко ручонками.

Дальше в памяти было черное пятно, оно прикрывало все случившееся на Портовой и у пристани. События у дяди Васи Алешка помнил ясно: долго сидел он в обнимку с Коневым и клялся, что разочтется за все — за каждую матушкину слезу и вздох, за каждую свою мозоль, что дядю Васю с Маришкой кокнет, а Игарку пустит на ветер дымом.

Алешка долго ждал, не уйдет ли дядя Вася. «Тогда и я». Солнце за это время обошло целую стену. А дядя Вася все сидел, перебрав бумажки, он открыл толстую, как кирпич, книгу. «Не переждешь, пока прочитает такую», — подумал Алешка и начал одеваться. Василий, не отрываясь, глядел в книгу.

Алешка оделся и хотел было незаметно выскользнуть за дверь. Но тут Василий вдруг захлопнул книгу и спросил:

— Где пьянствовал? С кем?.. Кто был, кроме отца и Павла?

— Не помню, — пролепетал Алешка, косясь то на дверь, то на Василия.

— Сколько тебе годов?

— Двадцать два.

— Женатый? Давно? Семья большая?

— Двенадцать человек.

— И маленьких много?

— Больше половины.

— А это крепко помнишь или кой-как? Я спрашиваю, крепко помнишь, что тебе двадцать два года, что в семье двенадцать человек?

Алешка молчал.

— Водку-то, должно быть, крепче. — Василии опять развернул книгу, корку к корке, в книге что-то треснуло.

Алешка постоял-постоял, потом начал потихоньку пятиться к двери, затем потихоньку открыл ее и ушел. А Василий снял телефонную трубку и сказал в нее:

— Контора… Переведите Ивана Черных и Ширяева Павла на Портовую мостить дорогу.

В балагане Алешка застал мать да меньшего брата, мать перебирала белье. Алешкино откладывала в сторону.

— Вот тебя, дурака, в тюрьму собираю, — сказала она сурово.

Алешка побежал в больницу к Секлетке. Там привратник сходил на кухню и сказал, вернувшись:

— Пускать не велено.

— Сама выйдет? — спросил Алешка.

— Нет. Сказала: «Не выйду». Сказала: «Пускай идет на все четыре стороны».

Алешка ушел к котлованам. Чтобы позабыть стыд, страх и головную боль от перепоя, он сразу заложил три ямы, — пока в одной вычерпывал жижу, в двух других горели костры, — добыл за день две с половиной нормы грунта. Вечером, идя домой, встретил отца с Павлом, они мостили бревешками дорогу.

— Здравствуй, зятенек! — крикнул Павел. — Остановись, вместе пойдем. Мы повышенье получили, видишь, на большую дорогу вышли.

Алешка молча прошел мимо.

Все были уверены, что его возьмут и переведут куда-нибудь еще дальше — в такое место, где есть настоящая серьезная тюрьма, а не тесовый барак, как в Игарке. Мать благословила и оплакала его, на дорогу приготовила узелок. Секлетка поспала с ним в последний раз и перешла на пол досыпать остаток ночи. Сам Алешка сел на пенек при входе в балаганчик и стал ждать милиционера.

Милиционер не пришел. И на другой день Алешка работал на трех ямах, добыл три нормы. Через неделю его поставили бригадиром над землекопами. Алешка понял, что прощен и оставлен в Игарке. Он сходил на скотный двор, спросил, где кормятся коровы. Ему сказали, что разыскивают для них пастбище, а пока кормят сеном и ненадолго выгоняют за город. Алешка пошел к дяде Васе, попросил на розыски пастбища отправить отца.

— Постоялый двор содержал отец-то — в травах понимает, что твой лекарь-аптекарь.

— А не убежит? — спросил Василий.

— Убежит — я за него отвечу.

Ивану Черных дали берданку, лодку, сухарей, консервов и бумажку с печатью, что ездит он по делу. Алешка, провожая, сказал отцу:

— Папаша… если того-чего… побежать вздумаешь… поймаю и… — Алешка кивнул на берданку.

— Больно ты храбостко.

— Ничего не храбостко. Самая законная цена. Папаша, не позабудь это!

IV

В помощники Коровину Василий назначил Мишу Конева, а на его место запросил нового работника с Магистрали. Миша переехал с острова к Коровину, две самые просторные комнаты в домике они отвели под мерзлотную станцию, две маленькие — себе под жилье. Легконогий, оборотистый Конев в несколько дней придал мерзлотной станции вполне рабочий вид: достал шкафы, столы, распаковал и проверил аппаратуру, привезенную Коровиным, написал и повесил вывеску: «Игарская станция по изучению вечной мерзлоты». В просторечии это имя заменяли более коротким — Мерзлотный домик — или еще короче — Мерзлотка.

В начале июля Коровин и Конев вышли, как говорил Коровин, в «мерзлотное царство». Начали они с барака, где жил Авдоня, на солнечной и теневой стороне его повесили по термометру. Термометр на солнце показывал +40°, а в тени +29°.

— Видишь, мой юный друг Конев, какая интересная получается картина, — сказал Коровин, отмечая эти цифры в журнале наблюдений. — Когда здесь было чистое незастроенное место, солнышко одинаково обогревало его. Но вот построили дрянной барачишко, и все переменилось. Посчитай, сколько избыточного тепла струится по южной стене в земную глубь, и вообрази, какие происходят от этого последствия. Но пойдем дальше, выводы делать рано.

Был самый разгар строительного сезона, вся площадь, отведенная под город, изрыта котлованами. Коровин с Коневым вышли на эти котлованы. Они поставили три задачи: изучить глубину летнего оттаивания, температуру вечно мерзлого слоя и его строение. На участке, покрытом толстым слоем мха, где недавно стоял лес, земля оттаяла только на полметра. В котлованах для нового лесопильного завода протаяла на метр с четвертью. Эта разница была объяснима: мох и лес прикрывали мерзлоту от солнца.

Но встречалось и необъяснимое — на площадке, отведенной под выгребную яму, где и грунт, и растительный покров были совершенно одинаковы, в одном углу на глубине 1,2 метра начиналась мерзлота, а в другом ее не было. Много интересного было и в строении мерзлоты. Куски в виде однородной массы встречались редко, чаще всего грунт перемежался льдом; слой грунта, песка или глины, затем слой чистого льда, потом опять слой грунта и опять слой льда. Стенки котлованов напоминали обрез книги, сброшюрованной через лист из разной бумаги. Иногда лед был вкраплен в грунт не слоями, а отдельными кристаллами.

Обычно котлованы были неглубоки, полтора-два метра, судить по ним, велик ли слой вечной мерзлоты и каков он во всю свою толщу, было нельзя, и Коровин велел пробурить скважину. Сверху лежал слой светло-бурой глины толщиной в четыре метра, под ним талый песок-плывун, ниже — слой чистого льда больше полутора метров, под ним — опять плывун, от шестого до пятнадцатого метра — суглинок и опять два метра льда, окруженного плывуном, с восемнадцатого метра начался мощный пласт темно-зеленой супеси с крупинками льда. Пробурили около тридцати метров, а глубиннопочвенный термометр, который время от времени спускали в скважину, все показывал отрицательную температуру. Коровин велел бурить глубже, до положительных температур; оказалось, что глубина вечно мерзлого слоя пятьдесят семь метров. Температура мерзлоты и в скважине на разных глубинах, и в котлованах была почти одинакова, колебалась между нулем и градусом холода.

Вторым добровольным помощником Коровина был Борденков. Освобождаясь на постройке (строил он школу и больницу, начатые весной, еще до приезда Коровина), на весь вечер уходил он в Мерзлотный домик. Каждый день неутомимый Конев приносил уйму всякого материала: образцы грунтов и льда, травы, цветы, мхи, иногда целые кусты и деревца — все, что имело хоть малейшее соприкосновение с вечной мерзлотой. Случалось, приходил не один, на помощь — волочить груз — собирал ребятишек, расплачивался с ними за труд сказками.

Коровин тут же сортировал сбор, ненужное шло на помойку, в печку, нужное — к Коневу и Борденкову на обработку. Борденков работал над грунтами: определял содержание составных частей — гравия, гальки, песка, глины, — влажность, удельный вес.

Работали Конев и Борденков задорно, весело.

Журналы наблюдений наполнялись цифрами, все стены Мерзлотки были увешаны чертежами, схемами, зарисовками. И Коровин с Коневым опять вспомнили Авдонин барак, пришли с целой свитой. Были тут дядя Вася, вся комиссия, писавшая акт на Борденкова, сам Борденков, мастер Кулагин, Авдоня, техники, десятники. В бараке никто не жил. Авдоня переехал в свой новый домик, а селить новых жильцов дядя Вася запретил до капитального ремонта.

Коровин по-хозяйски открыл дверь: «Пожалуйте, товарищи. Садитесь!» Но никто не сел, каждый заинтересовался чем-нибудь — кто печью, кто дверьми и окнами. Коровин дал всем наглядеться, потом достал акт и сказал:

— В этом акте выдвигаются очень серьезные обвинения против одного из наших товарищей. Акт передан на мое заключение, но мы работаем в особых условиях, и я не хочу решать единолично, без совета. Давайте поговорим!

Тиховоинов сказал, что в наземной части строения не видит недостатков, все пороки в основании здания, — глядеть надо фундамент.

— Совершенно согласен. — Коровин послал Борденкова за плотниками, скинул свой чесучовый пиджачок, выше локтей закатал рукава рубашки и подмигнул Авдоне: — Чего стоишь, снимай-ка фартук. Рогатый-то, он стромкий, одному мне и не поймать, пожалуй. А ну как вырвется да убежит в твой новый домик.

— Поймаешь… — Авдоня засмеялся лукавым смешком: я, мол, понимаю, что ты шутишь, ну и я не больно верю в рогатого, тоже больше в шутку.

Пришли плотники, разобрали и выбросили из барака пол, оставили только у стен по две половицы. Во все подполье стояло грязное болотце.

— Видите? — с явной радостью сказал Тиховоинов, погружая в грязь саженку. — Вот вам все качества.

— Вижу. Дайте саженку! — Коровин начал промерять глубину подполья, идя от северной стороны к южной.

У южной стены протаяло на тридцать сантиметров глубже, чем у северной, а вокруг каменных столбов, на которых стояла печь, еще на десять сантиметров глубже.

— Вот так история. — Кулагин громко выругался. — Когда заводил кладку, тут же мерзлота была.

— Была, да сплыла, — отозвался Борденков. — И я барак ставил на мерзлоту.

— Откуда же болото? — не глядя на Борденкова, сказал Тиховоинов.

— От вашего замечательного проекта.

Коровин велел разобрать цоколь. И снаружи вокруг стен было талое, будто обвели их канавой; канаву промеряли саженкой, у южной стены она была и шире и глубже. Коровин вернул Тиховоинову саженку, надел пиджак, сел на крыльцо.

— Любуйтесь, товарищи, любуйтесь! Очень интересно.

Когда все налюбовались и сгрудились к крыльцу, Коровин опять развернул акт.

— Нашего товарища Борденкова обвиняют в том, что он, строя, в частности, этот барак, отступал от проектов, пренебрег расчетами, не учел грунта. Товарищ Тиховоинов, председатель комиссии, в наземной части строения никаких недостатков не нашел — следовательно, все обвинения сводятся к одному: соответствует ли данный фундамент грунту. Вот перед вами грунт. На таком грунте вообще строить нельзя. На лодке плавать можно, верно, а строить нельзя. Но у меня есть еще два документа. Первый — инструкция Тиховоинова, как строить; в ней прямо сказано: снимать верхний талый слой и закладывать фундамент на мерзлоту. И другой — акт приема как раз этого знаменитого барака, здесь сказано, что при приемке под бараком во всю площадь его грунт был мерзлый. Значит, Борденков не нарушил ни проекта, ни инструкции.

— А болото откуда, болото? — зашумел Тиховоинов.

— Как по-вашему, товарищ Тиховоинов? — спросил Коровин.

— По-моему, на болоте и строил.

— Значит, акт — жульничество?

— Называйте, как хотите. — Тиховоинов взял саженку и снова, уже бесцельно, начал тыкать в канаву. — Как хотите!

— Конечно, в жизни бывает все, бывает и жульничество. Скажите, товарищ Тиховоинов, где вы сжульничали, а где писали правду? Оба документа подписаны вами.

— Не может быть!

— Посмотрите. Конев, найдите акты!

— А, помню, акт о приемке я подписал заочно.

— Напрасно.

— Я вполне доверял Борденкову и комиссии, я не думал, что…

— Разбираться, что и когда думали вы и когда ничего не думали, — я не хочу, это и не мое дело. Разберутся без меня. Мое дело — бараки и дома. Я совершенно уверен, что барак был поставлен по инструкции, на мерзлоту, а болото образовалось потом. — Коровин встал на крылечке, как на кафедре. — Вы — старожилы, пионеры Игарки, и знаете лучше моего, что здесь недавно был типичный игарский пейзаж: лесок, кустарник, мох. И так неведомо сколько, сотни лет — лесок, кустарник, мох и какой-то определенный тепловой режим. Но вот появились вы, срубили лес, и режим этот изменился, земле стало теплей. Решили строиться, сорвали мох, земле стало еще теплей. Построили барак, вот этот маленький барачишко, вы и значения не придавали ему, а барачишко на этом участке расстроил все, сделал анархию. Я не преувеличиваю: ничтожный барачишко разбудил вечную мерзлоту. Тут повешены термометры. Посмотрите, какая разница: на южной стороне в полтора раза теплей, чем на северной. Тепло по стенкам передается в землю, по южной струится его в полтора раза больше, чем по северной, и когда это не миг, не час, а целое лето — мерзлота начинает таять, уходить вглубь, а дома и печи оседать, деформироваться, попросту — кособочиться. Но это не все. Борденков построил барак, и снаружи заработало солнце. Кулагин сложил печку, Авдоня затопил ее, и заработала на подмогу солнцу печка. Кругом лес, дров много. Авдоня тепло любит и бросает полешко за полешком. Сквозь пол и по столбам, на которых стоит печка, тепло идет в подполье, в мерзлоту, а мерзлота от него вглубь, а за ней — барак и печка, а за ними — Борденков и Кулагин чуть ли не во вредители.

— Праведно! — одобрил Авдоня.

— Складно, но не убедительно, — сказал Тиховоинов. — Сомневаюсь, чтобы стенка да печка могли, как вы говорите, разбудить мерзлоту.

— Вы думаете, что вечная мерзлота — мертвая, неподвижная глыба?

— Во всяком случае, не такая послушная и подвижная, как получается у вас.

— И послушная, и подвижная, и совсем не мертвая, а живая и очень чуткая. Мы с Коневым не меньше полусотни раз заглубляли термометр, и всегда, везде термометр был между нулем и градусом холода. Это не смерть, это сон. Дохните — и спящая царевна Вечная Мерзлота проснется. Имейте в виду, красавица только спит, и не так уж крепко, спит и чутко слушает, что мы вытворяем с нею. Построили барак — она ушла вглубь; навалили вокруг завода опилок, прикрыли землю от солнца — поднялась; одним словом, барышня беспокойная, проснется — бед наделает.

— Авось укачаем как-нибудь, — сказал Борденков.

— Укачаем. — Коровин воинственно тряхнул бородкой, велел плотникам привести барак в прежний вид и попросил всех не делать в бараке ни капитальных, ни мелких изменений. — Я объявляю его неприкосновенным достоянием и экспонатом Мерзлотной станции.

— Ну, Борденков, расти выше: попал в герои, — шепнул Конев. — Повесим табличку: «Чудо-памятник архитектурного искусства. Проектировал знаменитый инженер Тиховоинов, воздвигал не менее знаменитый техник Борденков». И будем показывать экскурсиям. За погляд по ломаному пятачку с носа.

— Шутки останутся шутками, а показывать будем, — сказал Коровин.

Тиховоинов еле заметно приподнял шляпу и пошел домой.

— Товарищ Тиховоинов, до свиданья! — крикнул Кулагин. — А теперь кто гуляет?

— Все те же, — не оглядываясь, буркнул Тиховоинов.

Начали расходиться. Кулагин и Авдоня увязались за Коровиным.

— Как же с печами-то быть? — волновался Кулагин. — Холодную печку не сделаешь, холодная — она не печка.

— Дай сперва мне узнать, я постарше, — перебил Кулагина Авдоня. — А рогатый и в этот, в новый мой домик придет, пожалуй.

— Обязательно придет, — сказал Коровин. — Обязательно.

— Вот лешачья сила. И приструнить нельзя? Может, есть какие-нибудь средствия? Скажи.

— Средство одно — перестроить дом.

— Да вчерась только в новенький въехал. Все руки отмахал, строивши. — Авдоня выругался, затем перекрестил рот: — Прости, господи, согрешил. — И вприпрыжку — откуда силы взялись — побежал к своим парням.

Они обедали в столовой…

— Кончай! — крикнул Авдоня. — Кончай! Беги все к дому.

Парни подумали, что пожар, горят торбы, а в них годовые заработки и подарки, приготовленные мамкам, братанам, сестрам и невестам. Заложив за спину руки, Авдоня остановился перед солнечной стороной дома. Обшитая тесом гладкая стена сияла, как зеркало. «Чего ярится, для кого старается? — думал Авдоня про солнце. — Хлеба не сеют, сено не сушат. Мало дня, ночью светит. Дурное, нескладное».

— Чао случилось? — окликнули Авдоню парни.

— Забирай торбы! Пойдем обратно в старую кособеню.

— Пошто, Авдоня?

— Пошто, пошто… Зачнет вот коряжить его, пойдет по Игарке смех, и узнаете — пошто.

— Такую махину коряжить? Забыл, бревна-то из многих тысяч самолучшие выбраны, своей рукой выбирали? Обшивка-то полуторадюймовая, под углами камни?

— Такой-то скорей любого барака поедет. Ту кособеню не мы строили, по бревешку раскатится, а нам и горя нету. А за этот стыда не оберешша, проходу не будет. «Вот, скажут, сухорукая, косоглазая Вятка… Строила, строила, колдовала, плевала, пуктосила, а дом — как на салазках едет». Забирай торбы!

Парни начали уговаривать Авдоню: с год такой дом наверняка продержится, и горячку пороть не к чему. А смеяться — и переедешь — все равно будут, и больше даже. Скажут: «До того оплевали дом, что и самим жить муторно». Авдоня поупрямился немножко: «Я — старшой. Не перечь, забирай торбы!» — так уж полагалось ему и по летам и по чину, а потом отсрочил переселение.

Был вечер, тихий и теплый, будто не игарский. Коровин с Кулагиным сидели на лавочке у Мерзлотного домика. Лавочку построил Конев. Николай Иванович как-то буркнул: «И посидеть негде», и на другой день Конев поставил лавочку. Не потому, что был такой уж внимательный и предупредительный, а просто нашлась и на это свободная минута.

Коровин с удивлением и завистью глядел на своего помощника: как ни нагружал он его работой, Конев всегда успевал все и всегда был весел, одинаково бодр и всегда как будто свободен. Со стороны казалось, человеку некогда дохнуть, он же напевал песенки, утром и вечером бегал купаться, делал гимнастику, дружил и возился с ребятами. Коровин подшучивал над ним: «Ты, Миша, должно быть, второпях, на ходу делан. Резвостью наградили, а вот красотой не успели».

— А разумом? — спрашивал Миша.

— Не два же горошка на ложку. — И оба смеялись.

Коровин объяснял Кулагину, как быть с печами:

— Первое — складывать на деревянных фундаментах. Камень не годится, теплопроводен. Его с одной стороны греешь, а он и другой пышет. Второе — нельзя связывать печь крепко ни с полом, ни с потолком. Начнет дом гулять, пускай один гуляет, а печь не волочит за собой. Но полностью одну печь, отдельно от дома, не успокоишь. Надо того добиться, чтобы мерзлота не чувствовала ни печи, ни дома.

— Понял. Печи-то я в один сезон переложу. А вот дома скоро ли перестроят?

— Не скоро. С домами промаемся года два-три.

— Стало быть, меня еще три года клясть будут, — опечалился Кулагин.

— Вместе будут, и меня и тебя, — утешал его Коровин. — Меня больше будут.

В открытое окно было слышно, как в Мерзлотном домике напевал Конев:

Елки-палки, лес густой,

Ходит папка холостой,

Когда папка женится,

Куда мамка денется?

А Борденков досадливо ворчал на него:

— Мишка, замолчи! Дай послушать!

— Не много радости слушать, что плавать тебе со своими домиками еще два-три года. Я для тебя стараюсь, тебя веселю. «Елки-палки, лес густой…»

— Я незнамо приехал, — продолжал Кулагин, — за свою дурость расплачиваюсь. А тебя какая нужда принудила?

— Почему обязательно нужда? Приехал Борденков и говорит: «Так и так, с мерзлотой замучились. Один ты можешь выручить, больше никого не знаем». Я и в самом деле немножко понимаю. Как тут устоишь, когда такое доверие.

— И со мной так же, не Борденков только, а сам наш дядя вызвал: «Поедем. Лучше тебя никого не знаю». Я и загорелся, как молодой: «Как, думаю, пройдет такое дело мимо меня. Не может пройти». Говоришь, года два-три промаемся?

— На всякий случай накинь еще с годок.

— Но конец-то будет все-таки, или надвое?

— Будет, будет.

— Ну, спасибо!

Кулагин написал старухе, чтобы прощалась с родными и ехала в Игарку. Он решил, чего бы ни стоило это, вернуть себе прежнюю славу первого мастера.

Кулагина сменили на лавочке уже отработавшие Борденков и Конев, неожиданно пришел Чухломин Сашка.

— Тебя каким ветром принесло? — спросил Сашку Конев.

— О!.. — Сашка повесил на пенек широкополую соломенную шляпу. — Я в бегах. Был у меня друг, тоже Сашка и тоже Чухломин, и выпивали мы одинаково, по литру в день. Царство ему небесное! Рано, бедняга, умер, а доживать и допивать меня благословил. Вот и пью теперь по два литра, не хочу, а пью. Боюсь сбавить: бог накажет. Работали мы с ним грузчиками, надоело нам мешки таскать и перешли на пароход лоцманами, чтобы, значит, не мы возили, а нас возили. Тезке первому выпало стоять на вахте. Была ночь, укачало его, заснул бедняга. Очнулся, протер глаза, а кругом песок. Что делать, не знает. Побежал к капитану, стучит в каюту:

— Эй, капитан, вставай!

— Чаво стряслось?

— Вода кончался, земля начался.

— Вот и хорошо. — И ссадили нас, голубчиков, на песок, не стали разбирать, кто виноват: говорят, все Сашки одинаково шальные, сегодня не напрокудил, завтра напрокудит.

Решили мы после этого учиться, поступили в университет техминимума. Сашка день учится, день гуляет. Вот вызывает Сашку директор.

— Вам, товарищ Чухломин, больше не придется учиться.

— А вам, товарищ директор, больше не увидеть такого студента. Ну, кто в убытке? — и ушел. А меня выгнали; и тут говорят, все Сашки одинаковы.

Приходит раз Сашка на пристань. Пальто на нем новое драповое, шапка каракулевая, зубы золотые. Сбежалась вся пристань.

— Сашка, дьявол, где разбогател?

— Вот глупые, догадаться не могут… женился.

Через неделю приходит весь рваный-рваный, ни пальто на нем, ни шапки, одни зубы.

— Сашка, что случилось?

— Ну и глупые… развелся…

— А зубы?

— Зубы в барыше остались. Пробовала снять, не вышло: крепко привинчены.

Вскоре этот Сашка умер, а меня и благословил своими зубами. Вот они, — Сашка Чухломин сверкнул двумя золотыми клыками. — Теперь бегать приходится, спасать их. Эта самая тезки моего жена сюда приехала, в Игарку. И тоже говорит: «Все Сашки одинаковы. Первый муж у меня был Сашка и второго хочу Сашку. Бери меня замуж!» А я боюсь: думаю, что врет баба про любовь, зубы вывинчивать приехала.

Коровин громко смеялся, хлопал ладошами и просил повеселить еще. На «бис» Сашка и Конев решили показать спектакль, который сочинили минувшей зимой, когда пурга на целую неделю заперла всех по баракам. Спектакль назывался «Смеяться вовсе не грешно». Он состоял из самостоятельных картин, на этот раз играли картину «Авдоня идет в Игарку». Конев представлял Авдоню, Сашка — артель.

Сашка развалился на лавочке и начал сипеть, бормотать, храпеть и свистеть носом. Вдруг вбежал растрепанный Конев-Авдоня.

— Эй, дурманы, слухайте! Неча гудеть носом, айдате звенеть пилами.

Сашка лениво поднимался, за целую артель зевал, потягивался, чесал спину и повторял:

— Чао, Авдоня? Пошто, Авдоня? Дай выспашша, Авдоня!

Конев топтался, кривя по-авдониному ноги, тормошил Сашку и шумел:

— Коли ты проснешша, паря? От пеленок спишь, будя! Зовут, паря, в Игарку. Работы на сто лет и на сто пил.

— В Игарку? А где-ка она, лешачья, не слыхивал.

— В Сябири, паря. Сябирь богатая, там и сосна, и кедр, и лыко. Работа будет, и лапти будут.

— Далеко ли шлендать-то, Авдоня?

— Не надо шлендать, пароходы бегают, паря.

— Лешак с ними, с пароходами, там деньги любят. Мы так добежим, даром. Вот стерпят ли лапти, Авдоня?

— Стерпят, паря. А не стерпят — на пятках добежим, паря.

— А стерпят ли пилы?

— И пилы стерпят.

— А стерпишь ли ты, Авдоня?

— Я? Да я всех вас перетерплю, будь по одиночке, будь артелью.

— Ну, тогда баять неча. Побежим.

Сашка Чухломин взмахнул шляпой: «До свиданья! И мы побежим». И ушел медленной грузчицкой походкой, слегка опустив голову. Тут, в этой походке, сказывался и труд и обычай грузчиков ходить с таким видом, будто они гуляют, и спешить им незачем, потому что все равно без них ничто совершиться не может: как бы не трепыхались все прочие — все это зря, значение имеют одни грузчики.

Сашка, кроме того, не любил уступать дорогу, старался столкнуться грудь с грудью, а потом взять человека под мышки и осторожно отставить в сторону. Это был «его номер», повторять его Сашка не разрешал никому другому. Конев и Борденков ушли за Сашкой.

Идя от дяди Васи, завернул к Коровину старший конюх и спросил насчет колодца:

— Так-таки и немыслим?

— Какие тут колодцы, когда на пятьдесят семь метров вглубь все мерзлое.

Коровин посоветовал заводить бочки.

— Велено уж, велено. Оттого и пришел. Думаю, не выручишь ли, думаю, не торопится ли наш дядя с бочками.

— Здесь не выручу. Чего не могу, того не могу.

— Велено двух лошадей отрядить к бочкам, а у меня лес подвозить не хватает. — Конюх вдруг озлился: — Какой только сукин сын выдумал на дороги кругляки сваливать. Валят, а гвоздем пришить лень. Бывает, и назло не пришивают: кулачье дороги-то строит. Гвозди домой тащат. Недавно двоих накрыли, ходят спрашивают водку в обмен на гвозди. Мальчишки, молоко на губах не успело обсохнуть, а они уж водку лопают. Отцы видят, знают, и нет того, чтобы одернуть, наоборот, подстрекают: у Советской, мол, власти украсть не зазорно, а похвально. Ты — инженер, подумай о дорогах! На кругляках скоро всех коней искалечим. Ступить нельзя: кругляк вертится под ногами. Вчера опять один мерин ногу вывихнул.

За вечер на скамеечке перебывало человек десять.

Завод прогудел полуночь, следом за ним пропел единственный в Игарке петух, умолкла ливенка, на которой каждый вечер тосковал кто-то из трудпереселенцев, раза три переоделись облака: из серого в красное, потом в сиреневое и опять в серое. Вернулся Конев и удивился, что Коровин все еще на лавочке.

— Вы не ложились?

— А ты где полуношничал?

— Гулял.

— Ну, а я привыкаю. Жизнь, по всей вероятности, придется заканчивать ночным сторожем.

— С чего такая мрачность?

— И ты будешь, придет время. Это ведь почти неизбежная для старика планида. Как только заикнется старик о работе, сейчас же с величайшей радостью открываются объятия: «О, пожалуйста! Мы давно ищем ночного сторожа». Ты день бродишь, ночь бродишь, а на старости лет сторожем сядешь. Когда же спать? Иди отсыпайся, пока не поздно! Иди, иди: я будить не стану, завтра ты меня будишь.

Миша лег спать, а Коровин сел писать сыну.

«Дорогой Ваня! Ты просишь писать обстоятельней, подробней, сегодня я охотно выполняю твою просьбу. К тому, что было писано, могу добавить, что второй месяц хожу в чесучовом пиджачке. Лето и здесь, как везде, — лето. Иногда мне приходило в голову, что все в жизни я уже испытал, знаю и теперь начинаю повторять пройденное. Оказывается, ошибался: круг чувств неисчерпаем, в Игарке я обрел еще одно новое чувство. Не успел, как говорят, приехать, а меня уже обступили со всякими нуждами, и все идут-идут: у кого шалят дома, у кого — печи, у кого — дороги. Идут в контору и домой, идут днем и вечером. Со мной обращаются как с богатырем. Никого не только не смущает мой возраст, — его даже не замечают. Никто не интересуется, был ли я женат, и сколько раз, много ли имел детей, хворал ли я скарлатиной, дизентерией и т. д. Я для них начал существовать с того момента, как приехал, а весь былой Коровин им неведом и не нужен. И сам я постепенно забываю себя былого и начинаю жить заново. У меня такое чувство, что все шестьдесят лет жизни, со всеми огорчениями, болезнями, с друзьями и врагами (причем неизвестно, кто из них надоел больше) я погрузил на пароход и отправил в далекое путешествие, где они неизбежно потерпят крушение, сам же высадился на незнакомый берег и могу снова выбирать друзей, заводить врагов, устанавливать обычаи и привычки. Не испытав, трудно представить, какое это счастье, как радостно и свободно дышится».

V

Отправляя Ивана Черных на розыски пастбищ и сенокосов, Василий наказывал ему искать только в южной стороне, — в северной сплошной мох, — и не ходить далеко по притокам, а держаться около Енисея, где лучше обдувает ветром, — на притоках в глухих лесистых местах даже если и найдется что-нибудь, все равно этим не воспользуешься: скот замучат комары и гнус.

Иван Черных, живя в безводном Казахстане, не привык к лодкам и все время шел берегом, а лодку волочил за веревку. Лодка была у него вместо торбы, в ней лежали продукты и постель, туда же складывал траву для показа, по снопику с каждого пастбища. Шел и работал мужик не торопясь; хоть и решил послушаться сына, сделать все на совесть, но прежнего азарта не было. Одолевали думы, и были они такие странные, дикие, что мужик и сам пугался их. «Младенца отрабатываю. А подрастет младенец, спросит: „Кто жизнь дал мне, кто сберег?“, и проклянет, а то и нож под ребро сунет».

Постоянно вспоминался ему Казахстан, и каждый раз все краше и краше, скоро стал представляться раем, где никогда не отцветают цветы, а травы стоят вечно изумрудные. Казахстанские суховеи, песчаные ураганы и солончаки позабылись.

Однажды Иван Черных увидел этот новый Казахстан во сне, видел, что ехал на бричке, кругом бродил огромный, на всю степь, табун, его табун. И когда въехал он в середину табуна, весь табун поднял головы и радостно заржал в один голос. Земля дрогнула от этого ржанья, а с неба пролился ливень.

Когда Иван Черных проснулся, от всего сна остался один ливень, вместо брички на мягких рессорах была лодка, в которой он спал, вместо табуна — перелесок корявых сухостойных кедров, вместо степи — узенькая береговая каемка.

После этого Иван Черных бросил поиски. На берегу речки, звать которую не знал как, он выбрал сухую травянистую поляну и решил провести на ней остаток указанного срока. «Отдохну. Они моего немало разграбили. Больше мне терять нечего, пора зачинать сводить счеты». И он все время, когда и не надо было, палил костер, со злой радостью ел рыбные консервы, грыз ржаные сухари.

Кругом было пусто, тихо, о людях напоминали иногда лишь дымки костров, но вздымались они всегда так далеко, что невозможно было разобрать и того, на каком они берегу.

Прожитая так неделя показалась мужику годом, он начал подумывать: «Набрел бы, что ли, кто-нибудь».

И когда человек набрел, Иван встретил его приветливо, сказал: «Милости просим», — и тотчас повесил над костром чайник.

Долговязый, узловатый и костлявый, как отощавший верблюд, пришелец молча мотнул головой, медленно, тоже по-верблюжьи, согнул ноги, встал на коленки перед костром, взял обгорелый сучок и закурил приготовленную заранее цигарку. Курил медленно, подолгу задерживая дым, раза два цигарка потухала недокуренная, он снова брал сучок и прижигал. Накурившись, густо крякнул, сплюнул в костер и сказал, обращаясь не то к Ивану, не то сам к себе: «Отдохнем, что ли?»

— Вот чай готовлю. — Иван приоткрыл чайник. — Вода зачинает волниться. Далече идешь, дорога?

— В Игарку. — Гость, ничего не снимая, кроме ружья, — и одежда и снаряжение были у него охотничьи, — вытянулся на спине. — Охо-хо! Старость — не радость.

— Какая старость? — удивился Иван. — Такому старику не грех жениться.

— Мы все, здешние, рано стареем, к пятидесяти годам вполне готовы, — начал объяснять гость и спохватился: — Да чего я толкую, и сам знаешь.

— Я нездешний, я тут совсем недавно. Всего второй месяц.

— Тогда рано знать, верно. Через год, через два начнется и у тебя, узнаешь. Нас тут ревматизмы да простуды губят. Век по болоту бродим. Не приглядывался, какие все мы колченогие? Все кости ноют, ворохнуться страшно; ворохнешься — пойдет колотье по всему телу. — Гость окинул взглядом окрестность, потом остановил его на Иване. — Не здешний… Какой же?

Иван сказал, что приехал в Игарку, ведает там конным двором и вот разыскивает сенокосные угодья. Гость заинтересовался Игаркой.

— Я хоть и здешний, а не бывал в ней. Первый раз иду. Мы тут просторно живем, невесту надо — за сто верст идешь, к соседу покалякать — тоже за сто. Сторонка!..

— Да уж, сторонка! — поддакнул Иван. Гость так и не понял: с похвалой или с насмешкой.

Рассказывая про Игарку, Иван мямлил, выдумывал. Заводы, вечную мерзлоту, совхоз он не успел узнать и не интересовался ими, а рассказывать про высланных и про себя опасался: «Смолчать выгодней: впервой вижу человека; кто его знает, какой он». Заметил Иван, что слушает гость плохо, больше глядит по сторонам, и умолк на полуслове.

— Все? — удивился гость. — А у нас по станкам об Игарке молва — там и то и се, одних высланных тысяч десять.

— Ну, уж и десять, — вдруг обиделся Иван. — Тыщи не наберется. Они все видны как на ладошке. Ну, от силы с тыщу.

— А ты какой, — тысячный, тысяча первый?

— Без нумеров пока, слава богу, ходим.

— Недолго ждать, поставят и нумера.

— Да неужто?!

— Определенно. Накалят подкову и на лоб. Как лошадей.

Иван вздохнул и пошел собирать валежник. Когда вернулся с охапкой, гость лежал с закрытыми глазами. Иван подумал: «Спит. Вот что значит вольный-то, ни опасаться, ни торопиться не надо», — и взял ружье: решил подстрелить какую-нибудь пичугу.

— Ты куда? — окликнул Ивана гость. — Поехал?

— Обед добывать. Ехать мне покамест рано. И срок не вышел, и сенца подыскал маловато.

Гость приподнялся.

— Сенцо… Было время и про сенцо подумать. Проиграл время-то с кострами. Играть, знаешь, не мальчишка. — Он повысил голос: — Где твое сенцо, показывай!

«Ну, влопался», — подумал Иван, мигом приволок высохшие щупленькие снопики и поставил перед гостем. Гость отшвырнул их.

— Довольно и этого.

— Да нет, маловато, — сказал Иван. Он подумал, что гость, может быть, не случайный человек, а соглядатай, посланный из Игарки. «Расскажет, как я покосы искал, — вот будет мне баня. — Боялся он не так сильно начальства, как Алешки. — Начальство в другой раз не выпустит, и все. Начальство ничего больше не может. А парень исхлещет всю харю, и жаловаться после такого дела не пойдешь!»

— Довольно, — пробурчал гость и снова заговорил о раскулаченных, кого знает Иван, с кем ведет приятельство.

Иван Черных назвал человек десять, из них приятелем одного Ширяева Павла. Гость заинтересовался Павлом, расспросил, кто, откуда он, потом сказал:

— Тогда и я его знаю. Тоже приятелями были. Ты вот что, поезжай-ка в Игарку! Приедешь — прямо к Павлу. Слышишь, прямо к Павлу, а к бабе уже потом, от Павла! Павлу скажешь, что пришел пароход «Север», ждет его вот у этой речки. Да пусть поторапливается Павел, не манежит, долго ждать пароход не будет, пойдет без Павла в Игарку. Понял?

Иван Черных раскинул руки: ничего, мол, не понял.

— Скажи, ждет пароход «Север», встречал бы. Скажи, и все!

Отчалив от берега, Иван Черных поплевал на ладони и во всю мочь заработал веслами, сразу стал ловок и силен.

А в городе сделал как было велено.

Павел, про которого Иван думал, что он ничего не боится и не щадит, услышав про пароход «Север», побледнел, потом выпятил задрожавшие губы и сжал их большим и указательным пальцами. Иван тряхнул головой: «Понимаю, сватушка, замок…» — и, снижая шепот, спросил, кто же такой пожаловал к нему. Павел отмахнулся.

— Потом… Ты вот что, забирай-ка сено, а я немножко поработаю на твоей лодчонке.

— Сдать, сватушка, должен я. Не сдам — хватятся: видели, ехал. Пешком, по-за кустами, вернее будет.

Вечером Павел пошел на указанную речку и встретил там, как и ожидал, Власа Потапыча Талдыкина.

— Зачем приехал? — спросил Павел, шумно вздыхая.

— Я здесь хозяин, я дома. Ты вот скажи, зачем приехал! — Талдыкин рассмеялся. — Приехал, а хозяину не показался. Нехорошо! Помнишь, как расставались?..

Ни Павел, ни Ландур никогда не забывали ту, прощальную ночь.

Пароход «Север» с капитаном «Сарынь на кичку» стоял у Большого порога. Был уговор, что Павел проведет его за половину спрятанной пушнины, но почему-то медлил, и Талдыкин съехал на берег поторопить лоцмана.

Павел отказался наотрез:

— Не важивал я ночью. Посажу пароход на камни. Тебе убыток, мне тюрьма верная.

— Сказать всегда можно: я, мол, ничего не знаю, сами ушли, — уговаривал Павла Талдыкин, сулил еще сто золотых рублей. — Последние! — Потом начал пугать: — В затоне, пожалуй, хватились. Скоро нагрянет погоня. На суд и тебя выведут! Молчать я не буду.

Павла трясла необоримая дрожь, точно стоял на морозе голенький.

— Ты-то уйдешь, а я тут останусь. С меня за пароход спросят. И кончил я, кончил. Это пойми!

— Большевикам продался. Много ли заплатили?

— Влас Потапыч!.. — Павел распахнул ворота. — Вот тебе бог и порог! — И почти силой вытащил Ландура на улицу, потом оглядел реку: где же там «Север»? Пароход, уже освещенный, уходил к затону.

— Влас Потапыч, спасайся!

Талдыкин отмахнулся, нашарил у ворот скамейку и сел.

— Влас Потапыч… Себя не жалко — меня пожалей!

— Тебя?

— Детей моих!

— Не дорого стоят.

— Пойдем, спрячу.

— В баню? Под огонек?.. — Талдыкин встал, положил на плечо Павлу тяжелую вялую руку. — Никуда я не пойду: устал.

— А туда, Влас Потапыч? — Павел махнул на порог, где в волнах и пене прыгал красный свет береговой мигалки. — Бог милостив.

— Дураков только не любит. Проморгали «Север»-то. Иди собирайся! Я здесь побуду. — И опять сел на скамейку.

А ночь была туманная, черная, сквозь туман сочился холодный дождь. Ни звезды, ни огонька вокруг. «Север» уже скрылся. Уходя из дому, потушил свет и Павел. И только береговой сигнал торопливо, тревожно подмаргивал красным глазом, точно чиркал спичками кто-то на ветру.

Лодка со все возрастающей быстротой шла к порогу. Талдыкину представлялось, что мчит ее с крутой горы в бездонную черную пропасть. В ушах уже посвистывал ветер, и, как на горе, в груди что-то поднималось к горлу. Впереди нарастал шум, похожий на шум приближающегося поезда. Лодку резко толкнуло вправо.

— Держись! — крикнул Павел. Талдыкин соскользнул со скамейки на дно лодки, ухватился за борта, наклонил голову. Лодка, все время катившаяся вниз, вдруг подпрыгнула, и пошло: в гору, в пропасть, вправо, влево. И снизу в лицо, и сверху по затылку било холодной водой, больно и резко, как мокрым полотенцем. Талдыкин никогда не думал, что вода может быть такой тугой. Одинокий огонек мигалки разбился в дико пляшущей воде на тысячу красных искр, и все они прыгали, кружились, подобно снежинкам в пургу.

— Жив? — крикнул Павел. Талдыкин крепче схватился за борта, ниже склонил голову. Ему послышалось: «Держись!» Но вместо нового удара почувствовал ласковое прикосновение ветра. Шум остался позади. Лодка забирала влево. Там стояло что-то более темное, чем туман. И когда подошли к этому темному вплотную, Талдыкин разглядел высокий каменный берег.

— Ну, Влас Потапыч, благодари бога! — Павел остановил лодку, сошел на берег. — Баба тут на дорогу кой-чего сунула. Подбери… размокнет. Да слышь, слышь-ко, ты умер… — И вдогонку — с угрозой: — Воскресать не вздумай!..

Лодка шла сама собой. Талдыкин вычерпывал шапкой воду. Когда начался рассвет, он определил, что пройдено верст семьдесят, и решил посушиться. «Место пустынное, жилье далеко, погоня если и выйдет, то при полном рассвете. Ночью не пойдет порогом».

Талдыкин выбрал густой прибрежный тальник, но только ступил на берег, расслышал тоскливый звон, похожий на отзвук далекого колокола. Над тальником вздымались белые столбы недавно проведенного телеграфа.

«Чего это распелись в такую рань… Но обо мне ли? Не донес ли Павел? Может, мало ему половины, всю пушнинку-то захотелось?!» — подумал Талдыкин, взял камень и швырнул в проволоку. Камень пролетел мимо. Талдыкин швырнул еще и еще, задел наконец проволоку, но она только взвизгнула, качнулась и потом вновь загудела по-прежнему, настойчиво и деловито. Талдыкин пошел к столбу, покачал его плечом. Столб не ворохнулся, крепко схваченный в глубине мерзлой еще землей. А проволоки все гудели, иногда почему-то повышая голос, точно напоминая о чем-то безотлагательном. Тогда Талдыкин открыл дорожный сундучок, где хранил золотые червонцы, долговую книгу и спички. Спички были сухие. Он покосился на столб, сказал:

— Пой, пой! Скоро заткнем глотку. — И начал грудить к столбу валежник.

Столб был толстый и новый, в середине не успел еще просохнуть, горел медленно. И, охваченный огнем, долго не переставал гудеть. Это всю дорогу тревожило Талдыкина: «Успел, наверно, рассказать, окаянный».

По мере того как приближался к Туруханску, Ландур зорче и зорче оглядывал берега. У Подкаменной он нашел то, что было нужно: на острове Кораблик стоял одинокий остяцкий шалаш. Влас Потапыч хотел миновать его, но устал сильно, больше недели изо дня в день махал, не разгибаясь, веслами и оголодал до крайности. Степановна — шкура! — сунула ему на дорогу совсем маленький узелок. Здесь у рыбака Оськи он разжился рыбой и заодно переменил свой купеческий вид на остяцкий.

VI

Десять лет, как гвозди в живом мясе, торчали у него в ушах прощальные Павловы слова: «Ты умер… Воскресать не вздумай!» Тогда он не ответил на них и потом все десять лет терзался досадой, что не приведется ответить, так безответным и умрет. Ан, пришлось, и Талдыкин сказал:

— Кто нарушил договор? Кто воскрес? Кто на моей земле живет? Из этого знаешь, что следует? Не знаешь… Платить, дружок, надо, платить!

— Сами нищеброды, — проворчал Павел.

— Это меня не касается. — Талдыкин погладил темную, с густой изморозью, свалявшуюся в ком бороду. — Об этом ты думай! Ты где живешь-то, в чем? В балагане… Ну, и мне балаганчик полагается, и в балаганчик кое-что, без чего нельзя живому человеку: постель, хлебушка, табачку, по праздникам водчонки. Я милостив, разносолов не требую.

— И без того премного доволен твоими милостями. — Павел рассказал, как пришлось расплачиваться ему за пушнину и золото.

— Не будешь дураком — все обернется по-хорошему. Говорю, и бог дураков не любит. Кажется, никем не брезгает, в святых-то у него и босые, и нагие, и юродивые, и шелудивые, и распутницы, а вот таких дураков, как мы с тобой, нету ведь… Нету! «Север»-то жив, где ходит?

— Жив. Возит лес, плоты водит в Игарку. Увидишь.

— Сильно постарел?

— Корпус ничего, подмазан, подкрашен. Машина, может, и постарела, давно не видел. Теперь от пароходов я далеко отставлен.

— Тоже, скажешь, Влас Потапыч виноват? — Талдыкин закусил бороду и прошипел: — Вот вы, такие-то, и профукали все. «Моя хата с краю, я ничего не знаю. Я спать буду». Теперь понимаешь, что отчего, протерли зенки-то? Когда Талдыкина раздевали, ты что делал? Хихикал: «Огонек под баньку суну». А за Талдыкиным самого, голубчика, раздели, самому под пятки огонек сунули. Так по одному и перебрали всех. Поодиночке-то не таких берут. Слонов ловят. Сейчас тоже ахаешь: «Талдыкин пришел. Не было бы чего».

Павел встал, прошелся вниз и вверх по реке, с бугорка оглядел редколесье и сказал, вернувшись:

— И поахаешь… Здесь не у порога, потрудней будет. Гостить-то долго думаешь?

— Это не твое дело. Говорю: я здесь дόма, хозяин. Ты делай поскорей, что велено.

— «Дόма», «хозяин», «умник», «все — дураки!» — зашумел, позабыв осторожность, Павел. — А сам к дуракам лезешь: спасите, прикройте. Говорю, долго пробудешь? Что задумал?

— Это мы там скажем… — Талдыкин похлопал Павла по коленке и мотнул головой в сторону города. — Там. Бог даст, зацапают, тогда и скажем, а здесь попусту трепать языком не стоит. Я ведь знаю тебя, ты, пожалуй, спор затеешь, кочевряжиться начнешь. — Талдыкин сделал каменное лицо. — Павел, слушай! Я — хозяин. Много ли вас таких, тыща? Все — мои. За всех спрашивать буду, с тебя спрашивать буду, с тебя. — Он достал из сумки три патрона и, говоря, все перекидывал их с ладони на ладонь, а потом положил отдельно в грудной карман пиджака, намекая тем Павлу, что пули приготовлены для него, если он вздумает ослушаться.

Влас Потапыч хотел закурить, но кисет оказался пуст.

— Табаку привези побольше. Курить я много стал, за два дня осьмушку сжигаю. Лодку пригони, понадобится.

— Жену позабыл, Влас Потапыч. — Павел скривил толстые губы. — Невеста-то твоя, Маришка, здесь ведь.

— Тоже раскулаченная?

— Обрадовался?! Нет, погодить придется. Теперь до Маришки не скоро дотянешься, теперь к Маришке нельзя без доклада. Маришкин хахаль — начальник над всей Игаркой. Даром что баба, а дальше нашего видела, знала, кого привечать надо.

— Это тот самый? Нашелся?

— Самый, самый. Вроде тебя оказался, живучой.

— И девчонка жива? Чай, выросла?

— Догоняет Маришку. Тебе по плечо будет, рослая. И красивая, вся в Маришку, волосы только рыжие. Что, Влас Потапыч, затуманился?

— А ты думаешь, у меня души нет, нечему туманиться? — Ландур значительно покачал головой, грустно, с болью усмехнулся и добавил загадочно: — Побывал бы ты в ней… Да где тебе понять это!

— Холод, стужа, наверно, там. — Павел зябко передернул плечами. — Не хочу и заглядывать.

— Гляди в свою, тоже хорош омут. — Ландур зло, отрывисто хохотнул, затем повелительно двинул в сторону реки насупленными лохматыми бровями. Павел бойко, послушно встал и, настороженно озираясь, сделал вылазку к реке.

Приютились они в укромной тесноте берегового кустарника: ивы, смородины, ольхи, но не переставали беспокоиться. Было тут и хорошо: не сразу увидят, найдут, и в то же время плохо: сам не заметишь, как будут подбираться к тебе.

— Нет никого, — доложил Павел. — До грибов, до ягод и делать тут нечего.

Из переплетенного густо кустарника Талдыкин высвободил ветвь смородины с беловатыми ягодами, пожевал их, определил, что это кислица — так называют на Енисейском севере красную смородину — и сказал:

— Через недельку-две поспеет. Здесь много ее кругом. Бывало, остановлюсь у Игарки с пароходом, пока занимаюсь торговлей да разговорами, матросы сбегают на берег, в смородинник. Мигом по полной фуражке набирали… — Тяжело, медленно передохнул. — Вот что, Павел: увидишь сестру Маришу, поклонись ей от меня.

— Без шуток?

— Без шуток. Скажи, видел на пароходе. Едет, мол, комиссаром на остров. Выдумай какой-нибудь. Новый, мол, открыли. А когда поспеет кислица, завлеки сюда по ягоды вместе с дочкой.

— А этот заказец зачем тебе? — спросил Павел, будто скрипнул зубами.

— Поглядеть хочу на них.

— Все на чужое добро заришься, никак отстать не можешь.

— Не попрекай меня этим. Мариша не чужая мне. Я ей всю жизнь отдал. Всю душу. — Влас Потапыч так разволновался, что вскочил, выпрямился в полный рост, высоко поднялся над кустарником. — И добро собирал, хранил для нее.

— Сестрица не просила тебя об этом и совсем не должна показываться, выставляться перед тобой. — Павел сильно потянул Талдыкина книзу: — Не торчи столбом, сядь!

— Она по кислицу приедет. У нее свой интерес будет. А я тишком из кустов погляжу на нее. — Ландур опустился на коленки и горячо захрипел в лицо Павлу. — Я вашей Марише свою главную тоску отдал. Могу я за эту тоску взглянуть на нее в последний разок? — Он переполз на коленках поближе к кустарнику и, разобрав его руками, высунул на момент голову. — Могу вот так?!

— А я говорю, сестрица не просила тебя тосковать. Сам напустил на себя тоску, сам и мыкай ее! Ишь захотел чего: пусть покажется. — Теперь вскочил Павел, замахал руками. — За что казаться-то? Ну, за что? Гордость свою богатую потешить хочешь: Павел-де приволок ко мне свою сестру напоказ. А вот не увидишь. У нас тоже есть гордость. И наша, ширяевская, может, похлеще твоей, перебьет твою. — Павел до побеления пальцев сжал кулаки, будто схватился за пароходный штурвал у порога, тряхнул ими. — Вот и перебьет! Прощай, Влас Потапыч, живи, обнимайся на здоровье со своей гордостью! — И быстро ушел.

Проводив Павла долгим ненавидящим взглядом, Талдыкин подхватил узел, в котором была собачья доха, котелок, кружка, ложка да немного снеди, и побрел вверх по речке, где чернели высокие каменные утесы, решил поискать другое, более надежное местечко. Не меньше, чем Павел его, боялся и он Павла, боялся, что Павел приведет милицию. «Хоть и крепко привязан ко мне, а вырваться все пробует, — раздумывал Талдыкин. — Шальной, как и прежде, такой все может. Вот другой, Иван, посмирней будто. Этого приспособить бы».

Среди утесов нашлось немало укромных местечек; кроме того, с утесов хорошо было видно и город и реку. Талдыкин выбрал пещеру с выходом в сторону города, оглядел, куда можно убегать, если нагрянет погоня, и, завернувшись в доху, лег спать с тем особым спокойствием и безмятежным счастьем, какое бывает у человека, который долгие годы скитался по морям, в горных и лесных дебрях, перенес много трудов, опасностей и умирать приготовился на чужбине, но уцелел и вернулся на родину.

Никогда раньше не испытывал Ландур спокойного, ясного счастья. В молодости мучился завистью к богатым и удачливым. А когда разбогател — будто пришло оно: было лестно иметь пароходы, выслушивать униженные просьбы, сознавать себя хозяином реки и тундры, владыкой пяти народов, но это богатое счастье сильно портила тревога не обеднеть, каменное упрямство Мариши и ненависть, горевшая под смирением и покорностью обездоленных.

Последние десять лет, с той ночи, когда попробовал угнать «Север», кипел, как в огне, от злобы и страха. До того у него были кое-какие надежды: «Угоню „Север“, уйду в тундру на Хатангу. Ищи ветра в поле». Иногда Влас Потапыч осмеливался мечтать и о большем: «Уйду в Англию, в Германию. Примут: мало ли пушнинки-то спровадил им. А потом, когда англичанином стану, и назад можно будет. Приеду от какой-нибудь фирмы пушнину закупать, приеду с заграничным пашпортом, в цилиндре. Вот тогда попробуй меня, пощупай».

Но Павел, отказавшись проводить «Север», разбил и все мечты и все надежды, осталось Талдыкину одно — бегать по чужой земле, под чужим именем, спасать свою шкуру. Он понимал, что здесь, на своей земле, ему опасней, чем во всяком другом месте, а сердце не хотело уходить, сердце говорило, что везде будут только бесплодные мытарства, а главное дело, окончательное назначение Власа Потапыча все-таки здесь, в Игарке.

В пещерке, где приютился Ландур, было сумрачно, как под пологом, комары не залетали дальше входа, и Влас Потапыч заснул скоро, спал долго, крепко, отоспался за все годы скитаний.

Проснулся он с тем же неуместным и удивительным чувством, с каким заснул, будто все дороги миновали, он пришел домой. Долго потягивался он, зевал и подсмеивался над собой: «Какой все-таки дурачина. Тебя, наверно, давно обходят, как волка, скоро крикнут: „Ату его! Ату!“ А ты скребешь поясницу. Какой дурачина!»

VII

Жизнь в городе начиналась с семи утра, начинали ее водоноски.

Первой обычно выходила Секлетка и шла быстро, широкими мужскими шагами. Она каждый день приносила по десяти ведер.

Второй выходила Маша, невеста замерзшего плотника Жаворонкова (вдовица Маша, как прозвали ее). Она работала в городской столовой. В противоположность Секлетке Маша ходила медленно, как за иконой, низко опустив голову с гладким печальным пробором.

В тех местах, откуда приехала Маша, был обычай — вдове обязательно вдовствовать не меньше года, а невесте, схоронившей жениха, год не заводить нового, быть задумчивой и печальной.

Потом выходили домохозяйки. Им вода требовалась только для своих семейных нужд, и они не торопились, поджидали друг друга, у Енисея скапливались большим крикливым хороводом.

Этот порядок, державшийся больше года, неожиданно был нарушен. В одно утро на повороте с Портовой улицы к реке водоноски встретили бочку.

— Вода? — спросили они.

— Вода, — ответил водовоз.

— Кому?

— Да хошь кому. Становись в очередь!

— Врешь! Чай, по больницам да по столовым.

— Всем, всем. Только вот что, барыни-единоличницы, по домам развозить я не буду: на наших дорогах и воду всю расхлещешь, и бочку живо расторкаешь.

— И не вози, не надо, в кручу-то подними, в кручу.

— Вот поднял, разбирайте! — Водовоз остановился. — Секлетинья Павловна и Маша могут без очереди: они казенные.

Женский хоровод перекочевал от реки в город. Собирался он дважды в день, утром и вечером. И дважды в день на поворот, где останавливался водовоз, стекались все городские новости, возникали легенды, сказки, сплетни.

Инженер Тиховоинов шел домой от Коровина. Под мышкой у него был сверток чертежей и проектов второго лесопильного завода, которые раскритиковал Коровин. Тиховоинов предлагал строить завод на деревянных стойках, заглубленных в землю на три метра.

— Опять та же старая песня, — сказал Коровин про эти проекты. — Строить так — все равно что строить на киселе. Через год под заводом, где день и ночь будут кипеть котлы, эти ваши три метра расползутся в жидель.

Тиховоинов заспорил:

— Я не верю, чтобы печка и даже целая котельная могли растопить мерзлоту. Тут у вас заскок.

— И в Авдонин барак не верите?

— Тем более. Весь ваш танец вокруг этого барака смешон. И к лицу шаману какому-нибудь, а инженеру никак не подходит.

— И в ваши домики, которые вы сами проектировали и строили, тоже не поверите?

— Они пока стоят и будут стоять.

— До весны, а весной пустятся вдогонку, за бараком.

Тиховоинов взял проекты и ушел, не попрощавшись.

Проходя мимо водоносок, все еще злой на Коровина, он приостановился, приподнял шляпу и сказал:

— Здравствуйте, счастливые гражданки! Поздравляю с водопроводом!

— Товарищ Тиховоинов, зайдите, — зашумели водоноски. — Нас никто не обходит. Скажите, старичок-то жив, здоров? Что же примолк, не показывается? А не ошиблись, не привезли кукушку вместо орла?

— Не берусь судить. Коровин — наш главный инженер, а я середнячок. Как же я могу судить! Молчит — значит, есть причины. По-разному молчат, кто от большого ума, а кто…

— В земле-то что выглядел, не знаете?

— Мерзлоту, лед.

— Месяц свербили, неужели все лед?

— Говорит, все лед. Водицу вот из бочки берете.

— Ему, может, мерещится, у него, может, везде лед?

Тиховоинов усмехнулся и поспешил раскланяться.

Он жил в отдельном трехкомнатном домике, самом благоустроенном в городе. В то время, как другие были «огорожены ветром», не имели ни дровяников, ни подвалов, ни отдельных уборных, вокруг этого домика стоял решетчатый забор с резной калиткой, двор засыпан галькой и песком, был дровяник, собачья конура, погреб, вырытый в вечной мерзлоте, застекленная терраска, две уборных, зимняя и летняя, к калитке проведен звонок.

Открывать Тиховоинову калитку, которую всегда держали на замке, вышла жена Анна Павловна. Инженер удивился: обычно выбегала работница, а тут поздно вечером работницы почему-то не было дома.

— Заболела? — спросил Тиховоинов.

— Гулять отпустила… Не пустишь — в дом приведет. Знаешь, какие они нынче вольные.

Но Тиховоинов догадался, что работница на этот вечер лишняя в доме, что ему предстоит какое-то объяснение с женой. За двадцать лет совместной жизни он достаточно хорошо изучил жену: если работница отпущена гулять, знай — жена затевает таинственный разговор; если рыхлая, неповоротливая Анна Павловна стала подвижней и ловчей, знай — она сердится; если желтоватый верхний клык, выступающий из общего ряда зубов, прихватил нижнюю губу, а на смуглые щеки жены лег фиолетовый оттенок, знай, что готовится скандал.

Женился Тиховоинов, будучи студентом третьего курса института гражданских инженеров. Анна Павловна была старше его, считалась уже засидевшейся невестой. Познакомила их тетушка, а все остальное доделала невеста сама. Она сумела прикинуться нежной, любящей и молодой, хотя у нее и не было ничего, кроме желания прилично выйти замуж, сумела вызвать у Тиховоинова любовь и вырвать предложение.

Сам до окончания института он не хотел жениться, боялся детей, нищеты, но Анна Павловна дала понять, что у нее есть приданое, ждать и трусить не стоит. Она принесла с собой широкую кровать с мягкой периной и пышными подушками, чайный и столовый сервизы, гарнитур мебели, тысячу рублей денег; отец, хозяин москательной лавки, дал им двухкомнатную квартиру, оплаченную вперед за полтора года.

Тиховоинов зажил счастливо и беззаботно. Анна Павловна не жалела на него ни средств, ни внимания. И было так до окончания института, а потом наступила расплата. Сначала Анна Павловна запретила мужу принимать приятелей-студентов.

— Ты — инженер, водиться с мальчишками тебе не к лицу.

— И они завтра будут инженерами, — возразил Тиховоинов. — Это мои товарищи, друзья, а кто они — студенты, плотники — не важно.

— Заведи сперва свой стол, тогда и принимай, а за мой не посажу.

Тиховоинов отказал студентам.

Потом Анна Павловна потребовала поскорее возместить израсходованную тысячу: «Батюшка положил мне на старость», — и начала учитывать заработки мужа: заходить в рестораны и буфеты запретила, папирос определила пачку на два дня.

Через год такой жизни Тиховоинов решил, что расплатился за все и может от Анны Павловны освободиться. Но тут оказалось, что он не знает арифметики.

— Учила, холила, стряпкой у тебя жила, судомойкой, — начала высчитывать Анна Павловна. — Где моя молодость, где девичество? Кто меня высосал?

— Аня! — простонал Тиховоинов, уже раскаявшийся в том, что помыслил о разводе.

— Не смей называть Аней! Не Аня, а жертва твоя, жертва. — Она прокляла день, когда встретилась с мужем, прокляла пособницу-тетушку, обвинила мужа в разбое, в грабеже, в растлении невинных девиц. Без спора принял он все обвинения, кое-как, на коленях, успокоил жену и стал после того тих и безгласен, — само послушание. А жена начала диктовать ему не только по дому, но и по службе, по ее воле он заводил и рвал знакомства, бросал службу, по ее воле приехал в Игарку.

Здесь его назначили главным инженером, чего с Тиховоиновым не бывало, платили больше тысячи рублей в месяц, сверх того подъемные и проездные. Анна Павловна широко пользовалась высоким положением своего мужа: занимала лучшую квартиру, получала из кооператива лучшие товары в неограниченном количестве и вне всякой очереди, считала себя первой дамой по Игарке, выше всех носила голову и узнавала только самых ответственных людей.

Приезд Коровина был для Анны Павловны свержением с престола. Тиховоинов стал рядовым инженером, она стала рядовой домашней хозяйкой, вся многочисленная армия людей, подчиненная до того времени Тиховоинову, а через него и ей — Анна считала, что иначе и быть не может, — ушла в подчинение к Коровину. Анна осталась без державы, испугалась, что у нее отнимут и квартиру, в кооперативе ее переведут на норму, поставят в очередь, что ей придется кланяться тем, кого она упорно не желала узнавать, — и Анна решила выжить Коровина из Игарки.

Тиховоинов сел ужинать. Анна Павловна взяла клубок ниток и вязальные спицы: поужинала она раньше. Вязала она постоянно, все столики, комоды и полочки в квартире были покрыты салфетками и дорожками собственного вязанья. Тиховоинов ел медленно, рассеянно, начал и отложил три ломтя хлеба. Мыслями он все еще был у Коровина и спорил о вечной мерзлоте.

— Ты будешь есть? — нетерпеливо спросила Анна Павловна.

— Я ем.

— «Е-е-ем»… Расковырял все, обмусолил. Ждала-ждала, пришел — снова жди. Ух, неудака!

Быстро, как подстегнутый, Тиховоинов хлебнул еще ложки три, отодвинул тарелки и начал пересказывать свой разговор с Коровиным. Такие доклады он делал ежедневно, сначала добровольно и охотно, из любви, потом Анна Павловна вменила их ему в обязанность. Когда он пробовал забывать, она напоминала: «Ну?..» — и Тиховоинов начинал послушно выкладывать все, без утайки.

— И что же ты думаешь делать со старикашкой? — Анна Павловна отложила вязанье, поправила на окнах занавески.

— О себе надо думать. Старикашка боем на меня идет, прямо как пьяный петух.

— А ты — на него. Сам говоришь, чудит старикашка. Вот собери это все и — к дяде.

— Дядя тоже чудит. У дяди со старикашкой раньше какие-то дела были. Дядя за старикашкой теленком ходит.

— Москва есть.

— Дяде вся Москва своя… Дядю не нам судить.

— Дядя дядей. — Анна Павловна воинственно прошлась по квартире. — Дядю к нам склонить надо, а старикашку на пароход, и фьють! Слышишь? Фьють!

— Подобраться-то к нему трудно: зубастый, колючий.

— Раньше надо было заботиться. Говорила: старайся утверждаться, а ты все сидел во временных. Был бы главным — не пришлось бы возиться со старикашкой. Слушаться надо.

Тиховоинов поморщился, даже ему, привычному, надоели эти постоянные попреки, и ушел в кабинет, раскинул забракованные чертежи, стал думать, как поступить с ними, поспорить ли еще раз с Коровиным или же согласиться с ним и переделать. Решил посоветоваться с женой.

— Ты, Аня, постарайся вникнуть. Допустим, что старикашка прав, тепло завода способно растопить мерзлоту, и мои фундаменты ненадежны. Значит, надо ставить глубже.

— Ну и ставь!

— Погоди, не торопись. Ладно, будем ставить глубже. А вот как? На пять, на десять метров, может быть, на километр, может быть, сквозь всю землю. Тут нужны цифры, нужно знать, сколько проклятый завод будет посылать тепла в землю, сколько надо мерзлоте, чтобы растаять. Надо уйму цифр. А у меня их нету.

— Спроси!

— У кого, у старикашки? Прийти и поклониться: так и так, сознаюсь, строить я не умею. Старикашка только и ждет этого, из кожи лезет, старается доказать это самое.

— Тогда не ходи, строй по-своему.

— А по-своему не дают: он — главный, его не перескочишь.

Он шлепнул ладонью по чертежам: «Все тут правильно, переделывать не хочу и не считаю нужным».

— На деле-то как, правильно?

— Думаю, что правильно.

— И стой на своем!

— А старикашка возьмет и снимет с работы.

— Обогнать надо, его снять раньше.

Утром, провожая мужа на работу, Анна Павловна подала ему пальто, шляпу и ласково погладила по спине.

— Ты тверже с ним. Он поднимет голос — поднимай и ты. Окати его так сверху!.. — Она показала, каким взглядом надо окатить Коровина. Добиваясь беспрекословного послушания дома, Анна Павловна в то же время настойчиво твердила мужу, что с людьми надо держаться смело, гордо, не уступать ни в словах, ни в деле, здороваться и размахивать руками надо с достоинством. Ее труды и личный пример сказались, Тиховоинов умел быть самоуверенным, недоступным и насмешливым.

Он вторично принес Коровину проекты и сказал:

— Менять что-нибудь не считаю нужным.

— В таком случае дарю их вам. Мы сделаем новые.

С неделю Тиховоинов ходил без работы, не зная, к чему приткнуть руки. Дальше гулять стало неловко, надо было или уезжать из Игарки, или подчиниться Коровину. Тиховоинов решил на время подчиниться, чтобы в удобный момент свалить противника. Покорный, вежливый, пришел он к Коровину и сказал как по-писаному:

— После долгого раздумья я пришел к выводу, что наш спор о вечной мерзлоте решить может только она же, вечная мерзлота. Придет время, и она скажет, кто прав, а кто виноват. Я не настаиваю на своих проектах, давайте строить по-вашему, всячески: больше опытов — ближе к истине.

— Вот это настоящий разговор. И я не говорю, что прав везде, что знаю все.

Коровин познакомил Тиховоинова с новыми проектами, где предлагал здание самого завода строить на деревянных стойках, заглубленных на пять метров, а под котельную вырыть котлованы глубиной в шесть метров, на дно положить сплошную бетонную плиту, на нее поставить железобетонные столбы и весь котлован засыпать сухим песком и галькой.

Тиховоинов без спора принял и выполнил эти проекты, а потом написал Василию докладную: «Фундамент под котельную, проектированный Коровиным, иначе назвать не могу, как „Вавилоном“. Не берусь судить, в каком состоянии рассудка проектировал его инженер Коровин и с каким расчетом, возможно — это измышление сумасброда, возможно, сознательное вредительство, где под видом борьбы с вечной мерзлотой впустую растрачиваются огромные деньги и задерживается строительство».

Василий стал чаще заглядывать в Мерзлотку.

— Я по пути, на минутку, — а сам снимает пальто. Летом в теплые сухие дни он ходил в сером полупиджаке-полуфренче, в прохладные и дождливые носил подбитое ватином непромокаемое пальто, зимой — овчинный полушубок черной дубки. — Ну, что нового? Воюете? Как ваша спящая красавица? Сильно капризничает? А Тиховоинов бывает здесь? Н-не бывает… Продолжает пренебрегать? Упрямый мужчина. Ну, начнем!..

Николай Иванович и Конев выкладывают новые чертежи, диаграммы, открывают дневники. Их не надо раскачивать: говорить о мерзлоте они готовы когда угодно и сколько угодно.

Он слушает и напоминает: «А вы попроще, как дома, за чайным столом», — настойчиво добивается, чтобы все цифры и формулы были переведены на тот язык, каким рассказывают жене, детям. Он знает, что в споре о мерзлоте прав Коровин, чувствует, что это — честный, преданный человек, а Тиховоинов — неуч, интриган и клеветник, — но боится, не ушел бы Коровин слишком далеко от ближайших неотложных забот в чистую науку.

— Пойдем посмотрим наш город, — сказал Василий Яртагину. Он всегда, разговаривая о городе с Яртагином, говорил «наш город».

Яртагин отложил недоделанную стрелу, оперенную настоящими перьями — хвостовыми перьями гагары. Такие стрелы гораздо лучше держались в воздухе, чем все прочие, и летали с громким шипеньем.

— С чего начнем? — спросил Василий.

— На завод можно, пустят? — в свою очередь, спросил Яртагин.

— А почему не пустят? Как же могут не пустить? Нас с тобой да не пустят.

— На второй завод, на большой.

— На любой.

Яртагин не стал рассказывать, что несколько раз пытался проникнуть на этот завод, но, как назло, появлялся кто-нибудь из сторожей. Второй завод, пущенный всего несколько дней назад, был большой, четырехрамный. Там, говорят, все делают машины, а люди только присматривают за ними. И потому что там много дорогих машин, ходить на завод без пропуска не разрешают. А мальчишек и с пропусками часто задерживали, проверяли, не поддельный ли пропуск.

Василий, проходя мимо сторожа, кивнул на Яртагина и сказал: «Со мной идет».

Неумолимый сторож, много раз гнавший Яртагина даже от ворот, теперь сказал одобрительно: «Иди».

На заводе действительно почти все делали машины. От реки к заводу непрерывно двигалась железная коленчатая лента с острыми шипами по краям, конвейер. В реке она уходила в воду под бревна, густо стоявшие в том месте. Потом, поднимаясь из воды, захватывала шипами бревна, так они и ехали одно за другим под пилы. Темные, неровные кромки — макаронник — опиливали тоже машинами. Часть макаронника и опилок падала по трубе в нижний этаж прямо в топки под котлами, лишнее по другой трубе падало во двор. Оттуда уже на лошадях отвозили в сторону от завода. Макаронника и опилок накопилось целые холмы. Кроме завода, Василий и Яртагин сходили на электростанцию, на лесную биржу, на конный двор. И всюду мастера, бригадиры подробно рассказывали им, как идет дело.

Яртагин с завистью думал про Василия: «Какой он счастливый. Везде ему можно. Когда я таким буду?»

VIII

Появление Талдыкина обозлило Павла, напугало, но не удивило. Проводив его десять лет назад через порог, он только первое недолгое время думал, что проводил навсегда, развязался с ним окончательно. Потом, когда на порог приехала Мариша и рассказала, что видела Талдыкина, — щеголяет в остяцком наряде, — Павел стал думать по-другому: «Если уж уцелел в такое время, дальше подавно уцелеет. Стало быть, и мне прощаться с ним, хоронить его рано».

Десять лет не было о Талдыкине никакого слуху, постепенно перестали его вспоминать, некоторые позабыли совсем, начали путать с Феоктистовым, а Павел все не мог успокоиться, все ждал и боялся: «Вот нагрянет».

Именно потому, что все замолкло, он считал Талдыкина живым и еще не пойманным. И заранее обдумал, как быть ему, когда Талдыкин объявится. В том случае, если Талдыкина поймают, а его вызовут на очную ставку с ним, Павел решил все отрицать: никогда не продавался, через порог не проводил, единственно — принял и хранил пушнину, за что уже расплатился; если же придет сам, вольный, решил выдать властям, — вообще при всех положениях, какие бы ни сложились, решил избавиться навсегда.

А появился Талдыкин, — и все это обдуманное, решенное снова стало спорным. Сообщить властям Павел боялся: «За десять лет он, может, черт-те что напрокудил, все и падет на мою голову», — да и не хотел: «С какой стати я — то помогать им буду… За то, что раскулачили, ощипали всего? Пускай сами ловят». Интересно было, кроме того, узнать, где Талдыкин жил, зачем приехал сюда. И Павел решил принять его. Он собрал посылку, попросил свата Ивана, которого поставили работать на покосе, отвезти ее Талдыкину. Иван отказался:

— Я хоть и такой-сякой, раскулаченный, а с незнаемым человеком вожжаться не буду.

— Ты с таким и рядом не сиживал, — сказал Павел. — Не чета тебе.

— Я, сватушка, со многими не сиживал: с душегубцами, с разбойниками, с ворами. И с тобой, сватушка, недавно сижу. Ты больно расположился: «Сват, сватушка», ласков больно на язык-то. Я вот погляжу, куда гнешь ты, и не будет сватушки. Твой гость, ты и принимай!

Иван занялся сборами — отбивал косы, расклинивал у граблей зубчики и весь день старался быть на людях. Павел несколько раз делал ему знаки, но Иван упрямо не замечал их, он отчасти мстил Павлу за то, что тот, как догадывался Иван, не рассказал ему всей правды про гостя; отчасти действительно боялся незнакомого человека. Тогда Павел решил сам попасть на покос. Он попросил жену подровнять ему волосы и бороду, потом старательно расчесал их надел чистую рубаху и, благообразный и трезвый, пошел к Марише.

— Сестра, Христом-богом прошу, похлопочи! Каждый день по дороге-то сотни люду идет, и всяк знает, всяк думает: «Вот этот пьяный — лоцман с Большого порога Павел Ширяев, Марины Ивановны братец!» От порога, из старших лоцманов — в конюха, на мостовую, — легко ли? Сама подумай. От стыда и пью. Трезвому дня не прожить, лучше повеситься. И тебе легко ли видеть меня такого, и на тебя показывают: «Вот Марина Ивановна — сестрица Ширяева Павла». Я все понимаю, все чувствую. Сошли подальше от людей, обоим вольней будет. Мне ниже идти некуда, сама знаешь, все делал, мне теперь уже только кверху, — говорил Павел, с удивлением замечая, как напускная тоска и боль, с какими пришел он, становятся неподдельными. — А тебе-то как легко будет, когда я человеком стану. Я ведь не плохой родился, я себя маленького хорошо помню. Меня Талдыкин опутал. Будь он трижды проклят!

Живя вдали от Павла, Мариша приучила себя к тому, что Павел для нее чужой, как бы не существующий человек, вспоминала его без обиды и без жалости, вроде того: «В некотором царстве, в тридесятом государстве жили-были сестра с братом: его звали Павлом, ее — Маришей». Но встретила, и все — обида, жалость, злость и стыд — ожило с прежней силой. И если Павел вот тут в первый раз почувствовал, что падать ниже некуда, то она давно мучилась этим, давно порывалась к нему с упреками, с просьбами, с помощью, и только боязнь, что Павел как-нибудь неслыханно ошельмует ее, удерживала Маришу. Но вот Павел пришел сам, и Мариша без рассуждений решила похлопотать за него перед мужем.

Вечером после ужина Василий пристроился у открытого окна, которое глядело на реку. Мариша обрадовалась, что муж свободен, убрала посуду и подсела к нему. Они оба любили эти летние вечера и ночи, когда солнце не заходит, а только блекнет немного, но город и река все-таки пустеют и затихают по-ночному: люди расходятся по домам и закрывают окна темными занавесками, птицы уплывают в гнезда. Получается, как в сказке — сонное заколдованное царство. Тепло, солнце, большим только бы работать, маленьким играть; работы много: всюду недостроенные дома, недорытые котлованы, протока полна нераспиленных бревен, в совхозе недопаханы поля, — и никого нигде, все спят.

Сидели, прижавшись плечом к плечу, следили за движением солнца, облаков, теней и говорили тихонько, что недели через две можно идти по ягоды. Наташка уже принесла три брусничины, с одного боку они совсем красные, что в логах еще не дотаял снег, там до сих пор цветут подснежники; что в город, в здание второго лесопильного завода забежала белка.

— Сегодня был Павел, — сказала Мариша. — Брат Павел. — Помолчала, затем в тех же словах, что и Павел, передала его просьбу — отправить на покос, подальше от людских глаз.

Начиная этот разговор с Василием, она была уверена, что муж сразу поймет все и сразу же согласится, если не из-за Павла, то ради нее.

А Василий долго не отзывался, будто и не слышал ничего, продолжал следить за солнцем, за тенями. Но он уже не замечал ни солнца, ни теней, перед ним стоял Павел, как тогда, в кабинете, пьяный, в сапогах, вымазанных навозом, и бормотал толстыми, нахальными, пьяно-слюнявыми губами: «Я — Павел, Маришин братец. Мало ли чего не было, а сестрица-то все ведь — не чужая, сестрица».

У Василия опять кипела ненависть к этому человеку, который столько лет стоял между ним и женой, и досада на Маришу, что она, вместо того чтобы навсегда выбросить из памяти, пустила этого человека в дом, в свою жизнь, хочет втолкнуть на прежнее место.

— Ну, и что?! — сказал наконец Василий.

— Как увижу его такого, готова в землю провалиться, — сказала Мариша.

Павел каждую встречу старался обратить для Мариши в пытку, то становился во фронт перед ней и говорил, как лаял: «Честь имею быть, ваше… личество, родной братец Пал Ваныч Ширяев», — то ложился поперек пути и бормотал: «Чего обходишь? Иди прямо, прямо, через труп», — то протягивал руку и гнусавил: «Подайте, Христа ради, раскулаченному».

— Кого же винить? — проговорил Василий. — Благодари отца с матерью, что наградили таким братцем.

— Я уж лучше поплачу над ними, — сказала она и пересела к другому окну. — Над ними и плакали-то так, нехотя. Тот же Павел.

Василий перешел к столу, начал курить, выпуская колечками дым, лениво уплывавший в раскрытое окно, поверх Маришиной головы, и рассуждал:

— Что может Павел на покосах? На покосах трудно напакостить. Верно… А на глазах держать его — все-таки верней будет. Исправляться он и здесь может. И чем стыдней будет ему, тем скорей исправится.

Мариша думала о Василии: «Всегда чуткий и отзывчивый. А почему сегодня такой, глухой, казенный?»

Она оглянулась на Василия:

— Я за Павла не просила, запомни!

— Ну, чего разобиделась? — Он сел рядом, положил на плечо ей руку. — Какая ты стала торопливая. Надо же понять и меня, нельзя вот так: «Ах, Павел, братец женушкин… Куда его, на покос, на пароход, совсем отпустить? Пожалуйста!» Я не имею права рассуждать так: тут дело не личное, не твое, не мое, а государственное.

— Я понимаю, и все-таки обидно, — сказала Мариша. — И попросила-то в первый раз… Что стоило тебе сделать безо всяких? Иди спать! Не то поругаемся, пожалуй.

Василий пожал плечами: ругаться ни к чему.

— Не то уйду я, — добавила Мариша.

Он ушел. Она осталась у окна и еще долго досадовала. Вспомнила Борденкова. «Вот тоже… Любил, разлюбил — ну и держал бы про себя. Мне ведь от него ничего не надо. Знала, есть еще человек, который про меня думает, и хорошо было. Так нет, пришел и это отнял. „Ты — мое прошлое“. Зачем?!»

Мариша решила, что больше никогда не будет просить о чем-либо.

А Василий еще долго раздумывал о Павле, о других раскулаченных. В Игарке их много, и все разные: Павел и дочь Секлетка, Иван Черных и сын Алешка, Куковкин и… Совсем забыл про него. Борденков напоминал уже несколько раз.

Много, все разные, с каждым надо по-разному. Их выслали в Игарку не для наказания и мести, исправлять прислали. А вот как исправлять? Кому, может, одного труда довольно, кому надо стыда добавить, кому руку протянуть, оказать внимание, доверие… Вот Павел говорит, что пьет от стыда. Может, верно, стыд тянет его вниз. А вино потянет еще ниже, погубит окончательно. И если Павел натворит, навредит чего, сам погибнет — кто будет виноват? Один Павел? А я, а мы все, кто не поддержал его вовремя, — только свидетели? Нет, и мы будем виноваты.

Утром Василий сказал Марише:

— Павла пошлем на покос.

— Запомни: я ничего не просила, — отчеканила она. — Ради меня можешь не посылать.

— Тут не ради тебя. Так поедет, без всяких ради. Хочет — пускай едет.

— Тогда нечего докладывать мне: я в твои дела не хочу соваться.

Павел уехал на покос и выбрал ту самую речку, у которой скрывался Талдыкин. У Власа Потапыча появился мягкий сенничок, стало вдоволь хлеба, табаку, консервов, готовые чаи и обеды из Павлова котла.

«Теперь надо и мне приступать к делу», — подумал Влас Потапыч, сплел из таловых прутьев корзинку и вышел собирать грибы. Как хилый старичок, припадая на обе ноги, переходил он от поляны к поляне, все ближе и ближе к городу. У лесосеки за последним кустом Влас Потапыч остановился.

— Ну, озорник, — сказал он, кивая городу, — давай будем знакомиться поближе! Ну, не озорник ли… взял и построился, не спросясь, тайком, тишком.

Неторопливо обежал взглядом весь город: с краю лесная биржа, где целое поле заставлено клетками брусьев и досок, рядом лесопильный завод, вокруг завода и биржи — груды макаронника и опилок, от завода к бирже — белая деревянная дорога; завод, дома, склады, заборы — все деревянное, из желтоватой ангарской сосны, весь берег перед городом завален этой сосной.

Влас Потапыч удовлетворенно крякнул.

— Добро, озорник, добро! Больно уж ты хорош… Сам в огонек просишься, сам. Мы, значит, и подпустим к тебе красного петушка. Выждем ветерок и пустим петушка по ветру, все смахнет, не то что домиков — и дорог не останется. Жарко будет — вини себя, зачем вольничал. Стройся, озорник, подрастай! Веселей гореть будешь.

И, уже не прикидываясь стариком, вернулся домой, в пещерку.

Ветры задували часто, почти в любой день можно было выпустить петуха, но Влас Потапыч не торопился, он решил прежде посмотреть «Север», а в ожидании сел плесть новую корзинку. Нарубил самых тонких прутьев, очистил от коры, разрезал вдоль, пополам, корзинка вышла белая и ажурная, как кружево.

«Север» шел с плотами, медленно, и часа три был на виду у Талдыкина. Сначала Влас Потапыч глядел на него издалека, потом, позабыв осторожность, вышел к самой воде, а когда пароход поравнялся с ним, он не вытерпел и крикнул протяжно и зычно: «Сто-ой! Отдай якорь!»

На палубе в руках капитана блеснул медный рупор.

— Что надо? Шлюпку? Кто ты?

Влас Потапыч вздохнул поглубже и приготовился крикнуть: «А ты давно ли ослеп? Не видишь, что хозяин?», но тут подоспел Павел и отрезвил Талдыкина. Он был хмур и зол, кривил губы, дергал плечами.

— Чего такой? — спросил его Талдыкин.

— Клещ впился. — Павел цыкнул зеленой махорочной слюной. — Пойдем-ка к тебе в пещерку, поможешь мне достать разбойника.

И в пещерке, косясь на освещенный солнцем выход:

— Долго ли гостить думаешь?

— Скоро уеду.

— Когда же? Ты не играй в прятки. Поглядел «Север», и с богом!

— Выжду хороший ветерок и уеду, — сказал Талдыкин.

— Да на черта тебе ветер?

— Парус надувать. Я пешком не пойду. Сюда шел пешком, довольно. Дело не за мной стоит, ты меня задерживаешь… Где лодка?

— Мою угонишь.

— Тогда все в порядке. Как подует ветер, так и приходи прощаться. Харчишек приготовь мне на дорогу, водчонки не позабудь. Другую неделю сижу, давно пора угостить.

На Портовой выстроили новый дом с двумя входами, с широкими окнами и открыли в нем первый игарский универмаг. Заведовать магазином назначили Кояра, только что вернувшегося с курсов.

В день открытия Большой Сень отложил всякую работу и вместе с Кояром отправился в магазин посмотреть, чему научился сын в Туруханске.

— Поглядим, поглядим, — смеясь, говорил Сень. — Восемь месяцев учился. Станок наш колхозным стал, Василий целый город построил, Вакуйта — председатель, я — член правления, Нельма читать, писать умеет. Поглядим, какой ты стал, как принимать-угощать отца будешь.

Магазин стоял на углу, две стенки, глядевшие на улицу, были с окнами, две другие — глухие. У глухих были полки с товаром, у светлых между окнами столики и стулья.

— Выбирай любой стул, садись! — сказал Кояр отцу.

— А ты где будешь?

— У меня свое место.

У Кояра была конторка в мануфактурном отделе. Сень выбрал стол против конторки. Угощать по-турухански, чаем, в магазине не полагалось, чай перестал быть угощением, каждый день пили его дома, и Кояр решил угостить отца сигарами. Выбрал подушистей, научил, с какого конца прижигать, какой защипнуть, предупредил, что пепел стряхивать не надо, пока сам не отвалится: с пеплом сигара вкусней.

Оба, и отец и сын, облокотились и закурили.

— А другие столы для кого? — спросил Сень.

— Кто захочет, тот и сядет. Кто — отдохнуть, кто — завернуть товар.

— И всех будешь угощать табаком?

— Кого угощу, кто сам купит.

— Вот это правильно. Всех нельзя. Теперь в Игарке разный народ. Такой есть… дай ему бесплатный табак, век в магазине сидеть будет, умрет в магазине.

Стали по местам продавцы, приготовились. Кояр снял с двери табличку «Закрыто». В магазин хлынул народ.

— Теперь, отец, гостюй один, — сказал Кояр и отложил недокуренную сигару. — Я работать пойду.

Он посмотрел, у какого отдела больше народу, и пошел в мануфактурный помогать продавцу. Когда у мануфактурного народ поредел, а столпился у продуктового, Кояр перешел туда, потом — в галантерейный и снова в мануфактурный. Иногда отходил к конторке, что-то писал, разговаривал с людьми, пришедшими не за покупками, а по другим делам.

До полудня пробыл Сень в магазине, наблюдая за Кояром, — и остался доволен. Чего только не делал Кояр за это время: отпускал сукно, шелк, обувь, платья, ленты, пуговицы, гребенки, отвешивал конфеты, печенье, сахар, завертывал самые разные вещи, перевязывал свертки, заводил патефоны, пробовал гармошки, бил в пионерские барабаны, — и все ловко, быстро.

«Нет, не зря в Туруханск ездил», — порадовался Сень.

Два-три раза в неделю бывал Сень в магазине, как свободная минута, так — туда. Кояр выносит ему сигару. Сначала Сень посмотрит, чему новому научился Кояр, потом начинает глядеть, какие приходят люди, что покупают. Иной раз затеет разговор с соседом по столику. Вечером дома вспомнит и поговорит об этих людях с Кояром. Однажды Сень встретил в магазине Павла, угостил сигарой, а вечером вспомнил его и сказал Кояру:

— Ты знаешь, кто этот человек? Брат Игара Иваныча.

С той поры Кояр начал приглядываться к Павлу, приглядывался и дивился: «Брат Игару Иванычу. Одна мать кормила. Игар Иваныч редкий человек был, а этот — скотина. Каждый день пьян, ест, курит за двоих».

Павел пришел за продуктами для Талдыкина, набрал дюжину банок разных консервов, два каравая хлеба, по килограмму пшена, рису, сахару.

«Вчера был, сегодня идет. Лошадь меньше ест», — подумал Кояр и решил, что Павел собирается удирать из Игарки.

IX

От болот, от вечной мерзлоты, от сырости, которая постоянно была в теплицах, агроном Вакуров заболел ревматизмом. Первые боли он почувствовал прошлой осенью, а к весне весь стал как деревянный, ходил, почти не сгибая ног, с трудом надевал и снимал рубашку; здороваясь, не пожимал руки и предупреждал, чтобы осторожней пожимали ему. Но по-прежнему, как здоровый, выходил на работу: он хотел продержаться до осени и посмотреть, чем же наградит его другое лето.

Продержался он до половины июля, потом не вышел на работу и попросил Христину вызвать доктора.

— Сюда, на остров? — удивилась она. — Сами в город никак не можете?

— Разве что на руках; левая нога совсем отказалась работать.

Доктор приехал с дядей Васей. Скоро позвали к Вакурову и Христину. Доктор писал что-то, Вакуров лежал на кровати.

— Доктор, а может быть, здесь подлечите? — говорил Вакуров. — Мне не надо капитально, мне всего на полтора месяца. Потом я займусь капитально.

— Бросьте вы плести ерунду, — ворчал доктор. — С первым же пароходом — в Крым. Здесь вы и так пересидели. До костылей досиделись.

Вакуров отвернулся к окну. Доктор дописал, передал лист Василию и придвинул стул Христине. Она оказалась лицом к лицу с Василием. Он покосился на Вакурова и сказал:

— Вам, Христина Афанасьевна, придется выручать нас, придется на некоторое время принять совхоз.

— Я боюсь, — призналась Христина.

— И я боюсь, — признался в ответ Василий. — А все-таки давайте так: и бояться будем, и работать будем.

Доктор уехал, а Василий остался, попросил Христину показать ему хозяйство. Время для этого было самое неподходящее: на полях только начали пробиваться первые всходы, на огородах не успела прижиться недавно высаженная рассада, стояла с пожелтелыми обвислыми листьями.

— Она отойдет, корешки у нее живые и здоровые, — утешала Христина и Василия и себя и для доказательства выдернула по корешку капусты и брюквы; они действительно были живы и даже успели обхватить по комочку земли. — А радоваться пока страшно. Небольшой заморозок, и все погибнет. И без заморозка может погибнуть, пойдут серые дни, она подождет-подождет солнца…

— И устанет ждать? — Василий рассмеялся — Нынче хорошо еще. В прошлом году, помню, в это время здесь черно было, самый настоящий пар.

На опытном участке он заинтересовался тем, что грядки были устроены по-другому, чем на хозяйственном огороде: вдоль гряд недалеко один от другого насыпаны земляные валики, а рассада посажена в котловинки между ними. Христина сказала, что это тепловые валики, они прикрывают рассаду от северного ветра.

— Почему только здесь, а не по всему огороду?

— Рук не хватает. — Христина рассказала про другой опыт, который придумала сама. Она выбрала небольшой участок и, не дожидаясь, когда земля растает от солнца, растопила ее пожогом, загнала мерзлоту на глубину метра, выбрала всю талую землю, на мерзлоту положила толстую моховую подстилку, потом засыпала яму искусственной почвой и посадила лук. И лук оценил эту заботу, через две недели дал крупное темно-зеленое перо. Христина угостила Василия луком. Он сжевал прядку и сказал:

— Лук, неподдельный лук. Чего же торчит он здесь, давайте в столовую!

— Нет, нельзя. — Христина даже побледнела. — Никак нельзя: это ведь опыт, надо выдержать до конца, до головок.

— По-моему, этот опыт широко неприменим. Не прикидывали, во что обойдется этот лук?

— Мы все сами сделали с Куковкиным.

— Ваша работа тоже стоит.

— Мы по вечерам, по ночам.

— Вы хотите сказать, что нам, то есть Игарке, государству, лук ничего не стоит. А вам сколько стоит вечеров и ночей?

— Мы не считали.

— Напрасно, надо вспомнить, пригодится: вдруг вздумаем повторить опыт, не по ночам, а днем, за денежку.

В теплицах, где огурцы и помидоры набирали цвет, Василий сказал:

— Вот это дело верное. — И опять: — Считали, во что обойдется?

— Сказать стыдно. Огурцы пятнадцать рублей килограмм, а помидоры двадцать.

— То боязно, то стыдно, так, моя милая, не то что город, скворешник не построишь. Дешевле-то будут когда-нибудь?

— Будут.

— Заполярье, мерзлота… Оправданий у вас уйма.

С полей Василий вернулся в поселок, осмотрел дома, машинный сарай, скотный двор. У сарая около заржавленных и брошенных как попало машин толпились трудпереселенцы, как стали называть раскулаченных.

— Это вы по какому случаю сбежались? — спросил Василий.

Они смутились. И Вакуров и бригадир много раз напоминали, что надо убрать ненужные до осени машины, а трудпереселенцы все тянули.

— Понимаю, это, значит, для меня, — сказал Василий. — А дома вы тоже ждали, когда начальство придет?

— Дома… — И переглянулись.

Вперед выступил старик в желтом сборчатом полушубке, опиравшийся на кривую суковатую палку.

— Дома… — Старик пошире расставил ноги, положил на палку обе руки, грязные, ногтистые, перекосил беззубый рот, оглядел шалаши и балаганы. — Мне умирать скоро, я за всех скажу и отвечу. Дома… равнять тоже вздумал. Дома ржу эту я бы языком всю вылизал.

— А теперь ваш дом здесь.

— Какой уж это дом? Руки не лежат к нему, все старое мерещится.

— Поменьше назад оглядывайтесь, побольше вперед глядите, тогда новое замерещится.

— Мы уж и не надеемся, что жизнь увидим. На том и положили, что сгнием в землянках.

— Осенью на печке будешь.

— Врешь, чай. Сперва раскулачили, оторвали от печки, а потом снова на печку сажать. Чудно, право, чудно! Не скажу — кто, а многие не верят, так и знай, многие.

— Знаю. А будет печка — тоже не поверят?

— В печку как не поверить. В печку, да особливо в горячую, всяк поверит.

— Ну, так вот: осенью вам будут и дома и печки, а с вас к осени полагается картофель, лук, капуста.

— А мы запомним ведь, ей-бо, запомним. Придет осень — держись!

— И я запомню. И не ждите, когда я снова приду с указкой.

— Мы и сами видим, что к чему. А ну! — Старик воинственно оглядел всех, обступивших его. — Потащили!

Все ухватились за плуги, за косилки и поволокли их в сарай.

Василий попросил указать ему, где живет Куковкин, и отпустил Христину. На ее вопрос, как ему показалось хозяйство, сказал:

— Нынче лучше. Я, пожалуй, больше не увижу Вакурова, передайте ему, что мне понравилось, все понравилось. А сами все-таки не бросайте стыдиться и бояться. Ох, как боюсь я бесстрашных!..

Христина застала Вакурова одетым по-рабочему, он сидел за столом и перелистывал инвентарную книгу.

— Вы куда собрались? Вам лежать велено, — упрекнула его Христина.

— Как куда? Сдавать хозяйство, надежды и огорчения. Но вы не тревожьтесь. Я думаю, что заплатил достаточно хорошо. С вас меньше спросится. Знаете, как в торговле: прежде чем начать дело, надо вложить капитал, пай. Я вот и заплатил этот первый пай. Дальше платить очередь за землей. Нынче она заплатит кое-что.

Хозяйство сдавал бригадир. Сам Вакуров сидел около теплиц на бревне и гладил левое колено. В дополнение к опытному участку Христина приняла 17 гектаров полей и огородов, 100 парниковых рам, 100 квадратных метров теплиц, 102 головы скота и машинный сарай.

Такого человеческого жилья, как дом Антона Куковкина, Василий никогда еще не видывал, не шалаш и не землянка, не сакля и не изба. Снаружи точь-в-точь мусорная куча, куда сваливают все без разбора. Нижний ярус дома сложен из булыжника, щели и просветы между камнями забиты мхом; верхний ярус собран из жердей, хвороста, кусков фанеры, обрезков ржавого железа, клочков дерна и сена; дверной пролет завешен моховым одеялом, какими прикрывали грядки; единственное окно, и все-то со школьную тетрадку, составлено из трех осколков. Открыть дверь, постучать в окно было страшно: коснешься — и все рассыплется. И Василий крикнул с улицы:

— Эй, хозяин, как к тебе лазят? Открой-ка дверь!

— Дверь у нас хитрая, при нашей двери никакой вор не заберется, — откидывая моховое одеяло, смеялся Куковкин. — А залезать надо по-собачьи, стань на локотки, на коленки и…

Куковкин думал, что идет кто-нибудь из соседей переселенцев, но разглядел Василия и перетрусил, рука быстро поднялась к непокрытой голове сбросить шапку.

— Чего испугался? — спросил Василий.

— В нашем положенье мы всего боимся, — сказал Куковкин, отступая и оглядывая, нет ли какого беспорядка в доме. — Милости просим! Сесть вот на пенышек можно. Дворец-то — кхе-кхе! — недавно отстроен, мебель не успели расставить, на пенышках сидим.

Василий без особого труда влез во «дворец», вставать на колени и локотки не пришлось, снял фуражку, как в настоящем доме, и сел на пень.

По сравнению с тем, каким был он снаружи, внутри «дворец» поистине был дворцом. Стены обмазаны глиной и выбелены известкой, пол выложен галькой. Гальку собирали девочки, брали только яркую, и пол вышел пестрый, веселый, на нем без всякого старанья Куковкина, сами собой, получились всевозможные узоры и даже целые картины.

У стены под окном стояли тесной кучкой четыре пня, средний, самый толстый и повыше других, был столом, прочие — стульями; у другой стены — нары, на них широкий, один на всю семью сенник: в углу — моховой шалашик, где жили игрушки: щепки, шишки, камни. Над окном висел образ Николая-чудотворца, начертанный углем на кусочке фанеры.

— Не сыро, не проливает? — спросил Василий, еще раз оглядывая дом.

— Да нет, не проливает. Из земли, с полу, подает немножко сыростью. Хотел было досками прикрыть его, а девчонки бунт подняли. У них тут, видишь ли, на полу-то, все распределено, где лес, где речка, где бабушка живет. Елозят по нему, а сами думают, что по ягоды ходят, на речку белье полоскать, к бабушке в гости. Я вот на полу-то ничего не вижу, галька и галька, а им шут знает что мерещится.

— Здесь земля холодная, опасная, — сказал Василий. — Босиком не пускай их, и дома пусть ходят в чем-нибудь. Обутчонки, одежонка есть, нету?

Куковкины ходили все в том же, в чем приехали, только не босиком, а в лаптях. Собирая строительный материал для дома, Куковкин нашел обрывок пенькового каната, распустил его и сплел всем по лаптишкам.

— Это что ж, это от сырости не спасет. Решето! — побранил Василий лапти. — Завтра приди в контору, тебе дадут аванс, и купи что надо. Сколько тебе выписать?

— Как милость будет.

— Ты говори, я ведь не знаю.

Куковкин начал считать, что надо дочкам по башмакам, по платьишку, хотя бы одно пальтишко на двоих. Василий поправлял, подсказывал ему:

— Два пальтишка, калоши. Без калош башмаки мигом пропадут. Я выпишу двести рублей, а удерживать будут по двадцатке в месяц. Ладно? — Он тут же написал распоряжение в контору и подал Куковкину. — Одно сделано. Теперь, Антон Герасимович, рассказывай, как попал к нам!

Куковкин начал рассказывать:

— Ну, жили мы на Каме, в починкé…

Девочки бросили игру и прижались к отцовским коленям.

— Давно не рассказывал, думал — позабыли, ан помнят. — Куковкин посадил девочек на колени. — Глупые… Теперь нас не тронут, теперь мы далеко.

Василий пошарил по карманам, не сохранилось ли там чего-нибудь от гостинцев, которые нередко покупал он для Наташи, но ничего не нашел и, дав девчонкам денег, велел бежать в лавку купить, что им понравится.

— Я это дело двину, — сказал он. — Будь ты самый форменный кулак, все равно так вот, раздетых, босиком, в телегу нельзя, это не раскулачивание, а разбой. А если ты правду говоришь…

— Истинную. — Куковкин оглянулся на образ Николая-чудотворца. — Волоса не прибавил.

— Тогда это и разбой и контрреволюция, тогда эти ваши деятели — злейшие враги нашей власти.

— А каким все кандибобером ходят. В галифах все.

— Скоро другим кандибобером заходят, — пообещал Василий.

Куковкин испугался:

— А нам не будет хуже? Может, бог с ними? Боюсь я, вдруг, выйдет мне воля, и ты первый скажешь: «Счастливый путь, Антон Герасимыч! Поезжай назад, в свой починόк!» Совсем доедят они меня там. Да и куда я голышом-то? Мне до починка и не добраться. И дочки не допустят. Видел, как всполошились? Нам теперь что на трескучий мороз, что в починόк — одинаково боязно.

— Здесь останешься. Но молчать, если ты неправильно раскулачен, и глядеть, как те, ваши кандибоберы, разбойничать будут, когда им в тюрьме сидеть надо, я не могу. Тут не одного тебя, тут всей Советской власти касается.

— Ты больше знаешь. Худо бы не вышло.

Василий успокоил его, что будет только лучше, и в тот же день написал о Куковкине в Москву.

В выходной день Куковкины поехали в город за покупками. Выбирать, советовать позвали Секлетку. Сперва купили девочкам башмаки, калоши, пальто, платья и белые вязаные шапки, кроме того, всякой мелочи: мыла, по гребенке, по ленточке; на остальные деньги отец купил себе башмаки, картуз и ватную стеганую куртку с такими же брюками. Из магазина вернулись к Секлетке, там нарядились во все новое и пошли к Василию показываться.

Пришел пароход. Христина и Куковкин проводили Вакурова и помогли устроиться. Попрощались, пожелали друг другу здоровья и удачи.

Пароход отчалил, взял полный ход, скрылся за излучиной реки. Оставленная им черная дымовая грива начала распадаться на клочья. Толпа провожающих и вновь прибывших сильно поредела, в платки, которыми посылали последний привет, снова начали сморкаться. А Христина все махала красной косынкой.

— Христина Афанасьевна, кого вы так рьяно провожаете? — спросил, подходя, Борденков.

Она мельком, по-чужому, взглянула на него и, не поздоровавшись, как и он, быстро пошла под гору к лодкам. Вид Борденкова и его окрик показались ей слишком молодцеватыми и развязными. Но Борденков догнал ее, взял под руку и начал помогать спускаться с горы.

— Вы куда, на остров? Я тоже на остров. Идемте в мою лодку! — продолжал он тем же тоном.

— Спасибо! Меня ждет Куковкин.

— Мы затеваем на вашем острове большую стройку. Кого же все-таки вы провожали?

— Подругу.

— Первый раз слышу, что у вас была подруга.

— Была. Самая близкая, самая любимая. Ближе родной сестры. И вот уехала. И больше мы никогда не увидимся.

— Почему же никогда?

— Так уж уехала… умирать. А ей всего двадцать три года.

— Что у нее такое серьезное?

— Игарка, ваша Игарка… Приехала и начала чахнуть, зачахла в одну весну. — Христина высвободила из руки Борденкова свой локоть. — Все ваша хваленая Игарка.

— Но что же все-таки, цинга, ревматизм, чахотка?

— Никто не знает. Совсем недавно была веселая, счастливая. Ехала, все пела и радовалась: «Увижу вечное солнце, северное сияние, полярные ночи и звезды крупные, крупные, как георгины. Буду кататься под этими звездами на оленях». А приехала, начала бледнеть, притихла и вот умрет.

— Поправится еще, молодая.

— Нет, не поправится. Я знаю. Чувствую, что умрет.

Говорила Христина о себе — никакой подруги у нее не было, это она сама мечтала о северном сиянии, о звездах, она была веселой и беззаботной! И вот больше уже не будет такой, радость, веселье ушли от нее, остались только заботы да тревоги. «Лук… Совхоз… Борденков со своей пьяной любовью».

Григорий опять взял Христину под руку, оглянулся по сторонам — там тоже спускались люди — и сказал, понижая голос до шепота:

— Христина Афанасьевна, простите меня за тот случай!

— Долго же собирались вы извиняться.

— Я не виноват, я приходил, — сказал он. — Вы сами почему-то избегаете меня, Христина Афанасьевна. Я ведь тогда серьезно, хоть и по-пьяному, а серьезно.

Она повела глазами по берегу, все еще густо людному, и поморщилась:

— Неужели вы не понимаете, что здесь не место для таких разговоров!

— Где же, когда? Я зайду сегодня вечером. Можно?

— Только не сегодня! И не завтра. — Она улыбнулась с грустью и лаской. — Дайте мне время позабыть, попривыкнуть.

Спустились с кручи на отлогое, Христина сказала громко, уже не для него одного: «До свиданья», — и вприпрыжку побежала к лодке. Оттуда она оглянулась и кивнула головой: «Заходите».

В совхозе строили школу и три новых жилых дома. Борденков стал часто бывать на острове и всякий раз старался увидеться с Христиной. Он замечал, что и она рада ему, при каждой новой встрече грань, разделяющая их, становится все меньше, и однажды он решил, что наступило время взять Христину за руки и увести к себе, теперь это и не испугает и не смутит ее. Но когда попробовал сделать так, Христина дошла с ним только до дома, где жил он, а дальше отказалась. Он уговаривал, сердился, она упрямо трясла головой и пятилась. Он рассердился до того, что не пошел и провожать. На другой день на острове он встретил Христину с осунувшимся, тоскливым лицом.

Григорий почувствовал себя преступником и решил измениться: стать терпеливым, чутким, добрым.

X

Подул сильный, устойчивый ветер, и Павел пришел к Талдыкину прощаться. Талдыкин собирался в дорогу. Он вытряхнул из сенника сено: «Мешочек с собой возьму на парус», — в белую корзинку положил краюшку хлеба и прикрыл лопухом, увязал сумки; увязав, поднялся на утес посмотреть, с какой стороны лучше подпустить петушка. Ветер дул с протоки, поперек города укладывал дым лесопильных заводов. «Вот неладный… — подумал Талдыкин про ветер, — всего, пожалуй, не подберет». Он рассчитал, что поджигать надо лесную биржу, тогда неизбежно сгорят лесопильные заводы, захватит склады, срежет конец главной улицы, из важных сооружений уцелеет одна рация.

«Спасибо и на этом! Ну озорник, больше не увидимся». Влас Потапыч помахал городу шапкой и спустился в пещеру.

— Наливай, Павел!

Талдыкин пил мелкими частыми глоточками, нетерпеливо похаживал по пещерке, похлопывал Павла по спине, по плечам: «Эх, Павел, Павел! — шоркал ладошкой о ладошку, высовывался из пещерки и бормотал: — Не упал бы ветер». Потом сел напротив Павла.

— Егор-то, блаженненький ваш, вечную память заработал. Сестрица над целым городом хозяйствует, Петр с Веньямином над порогом владычествуют… А мы с тобой… Эх, Павел, Павел!

— Чего охаешь, как над покойником? Не охай! Без тебя тошно.

— А ты думаешь — ты живой? Мертвец самый настоящий. Что ходишь да косишь, это ничего не значит. Водку пьешь — тоже, так и насос пить умеет. Главного, чем живой от трупа разнится, воли, у тебя и нету. Двинут — идешь, скомандуют: стой! — стоишь. Какой же ты живой, когда без сестриного позволения вот эту речонку перешагнуть не смеешь?!

— А ты? Что все про меня да про меня, а про себя молчишь. Тоже немного осталось жизни-то, — сказал Павел.

— Немного. Чувствую, скоро загонят волка.

— Сам лезешь. Зачем сюда ехал?

— Дурость свою, старость потешить. Дай, думаю, погляжу, что на моих землях делается.

— Поглядел?

— Поглядел.

— Ну, и что?

— Весело. Арестант и каторжник Васька, которого я от голодной смерти спас, спит с моей невестой, а я по-волчьи вокруг да около бегаю, зубами лязгаю, а ты у Васьки с Маришкой вроде медведя для потехи: в губу кольцо ввинчено, к губе цепь. Зарычишь — подернут, и смолкнешь. — И неожиданно спросил: — Тюрьма-то есть в городе? Чай, в первую очередь выстроили?

— Барачишко приспособили.

— Давай не будем ждать, когда построят каменную!

— Какое нам дело, какая она будет.

На это Талдыкин засмеялся:

— Глуп же ты, Павел! Не думаешь ли, что Васька с Маришкой сядут, выстроят и сядут. Кому не дело, а нам с тобой и во сне забывать про тюрьму нельзя. — Он свернул цигарку и снова начал ходить по пещерке, ходил, чиркал спички и, не донося до цигарки, бросал их на пол; бросал осторожно, они падали, не потухая.

— Говорю, давай не будем ждать каменную! — продолжал он. — Какая тюрьма — это, дружок, далеко не одинаково. Я знаю одну такую историю. Вот так же, как я теперь, шел человек, прикуривал и нечаянно уронил спичку. Шел он мимо лесопильного завода, а было ветрено, спичку подхватило и занесло на макаронник. Начался большой пожар, охватило завод, лесной склад, весь город. Пошел переполох, набат.

— Поджигателя-то поймали? — спросил Павел.

— Он и скрываться не думал. Был он выпивши, спичку уронил нечаянно и не знал даже, что за спиной у него по всему городу бушует огонь. Поймали, сперва хотели в тюрьму, а поглядели: человек пьяный, что с пьяного возьмешь? С пьяного, что с малого, да и тюрьма сгорела, деревянная была, ну и отпустили.

— Раз на раз не падает, — сказал Павел, доставая из кармана другую бутылку. — Будем допивать, не будем?

— Мне довольно, мне парус надо ставить.

— А я глотну немножко для смелости. — Не отрываясь, Павел выпил полбутылки, другую половину хотел было оставить Талдыкину, но передумал и сунул в карман. — Это на опохмелку, после дела, — и вышел из пещерки.

За ним Талдыкин.

— С биржи начинай, с биржи, — наставлял Влас Потапыч. — Все подберет. И ко мне, со всех ног ко мне! Я в лодке буду. Кочергу свою, Степановну, не жалей! — Махнул рукой на юг, где синели леса. — Там других найдем, там по нас не одна красотка плачет.

Павел перешел речку и скрылся в кустарнике, а Талдыкин взял свой багаж, укрепил парус и перегнал лодку поближе к Енисею, чтобы потом, когда над городом взовьется дым и пламя, не путаться в мелководной речонке — ждать Павла он и не думал. Потом поднялся на утес, который служил ему наблюдательным пунктом.

В пещерке осталась сувойка сена, выброшенного из сенника, да корзинка с краюхой черного хлеба.

Прошло часа три, давно было время начаться пожару, а над городом по-прежнему поднимался только одинокий, мирный дым лесопильного завода. Талдыкин предполагал всякое: что Павла развезло от водки, и он заснул где-нибудь по дороге, что Павел передумал либо поджег неудачно и вот в эту минуту сидит перед следователем. Талдыкин решил спасаться, утопил лодку, чтобы не угнал ее кто-либо, а сам ушел в лес километров за пять в сторону от Енисея. Два дня скрывался там без костра, без выстрела, потом вечером, когда немножко притемнело, осмелился и заглянул на Павлову полянку. На полянке стоял знакомый Павлов балаган, около него чадил потухающий костер, перед ним, обняв руками согнутые колени, сидел Павел. Незаметно, прячась за копнами, Талдыкин подошел к костру и весело сказал, снимая с плеча ружье:

— Чуял я, не последний раз пьем.

Павел вскочил от испуга и удивления. На этот раз он никак не ждал Талдыкина. Не найдя лодки на условленном месте, он решил, что Талдыкин уехал.

— Чего глаза выпучил? Где, мол, лодчонка? Одна уплыла, распустила парус и уплыла. Баран ты, Павел, баран! Лодка в речке. Хочешь — поднимай. Пробоина невелика, легко заделаешь. Ну, как дела?

Павел рассказал, что на биржу его не пропустили, пробраться незаметно тоже не удалось, и он решил поджечь макаронник, наваленный вокруг биржи, за забором. Он шел с цигаркой в зубах, чиркал спичку за спичкой и ронял их, как советовал Талдыкин, но у забора страшно крутил ветер, и спички гасли, не успев долететь до земли.

К забору то и дело подъезжали телеги с новым макаронником, Павла кто-то заметил, поднял тревогу; другой, ехавший на пустой подводе от биржи к заводу, взял лошадь «в кнуты» и с криком: «Пожар! Пожар!» — помчался вдоль улицы. Сбежалось тысячи две народу.

— Ну и сцапали меня, голубчика, да — в холодную. Там и ночевал, а утром на допрос.

— И что же ты?

— Что я… «Был вдребезги… не помню, как забрел на макаронник». Помытарили-помытарили и вот, видишь, отправили обратно.

На самом деле все было по-другому. Первое время, пока в голове у Павла шумел хмель, он шел, чиркал спички и думал, что поджечь город — самый лучший и простой для него выход. Уронить спичку, и все разрешится, — одной спичкой он разделается за разорение и раскулачиванье, избавится и от Талдыкина: «После этого Талдыкин глаз не покажет в Игарку».

На макаронник он пришел с пустой коробкой, к тому же повыдуло хмель, и Павел поспешно, пока не заметили его, вернулся на покос.

— Ну, а дальше как думаешь? — спросил Талдыкин.

— Дальше сам думай. Я больше не помощник тебе. Не жди от меня ни огонька, ни хлеба. Теперь я сам на пенсионе: хлебец с выдачи, ходить за ним не велено, сюда привезут. — Павел протянул Талдыкину руку. — До свиданья, Влас Потапыч! Отдружили. Помни, я на заметке.

— Кроме тебя, тыща народу… — Талдыкин не принял руки. — Приставь ко мне другого! Приставь сватушку!

— Уходи, лучше будет. Мы тут и без тебя все сделаем. — Павел опять обхватил руками коленки и положил на них голову, а Талдыкин отхлебнул из чайника остывшего, со вкусом ржавчины, чая, потом отошел к копне и лег там на сено. Измученный ночами, проведенными без сна, на сырой и холодной земле, теперь среди теплого сена, он быстро заснул. Но сон не удался и тут: сперва мешали гудки парохода, который привел на протоку новый плот, потом что-то надрывное, каторжное запел Павел, — он вдруг решил работать ночью, ходил по поляне, сгребал сено и пел. Окончательно разбудил Талдыкина месяц, зародившийся в первый раз после долгого сплошного дня. Прямо перед Талдыкиным поднял он из-за леса острые медно-красные рожки.

— Павел! — крикнул Талдыкин. — Видишь?

— Чего видеть надо? — отозвался Павел из плотного серого тумана, который заливал всю поляну и был похож на мутную вешнюю воду.

— Месяц.

— Месяц как месяц. Ничего особенного.

«Осень скоро — вот что особенного, — подумал Талдыкин. — Время к теплу подаваться, а я все галок считаю». И до полного дня, уже не переставая, думал о том, что надо торопиться сводить счеты. Взамен неудавшегося плана сжечь город у него возник другой — закрыть протоку. В то время, когда придут иностранцы, в горле протоки, на ходовой линии затопить пароход. У него в сумке и в поясе еще немало золота, хватит на подкуп. Вот только где найти продажных людей. Пока будут поднимать затопленный пароход, начнутся холода, и все двенадцать пароходов, ожидаемых в этом году, зазимуют в Игарке, а весной, бог даст, половину раздавит ледоходом. Скандал на весь мир. Англия пошлет большевикам ноту. Германия — ноту. Больше в Игарку никто не заглянет.

Талдыкин будто выспался вволю, такая от этих дум охватила его бодрость, руки, ноги, спина налились силой.

Из плашки, на которой Павел рубил дрова, он выдернул топор и пошел к речке поднимать и чинить затопленную лодку. Заслышав стук, пришел на речку и Павел, спросил:

— Куда, Влас Потапыч, норохтишься?

— В Англию… — Талдыкин сердито оторвал от лодки нескладную толстую заплату. — Не мастак я, починил бы ты. Починишь — больше с тебя ничего не потребую.

А как только Павел зачинил лодку, Талдыкин потребовал опять: «Приставь ко мне сватушку!»

— Зачем тебе сватушка, уезжать ведь думаешь?

— Авось поспособней тебя окажется, — смеясь, ответил Талдыкин.

Доходила вторая неделя после размолвки. Иван с Павлом упорно избегали друг друга. Павел в первое время обиделся, но, устроившись на покос, рассудил, что лучше не втягивать Ивана в свои дела с Талдыкиным, очень хорошо, что он тогда заупрямился. Иван не шел к Павлу потому, что не хотел уступать. Он и тосковал без Павла и мучился любопытством: кто же тот странный гость? — по пойти первым, поклониться, считал немыслимым. Он держался того мнения, что кланяться первым должен бедный, для богатого это унизительно и зазорно, а был он когда-то гораздо богаче Павла.

Но вот Павел пришел к Ивану на покос, и Иван обрадовался — особенно тому, что выдержал характер, не сдался.

Сватья разлеглись под ракитой, на сене.

— Что не приходил? Проводил ли гостя? Верно ли сказывают, что дома для раскулаченных строят? — нетерпеливо спрашивал Иван.

— В том и дело, что не проводил. Ты-то не уедешь, с тобой успеем наговориться, а гость крылышки расправляет, улетит скоро. Вот и гуторим напоследок.

— Да кто он такой? — взмолился Иван.

И Павел уступил, назвал Власа Потапыча, наградил его вместо двух пятью пароходами и миллионом золота.

Иван задумчиво пожевал сухую былинку: «Да… с таким я не сиживал», — и спросил:

— Как залетел к нам такой орел?

— Орел на перелете, здесь временно опустился. Вот придут заграничные пароходы, и улетит наш орел. За границу улетит, в Англию.

— Как же так можно?

— Кому нельзя, а кому можно. — Павел взял пук сена и скрутил в жгут. — Нас с тобой вот так… Нас с тобой мышам скормить можно, а к нему от англицкого короля посланный едет, пашпорт везет и полное заграничное обмундирование. Вот приедет, сойдет на берег, спросит: «Кто тут Влас Потапыч Талдыкин? Пожалуйте на пароход! Англицкий король желает иметь вас в своем государстве». Наши вик-прыг, а сделать ничего нельзя: чужой. Так и уедет.

— Зачем он королю-то нужен?

— Говорю, пять пароходов имел, все были из Англии, мало ли Англия нажила на них. Золото и сейчас в англицком банке лежит. А мильен и для короля не шутка. Все англицкие бабы в талдыкинских мехах ходят. Вот зачем. Уедет, а там, глядишь, и для меня исхлопочет пашпорт, на другой год и я уеду. Вот только до парохода сберечь надо человека. Случись, узнают наши, затыркают куда-нибудь, где и англицкий король не разыщет.

— Повидаться бы с ним, — сказал Иван.

— Поговорю. У тебя много ли скота-то было? Он спросит, он со всякой шушерой знаться не будет.

Иван подробно перечислил и скот, и прочие свои былые капиталы.

— Тысчонок на пятьдесят, — подытожил Павел. — До него далеко, ну да ладно, поговорю.

Наутро Талдыкин отправился к Ивану. Провожая его, Павел наказывал:

— Не ляпни чего-нибудь, меня не подведи!

— Не дурей тебя, — огрызнулся Талдыкин.

Он с первой же встречи покорил Ивана своим богатством и могуществом, своими мечтами. И в прошлом и в будущем у него все было огромно: пароходы, миллионы, целые страны и народы. И все повадки у него соответствовали этому. Ходил он не торопясь, большими твердыми шагами, говорил немного, но веско, в лице и в глазах лежала строгая, недоступная Иванову разуменью задумчивость. Знакомство с ним Иван почитал за великое счастье. Он забросил работу и неотступно торчал около Талдыкина.

Влас Потапыч зажил лучше прежнего. Он перебрался назад в пещерку, снова набил сенничок, Дарья Гавриловна постирала ему белье, пришила недостающие пуговицы, за столом у него каждый день была масленица, потому что Иван выехал на покос с детьми, и продукты отпускали семейству Черных без ограничения.

Но вскоре из осторожных разговоров с Дарьей Гавриловной Талдыкин убедился, что Иван Черных — ненадежный укрыватель, а для большого дела — затопить пароход, устроить пожар — не годится совсем. Командует в семье Черных старший сын Алешка, а Иван только хорохорится. Алешка устроил его на сенокос, поручился за отца перед Василием и может нагрянуть в любой день с проверкой.

Под видом, что миновала в том надобность, Ландур перестал бывать в балагане у Черных и с Иваном встречался секретно от Дарьи Гавриловны.

По делу он снова пришел к Павлу на покос.

— Брось-ка грабли, — скомандовал он хрипло, мрачно, с намереньем напугать и согнуть Павла. — Возьми вот это! — протянул руку с коробком спичек. Обещался, делай! Не то разговор на другом языке пойдет.

Павел молча взял спички и, спотыкаясь, хотя был трезв, побрел в город. Он решил так или иначе развязаться с Ландуром: опять через Маришу перепроситься в другое место, если не выйдет это, донести на него властям или… Павел чувствовал, что может и убить. Талдыкин, пока жив, не выпустит его из своих лап, заведет черт знает куда. Поджечь город, который сам строю, хоть плохо, но все-таки строю. Город, где живет семья. Страшно подумать.

Сначала Павел зашел к Марише. Она была дома одна.

— Сестрица… — У Павла задрожали и начали сгибаться ноги, еще немного — и упал бы на колени, — Сестрица, похлопочи в последний раз! Больше до самой смерти ничего не попрошу.

— Куда опять? Что случилось? — Мариша подставила брату стул. — Садись, рассказывай!

Он отодвинул стул.

— Не могу я без реки жить. Охлопочи на какой-нибудь катеришко, хоть бревна подтаскивать. Без реки, там на покосе, я, знаешь, могу убить… себя.

— Что ты… и говорить этакое немыслимо. — Мариша замахала руками. — И слушать не хочу.

Я, знаешь, серьезно, — медленно, увесисто ронял Павел слова. — У меня, знаешь, до чего дошло… — Он так схватил себя рукой за горло, что глаза налились кровью и выпучились.

— Перестань! — крикнула Мариша. — Изуродуешь себя. Ты детям нужен.

— Сестрица, поверь, я могу еще говорить правду. На этот раз поверь, — судорожно бормотал Павел. — Я не хочу больше падать, не хочу. Там, ниже-то, страшно, там — смерть, преисподняя. — Павел торопливо, в испуге попятился, точно и в самом деле перед ним разверзлась «преисподняя». — Охлопочи мне катеришко. Я в люди выплыву на нем. Пойми, сестрица, в люди выплыву!

— Ладно, ладно, похлопочу, — пообещала Мариша. — А ты пока докашивай, я подам тебе весточку.

При выходе из квартиры Павла встретил Большой Сень, остановил:

— Здравствуй! Я ловлю тебя. — Как истый рыбак, вместо слов: «ищу», «ты нужен мне», он говорил «ловлю». — Где твой покос будет?

— На Черной речке.

— Катер идти может?

— Не пробовал, а на взгляд, может вполне.

— Я скоро поеду за сеном. Хочешь — жди час-другой, подвезу.

— За это время я там буду. — Павел вернулся на покос. В балагане ожидал его Талдыкин.

— Н-ну? — грозно спросил он.

— Ныряй в свое убежище! — сказал Павел. — Скоро ко мне приедет Большой Сень.

— Вот еще дьявол. Зачем он к тебе?

— За сеном. У него рыболовецкий катеришко, а по пути возит что придется.

— Дело-то как? — шепнул Талдыкин. Узнав, что приедет Сень, он оробел: это — старая лисица, не учуял бы чего.

— Ныряй! — повторил Павел. — И жди меня.

Разошлись, один в свою пещерку, другой в балаган.

XI

Павел решил убить Талдыкина. Он не находил для себя иного спасения. Живой Талдыкин, будь вольный, будь пойманный, одинаково погубит его. Вольный либо вынудит сделать поджог, либо пристрелит от злости, пойманный выведет под суд, где тоже не погладят по головке. Так загонят в тюрягу, что выберешься только вперед ногами. Убью. Сам бог подсказывает. Завтра сестрица охлопочет меня на катеришко, а нонешний денек господь дал мне на расправу с Ландуром. Кокну — и в Енисей с камнем, пока, кроме Ивана, никто не видел его. Ивану скажу: отгостил, уехал навстречу англичанам.

Нагрузив катер сеном и проводив взглядом до излучины, где он скрывался, Павел засунул во внутренний карман пиджака железный болт с угловатой гайкой на конце, которым отбивал косу, и двинулся берегом речки к Ландуру.

Шел не торопясь, внимательно глядя под ноги. В густой высокой нескошенной траве кишели маленькие косолапые утята, еще неспособные летать. У Павла уже бывали неприятности с этими малышами: накануне, окашивая озерко, он двоих подрезал косой, пришлось разыскивать их в валке скошенной травы, брать окровавленных в руки и топить в озере.

Талдыкин с ружьем в руках сидел у входа в пещерку. Он слышал шум мотора, но опасался подняться на утес.

— Все спокойно? — спросил он.

— Уехали. Пойдем в пещерку!

— Принес? — Талдыкин встрепенулся.

— Принес, — ответил, не глядя на него, Павел и сунул руку в карман, где лежал болт.

Заползли в пещерку. На камень, заменяющий стол, Талдыкин положил хлеб, поставил кружку, потом начал открывать коробку с бычками. Павел, глядя на его склоненную голову, думал, что ждать нечего, уходят последние часы, завтра он будет на катере, но что-то удерживало руку, подсказывало, что самый подходящий момент еще не пришел, что напрасно заманивал в пещерку, тут и развернуться негде.

— Наливай! — сказал Талдыкин, открыв консервы.

— Чего наливай?

— Сам говорил, принес. — Талдыкин взял Павла за руку, которая была в кармане и держала болт, и потянул ее. — Ну, наливай, что ли!

— Отстань! — хрипнул Павел, отскочив от Талдыкина. — Окаянный клещ, впился, свербит!

— А карман кто топырит, он же, клещ?

— Оселок топырит. Про него и говорил, что принес.

— Оселок?.. При чем тут оселок? Какое мне дело до твоего оселка? Ты уже выпил, видно, не донес до меня. Хорош дружок, хорош! Сходи поройся в балагане, может, затерялось что-нибудь.

— Пойдем вместе, там и выпьем, чего взад-назад шляться.

И они пошли в балаган. Павел искоса взглядывал на Талдыкина, выбирая удобный момент, и злился на себя, что не может просто подойти и ударить, ничего еще не сделал и уже испугался, злился на утят: они со страха и сглупу подняли страшный писк, совались под ноги. Шли, шли. Павел вдруг остановился и, загораживая Талдыкину дорогу, сказал резко, как выстрелил:

— Назад!

— Назад? Что? Где? — забормотал, озираясь, Талдыкин.

— Скорей назад! — взвизгнул Павел.

Талдыкин сдернул с плеча ружье и кинулся в кусты, а Павел выбросил из кармана болт, потом вымыл в речке руки и, не заходя в балаган, повернул к городу, оставив недоношенной полянку, на ней четыре вала нерастрясенной травы, балаган, косу, топор, горящий костер и в нем чугунок гречневой каши.

В городе он попросил Секлетку взять без очереди выходной день — обменяться с кем-нибудь — и перебыть с ним на покосе.

— Зачем, тятенька?

— Бояться я стал один-то.

— Бояться! — удивилась Секлетка. — Ты у нас был такой бесстрашный. Тетя Мариша подозревает, что ты спровадил Ландура через порог, ночью, в лодке. И вдруг стал бояться. Кого, чего?

— Себя, доченька, — шепнул Павел и потом на ее оторопелый взгляд повторил: — Себя, верно. Вот до чего дожил. Больше ничего не спрашивай, не мучь! Сам не знаю, что творится со мной.

Секлетка убежала обменивать выходной день, отец прилег на кровать.

Город готовился к встрече иностранных пароходов, первый караван из шести кораблей уже миновал пролив Югорский Шар, как сообщало радио, и шел по Карскому морю. Там его встретил ледокол, посланный заранее из Мурманска; воздушный разведчик, гидроплан, высматривал разводья, движение ледяных полей и указывал кораблям безопасную дорогу.

Город работал, шумел и хлопотал круглые сутки. На заводах допиливали недостающие стандарты, на лесной бирже пересматривали брусья и доски, и все, на чем находили сининку, плесень, лишний сучок, выбрасывали из стандартов за забор. Плотники спешно удлиняли причалы, землекопы ровняли примыкающий к причалам берег, убирали камни, корчевали пни.

Отработав положенное время плотниками, землекопами, чертежниками, люди делались артистами, певцами, музыкантами, художниками. Как перед большим — октябрьским или майским — праздником, одни репетировали пьесы, другие пели, третьи писали портреты, украшали ими фасады и ворота домов, причалы, где были поставлены для этого арки и щиты. Только что отстроенное здание школы переоборудовали на время навигации под Интернациональный клуб.

Василий почти не бывал дома. Часов по десять ежедневно проводил он в конторе: город первый раз ждал иностранцев, никто в нем не знал, как надо принимать их, и все шли к Василию. После конторы он шел на завод, на причалы, потом в клуб на репетиции и спевки, домой возвращался не раньше полуночи.

В эти хлопотливые дни Василий вдруг заговорил с Маришей о Павле:

— Где он? На покосе? Пьянствует?

— Я уж боюсь заикаться про него. Все Павел да Павел — надоело тебе, а надо поговорить о нем. Ты вовремя начал. — Мариша села на диван, приглашая улыбкой сесть и Василия, и, когда он сел, продолжала: — Павел сегодня был, недавно. Трезвый. На катеришко просится, говорит: в люди выплыву на этом катеришке. В люди подниматься решил. Теперь и я за него прошу.

— Никакой человек не стоит на месте: все не стоит, все идет то вниз, то вверх. Может и Павел подняться. А не пустим вверх — пойдет книзу, — подумал Василий вслух, потом поглядел на Маришу, на ее взволнованное, ожидающее лицо и сказал: — Ты веришь в него хоть немножко?

— Верю. Сегодня он всю душу перевернул мне. Сегодня совсем другой был, искренний. Такого Павла я за всю жизнь не видывала.

— Добрый путь ему! И мы поможем, поддержим. На катеришко просится… А что, если поставить его лоцманом?

— Куда?

Василий рассказал, что по договору с экспортерами леса их пароходы надо встретить в устье Енисея и оттуда до Игарки, а потом из Игарки до моря провожать со своими лоцманами. Но лоцманов, знающих это плесо, мало, чтобы провести навигацию без простоев и задержек.

— То на покос не хотел, то вдруг лоцманом, — удивилась Мариша. — Не круто ли, не сорвался бы. Вот этого я боюсь.

— Съезди к нему, поговори. Увидишь, что надежен, вези в город. Я тоже поговорю.

На следующий день утром Мариша уехала с Большим Сенем к Павлу на покос. Она ушла от реки на дымок костра, Сень остался у катера. Было рано, прохладно. На траве и кустах висела крупная, слегка позолоченная солнцем роса, до того похожая на белую смородину, что ее хотелось сорвать. Павел уже работал, вдоль поляны лежали четыре вала свежескошенной травы. Он хотел поскорей убраться, чтобы, как дадут ему катер, в ту же минуту кинуть ненавистное место. Секлетка хлопотала у костра.

— Бог помочь! — сказала Мариша, как было принято у Большого порога.

— Иди на помощь! — ответил Павел, останавливаясь.

— А ну, дай-ка, вспомяну старинку. — Она сбросила жакет, подоткнула подол юбки и пошла махать косой.

Павел шел следом, растрясая вилашками травяной вал. Пройдя два окосева, Мариша запыхалась.

— Как же прежде-то махали от зари до зари, изо дня в день?

— Привычка. Помахай дня два — и теперь пойдешь, как раньше. — Павел кивнул на лужок, уставленный копнами: — Глаза боятся, а руки делают. А тоже давно не кашивал. Дня через два откошусь тут. Какая дальше судьба мне будет — не знаешь?

— Затем и приехала. — Мариша рассказала, что требуются лоцманы, и Василий готов послать Павла.

— Но шутишь, сестрица? Для такого случая к утру все выкошу, и есть не буду, и ночь буду работать. Вот сохнет плохо, это задержит.

— Без тебя выкосят и высушат. Секлетинья сделает.

— Отпустят — вестимо сделаю, — отозвалась Секлетка.

— А ты, Павел, со мной поедешь. Только, знаешь, дай мне слово!.. Вот при дочери. — Мариша кликнула Секлетку. — И мне и дочери.

— Да хоть всему миру. — И Павел поклялся покойницей матерью, что спиртного всю навигацию не поднесет к губам, а на работе будет первым, готов подписать себе смерть, если не сдержит слова.

Мариша с Павлом ушли к реке, Секлетка осталась на покосе.

Большого Сеня не было у катера, нашли его выше по речке, где Павел держал свою лодку. Сень разглядывал на илистом берегу следы, оставленные Павлом и Талдыкиным, когда они чинили лодку. Одни были обыкновенные человеческие следы, другие — гораздо крупней и глубже. Они напомнили Сеню песчаный мысок и на нем вот такие же широкие и глубокие следы тяжелого на ногу человека, следы Ландура.

Сень внимательно оглядел сапоги Павла, потом, показав на следы Талдыкина, спросил:

— А это кто ходит?

— Сосед с покоса.

В первый же объезд рыбалок Большой Сень завернул на покос к Ивану Черных. Иван ходил в мягких бескаблучных броднях, а следы у речки были оставлены сапогами.

«Однако, пожаловал гость, Ландур Потапыч», — подумал Сень, спрятал моторку в соседнем заливчике, сам затаился в кустах. На другой день под вечер около Иванова покоса он выследил Талдыкина и немедля кинулся в город к Василию.

— Говорить немножко надо. — И пока Василий выпроваживал дочь, Сень курил трубку за трубкой, а потом: — Принимай, друг, гостя! Ландур Потапыч приехал.

— Опять Ландур? Какой?

— Теперь главный, сам Влас Потапыч.

— Рассказывай! Не тяни! — горячился Василий.

— Ну, возил твою женку на покос к брату… Следы видал.

— А самого-то видел?.. И самого!.. — Василий покрутил телефон, спросил рацию, где находятся пароходы? С полудня никаких сведений не было.

Открыл окно, несколько раз жадно глотнул сырого, прохладного ветра, дующего с реки, захлопнул окно.

— Ты, Сень, иди в милицию и расскажи все начальнику. Одному начальнику, и больше никому, ни женке, ни Кояру.

Сень ушел. Василий снова начал звонить на рацию. Звонил, позабыв нажать кнопку, звонок верещал на всю квартиру, но Василий не слышал его. В ушах все еще стояли слова Сеня: «Возил твою женку на покос к брату…»

Василий устало облокотился на стол. Вот почему Павел на покос просился, плакался. О пароходах пять часов ничего нет. Павел — мастер бить пароходы. Талдыкин, Павел, Иван — и тут, среди таких — она, Мариша. На покос ездила, хлопотала за Павла…

Василий встал, сдернул куртку, надел военный френч, шинель, фуражку, хранившиеся со времени фронта, достал из стола револьвер, проверил, полон ли барабан. Положил револьвер в карман шинели, в другой карман — две обоймы пуль и вышел.

Завод только что прогудел конец дня. На улицах было людно, шумно. Толпами расходились по домам рабочие, галдели водоноски, страшно громыхали на кругляках мостовой пустые телеги, на боковой немощеной улице, около воза, застрявшего в колдобине, человек пять мужиков ухали на лошадь.

Прошел вдоль всего города, потом свернул к лесу. Оттуда валил дым и доносились ребячьи крики. На поляне ребята-пионеры жгли костер, играли вокруг него в «третий лишний». Увидев Василия, они перестали играть, все повернулись к нему, заинтересованные, почему он вдруг стал военным.

Василий внимательно, строго оглядел ребят и поманил Яртагина. Тот быстро выбежал из круга, он думал, что Василий скажет: «Пойдем, посмотрим наш город!» И поведет его опять на заводы, на биржу, во все недоступные, охраняемые сторожами уголки. Опять мастера и машинисты будут показывать Яртагину свои машины, говорить с ним, как с равным.

— Играешь? — спросил Василий.

— У нас пионерский костер, — сказал Яртагин.

— Ну, играй! — Василий вернулся до лесосеки, откуда был виден город, в тот закатный час весь розовый, весь легкий, будто построенный из воздуха и света, весь будто приподнявшийся вслед за красным флагом, который висел на мачте порта.

— Эх, град-деревян! — сказал Василий и пошел дальше на покосы.

Озадаченный, встревоженный его видом, Яртагин не мог больше играть, отпросился у вожатой и побежал в город, затем проехал за реку в Старую Игарку.

И в городе и в колхозе все было спокойно.

XII

Талдыкин с Иваном Черных сидели на мраморно-пестром галечном берегу Енисея; Иван закинул перемет и ждал, когда клюнет рыба, Талдыкин бросал в воду галечник. Сквозь прозрачную, немного зеленоватую от вечернего неба воду хорошо было видно, как падают и ложатся камни. Талдыкин старался уложить их один на один, конусом.

Иван Черных только что вернулся из города и рассказывал новости: Павел уехал к Сопочной корге встречать заграничные пароходы; для трудпереселенцев действительно строят дома; Ивану и всем прочим, кто работает на покосах, велено завтра перебираться в город и становиться на погрузку; город весь увешан флагами и кумачом; народ помылся, побрился, приоделся.

— Как к светлому Христову воскресенью. Колоколов вот не хватает. Ударить бы во-вся. Эх! — Иван блаженно зажмурился, вспоминая воскресные дни, когда он закладывал две брички, в каждой — по паре одномастных лошадей, и по ровной степной дороге катил всем семейством в село. Встречные уступали ему дорогу, попутчики оставались далеко позади. До села катили часа полтора, и это время запомнилось Ивану как самое хорошее в жизни.

В такие моменты его всегда охватывало чувство счастья и покоя, все заботы и тревоги забывались, ни о чем не думалось, ничего не хотелось, только бы все оставалось так, как было: вечно бы лежала цветущая, душистая степь, вечно бы катила, покачиваясь, бричка, вечно бы сидела рядом молодая красивая жена и вечно бы гудел протяжный, задумчивый звон.

Талдыкин слушал рассеянно. Он думал, что ему лучше, пока цел, поскорей либо вернуться в Москву в дровяной склад, либо уйти в Якутию и поселиться у какого-нибудь пустого озера, либо…

Его сильно тревожила последняя встреча с Павлом. «Эх, Енисей, Енисей… горькая моя реченька! Все ты умчал у меня. Невесту. Богатство. Почет. Не будь тебя — Маришкиного муженька не загнали бы сюда. А она — глядь-поглядь — нет другого, и потянулась бы ко мне. И большевики пехтурой через тайгу не скоро бы доползли сюда. Все ты испортил. Может, и остальное — жизнь мою отдать тебе. Мчи куда хочешь! Постыла она мне».

Талдыкин встал.

— Говоришь, через два дня? — спросил про пароходы. — Как прибудут — извести меня! Я в пещерке буду околачиваться. В городе припаси надежное местечко, на пароход-то, может, не сразу попаду, может, на берегу побыть придется. Ну, спасибо тебе за все! — пожал Ивану руку и пошел в противоположную от пещерки сторону.

Долго за полночь бродил по лесу, насвистывал, пробовал петь, но ничего не выходило (в жизни никогда не певал), ломал по пути сучья, иногда, сам не зная чему, начинал смеяться.

По пятам за ним шел Василий, шел почти неслышно. Там, где Талдыкин грузно шлепал по болоту, он перебегал, чуть касаясь земли подошвами, большими прыжками перемахивал с кочки на кочку и сам удивлялся такой легкости. Оказалось, что не позабыл, как разбрасывал листовки, скользя тенью мимо полицейских постов, как ходил на фронте в разведку, стоял неслышно в дозорах.

На рассвете Талдыкин вернулся в пещерку, Василий остановился в нескольких шагах от входа. В пещерке некоторое не долгое время скрипел щебень под сапогами Талдыкина, что-то шуршало, охало.

«Должно быть, укладывается спать, — думал Василий. Потом, когда все стихло, испугался: — А не удрал он другим, запасным ходом?» И, крепче сжав револьвер, шагнул в пещерку. Талдыкин спал вверх лицом, подложив под затылок ладони. Рядом с ним, у правого локтя, лежало ружье. Василий осторожно взял ружье, повесил на плечо и сел на камень, чтобы отдышаться: у него вдруг сильно заколотилось сердце, точно он взбежал одним духом на высокую и крутую гору. Потом он оглядел пещерку, вход в нее был один, напасть неожиданно сзади не могли, и сказал:

— Ну, Влас Потапыч, вставай!

Ландур открыл глаза, дико взглянул на Василия, сел, рука потянулась за ружьем, но не нашла его.

— Вставай! — повторил Василий.

— А ты кто такой? — Талдыкин выругался.

— Ты арестован, пойдем! — Василий направил на Талдыкина револьвер.

— Арестован?.. Это мы посмотрим еще. — Талдыкин встал и начал не торопясь одеваться, собирать свое добро в сумки.

Собрался и сказал:

— Ну, я готов.

— Иди вперед!

— Постой! Где-ка я тебя видал?

Василий не ответил.

— А-а… Приятель. Та-ак… — Влас Потапыч прислонился к стене пещерки. — Та-ак. Это, знаешь, не дело. — Он сбросил сумки на пол. — Я не иду, нет. Лежачего не бьют, сонного не ловят. Нет, ты меня открыто, честно поймай. Я тебя кормил, на своем пароходе раскатывал. Ты у меня жену украл, всю эту землю украл. Довольно, Отдай вот ружье и тогда лови.

Василий шагнул к Талдыкину.

— Иди!

Талдыкин отступил. Василий шагнул еще. Талдыкин полез из пещерки, Василий выбросил за ним сумки и корзинку:

— Забирай!

Талдыкин надел сумки и сказал:

— А корзиночку ты понесешь. Корзиночка Марине Ивановне полагается.

Василий подхватил корзинку, откинул лопух, под ним была краюшка черного хлеба, отрезанная от квадратного каравая, какие выпекали в Игарке, и записка:

«Марина Ивановна, посылаю тебе старый должок. Спасибо — выручила. Если моя краюшка немного поменьше, не сердись. Хлеб теперь достается трудно. Корзинку — дочке вместо игрушки, полагаю, что из игрушек она давно выросла. Плел сам. Думаю, теперь мы квиты. Известный вам Влас Талдыкин».

На Павловом покосе им повстречался наряд милиции, он шел брать Талдыкина. Арестованный Иван Черных показывал дорогу. Талдыкина Василий сдал милиции и пошел в город один.

Было рано. Дочь спала. Мариша с распущенными волосами, одетая только в халат, сидела у стола и кого-то спрашивала по телефону: «Когда был? Вчера… днем… А ночью не заходил? Узнайте!»

Увидев Василия, одетого в военное, в сапогах, сплошь забрызганных грязью, Мариша на полуслове бросила телефонную трубку.

— Где ты пропадал? Почему такой… строгий?

Он сказал, что пробыл ночь на бирже и у причалов.

— Я всех обзвонила… говорят: не был.

— Не знаю, почему тебе не сказали. — Он присел к столу, начал читать телеграммы, поступившие за ночь.

— Предупредил бы.

— Я думал, сам приду. И не заметил, как ночь прошла. Оглянулся — утро.

— Нечего сказать, хорош муж, — упрекнула Мариша. — Спать ляжешь?

— Да нет, не хочу… Разгулялся.

Мариша ушла за перегородку и немного погодя вышла оттуда причесанная, в черных лаковых туфлях, в новом платье из синего крепдешина. В руках у нее была новая же, под цвет платья шляпа. Платье было готово с вечера, и Марише хотелось поскорей показаться в нем Василию.

— Тебе нравится? Все ладно, нигде не тянет, не морщит? — допрашивала она Василия, поворачиваясь к нему то лицом, то спиной.

— Ничего… Отделочка вот пестровата. Построже надо. Построже-то — лучше, особенно при твоем возрасте, в твоем положении, — ворчал он, думая не о платье, а о самой Марише.

— Как лучше, с пояском, без пояска? — говорила Мариша, то надевая, то снимая пояс.

— Лучше, лучше, — твердил Василий при всех случаях.

— Да ты не глядишь ведь. — Мариша перехватила его задумчивый, будто незрячий взгляд. — Ну, оторвись на минутку, погляди! — Она обиженно махнула рукой и отошла к зеркалу.

Он повернулся к Марише и сказал отрывисто:

— Сними его… платье! — И рассказал, что пойман Талдыкин, скрывавшийся на покосе у Павла. — Теперь понимаешь, за кого ты хлопотала? Кем выглядишь? Со-об-щни-цей Талдыкина!

Мариша, шатаясь, перешла от зеркала к двери и села там в угол, на детскую скамейку. Во дворе скрипнула калитка. Поверх штор, закрывавших окна не во всю высоту, Василий заметил, что от калитки к крыльцу плывет, покачиваясь, милицейский шлем. Василий помог Марише встать, торопливо одернул на ней платье и открыл дверь.

— Здесь живет Марина Ивановна Ширяева? — спросил милиционер и молча подал ей вызов к следователю.

Прочитав бумажку и ничего не поняв, она передала Василию.

— Наверно, тебе.

Василий пожал плечами.

— Нет, тебе.

— А что с этим делать? — спросила Мариша. — Я не знаю.

— Одеваться и идти за товарищем. — Василий крепко обнял Маришу и поцеловал несколько раз, потом подал ей новую шляпу, купленную для нового платья.

До пароходов оставалось меньше суток. Василию надо было еще раз, последний, осмотреть причалы, лесную биржу, поговорить с диспетчером порта, с грузчиками, а он час за часом все сидел дома, из окна, с крыльца, от калитки выглядывал, не идет ли Мариша назад.

Он верил ей, знал, что все было так, как она рассказывала ему… Следователь, пусть даже самый придирчивый, не найдет за ней никаких преступлений, кроме неосторожных хлопот за Павла, кроме излишней доверчивости и неразборчивой доброты, и отпустит после первого же допроса.

Так он сидел до вечера и, не дождавшись Мариши, решил идти к следователю за объяснениями. Но его предупредили, позвонили ему от имени следователя, чтобы Марине Ивановне принесли постель.

Отнести узел попросил Большого Сеня, сам опять надел шинель, френч и пошел на биржу. По пути заглянул в клуб и отдал дочери, которая была там на репетиции, ключ от квартиры.

— Меня не жди, ложись спать, — сказал ей. — Я поздно приду.

— А мама?

— Уехала в тундру, там какая-то эпидемия, — ласково потрепал дочь по худому плечу с проступающими бугорками костей.

И ушел не торопясь, твердым военным шагом.

На бирже заметали последний мусор. Василий велел старшему по охране удвоить на ночь число сторожей. На лесопильном заводе долго вслушивался в шум моторов, в звон пил. Все было привычное, ухо не уловило ничего нового, предупреждающего о катастрофе.

Ночью пришла телеграмма: пароходы были в пятидесяти километрах от Игарки. Заводы спокойно отработали последнюю смену и закрылись на ремонт. Всю ночь светила луна, а Василий все ходил по городу, над рекой, вглядывался в запоздалых пешеходов, в тени, в черные пятна за домами, за заборами, за грудами опилок и макаронника.

У него кружилась голова и дрожали от усталости ноги. Когда он выходил на реку, здесь, перед текучей, колеблющейся водой, ему начинало казаться, что и берег и город — все плывет и колеблется, растворяется в тумане. Тогда он совал руку в карман и сжимал холодную ручку револьвера. От этого тверже делались ноги, ясней голова, берег и город вновь приобретали отчетливые очертания.

Около Игарки Енисей делает излучину, и пароходы появились неожиданно. Пришедшим встречать не пришлось томиться, как это бывает на прямом плесе; увидев дым, с полчаса ждать, когда покажется труба, потом гадать и спорить, какой идет, легкач или буксир, «Спартак» или «Куйбышев».

Шесть лесовозов плыли один за другим утиным выводком. Войдя в протоку, они загудели глуховатыми басистыми голосами, оглушили весь город. С рейда им ответили «Север» и «Советская Сибирь». На мачте порта взвились пестрые флаги — национальные флаги гостей. Гости ответили на салют — подняли красные советские флаги.

Пароходы были сильно нагружены и, должно быть, очень глубоко вспахивали воду: как в шторм, на берег кинулись тяжелые зеленые валы, н после того как остановились винты и упали якоря, вода еще долго клубилась и вздрагивала. На ходу лесовозы казались не очень большими, кое у кого даже вызвали разочарование, но остановились — и точно сразу выросли, четыре из них заняли всю длину причала, два остановились на рейде.

Отгудели гудки, закончились переговоры флагами. Сошли на берег усталые, но счастливые лоцманы. Василий поздравил их, поблагодарил и велел идти в столовую, где ждал их обед. Павлу дали пообедать, отдохнуть, а потом увели к следователю.

Остаток дня у Василия ушел на переговоры с представителями фирм-экспортеров, с диспетчером, с заведующими лесной биржей и товарными складами, потом начался торжественный вечер в клубе, откуда тоже нельзя было уйти, и Василий позвонил следователю уже поздно ночью.

— Она скоро будет дома, — сказал следователь, а минут через пятнадцать позвонила сама Мариша.

Василий вышел навстречу.

— Все? — спросил он, сжимая ей руки.

— Все, — ответила она и заплакала, не стесняясь, что на улице много народу. Дома она снова рассказала Василию все, что вспоминала не однажды по частям: как жила у Большого порога, потом у брата Егора, как сватался к ней Талдыкин, объяснила, почему он передал Василию корзиночку, краюшку хлеба и записку; рассказала, что была очная ставка с Талдыкиным и с Павлом. Они не сказали про нее никакой напраслины. А Павел даже благодарил, называл спасительницей.

— В одном я виновата — слишком доверилась Павлу, поторопилась хлопотать о нем. Вот за это можешь судить.

— Не надо, довольно. Я верю, — успокаивал ее Василий.

Когда она умолкла, он вытер ей слезы и сказал:

— Я не собираюсь судить тебя. И ты не торопись раскаиваться. Пожалуй, хорошо, что хлопотала, в самое время. Хлопоты, похоже, на пользу пошли. Игарка цела, Павел привел пароход, Ландур схвачен. А без твоих хлопот, может, хуже получилось бы. Подумай-ка и успокойся! Лучше уж не меняйся, будь прежняя!

Он поцеловал Маришу. Она вытерла насухо лицо, повернулась к Игаркиному зимовью, маячившему в ночи за рекой двумя слабыми огоньками, крепко прижалась к Василию и прошептала:

— Съездим как нибудь туда, посидим, помнишь, на том камешке.

XIII

Шла разгрузка. С каждым новым ящиком, тюком, бочкой, выброшенными из пароходных трюмов на берег, пароходы становились выше и выше. Красные линии по бортам поднялись над водой на высоту двухэтажного дома, а трубы и мачты сровнялись с трубой лесопильного завода. Обнажились ржавые рули, выглянули из воды огромные лопасти винтов, и стало всем понятно, почему так долго клубилась и дрожала вода в протоке, когда прошлись по ней эти пароходы.

Порт работал и днем и ночью. Пароходы торопились поскорей освободить место у причалов для других, идущих им на смену, пораньше проскочить сквозь ледовое Карское море. На всю навигацию это море давало только два месяца, август да сентябрь.

По вечерам, по ночам, когда на других участках работа останавливалась, к пароходам собирались толпы люду. Разглядывали помятые льдами борта, пытались читать непонятные надписи, говорили о морях и океанах — какие теплые, какие холодные, — о странах, о народах. Разговоры о селах, деревнях и хуторах, откуда приехал и был собран люд в Игарку, примолкли, как-то даже неловко стало вспоминать о них наравне с океанами и материками.

Авдоня, Большой Сень, Вакуйта и Куковкин держались своим особым кружком. Соединило их удивление. Они слыхали, что на земле много всяких государств и народов, но ничего определенного о них не знали, были эти государства и народы для них вроде сказки: где-то, что-то, может, есть, а может, и ничего нету, одна выдумка. И вдруг из сказки, из выдумки пришли корабли, да такие большие, каких и не видывали на Енисее, приехали англичане, норвежцы и негры — люди как люди. Правда, говорили они непонятно, одни курили трубки, другие — сигары, негры были черные, но в общем — такие же люди, какие жили в Игарке. Они сразу полюбили русскую водку, а опьянев, так же плели ногами.

Пароходы были из Англии, Норвегии, Швеции. Сень, Вакуйта, Авдоня переходили от «норвежцев» к «англичанам», от них — к «шведу» и гадали, где находятся все эти Англии, Швеции и как до них ехать.

Учителем был Авдоня. В родной деревне был у него приятель дед Андрюша, который воевал с турками, потом один из племянников воевал против немцев под Варшавой. Авдоня и решил при помощи того, что рассказывали дед Андрюша и племянник, все объяснить и расставить. Но как ни старался, ничего не вышло, припутал только к неведомому Лондону и неведомые Балканы и Варшаву. Тогда Авдоня поймал Конева Мишу.

— Иди-ка, винт, к нам, растолкуй, где эти всякие Лондоны!

— С полным моим удовольствием. Откуда поедем? Из Игарки? Куда, в Лондон?

— Прокати уж подальше, по всем местам.

— Можно и по всем. — Миша начал рассказывать: — Ну вот, погрузили мы в Игарке лес, дали гудок и поплыли. Километров около тысячи плывем Енисеем. Тут ничего особенного нет, ни городов, ни сел больших, все маленькие станочки. Лесок по берегам ниже, реже, верст через двести от Игарки кончается совсем, дальше чистая тундра. Енисей все глубже, шире, у нас от берега до берега семь километров, в Дудинке четырнадцать, потом тридцать, а около моря — сорок, шестьдесят…

— Реченька! — Авдоня всплескивал руками. — Я думал, Игарка совсем у моря, вот за мыском и море. Да какой же наш Енисей-то! Мы плыли, плыли, а, говоришь, ишшо тыща осталась. Врешь, чай, не бывал ведь?

Сень подтвердил, что Конев говорит правду. Когда доехали до моря, Коневу потребовались палочка и кусочек песчаного берега. Все скоро нашлось. Конев вычертил на песке океаны, земли, отметил крестиками города, провел пути кораблей. Вокруг Конева быстро собралась толпа, он обвел свой чертеж кругом и запретил ступать в круг за черту. В круге появились Москва, Ленинград, а по просьбе одной богомольной старушки — «святой» Афон и Иерусалим.

И потом, как только Миша показывался у причалов, его сразу обступали, и начиналась география. Когда песчаный берег, где Конев чертил моря и пути кораблей, заняли под ящики и мешки, Конев начал устраивать свои уроки около этих мешков и ящиков. Нужна Швеция — он идет к ящикам, в которых привезено оборудование для лесопильного завода, купленное в Швеции; нужна Америка — показывает выстроившиеся рядком по берегу американские автомобили-лесовозы; достаточно пройти несколько шагов, и там уже Турция — из ящиков благоухает изюм и табак. На игарский берег съехался весь мир.

На лесной бирже загудела автомобильная сирена. Гудок был пронзительный, требовательный и долгий, как гудят пожарная охрана и Скорая помощь. Толпа, собравшаяся у причалов, дрогнула и темной волной качнулась в сторону биржи. По дощатому спуску от биржи к причалам катил автомобиль-лесовоз. Над радиатором, как огонек, полыхал красный треугольный флажок. Лесовоз остановился против «англичанина», скинул на причал свою ношу, пакет желтоватых досок, и, загудев снова, укатил обратно на биржу. Пакет досок, подхваченный подъемным краном, покачиваясь и напоминая взлетающую чайку, поднялся над кораблем, описал полукруг и нырнул в трюм.

За первым лесовозом прикатил второй и третий, по спускам к «норвежцам», к «шведу» двинулись обозы груженых телег.

В никелированных частях автомобилей, в светлых шипах тележных колес, в медных и стальных наборах лошадиной сбруи заиграло солнце, на серый каменный берег, на ржавые борта кораблей, на темно-зеленую воду кинулись резвые зайчики.

На погрузке работал почти весь город, грузчикам помогали землекопы и плотники, многие женщины, сидевшие при кухнях и детях, вышли складывать доски; обедали все тут же, на бирже, в столовой, а ребятишки жили в яслях и на площадках.

На пару с Алешкой Черных работал Сашка Чухломин. Он был природный грузчик, в свои двадцать три года успел уже побывать на Волге, в Одессе, в Ленинграде и Красноярске. В Игарку он приехал ради любопытства, с тем же пароходом думал вернуться обратно. Но получилось все иначе.

Сашка Чухломин и Алешка Черных разгружали на причалах телеги, подвозившие доски.

Мимо них нескончаемой вереницей плыли по мостовой светлые кружки солнечных зайчиков. Грузили только под ясным небом, старательно охраняя лес от каждой капли, от всякой росинки.

Сашка неотрывно глядел на уплывающих зайчиков, — привычные руки сами находили груз, — и думал о вдовице Маше. Он давно любил эту Машу, любил ее упрямую печаль, гладкий вдовий пробор, медленную задумчивую походку и даже верность умершему Жаворонкову.

Вчера он шел домой с ночной погрузки, шел своей «грузчицкой» походкой: твердо, важно, медлительно, опустив слегка голову. Все, кто встречался, первыми снимали перед ним шляпы и фуражки. Сашка был уважаемым человеком: самый сильный, но самый спокойный грузчик в Игарке. Даже пьяные, завидев его, притихали и уступали ему дорогу.

Маша несла воду. На Портовую улицу Маша и Сашка ступили в одно время, шаг в шаг.

Было шесть часов утра, улица лежала пустая, окна задернуты занавесками, и Сашка решил не ждать другой такой удачи.

— Вот ловко сговорились, — весело сказал он.

— Я не сговаривалась, — не глядя на Сашку, сказала Маша.

— Я сговаривался, я… — Он приноровил свой шаг к Машиному. — Тоскуешь все?.. О живом-то когда подумаешь? Ах, Маша, Маша!..

Он ждал, что Маша отзовется как-нибудь на его объяснение, или хоть изменится в лице, или собьется с ноги, но Маша осталась все та же и продолжала идти как завороженная. В такт ее шагам медленно покачивались ведра, а в такт ведрам покачивались и плыли по мостовой, как по реке, два солнечных зайчика.

На спуске к причалам случилась заминка, поток телег приостановился. Сашка с Алешкой присели на пакет досок отдохнуть. Сашка посетовал, что на причалах запрещено курить, и вдруг спросил Алешку, как женился он.

— Зачем тебе моя женитьба? Шутки шутить? Язык-то у тебя шальной, он, чай, и во сне болтается, бормочет.

Сашка сказал, что думает жениться, облюбовал и невесту, а подойти к ней не знает как.

— У нас по-сиротски было, — смущаясь и глядя в сторону, начал Алешка. — Она, моя Секлетинья Павловна, спала, а я взял и лег рядом, взял и обнял ее.

— Сонную?

— Сперва сонную, потом, конечно, проснулась.

— И ничего?

— Ничего. Да я плохого и не думал, я ее от ветру заслонить прилег. Она промерзла сильно, ну и прижалась ко мне. Тоже ничего такого не думала. По-ребячьи прижалась. А заботы, страхи у нас одинаковые были. В этом, пожалуй, все дело. Как прижались мы, сразу легче стало, про страх забыли и полетели будто куда-то далеко-далеко. Летим, и, кроме нас, никого и ничего нету. Да ничего и не надо нам. Утром встали женатые.

— О чем говорили, не помнишь?

— Она ни слова не проронила. Я сперва, когда она холодная была, одно твердил, жалась бы ко мне потеснее, а потом и я замолчал. Сам видишь: сиротская, обидная наша женитьба, без сватов, без песен, без браги.

— Мне бы такое сиротство! — позавидовал Сашка. — Не сиротство, а счастье.

— Секлетинья Павловна обижается, что погулять, пошушукаться не пришлось и кос ей не расплетали.

Вечером Алешка увел Сашку к себе. Слово за слово, и Сашка рассказал о Маше, пожаловался, что ничего не понимает в девичьем сердце.

— Секлетинья Павловна, посоветуй!

— Я не учена. У мужа спрашивай, у нас он распоряжался, он — грамотей. — Секлетка с укором покивала на Алешку, потом подошла к нему, ласково погладила волосы. — Не серчай, я ведь так, в шутку.

Алешка достал самодельные шашки. Секлетка принесла ворох дырявых носков. В самый разгар игры, когда Сашка позабыл про Машу, Секлетка вдруг заговорила о ней:

— Машу я знаю, с Машей мы каждый день у воды видимся.

— Вот и поговорила бы, Секлетинья Павловна! Я ведь совсем не такой, как с виду. Язык шальной, верно, а сердце у меня серьезное.

— С Машей истово надо, она девушка истовая.

— Да я как угодно, не то что истово, на карачках ползать согласен.

— Сватью слушаться будешь?

— Заикнись только, бровью поведи… — Сашка проиграл партию и спутал шашки. — Слушаю, Секлетинья Павловна. Что я должен делать?

— Пока ничего такого, пока работать. Забудь все, и Машу свою, и работай.

— За двоих, за троих?

— Сколь сил хватит. Чтобы разговор пошел.

— Алексей Иваныч, слышишь? На пару ведь работаем. Ты согласен? — спросил Сашка.

— У меня теперь десять человек за столом молотят.

Секлетка вспыхнула, быстро обернулась к Алешке.

— А не молотили бы?

Алешка взял жену за руку и сказал, смеясь:

— За Секлетинью Павловну — и денно и нощно.

— Вон ты какой. Не знала, — тоже смеясь, сказала Секлетка.

После этого разговора Алешка с Сашкой начали раз от разу увеличивать выработку и скоро стали заменять две пары грузчиков. Через неделю на биржу пришел фотограф, снял их и сказал, что наутро портрет появится в газете. Утром, идя с работы, Алешка с Сашкой свернули к лесопильному заводу, где у ворот был щит, на котором вывешивали свежие газеты, и там перед щитом застали Секлетку с Машей.

Маша была в своем обычном вдовьем виде, одета в платье с белыми горошками, повязана кремовым платком под горлышко; Секлетка же в новом трикотажном костюме, в зеленой сеточке вместо платка, в тонких праздничных чулках, будто она, а не Маша была невестой. И держалась она, как невеста; когда подошли мужики, она залилась румянцем и потупилась.

— Что нового в газете, хорошего? — спросил Алешка.

Секлетка зарделась еще сильней, подхватила Машу под руку и потянула за собой. Отойдя, она украдкой оглянулась и улыбкой позвала Алешку.

— Пойдем проводим! — сказал он, думая, что Секлетка зовет его ради Сашки.

Догнав женщин, они разделились: Сашка с Машей пошли впереди, Алешка с Секлеткой за ними. Алешка решил, что теперь можно не играть, и заговорил о домашнем: не надо ли зайти в лавочку купить чего-нибудь? Секлетка досадливо тряхнула головой: не надо!

И дома была странная — Алешку стала называть Алексеем Ивановичем; когда он ловил глазами ее взгляд, она краснела и отводила лицо; на губах у нее иногда вспыхивала новая для Алешки улыбка, какую раньше замечал он только у сонной; что-то изменилось в лице, в движениях, будто что-то пристало от другой, чужой женщины.

И как перед чужой, которую не обнимал еще, не целовал, Алешка почувствовал перед Секлеткой робость. Он встревожился и однажды заговорил: что стало с нею?

— А ты не догадываешься? — удивилась она. — Я думала, и ты заодно со мной. У меня, знаешь, такое в сердце, что мы с тобой не здесь вот, — Секлетка погладила подушку, — а порознь. У нас ничего еще не было, мы с тобой — жених и невеста, я выхожу за тебя замуж. Мы, две подружки, я и Маша, обе выходим замуж.

— Уж больно заметно выходишь, как по-настоящему, заметней Машиного.

— И по-настоящему.

— По ошибке вместо Маши не выйди.

— А ты сильнее сватайся!

По городу о Сашке с Алешкой пошел разговор; теперь и незнакомые стали узнавать их по портрету, и раскланиваться с ними, в столовой для них отвели определенный стол у окна на речку и ко времени всегда освобождали его, чаще меняли на нем скатерть. Маша поставила букет цветов из окрашенной стружки, живые отцвели уж.

— Ну, женишок, давай поговорим насчет свата! — сказала однажды Сашке Секлетка.

— Выходит, одной сватьи мало? Выбирай себе пару, мне все равно.

— Выбирать не приходится. Невеста ждет нашего дядю, Василия Александровича, и Авдоню. Хочешь высватать — иди к ним, уговаривай!

— Нечего сказать, обрадовала. — Сашка повертел шляпу. — Это, значит, отказ. Дядю… Он заикнуться не даст, выгонит. Какое, скажет, мне дело до ваших шашней.

— А ты попробуй! Сперва шуткой… Будет морщиться — отстанешь.

— И что ей дядя? Не с дядей ведь жить, со мной. Довольно и одного Авдони.

Но Секлетка вступилась за Машу.

— Замуж не каждый день выходят. И как потом обидно, когда вспомнить нечего.

— Может, уступит? — спросил Сашка, надевая шляпу. — Согласится без дяди?

— Ничего не уступит, сказано — отрублено. — Секлетка отвернулась к окну, давая понять тем, что разговор окончен. Сашка ушел, не сказав ни «да», ни «нет». Секлетка испугалась, не слишком ли много запросила.

Все это шло от нее, а не от Маши. С ней она даже не разговаривала о сватовстве и сватах. От Маши она выведала только одно, что Сашка мил ей, и когда придет время, она не прочь выйти за него замуж. Узнав это, Секлетка решила на Машиной свадьбе отпраздновать и свою свадьбу с Алешкой и обдумала все, как для себя, чтобы жених был на виду, сваты — уважаемые, почтенные люди.

Все, с кем ни говорил Сашка, сомневались, что Василий пойдет в сваты. Он решил спросить еще у Конева.

— Тут один рабочий женится, — сказал он шутливо, — а невеста у него с чудинкой: хочу, говорит, чтобы сватал меня сам Василий Александрович, иначе не пойду, останусь лучше старой девой. Меня рабочий похлопотать просил. Я думаю сказать: у дяди, мол, рука тяжелая, вредная, пять годов в загсе работал по разводам.

Он предполагал, что Конев посмеется над рабочим, и тогда Секлетка, пожалуй, уломает Машу. А Конев, наоборот, заинтересовался:

— Кто такой?.. Уж не Сашка ли Чухломин? И вдовица Маша? Славная пара! Значит, скоро пляшем. — Конев притопнул ногой. — Меня, чай, не обойдешь?

— Тут до плясу напляшешься. Она ведь взаправду заломила: хочу, чтобы сватали дядя Вася и Авдоня.

— И правильно: выходить — так уж с толком. У Авдони чего только борода стоит, на всю Игарку две таких, у него да у Большого Сеня.

— Может, заменить дядю Сенем? — обрадовался Сашка. — Втолковать Маше, что две бороды фасонней.

— Авдоню можно заменить, а дядю никак. Весь смысл в дяде, без него будет просто свадьба, а с ним — событие. Что? Не видишь события? У тебя голова не на то место привинчена. — Конев заходил по Мерзлотке, замахал руками: — Как же не событие! Рассказать любо-дорого!.. А еще в Игарке жила-была сиротка Маша, по прозванию «Вдовица». Ни отца у нее, ни матери. Был жених, да, по несчастью, замерз. Стала Маша печальна, как осенняя увядшая травинка. Бровью не поведет, ресницей не дрогнет. Полюбил эту печальную Машу Сашка Чухломин, весельчак, балагур и наш первый грузчик. Сказала Маша ему: «Готова я сменить печаль на радость, посватай только как следует». И сватали Машу самый уважаемый человек и самая широкая борода. Свадьбу справляли в клубе, вытирали Машины слезы, танцевали и веселились всем городом. Это что, смысл или не смысл?

Конев рьяно принялся устраивать Сашкину свадьбу. Рассказал в комсомоле, в профсоюзе, и там и тут понравилось. Разговаривать с Василием пришла целая делегация молодежи. Он одобрил затею и согласился быть сватом.

Маша была так польщена, что и не заикнулась о деревенском обычае — ходить год печальной. Свадьбу играли, как пророчил Конев, в клубе. Танцевали и веселились сто человек своих и десять иностранных.

Секлетка сидела рядом с Машей, как лучшая ее подруга, сидела с таким же счастливым и невестным лицом.

XIV

— Николай Иванович, прошу в гости, — сказал Миша Конов.

— Чем угостишь?

— Кедровыми орешками. Угощу прямо с дерева.

— Ну, уж и с дерева!

— Ей-ей!.. Готовьте шляпу! Тряхну — и градом орешки. Вчера я приволок целый кедр. — Миша прищелкнул языком, сбегал в соседнюю комнату, где был мерзлотный музейчик, и на ладони, как на блюде, торжественно поднес Коровину этот кедр. Был это совсем маленький кедренок, ростом чуть побольше полуметра, весь клубок его корней помещался в одной ладони. На кедренке висели три шишки, величиной с желудь.

— Ловко смастерил, ловко. — Коровин повертел кедренок и вернул Мише. — А где орешки?

— В шишках.

— Полно… Орешки в этих недоносках? Рассказывай дурачкам.

Конев оторвал шишку, разломил ее, дунул, труха улетела, на ладони осталась щепоть крохотных, как дробь, темно-коричневых орешков.

— Заполярный деликатес… Угощайтесь!

— И это его собственные шишки, ты не приклеил их? — Коровин раскусил орешек. — С зерном, вот канальи! Смех и чудо! Где нашел?

— Могу показать целые леса таких чудес.

Николай Иванович захотел поглядеть не откладывая.

Надели болотные сапоги и пошли в сторону от Енисея. Оказалось, что лес вокруг Игарки растет только в неширокой прибрежной полосе, обогреваемой тем избыточным теплом, которое приносит Енисей с юга, а дальше становится все ниже, тоньше. Километре на пятом от реки лесинки выше человека стали редкостью, на шестом — Коровин с Коневым увидели любопытнейшее порождение северной природы: карликовую кедровую тайгу. Они шли и глядели на лес сверху, он был до пояса им, и только немногие великаны вздымались до плеча. Но все эти заморыши весело зеленели, шумели, у них были шишки и семена, дети и внуки.

— А вы посмотрите, на чем устроились они! — Конев сорвал небольшой моховой пластик, с ним вместе вырвал целое кедровое семейство. Под мхом было немножко глинистого теста, ниже — чистый синеватый лед.

— Вот отчаянные головушки! — воскликнул Коровин. — Рядом лед, смертный холод, а им хоть бы что… Шумят, любят, плодятся. Какая дерзость! Жалко губить: столько боролись… А придется. Надо же кому-то послужить науке. — И осторожно, чтобы не оборвать корней, он выдернул четыре деревца разной толщины и роста.

Когда вернулись домой, Николай Иванович отпустил Конева обедать, а сам лег отдыхать. Отдыхать днем была у него новая, игарская привычка; раньше он в это время гулял, здесь же, по болоту, по круглякам, гулять было утомительней, чем работать. От игарских дорог и без гулянья к концу дня ломило ноги.

Он лежал, не засыпая, прислушиваясь к стуку топоров на лесосеке, где продолжали валить игарский лес, к треску падающих деревьев, и считал их. Чтобы позабыть этот надоевший, раздражающий треск, начал ловить солнечный луч, струившийся на кровать сквозь дырку в темной занавеске. И это не помогло. Тогда Коровин встал и вышел к лесорубам, отметил десятка полтора бревешек — кедровых, березовых, лиственничных, — сказал, чтобы от каждого отпилили по кружку и принесли в Мерзлотку.

Миша застал Коровина в музейчике; склонившись над кружком, отпиленным от кедренка, тот считал сквозь лупу годичные кольца. Весь стол перед Коровиным был завален большими и малыми кружками.

— Много насчитали? — спросил Миша.

Коровин досадливо дернул плечом: не сбивай! — годичные слои были тонки, как папиросная бумага. Пересчитав, ответил:

— Тебе до него жить да жить.

— Сказки.

— Можешь проверить. — Коровин передал Мише кедровый кружок, сам склонился над другим.

Они пересмотрели все кружки. Получился настолько интересный материал, что решили немедленно сказать о нем Василию. Когда тот пришел в Мерзлотку, Николай Иванович достал один из кедрят, бережно спрятанный в шкаф, и спросил:

— Сколько, по-вашему, лет этому великану?

— Три-четыре — право, затрудняюсь.

— Тридцать пять. Он уже не младенец, он — папаша.

— Миша, угости-ка Василия Александровича орешками! — И поднимая кедренок на ладони: — Этот крошка и великаны с Ангары, с Подкаменной Тунгуски — родные братья, одно могучее племя сибирских кедров. Только те на благодати живут, а эти — на вечной мерзлоте, в вечной битве. Тысячи лет, не утихая, идет эта битва, великаны стали карликами — вот какая жестокая драка! — а все-таки победили. Сходите поглядите! Очень поучительно: живут, можно сказать, в зубах у смерти, а живут, зеленеют, радуются. — Коровин взял со стола кружок. — А этой лесинке?

— Судя по кедренку, должно быть, годов двести.

— Двести семнадцать. При великом Петре родился, старикан, двести семнадцать лет трудилась над ним земля, а мы, варвары, валим в грязь, под ноги. — Коровин обернулся к Кикиморе, которая стояла у него на рабочем столе, погрозил пальцем и сказал: — У… рыло.

Василий повертел кедренок, перебрал кружки.

— Ну кто мог подумать! Значит, двести семнадцать лет мы не увидим такого леса, какой свели? А чем же мостить улицы?

— Мало ли у нас горбылей, обрезков, браку. Оглянуться только.

В тот же день Василий остановил рубку, послал лесорубов собирать новый материал для мостовых.

Оглянулись — и действительно нашлась уйма всякого материала: с каждым плотом неизбежно приплывали десятки и сотни бревен, почему-либо не годных ни в экспорт, ни в стройку, на каждом плоту была избушка, а то и две, где жили плотогоны; осенью шли на слом режи, которыми удерживали в протоке бревна.

Все это добро распилили на доски, на пластинник и покрыли две самые бойкие улицы вместо кругляковых мостовых широкими ровными полами. Улицы в стороне от главных завалили макаронником и опилками, они стали посуше, потом, когда набирались новые отбракованные бревна, и здесь поверх макаронника настилали полы.

Коровин вернулся к своей прежней привычке гулять после обеда. Полы в корне изменили быт улиц. Телеги, что невыносимо грохотали на кругляках, катились с тихим и даже приятным жужжанием; лошади, выбравшись из трясин немощеных улиц, сами, без понуканья, прибавляли шагу; не слышно стало грубой брани возчиков, не видно пешеходов, зашлепанных выше колен грязью и с тоской выискивающих сухое местечко.

Возчики на этих улицах откладывали кнуты, пешеходы шли с радостными лицами, с веселым говором, ребятишки переменили забавы — раньше только и знали, что месили болото ходулями, а тут вышли с мячами, с прыгалками, с кеглями, по краям мостовой, куда не заезжали телеги, начертили классы. Куда бы ни идти, Коровин всегда старался — этими улицами.

Василий, напротив, долгое время предпочитал боковые, неустроенные, где было не все еще вырублено и выкорчевано. На мощеных его охватывала злость и досада, что недавно радовался каждому поваленному дереву, выдернутому кусту, считал это благоустройством, на деле же допустил страшное разрушение. «Ограбил на два века. Десять поколений не увидят ни тени, ни зелени. Сукин ты сын, а не строитель!» — ругал он себя, встречая играющих ребятишек.

Особенно досадно было, что не сберег участка между городом и радиостанцией, где стояла, пожалуй, самая хорошая на всю округу березовая роща. Она была такая высокая, прямая и настолько чисто березовая, что казалась перенесенной на этот берег из теплых мест. Участок, пересеченный широким оврагом и несколькими ручьями, был как бы обдуман и приготовлен самой природой под парк, а не для стройки; на нем и не собирались строить что-либо, а рощу загубили на дрова и с такой жестокостью, что даже случайно не уцелело ни кустика, ни побега. Глядя на этот участок, уставленный неровными белыми пнями, Василий не находил для себя ни оправдания, ни снисхождения.

Лес, объявленный неприкосновенным, все-таки продолжал убывать: Конев постоянно замечал свежие пни, деревья, срубленные без нужды и брошенные тут же на месте, ссадины, наносимые топором по пути, оттого лишь, что у кого-то чесались руки. Конев решил вразумить эти беспокойные и бездумные руки, он переделал мерзлотный музейчик, приспособленный до того к нуждам специалистов-строителей, и открыл его для всех. Показывал он кости мамонта, найденные в одном из котлованов, мерзлотные грунты, мхи и травы, растущие в окрестностях Игарки, чертежи и фотографии строений, искалеченных мерзлотой, под конец доставал кедренок и спрашивал:

— А ну, кто отгадает, сколько ему лет?

Тут обычно начинался спор, одни давали пять-семь, другие, уже слышавшие про удивительный кедренок, сто — двести — триста. Угадавших Миша награждал орешками. Если Коровин бывал дома, он обязательно выходил и рассказывал что-нибудь интересное.

Узнали про кедренок и про орешки малые ребята и тоже пришли на экскурсию. Как только Миша вынес кедренок и заикнулся: «Кто угадает?» — ребята всей экскурсией в один голос: «А что за отгадку дашь?»

— Да вы угадайте сперва, угадайте! — Он показывал им другой кедренок.

Ребята хором:

— Тридцать пять.

— Нет, голубчики, не угадали. Тридцать три. — Но орешками наградил и дал еще каждому по деревянному кружку. И потом, что ни день, в Мерзлотку идут ребята: «Мы загадки отгадывать». Миша наконец взмолился: «Так не годится, так мы весь лес на кружки истратим, и мне дело делать некогда».

Ребята же первые откликнулись на призыв Конева: беречь лес, — поймали порубщика. Он был взрослый, задержать его ребята не осмелились; вместо этого они пошли за ним, до города, провожали молча, а в городе окружили и зашумели: «Вот он, вот он». Взрослые увели порубщика в Мерзлотку, где Конев так стыдил его, что порубщик позабыл в Мерзлотке топор.

В начале сентября пал первый иней и установилась полная осень. На деревьях, на земле пожелтели последние зеленые листья, остался зеленеть только иван-чай. В совхозе убрали лук, репу, брюкву, картофель. Против прошлого года урожай был богатейший — картофеля сняли по семидесяти центнеров с гектара, брюквы и репы по сотне. Куковкин еще раз обошел черные взрытые поля и подобрал все, что было забыто и потеряно.

Вечером к Христине сошлись бригадиры полеводческих и огородных бригад узнать, чем заниматься завтра.

— Спать, отсыпаться.

— Не весь же день?

— А кто как горазд, можно и весь. Завтра вы свободны. Это в зачет тех бессонных ночей.

— Спасибо, не забыли. — Бригадиры попрощались, но выйдя на крыльцо, решили, что не спать же сутки подряд, и сели посидеть. Заслышав голоса, на крылечко вышла Христина с ящиком луку и начала вязать его в плеть.

— Да отдохни ты, вот беспокойная душа! — зашумели на нее бригадиры. — Бабы сделают.

— Я только одну связку. Завтра поеду в город и порадую нашего дядю.

Заговорили о бессонных ночах. Особенно памятен был всем конец июля, когда после полярного пятидесятисуточного дня снова начались закаты солнца, ночи, народился месяц. Следом за этими переменами испортилась погода, пошли дожди. Они были настойчивы и холодны, как осенью. Не успела пролиться одна туча, а ветер уже гнал другую. Поливало трое суток.

Поле стало топким, в низинах скопились озера, по бороздам между гряд побежали потоки. Всех, кого было можно, Христина поставила к бороздам и низинам провожать воду. Сама трое суток не снимала мокрых сапог, спала урывками, сидя на стуле и положив голову на жесткий голый подоконник. За дождями она ждала мороза, потому что, когда случалось появиться в тучах окну, в него глядело холодное зеленое небо. Куковкин уверял, что мороза не будет, никому он не нужен.

— В дождях смысл есть, в них месяц купается, он и развел дожди, а в морозе никакого смыслу. Обмоется месяц, все этим и кончится.

После трех дней дождь приостановился, ветер подул с другой стороны, вместо серых дождевых туч пошли синеватые, в воздухе запорхал снег. Лук и капусту укрыли мешками, рогожами и моховыми одеялами, все прочее осталось нагим. Рабочие бродили по полю и поправляли покрышки, которые ежеминутно срывал ветер. Мокрые брезентовые плащи на рабочих начали покрываться ледком. И кончилось бы все очень плохо, если бы, как смеялась потом над Куковкиным Христина, — «месяц не вздумал окунуться еще разок» и снег не сменился бы новым дождем.

Христина доплела плеть, пожаловалась на усталость и вернулась в комнату. Побрели по домам и бригадиры. Когда голоса их замолкли, Христина закуталась в большую темную шаль и боковыми тропинками, избегая главной дороги, пошла в город. Лодочника попросила никого не ждать, а переправить ее за протоку одну, вместо двадцати копеек, установленных за переезд, уплатила ему три рубля.

В городе, опять боковыми улицами прошла к дому, где жил Григорий Борденков, и, убедившись по тени на занавеске, что он один, вошла к нему без предупреждения, на цыпочках пробежала по крыльцу и коридору, остановилась посредине комнаты, шепнула: «Здравствуйте!» — тем самым давая понять Борденкову, что надо быть тише, и распахнула шаль. На шее у Христины было огромное янтарное ожерелье.

— Здравствуйте! — Борденков протянул руки. — А это что, лук?

— Лук. — Христина сняла ожерелье и положила в протянутые руки Борденкова. — Получите!

— Зачем? — Он глядел на лук, не зная, что делать с ним, и бормотал: — Странная затея, странная… Я не понимаю, объясните!

— Чтобы вы наконец позабыли тот лук.

— Да я давно, давно… — Борденков положил лук на стол, обнял Христину за плечи. — Давным-давно… Какая ты смешная.

Он то целовал ее, то начинал рассуждать, что было бы, если бы лук не удался, что нельзя ставить в зависимость от такой мелочи коренные вопросы жизни, то надевал лук на Христину и обнимал ее.

На остров Христина вернулась только на другой день. С нею был Борденков. Они прошли прямо в склад, отобрали там по четыре штуки репы, брюквы, картофеля, две пригоршни луку, запаковали все в ящик и опять уехали в город. Ящик послали агроному Вакурову в Крым.

На мостике через ручей около Мерзлотного домика кто-то остановился. Николай Иванович слышал, как разговаривали и смеялись два голоса, глуховатый и звонкий. Глуховатый больше говорил, а звонкий — смеялся.

— Нашли место гоготать… — сердился Коровин.

Голоса не умолкали, мостик поскрипывал.

«Пожалуй, возню затеют, обрушат еще», — подумал он и вышел на крыльцо. На мостике шумели Борденков и Христина. Он что-то рассказывал, она смеялась.

— Эге, нехорошо, нехорошо! — упрекнул Коровин.

— Помешали, разбудили? — Христина схватила Коровина за руку. — Простите!

— Надо иметь уважение.

— Мы вас очень уважаем. И уважаем и любим, — начали уверять оба.

— Меня можете не уважать, невелик грех. А это вот… — Он спустился с крыльца и осторожно, на носках, прошелся по мостику. — Это надо уважать! В здании, которому два — три века, вы, наверно, не будете галдеть и топтаться? Не будете! Потому что там ушедшие миры, вечность. А здесь в каждой жердинке вечность, каждой — два-три века. Надо иметь уважение. Ну, пожалуйте!

— Мы на минутку. Приходите завтра к нам на лук! — сказала Христина.

— Что это значит, «на лук»?

— К одним ходят на чай, на пирог, а мы приглашаем на лук.

— Понимаю. Куда приходить, на остров?

— Нет, к нему. — Христина застыдилась. — На остров кого же заманишь. Мы и решили — поближе, у него.

— По-ни-маю. Обязательно приду.

«На лук», кроме Коровина, были приглашены Василий с Маришей и Конев. Все они, точно сговорившись, пришли с подарками. Василий принес патефон, Мариша — большую свадебную скатерть, которую не пришлось стелить самой по обстоятельствам своего замужества, Коровин — стенные часы, а Миша Конев — целую куриную семью. Думал-то он подарить одну пару, петуха с курицей, но оказалось, что у куриного хозяина — и вообще на всю Игарку — один петух, ради него пришлось покупать все семейство.

XV

В конце сентября ушли последние пароходы с лесом за море, отплыл последний и на юг; в город вошли тишина и грусть, как входят они в осеннее поле, покинутое последним жнецом.

Встав утром, Василий Александрович сразу же заметил, что город совсем иной, чем накануне. На часах было около восьми, а в квартиру из города не залетело еще ни одного звука, часы тикали непривычно громко, отбивая восемь, они наполнили звоном всю квартиру.

Пароход забрал все баржи и паузки, плоты были выгружены еще раньше, и на всю протоку колыхалось одно забытое, утопающее стоймя бревно. Небольшим черным концом торчало оно из воды и было похоже на грача, который отбился от стаи и уныло бродит, не зная, что делать.

Через опустелую биржу ветер гнал, как снег, опилки. Заметно пустей были и улицы, люди говорили тише, шли медленней, ниже держали головы, пароход напомнил им, что надвигается долгая холодная зима, реже станут приходить письма.

Уныние, навеянное последним пароходом, держалось до вечера. Затем его смахнул грохот телег, на которых Сашка Чухломин и Алешка Черных перевозили свой скарб. Оба они получили по двухкомнатной квартире.

В выходной день Василий, Мариша, Яртагин и Наташа поехали за реку. Наташа и Яртагин сели к веслам, Мариша к рулю. Василий остался свободным.

— Давайте заночуем! Разведем большущий костер, сделаем шалаш, наберем кедровых шишек, будем орешки лущить и что-нибудь рассказывать, — мечтала Наташа.

Яртагин следил за караванами отлетающих гусей, уток и досадовал:

— Улетят, все улетят. Мы ничего не застанем.

Василий громко насвистывал «Волочаевские дни» и думал о дочери, о ее сверстниках. Весной дочь попросила купить ей ружье. Мариша испугалась: куда тебе, убьешься! Но оказалось, что Наташа уже стреляет. У ребят есть свой пионерский стрелковый кружок, где учит Яртагин, сам еще пионер — и уже лучший стрелок в городе.

Все они, двенадцати-, тринадцатилетние, жившие на игарских берегах, хорошо владели веслами, парусами, а некоторые разбирались в моторах, умели ходить на лыжах, ездить на оленях; все любили движение, реку, охоту и будущую свою взрослую жизнь представляли обязательно подвижной, энергичной, на берегах широких рек, в неисследованных просторах. Одни мечтали и готовились стать зимовщиками, другие — моряками, летчиками.

Их, видевших, как на болоте, среди кочек, пней и бурелома, возник город, а на вечно мерзлой земле вместо мхов зазеленели лук и картофель, уже не пугали ни Ледовитый океан, ни безлюдные далекие острова, ни бездорожная тундра.

К берегу пристали около Старой Игарки. Там в четыре невода ловили сельдь.

— Здравствуй, здравствуй! — весело говорил Вакуйта, пожимая гостям руки и подмигивая Наташе. — Сельдюску будем жарить. Хорошая сельдюска, умная: видит, у Вакуйты гости, сама идет в невод. — Прямо ведром, как воду, зачерпнул из невода живую, трепещущую сельдь. — Яртагин, неси к мамке!

— А говорил, в лесу будем обедать, — напомнила Наташа отцу.

— А мы два раза: день долог.

Пока Нельма с Маришей жарили сельдь, Вакуйта показал Василию колхоз. Другой кто-нибудь, не знающий прежнего зимовья, подумал бы, что колхоз плохой и люди в нем бедствуют: многие домики были еще голые, без сеней, обогревались дымными очагами, спали в них на полу, но Василий видел и довольство и счастье. В колхозе были табунок оленей, три лошади, четыре коровы; охотники уже не впрягались в нарты, древесную стружку заменили полотенцами, и все давно позабыли горечь березовой коры. Летом весь колхоз ловил рыбу, каждый день отправлял в город по полной лодке, зимой одна бригада работала на бирже, другая добывала пушнину. Ребята учились, маленькие — в своем колхозе, где была начальная школа, а те, что побольше, — в городе: в семилетке, в ФЗУ.

За обедом Вакуйта вспомнил Ландура:

— Ел один остяк сельдюску, а Ландур увидал: «Как? Долги мне не платишь, а сам рыбу ешь?» — и выхватил сельдюску прямо изо рта. Вот как жили.

Вакуйта спросил Василия, какое же наказание будет Ландуру.

— Как суд присудит. Либо расстреляют, либо сидеть будет годов восемь — десять.

— И кормить будут?

— Оставят живым — будут и кормить.

— Э, нехорошо! — Вакуйта даже потемнел от огорчения и перестал есть. — Это никуда не годится. Дом готов, хлеб готов — так песни петь можно.

— Ну, а ты бы что сделал?

Но Вакуйта не нашел наказания, равного преступлению: чтобы расплатиться только с ним, за жену и за сына, Ландуру надо было дважды умереть.

В лесу сразу же все разбрелись. Яртагин и Наташа убежали к озерам стрелять уток; Мариша ушла искать рябину. По-настоящему хороша рябина только поздней осенью, прихваченная заморозками. Василий, не торопясь, переходил от полянки к полянке и выбирал, где остановиться на ночлег.

Из кустов поминутно выпархивали куропатки; они были до того жирны, что не могли летать, как следует; взлетев, тотчас же начинали падать; стрелять таких было неинтересно — и Василий проходил мимо. Он набрел на ручей, около него нашел сухую полянку и начал запасать дрова на ночь. Валежнику было много: тут, может быть, от сотворения мира никто не разводил костра! — и ему захотелось повторить свое детство, развести такой костер, чтобы со стороны приняли за пожар. В детстве он любил это. Тогда поднимал дым зелеными сучьями, валил их на огонь — здесь он попробовал мох. Получилось не хуже, дым почернел, стал гуще и пошел столбом. Мариша подумала, что дым — какой-то сигнал, и прибежала, оставив необобранную рябину.

— Ты что? Меня звал?

— Никого не звал.

— А это, костер?

— Играю. В свое время не доиграл. Вот доигрываю.

— А я рябину бросила. Теперь не найти.

— Не жалей! Я тебя поцелую за нее.

— Разошелся. — Она повернула к нему смеющееся лицо.

Ребята пришли, когда уже озвездилось все небо. Одна сумка у них была набита дичью, другая — кедровыми шишками.

— Ну, кормите нас! — сказала Наташа. — Кто поварил, папа, мама?

— Было бы из чего поварить! — Василий решил поиграть с ребятами, сказал, что сам ничего не убил, понадеялся на них, а потом ждал-ждал, да и подумал, что они, должно быть, наелись у Вакуйты, если не торопятся приносить дичь, и съел с Маришей весь хлеб.

— И крошки не оставили? — спросила Наташа, едва сдерживая слезы.

— Что на вас на двоих, крошка… — Василий начал ворошить в костре. — Разделишь — ни вам, ни нам. Вам придется слезками пообедать, — разгреб уголья, золу, выкатил толстую куцую головню. — Ну, охотники, давайте нож! Ваше счастье, удержали слезки, а то не дал бы.

Ковырнул головню ножом; с головни, как с каравая-неудаки, соскочила корка — и вылупился жареный гусь.

— Видали?

— Я знаю, я делал, — сказал Яртагин.

— А ты, дочка-охотница, учись! Захочешь жаркого, а варить не в чем, возьми пичужку, выпотроши, щипать не надо, обмажь глиной и — в костер.

Было тихо, морозно и очень лунно, казалось, что прочно и постоянно существует именно этот зеленовато-желтый лунный свет, а деревья, кусты — всего только тени, набежавшие временно, утром они уйдут и останется один свет. Уморившиеся ребята крепко спали. Василий с Маришей бродили по полянке, под ногами мирно хрупал подмерзший мох, совсем так, как хрупают сено усталые засыпающие лошади.

Марише вспомнились сенокосы у Большого порога, когда вот так же, несмотря на усталость, жалко было каждый проспанный час, по ночам охватывало настойчивое желание взяться с кем-нибудь за руки и бродить — бродить до рассвета. Она спросила, что вспоминается Василию.

— Разве обязательно вспоминать что-нибудь?

— Кто как. Я вот редко когда не вспоминаю.

— Если уж вспоминать, я вспомнил бы сегодня такое, чего не было: как приезжала ты ко мне на фронт. У нас — ночной привал. Костры гаснут, лошади хрупают лениво-лениво, бойцы уснули. Мы с тобой одни бродим.

Осенью у Николая Ивановича Коровина сошлось сразу множество дел. На первом лесопильном заводе ремонт, на другом устанавливали оборудование, Борденков строил опытный домик, Конев заложил несколько новых шахт и буровых скважин для наблюдения за вечной мерзлотой. Коровин мотался по городу, а погода была неуютная, — то моросили упрямые многодневные дожди, то валил мокрый снег; деревянные мостовые стали скользкими, их будто намылили, — и Николай Иванович завел тросточку с острым железным наконечником.

Опытный домик строился по соседству с Мерзлотной станцией, где за лето получилась новая — Экспортная улица. Строился он совсем по-иному, так в Игарке еще ни строили. Под маленький одноэтажный домик фундамент заглубили на полтора метра. Полы настелили толстые, многослойные: снизу ряд горбылей — черный пол, на них слой толя, потом насыпали сухого песку, на песок — опилок, поверх всего уложили ровные струганые доски — белый пол. И совсем уже навыворот сделали подполье; вместо того чтобы утеплить, оставили без завалин и прорубили в него широкие отдушины. Печь сложили на деревянном срубе.

Домик постоянно привлекал любопытных.

— Кому такие полы громоздите? Слонов держать? — донимали плотников расспросами и насмешками.

— Тепло хранить.

— А завалины позабыли и отдушины прособачили — на тройке можно ездить. Тоже для тепла?

— Это для холода, чтобы барыню-мерзлоту не беспокоить.

— Вас вот, косолапых, следует побеспокоить. Лес только портите.

— Мы что, мы здесь маленькие. Коровину пеняйте!

— Чудит ваш Коровин.

«Коровин чудит, выжил из ума. Коровин сбил с толку Борденкова и Конева. В то время как сотни люду живут в землянках и балаганах, а на носу зима, Коровин занимает плотников ерундой. В опытном домике будет, как в погребе, не жить в нем, а тараканов морозить», — все чаще и громче заговаривали по городу.

Коровин же, построив домик, затеял еще более чудное — снял с постройки артель землекопов и артель плотников, плотникам велел вытесать двадцать столбов разного фасона — круглых, четырехугольных, с зарубками, с крестовинами, затесанных на клин; землекопам вырыть около Мерзлотки двадцать ям разной глубины, от полутора до четырех метров, и расставить столбы по ямам.

По городу пошел новый говор и смех: «Коровин совсем рехнулся, у Коровина — столбняк».

Конев каждый день нивелировал столбы, опытный домик, второй лесопильный завод, дом, где жил Авдоня, и еще несколько домов, строенных по проектам Тиховоинова. До половины ноября все стояло так, как было поставлено, потом мелко зарытые столбы начали подниматься. Поднимались они почти незаметно, долями сантиметров, но упрямо.

— Правильно, отлично. Как по-писаному, — неизменно приговаривал Коровин, просматривая дневник наблюдений. Он ждал этого. Он рассуждал так: осенью, с наступлением холодов, талый, деятельный слой почвы, сильно насыщенный водой, замерзая, начнет увеличиваться в объеме и подниматься — пучиться, поднимет и все то, что поставлено на нем, — и так будет до тех пор, пока он не промерзнет весь, до вечной мерзлоты.

Такое пучение Николай Иванович наблюдал сам в Забайкалье, читал о нем и у других, кто занимался вечной мерзлотой. Столбы подтверждали, что пучение есть и в Игарке.

Вскоре за столбами начал подниматься дом, в котором жил Авдоня. Обнаружив это, Миша зашел к Авдоне и порадовал его:

— Поздравляю, Авдей Силантьевич! Домик твой растет, скоро двухэтажным станет. Беги-ка за водчонкой, дерябнем на радостях!

— Чао, чао? — встрепенулся Авдоня.

— Дом, говорю, растет. Рогатый снова у тебя.

— Врешь, чай, смеешша?

— При службе я никогда не вру, а сейчас я при службе.

— И чао рогатый все ко мне лезет, перебежал бы в тот, в пробный. Подполье настежь, и высокое, раздольное.

— Оттого и не лезет, холодно.

Авдоня похмыкал, покрутил головой и попросил Конева: «Ты шепни мне, когда уходить надо будет, не доведи до чертовщины», — и затем каждый день спрашивал, что делает рогатый.

— Растет помаленьку, растет, — весело отзывался Миша и начинал утешать: — Но горюй, Авдей Силантьевич, один не останешься.

И как накликал: полезли вверх все дома Тиховоинова. Поднимались они до той поры, пока не промерз весь оттаивающий слой. В прежнем положении осталось только то, что было крепко связано с вечной мерзлотой: лесопильный завод, опытный домик да несколько глубоко врытых столбов.

Весной, оттаивая, почва начала опускаться, повела за собой и дома. Путешествие было невелико, дома поднялись и затем опустились всего сантиметров на десять, но вернулись назад уже не те, в дверях и окнах получились перекосы, на печках трещины. А столбы совсем не вернулись на прежние места: пустоту, образовавшуюся под комлем, залила вода, грязь, — они так и остались приподнятыми.

Всю зиму опытный домик стоял с открытым подпольем, а как дохнуло теплом, пришел Коровин с плотниками, велел закрыть отдушины, засыпать подполье опилками и вокруг домика насыпать пояс спилок.

— Потолще, потолще! — напоминал он плотникам. — Пусть спит наша грозная матушка.

Смысл всех этих затей открылся летом. Дома, которые строились и оберегались по-обычному, по-привычному, повторили в точности все то, что проделал Авдонин барак: в подполье — грязное болото, южная стена на целый венец ушла в землю, печи дымят, двери не лезут в косяки. В опытном же домике все было как надо. Мерзлота и не почувствовала, что в домике живут, топят печи, на раскаленных плитах шипят блины, котлеты. Толстый многослойный пол крепко держал тепло, не выпуская из домика в подполье; опилки и закрытые отдушины охраняли подполье от солнца, и в нем все лето стоял холод, накопленный зимою.

Столбы и домики многому научили строителей Игарки.

Чтобы уберечь строение от колебаний верхнего, тающего слоя грунта, фундамент строения надо закладывать в вечную мерзлоту и намертво связывать с нею. Мерзлоту под строением надо всячески охранять от комнатного и наружного тепла, подполье делать холодное, зимой держать открытым и закрывать на лето. Топки, котлы, локомобили в производственных зданиях ставить как можно выше от земли. Отработанный пар и воду отводить как можно дальше от здания. И тогда мерзлота станет для строителя другом, будет служить, как гранит.

Разговоры и шутки насчет того, что Коровин с Коневым рехнулись — «столбняк», — а Борденков зря переводит лес, смолкли. Мастер Кулагин, живший в опытном домике, вызывал у всех зависть.

— И с чего такая честь человеку? — судачили у колодца. — Буржуй ведь, старый подрядчик.

— Его из-за печки посадили туда. Печка-то тоже пробная, вроде домика, вот и сидит, считает трещины.

— Мы лучше сосчитали бы, он убавить может. Какой ему резон все-то считать?

Василий перелистывал синодик, жирным красным карандашом ставил по полям птички и ворчал:

— Да, так… Хм… Что же делать с ним? Надо кончать. Надо.

— С кем это? — спросила Мариша.

— Да тут в одном мосте прошлогодний снег залежался. Сам никак не желает убираться. Ну, мы его лопатой! — Захлопнул синодик и потянулся к фуражке.

— Скоро ужинать будем, — напомнила Мариша.

— До ужина управлюсь. Швырну разок лопатой — и обратно.

Василий снял телефонную трубку, сказал в нее:

— Товарищ Тиховоинов? Вы можете сейчас прийти в контору? Очень хорошо. Я жду, — и ушел.

В конторе Василий сказал Тиховоинову:

— Давайте погуляем. Мы наше дело можем решить и на ходу. На ходу даже лучше.

Вышли на Портовую улицу.

— Я слушаю вас, — сказал Тиховоинов.

— Это вы строили? — Василий показал на домишко с перекошенными окнами.

— Я.

— Хорошо. Можно идти дальше. А это? — показал на изуродованный барак.

— Я.

— А это?

— Борденков.

— Но по вашему проекту?

Тиховоинов остановился и сказал раздраженно:

— Чего вы хотите от меня? Я не мальчишка, чтобы вот так, носом…

Василий поднял руку:

— Шш… Дайте сказать. Хочу я на ваши домики, — кто-то уже высказал эту идею, — прибить фанерки с надписью: «Строил Тиховоинов».

— Это хулиганство. Я… Я… — Тиховоинов не знал, какими словами выразить свое возмущение.

— Я не закончил, не перебивайте! — резко сказал Василий. — А как назвать то, что вы настряпали? Да, вспомнил, идею о фанерках «Строил Тиховоинов» высказал Конев. Разумная идея. У нас теперь главный инженер — Коровин. И всяк думает, что Коровин наворочал этих уродов, что это он испакостил город. Каково ему — посудите сами! Вот я и хочу восстановить истину.

— А я больше не хочу оставаться здесь ни дня, ни часа. — Тиховоинов выхватил из кармана блокнот, черкнул в нем что-то, оторвал лист и подал Василию. — Сию же минуту резолюцию.

— Не требуется. — Василий вернул бумажку. — Идите в контору. Там печатается приказ о вашем увольнении. Наверно, готов уже.

— А мотивы, какие мотивы?

— Ваши домики, бараки, клеветнические акты и заявления. Вы удовлетворены?

Тиховоинов не ответил. Василий приподнял фуражку: до свиданья! — и сказал:

— Пароход на юг отчаливает завтра в двенадцать. Не проспите!

Три телеги чемоданов, корзин, лакированных коробок, мешков и свертков увезли Тиховоиновы на пристань. Тут были и мануфактура, и обувь, и мука, и сахар, и прочее, и прочее, одних только неразрезанных носовых платков с голубыми и красными аэропланчиками по углам — сто сорок четыре штуки. Около телег с одной стороны шла Анна Павловна, с другой — должен был идти Тиховоинов, но ему было неловко за такое обилие добра, и он шел по тротуару с таким видом, будто не имеет никакого отношения к телегам.

XVI

Провожая Николая Ивановича в Игарку, сын надеялся, что он вернется, как говорил Борденков, либо в первую же осень, в крайнем случае — через год. Год давно прошел, сын в каждом письме убеждал отца вернуться домой, а Коровин и не заикался о возвращении. В свою очередь, он тянул сына в Игарку, хотя бы на неделю, повидаться, расписывал ему летнее незакатное солнце, Енисей, какие там удобные пароходы; не дожидаясь согласия, послал на дорогу денег.

Иван Николаевич подумал-подумал и отпустил жену с дочуркой; у него, как всегда летом, была самая горячая работа. Жене наказал все обстоятельней узнать и, если в Игарке плохо, вывезти упрямого старика.

Агния Михайловна нашла, что Коровин сильно постарел и ослаб.

— Это твое воображение, — сказал Коровин.

— А тросточка, тросточка? Прямая улика.

— Никакая не улика. Это — музей, чудо, а не тросточка. — Николай Иванович начал перечислять достоинства своей тросточки. — Она пряма, как стрелка, обойди весь игарский лес, другую такую прямую не найдешь. У нее прелестная рогатая головка, точь-в-точь как голова оленя. Тросточке — сто тринадцать лет жизни. Не сруби ее Коровин, она прожила бы еще столько же. Кроме того, она отлично служит: уж какая нескладная была осень, — днем дожди, ночью заморозки, на мостовых скользко, как на ледяной горке, — а Николай Иванович не просидел дома ни одного лишнего часу, ежедневно ходил на заводы, на стройку, ходил, как при солнце. — Ну как можно оставить такую, держать где-нибудь в темном углу? — Коровин помахал тросточкой. — Ее надо обязательно носить и показывать всем. И ты бы пошла с такой. Только, извините, я никому не отдам эту прелесть.

— А мне, дедушка Николя? — сказала внучка Аленка.

— Тебе одной. — Он протянул тросточку. — Носи и знай: лучше этой нету.

Но девочка и дня не проходила с чудесной тросточкой, вернула дедушке.

— Ну ее! Смеются, говорят — я старая. — Аленка убежала к Коневу в Мерзлотный музей, там были вещи гораздо интересней тросточки: целая груда кружков, мамонтовый зуб-бивень, ростом в два раза выше Аленки, чучела разных птиц, сушеные живые цветы, много книжек с картинками.

Агния Михайловна присмотрелась, как живет и работает Коровин, и решила, что работает слишком много, а живет плохо, и сказала:

— Мы ведь за вами, мы без вас не уедем.

Николай Иванович отложил работу, — он правил какой-то чертеж, и вместе с креслом повернулся к снохе. Она перебирала его белье; ей казалось, что оно и плохо выстирано и плохо выглажено.

— Мы не оставим вас. Я нагляделась, я убедилась… Молодого в гроб вогнать можно, не то что старого. С мерзлотой — к вам, с заводами — к вам, с домами — к вам.

— А к кому же? На то и сижу здесь.

— Со всякой мелочью к вам. Видят, безропотный человек, все везет, и валят, валят.

— Ты перебарщиваешь. — Коровин поморщился. — Я не прочь поговорить, только без преувеличений.

— Преувеличить трудно. — Агния Михайловна порылась в стопке белья, выбрала одну из рубашек, развернула. — Полюбуйтесь! Это, по-вашему, белье? Все в потеках, пуговицы оборваны, расколоты. А комната… — Она провела пальцем по книжной полке, по непокрытой тумбочке, по груде папок на столе. — Пыль, везде пыль. Что только делает эта ваша уборщица, деньги получать ходит?

— Ты пожури ее, — попросил Коровин, — пристыди. У тебя лучше выйдет.

— Мало толку. Я на пароход, она снова за свое.

— А столовая: на завтрак — рыба, на обед — рыба, на ужин — рыба. И во сне, наверно, все видится рыба…

Лесопильный завод прогудел на обед. Коровин спросил:

— Ты что, окончательно разошлась с нашей столовой?

— Не заводить же на два дня свою, — ответила сноха.

После обеда они пошли гулять. Коровин нарочно выбирал такие улицы, где что-нибудь строилось. Провел Агнию Михайловну мимо незаконченного здания городского Совета, сказал, что это первое трехэтажное здание.

— Тебе, пожалуй, чудно: эка доблесть — строят трехэтажный домишко. Но ты не забывай: на вечной мерзлоте. Это все равно что первый небоскреб.

Потом показал театр, который уже подводили под крышу. Театр будет вмещать сразу тысячу человек. Затем повернул на причалы, где грузились четыре «иностранца».

— Нынче отправляем двадцать пять таких пароходов. А заработает третий лесопильный завод, будем грузить по пятидесяти.

От причалов свернул на лесную биржу и заметил, что здесь Агнии Михайловне нравится, она начинает добреть. Она никогда не думала, что за лесом ухаживают так внимательно, что лесной склад может быть так красив. Стандарты пиленого леса, как дома в благоустроенном городе, стояли прямыми улицами, каждая улица имела свое имя, каждый стандарт — свой номер. На улицах — ровные белые полы; накатанные колесами лесовозов, они блестели, как зеркало, в них можно было глядеться.

Желтоватый чистый лес в тот солнечный день и сам казался сгустками солнца. Закрыв глаза, можно было обмануться, что кругом не склад, а живой сосновый бор: такой был здесь аромат. Шли не торопясь — как ищут грибы, землянику. Аленка куковала кукушкой. Николай Иванович показывал на стандарты и говорил: «Это для Англии. Вот — Голландия. Здесь — Африка».

— Африка? Оттуда сюда за лесом? Неужели нет поближе?

— Есть, да не тот. Наша сибирская сосна по всему миру первая. Через три океана, по пятидесяти суток хлопают за ней пароходы. Из Африки, от мыса Доброй Надежды. Раньше славилась канадская красная. Теперь наша забивает ее.

Забрались в самый дальний угол склада, куда не достигал шум погрузки. Там было совсем уж как в лесу, на Аленкино кукованье начало откликаться эхо.

— Я не удивлюсь, если вдруг защелкают соловьи, — сказала Агния Михайловна. — Николай Иванович, если вам некогда, вы идите. Мы побродим одни.

Николай Иванович ушел и домой вернулся поздно; для внучки была уже разобрана постель. Шла перепалка — мать гнала девочку спать, а та не хотела ложиться до дедушки. Она нарисовала картинку, трудилась над ней целый вечер и хотела показать ее, не дожидаясь утра. Картинка изображала что-то похожее на омет старой почерневшей соломы.

Коровин повертел картинку, поглядел на нее и в очках и без очков и все-таки не понял, что на ней.

— Это мамонт, мамонт. Дядя Миша рассказывает про него, — объяснила Аленка.

— А где же у твоего мамонта хобот и бивни?

Аленка взяла картинку, пририсовала хобот и бивни.

— А ноги?

— Ноги есть. Они в земле, их не видно. Ножки у него примерзли.

— Как примерзли?

— Так и примерзли. Вот стоит. Потом умрет. Потом будут косточки. Потом их найдет дядя Миша. Понял?

— Понял, понял. — Николай Иванович поерошил Аленке волосы. — Все понял. Ложись спать.

Утром он спросил внучку, куда же думает она девать своего мамонта.

— Дяде Мише в музей.

— Может, мне отдашь? Я повешу его на стенку, сюда вот, над кроватью. А дяде Мише нарисуешь другого.

Аленка согласилась, потребовала бумаги и села рисовать. Коровин начал пришпиливать своего мамонта к стенке.

— Спасибо, внучка, спасибо, — ворчал он. — Вот и будем жить-поживать, два мамонта. Хе-хе. — Оглянулся на сноху. — У меня ведь тоже примерзли ножки.

С пароходом, что привез Агнию Михайловну, Мише Коневу пришло письмо из родного городка, от товарищей по техникуму и комсомолу.

«Мишка! Рыжий дьявол! Где ты? Ау-у!

Уж не влюбился ли ты в какую-нибудь белую медведицу, обложился медвежатами и сосешь лапу. У нас есть такие: Тишка Рябов женился, Борька Шумков женился.

У нас, понимаешь, беда: флаг на колокольне полинял, теперь белым-белый и разорвался в ленточки. А новый поднять некому. Пробовали, ничего не вышло. У кого голова кружится, кому с жизнью расставаться жалко. Приезжай, поспевай к Октябрьскому празднику!»

Миша ответил тоже шутливо, в тон письму:

«И за что только держат вас в комсомоле, когда вы трусите выше колоколов подниматься. В звонари надо, чертей, передвинуть. И девкам удивляюсь, идут за таких замуж. Флаг, говорите, побелел. Наверно, от стыда за вас, за героев. Скоро меня не ждите. Флаг, как хотите, поднимайте сами. Кто полезет, скажите ему: не глядел бы на землю».

С тем же пароходом пришли два пакета Куковкину. Один был из Москвы с решением: Куковкину возвращали все — и право голоса, и дом, и корову, и коня. Несколько раз прочел Куковкин решение, проверял — о нем ли это, и, когда убедился, что о нем, велел девчонкам бросить игру, сесть на лавку и прочел вслух. Читал медленно, по слогам.

Молитвенно опустив головы, девочки повторяли за отцом: «Ан-то-на Ге-ра-си-мо-ви-ча Ку-ков-ки-на вос-ста-но-вить… Дом, корову, лошадь вернуть», — как недавно повторяли они: «Бо-го-ро-ди-це де-во ра-дуй-ся».

Другой пакет был из починкá.

«Любезный сосед наш Антон Герасимович! — писали Куковкину починцы. — Кланяемся тебе все от мала до велика. Все мы живы и здоровы, все мы — колхозники. Сообщаем тебе, Антон Герасимович, что недавно к нам приезжали из волости и сделали нам такое разъяснение, что в нашем уезде бесчинствовала шайка врагов, которая приторочилась к Советской власти. Заводилой в этой шайке был Степка, сын лавочника. Он и раскулачил тебя вместо своего отца. А теперь, Антон Герасимович, все объяснилось. Шайку эту открыли и посажали. Всех невинно раскулаченных отпускают домой. Сказывали нам, что и насчет тебя послано решенье. Ждем тебя к осеннему севу. К тому времю постараемся собрать твое добришко. Твой мерин-сиванка, ходит слух, жив, работает в колхозе верст за двадцать от починка. Когда поедешь, гляди по дороге. Если повстречаешь сукина сына Степку, — его куда-то в те места угнали, — не побрезгуй и дай ему, окаянному, в морду!»

Девочки занялись игрой. Куковкин положил решение на стол, склонился над ним, задумался. Вернуть… легко написать — вернуть. А где найдешь его? Вряд ли сидели над моим добром, ждали: «А вдруг вернется Антон Куковкин». Насуют чего-нибудь с бору, с сосенки. Эхо-хо! — поглядел на девчонок, прислушался к ним: они играли «в школу», старшая изображала учительницу — она ходила уже в первый класс и знала три буквы, младшая — ученицу; вспомнил, что в починке школа была за четыре версты.

«Нет, Антон, сиди здесь! Комнатка у тебя теплая, школа рядом. Махни рукой на починок». — Он махнул рукой и начал доделывать младшей дочери кровать, до того девочки спали в одной. На другой день Куковкин пришел к Василию, спросил: нельзя ли получить за добро деньгами.

— Думаю, что можно.

— Тогда, будь милостив, похлопочи! Пришлют маленько, и бог с ними!

С тем же пароходом следователь получил последние справки о Талдыкине. Все стало ясно, и следователь передал обвинительный материал в суд.

Суд шел в театре. Зрительный зал на тысячу мест оказался тесен, столько собралось народу. Одних только свидетелей было около пятидесяти человек. Все народы, живущие между Туруханском и морем, — остяки, долганы, юраки, русские, — свидетельствовали против Ландура. Тут были люди с Енисея, с Нижней Тунгуски, с Дудинки, с Пясины, с безыменных речек и озер, — отовсюду, где торговал Талдыкин.

За все пять дней суда Влас Потапыч только однажды взглянул на этот зал, когда вошел в него первый раз. Ему показалось, что зал наполнен не людьми, а серым туманом, этот туман внимательно разглядывал его множеством неподвижных человеческих глаз.

Влас Потапыч не выдержал этого взгляда, опустил голову и больше уже не поднимал ее. Он сидел, крепко стиснув руками колени, руки становились белыми от напряжения, на висках, на лбу выступал пот. На все вопросы судьи он отвечал коротко — да, нет; говорить «последнее слово» отказался.

Совершенно непонятно для всех держался Павел. Будто не обвиняемый, а обвинитель, он все время заботился, чтобы не позабыть чего-нибудь, не упустить, с явным удовольствием слушал, как удлиняется список Ландуровых преступлений, — забывая, что увеличивается и его список. Он думал только о том, чтобы как угодно, любой ценой, но избавиться от Ландура. Перечислив его дела, начал вспоминать замыслы, разговоры, мечтания: собирался уехать за границу, потопить иностранный пароход — закупорить Игаркину протоку, разозлить Англию и Германию, самыми страшными угрозами вынуждал Павла поджечь Игарку…

— Поджечь… нашу Игарку?! — Как порыв ветра по тайге, промчался по театру ропот. А дочь Павла Секлетка, будто подхваченная ветром, выбежала из рядов к судейскому столу и зазвеневшим голосом сказала в зал:

— Если тут, среди вас, граждане, есть такие, вроде Талдыкина и моего грешного тятеньки, запомните: тронуть Игарку никто и не думай! Игарка наша, нам она роднее родительского дома стала. Мы здесь свет жизни увидели и тронуть ее никому не дадим. Окажется мало слез, мало поту, который пролили мы на Игаркину мерзлоть, кровь прольем за Игарку, не пожалеем.

И снова вихрем пестрого ситца перебежала обратно в ряды.

— Правильно! Не дадим! — закричали по всему театру.

В «последнем слове подсудимого» Павел сказал:

— Я никогда не просил милостыню. И здесь не прошу. Учтите только, что я вверх пошел, в люди. И не дело будет, если меня, старого лоцмана, упрячут за решетку, когда у штурвалов сопливые мальчишки.

Иван Черных поминутно озирался, вздрагивал, что-то шептал, иногда начинал бормотать: «Сам — в Англию, нас с ребятишками — в полымя…»

Когда ему дали «последнее слово», он встал на колени, протянул руки к народу, выкрикнул: «Пощадите! Смилуйтесь! Дайте перед ребятишками оправдаться!» — и разревелся.

Приговорили: Талдыкина к высшей мере наказания — расстрелу, Павла — условно к двум годам исправительно-трудовой колонии, Ивана Черных — тоже условно, к одному году колонии.

Ландура увезли в верховья реки, где есть крепкие каменные тюрьмы, Ивана оставили, как и был, сторожем при лодках, Павла назначили штурманом небольшого катеришки, работавшего в самой Игарке с плотами.

Судебное разбирательство сильно повлияло еще на одного человека, на Оську-Ландура. Он понял наконец, какую страшную личину напялил на себя, прекратил «говорки», выбросил Ландурову шубу с шапкой и поступил рыбаком в хозяйство Большого Сеня. Когда случаем называли его Ландуром или Менкό, он страшно злился, выхватывал из кармана свой паспорт, совал его обидчику и требовал:

— Читай! Читай!

— Что же не навестишь меня, сестрица, не поглядишь мой крейсер?! — уже несколько раз упрекал Маришу Павел.

— Все некогда. Сам видишь, как прибывает народ в Игарке, и в больнице прибавляется дела, — оправдывалась она и обещала: — Обязательно навещу.

И вот наконец появилась у протоки. Увидев ее среди пустого причала, Павел подкатил к нему на своем чумазом катеришке.

— Здравствуй, сестрица! Куда подбросить!

— Тебя проведать пришла и поглядеть твой линкор. — Мариша спрыгнула на катерок. — Ну, хвались!

— Было бы чем. — Павел тяжело вздохнул. — Старая заплатанная скорлупка.

Катерок действительно был маленький, дряхлый, скрипучий, облезлый. Показывая его, Павел говорил:

— Но я, знаешь ли, не унываю. Я так думаю: наша ширяевская судьба шире порога, она по всей реке. И раньше Ширяевы хаживали от порога до моря, к примеру, отец наш, брат Егор, я. И еще пойдут, всенепременно пойдут.

— Это кто же? — спросила Мариша.

— Я пойду.

— Смотря по тому, к какому морю поплывешь, — отозвалась Мариша, нахмурив брови. Она заметила, что от Павла потягивает спиртным.

— Извини, сестрица, хлебнул. Но я в меру, с оглядкой. Якорь — мертвая штука, и тот вытаскивают не рывком, не хватком, а выбирают помаленьку. — Павел сделал руками перебор. — Так и пьющему надо отрезвляться постепенно.

— Ты пореже бросай свой якорь в кабаке! Зачастишь и перепутаешь моря, попадешь не в то. — Мариша пошла к борту, чтобы перескочить обратно на причал. Но Павел схватил ее и удержал.

— Не тужи, сестрица, больше я не подведу нашу фамилию, — жарко зашептал он в лицо ей. — Не подведу. Веньямин с Петром, значит, будут у порога действовать, а я — у моря.

— Не бахвалься!

— Увидишь скоро. Буду. — Павел ближе придвинулся к сестре и зашептал тише, только для двоих: — У Феоктистова кокнул пароход, Ландура спровадил через порог ночью, в лодчонке — и целехонек. Это уметь надо.

— Нашел чем похваляться. Замолчи! — Мариша зажала уши ладонями. А Павел продолжал:

— Это, может быть, и подло, но это уметь надо. Это и Ширяев не всякий может. Теперь я пошел на доброе. Вот увидишь, чудо сделаю.

— Счастливого пути! — Мариша перешла с катерка на причал и оттуда добавила: — Моря только не перепутай!

XVII

И на этот раз пароход заметили тотчас же, как только показался дым. Такого, чтобы пароход появился незаметно, еще не случалось. В городе было немало людей, которые постоянно оглядывали реку. По верхушке трубы, по отзвуку сирены они без ошибки узнавали любой пароход.

Ивану Черных и того не надо было, за годы сторόжи при лодках он научился узнавать пароходы по дыму.

До прибытия оставалось больше часа, а к пристани уже грудился народ. Люди прерывали сон, обед, многие бросали работу; наряду с теми, кто спешил встречать или провожать, сбегались и такие, кто никого не ждал и не отправлял. Это были завсегдатаи, они не пропускали ни одного парохода, когда какой-либо приваливал к берегу, они радовались наравне со всеми, у них было то же чувство, что и они встретили милое, необходимое, а когда отваливал, они грустили, долго махали платками и шапками, случалось, плакали: милое побыло и уехало.

И когда на повороте из главного Енисея в протоку пароход дал гудок, сзывать было уже некого: последние замешкавшиеся — Коровин, Авдоня, Василий — подходили к пристани.

Коровин шел, опираясь на тросточку, поглядывал то на Борденкова, то на Конева, которые несли его чемоданы, сам Николай Иванович нес Кикимору и говорил:

— А вы пишите. Чуть что, так и пишите. Сейчас всего не предусмотришь. И вообще пишите, обо всем пишите!

Николай Иванович уезжал на пенсию, заменять его оставались Конев и Борденков, один — по вечной мерзлоте, другой — по строительству.

Василий с Маришей, Большой Сень и Нельма провожали свою молодежь учиться: Наташа и Яртагин уезжали в речной техникум, Кояр — в Институт народов Севера, в Ленинград.

Молодежь, схватившись за руки, бродила по берегу около пристани и пела:

Игарочка, Игарочка, большие корабли.

Ты стоишь, моя Игарочка, на краешке земли.

Игарочка, Игарочка — портовый городок,

От тебя, моя Игарочка, отходят пять дорог!

Авдоня и сам не знал, как уезжает — совсем или на побывку. Дело было так. В городе пустили четвертый лесопильный завод, ручная пилка стала не нужна, и Авдонина артель разошлась по другим работам: в плотники, на завод, в гараж, на биржу. Авдоня решил сперва отгулять отпуск, — у него накопилось три месяца, — и потом уже думать, становиться ли еще на работу или остаться в деревне, сесть у ворот на лавочку взамен умершего деда Андрюши и рассказывать про Игарку.

Пароход отошел весело. Молодежь перекликалась песнями:

«Мы Игарку очень любим, очень уважаем, — запевали на пароходе, а на берегу подхватывали: — Каждый день по кораблю лесом нагружаем».

— Вы не переженитесь без меня, погодите! — вдруг закричал своим парням Авдоня. — Я приеду сватать.

Коровин писал тросточкой по воздуху: «Жду в гости!»

Проводив пароход, Василий с Маришей пошли к лодкам. Домой не хотелось, и они решили съездить за протоку на остров, куда давно звала Христина, за гвоздикой и астрами.

Иван Черных задумчиво глядел в даль реки, где и пароходный дым уже давно скрылся.

— Ты кого выглядываешь? — спросил Ивана Василий.

— Никого, на Енисей гляжу. Все волнится, и в ветер волнится, и ветру нету — все равно волнится.

Они съездили на остров, а Иван все стоял. Принимая лодку, он сказал, как бы между прочим:

— У меня вчерась внук родился. — И прибавил, помедлив: — Будет милость — зайдите! Секлетинья Павловна обрадуется.

Мариша разделила цветы на два букета, один передала Василию, с другим ушла в дом, где жила Секлетка.

Василий остался на улице.

…портовый городок.

От тебя, моя Игарочка, отходят пять дорог!

«Почему же пять? Не больше, не меньше, а пять? — думал Василий и считал: — В Северный Ледовитый океан, в Атлантический… Верно, пять».

Москва-Игарка

1932–1938

ЖИВАЯ ВОДА

(Роман)

Часть первая

В степях Кыс-Тас

1

— И везет же тебе!.. То пошлют в дебри: «Сей там пшеницу», то — на болота: «Разводи скот», теперь вот — на пустырь: «Делай из него рай», — с грустной усмешкой сказала Нина Григорьевна, когда поезд вошел в хакасские степи.

— И в самом деле, везет, — отозвался Степан Прокофьевич, радостно вспоминая, что за свою жизнь немало медвежьих углов, старых лесосек, гнилых топей превратил в поля и сенокосы.

Степан Прокофьевич Лутонин лет двадцать работал в совхозах, сначала рядовым трактористом, потом бригадиром, начальником гаражей, ремонтно-механических мастерских, а последнее время директором. В войну, на фронте, он служил в отделе снабжения пехотной дивизии — опять машины, мастерские, копи, заготовки, перевозки.

Много разных мест довелось ему узнать — Центральную Россию, Урал, Поволжье, Украину, Белоруссию и заграницу… Теперь после демобилизации его направили на Енисей — в Хакассию.

…К девяти часам Степан Прокофьевич пришел в Дом Советов на прием к инструктору сельскохозяйственного отдела обкома партии — Доможакову. В коридоре перед кабинетом Доможакова стояло и прохаживалось с десяток посетителей. Все они — мужчины и женщины, самые разные по одежде, осанке, возрасту, имели одинаково загорелые, обветренные лица. Лутонин решил, что эти люди трудятся на полях, и сказал:

— Здравствуйте, товарищи посевники!

Двое-трое отозвались ему, другие молча кивнули. Выражая общий интерес, один из посетителей спросил:

— А вы где работаете?

По внешности Лутонина — прямой, подтянутый, ходит размеренно, твердо, защитную офицерскую форму, хотя она и без знаков различия, носит в уставной воинской строгости — можно было угадать только одно, что он недавно прибыл из армии.

— Пока нигде. Жду назначения.

— По какой части?

— По хозяйственной, — и Степан Прокофьевич начал расспрашивать, что сеют в Хакассии, каковы урожаи.

Хвалили землю: добрая; бранили климат: неровен, сух.

Пришел Доможаков, по-граждански одетый, задумчиво спокойный человек лет сорока пяти. Он окинул всех внимательным взглядом и сказал Степану Прокофьевичу:

— Прошу! — затем в сторону других, объясняя такое исключение: — Товарищ — приезжий.

Кабинет Доможакова на третьем этаже. Из его окон, точно с самолета, видно половину областного города, за уличными строениями — слияние главнейших рек Хакассии: Абакана и Енисея, широкую степь и далекую неровную грань ее — горы, в тот весенний день льдисто синие, как зимняя ночь.

Доможаков молча перелистывал какие-то бумаги и время от времени будто ненароком взглядывал на Лутонина, который сидел против него через стол. Коренастый, плечистый, широкогрудый, с большой крутолобой головой, с мускулистым лицом и сухим горбоватым носом. «Сильный человек, — подумал Доможаков. — Что положить на его плечи?»

Накануне был разговор с секретарем обкома партии; он предложил Лутонину на выбор несколько совхозов, конный завод и машинно-тракторную станцию.

— Ну, как? — Доможаков отодвинул бумаги. — Выбрали?

Степан Прокофьевич назвал зерновой совхоз; но Доможакову хотелось, чтобы он принял конный завод, директор которого — Застреха — считался временным и настойчиво добивался возвращения на свое прежнее место.

— Я все-таки скорее зерновик, чем коневод, — сказал Степан Прокофьевич.

— Это не повредит делу. Там как раз нужен коневод и зерновик: на заводе есть посевы.

Лутонин больше не стал отказываться. Тогда Доможаков вызвал по телефону уполномоченного межобластного треста конных заводов Рубцевича. В ожидании его Доможаков расспрашивал Лутонина, бывал ли он прежде в Хакассии, нравится ли ему здесь.

— Не бывал. Пока впечатление неопределенное, еще не успел вглядеться.

— Полюбите, — уверенно сказал Доможаков. — Скоро жалеть станете, что не приехали к нам раньше.

— Я не против такой жалости. С ной жить и работать — одно удовольствие.

На столе перед Доможаковым лежала стопка брошюр. Он взял верхнюю, повернул ее к Степану Прокофьевичу заглавием «Постановление Пленума ЦК ВКП(б) о мерах подъема сельского хозяйства в послевоенный период» и спросил, знаком ли он с этим документом.

— Знаком, но не изучал как полагается сельскохозяйственному работнику.

Вручив Лутонину брошюру, Доможаков снова заговорил о Хакассии. Страна огромных природных богатств: плодороднейшие степи, рыбные озера, полноводные реки, рудные горы… Но многое из этого совсем не включено еще в хозяйственный оборот. Половина области пока — только зрелище для туристов, да и те бывают редко.

Размашисто вошел очень высокий и очень худой Рубцевич, в коричневом пальто нараспашку, и заговорил прямо от двери:

— Кое-как вырвался. Но сегодня я не уйду от вас один. Я вижу, сколько валит к вам народу, а вы мне только завтраки… — и, смеясь, погрозился. — Вот поставлю около своей конторы баррикаду и всех заверну к себе.

Его контора была невдалеке от Дома Советов.

— Можете не ставить. — Доможаков кивнул на Лутонина: — Директор совхоза. Обком направляет товарища в вашу систему.

— Зерновик? Животновод? — спросил Рубцевич.

— И то и другое понемножку, — ответил Лутонин.

— Все равно, милый друг. — Рубцевич протянул ему руку, потом взял Лутонина за локоть, точно боясь, что человек вдруг заупрямится, и сразу повел к выходу: — Будете директором Белозерского конного завода. Замечательное местечко!

Доможаков шел с другой стороны и говорил Лутонину еще раз в напутствие:

— Помните, от вас нужны добрые кони и хлеб.

Открыв дверь, он обратился к ожидающим приема:

— Все, кто с посевной, входите!

Когда дело касалось общего вопроса, он считал такие массовые приемы лучше одиночных: тут отстающие учатся у передовиков, что говоришь одному — наматывают на ус все, похвалы и упреки при свидетелях действуют сильней.

Выйдя из конторы Рубцевича, Лутонин остановился и долго глядел вдоль улицы в степь. Где-то там, скрытое холмами, — озеро Белое, вокруг него триста тысяч гектаров пастбищ, сенокосов, пашен, тысячи коней, коров, быков, овец. Лутонин управлял не малыми хозяйствами, но такого не знавал еще, и забота физически ощутимым грузом легла ему на плечи. Он сильно встряхнул ими, как прилаживают поудобней тяжелую кладь, и пошел к заезжей квартире конного завода, где ждала его машина.

Из-за угла хлынула высокая темная волна и, расплеснувшись во всю ширь улицы, покатилась навстречу Лутонину. Не сразу распознал он, что это — табун годовалых жеребят. Они были тощие, лохматые, как нестриженые бараны, и все одинаковой буро-землистой масти. Эта неприглядная масть была не от природы, жеребята приобрели ее в пути: они много раз перебирались бродом через реки, затем мокрыми шли по пыльным дорогам, и природное яркое разномастье скрылось под коркой грязи.

Впереди табуна ехали два всадника в плащах того же землистого цвета и кричали охрипшими голосами, чтобы закрывали ворота. Степан Прокофьевич, видя, что жеребята забегают во дворы, решил помочь табунщикам — начал отступать перед табуном, прикрывая распахнутые ворота и калитки. Так он вернулся на площадь, к Дому Советов.

Жеребята, напуганные теснотой города, очутившись на просторе площади, стали кидаться из стороны в сторону — полыхаться, как говорят табунщики. Помощников, вроде Лутонина, нашлось много, и они все прибывали, но действовали вразнобой, и сколь ни ухали, ни махали фуражками, табун суматошно кружился на одном месте. Охрипшие табунщики из последних сил кричали что-то своим доброхотам, но эти крики тонули в общем шуме и топоте.

Слыша все нарастающий непонятный шум, Доможаков выглянул в окно, испугался, что разъяренный табун бросится на преграду, прорвет ее и хлынет по улицам, давя прохожих, сшибаясь с подводами, машинами, и сказал:

— Товарищи, придется прервать разговор. — И все быстро побежали вниз.

Доможаков объяснял на ходу, как действовать: от площади начинается семь улиц; все, кроме одной, нужно закрыть. Люди, схватившись за руки, живыми цепочками перегородили улицы. Свободной оставили только ту, по которой лежал путь табуна. Тогда два верховых табунщика помчались в эту улицу и жеребята, всюду наталкиваясь на преграды, сделали круг по площади и хлынули за ними. Табунщики, постепенно сбавляя прыть своих коней и сдерживая табун, перевели его на шаг.

— Хороши стрикулисты, — сказал Лутонин. — Огневые. — Ни худоба, ни грязные лохмотья зимней шерсти не могли потушить красоту и гордый нрав высококровной породы. — Чьи это?

— Ваши, ваши, — тем тоном, каким сообщают радость, ответил Доможаков. — Тавро вашего завода.

— Мо-и-и?.. — удивленно переспросил Лутонин: он знал, что завод далеко от города. — Зачем они здесь?

— Были на отгоне. Теперь идут домой.

— Рубцевич ничего не говорил про это. Слышу в первый раз.

Доможаков объяснил, что отгон для Хакассии — не система. Но в засушливые годы завод не обходится своими пастбищами и сенокосами, сено заготовляют на стороне, за Енисеем, а перевезти его нет транспорта, и потому скот, который не может жить на одном подножном корму, — однолетних жеребят, овец, телят, — перегоняют к сену.

— Далеко?

— Жеребят километров за двести. Телят, овец поближе.

— За двести в один конец?

— Да.

— Нечего сказать, прогулочка для полугодовичка без молочка, — хмуро бормотнул Степан Прокофьевич. — Они ведь уходят месяцев пяти-шести, сразу после отъема? Невесело.

Разговаривая, шли к Дому Советов. Их догнал один из всадников, провожавших табун, а теперь скакавший почему-то обратно. Доможаков спросил, с какого он завода.

— С Белого озера.

— Куда едешь теперь?

— Помогать. — Всадник кивнул в сторону городской окраины: — Там идет наша отара. — И ускакал.

Доможаков вернулся продолжать прием посетителей. Уходя, он сказал Лутонину:

— В наших условиях перегоны — беда.

В резком кивке головы Лутонин прочитал недосказанное: «Учтите это!»

Впереди овечьего потока шла девушка в широком, без пояса, висевшем складками длинном платье, которое почти мело подолом мостовую. На голове у нее было сложное — ветхозаветное, назвал его Лутонин, — сооружение: яркий, многоцветный шерстяной платок, завязанный по особому хакасскому способу, когда спереди платок напоминает кокошник, а сзади собранные вместе концы ниспадают как петушиный хвост. Из-под платка на спину и плечи девушки спускались десятка два черных косичек. И все убранство выглядело своеобразной короной.

Девушка шла медленно, плавно, приноравливаясь к усталому овечьему шагу. Сама она тоже сильно устала и опиралась на длинную палку, но делала это неприметно, и казалось, что палка у нее только знак высокого положения.

— Ну, расквитался со всеми, — сказал, подходя к Лутонину, бывший директор конного завода Застреха. — Можно ехать.

Они стояли на углу улицы, в которую вливалась отара. Застреха без умолку говорил, помогая разговору руками, плечами, головой, всеми складками дряблого, но подвижного лица.

— Посмотрите, как идет!.. — сказал он про передовую чабанку. — Пава, овечья царица. Между прочим, у чабанов и чабанок всегда такой важный вид. Сказывается работа: овцы ходят не торопясь, так же привыкают и чабаны.

Запыленные овечьи головы и спины были похожи на булыжники, вся отара — на булыжную мостовую, которая тихонько плывет, постукивая камнем о камень.

С овцами было еще хлопотней, чем с жеребятами: они легче проникали в ворота, калитки, сквозь плетни, заборы; отбившись, начинали соваться куда попало; многие так оттопали себе ноги, что не могли идти; их везли на подводах; за главной массой отары тянулся длинный хвост еле-еле ковыляющих. Унылое, печальное шествие, над которым, казалось, и пыль-то клубится устало.

Вся чабанская бригада была из женщин; всех украшали сходные меж собой короны из ярких платков и темных волос, разнящиеся только по числу кос. Девушки-хакаски, соблюдающие национальные обычаи, носят много кос; замужние — две косы, перекинутые на грудь и связанные концами.

При перегоне через город чабанкам помогали табунщики, а распоряжался всеми Урсанах Кучендаев, пеший, маленький сухой старичок, с пушистыми, добела поседелыми волосами, с такой же бородой, — истый одуванчик, — в мягкой ватной стеганке, в бсскаблучных, вроде кожаных чулок, сапожках и большой лохматой шапке из шкуры рыжеватого степного волка. Эту теплейшую шапку Урсанах носил чаще в руках, чем на голове. Судя по седине, ему был век, а по быстроте, ловкости, легкости походки и всех движений — вдвое меньше. Главнейшими в нем были именно эти черты: быстрота, легкость, почти невесомость. Получился затор, куда-нибудь забежала овца, начал спотыкаться ягненок — Урсанах тут как тут, подает команду, сам гонит овцу, берет ягненка на руки, несет на подводу.

— Почему их гонят через город? — спросил Лутонин.

— Здесь не Казахстан, — Застреха с радостью перескочил на новую тему. — Там всякие перегоны, отгоны — установившийся годами, нормальный быт. То идут на Джейляу, то обратно, Джейля-я-у-у… Слово-то какое! — он щелкнул пальцами. — Песня. Гимн. Джей-ля-у… Услышишь — и уже сыт. Там и скотопрогонные дороги, и колодцы, и кормовые базы. Там перегон не отличается от нормальной пастьбы. А здесь — несчастье: то нет еды, то питья. И гнать-то некуда. Все земли расписаны по колхозам, совхозам. Везде мешанина: пастбище, сенокос, поле, огород. Дорога в ширину брички, дальше не замай, чужое. И крутишься как червяк. У нас перегнать табун, отару — такая шахматная партия!.. — И он схватился за голову. — Вы думаете, что мы сдуру тащимся через город, по этой тверди, — постучал каблуком о жесткую дорогу. — А если кругом подсобные хозяйства, рабочие огороды, и за войну так размежевали землю… да появись там с нашим эшелоном — весь город станет напоперек. Вот почему пересчитываем булыжники. Во-от.

— Когда же они прибредут домой?

— Овцы через неделю, жеребята пораньше.

— И половина останется без ног?

— А здесь и говорят: «Избавьте от перегона, я лучше умру дома».

2

Выехали на грузовом трехтонном автомобиле, разместившись в кузове на мешках, ящиках и чемоданах. Народу собралось изрядно. Урсанах и Застреха, которые приезжали на совещание коневодов, Лутонин и его жена, и никому не знакомый молодой человек в походном снаряжении.

Дул сильный ветер, по всему городу столбами, тучами, космами носилась пыль. На юге и западе Хакассии стоят высокие горы, — когда в степной котловине уже весна, пашут, сеют, распускаются цветы, деревья, — на высотах лежит еще снег; оттуда, как горные потоки, мчится тяжелый морозный ветер, он теснит легкий нагретый воздух котловины, и тот вихрями улетает к небу.

Город Абакан — молодой, многие улицы еще без мостовых, сильно избиты колесами. И машина качалась, подпрыгивала, громко стучала. Пока выбирались из города, все молчали. Урсанах и Застреха приглядывались к Лутониным, а Лутонины приглядывались к ним — ведь предстояло работать вместе.

Незнакомец в походном снаряжении не интересовал никого: доедет, куда ему надо, — и прощай! Но сам он, напротив, был очень заинтересован своими спутниками и, как только вырвались из города на гладкую степную дорогу, склонился к Урсанаху и спросил:

— Куда едешь, товарищ?

Урсанах молча кивнул вдаль. Он принял незнакомца за туриста, — дорожный мешок с лямками, в отдельном узле палатка, через плечо фотоаппарат, — а старик не любил туристов: когда все порядочные люди работают либо отдыхают, эти шляются, донимают всякими расспросами и тут же забывают, что им скажешь. Едва успела кончиться война, уже пошли, нет будто другого дела. На таких не стоит тратить слова.

— В какой улус? — допытывался незнакомец.

— Не в улус.

— А куда же?

— Далеко, в степь.

Наконец незнакомец понял, что с ним не хотят разговаривать, закурил трубку и стал глядеть по сторонам.

Машина шла быстро, с высоким, звенящим, ликующим пением нового мотора; шла по дорожной обочине с не выбитой, а пока только примятой травой, и пыльного хвоста, какой неизбежно летит за машиной при накатанной дороге, тут не было. Пыли хватало и без того: пылил город, пылили пригородные поля и огороды, где шла пахота и бороньба, пылили карьеры, в которых брали песок и строительный камень.

— Дожди-то здесь как? — спросил Урсанаха Лутонин. — Последний когда был?

— Осенью.

— А снег давно сошел?

— Снегу почти не было, а тот, что выпал, согнало начисто ветром в распадки, овраги, поймы рек; всю зиму ездили на колесах.

— Ну, а дальше… все так же до новой осени?

— Зачем так? Скоро дождь будет.

Степан Прокофьевич оглядел небо, никаких признаков скорого дождя не нашел и сказал:

— По-моему, дождем и не пахнет.

— Ты ждешь сегодня? Какой дождь, когда ветер! У нас дождь и ветер не любят бывать вместе. Жди недели через две-три.

Пересекали широкую степную котловину, окруженную по всему горизонту волнистой грядой холмов. С перевала через холмы показался ненадолго голубоватый плес большой реки с целой семьей зеленых лесистых островов, похожих на лодки, поставленные вдоль течения.

— Вот наш Енисей, — Урсанах протянул в сторону реки шапку.

Все приподнялись.

— И быстрая же река, — сказал Степан Прокофьевич, скользя взглядом по плесу.

Нина Григорьевна удивилась: неужели он на таком расстоянии различает течение?

— Берега-то, видишь, какие подмытые, высокие, и острова длинные, остроносые, как ножи. — Повернулся к Урсанаху и спросил, какой на островах лес.

— Черемуха, береза, тополя.

— И тополя? — радостно переспросила Нина Григорьевна.

— Много.

Енисей и котловина с городом, карьерами, полями, огородами скрылись за грядой холмов. Машина спустилась в другую котловину, сплошь травянистую. За ней были новые холмы, а в распадки между ними видна новая котловина.

Вся хакасская степь состоит из множества котловин, разделенных холмами. Все котловины одинаковой овальной формы, точно выдавлены гигантским яйцом. Во многих — озера. Холмы мягких округлых очертаний, будто их долго-долго ласкали, старательно, любовно разгладили каждый выступ, морщинку, складочку. Некогда здесь работали огромные ледники, они-то своей тяжелой лаской и создали удивительно нежный, женственный облик степной Хакассии: озера там неприметно сливаются с отлогими берегами, поверхность котловин плавно переходит в холмы.

В тот весенний день не просто было разобраться, где озеро, где трава, где начинается небо. Все одного — блекло-голубоватого тона, как свежее сено: степь — оттого, что молодая зеленая трава еще не успела закрыть прошлогоднюю, жухлую, и оттого, что здесь растут пырей, ковыль, мятлик, лисохвост и дымковатая осочка-синец, которые и в живом виде похожи на сено; небу этот тон придала пыль, приглушив его сияющую голубизну, а небо передало свою окраску озерам.

Едут второй час, а кругом все то же: котловина, озерко, иногда пасущийся табун, гурт, отара, по горизонту — холмы. И везде — на высотах и в низинах, среди полей и пастбищ — курганы. Одни вроде тех холмиков, какие и теперь насыпают над могилами, другие в рост человека, есть выше, некоторые очень большие — трудно даже поверить, что сделали их люди, а не природа. Вокруг курганов — каменные ограды; у маленьких — это только поясок, чуть поднимающийся над землей, у больших — барьер с высокими столбами и плитами по краям.

Похоже, что заблудились и машина кружится на одном месте. Уже в третий раз серовато-песчаный суслик вскакивает на дыбки, удивленный до окаменения, секунду-две глядит на машину и вдруг становится невидимкой. Он так быстро ныряет в землю, что его нырка не заметишь: был суслик — и не стало.

На северном склоне одного из холмов Лутонин увидел корявую, поникшую, засыхающую с вершины березу.

— Эта откуда? — удивился он. — В таком просторе и выбрала же местечко: камень, север.

Километров через пять мелькнула березовая рощица в десяток деревьев, потом небольшой черемушник. Урсанах жаловался: раньше на полуночной стороне холмов стояли крупные леса, за его жизнь свели столько лесов, что если и дальше пойдет так, скоро негде будет вырубить кнутовище.

Снова поравнялись с курганом. Урсанах, помахивая на него шапкой, сказал:

— Граница. От этой могилы начинается конно-заводская земля.

— И кто же похоронен в таких могилах? — спросила Нина Григорьевна.

— Не знаю. Они тут давно, всю жизнь вижу.

— И до нас стояли тысячи лет, — сказал вдруг незнакомец и пересел поближе к спутникам. — Этот курган медно-бронзового века. А похоронен, наверно, крупный военачальник.

Слева показался табун; обеспокоенные гулом мотора кони убегали, высоко вскинув головы.

— И там еще табун, — сказала Нина Григорьевна, кивая вправо, где степь была испещрена множеством темных точек.

— Однако не табун, — посомневался Урсанах.

Когда подъехали ближе, вместо табуна оказался целый город курганов с тысячами камней.

— И везде под каждым курганом могила? — спросила незнакомца Нина Григорьевна.

— Да.

— Все-таки трудно поверить, — сказал Лутонин. — Каждому покойнику — курган да пяток — десяток плит… Их ведь надо выломать, обделать, перевезти. А в иной пудов сто, больше. При такой щедрости только и будешь делать, что хоронить. Для себя, для жизни ничего не успеешь.

— Успевали. Здесь не много еще, а есть долины, где и не проедешь из-за курганов. Эти долины так и называются — курганные, могильные. Курганный способ захоронения существовал в Хакассии тысячи лет — вот и накопилось.

— Зем-ли-ца… — вздохнула Нина Григорьевна.

— Она, земля наша, везде, вся такая, — живо отозвался незнакомец. — Мест, где не живал бы человек, не умирал, почти нет. Разница только в том, что в одних местах люди оставили по себе прочные памятники, а в других не оставили.

Темные, несколько выпуклые глаза Степана Прокофьевича стали еще выпуклей, он с недоверием остановил их на незнакомце и спросил:

— Разрешите узнать, какая ваша специальность?

— Археолог. Раскопки и… словом, всякая старина.

— Куда едете?

— На Белое.

— И что же есть там интересного?

— Здесь везде, вся наша степь — памятник. Тысячи курганов. На курганных плитах, на скалах по берегам рек, озер, у дорог — старинные рисунки, надписи. Мы называем их «писаницами». Остатки древней оросительной системы — «Чудские канавы». Развалины крепостей, городов. Да копните в любом месте, почти наверняка найдете старинную утварь, оружие.

— Верно, правильно, — поддакивал Урсанах. — Начнут пахать, рыть погреб — глядишь, нашли клад.

— Вас не удручает, что земля такая печальная? — сказала Нина Григорьевна.

— Печальная? — Археолог весь встрепенулся от удивления. — Чем? Почему?

— Что вся она — могила?

— А вы представьте ее, когда она еще не была могилой. Представьте, что вы первый человек, не знаете ни оружия, ни одежды, ни огня. Все кругом — страшная, опасная тайна. Нет, я не хочу туда, назад. Пусть она — могила, но в то же время и наш дом. Уютный, милый, отчий дом. Он столько служил людям, столько пережил вместе с ними, столько напоминает нам… В нем столько уже переделано, пересоздано человеком… Теперь это уже не стихия, не просто земля, камни и воды, а почти люди.

— Почему говоришь: «Наша степь, наш дом?» — спросил незнакомца Урсанах. — Здесь живешь?

— Да.

— В каком улусе?

— В городе.

— Как зовут?

— Аспат Конгаров.

— Чей сын? Молодых я мало знаю.

— Харáла Трубки.

— Харáла Трубки? А я — то, я, старый гусак, целый час сижу и не могу узнать, — сокрушенно и радостно заговорил старик. — Где же ты кочевал столько? И не бывал в Хакассии?

— Бывал.

— А ко мне не заехал!

— Все некогда.

— Столько лет — и все некогда. Нехорошо. Мы с твоим отцом большие друзья были.

— Я ведь тоже не узнаю тебя, — признался Конгаров.

— Кучендаев, — старик ткнул себя кулаком в грудь, — Урсанах. Меня позабыть не диво: мне давно пора лежать в могиле.

— Сколько же тебе лет? — спросил Лутонин.

— Не знаю. Считал-считал, дошел до семидесяти, там споткнулся и перестал считать.

— Давно споткнулся?

— Лет семь-восемь, девять, может, десять.

— А ты легко носишь свои годы.

Урсанах рассмеялся.

— Мне можно легко: мои годы конь возит.

— И еще наш табун!.. Наш гурт! — то и дело возглашал Урсанах, помахивая шапкой вправо, влево.

Он знал все табуны «в лицо» и, когда они появлялись на виду, называл их: жеребчики, молодые кобылки, матки. Кони были подобраны по возрасту и полу.

Едва заслышав шум мотора, они все, как по команде, в один миг взглядывали на машину и затем отбегали в испуге, красиво неся головы, прядая ушами и откинув хвосты. Пожилые отбегали метров на сто, на двести, молодняк — дальше. Отбежав, поворачивались к машине и следили за ней, пока не скроется и не затихнет.

— Вот зверь! Испугался, побежал, остановился, — и все у него выходит красиво, поглядеть любо-дорого, — восторгался Застреха.

Иногда дорогу загораживали гурты. Эти не боялись ни людей, ни машины; на них кричали, гудели, к ним подъезжали вплотную — и никакого толку: гурт брел все тем же сонным коровьим шагом, как на пастбище, не пропуская ни единой травинки. Тут Застреха выходил из себя от досады:

— Дрянь скотина, всю душу вытянет.

Наконец подвернулся удобный случай показать коней вблизи.

Ложком пробирался табун, — должно быть, хотел перевалить на другую сторону холмов; для этого надо пересечь дорогу.

Когда машина скатилась в ложок, Урсанах велел шоферу остановиться, а всем, кто был в кузове, прикрыться брезентом и примолкнуть.

Кони начали выходить на дорогу. Шли неторопливо, оглядывая скаты ложка, обнюхивая камни, рытвины, настороженно поводя тонкими трепетными ушами. Дорога с ее многообразием запахов — людских, конских, машинных — сильно волновала их. Тут было перепутано все: родное, приятное, манящее, совсем незнакомое, тревожное, противное. Они обнюхивали дорогу, скребли копытами, фыркали, вздрагивали. От дороги потянулись к машине.

Степные табунные кони очень любопытны, ни за что не пройдут мимо незнакомой вещи, если она не угрожает им. Машина была неподвижна, тиха и манила неотразимо. В ней было еще больше запахов, чем на дороге, она везла соль, табак, сахар, изюм, сухой компот, сама пахла бензином, краской, маслом.

Плотно, как одно тело, табун охватил машину. В нем были жеребцы-трехлетки, очередной призыв в армию, все — статные, рослые красавцы.

Сначала кони вели себя безобидно: обнюхивали машину, груз, брезент. Потом начали пробовать на зуб; треснула какая-то доска, скрежетнуло железо. Терпеть дальше было нельзя, и шофер дал продолжительный гудок, а Урсанах откинул брезент. Весь табун взвился на дыбы, несколько секунд топтался на месте в неописуемом смятении: мелькали уши, зубы, копыта, хвосты. Но вот один конь скачком вымахнул из ложка, за ним и весь табун хлынул темным валом. И пошел с холма на холм, с холма на холм…

Урсанах дергал своих спутников за рукава и взывал:

— Слушай, слушай, как гудит земля!

И даже шофер, недавно сменивший седло на машину, живший в угаре первого восторга перед нею, не испорченного еще ни привычкой к своему новому делу, ни трудными и неприятными сторонами его, к коням относившийся свысока, даже он взбежал на курган, всем корпусом подался за убегающим табуном и кричал пассажирам:

— Идите сюда! Идите же!

Для него опять самым увлекательным зрелищем стал вспугнутый, удирающий табун.

Вдогонку за табуном мчался табунщик, размахивая шляпой, и что-то кричал, не то изливая радость — ай, хороши кони! — не то ругаясь, что их испугали.

— Славный будет подарок нашей армии, — сказал Лутонин, сияя глазами. — И клянет же, наверно, нас табунщик.

— Ничего, — отозвался Урсанах, — скоро полдень, жарко — кони далеко не уйдут.

— И того, что ускакали, довольно.

Табун мелькал уже еле видным пятнышком.

— Конь не корова, ему надо бегать. Туда-сюда, в гору, под гору… — Урсанах быстро помахал тонкой рукой. — Копыта, ноги, сердце, весь конь крепнет. А табунщик… Кто любит лежать — не ходи в табунщики.

Вокруг машины беспорядочная толпа высоких, до щемящей тоски унылых холмов. С выходами темных и серых горных пород, с песчаными и каменистыми осыпями, с глубокими шрамами — овраги и промоины, — лишь кое-где покрытые травой холмы похожи на сборище бродяг, одетых в грязные лохмотья. Даже в понижениях меж холмов нет сплошного травянистого ковра, он и там и тут разорван пятнами бесплодных галечников.

— Овечья степь! — сказал Урсанах, обводя взглядом эти холмы.

Здесь, пожалуй, самая засушливая, самая нагая часть Хакассии; ни коням, ни крупному рогатому скоту нет нужного корма, жить могут только овцы, и то лишь в самую травную пору.

3

Босая, с непокрытой головой, в стареньком пестром платье, Аннычах шла вдоль Белого озера. В одной руке она несла костяной желтоватый гребешок, кусок розового мыла и мохнатое полотенце, другой разбирала волосы, которые были заплетены в тринадцать косичек: по четыре на висках и пять на затылке. Волосы у нее длинные, густые, черные и кажутся очень тяжелыми; посмотришь на худенькую Аннычах, когда они распущены, и станет жалко: «Бедняжка, как, наверно, устает от такой копны!»

Разбирая тонкие ускользающие прядки, девушка досадливо хмурилась и огорченно раздумывала:

«Только и знаешь — заплетай да расплетай. Мать только и глядит, что на мои косы. Только и слышно: „Аннычах, у тебя растрепалась третья косичка на левом виске. Аннычах, ты потеряла монету из второй косички на затылке“. Ах, эти матери… Говорила ей…»

Не раз говорила Аннычах матери, что мелкие косички теперь заплетают только лошадям, девушки же носят две либо одну косу, а некоторые и эту одну остригли. Мать отзывалась:

— Остриги и ты. Ножницы где лежат- знаешь ведь. Только и я знаю свою кочергу.

Девушка не сомневалась: если острижется, не миновать ей кочерги. Однажды она погрозилась:

— Я разведу в волосах табун вшей.

— Разводи, — сказала мать, — кусать тебя будут, и стыд твой будет.

— И твой, — сказала дочь.

— Не век же мне чесать тебя.

«Ах, эти матери! Вот и сегодня…»

Увидев, что Аннычах собирается на озеро, мать сказала:

— Возьми новое мыло, которое розовое. Ты большая, тебе нужно хорошее мыло. Только не вздумай купаться. Простудишься.

Девушка по-ребячьи обрадовалась душистому мылу и козой выскочила из дому.

— Да научись ты ходить! — крикнула мать. — Все бегом, вприскочку, вприпрыжку, — нехорошо, невеста.

«Скоро старухой сделает», — подумала Аннычах, вернулась в дом и сказала:

— Это я — то большая? Я? Чудно! — Она поглядела на свои маленькие босые ноги, на тонкие руки и засмеялась: — Ой, мамка, мамка!

— Да, большая, скоро пойдет девятнадцатый год.

— А скажи, когда я буду такая… когда ты перестанешь дрожать за меня?

— Скоро. — И когда девушка ушла, старуха договорила про себя: «Перестану, когда умру. Мы-то о них… И спим на один глаз, на одно ухо, другим все о них беспокоимся. А они…»

Но вместо огорчения порадовалась: она не могла упрекнуть дочь в непочтении к старшим.

Довольно высокая, но очень тоненькая, гибкая, озорная и смешливая, еще не знающая ни естественного, ни напускного степенства, Аннычах выглядела подростком. Ей странно было слышать от матери, что она уже взрослая; давно ли твердили: «Ты — маленькая», — и вдруг «большая». Когда же, как стало это?

Девушка не находила в себе никакой перемены. Но мать знала, что ее дочь, как цветок, в котором уже все готово, осталось ему одно, последнее: разорвать невзрачную зеленую оболочку и расцвести, но не сознает этого. Сегодня она говорит: «Я — и вдруг большая. Удивительно», — а завтра скажет: «Я — и вдруг маленькая. Нет, запоздали. Это было давно».

Озеро Белое состоит из нескольких водных чаш, соединенных проливчиками. Две первые чаши Аннычах прошла мимо: они мелкие, с низкими топкими берегами и сильно загрязнены, в них купаются кони. Остановилась она у третьей. Здесь берега высокие, сухие, и вода такая чистая, что всю ее глубину даже на середине, где затонул бы целый дом, видно насквозь. Дно покрыто каменными гладкими плитами.

Надоедливые косы наконец распущены. Аннычах попробовала ногой воду. По всему телу пробежали мурашки, купаться было холодно. Девушка только умылась, смочила волосы и медленно пошла домой, нехотя отрывая ноги от молодой, мягкой травы, от нагретых гладких каменных плиток, покрывавших местами берег. Если для человека, который делает свою работу на ногах, ходьба привычна до скуки, а порой и утомительна, то для коневодки Аннычах, которая все время, кроме сна, проводит в седле, ходить — удовольствие, особенно вот так — не торопясь, босиком, с распущенными волосами.

Но радоваться долго не пришлось: волосы быстро обсыхали, а заплетать их лучше влажными.

«У, противные!.. — сердилась Аннычах, отделяя от волны волос три прядки для первой косички. — Кто выдумал, что девушкам надо заплетать обязательно целый табун тоненьких противных хлыстиков? Какая-нибудь злая, лысая, завистливая старуха! Тринадцать кос — столько возни!»

Тем временем мать развела костер; около дома поднялся сизый дымок, издалека похожий на гибкую, качаемую ветром березку.

— Ма-амка, берегись! — неожиданно крикнула вернувшаяся Аннычах и побежала к костру так, будто хотела перепрыгнуть через него.

— Станешь ли ты когда-нибудь умной? — со вздохом сказала мать (по старым представлениям, огонь считается у хакасов священным).

— Нет, никогда, — сказала девушка, смеясь и топая ногой. — Зачем? Большой, умной — скучно. — Потом быстро изменила лицо, тон, ужимки, все озорное, строптивое — на ласковое, на вкрадчивое, прижалась гладкой светло-коричневой щекой к морщинистой щеке матери и шепнула: — Не сердись. Я не виновата, меня, наверно, сглазила дикая горная коза.

— Не коза, а лиса сглазила. — Мать шершавой рукой погладила девушку по другой щеке и легонько оттолкнула. Она подумала, что из-за холмов может неожиданно выскочить какой-нибудь всадник, увидит эти нежности и посмеется.

— Что мне делать? — спросила дочь.

— Помогай. Отец приедет, а у нас в котле и вода холодная. Сперва надень другое платье.

— Зачем? — удивилась дочь.

Мать взяла пестренькое ситцевое платье дочери за подол, подергала и сказала:

— Приедет какой человек, увидит, потом будет говорить: «Старик Кучендаев и одну дочку не может прикрыть как следует». — По ее понятиям, платье было слишком коротко.

— Пускай говорят. Кому не нравится, могут закрывать глаза. — И Аннычах ласково погладила рукавчики платья.

Из-за этого платья уже больше двух лет между матерью и дочерью идет спор. Вначале, когда платье было Аннычах до пят, с очень резкими, враждебными один другому цветами — красными, синими, желтыми и зелеными, оно очень нравилось матери и было непереносимо для дочери, а потом, когда платье поднялось почти до колен, цветы пожухли, помирились и сжились между собой, оно полюбилось дочери и непереносимым стало для матери.

— Скоро скажешь: буду ходить совсем голая, — сердито проворчала старуха.

Дочь надулась и ушла. Ей не хотелось расставаться с платьем, которое обнимало ее, как легкий, ласковый ветерок, в то же время не хотелось и огорчать мать. Но, подумав, она нашла выход: надела новые шаровары из темно-синей дабы, мягкие кожаные сапожки, нежно-фиолетовую шелковую косынку, привязала к косичкам по серебряному полтиннику и, выступая важно, как только умела, вернулась к костру.

— Теперь не скажут, что Урсанах Кучендаев водит свою дочь оборванкой?

Тойза сурово прищурилась и молвила:

— Куда вырядилась?

— Встречать свой девятнадцатый год, — с лукавой усмешкой ответила девушка. — Сама говоришь, скоро придет.

Принялись вместе готовить обед. Аннычах разделила надвое белый от жира кусок баранины, одну половину целиком опустила в один котел, другую, разрезав на мелкие кусочки, опустила в другой и густо заправила овсянкой.

— Гори, гори! — подбадривала старуха трескучий сердитый костер, бросая в него круглые березовые полешки. — Урсанах-то, однако, голоден, как волк зимой: взял на один день, а ездит неделю.

— Конечно, умирает, — сказала девушка с притворной серьезностью, потом засмеялась: — Ой, мамка, неужели ты думаешь — в городе не накормят нашего Урсанаха?

Урсанах Кучендаев — старый коммунист и знатный коневод — был главным смотрителем табунов Белозерского завода. В его ведении находилось несколько тысяч коней, больше сотни табунщиков, почти триста тысяч гектаров пастбищ и десятки водопоев: озер, речек, ключей.

Он жил в центре этих просторов. На склоне холма, обращенного к озеру Белому, заводоуправление построило ему домик в три комнаты с террасой. Домик одинок, на отшибе от других строений, к его стенам вплотную прижимается степь; травы и цветы, когда достигают полного роста, заглядывают в окна, склоняются на подоконники.

Не много на Белом и других построек: два тесовых барака для табунщиков, маленький ларек сельпо, жердяной некрытый загон, длинная коновязь и на вытоптанной поляне перед загоном невысокий кряжистый, до стеклянного блеска оглаженный арканами столб, у которого приучают диких коней к седлу.

Вокруг Белого летние пастбища, по-здешнему «Конская дача». Летом кони тучей обложат озеро Белое, а пока что — весна, и кругом пусто, тихо, во всей котловине пасутся только три коня, одна корова, табунок овец голов в пятнадцать и, не больше того, выводок пушистых, еще бесперых гусенят.

Котлы начали бурлить.

— Погляди, не едет ли отец, — сказала мать.

Девушка взбежала на холм, на самую макушку. «Уф!»

И с криком: «Едет! Едет! Едет!» — кинулась назад, обежала костер, дом, помчалась к озеру, где паслись кони, через минуту уже вернулась на Рыжем, спрыгнула, притащила седло, плюхнула ему на спину, затянула подпруги, помогая рукам коленками и зубами, снова — на коня и умчалась. Дорога была пуста, но девушке пришло в голову сказать, что отец близко, и выехать ему навстречу. Может случиться так, что и обмана никакого не выйдет: отцу давно время вернуться.

Начал задувать ветер.

— Да подожди ты, дай обед сварить. Какой непоседа, — заворчала Тойза.

Ветер же, как назло, налетал вихрями, порывами и мотал пламя туда-сюда, никак не приноровишься к нему с котлами. Пришлось Тойзе затопить печь в доме и перенести туда варево.

Вел машину густо-смуглый, черноглазый, цепкий, похожий на галчонка паренек — хакас лет девятнадцати Тохпан Кызласов. Кроме него, в кабине сидела Иртэн — подружка Аннычах. Она училась в сельскохозяйственном техникуме и ехала в Белозерский завод на практику.

Кызласов знал ее: жили в одном поселке. Сначала это была чумазая рёва, только и видишь — размазывает грязными кулачонками слезы и канючит. Потом вдруг исчезла — не видно ее и не слышно. «Может быть, умерла, — подумал Тохпан. — Только такая не умрет тихо». Потом снова встретил и сам себе поверил не сразу: она стала нянькой, теперь вопила другая девчонка, а вчерашняя рёва утешала ее.

Когда Тохпан пошел в школу, оказалось, что Иртэн тоже учится, и уже во втором классе. Учится, нянчит, таскает воду, собирает по улицам коровьи лепешки на топливо, когда поспевают дикая клубника и земляника — целыми днями бродит по степи с корзинкой. И всегда тихая, серьезная, будто совсем не умеет ни играть, ни смеяться, разучилась и плакать.

Окончив поселковую школу, Иртэн опять исчезла, а Тохпан поступил в табунщики, работал далеко в степи, и встретились они только через два года, прошлой осенью. Он ехал в город на курсы шоферов, ехала и она зачем-то. Кузов был полон пассажиров, Тохпану не нашлось места около Иртэн, и вся встреча прошла в переглядках. Да и переглядки получились, как у чужих, натянутые. Иртэн почему-то отводила глаза, краснела, хмурилась, прятала лицо под дерюжку, которой укрывалась от ветра.

На этот раз Иртэн сама отыскала Тохпана в областном городе и попросила довезти ее до Белозерского завода.

Удивительно, как сильно может измениться человек — чумазая, лохматая рёва стала видной, умной девушкой. Некоторые, когда им надо ехать, узнают только, куда идет машина, и уже лезут в нее, а спросить — можно ли — и не подумают. Иртэн же сделала все, как полагается, и Тохпан сам распахнул перед ней кабину. Но девушка сказала:

— С тобой едет Кучендаев, пускай он сядет в кабину.

— Он не любит бензин.

— Тогда другой кто-нибудь… Народу много.

— И все не любят бензин.

Ему было интересно поговорить с девушкой, она же опасалась, не вышло бы неприятности: увидят ее в кабине и скажут: «Иди-ка в кузов, ты молодая», — и выждала, пока не разместятся все другие. Как и говорил Тохпан, охотника ехать в кабине не нашлось.

— Ты что делаешь в городе? — спросил он, когда выехали.

— Учусь.

— Чему?

— Возить навоз.

Он заметил, что ради этого не стоило ездить в город, это она и раньше умела хорошо.

Тогда девушка сказала:

— На агронома, — и добавила, что до полного еще очень далеко, сейчас она только «четверть агронома», хотя на самом деле оканчивала уже третий курс техникума. Иртэн не любила рассказывать, где учится, кем будет потом; она не верила в свое ученье, не верила, что будет агрономом.

Вся жизнь у нее складывалась, как назло, против ученья. Семья многодетная, а Иртэн из детей — старшая, нянька, через ее руки прошел длинный хвост погодков. Нет счета, сколько раз собирались отец с матерью взять ее из школы, и удержалась она в ней только бессонными ночами, полным отказом от всех забав детства. А едва поступила в техникум, призвали на войну отца, — девушке пришлось делить свою стипендию пополам с матерью.

До полного агронома еще целый год. Иртэн очень боится: «Вдруг что-нибудь: отец вот и не возвращается и не пишет, может быть его уже нет. Мать жалуется на здоровье. Вдруг что-нибудь… и тогда — прощай, агроном!»

Но как ни умаляла она свои достоинства, Тохпан все равно видел их множество: опрятная, скромная, вежливая и уже «четверть агронома».

Ему захотелось показать, что и он не терял время попусту.

Иртэн никогда не испытывала такой красивой езды. Как ей казалось, они летели прямехонько на телеграфные столбы, на встречные машины, подводы, вот-вот врежутся, но в самый последний момент Тохпан делал быстрый отворот.

В холмах Овечьей степи есть интересное местечко: справа — высокие скалы, слева — провал, и в самом узком месте дорога делает крутой поворот. Пассажиры проезжают этот кусочек с замиранием сердца. Шоферы обычно сбавляют там скорость, а Тохпан не сбавил и прокатил по самому краю обрыва.

Хорошее местечко, чтобы шоферу блеснуть своим уменьем, а пассажирам получить долгую приятную память о поездке.

В стенку кабины громко постучали. Тохпан затормозил машину и высунул голову.

— Ты совсем потерял ум! — крикнул Урсанах, вылезая.

— А что?

— Вот что!.. — Урсанах потянул шофера за рукав: Иди за мной!

Все вылезли из машины и вернулись на поворот.

— Видишь? Видишь? — старик бросал грозные взгляды на след машины, который шел по карнизу.

— Вижу.

— А когда ехал — не видел? Куда глядел? На нее? — Кучендаев взметнул глазами на Иртэн.

— Да, на нее, — простодушно, весело отчеканил Тохпан. — И еще глядеть буду.

— А машина лети себе как знаешь. Они глазами стреляют, а машина лети в овраг. Вот поговори с таким!

— Чего расшумелся? — сказал Тохпан миролюбиво. — Все будет хорошо, скоро увидишь свою Тойзу.

— Вот они какие: ему слово — он десять, — старик безнадежно махнул рукой. — Поехали! — и потом долго рассуждал, что гораздо лучше ездить на коне: там ты — хозяин, а в машине, как мешок, сиди и гадай, куда везет тебя шальной мальчишка, выбросит ли в овраг, влепит ли в камень.

Озабоченно глядя на извилистый путь, Тохпан бормотал в утешение Иртэн, которая сидела, вжавшись в угол, чем-то сильно смущенная:

— Урсанах… он такой: языком бранит, а рукой по плечу гладит. Скоро у него Тохпан станет молодцом!

Но девушка была смущена не упреком Урсанаха. Никто еще не говорил про нее так, как Тохпан: «Да, глядел и буду глядеть», — это была ей первая похвала, первое признание. После всего обидного, что пришлось на ее долю — рёва, навозный жук, долбня, — было так приятно и в то же время досадно, что маленькое, возможно и не искреннее, а сказанное ради спора, признание уже известно посторонним. Люди могут подумать неведомо что.

— Больше никогда не говори такого, — сказала Иртэн.

— Какого?

— Там… на повороте. Забыл? Ну и забудь совсем!

Тохпан догадался, что запрещает ему девушка.

— А что тут нехорошего?

— Немного и хорошего! Я не хочу. Запомни — не хочу!

Он кивал ей: да, слышу, запомнил, не стану; она же все не могла успокоиться:

— Не хо-чу. За-пре-щаю!

Чтобы ее первую девичью радость начали трепать всякими пересудами? Нет! Лучше она совсем от нее откажется.

4

— Кыс-Тас! — возгласил Урсанах, когда с холмов Овечьей степи открылась новая котловина с длинной вереницей озер, соединенных проливчиками, — озеро Белое.

В этой котловине стоит древнее изваяние Кыс-Тас — Каменная девушка. Она высечена из глыбы темно-серого гранита и по бедра погружена в землю. Ее каменная одежда грубо разорвана от шеи до живота, высокие девичьи груди обнажены; волосы заплетены в тринадцать кос — по четыре на каждом виске и пять на затылке; гордый рот и большие круглые глаза выражают затаенную нежность, нетерпеливое ожидание и суровую печаль.

И есть легенда.

У большого степного озера некогда жила девушка. Косы у нее были длинные-длинные, как дороги, а глаза ясные и глубокие, как озера. И вся она была так хороша, что даже перелетные птицы, увидев ее, не хотели лететь дальше. Вплоть до Китая прошла ее слава. И со всех сторон двинулись разные ханы со своими ордами, каждый хотел завладеть девушкой. Началась большая война. Много было побито и пришельцев и хакасов. Вся земля покрылась могильными курганами. Победил хан — монгол.

— Теперь ты моя, — сказал он девушке.

А девушка ответила:

— Тепла моей постели, ласки моих рук и шелка волос, пищи из моего котла и воды из кувшина никогда не узнает разоритель моей земли, — и побежала.

Хан погнался за ней. Три раза обежали они всю хакасскую землю. Тут хан догнал девушку и хотел привязать косами к хвосту своего коня, чтобы угнать как пленницу. Но девушка окаменела. Озлился хан, разорил и дома живых, и курганы мертвых.

Весь тот угол хакасских степей называется по имени изваяния — Кыс-Тас.

Перед машиной вспорхнула серенькая пичужка — их называют здесь каменушками — и не увернулась вверх или в сторону, а полетела вдоль дороги, над самой землей. Началось состязание: впереди, метрах в двух, удирала маленькая пичуга, за ней с грозным ревом на предельной скорости гналась трехтонка.

— Убьешь… — встревожилась за птичку Иртэн.

— Ее? — удивился Тохпан.

И действительно, каменушка удирала без всякого усилия, даже успевала оглядываться, точно подзадоривая.

Не от страха и растерянности пускаются эти пичужки вдоль дороги, перед самым носом гороподобного зверя, и не для того, чтобы позлить шофера, как думал Тохпан. Каменушки — большие любительницы рыться на дорогах — подметили, что впереди машин всегда несется тугой ветер, потом каким-то образом — либо помог случай, либо нашелся пернатый гений — открыли, что можно преспокойно лететь в этом ветре, надо только крепко держаться за него, и как бы ни старалась машина, все равно не догонит. Так у каменушек появилась новая увлекательная забава.

Не раз Тохпан вступал с ними в состязание, всегда проигрывал и решил, что каменушки ужасно храбрые и насмешливые существа.

Наперерез машине скакала какая-то всадница и подавала знаки остановиться. Это была Аннычах.

— Здравствуй, отец! — крикнула она, осаживая разгоряченного коня. — Хорошо съездил?

— Хорошо. А ты чего по степи гоняешь?

— У меня выходной день. Встречаю тебя.

— Дома все ладно?

— Ладно. — Аннычах повернулась к кабине: — Тохпан, здравствуй! А кто там рядом с тобой? Иртэн! — и занесла ногу, чтобы выскочить из седла и поболтать с подружкой.

— Потом, потом, — остановил ее Урсанах. — Стоять некогда.

Но и спешить особенно не было нужды, и Тохпан замедлил ход машины, чтобы не оставлять Аннычах одну. Она пристроилась с того боку, где сидела Иртэн; подружки переговаривались, пересмеивались. Все в кузове глядели на Аннычах и улыбались. Глядя на нее, нельзя было не улыбаться, не радоваться — так весело, счастливо говорила она, смеялась, посверкивая глазами.

Разговор в кузове перешел от курганов и табунов на семейную жизнь.

— Хорошая у тебя дочка, — сказала Урсанаху Нина Григорьевна. — И сколько же таких красавиц?

— Одна.

— А сыновей?

— За всех одна Аннычах.

— Что так?

— Схоронил. А где твои? — спросил Урсанах. — Совсем нет?

— Двое, сын и дочь. Пока остались с бабушкой, они учатся там. Еще маленькие.

— Вот и хорошо, родителям две радости. Малы — одна радость, вырастут — будет другая.

Впереди машины снова вспорхнула каменушка, и Тохпан прибавил газу.

— Аннычах отстанет, — сказала Иртэн.

— Вот беда… — Он засмеялся. — Умрем без Аннычах.

— Так сразу и поехали — нехорошо.

— Я могу крикнуть: прощай! Мне хорошо.

Все же Тохпан осадил машину. Отставшая Аннычах догнала ее и пристроилась к кузову. Все заметили, что с девушкой что-то случилось, радость сменилась у нее огорчением.

— Как зовут твоего коня? — спросила ее Нина Григорьевна.

— У меня нет коня. Мой еще в табуне, он еще дикий. Его надо ловить, учить. А отец боится, что конь убьет меня. — Аннычах повернулась к отцу, лицо у нее стало решительным, почти дерзким: — Дай только — и увидишь, как скручу его.

— Этого и боюсь, что ты из коня сделаешь мочалку, — сказал Урсанах, посмеиваясь, затем кивнул на Лутонина: — Проси у него, теперь он хозяин нашего завода.

— Какой масти твой конь? Ты каких любишь? — спросил Степан Прокофьевич.

— Игрень.

— Хорошая масть. И очень дик этот Игрень?

— Огонь. Буран. — Аннычах быстро крутнула головой, храпнула, фыркнула, как рассерженный дикий конь. — Вот какой.

— Урсанах, поручи кому-нибудь, чтобы Игреня обучили.

— Нет-нет! — встревожилась Аннычах почти до слез. — Я сама, сама!

Урсанах объяснил Лутонину ее тревогу:

— У нас в степи такой порядок: кому ездить на коне, тому и обучать его, тому и садиться на него первому.

— Понимаю. Тогда мне придется ходить пешком: ездить на неуках я не умею. — Лутонин хлопнул ладошками себя по коленкам. — Вот интересная будет картина — директор конного завода ходит пешком. Ему не дают коня, он вырубил палку и топ-топ.

Все засмеялись. А Лутонин побродил взглядом по степи, нашел курганную плиту, похожую на человека, и сказал:

— Аннычах, посмотри, кто там идет?

— Директор конного завода.

И засмеялись еще веселей.

— Хочешь — смейся, хочешь — горюй, а пешком ходить не миновать мне. — Лутонин обернулся к Урсанаху: — Так?

— Не так. Можно ездить, только говорить: «Это мой конь», — нельзя. «Мой конь» — когда ты поймал его, ты надел седло и крепко сидишь в нем. Дикий конь — совсем не конь, ветер. А кто может сказать: «Вот мой ветер?» — Урсанах поставил против ветра ладонь, затем протянул ее к Лутонину: — Тут мой ветер. Ищи. Нету. Ушел. Так и конь: если не ты поймал его, — не твой.

— Значит, ездить-то езди, но помалкивай. Запомним.

— А ты, Аннычах, обязательно хочешь говорить: «Мой конь»?

— Без этого я и не сяду на него, пусть лучше в табуне бегает. Обучит кто другой, а потом скажет: «Аннычах на моем коне ездит». — Девушка повернулась к отцу: — Ты все думаешь: «Моя Аннычах маленькая, ребенок, ой, упадет, ой, расшибется. Ой-ой!» — и, спохватившись, умолкла.

Но Урсанах потребовал:

— Начала — договаривай! Замах хуже удара. Ты не все сказала — я вижу.

И Аннычах пришлось сознаться, что уже не раз она садилась на диких коней, он, отец, много чего не знает, что делается в степи.

— Ну, что с такой? Скажи! — обратился Урсанах к Лутонину. — Обманывает — и еще просит Игреньку. Я думаю отнять и Рыжего. Пускай ездит на козле.

Но по тону, каким было сказано это, Аннычах поняла, что Игреньку все же получит.

— Аннычах, иди сюда! — позвала Иртэн.

— Я разговариваю с директором.

«…Нет, я не пойду туда. Они хотят еще посмеяться: „Ах, какие у тебя косы, Аннычах! Как хорошо ездишь ты верхом! Ах, ах!.. — а потом: — Что, поверила? Эх ты, дурочка! Отстань, надоела. Вот эта пичужка нам гораздо интересней тебя“».

Минуту назад беззаботно счастливая, девушка печально задумалась. Иртэн и Тохпан не хотят знаться с нею. «И поделом. Что им в тебе? Он — шофер, комсорг, она скоро будет агрономом. А ты? Ничего ты не знаешь, кроме седла. Все трясешь этими смешными косами. „Разговариваю с директором“… Нужна ты директору».

Девушка резко повернула Рыжего в сторону, она решила обогнать машину. Это можно, если вместо длинного объезда вокруг холмов сделать в одном месте опасный прыжок и пересечь холмы напрямик. Здесь, правда, кони и всадники нередко ломали себе ноги, ребра, но Аннычах, охваченная обидой, завистью и желанием тоже стать необыкновенной, не думала об этом. Думала только — попасть домой раньше машины и затем выйти навстречу ей.

Пустив коня во всю прыть, она мысленно рисовала эту картину. Машина подъезжает к дому. На крыльцо выходит мать и спрашивает отца: «Где же Аннычах? Ты видел ее? Она уехала встречать тебя». Отец говорит: «Она немножко отстала, на коне за машиной не угонишься ведь». И тут выходит Аннычах. Гости не верят: «Уже дома? Как? Нет, ты не Аннычах. Ты ее сестра». Потом будут смеяться: «Тохпан, никуда ты не годишься со своей Машиной». Отец, конечно, спросит: «Где ехала? Там? Эге…» — и страшно рассердится: так рисковать собой, конем! Вряд ли похвалит и директор. А Иртэн и Тохпан скажут: «Нашла чем выхваляться… Не сама ведь прыгала, конь прыгал. Так и есть — дурочка».

И она снова повернула коня.

…Как же так получилось, что Иртэн и шофер Тохпан не хотят знаться с нею? Когда, почему стала она, единственная, золотая дочь знатного человека, как пустой, дикий, никому не нужный ветер?

Девушка начала искать свой погибельный день. Поселковую школу-семилетку она окончила с похвальной грамотой. После экзаменов сразу уехала на Белое, о чем мечтала всю зиму.

Родители не торопили ее браться за дело: нужды в этом нет, пускай отдыхает! К тому же, она не совсем попусту проводила время: то поможет матери по хозяйству, то малограмотному отцу составит отчет, то развезет табунщикам газеты, которые почта доставляла только до Белого. Лето промчалось, как один день.

Осенью, по привычке, сложившейся за семь школьных лет, Аннычах потянуло учиться. Родители не отговаривали ее. Отец сказал, что надо бы посоветоваться со сведущими людьми, куда ей лучше пойти после семилетки. Аннычах поехала к своим товарищам по школе. Иртэн и еще несколько человек были в городе: кто поступил учиться, кто работать; другие устроились на своем заводе: в механическую мастерскую, в контору, в конную часть.

Поговорив с товарищами, которых нашла на Главном стане завода, Аннычах пошла к директору школы.

— Где же раньше-то была, голубушка? — сказал он. — Сейчас поздно, прием везде закончился. Этот год пропал у тебя. Приезжай на будущий, да пораньше, в июне.

Девушка не особенно огорчилась: не попала учиться, буду работать — и стала табунщицей. На другой год она послала заявление и документы в коневодческий техникум и была допущена к приемным экзаменам. Но к этому времени на конном заводе открылись свои краткосрочные курсы, и родители начали уговаривать Аннычах поступить туда:

— Зачем ехать в город, когда и там и здесь учат одному?

Верно, ничего не скажешь против; кроме того, Аннычах робела перед городом — была в нем только однажды, и она решила поступить на местные курсы. После курсов ее назначили бригадиром. Аннычах преисполнилась гордости и радости: «Иртэн только учится: и неизвестно, кем-то будет; Олько Чудогашев и Тохпан — все еще табунщики, а я уже бригадир, вроде большого пальца на руке. Что еще нужно?» Для Аннычах — ничего, она забралась на вершину своих желаний. И у родителей осталось одно, последнее — найти дочке хорошего жениха.

Дряхлая Тойза давно уже готовилась к смерти и, чтобы не оставить Урсанаха и Аннычах неустроенными сиротами, решила поскорей выдать дочку замуж, а в зятья облюбовала знаменитого по заводу табунщика Эпчелея, который уже несколько раз присватывался к девушке.

«Урсанах — старый человек, скоро бросит работу, и тогда на его место поставят Эпчелея, он переедет на Белое, — все будем вместе. Как хорошо!» И Тойза начала внушать дочери:

— Эпчелей — наш лучший табунщик, наездник, охотник… Ты — взрослая девушка, невеста, на тебя женихи глядят. Привыкай к женскому делу.

Аннычах однажды поинтересовалась, кто же заглядывается на нее.

— Чудогашев Олько, — ответила Тойза.

— Олько… Завтра же накуплю кукол. Будем играть вместе с Олько. Нет. Подарю ему соску. Он, наверно, сосет еще. — И девушка чуть не упала от смеха. — А еще?

— Тохпан, — постепенно подводила ее Тойза к Эпчелею.

— Тохпан ничего не видит, кроме своей машины.

— Эпчелей.

— Эпче-е-ле-ей? — недоверчиво переспросила девушка.

— Да.

— Лучше не нашел! — удивилась она, считая себя недостойной Эпчелея.

— А чем ты плохая девушка? Эпчелей — не ребенок, знает, что ему нужно.

— Ты, однако, смеешься надо мной.

— Покою не дает мне, все про тебя толмит.

Исподволь Тойза приучила девушку к мысли, что они с Эпчелеем — как орел с орлицей, лучшей пары не придумаешь; и когда Эпчелей посватался, Аннычах согласилась.

…Все время она поднималась вверх и вверх: просто табунщица, старший табунщик, бригадир, невеста Эпчелея, — а получилось, будто все время падала. Никому не нужна, кроме своего жениха. И ему нужна ли? Где же тот погибельный день?

5

Аннычах бродила по двору, вслушиваясь в громкий мужской говор на террасе, похожий на спор. Ей сильно хотелось туда, за стол, но при таких важных гостях — сразу два директора — она не решалась войти. Вдруг мать нахмурится и скажет: «А ты зачем? Уходи! Не лезь к взрослым!» Воспитанная в придирчивой, назойливой строгости, Тойза перенесла эту строгость и на свою любимую Аннычах. Любить, по ее понятиям, и значило — в первую очередь быть строгой. И вдвойне строгой была она, когда дело касалось поведения дочери при чужих людях: «В разговор — ни под каким видом! Спросят — ответь. А сама — ни-ни!.. Сиди и слушай. А лучше всего: когда чужой человек в дом — ты из дому».

Кто-то из гостей сказал:

— А где же Аннычах? Она, кажется, вернулась?

— Да-да, где Аннычах? — подхватил другой.

Потом раздался зов матери:

— Анны-ча-ах, иди домой! Скорей! Гости не хотят без тебя садиться за стол.

Гости не то чтобы решительно отказывались садиться без нее, они и сели и начали кушать, но хотели, чтобы и Аннычах была с ними. Особенно хлопотал об этом Конгаров, он даже несколько вторгся в область хозяйки дома — поставил рядом с собой стул и объявил:

— Это для Аннычах.

Когда все уселись, Лутонин сказал:

— Кони, коровы, овцы… Но я совсем не вижу у вас полей.

— Теперь уже не у нас, а у вас, — с быстрой неясной улыбочкой заметил Застреха.

— У нас — так у нас.

— Их тут… вроде пуговицы на балахоне. Всего две тысячи га.

— Две тысячи? — переспросил Лутонин. — Я не ослышался?

— Не ослышались. — Опять та же улыбочка. — И эти больше для моды. Только пашем да сеем, а хлебушко едим привозной.

— Почему?

Застреха откинулся на спинку стула, расстегнул ворот своей черной суконной гимнастерки, глубоко вздохнул и заговорил, подчеркивая то насмешливым, то снисходительно-печальным выражением лица и небрежным тоном, что говорит это уже не впервые, для него это скучная азбука:

— А потому, что Хакассия не создана для земледелия. У хакасов есть поговорка: «Бог благословил нас травой и проклял ветром». А по-моему, и на траву он поскупился. Зато уж ветра-ветра… Всю весну, с марта по июнь — ветер. И, знаете ли, не какой-нибудь там интеллигентный, благовоспитанный зефир, а «монгол». Сухой, холодный, свирепый «монгол». И, дьявол, не дует, как другие, а шаманит. — Застреха сделал быстрое вихревое движение рукой. — И фю-ю-ить к небу. За всю весну ни дождинки. Даже рос нету. А если и падет капля — ее тут же слизнет наше жадное солнышко. Вот и жди урожая!

— Вы преувеличиваете, — сказала вдруг Иртэн.

Застреху будто неожиданно и сильно кольнули, он сразу, одним рывком, и выпрямился и повернулся на голос; лицо стало жестким, допрашивающим: кто это сказал? А ну, сознавайся!

Крепко стиснув пальцы, Иртэн выдержала этот взгляд и повторила:

— Преувеличиваете. Изображаете однобоко.

Так же мгновенно, как исчезла, к Застрехе вернулась прежняя снисходительная насмешливость, но если раньше она была рассеяна на всех помаленьку, то теперь сосредоточилась на одной Иртэн.

— Интересно, как оно будет выглядеть, если изобразить разнобоко.

— Степная земледельческая Хакассия является зоной недостаточного увлажнения — это верно, — говорила Иртэн, — но не в такой уж степени, как получается у вас. Триста миллиметров осадков в году все-таки есть. И когда они выпадают удачно, бывают замечательные урожаи.

Застреха внимательно глядел на девушку. Бледноватое тупоносенькое лицо, черные, гладко зачесанные скучные волосенки, старая, побурелая жакетка, на правой руке не совсем отмытые пятна чернил. Школьница. Но какая дерзкая: «преувеличиваете», «однобоко».

Иртэн чувствовала, что и другие глядят на нее, и, может быть, так же, как Застреха. Она позабыла все горячие, яркие слова, какие находила, когда мысленно возражала Застрехе. А теперь — лишь бы не онеметь совсем.

— Были годы, когда колхозники не знали, куда ссыпать хлеб. В амбарах, в избах — везде полно. Вы скажете, что так бывает раз в пятилетку?

— Да, хотел сказать. Продолжайте!

— Строить хозяйство только на одних счастливых годах, конечно, нельзя. Но у нас есть выход — искусственное орошение. Уже орошается почти сто тысяч гектаров. Там урожаи каждый год. И можно оросить гораздо больше.

— Знаю, милая, все знаю. Но вот тут-то и начинается главная беда, с этого самого орошения. Давайте забудем книжечки, учебнички, довольно повторять школьные уроки! Посмотрите туда!

Все повернулись к окнам, поглядели в степь. Там будто сильно надымили — небо, воздух были серовато-сизы, черты холмов расплывчаты, как в тумане.

— Видите, какая муть? Это не пожар, не дым. Это наше земледелие, наши поля, наш урожай летит к черту на кулички. Через двадцать — тридцать лет «монгол» распылит все наши поля. Уже кое-где управился. Пять лет назад была пшеница в мой рост, а теперь — мертвый галечник. И трава не растет. Земледелием да орошением мы только губим Хакассию. Были хорошие пастбища — мало нам, давай распашем. Ну и допашемся, — не останется и пастбищ. — Застреха, говоривший для всех, тут обратился особо к Иртэн: — Опять скажете, что преувеличиваю?

— Вы берете одну, плохую сторону — недостаток влаги, суховеи, выдувание почв. Послушать вас…

— И надо послушать, надо бросить плуг и разводить скот, как всегда было.

— Нет-нет-нет! Надо совсем другое: орошение, лесомелиорацию, снегозадержание. Тогда и скоту будет лучше, — скороговоркой пробормотала Иртэн и умолкла.

Во все время разговора она чувствовала себя, как при подъеме на гору: в груди тесней-тесней, и вот наступил момент — дальше не могу, надо отдышаться.

К Иртэн подошла Аннычах, шепнула на ухо:

— Какая ты хорошая, — и вернулась на прежнее место.

Когда Иртэн говорила, Аннычах не отводила от нее глаз, не пропустила ни одного слова. Было удивительно, грустно, завидно. «Какая смелая: спорит с самим Застрехой. И какая умная: все слушают ее. А мне и не повторить — лесомери… лесореми… Вот почему не хотят знать меня. Я глупая, скучная, ничего не знаю. Иртэн училась, я забывала. Она читала, я вышивала кисеты Эпчелею». Склонившись пониже над тарелкой, чтобы скрыть волнение, Иртэн исподтишка поглядывала на Застреху, оценивая, велика ли еще «гора», хватит ли у нее духу одолеть такую. «Гора» была еще велика — Застреха и не думал сдаваться, он все еще наступал.

— Орошение… лесомелиорация… снегозадержание… — Он фыркнул. — Держать-то нечего: что зима, что лето, одинаково одето! Колес не сни-ма-а-ем! А вы пробовали считать, сколько надо деревьев на вашу мелиорацию? Ми-лли-оны. И зачем громоздить этот Вавилон, когда рядом, в Западной Сибири, паши сто лет — не перепашешь всего. В Хакассии посевы всегда были маленькие, любительские. И не случайно. Это вывод из долгого опыта истории, — победительно оглядел всех и остановил взгляд на Лутонине. — Здесь поля, огороды, лесомелиорация — чужая, пришлая мода. Мы еще не знаем, будет ли расти лес.

— Будет. Растет, — снова кинулась в бой Иртэн.

— Где?

— На Опытной станции.

— Ах, на Опытной! Там каждое дерево за пазухой держат. Каждая репка золотая. Мы, хозяйственники, не можем этого. У станции госбюджет, а у нас хозрасчет. Репу сажай, поливай, ходи целое лето, а выдернул… — Он, смеясь, показал мизинец. — Телок, баран — вот дело. Не сажай, не поливай, выпустил в степь — осенью телок принесет четыре пуда мяса. Зачем дорогая репа, когда можно дешевое мясо?

— Я не знаю местных обстоятельств, н-но… — Степан Прокофьевич подошел к окну, распахнул обе створки его, — такой простор… — обвел всех радостно-вопросительным взглядом: как, нравится это раздолье? — И ни у кого не зачесались руки! Захочется человеку в тень — иди за сто верст, к соседу. Стоскуется по яблочку — опять за сто верст. Посевы для моды… — он постучал себя пальцем по лбу, — в мою голову это никак не лезет. — Вернулся к столу, уставился на Застреху. — Что скажете дальше?

— А вы пашите, сейте, разводите арбузы, дыни, сады, леса… Тогда что-нибудь и влезет. — Застреха извинился, что, может быть, резковато сформулировал свой совет. — Попробуйте! — И продолжал: — Не думайте, что вы и она, — кивнул на Иртэн, — первыми являетесь сюда с лесомелиорацией. У нас уже был такой директор. На Главном стане посадил парк, поливал его, огораживал, ставил сторожей, менял их, сам каждую ночь выходил проведывать… А результат… — Застреха махнул рукой, как косой. — Весь парк начисто.

— Кто?

— Съели козы.

— Ко-о-зы? Какие? — удивился Лутонин. — Завод, кажется, не занимается козами.

— Зато у каждого рабочего и служащего — не по одной.

— Мало им степи?

— В степи-то ковыль да типчак. А коза любит разносолы. Говорят: «Коза неприхотлива, все слопает». Че-пу-ха! Коза во скотах — дворянка. Голой травой не проведешь ее, она требует с гарнирчиком. Трава сама собой, а для разнообразия — парк. Весь скушали, под корень.

— Надо было…

Но Застреха перебил Лутонина:

— Говорю, все делалось. Не стреляли только в коз и козлятников. Здесь вы имеете дело со степняками, с природными, закоренелыми степняками. Деревья, тень не нужны им. Н любят.

— Сомневаюсь, что есть такие люди.

— Не сомневайтесь! Для кого парк — тень, прохлада, отдых, блаженство, а для них — помеха. Едва огородили парк — везде проломов, лазеек наделали. Весь парк в тропках. Извечные степняки, лошадники, кочевники — ходить, ездить привыкли напрямик. Им и самый пустяковый обход в тяготу. Сегодня вот тоже: еду и вижу — через поле прогнали табун, все поле истоптано. Для них — что степь, что поле, что огород — все одинаково, все пастбище. — Застреха умолк и ждал с тем торжествующим и подзадоривающим видом, который означает: «Что замолчали? Нечего сказать? Да, нечего».

Лутонин действительно не знал, что сказать. Осадки, почва, выдувание, орошение… применительно к Хакассии для него — пока только пустые слова, как орехи без ядра, мешки без жита; ему ратовать: «Пашите, сейте!» — трудно. Иртэн могла бы сказать: «Если на заводе топчут поля, сгубили парк — не виноват ли тут Застреха?» — но колебалась, стоит ли обострять спор до этого.

«Неужели так и останется? — тревожно думала она, оглядывая быстро, по-птичьи, все застолье. — Неужели никто не поможет мне?»

— Дискуссию можно считать законченной? — спросил Застреха.

— Нет, подождите. Вы совсем забили нашу девочку. Так это мы не оставим, — сказал археолог Конгаров и ободряюще кивнул Иртэн темно-рыжей лохматой головой: успокойтесь, сейчас, мол, намнем Застрехе бока. Его сильно задела «скотоводческая» теория. — Откуда взяли вы такую историю: Хакассия извечно была пастбищем, хакасы — извечные скотоводы, кочевники, толком никогда не пахали, не сеяли? Откуда? — спросил он медленно и очень внушительно.

— Что за допрос?.. — Застреха передернул плечами, будто кого-то стряхивая. — Я, кажется, не ученик, вы — не экзаменатор. Можем говорить не по шпаргалке.

— Хакасы — древние скотоводы, верно, но и как хлеборобы не моложе, — продолжал Конгаров. — И вот что интересно — ваши неисправимые, извечные кочевники хлеборобствовали не для моды, как земледельничают, — это прозвучало вроде бездельничают, — некоторые наши коневоды, а с применением искусственного орошения. Древние оросительные каналы и теперь заметны еще. Видали, наверно: все гладь-гладь, и вдруг — старая заросшая канава. Кто, зачем, куда провел ее? — думали, наверно.

Застреха кивнул: бывало, встречал, думал.

— Провели их ваши лошадники. И не вчера, а полторы-две тысячи лет назад. И так сделали, что эта старинушка никак не стареет, наши мелиораторы добрую половину своих каналов проложили по прежним. А иные каналы только очистили — и они снова работают. Я не прошу верить на слово, приезжайте ко мне в музей — покажу целую коллекцию древних бронзовых серпов. Да вот…

Конгаров достал из походного мешка карту хакасских древностей. Всю степную часть страны где гуще, где реже закрывала сеть из красных и синих линий. Не параллели и меридианы, не реки и железные дороги: синим были нанесены древние каналы, красным — для сравнения с ними — советская оросительная система. Во многих местах красные линии лежали поверх синих: это значило, что новые каналы прошли по руслам старых.

— Видите, как оценили труды древних наши советские мелиораторы, — тыча в карту пальцем, говорил Конгаров. — Не тяп-ляп, и готов доклад. Не на глазок, не с кондачка, а точнейшими инструментами измерили каждый вершок и все доброе пустили в дело. Это вот наследники. Знаете, сколько дедовских трудов в хакасском хлебушке? Никогда не думали? А сразу: «Не пахали, не сеяли, степняки, лошадники». Напрасно.

— Будь по-вашему: сеяли, рыли каналы, пахали… И вдруг все бросили: значит, убедились, что скотоводство надежней земледелия. — Застреха торжествующе потер ладонями. — Канавки-то за меня. Так?

— Совсем не так. Когда начались великие переселения народов, в Хакассию хлынули орды соседей-кочевников. Затем вторглись орды Чингисхана. Они трижды громили Хакассию. Трижды!.. У меня нет слов рассказать, что было. Нет слов. — И затем, то понижая голос до шепота, то возвышая почти до крика: — Поля стравили, каналы растоптали, плотины, шлюзы расшвыряли. Женщин и девушек арканили, как кобылиц, связывали косами, потом всю вереницу — к хвосту коня и по горам, по пескам на базары Центральной Азии. Хакасы надолго стали данниками. Земледелие и ремесла были забыты. Цветущая страна обратилась в пастбище… По-вашему, от века и доныне душа хакасов — ржавая, стертая подкова. Не-ет. Ошибаетесь. Вы не заглядывали в нее — в эту душу.

Тойза начала подавать тушеную баранину; поставив тарелку перед Конгаровым, она ласково погладила его по плечу.

— Ешь! Говорить будешь потом. Баранина не любит слушать, остынет.

Разрезая свою порцию на мелкие кусочки и подмигивая Застрехе, Лутонин сказал:

— Что ни толкуйте, а соленый огурчик не повредил бы.

Тот сочувственно вздохнул: он любил покушать.

6

— Я, однако, слышу табун, — сказал Урсанах.

Все умолкли, и тогда сразу стал хорошо слышен тот особый ход табуна, бегущего согласованным галопом, который похож на топот одного громадного коня.

Все подошли к окну. Табун мчался прямо на домик Кучендаевых, точно хотел растоптать его.

— Вот здорово испугался. Ай, хорошо!.. Беги-беги, потом лучше есть будешь. Трава медом станет. — И Урсанах прищелкнул языком. — Однако чей это, Аннычах?

— Эпчелея, — ответила дочь.

— Эпчелея? — удивился Урсанах. — Эпчелей упустил табун? Вот веселое дело. По всей степи смех будет, — и сам первый засмеялся.

Шагах в сотне от домика табун сделал крутой поворот и пробежал мимо. Тут стало видно, что за табуном скачет всадник на крупном темно-буром коне.

Поравнявшись с домиком, всадник резко остановился, и некоторое время и он сам, и его конь стояли не шелохнувшись, как памятник, будто для того, чтобы их могли разглядеть как следует. Потом всадник сказал сильным трубным голосом, привыкшим покрывать степные просторы:

— Здравствуй, Урсанах!

— Здравствуй, Эпчелей, здравствуй! Как дела?

— Кони, я сам и мой помощник — все здоровы. Здоров ли, думаю, мой Урсанах: что-то давно не видно.

— Здоров. Спасибо. Заходи!

Эпчелей слегка тронул повод, конь быстро повернулся и полетел за табуном, который сгоряча все еще продолжал бежать. Остановив табун, Эпчелей вернулся к домику, спрыгнул с коня, сбросил па траву волчью безрукавку, папаху и начал отвязывать от седла какой-то объемистый тюк.

Даже здесь, где решительно все — наездники, нет, пожалуй, другой такой великолепной пары, как Эпчелей и его конь.

Эпчелей высок ростом, мускулист, жилист, словно весь из веревок и узлов. Будучи великаном, он ловок и поворотлив, как мальчик. Конь под стать своему хозяину, тоже богатырь с широкой выпуклой грудью, крутыми боками, легкой сухой головой. Вот про таких, верно, сложены древние хакасские легенды, что они прорывали грудью скалы и, не замочив копыт, перелетали через Енисей и Абакан. У коня такая же поворотливость, как у Эпчелея, только у наездника она гордая, властная, а у коня покорная, услужливая, чуть даже подобострастная. Великан, возивший Эпчелея, мгновенно исполнял все его приказания.

Наездник внес тюк на террасу и кинул его так, что он развернулся, и к ногам хозяев легла большая медвежья шкура редкой, почти черной, масти.

— Дарю!

— О-о!.. — сказала Тойза, склонясь над мехом и поглаживая его. — Сам убил?

— Нет, наймовал товарища, — ответил за Эпчелея Урсанах и засмеялся.

Эпчелей снисходительно улыбнулся только одними глазами.

— А что с меня, со старой, спрашивать, — безобидно и беспечально молвила Тойза. — Старый, что малый, ровня.

Гости столпились вокруг шкуры, гладили, измеряли ее вдоль, вширь, пробовали, крепко ли держится волос; похвалам и шкуре и охотнику не было конца. Эпчелей стоял в стороне и сосредоточенно набивал трубку. На его широком, тугом, безбородом лице было полное равнодушие: серьезный человек не должен показывать ни радости, ни огорчения. Иногда только, тоже равнодушно, как бы случайно, он бросал короткий взгляд на Аннычах.

Шкуру он привез главным образом для нее и ждал, что она поймет это и обрадуется больше всех; именно она, а не кто-либо другой будет измерять, гладить ее, удивляться и говорить всякие приятные глупости: «Кто убил? Ты? Сам? О-о!.. — и обязательно потребует взять ее на охоту. — Я тоже хочу убить медведя. Нет. Я хочу живого. А что — можно поймать медведя арканом? Можно надеть на него седло? Я хочу ездить на медведе». Возможно, сдернет сапожки и попробует шкуру ногами, не то свернется на ней калачиком: «Теперь я буду спать только на медвежьей шкуре и ездить на живом медведе».

Она же не сделала ничего такого, всего лишь подергала на шкуре шерсть — не ползет ли, — при этом к рукам пристало несколько шерстинок; она стряхнула их, поглядела в окно, сказала: «А вон мой Игренька!» — и побежала к табуну. Наездник и глазом не повел за ней: серьезный человек не должен показывать и удивления.

Наконец интерес к шкуре ослаб. Тойза унесла ее в комнату. Снова сели за стол. Эпчелею подали обед, всем прочим чай.

Хотя Тойза положила ему и нож и вилку, Эпчелей резал баранину своим охотничьим ножом и брал руками: он жил одиноко, большую часть времени проводил на коне и привык есть по-дорожному.

— Все один живешь? — спросил его Застреха.

— Один.

— Почему не женишься? — Застреха не знал, что табунщик помолвлен с Аннычах.

— Рано.

— А сколько тебе лет? Скоро тридцать? И все рано?

— Невесте рано.

Помолвка состоялась с месяц назад, но свадьбу играть не торопились. Если уж из всех детей осталась им одна Аннычах, то и свадьбу ей Кучендаевы решили сделать такую, чтобы она заменила и все те, которые не привелось праздновать. Назначили ее на то время, когда табуны перекочуют на «дачу», люди и кони, нужные для широкой свадьбы, будут в кучке.

— Кто же она, твоя невеста? — продолжал выспрашивать Застреха. — Почему ей рано? Может быть, еще пеленашка?

Тойза испугалась, не проговорился бы Эпчелей — тогда пойдет невесть что: язык у Застрехи длинный, беспокойный, злой, — и перевела разговор на другое.

— Эпчелей, где твои награды?

Каким молодцом явился он с фронта: мундир, брюки, сапоги, фуражка, шинель — все новенькое; на груди — ордена, медали. И пока сватался, приезжал всегда так. А теперь, как любой пастух, во всем самом простом и даже старом, вместо наград — маленькие пестрые ленточки. Что касается одежды — сойдет, ту, красивую, жалко трепать на работе, но зачем снимать награды? Они ведь золотые и серебряные: не износятся.

— Потеряю — больше не дадут. — Эпчелей потрогал нашивки, заменяющие награды. — Что эти, что те — одинаково, — и начал объяснять, какая нашивка какой награде соответствует.

— Не говори, те лучше. — Старуха осторожно потрогала медаль «За доблестный труд», висевшую на груди Урсанаха. — Вот носит и не теряет.

Лутонин, Конгаров тоже имели нашивки, и разговор о наградах стал общим.

Отобедали. Эпчелею пора бы и уезжать, но куда-то исчезла Аннычах, а ему хотелось, чтобы она проводила его.

— Ты теперь где табунишь? — спросил его Застреха. — За Каменной гривой? Так-так. Наверно, ты и потоптал около гривы овсяное поле.

За Эпчелеем водился грех ездить и гонять табуны по полям, когда они встречались на его пути. Поля и дороги, завороты и объезды стесняли его. Он всегда мчался напрямик, свернуть с прямой могли его вынудить только дерево, дом, скала; его страстью были самые дикие, неприступные кони, бешеная гоньба, когда в ушах свистит ветер, охота за крупным и опасным зверем. Где же тут помнить о полях, если под тобой разъяренный зверь — дикий конь, а впереди другой разъяренный зверь — волк!

— В степи не один мой табун, — возразил Застрехе Эпчелей. — Пойди меряй следы и копыта, — и осклабился, довольный удачным ответом: мерить дикому табуну копыта одинаково, что считать зубы тигру.

Вернулась Аннычах.

— Посмотрим Игреньку! — сказал ей табунщик.

— Уже видела.

— Еще раз. Конь растет — ух! Пожар.

— Да-да, Аннычах, иди проводи гостя! — поддержала Эпчелея Тойза.

Но девушка отказалась.

— У меня болит голова.

«На шкуру едва взглянула, провожать совсем не хочет. А, бывало, прицепится сама и уедет так далеко, что дома потом бранят. В самом деле болит голова? Раньше никогда не жаловалась», — подумал Эпчелей, но, не выдавая огорчения, неторопливо попрощался со всеми за руку, важно вышел, надел безрукавку, папаху, красиво, спокойно вскочил в седло, а потом вдруг свирепо ударил коня плеткой.

Горячий, всегда готовый пуститься вскачь, конь помчался такими прыжками, что невольно скажешь: «Ну и рвется из кожи». Эпчелей при каждом прыжке ухал, гикал. Заслышав своего грозного властелина, мирно пасшийся табун кинулся бежать, замелькал по курганам, по холмам, как тень самолета. На терраске все сгрудились перед окнами и наблюдали этот бешеный гои.

— Каков? А? Вот вам наглядный пример! Можете убедиться сами. Вы мне то да се: хлеборобы, гидротехники… Одни слова… А я вам пример, факт, — горячился Застреха, кидая быстрые победительные взгляды то на Конгарова, то на Лутонина. — Найдите мне среди хакасов хоть одного хлебороба, гидротехника такого же великолепного, такого же бога в своем деле, как этот лошадник Эпчелей!

— Вот именно, лошадник, вы правильно обмолвились. Не коневод, а лошадник. Если он гоняет по полям… Да ведь такой может один истоптать все ваши поля.

— Опять — мои. Как вы медленно привыкаете, — полушутливо, полусерьезно упрекнул Лутонина Застреха.

— Пока мы с вами пререкаемся, поля будут и не наши и не ваши: Эпчелей вытопчет.

— Эпчелей — наш лучший табунщик, — вступился за него Урсанах. — А кто поля топчет, мы не знаем.

— И табунщик, и наездник, и охотник — везде первый, — подхватила Тойза. — Эпчелей — везде голова.

Всем уже наскучило слушать про Эпчелея, но старуха не замечала этого и сыпала новыми похвалами: и человек Эпчелей редкостный, лишнего слова не скажет, скоро будет тридцать лет и все еще холост, а другие в восемнадцать уже напевают: «Бай-бай!»

Табун скрылся. Гости — и Урсанах вместе с ними — начали собираться дальше, в центральную усадьбу завода. Конгаров оставался на Белом искать «писаницы».

— Покажите еще вашу карту, — попросил его Степан Прокофьевич.

При первом осмотре он не обратил внимания, есть ли древние каналы в границах конного завода.

Эти земли лежали на карте белым пятном.

— Обидели нас старички, обошли, — сказал он, возвращая карту. — Интересно, почему?

— А вы не торопитесь огорчаться, — посоветовал Конгаров. — Возможно, и для вас оставлено «наследство», но пока не открыто. Тут надо посмотреть. Археологи еще не могут похвалиться, что взяли на учет все древности.

— Значит, за вами должок, — обрадовался Лутонин. — Нельзя ли получить его? Отложите «писаницы», займитесь сначала «дедовскими канавками». Может выйти двойной интерес: и наука и хлеб насущный.

— Так и сделаю, — согласился Конгаров. Глубоко любя прошлое, он не меньше любил и настоящее, вернее — и то и другое было для него единым живым потоком.

7

Переездов за жизнь было немало, и у Степана Прокофьевича сложилась привычка — ступив на новое место, оглядеть его не торопясь, затем повернуться к жене и сказать:

— Поздравляю с приездом! Ну, как?

— Славно, — отвечала обычно Нина Григорьевна.

Тут, в центральной усадьбе конного завода, Лутонин изменил своей привычке, чуть только повел глазами, потом сказал: «Я скоро вернусь», — и прямо из машины пошел с Застрехой в контору. После березовых рощ и поемных лугов средней России, полей и садов Поволжья, горных озер и сосновых боров Урала ждать, что Нина Григорьевна и здесь скажет: «Славно», было нельзя никак. Кругом все то же, что видели целый день: блеклая степь с буроватыми на макушках, точно подпаленными холмами, небо мутно, солнце, как мертвый, запыленный кружок красноватой бумаги. Есть и в этом, особенно в рисунке увалов, предхолмий и холмов, что-то значительное, сразу останавливающее глаз и берущее за сердце, какая-то по-своему глубокая и красивая «душа» земли, способная пленить человека, может быть, не меньше, чем Кавказ, Урал, Волга, но Степан Прокофьевич пока не нашел для этого слова и не мог сказать: вот оно, гляди, радуйся!

В конторе был только сторож, волосатый дед Ионыч в старом рыженагольном полушубке и валенках.

— Ты что ж разоделся таким Морозом? — сказал ему Лутонин. — Скоро май ведь, ма-ай!..

— У меня, товарищ, сплошной декабрь: кровь стала лягушиная, конторка не топлена, стеклышков недохват. А мне ночевать в ней.

— Протопи.

— Было бы чем. Дровишки сами не идут.

— С дровами у нас — битва, — Застреха сокрушенно покрутил головой. — Лука Ионыч, позови Орешкова и Домну Борисовну.

По старости лет тяжелый, неловкий на ногу, Ионыч задвигал валенками, как лыжами.

— За дела, я думаю, возьмемся завтра. Сегодня познакомлю вас с нашим парторгом, с зоотехником, предупредим, чтобы не отлучались, и довольно, — предложил Застреха.

Лутонин согласился.

Пришел зоотехник Павел Миронович Орешков, коротенький, очень полный, совсем лысый, лет пятидесяти, в белесом узковатом дорожном пыльнике похожий на туго набитый мешок.

— А я в степь собрался, — сказал он весело и значительно, будто собрался на праздник.

— Что там? — спросил Застреха.

— Да ничего. Я для профилактики. Нельзя же сидеть да ждать, когда нагрянет происшествие.

— Отложите степь, — сказал Застреха. — Вот моя смена. Знакомьтесь!

Вернулся Ионыч.

— Домна Борисовна в родилке, идтить никуда не может. У ней там хранцуженка опрастывается.

— Хранцуженка… — Орешков с укором покачал головой. — Запомни, никаких француженок у нас нет.

— Ну, кобыла, — Ионыч виновато замялся. — Как зовут ее, позабыл, — и вдруг озлился: — Задери шут несклепистую!

— Арфина?.. Тагора?.. — начал подсказывать Орешков.

Ионыч отрицательно мотал головой.

— Нивернеза?..

— Вот-вот, эта самая, Невертеза.

— Она чистокровная англичанка, французского у нее одно имя.

— Одинакова ягода: что те, что эти рожать не умеют. Невертеза со вчерашнего дня не может управиться, лежит пластом.

— В таком разе мне надо к Домне Борисовне, — забеспокоился Орешков.

— Прогуляемся все, — решил Застреха. — Степан Прокофьевич посмотрит, кстати, нашу столицу.

Столица страны лошадей, как называют иногда местные остроумцы Главный стан конного завода, — всего лишь маленький одноэтажный поселок из дерева, самана, глины и дранки. Десятка четыре жилых домиков; с десяток служебных: контора, школа, детский сад, магазин, столовая; чуть на отшибе полдесятка конюшен, родилка для кобылиц и ветеринарный изолятор.

Поселок напоминал отдыхающий в степи табор: постройки стояли вразброд, при них ни деревца, ни кустика; в прогалах, на улицах была извечная степная целина.

Первые жилые дома и конюшни были выстроены весной тридцатого года. Вскоре пришли кони — рослые, сухопарые, с длинными стройными ногами, с гибкой жилистой шеей, с легкой горбоватой головой — чистокровные донские, ахалтекинские и английские скакуны.

— …Пришли мы, а здесь… — Павел Мироныч Орешков сделал кругообразное движение руками. — А здесь море — всадники, всадники… Сверлят нас глазищами. А что у них на уме… Но по всему видно — нелестное. И вдруг один подъезжает ко мне, — вид у него прегордый, как у самого Чингисхана. Хлопнул этот Чингис одну англичанку по спине — аж присела, — ручища у него пудовая, — да как захохочет: «Зачем эти дрова привезли? Вот кони!» — и вздыбил своего жеребца. Жеребец под ним, надо сказать, добрый. Ходит на дыбах, храпит. А Чингис хохочет, как барабан, на всю степь. А ему подхохатывают человек триста. На что я, старый коневод, а и то в дрожь бросило.

Павел Мироныч умолк и начал обмахиваться платком. От одного только воспоминания его прошиб пот.

— Что же дальше? — спросил Лутонин.

— Дайте отдышаться! Видите, каков я? — Орешков огладил себя руками. — Куль. Мне нельзя торопиться: потороплюсь, сердце зайдется — и готов.

Но его терзало нетерпение рассказать, и он продолжал:

— …Эх, думаю, будь что будет, а уложу Чингиса на обе лопатки. Позабыл, что кони две недели в поезде мотались. Кричу: «Седлай Терека!» Заседлали. Вскочил я в седло. Пошли! Чингис этот сорвался с места раньше моего. Но я все равно обошел его скоро. Обойти обошел — ладно, а до квартиры еле добрел: сердце то сожмется, то разбухнет. Сердцем я давно не крепок. А Чингис все кружится да кружится перед моими окнами и орет: «Давай еще!» Какое там — еще… И сердце и забота: «Вдруг загубил Терека?»

После поражения, полученного от новичков, степные наездники начали находить у них достоинства: довольно дружно хвалили рост — самые крупные из степных лошадей были все-таки ниже этих, — широкую грудь, крутые ребра, гордую, спокойную поступь, умный, недичливый взгляд. Но еще дружней хаяли ноги, шею, голову; ноги, особенно у кобылиц, считали ненадежными: далеко на таких спичках не ускачешь, а споткнулась — и пополам; голова слишком мала, шея слишком тонка. Непривычная стать и красота казались уродством.

Павел Мироныч долго не знал отдыха — только уйдет из конюшни, и снова зовут туда: приехали смотреть коней. А разве может наездник отказать наезднику в такой просьбе? Выведет дончака из конюшни, поставит на взгорке: любуйтесь!

«Хорош… хорош… — бормочут наездники, — только вот голова… ноги…» — и бывало охают все до последней шерстинки… Случалось и уморительное, — продолжал вспоминать Орешков. — Приезжает однажды… Мы как раз Терека на прогулку вывели. И так же: «Хорош… хорош… только вот ноги… шея. Мой лучше». — «А ну, ставь своего рядом!»

Поставили. Конек приземистый, толстоногий, шея, как у свиньи, короткая, башка неуклюжая, коровья. Да в иной корове больше стати. А сказать это ни-ни: хозяин обидится. Тогда я начинаю окольным путем. Что должен иметь хороший конь? Грудь и бедра, как женщина; походку, смелость и огонь, как лев; тонкие цевки и гладкую шерсть, как олень; уши, хвост и рысь, как лиса; память, зрение и поворотливость, как змея.

Мой наездник улыбается, расцветает весь, потом начинает гладить свою «корову» и говорит: «Верно сказал: лев, огонь, олень, женщина».

Уезжает, а через несколько дней по всей степи надо мной смех: лев, олень, женщина… Это я — то олень!.. — Орешков до слез закатился смехом: — Увалень, а не олень!

Завод работает над выведением и размножением новой породы лошадей, которая должна соединить в себе лучшие свойства чистокровных и диких скакунов; от чистокровок взять высокий рост, стремительный бег, красоту, ум; от дикарей — их звериную способность постоянно жить в открытой степи, самостоятельно, без помощи человека, добывать себе корм, стойко выносить все невзгоды такой жизни: зной, мороз, снега, бураны, дожди, голод, жажду. Для этого в табуны диких степных кобылиц вводятся чистокровные жеребцы, а когда вырастет улучшенное поколение кобылиц, то и к ним вводятся такие же жеребцы. Уже выращено несколько тысяч новых — хакасских — скакунов, другие тысячи нагуливают силу и прыть. Эти скакуны — табуноремонтное отделение завода — живут по обычаю своих диких предков постоянно в степи, под открытым небом; когда они достигнут нужного возраста, их сдают в армию, на ипподромы, на работу в разные хозяйства. Для улучшения табуноремонтного поголовья на заводе есть отделение чистокровных лошадей — элитное. Чистокровки большую часть времени содержатся в конюшнях.

8

Парторг завода Домна Борисовна Алексина ведала элитным отделением. Она все еще была в родилке.

Родильный корпус стоит в конце конюшенного ряда — и он того же конюшенного типа: длинный, одноэтажный, окна больше в ширину, чем в высоту, и поставлены под самый карниз, чтобы кони не могли достать и разбить их. Внутри во всю длину корпуса — широкий коридор, по сторонам — двери, как в гостинице; оштукатуренные белые стены и потолок; не окрашенный, правда, но чистый деревянный пол. На стенах плакаты — стадии развития жеребенка в утробе матери, конские болезни, всякие таблицы и номер стенной газеты «Хакасский скакун».

По коридору часто проходили люди в больничных халатах, куда-то несли чистые простыни, полотенца, воду. За дверьми слышалось ржанье, стоны, тяжелый переступ конских ног по гулкому полу.

Кивая на проходящих, Застреха рассуждал:

— Сейчас самая страда — кобылицы жеребятся. Конь — зверь, скот, а хлопот с ним… Особенно с англичанами. Этим лордам обязательно подавай белоснежные простыни, полотенца, борную, йод, вазелин — иначе и на свет не желают.

Когда дежурная доложила Домне Борисовне о пришедших, та, раскрасневшаяся, с голыми по локоть руками, одетая в больничный халат, выглянула в коридор и сказала:

— Могу порадовать — Нивернеза разрешилась.

— Кем? — спросил Орешков.

— Дочкой. Хотите посмотреть новорожденную? — и, не ожидая ответа, попросила дежурную: — Дайте товарищам халаты и скамейку!

Родилка — просторное, белое и празднично светлое помещение с высоким потолком, широкими дверьми. Пол завален свежей золотистой соломой.

Темно-рыжая Нивернеза и такая же дочка лежали неподалеку одна от другой на этой мягкой подстилке.

Лутонин с Орешковым устроились на скамейке около двери. Застреха решил пробежаться по другим стойлам, взглянуть, все ли там ладно, чтобы не было стыдно перед новым директором.

Домна Борисовна принялась за прерванное: стоя на коленях, она приводила малютку в порядок. Другая восприемница, ловкая, быстрая девушка, помогала ей, подавая то вату, то борную, то полотенце. Время от времени обессиленная Нивернеза, напрягаясь из последнего, что было видно по дрожи всего тела, приподнимала и поворачивала голову к жеребенку.

— Да лежи ты, лежи! — ворчала тогда Домна Борисовна и становилась так, чтобы встревоженная мать могла лучше видеть свое детище.

Успокоившись, — это была пожилая, понимающая, кобылица, — Нивернеза опускала голову.

Работая, Домна Борисовна все время приговаривала:

— А теперь умоемся, — промыла кобылке рот, глаза, нос и повернула ее головой к Орешкову и Лутонину. — Сейчас можно показаться. Ну, как?

— Красавица, — похвалили те в один голос.

— Такой ли еще будет!

Всю насухо вытерла, помогла лечь калачиком, завернула в теплую мохнатую простыню.

— Мы — отдыхать, — похлопала и погладила кобылку, как засыпающего младенца.

Кобылка немного пошевелилась и, найдя удобное положение, затихла, и только вблизи, по легкому детскому ее дыханию, можно было видеть, что не умерла, а крепко спит.

Вымыв руки и сменив запачканный халат на свежий, Домна Борисовна подсела к Орешкову и Лутонину.

— Я очень вам нужна? Мне надо побыть здесь до первого кормления, я не вполне спокойна за них, — она кивнула на своих пациенток.

— А мы только познакомить вас с нашим новым директором, — сказал Орешков.

— Что с одной мной знакомиться, — Домна Борисовна повела плечами. — Вот, вся тут. — Она была средних лет, невысокая, полноватая, темноволосая, с привычно озабоченным лицом многодетных мамаш. — Можете подождать немного — проведу по конюшням. Идите пока в дежурку.

Орешков подошел к новорожденной кобылке, пощекотал ей уши.

— До свиданья, малютка. Не огорчай тут нашу Домнушку!

От щекота кобылка вся вздрогнула, потом заржала и начала энергично работать головой, ногами, спиной, желая освободиться от простыни.

— Какая недотрога. Ух ты, нух ты… — Орешков снова пощекотал ей ушки. Она снова заржала.

Домна Борисовна распутала кобылку и начала помогать ей подняться и надежно установиться на непослушных ногах.

Между тем мать тоже встала и подворачивала к дочери свое набухшее вымя с тугими растопыренными сосками. Устанавливаясь, прилаживаясь, обе торопились, вздрагивали, о чем-то ржали. После нескольких досадных ошибок кобылка наконец поймала сосок. С каждым глотком она делалась крепче, самостоятельней, потеряв раз сосок, снова нашла его уже без помощи.

Все нахваливали кобылку:

— Вострушка… эта с голоду не умрет, эта из камня вытянет. И красавица.

На всех четырех ногах у вострушки были совершенно одинаковые белые чулочки.

Домна Борисовна почувствовала, что ее руки совсем свободны, вострушка даже отстраняется от них.

— Вот мы какие, с первого же дня отказываемся от няньки, — и принялась гладить вострушку по спине, от курчавого хвоста, похожего на ежик, какими чистят ламповые стекла, до вздыбленной торчком гривки, еще не выбравшей, как лучше ей лежать.

Ненасытная, казалось, вострушка вдруг резко отстранилась от вымени и сразу вся повалилась на Домну Борисовну: она слишком самозабвенно отдалась своему первому счастью и не заметила, как опьянела, ей захотелось немедленно уснуть. И не почувствовала, как подхватили ее, уложили на солому, бережно согнули ноги, опять прикрыли: она уже спала. Мать легла рядом, головой к голове, чтобы постоянно слышать дыхание дочери.

Все, кроме девушки-восприемницы, перешли из родилки в дежурку. Там был и Застреха.

— Говорил я тут… Хлопотно с этими лордами… — Он тронул Домну Борисовну за рукав халата. — Сейчас поди совсем не вылезаете из него? То ли дело степнячки: прилегла, родила, встала и пошла. И жеребенок уже играет. На всю процедуру двадцать минут. И урону меньше. Красота!

Выражение у Домны Борисовны стало довольным: еще бы не красота!

— Слишком изнежили этих лордов, — продолжал Застреха. — Надо закалять.

Это «закалять» вызвало у Домны Борисовны досаду: ждала чего-нибудь нового, а слышит все то же. Что надо закалять она сама знает лучше всякого другого, для того и работает на заводе, днюет и ночует в конюшнях, чтобы получить эту закаленную породу, — и резковато оборвала Застреху:

— Закалять, создавать… Одними лозунгами не создать. Кормить, ухаживать, пестовать надо. А мы только знай — гоняем. И сами любим попорхать. Вот вы не успели оглядеться и уже полетели куда-то.

— Пе-ре-во-дят.

— Толкуйте другому! — Домна Борисовна отмахнулась. — Я знаю, сколько писали вы заявлений. Затвердили себе: «Я здесь — человек временный». Здесь временный, там временный, сям временный. Где же постоянный?

— Если бы вас каждый год в новое, в чужое место — то же затвердили бы.

— И все равно, — Домна Борисовна притопнула. — Я везде постоянная.

— Да, вы усадистая.

— Какое такое может быть у нас чужое место? — продолжала она. — Перешел вроде из комнаты в кухню, из кухни в сенцы — вот и все. Нет у нас чужих мест, все наши. А вы не понимаете этого, вы — кочевник, везде как на привале.

— Ну и мненьица же бывают у вас, Домна Борисовна, — обидчиво сказал Застреха. — Я и кочевник — что общего?

— Кочевники разные. Одни с баранами и юртами от костра к костру, другие из совхоза в совхоз, из треста в трест.

В этом случае Домна Борисовна, как говорится, будто в воду смотрела. Среди прочих теорий у Застрехи была и такая: работать без промахов, особенно в хозяйстве, трудно, и лучше быть в управленческом аппарате; если же попадешь на низовку — не засиживаться там, не громоздить ошибки на одном месте, а уходить вовремя на новое — и счет грехов пойдет заново, опять с первого номера. На конный завод Застреху перевели из межобластной конторы конных заводов, неприятности сыпались, как «горох со ста дорог», — и, едва приняв завод, он начал добиваться возвращения на прежнее место.

— Нам, похоже, и сейчас, на прощанье, не сговориться. Вот не сошлись характерами. — Застреха засмеялся.

— И убеждениями, — добавила Домна Борисовна.

— Еще номер — оба коммунисты, а убеждения разные.

— Да, во многом разные.

— Это же не убеждения, Домна Борисовна, а мнения… мнения.

— Упрямое мнение становится убеждением. — Домна Борисовна повернулась к Лутонину: — Извините! Мы с Застрехой, как две неслаженные шестеренки: встретимся — и пошли крошить друг другу зубья. Как же мы назовем нашу прелесть? — спросила она, раскрывая книгу. — Мать Нивернеза, отец Терек.

— Эн-тэ… — Павел Мироныч закатил глаза к потолку. — Эн-тэ… — По правилам, принятым в коневодстве, имя жеребенка должно начинаться с первой буквы материнского имени, а в середине иметь первую букву отцовского. — Эн-тэ… Неврастеника.

— Ой, мама! — Домна Борисовна схватилась за голову, будто в виски ей вдруг ударила острая боль.

— Что с вами? — всполошился Орешков, не поняв ее жеста.

— Не-вра-сте-ни-ка! Да-да, — сказала Домна Борисовна, печально покачивая головой, — есть такая болезнь. Не знали? Вот удивительно!

Все, кроме Орешкова, засмеялись. Он обиженно вспыхнул:

— Я же в шутку.

— А я хочу не в шутку. — Она положила на плечо ему руку и заговорила с дружеским сочувствием: — Всем вы хорош человек: работяга, простота, душа. А сел за племенную книгу, коснулось дело имен, и… как с ума спятил. Не сердитесь, говорю не во зло.

— Да я ничего, — Орешков дернул плечом, на котором лежала рука Домны Борисовны. — Я не молюсь на себя.

— От нашей племенной книги можно захворать. — Она раскрыла ее и начала читать: — Афина, Софрина, Тагора, Гиперемия, Армада, Амфора, Бартония, Туматина, Ригалета: это кобылы. — Перебросила несколько листов. — Вот жеребцы: Апафон, Геппель, Тумбарин, Бегемотий… У Павла Мироныча рученька не может написать просто бегемот. — Подала книгу Лутонину: — Обязательно посмотрите. — Повернулась к Орешкову: — Табунщики все мозги вывернули — ни понять, ни запомнить ваше творчество нет силы. Арфина у них стала Ариной, Нивернеза — Невертезой, Психея — Психопаткой. Словом, у нас будто не конный завод, а международный сумасшедший дом. И смех и грех.

Склонилась над книгой приплода и начала быстро, сердито писать, диктуя себе: «Порядковый номер. Время рождения. Мать. Отец…»

Покрасневший, как столовая свекла, потный, задыхающийся Орешков бормотал виновато:

— Понял, понял. Больше не буду. — Потом зло ударил кулаком по столу. — Проклятая привычка!.. Работать по конной части я начал до революции, у помещика-самодура. Там и пристрастился к этой белиберде. И вот как въелась — до старости не могу вылечиться.

— Не мешайте работать. Раньше надо было кулаками стучать на вашего самодура. Я тут ни при чем, — нараспев, с доброй ноткой сказала Домна Борисовна. — Как записывать вашу Неврастенику? Скорей думайте — из-за вас сидим.

Отложила перо и, уже вполне успокоившаяся, выжидательно глядела на Орешкова, который гундосил:

— Эн-тэ… Эн-тэ…

— Мал вам русский язык?

— Помогите, Домнушка! — взмолился он.

— Нет, сами. Это вам в наказанье.

— Павел Мироныч, вы же давно придумали, — сказал Лутонин. — Помните — недотрога?

— Я согласна, жаль только, что нельзя произвести ласкательное, — заметила Домна Борисовна.

— А можно, — Павел Мироныч просиял весь. — Недотрожка.

— Слава богу, немного получше Неврастениченьки.

И записала: «Недотрога».

— Начнем по старшинству, — сказала она, открывая конюшню взрослых жеребцов.

Конюшня отличалась от родилки только в мелочах: не оштукатурена, переборки между стойлами не до потолка и двери решетчатые, чтобы кони могли знакомиться и сдружаться со своими соседями, а дежурный конюх — видеть их все время.

Остановились перед дверью, за которой был крупный рыжий жеребец. Подняв голову, он так внимательно глядел на окно, — следил ли за чем-то, задумался ли, — что не почуял подошедших.

— Терек… Терентий Тагорович… — ласково окликнула его Домна Борисовна.

Конь шевельнул ушами, слегка повернул голову и отозвался коротким хрипловатым, не очень доброжелательным ржаньем: слышу, мол, слышу, рад тебе, только я очень занят.

— Терентий Тагорович, повернись к нам, гости пришли.

Опять ржанье, но уже более мягкое, и жеребец не спеша повернулся. Домна Борисовна вошла к нему, потрепала по шее, огладила бока, затем начала почесывать за ушами. Почесывая, говорила ласково и внушительно:

— Это — главный папаша, вернее, дедушка нашего завода — Терек, сын Тагора. Дедушка у нас знаменитый, много раз скакал на московских ипподромах, брал первые призы, получал премии. Ему уже третий десяток. — «Третий десяток» Домна Борисовна сказала с той гордостью, как «девятый десяток», когда речь о человеке. — Сейчас он на покое. Зато отличаются дети, внуки. У дедушки большое потомство, разгуливает оно по всему Союзу. Многие отличились на фронте. У нас груда писем — командиры, бойцы очень довольны.

Конь положил голову Домне Борисовне на плечо и сильно, с явным удовольствием дышал, раздувая ноздри.

— Терентий Тагорович… Терешенька, не очень наваливайся. Головка у тебя вон какая. Ты не всю на меня, держи немножко и сам.

Но для коня это было невразумительно. Домна Борисовна скоро устала и отошла. Конь потянулся за ней, заржал.

— Что, мало? Говорила: не наваливайся.

— Сейчас, Тереха, так и быть, услужу по старой дружбе. — Павел Мироныч вошел к коню, похлопал, погладил, почесал, потом взял его за челку. — Давай-ка покажемся новому директору, какие мы молодцы, — повернул коня так, этак, чтобы могли оглядеть кругом. — Ну, как? Хороши дружки?

— Один другого краше, — с доброй усмешкой сказала Домна Борисовна. — Что конь — что наездник.

— Спасибо за похвалу. Да-а, были и мы в свое время орлами. Помнишь, Тереха? И-их-х… — Орешков задорно тряхнул головой. — А теперь вот старики… Да это ничего, мы и в стариках не последние. Урсанах, ты, я… Старше нас на заводе нет. В списке кадров стоим под первыми номерами. Ну, до свиданья!

— Еще минутку, поверните Терека сюда головой, — попросил Лутонин.

Без единого сколько-нибудь значительного изъяна, конь был особенно хорош спереди. Если в движениях, неторопливых и осторожных, в некоторой худобе тела сказывалась старость, то в легкой гордой голове с быстрыми, темно-блестящими, выпуклыми глазами была еще огненная молодость.

Миновав несколько отделений, Домна Борисовна остановилась перед жеребцом светло-рыжей масти.

— Вот другой наш папаша, дончак Феникс. Тоже скакал, брал призы, премии. Феникс, а ну, покажись!

Она загремела дверью, как бы открывая ее. Жеребец заржал высоким, чистым, металлическим голосом, быстро повернулся и начал тыкаться головой в дверь.

— Хорош голосок? С таким можно выпускать на сцену, в оперу. Феникс по всем статьям что надо: красавец, отличный косячник, первый соловей.

Застоявшийся жеребец, весь дрожа, сильно напирал на дверь, бил в пол копытами и громко, требовательно ржал.

— Надоело стоять, — понимаю, понимаю. Потерпи еще денек, два, а там пойдешь в косяк. — Она повернулась к Лутонину: — Англичане легче переносят стойло — домоседы, а дончаки, как пахнуло весной, с ума сходят по воле. И в степи, как рыба в воде. Англичанин чуть-чуть ушиб, наколол ногу и уже хромает, надо ставить в изолятор, а дончаку все нипочем, дончак в изоляторе — редкость.

В конюшнях, где были кобылицы и молодняк, останавливались также на выбор: обстоятельно всех за один обход не осмотришь, не запомнишь. У Степана Прокофьевича уже начали путаться имена, масти, родословные. И когда после обхода он попытался припомнить виденное, то оказалось, что вполне отчетливо запомнил очень мало. Ярче всего Домну Борисовну: в шерстяной вязаной кофте, в верблюжьем пушистом платке, идет неторопливо, внимательно ко всему приглядывается и ничего не пропустит. «Опять натрусили сена… подметите! Мели? Плохо, еще раз», «Жеребенок у Ромашки туманится. Последите, что с ним». Ее замечания коротки, суховаты, но спокойны, тихи, и трудно сказать, чего в них больше: начальнической строгости или дружеского уговора.

Вернулись к родилке.

— Я, признаться, устал. — Павел Мироныч опустился на скамью при входе. — Приземляйтесь, товарищи!

— Меня прошу извинить, — Домна Борисовна начала прощаться. — Мне надо…

— Никаких «надо», — сказал Орешков. — Идите спать! Вы же не отдыхали со вчерашнего дня.

— Откуда такая осведомленность?

— Разошлись мы после полуночи. Вы не домой, а сюда. И вот только что ожеребилась Нивернеза. Кто же дежурил при ней? Вы, определенно, не ложились спать.

— Мне и не надо, я на ногах сплю. Не верите? — Домна Борисовна всю тяжесть корпуса перенесла на одну ногу, другая едва касалась пола, склонила голову, изобразила необыкновенное сходство с дремлющим конем. — Вот так… как Терпсихора Хакасская.

На этот раз веселей всех смеялся Орешков.

— Эхо-хо, опять идти, — проворчал он, вставая. — И что за удовольствие находят в этом люди?

9

— Вот, — сказала Тойза, вводя Конгарова в комнату для приезжих, — вся тебе. Отдыхай! — и погладила его по плечу.

— А вы не живете в ней? Пустует?

— Кому жить? Эка степь… — Тойза развела руками.

Маленький, всего из трех комнат, домик представлялся старикам Кучендаевым необъятно просторным. Почти всю жизнь, лет пятьдесят, они знали только седло да земляной стан-шалаш, где голова упиралась в одну стенку, а ноги в другую, и когда получили дом — заняли сперва одну комнатку: им не приходило в голову, что можно в одной комнате обедать, в другой — спать, в третьей — принимать гостей. Потом, когда подросла Аннычах, заняли еще комнату, а для третьей так и не придумали дела, кроме как оставить для приезжающих.

— Живи-живи, — сказала Тойза. — Никого не стеснишь, не бойся! — и ушла.

Но погодя немного явилась опять, вместе с Аннычах. Обе принесли по большой мягкой охапке — постель.

— Это вы напрасно: у меня есть своя, — сказал Конгаров.

— Гость — и будет спать на своем. Как можно!

Женщины принялись неторопливо, старательно взбивать большую полосатую перину, высокие, как надутые, розовые подушки, расправлять простыни, одеяло. Тойза все поглядывала на Конгарова, улыбаясь то радостно, то печально, и приговаривала:

— Живи, отдыхай!

«Пускай человеку будет хорошо, как дома, — думала она и вспоминала своих безвременно погибших детей. — Теперь бы они были, как этот, большие. И почему так обидно: у него ни отца, ни матери, у нас ни одного сына? Почему он не наш сын?»

Все их сыновья умерли в раннем детстве. Бродя за табунами бая Сукина, Кучендаевы возили с собой и детишек; укутают, как можно было при батрацкой бедности, положат в корзинку и привяжут к седлу. Повисит корзинка с полгода, с год, а там, глядишь, и отвязали: опустела. Одного мальца выбросила из корзинки и убила вспугнутая лошадь, других продуло насмерть резким степным ветром. Осталась одна Аннычах, которая родилась в более счастливое время, когда отец стал работником конного завода.

Тойза спросила, был ли Конгаров на войне, — был, — и продолжала раздумывать: «Вырос сиротой, годов пятнадцать скитался где-то, был на войне — и все равно остался жив. А у нас при отце, при матери — и умерли». И несколько утешилась тем, что скоро у нее будет зять, авось дождется она и внуков.

На ярком лоскутном одеяле расправлена последняя складочка.

— Аннычах, принеси свежей воды! — сказала Тойза. У нее было заведено — приезжему человеку сразу же, не спрашивая: постель, воду, пепельницу, полотенце, мыло, спички.

Через секунду мимо окон промелькнула Аннычах, побежавшая к ручью за водой. Старуха начала вытирать пыль.

Конгаров оглядывал комнатку. Небольшая, шагов семь вдоль, шагов пять поперек, но такая чистая, светлая — с окнами на три стороны, что стены тоже будто свет, только сгустившийся: шагнешь, и они расступятся.

У внутренней глухой стены — широкая скамья. На ней устроили для Конгарова постель. Перед окном на озеро — низенький, как детский, столик, две, тоже низенькие, под стать столику, табуретки. Около двери пирамидка из четырех сундуков, окованных впереплет полосками цветной жести: красной, синей, желтой, зеленой. Нижний сундучок с дорожный чемодан, следующий поменьше, самый верхний совсем маленький — шкатулка.

В одном простенке полка в четыре доски — с медными кувшинами и кувшинчиками, начищенными до солнечного блеска, с пестрыми тарелками, блюдами и блюдечками, поставленными на ребро, с графинами, бокалами и пустыми бутылками всякого вида и цвета — от вин, настоек, духов, лекарств.

Во всяком хакасском доме обязательно есть полка с посудой, которая приобретается как украшение. Была такая и в бедной батрацкой юрте, где родился и провел свое детство Конгаров. Он любил это убранство и долго считал его бесценным сокровищем, чудом. И потом, когда увидел подлинные сокровища — картины, статуи, редкий фарфор, хрусталь, для него не померкли спутники его детства. Пусть это были дешевенькие тарелки и бутылки из самого грубого стекла, но ведь они впервые разбудили в нем пристальное внимание и любовь ко всему тому, что создано трудом, искусством и вдохновением человека.

— А здесь все, как было, — сказал Конгаров, оглядев комнатку.

— Что нужно гостю? — спросила глуховатая по старости Тойза.

— Ничего. Я говорю: здесь все, как и было.

— А-а… помнишь.

Можно ли позабыть, когда тут, в этой комнатке, он пережил свое самое большое горе!

Отца Конгаров не помнил, лишился его трехлетним. Мать почти всегда болела. С детства пришлось ей батрачить на бая Сукина: маленькой перебирала овечью шерсть, а подросла — заставили делать кошмы, вить из конского волоса арканы, мять лошадиные и воловьи шкуры; ядовитая пыль от больных и павших животных отравила ее и в тридцать пять лет свела в могилу. Двенадцатилетний Аспат остался один.

Тогда поселковый совет отправил в город бумагу, что есть у них сын батрака — партизана, погибшего за советскую власть в борьбе с баями, теперь сирота, некому ни пошить на него, ни постирать, ни присмотреть за ним. В ответ на бумагу пришла телеграмма — Конгарова требовали в город.

Его отправили с попутной машиной. На Белом озере была остановка. Когда шофер и другие пассажиры пили чай, говорили о чем-то забавном, громко смеялись, Аспат пробрался в эту пустовавшую комнатку, лег вот на эту скамью. Не помнил отца, схоронил мать, и отнимают последнее — родную степь. Куда везут, зачем? И он громко заплакал.

Прибежала Тойза, начала утешать:

— Не надо. Здесь у тебя никого, там лучше будет. Не надо, большой ведь. Люди услышат — нехорошо. Что сделаешь? — бормотала она и сама плакала. Она готова была оставить его, взять в сыновья, но не знала, что так можно сделать: если уж требует начальство — тут ничего не переменишь.

От того давнего горя даже теперь у Конгарова защемило сердце, стало душно.

Аннычах принесла медный кувшин с водой и стакан, потом обе хозяйки ушли.

Распахнув окно, Конгаров жадно вдыхал ветер, который вливался через одно окно и выливался через другое. Он был все тот же — душистый, ласковый, несказанно родной ветер, какой провожал его пятнадцать лет назад.

«Будто ждал меня. И комната ждала». Он представил себе, как шли годы: у него — детский дом, рабфак, университет, музеи, экспедиции, книги, он влюблен уже в другую землю, в другую жизнь и красоту, он ушел так далеко, что обратно и пути не видно, а здесь все равно ждут не дождутся его. И ему захотелось услышать, что его ждали.

Позвал Тойзу, но пришла Аннычах.

— В ней никто не жил? — спросил Конгаров, обводя глазами комнатку.

— Никто.

— А это? — потрогал пепельницу, пошуршал спичками. — Ждете кого-нибудь? Ждали?

— Мало ли какой человек может приехать. Вот вы.

Ему стало радостно: пусть не одного его, а все-таки ждали.

Аннычах стояла в пролете двери, смущенно одергивая рукавчики платья: теперь оно и ей казалось коротковатым. Не потому ли гость смотрит на нее так внимательно. Вспомнила слова матери: «Скажут, что Урсанах и одну дочку не может прикрыть как следует».

— Вы звали зачем-то, — напомнила она.

— Ты что делаешь? — он говорил ей «ты», она была для него еще маленькая. — Садись, поговорим. Ты помнишь меня? Нет. А я помню. Нас тогда много приехало. Ты испугалась — и нырк под одеяло. Видать только глазенки, горят, как два уголька. Сколько тебе лет? — И очень удивился, что скоро восемнадцать. — Уже? Ты совсем большая. Учишься? Как тут жили без меня?

Она отвечала коротко: да, нет.

— Я часто вспоминал ваш домик: как, думаю, там? Приехала машина. Пьют чай, смеются. Из-под одеяла глядит маленькая испуганная девочка. Думал, что ты все еще маленькая. Вот как ошибался.

— Вы звали… — снова напомнила она.

— Я хотел спросить, — не стесню тут никого?

— Да не-ет. Мне можно уходить?

— Куда торопишься? Посиди.

— Надо мыть посуду.

— Посуду? Пойдем вместе. Я помогу, я умею.

Аннычах с испугом взглянула на него, быстро вышла и закрыла дверь на крючок. «Мыть посуду… Мать тогда загрызет меня. Пожалуй, уже ворчит: „И куда опять ускакала Аннычах? Бросила посуду, вода стынет. Вот коза — к делу хоть привязывай“».

А Конгаров стоял перед закрытой дверью и бормотал озадаченно:

— Рассердилась… С чего, на что? Посуда… Чудно! И что взбрело ей в головенку?

За дверью послышались легкие шаги, опять звякнул крючок, и шаги удалились.

Конгаров лег в постель и отдался тому неопределенному, но сладкому раздумью обо всем, какое охватывает человека при возвращении домой после долгой разлуки.

И вдруг почувствовал резкое уменьшение света. За окном, которое глядело на солнце, стояла Аннычах и занавешивала его одеялом. Занавесила все окна. Конгаров сделал вид, что крепко спит, а потом и в самом деле уснул.

Разбудило его монотонное печальное журчанье. Оно рождалось где-то в доме, но где, отчего, — Конгаров не мог понять, хотя долго и старательно вслушивался. Окна все еще занавешены. Осветил часы спичкой. Без десяти минут семь. Спать больше не хотелось, он подумал, что, быть может, отхрапел целую ночь, уже утро, и вышел на террасу. Но был еще тот же первый день, часы показывали семь вечера.

Журчали ручные жерновцы, на которых Тойза перемалывала овсяную крупу на муку. Овсяной муки почему-то не было в продаже, только крупа, а Тойзе захотелось угостить Конгарова лепешками со сметаной.

Конгаров закатал рукава рубашки по локоть и завладел жерновцами:

— Твое ли дело — молоть? В доме столько молодых.

— Аннычах торопится, ей скучно — как сыплет крупу, так и обратно идет крупа.

— А я на что? Как молоть — мелко, крупно? На лепешки, значит — помельче.

— Ты умеешь ли?

— Смотри. Буду плохо — бей по рукам.

— Скажет тоже, — упрекнула его старуха. — И так неудобно — заставила гостя работать.

— Лепешки гость будет кушать? Лепешек-то дашь мне?

— Как можно не дать?

— Вот я и хочу намолоть побольше. Лепешки я люблю.

Он когда-то молол и теперь быстро припомнил это нехитрое дело. Мука получалась хорошая.

— А мне что делать? Отдыхать? — Старуха села, положила руки на колени и засмеялась. — Нет, не умею. — Пустым рукам было неловко, тоскливо. — Вот дожила: работать трудно и без дела не могу. Нас как учили: ты одно не успел, а мать сует уже другое, третье. — Вздохнула, пошла в комнатку и вернулась с вязаньем. — Зима хоть и далеко, а все равно будет, чулки пригодятся.

Обоим стало хорошо. Конгаров будто вернулся в те самые счастливые дни детства, когда мать была дома, здорова, печка натоплена, из нее дышит допекающийся хлеб, и снова шумят жерновцы. А для Тойзы будто свершилось несбыточное — у нее есть сын, большой сын.

Вошла Аннычах с тарелками.

— Проснулся, а мы-то спорим: будить — не будить. Мать говорит: «Буди, ужин готов», а я: «Пускай спит. Сон дороже нашей каши». А что скажет гость?

— Я люблю вдоволь и сна и каши.

— Моя Аннычах думает угощать тебя одним сном, — сказала Тойза. — Тарелок-то, видишь, только две принесла.

Аннычах озорно покосилась на мать, на Конгарова, уже изрядно запыленного мукой, и отшутилась:

— Нет, не одним. Теперь я знаю, как угощать надо. Сперва скажу: мели муку, коли дрова, вари обед, а сварит: ложись спать, обедать мы одни будем, обедать мы не ленивы.

Сказав это, она испугалась, но все были настроены благодушно, шутка никого не обидела.

— Муки довольно, — объявила Тойза. — Будем ужинать.

Ужин прошел в том же благодушном, веселом настроении. Тойза принялась мыть посуду, Аннычах ушла устраивать на ночь скотину, птицу, Конгаров — колоть дрова.

Хорошо после целой зимы, проведенной за книгами да бумагами, помахать топором. Он заносит его через голову за спину, насколько могут руки, грудь при этом расширяется почти вдвое, кажется, что в ней распахиваются все двери и окна и она наполняется до самых отдаленных уголочков свежим воздухом. И такое обыденное дело, как дыхание, вдруг становится наслаждением. Каждый мускул, сустав, косточка начинают петь: они нужны, о них вспомнили. Они давно не работали так, всем хором, и сначала получается некоторый разнобой, но от удара к удару лад больше, и вот уже раз за разом топор без промаха находит сердцевину чурки.

Напиленные дрова переколоты все. Жалко. Он только раззудился.

— Тойза, дай-ка еще дельце! Нечего? Урсанах делал бы что-нибудь? Давай я за него сделаю.

Тойза высовывается с терраски, но не видит на дворе никакого дела.

— Урсанах теперь закурил бы трубку и говорил бы с кем-нибудь. Может, ругал бы кого-нибудь.

— Любит ругаться?

— Любит — не любит, а надо. Какой же хозяин, которого никто не боится? — и с гордостью: — Наш Урсанах — хозяин.

Конгаров закуривает трубку, садится на крылечко и глядит, как наступает вечер. У холмов, курганов и могильных плит лежат причудливые тени. Аннычах гонит гусей. Они бредут веревочкой: впереди гусыня, за ней — желтоватые, еще не оперившиеся гусята, позади гусак; переступая из теневых пятен в освещенные, гусята становятся оранжевыми, будто вспыхивают. Загорелая, ярко одетая Аннычах тоже будто вспыхивает.

— Сгоришь! — кричит ей Конгаров. — Сгоришь!

Она удивленно озирается, а ему весело. Загнав гусей под крылечко, девушка убегает с подойником к озеру, где летний загон для скота. Конгаров наблюдает за тенями. Солнце садится, и тени становятся длинней, все гуще покрывают степь.

Красиво изогнувшись, как в танце, — одной рукой уперлась в бок, другую занесла выше головы, поддерживая подойник, который стоит у нее на плече, — Аннычах поднимается в гору. Идет легко, как всплывает, и не подумаешь, что подойник полон молока.

Конгаров вскакивает, бежит ей навстречу, и у них завязывается жаркий спор. Так, споря, они подходят к крыльцу.

— Ну и упряма… — жалуется он Тойзе.

— Отдай ему — он и выпьет один все. Полетит под гору — лови молоко в озере, — говорит Аннычах, потом ставит подойник на крыльцо, приносит кринки, банки, ситечко, процеживает молоко и подает Конгарову литровую банку:

— Кушай!

— Куда столько?

— Глядите! — Аннычах берет другую такую же банку и выпивает.

Тогда выпивает и Конгаров. Тойза не хочет. На оставшемся молоке заводят лепешки.

Сделано все. Тойза и Аннычах садятся на крылечко.

— Вот и ушел день… — говорит старуха со вздохом жалости и облегчения. — Глазами вечно бы жила, а ногам довольно, отдыхать просятся.

Солнце утопает за холмами, и на всю степь ложится одна сплошная тень.

— Где же ты был столько времени? — спрашивает Конгарова Тойза.

Он называет Красноярск, Москву, Ленинград и много других мест.

— Страшно? — Все дальние места старухе представляются почему-то страшными, и хотя Конгаров уверяет, что страшного нет ничего, она остается при своем убеждении. — Я умерла бы. Кто же кормил тебя маленького?

Выслушав рассказ о детском доме, она говорит с печалью:

— А мамка твоя сколько слез пролила: «Кто моего Аспата кормить, одевать будет?» Нашлись добрые люди.

Начинает подниматься большой круглый месяц. Степь вновь светлеет, у холмов, курганов и могильных плит вновь укладываются тени, но уже совсем не так, как при солнце.

Аннычах уходит в дом и немного погодя появляется в табунщицком наряде. На ней шляпа, куртка, брюки — все из парусины. В руках она держит седло.

— Куда собралась? — спрашивает Конгаров.

— На работу.

— Когда домой?

— Через неделю.

…Она уже на коне. Вокруг похаживает Тойза и оглядывает, крепко ли затянуты подпруги, взнуздан ли конь, есть ли при седле торбочка с продуктами. Старухе ни к чему, что девушка — уже бригадир, она все еще снаряжает ее, как маленькую.

Аннычах недовольно ворчит:

— Не сидится тебе, вот и болят ноги.

Наконец этот обидный осмотр закончен. Все в порядке. Аннычах подает Конгарову руку и уезжает.

10

Весь вечер Степан Прокофьевич читал отчеты.

Триста тысяч гектаров пастбищных, сенокосных и пахотноспособных угодий; плодороднейшие черноземные и каштановые почвы; десяток значительных озер, несколько речек, много ключей. Наряду с этим — бездождное небо, свирепые ветры — суховеи, знойные лета, трескуче-морозные зимы. Урожаи удавались реже, чем недороды, а в последний год жать и косить было почти нечего. Скот сильно отощал, молодняка много погибло.

Один из прежних директоров — Головин — пытался завести огород, птиц, пчел, но их либо уже постигла, либо ждала участь парка. В рабочей силе был вечный прилив и отлив, крепко держались только местные уроженцы — хакасы, а из пришлых — немногие энтузиасты.

В отчетах утверждали, что виновата во всем природа, она не способна родить настоящую траву, колос, овощи и фрукты. Кому же понравится жизнь без деревца, без травки, без огурчика и яблочка! Скот не плодится, рабочие бегут, а директоров меняют за неспособность.

Год от году все настойчивей проводилась мысль, что на землях завода нормально развиваться может только единственная отрасль хозяйства — табунное коневодство, не требующее больших запасов корма, а посевы, крупный рогатый скот, овцы были и будут убыточны.

Лутонин пригласил Застреху и начал перелистывать последний отчет. Подряд замелькали страницы, испещренные красным карандашом. Полистав и ни на чем не остановившись, закрыл отчет, хлопнул по нему ладонью и сказал:

— Борис Михайлович, все ли учтено здесь? Таково ли действительное положение вещей, как оно обрисовано?

— То есть вы хотите сказать, что… Вы бросаете мне обвинение, — проворчал Застреха удивленно и растерянно. — Попросту говоря, обвинение во лжи, в надувательстве, — и резко встал, чтобы уйти.

Но Степан Прокофьевич схватил его за рукав:

— Так нельзя, нельзя. С таким подозрением я не выпущу вас.

Они заговорили наперебой. Лутонин убеждал Застреху сесть и спокойно выслушать. Никаких упреков бросать ему он не думал, имеет в виду совсем другое. Застреха не слушал его и, весь дрожа, доказывал несправедливость вообразившихся ему обвинений:

— Признаю за собой одну вину, если это вина, что я не двужильный. А все другое: лень, беспечность, тем более ложь, надувательство… отвожу категорически. Ка-те-го-ри-че-ски! Я работал во всю силу, бывало сверх силы. Борешься, как с многоглавым змеем: срубишь одну голову, вместо нее вырастают две. Нужны рабочие, корма, строительные материалы, надо косить, молотить, сдавать, — и все сразу. И по всякому делу надо ехать. Сегодня, завтра, все время — ехать, ехать. Да ни один цыган за всю свою жизнь не разбил столько колес, сколько я на этом заводе. — Секунду помолчал и добавил со злым торжеством: — Один за целый цыганский табор! — Потом сел и переменил крикливый, сердитый тон на безнадежно печальный. — Гонял один за целый табор и ничего не добился.

— Довольно об этом, довольно, — сказал миролюбиво Степан Прокофьевич. — Меня интересует совсем другое — все ли ресурсы введены в дело.

— К сожалению, все. И не сомневайтесь! — Застреха взял отчет, торопливо открыл на одном, другом, третьем месте. — Видели? Видели? Тут не словеса, а цифры. Что вводить, заводить? Наше поголовье требует ежегодно тридцать тысяч центнеров сена, а покосы дают только по два центнера с гектара. Считайте, сколько надо обползать с косилками? И это в лучшие годы. А в плохие?.. — Он опять вскочил и начал кружить по комнате, размахивая руками и резко встряхивая головой, как деревянный игрушечный человечек, которого дергают за нитку. — Заводить надо там, — он ткнул вверх пальцем. — Там, где дожди делаются. Но сие от нас не зависит.

— Ударит мороз, — сказала Тойза, кивнув на окно, которое сильно запотело. — Продрогнет моя Аннычах. Я позабыла сказать, надела бы под брезент что-нибудь теплое, а сама она только и норовит выскочить в одном платье. Горячая, будто каленых углей наглоталась.

— Не замерзнет: молодая, а начнет мерзнуть — попляшет и согреется, — отозвался Конгаров. Он только что вернулся из степи, где искал следы древнего орошения, и теперь ужинал.

Тойза подливала ему душистое парное молоко.

— И что же ты делал столько времени в Москве? — Для старухи все далекие города — Москва.

— Учился.

— Все учился? И ничего, не хворал? Говорят, от большой науки можно умереть.

— Это сказки.

— Когда моя Аннычах училась, мне так жалко было ее. Пьет, ест и спать ложится с книжкой. Я говорю: «Побереги себя, после школы долго жить придется». А она мне: «Грамота — не болезнь, годы не уносит».

— Хорошо училась?

— Хорошо. Большую такую бумагу заработала. Хочешь, покажу?

Когда Конгаров поужинал, перешли в комнатку, которую занимала Аннычах. На стене висели три похвальные грамоты: две выданы Урсанаху за многолетнюю хорошую работу, третья — Аннычах за отличное окончание семилетки.

— Надо учиться дальше, — сказал Конгаров, прочитав грамоту.

Тойзе стало смешно:

— Какая ученица… невеста.

— Не только невесты, а и замужние учатся. Через три-четыре года Аннычах может стать зоотехником либо агрономом. Задержите дома, потом Аннычах обижаться будет на вас. Отец — знатный человек, еще работает, нужды нет — самое дело учиться.

Тойза все больше и больше хмурилась: здесь учиться негде, надо отпускать Аннычах в город. На четыре года. Доживать век в разлуке с дочерью, умереть без нее, умирая, не знать, что будет с нею… и подумать непереносимо! Она знает, как сделать, чтобы всем было хорошо, и, пока жива, никому не позволит вмешиваться в дела семьи.

— Что тебе моя Аннычах? — резко перебила она Конгарова. — Учись сам, тебе можно, по тебе некому плакать, — и поспешно перешла в кухню, точно боясь, что стены комнаты могут передать разговор кому не следует.

За ней перешел и Конгаров.

— Ты Аннычах не вздумай уговаривать, — продолжала она, сердито тряся головой. — Легко провожать, когда не рожал ее, не кормил.

— Я же ничего худого… — бормотал он, озадаченный. — Я добра вам хочу, только добра.

— Мать лучше знает, где добро.

И надолго замолчали.

Старуха подболтала муки в опару, начавшую подниматься слишком бурно, и углубилась в вязанье. Конгаров не хотел оставлять разговор на полуслове и ждал, когда Тойза успокоится. Вот она отложила вязанье и сказала:

— Довольно сердиться.

— Я не сержусь, — отозвался он. — С чего ты рассердилась?

— Я и говорю себе: довольно, Тойза, сердиться. Аннычах — зоотехник, Аннычах — агроном: хорошее дело. А будет ли хорошо, когда Аннычах вернется — и нет здесь ни мамки, ни тятьки?

— Куда же вы денетесь?

— Умрем.

— Поживете еще.

— Немного. Зимой так плохо стало — хоть рой могилу. Добра хочешь нам — не беспокой Аннычах. Счастье бывает и неученым. Я совсем неграмотная, а жаловаться не могу: было счастье. Аннычах — мое счастье. Не отнимай мою Аннычах!

Потом, когда разошлись каждый в свою комнатку, старуха еще долго тревожилась: «Нежданный гость, как ветер: откуда подует, что принесет — неизвестно. Не сделал бы Конгаров беды в нашем доме!»

Ночь. В холодном лунном небе растаял последний теплый мазок вечерней зари.

Аннычах ехала степью к своим табунам. Рыжий, долго бежавший безучастно ко всему окружающему, вдруг громко призывно заржал. Ему ответили таким же призывным ржаньем. Тогда он повернул к холмам и без понуканья прибавил ходу. В распадке, укрытом от ветра холмами и залитом синевато-льдистым светом месяца, пасся табун. Краем табуна медленно ехал табунщик. Завидев Аннычах, он повернул ей навстречу и крикнул тонким, детским голоском:

— Кто едет?

— Свои. Здравствуй, Коля! — Табунщиком был подросток Смеляков. — Что нового?

— Ничего. Собираемся спать. А там? — Смеляков мотнул головой в ту сторону, откуда появилась Аннычах.

Поехали округ табуна. Аннычах рассказывала новости: прибыл новый директор, вернулся Аспат Конгаров, Иртэн. Слушая, Смеляков зорко оглядывал закоулки, камни, тени на неровных стенах распадка: в табуне были жеребые кобылицы, которым наступило время рожать, и многие стремились к уединению.

После трех кругов все кобылицы были собраны в глубине распадка; там, уже без подгона, они сбились в кучу и начали устраиваться на сон. Особо старые и те, что дохаживали последние дни беременности, ложились; прочие засыпали стоя, только опустив голову да поджав одну заднюю ногу, перенося всю тяжесть крупа на другую.

Одна из кобылиц — куртияк[8] табуна — встала несколько в стороне в том же сонном положении, но, заслышав хоть что-нибудь: более тяжелый вздох, переступ копыт, мгновенно поворачивала голову и снова опускала ее не раньше, как убедившись, что все ладно. Даже в моменты полного спокойствия она не переставая водила ушами.

Конский сон недолог, через час табун уже зашевелился, куртияк табуна встала впереди и повела его из каменного распадка, где было тепло для сна, но голодно для пастьбы, на травянистые склоны холмов. Аннычах и Смеляков ехали сзади, опять оглядывая закоулки, камни, тени. На холмах табун занялся травой.

— Наедятся кони — гони в Главный стан. Скоро будем разбивать табун на косяки. Гони потихоньку, не торопись, — наказала Аннычах Смелякову и уехала искать другой табун.

В ее бригаде было два табуна. Направив оба в Главный стан, девушка и сама поскакала туда же. Несмотря на позднее время, стан еще не спал, везде горели огни. По домам пекли хлеб, сушили сухари, чинили одежду, обувь, конскую сбрую. Предстоял перевод табунов с зимних пастбищ на весенние. Многие из табунщиков попадут на отдаленные участки, и теперь они готовились к этому.

В квартире директора с окна на окно перескакивали тени: кто-то, размахивая руками, сновал из угла в угол. Свободная от работы молодежь бродила по улицам и распевала под гармонь. Лаяли собаки, беспокоились гуси: людской гам мешал им спать.

Аннычах поехала узнать, что делается в конторе, не нужна ли она там. Работая бригадиром табунщицкой бригады, она, кроме того, постоянно помогала отцу. Старик опытней ее в сотню раз, но малограмотен. Он сидел у зоотехника Орешкова, где руководители конной части завода составляли план разбивки маточных табунов на косяки. Увидев дочь, Урсанах спросил:

— Все в порядке?

— Все.

— Тогда садись, будешь помогать.

Работа пошла дальше. Сначала Домна Борисовна зачитывала характеристику косячного жеребца:

«…Феникс, чистокровный, золотистый донец. Происхождение… Экстерьер… Характер… Каких кобылиц водил раньше… Качество приплода…» Или: «Абакан, новопородный буланый хакас… Косяков не водил. Характер изучен недостаточно».

Затем жеребцу поименно подбирали пятнадцать — двадцать кобылиц. Тут часто возникали споры, особенно, когда дело касалось жеребцов и кобылиц молодых, не изученных. Определив состав косяков, назначали к ним табунщиков. Затем каждому косяку определили его долю из общего производственного плана завода.

После этого Домна Борисовна забрала списки косяков и ушла к Лутонину. Орешков, Урсанах и Аннычах занялись распределением пастбищных угодий. Пастбища разные: одни хороши весной, другие — летом, третьи — осенью, иные — зимой. И кони разные; жеребцы и кобылы, взрослые и молодняк — годовики, двухлетки, трехлетки, и все ходят отдельными табунами, косяками. Надо предусмотреть на целый год, когда, где и какая конская группа будет пастись, чтобы все имели наилучший корм и водопой, чтобы не было опасных столкновений, длинных, утомительных переходов. Словом — дело мудреное. Достаточно ошибки с одним табуном, косяком, даже с одним конем, и уже нельзя сказать, где кончится беда.

В кабинете Орешкова висит большая самодельная карта заводских земель, разделенная на множество разных по форме и величине фигур, — пастбищных, сенокосных, пахотных и никуда не годных участков. Она покрыта густой сеткой линий, вроде сетки железных дорог, эти линии обозначают пути, по которым идет передвижение табунов. Когда число табунов меняется, по-иному прокладывают и сетку дорог.

Карту раскинули на столе и долго разглядывали, мысленно рисуя движение тысяч коней по холмам и долинам степи. Потом Урсанах сказал:

— Дочка, бери карандаш!

Она села за карту. Урсанах, назвав какой-нибудь табун, определял ему пастбища на все времена года. Карандаш бежал по карте от фигуры к фигуре, оставляя тонкую, пока черновую нить. После каждой нити Урсанах оборачивался к Орешкову и говорил:

— Так?

— Допустим, что так.

Иногда нить упиралась в участок, уже занятый или в сенокосный, тогда ее прокладывали заново. Наконец головоломный труд был окончен; Аннычах начала проводить линии по второму разу, набело.

— И устал же я сегодня… Где ноги, где руки — не чувствую, как глиняный, — сказал Орешков, грузно садясь на стул.

Урсанах отозвался:

— Иди домой, теперь без тебя доделаем.

— Подожду, как оно будет выглядеть начисто.

Стоя за спиной дочери, Урсанах любовался, как ловко, быстро орудует она карандашом. До революции хакасы не имели письменности, а когда она появилась и на конном заводе открыли школу, Урсанаху было уже под шестьдесят. Он так и умер бы неграмотным, если бы не Аннычах: она, к счастью, оказалась ретивой на ученье, особенно нравилось ей быть учительницей, и что узнавала сама, передавала отцу. Но, как ни старались они оба, старику все же легче арканить и усмирять диких степных скакунов, чем выводить буквы.

— Готово, — Аннычах встала и отстранилась.

Орешков склонился над картой, снова прошелся взглядом по линиям, затем сказал:

— Вот теперь можно спать, — и похвалил девушку: — Молодец!

— Да, спасибо моей старухе, вовремя уродила дочку, — добавил Урсанах. — Что стал бы я делать без нее?

Времена, когда он все пастбища со всеми табунами в их движении без всякой карты держал у себя в памяти, давно миновали.

Павел Мироныч ушел домой, Урсанах — в заезжую, где останавливался, бывая в Главном стане. Аннычах поехала в степь встречать табуны, которые шли для переформирования. Теперь поселок был уже темен и тих. Только в директорском доме горели огни, и по занавескам все еще двигались тени.

Сидели за чайным столом. Чаепитие подходило к концу. Отодвинув порожний стакан, Лутонин развернул брошюру с февральским решением ЦК партии о сельском хозяйстве и обратился к Застрехе:

— Так вы считаете, что это решение неприложимо к нашему заводу?

— Почти неприложимо. У нас нет данных для широкой реализации его. — Застреха попросил брошюру и, листая ее, продолжал: — К примеру, вот этот раздел: травосеяние, ирригация, лесозащитные полосы… Из всего приемлемо одно травосеяние. Но и тут имейте в виду, что бывают годы, когда выгорает даже ковыль — царь наших степей.

Лутонин внимательно слушал. Домна Борисовна нетерпеливо поглядывала на стенные часы. Она зашла только передать Лутонину списки косяков, но разговор был слишком серьезен, чтобы пропустить его мимо. Она боялась, что Застреха «накачает» нового директора своими теориями. Потом выбивай их!

«Неужели и мой силач, богатырь тоже сгорит здесь, — раздумывала Нина Григорьевна, — станет брюзгой вроде Застрехи?» — и с каждым его словом все больше мрачнела и удивлялась тому, как спокойно, даже будто с удовольствием слушал Застреху муж.

— Орошение… — Застреха зажмурился и печально помотал головой. — Орошать-то нечем — вот беда. Речонки капельные. Если поливать озерной водой — останемся без водопоев.

— Откуда вы взяли это? — прервала его Домна Борисовна. — Мы не знаем, на что годятся наши речки и озера. Мы не изучали их как следует.

— Что там изучать… — Застреха презрительно фыркнул. — Через самую большую речонку — Биже — гуси пешком ходят.

— И все равно нельзя перечеркивать огульно. Не изучали, не знаем. — Домна Борисовна снова поглядела на часы. — Время-то! Ну, хозяева, гоните нас!

— А леса… — напомнил Степан Прокофьевич.

— Неуютно здесь лесам. Ненадежны. И те, что есть, погибают. Я знаю много случаев, когда лес порастет-порастет и вдруг начнет сохнуть. Посмотрите перелески, какие уцелели еще: сколько там сушняка.

— Особенно посмотрите, сколько вокруг этих несчастных перелесков торчит пней! — нахмурясь, сказала Домна Борисовна. — Сперва вырубят лес начисто, как выкосят, потом: «Ах, ох, погибает!» От лесов остались жалкие бороденки. Их насквозь пропекает солнце, прохватывают суховеи. Как же тут не гибнуть? Кому же на таком юру будет уютно? У вас, Борис Михайлович, все наизнанку: леса сами виноваты, что вырубили их, парк съели козы… А по правде — и лесов мы не знаем.

На этом Домна Борисовна решила, что достаточно обезвредила Застреху, и ушла. Вскоре ушел и он.

Когда Лутонины остались одни, Нина Григорьевна сказала:

— Хороша картинка?

— Какая?

— Которую нарисовал златоуст Застреха?

— Да, не пожалел сажи. Но я все-таки больше предпочитаю такую, чем розовую, — я доволен.

— Даже доволен? — изумилась она.

— По крайней мере, теперь я знаю все каверзы, все подводные камешки, какие ждут меня. А это — уже половина победы.

Он развернул папку, оставленную Домной Борисовной, и углубился в чтение. Нина Григорьевна убирала со стола, прислушиваясь к шуму ветра и шороху дранковой крыши, — они удивительно напоминали милый ей с детства шум леса.

11

Пора бы устать… а ветер все дул и дул. Немножко стихая по ночам, когда разница между температурой гор и степной котловины уменьшалась, он задувал с новой силой, как только всходило солнце.

Степан Прокофьевич, Домна Борисовна, Иртэн, бригадир-тракторист Хрунов и полевод Окунчиков глядели, как работает трактор. Он шел, подрагивая, с натугой. Земля скипелась в одну огромную, на весь загон, плиту, плуг уже не мог резать ее на ровные пласты, а ломал кусками, глыбами. От трактора клубилась, не иссякая, темно-каштановая пыль, ветер подхватывал клубы и начинал дикую пляску, поднимая их выше и выше. По всему полю, хотя оно было только что перевернуто, струилась пыльная поземка.

— Пласт что сверху, что снизу — одинаково сух, — сказал бригадир-тракторист Хрунов, высокий, тощий, сердитого вида человек в синем комбинезоне, разбивая ногой свежевывернутый ком. — Видите, получилась мука. Сеять по таким комьям не годится. А разобьем, разделаем их — пыль. Дунул ветерок — и пошла она, как вода.

— Надо глубже пахать, — посоветовал Лутонин, — добираться до влажного.

— Нельзя. Глубже — галечник. Вывернем его наверх, тогда совсем ничего не вырастет.

Вернулись к полевому стану, где ожидал их директорский «газик»; рубчатый след его колес, отпечатанный на пыльной дороге, был в какие-нибудь полчаса уже начисто стерт ветром, а рядом начали ложиться пыльные дюны.

— Старается ветерок, — сказал Лутонин, обращаясь к рабочим, которые сошлись к «газику» послушать, потолковать с приезжими. — Во всю мочь старается. Не ждет нас.

— Шальной, будто нанялся, — сказал один из рабочих.

Другой добавил:

— И не поденно, а сдельно.

— Тоже с кем-то соревнуется, — заключил третий.

И все невесело рассмеялись.

— Вам невдомек, с кем соревнуется? — спросил Лутонин. — С нами, с нами. Мы чешемся, а разбойник вот что творит, вот! — он показал на пыльные холмики у колес машины. — За полчаса намел с ведро. А сколько снял со всего воля, со всей Хакассии! Сколько снимает за год! Сколько уже угнал! Надо полагать, не в первый раз так задувает.,

— Сподряд, сподряд, — зашумели рабочие.

— Тысячи лет дует. Теперь посчитайте убытки.

— Нашей головы не хватит. Тут надо министерство заводить.

Степан Прокофьевич взял горсть пыли, наметенной к машине, и спросил Иртэн:

— Интересно, что здесь? Какая химия?

— Мелкозем. Самое плодородие.

— Вот как работает, — снова заговорил Лутонин. — Хватает не какую-нибудь дрянь, а самое главное. Роет под корень. Учитесь у него!

Рабочие недоуменно переглянулись, потом один сказал:

— Он же, ветер, без ума. Чему тут научишься!

— А кто научил человека мастерить дома и шубы? Мороз. Почему бы и ветру…

Пошли глядеть всходы.

Выбились только самые ранние посевы и были худосочные, уже пониклые, с желтизной.

— Долго ли они могут выстоять без дождя? — спросил Лутонин про всходы.

— Недели две, — ответила Иртэн. — Сеять надо как можно раньше. А поздний сев… — Она повернула на участок, засеянный в последние дни: здесь сразу же бросалось в глаза множество зерен поверх земли. — Не думайте, что плохо заделали. Все было как следует. А ветер сдернул землю, раздел семена. И это не все еще, есть похуже.

— Куда уж хуже! — ахнула Домна Борисовна. Работая постоянно в конной части — парторгом ее выбрали недавно, — она еще не знала всего, что творится на полях.

Поднялись на взгорок, где среди темной пашни лежал, как белесый лишай, галечник. Накануне и тут было засеянное поле, но ветер унес его вместе с семенами.

— Вон туда, — Иртэн направилась к недалекому кургану.

Впритык к нему, древнему, заросшему ковылем, стоял другой, без единой травинки, свежий курганчик и дымил пылью. Бригадиры, Иртэн и Домна Борисовна начали перерывать курганчик, брали землю горстями, пересыпали с руки на руку. Земля была перемешана с пшеничными зернами.

— Сколько тут, по-вашему? — обходя курганчик, спросила Домна Борисовна и поднесла Лутонину пригоршню земли.

Заложив руки за спину, он задумчиво глядел поверх Домны Борисовны и курганчика в муть пылившего поля.

— Может быть, стоит провеять? — добавила она, поднимая пригоршню выше.

Тут спокойное лицо Степана Прокофьевича исказилось от досады, он так резко взмахнул рукой, что Домна Борисовна отшатнулась.

— Да бросьте вы! Потеряли калач, давай спасать дырку…

Круто повернулся и пошел прочь быстрыми крупными шагами, низко склонив голову, как идет на противника разъяренный бык. Дойдя до галечника, остановился, окинул его сердитым прищуром, крикнул через плечо в сторону Домны Борисовны:

— Сдуло три сотки. Считайте! — И тем же бычьим ходом пошел напрямик к машине. Потом вдруг повернул навстречу своим спутникам, которые старались его догнать. Сойдясь с ними, остановился и сказал, грозя пальцем: — Тащить к черту на рога веялку, просевать целый курган земли, сломать веялку, чтобы спасти пять килограммов зерна… В то же время разбрасывать тысячи пудов отборной пшеницы без всякой надежды на урожай. Все лето ползать по степи с косилками, а потом все-таки жеребят и баранов перегонять за двести километров… И это считается делом, хозяйством.

Глаза у него были злые, губы кривились, на висках вздулись жилы.

— Степан Прокофьевич, что с вами? — Домна Борисовна схватила директора за руки. Она подумала, что у него начинается припадок: фронтовик, наверно, был ранен, контужен, болезненная раздражительность, и стала уговаривать, как больного: — Успокойтесь! И чего так разволновались?

— Снимите путы, я не собираюсь драться.

Она отпустила его руки.

— А вы — неосторожная женщина, — сказал он, смеясь. — Разве можно хватать такого зверя? — и показал свои большие костистые кулаки. — Представьте, что вы не ошиблись: я болен, и со мной буйный припадок?

Она зажмурилась.

Степан Прокофьевич кивал на дымящееся пылью, будто зыбкое поле и говорил:

— Пашем. Сеем. Косим. Надрываемся. Соревнуемся. Не спим ночей. Мним себя героями. А на самом деле — растратчики, преступники. Раскачиваем мертвую зыбь. Посчитайте, сколько напрасного труда. А денег, семян уходит впустую. А износ машин, гибель скота от перегонов, недокорма. Посчитайте, посчитайте! Страшно подступиться. Гора убытков. И еще громоздить ее? Нет, довольно! — Сначала он говорил несколько неуверенно, с расстановками, додумывая какие-то неясные мысли, потом тверже и, наконец, непреклонно: — Я делаю стоп. Больше не пашу, не сею.

— А что же будете? — спросила Домна Борисовна. — Ждать, что вырастет непосеянное?

— Но и это… — Лутонин сильно взмахнул рукой, словно хотел зачеркнуть все поле, — не дело!

«Ну-у, кажется, променяли мы кукушку на ястреба. Застреха хоть и через пень колоду, но все-таки сеял», — подумала Домна Борисовна и тяжко вздохнула.

Полевод Окунчиков, пожилой, щупленький, весь одноцветно серый — волосы, лицо, одежда, обувь, — точно вывалянный в пыли человек, начал энергично откашливаться, затем быстро, с видом расхрабрившегося воробья, шагнул к Степану Прокофьевичу:

— За ветер мы не ответчики, а со своим делом управляемся не плохо. И несравнимо с прошлым годом. Как небо от земли. В прошлом году сеяли полтора месяца и вытянули только на восемьдесят процентов плана. Что ни день — скандал: нет горючего, семян; завезли горючее — сломался трактор. А нынче точка в точку по плану.

— И все равно плохо, — заметила Иртэн.

— Чем? Где? Почему? — зашумел Окунчиков. — Обхаивать все с маху не годится. Вы взгляните в план, в сводки.

Иртэн сказала, что современное массовое земледелие в Хакассии очень молодо, ему всего лет двадцать. До революции было запахано только двадцать восемь тысяч гектаров. Агротехника с учетом местных условий разработана слабо. Большей частью применяются способы, взятые с других мест. Именно так, по-чужому, работают и на конном заводе. Посевную надо бы уже кончать, а ее только начинают. Хакассия бедна осадками, кроме того, выпадают они не вовремя. И сеять надо как можно раньше, пока земля еще держит осенне-зимнюю влагу. При хакасском солнце и ветрах влага быстро убывает. Посевы Опытной станции показывают, что не только дни, а даже часы задержки сева резко снижают урожай. Сколько раз бывало: план выполнен и даже перевыполнен, а всходов — ни единого, семена даже не набухнут. Такой план хуже суховея.

— Нам все уши прожужжали: план, план, план!.. А его, оказывается, надо в печку! — сказал раздраженно Хрунов, потом обратился к Домне Борисовне: — Теперь как будем — продолжать разбрасывать семена или выбирать обратно?

Она пожала плечами: не знаю.

— А-а… — Хрунов сердито тряхнул головой. — Вы больше всех не давали нам проходу, у вас и вместо «здравствуй» было: «Как с планом»? А теперь в кусты: «Не знаю!»

Тракторист, сокрушенный воспоминаниями о многолетних напрасных трудах, сожженных солнцем и развеянных ветром, сердито оглядел всех и заключил:

— Эх мы, горе-пахари!

Степан Прокофьевич, Домна Борисовна и оба бригадира уехали в центральную усадьбу составлять новый, уплотненный план сева. Иртэн на это время поручили руководить полевыми работами.

— Девчонка-то, выходит, умнее стариков, — сказал Лутонин, перелистывая прежний план.

Эта похвала показалась Окунчикову обидной для своего поколения, он решил несколько оправдать его и снизить молодое:

— Так и должно быть, — сказал он. — Я, к примеру, А и Б узнал только в двадцать пять лет, после революции. А теперь едва отмусолят соску, им уже суют карандаш. Нас, бывало, чуть поднимешь голову, бах по макушке: куда лезешь, сиволапый, вонючий, чурбан нетесаный. А нынче, если сам забудешь про школу, другие напомнят, на дом придут, и за ученье не ты платишь, а тебе. Нынче даже нарочно и то мудрено дураком остаться, и для этого нужен немалый ум. Промежду прочим, эта девчушка никаких особых звезд не открыла, все ее откровения хорошо видны и самым простым глазом.

— Почему же вы молчали, когда составляли посевной план?! — упрекнула его Домна Борисовна.

— Все равно короче не стал бы. Мы же с вами вместе и так и этак уминали его, утрясали — больше не поддается. Сами видите, какой здесь дикий климат, может быть, надо весь сев свернуть в одну неделю, в один даже день. Но по рабочей силе, по тяглу никак это невозможно. И к чему заводить шум-гам?

— Не лучше ли спрятать глаза в карман? — насмешливо досказал Лутонин. — Такой зрячий, знаете ли, хуже слепого.

— И чего вы взъелись на одного меня? Солнышко жарит всех одинаково, суховей дует тоже для всех. И никого это не беспокоит. Парторг, директор — все кругом молчат. Почему на всю Хакассию обязан вопить: «Беда! Горим!» — один Окунчиков? С посевной у нас не хуже других, мы не из последних.

— Нам чужая беда — не утеха, — прервал Окунчикова Степан Прокофьевич. — Не будем толочь воду: кто да что. Скажите, вот сейчас можно ускорить сев?

— Смотря по тому, как будет с пахотой. — Окунчиков вопросительно глянул на Хрунова.

— Не кивайте на соседа, его спросим особо. Отвечайте за себя!

— Надо подумать. Мы уже всяко уплотнялись, утрясались.

— Слышали, повторять не требуется. Утрясайтесь снова. Завтра все ваши соображения — ко мне. — Степан Прокофьевич хлопнул ладонью о стол. — Вот сюда!

Потом с тем же вопросом: можно ли ускорить сев, обратился к Хрунову.

— Можно, — ответил тот без уверток. — Ночи стоят светлые, полнолунные — работай, как днем. Но надо учесть и другое. Поля лежат вразброс: сотня гектаров здесь, другая там, третья еще где-то. Настанет рабочим время обедать — бредут на кухню в полевой стан. Час туда, час обратно, а машины стоят. Бывает и того хуже: если участок далеко от кухни, там рабочий сам же и повар. Пока он собирает по степи что-либо горючее: колючки, попрыгун, навоз, потом разводит костер, кипятит да варит — машина опять на простое. Надо завести другую практику: каждому работнику доставлять харч прямо на участок. И еще одно упущенье: положились на трактор и совсем почти забыли про коня. Заводу не занимать коней у соседа. Инвентарь конный — плуги, бороны, сеялки — тоже должен быть: когда пошло переключение с коня на трактор, этого инвентаря уйму сдали в отставку. Надо переворошить склад и все работоспособное двинуть на поля.

Направив Хрунова в склад пересмотреть погребенный там сельскохозяйственный инвентарь, Степан Прокофьевич спросил Домну Борисовну:

— Почему умолчал Окунчиков о раннем севе?

— Не умолчал, а сумничал. Самому ему про ранний сев и во сне не снилось. А услышал про него, да еще от такой зелени, как Иртэн, и заело: как можно что-нибудь раньше меня? Он везде так: «Нашли тоже новость, я это давным-давно знаю». Ему и прозвище — «Илья Петрович давным-давно про все одно». Только и слышишь от него: «Я говорил, я предвидел», — а все чужое. — Домна Борисовна заговорила о посевной, но с первых же слов споткнулась на Окунчикове и сказала раздраженно: — Мелкий, пустой человечишко. А такой мастер соваться под ноги! Вот постоянно так: за что ни возьмись, сначала надо перешагнуть через Окунчикова. Что «солнце жарит всех одинаково» — справедливо, а что «никого это не беспокоит, кроме Окунчикова да Опытной станции», — брехня. На самом деле вопрос, когда сеять, может быть, нигде не вызывает столько споров, как здесь. Одни говорят: сей как можно раньше, лови осенне-зимнюю влагу. Другие, наоборот, отстаивают поздний сев. У них тоже есть свой резон: первая половина хакасской весны — апрель и май — сухая, с сильными ветрами, которые выдувают из почвы, особенно из вспаханной, плодородный мелкозем, а с июня устанавливается теплая, тихая погода, начинают выпадать дожди. Были годы, когда поздний сев, под эти июньские дожди, давал богатейший урожай. Есть немало людей, которые отрицают всякие посевы, и ранние и поздние, на богарных землях[9] признают только поливные. У них свой резон: на богаре бывает чаще недород, чем урожай, и нет смысла работать два-три года ради одного урожая. И, наконец, есть такие, как Застреха, которые отрицают даже и поливное земледелие. И тоже как будто есть резон: вспашка способствует выдуванию, и поливные земли, бывшие до вспашки отличными пастбищами, могут обратиться в пустыню.

А пока она знает единственный вполне надежный посев — поливной, но об этом не приходится говорить за неимением оросительной системы. Ранний сев уже упущен. Выбор остался самый сиротский — либо продолжать посевную, как запланировали, либо сделать героическое усилие и закончить на недельку раньше. Она за то, чтобы посеять пораньше, без расчета на дожди: это все же надежней, а дожди, если будут, не испортят дела.

Пришел Орешков и сказал, что вернулись жеребята, которые были в отгоне.

— И как, много хромых? — спросил Лутонин, вспомнив перегон через город.

— Да, есть.

— Где они теперь?

— Тут, за околицей. Хотите взглянуть?

— Обязательно.

Неподалеку от конюшен ряд летних некрытых жердяных загонов — раскольных базов [10]. В них делают массовые переформирования конского поголовья: весной раздел табунов на косяки, осенью обратный свод косяков в табуны, таврение и отъем от маток подросшего молодняка.

Сбившись кучей, жеребята стояли в раскольном базе. С наружной стороны стояли четверо верховых табунщиков, ожидая, когда пришлют им смену.

— Здорово, ребята! — сказал, подходя, Степан Прокофьевич, оглядел их с головы до ног: обувь разбита, одежда порвана, лица в поту. — Устали?

— Есть маленько, — отозвались они.

— Скоро отпустим домок. Когда отдохнете, зайдите ко мне. — Он хотел знать все подробности перегона. Затем попросил стронуть жеребят с места.

Один из табунщиков начал насвистывать какую-то мелодию, похожую на птичью. Жеребята запрядали ушами и пошли возле изгороди, постепенно выстраиваясь гуськом.

Табунщик продолжал насвистывать. Жеребята водили хоровод: изгородь была круглая. Степан Прокофьевич, Домна Борисовна и Орешков внимательно присматривались к каждому. Некоторые прихрамывали, у других были ссадины, опухоли, мутные глаза.

После трех кругов жеребят остановили.

— Дорогонько обходятся перегоны, — хмуро сказал Степан Прокофьевич. — Из табуна голов десять надо отправлять в изолятор.

— И это не все и не главное, — подхватил Орешков. — Нормально мы отнимаем от маток после десяти месяцев, а этих отняли на шестом и сразу в поход за двести верст. Пятимесячных крошек из тихих безлюдных степей сразу на большую дорогу, где машины, телеги, пешеходы, всякие крики. Знаете, сколько свалилось на них тревог, страхов, напрасной беготни! — Павел Мироныч схватился за голову, как осажденный роем ос. — Это не прошло так. Я вот простым глазом вижу, что они и ростом ниже, и телом хуже, чем полагается.

— Смеряйте их, взвесьте!

Приехал Урсанах с новой сменой табунщиков. Усталых отпустили по домам. Начали отделять больных жеребят от здоровых.

В баз вошел табунщик, раскрыл между всеми отделениями воротца и пугнул жеребят. При перебежке табун рассеялся. Один жеребенок забежал в станок. Его смерили, осмотрели, ощупали, взвесили, таким же образом пропустили через станок весь табун. Жеребята оказались мельче тех, которые не были в перегоне и зимовали при матках.

Возвращаясь от базов, Домна Борисовна и Степан Прокофьевич приостановились на мосту через речку Биже. Домна Борисовна схватилась за перила. Стоять без опоры было опасно: дувший порывами ветер мог сбросить в воду. Кивая в пыльную муть, поглотившую холмы и курганы, она сказала:

— И все-таки спасение от наших бед там. Только там, на полях. В табунах, как бы ни старались, мы ничего не сделаем.

— Вы до сих пор думаете, что я не хочу сеять, — сказал Степан Прокофьевич. — Я сгоряча бахнул. Чтобы иметь добрых коней — прежде всего их надо кормить. Хорошее коневодство требует хорошего полеводства. Это не нуждается в доказательствах. Но на авось больше не сею.

— А как же?

— Я слишком хлебороб, чтобы выбрасывать втемную двадцать тысяч пудов отборных семян. Лучше скормлю их. Там ли… — он махнул рукой в сторону полей, — здесь ли… — показал вниз, на речку, — но где-то мы должны найти выход… А такое хозяйство, как сейчас, нетерпимо. Завтра сможете поехать со мной на Опытную станцию?

— Смогу.

12

«Газик» мчался во весь мотор. Было прохладное чистое утро. Стихший за ночь ветер не успел еще разыграться и напылить. Поглядывая по сторонам, Степан Прокофьевич расспрашивал шофера Тохпана, куда идут повороты от большака, чьи земли раскинулись вокруг, что зеленеет вдали — всходы или трава.

Слева на горизонте показалась кривая зеленая полоска нового оттенка.

— А это что?

— Тополя на Опытной станции.

— Ты не проглядел поворот?

— Его нет, ездят через город.

— А прямо на тополя?

На Опытной станции до сих пор вспоминают первое появление работников конного завода. В самую сушь на главной аллее сибирских бальзамических тополей вдруг появился дряхлый, с брезентовым верхом «газик», весь зашлепанный свежей грязью. Шел он важно, медленно, как на торжественной церемонии, но вода в радиаторе почему-то клокотала, и оттуда валил пар. Дойдя до пересечения главной аллеи с другой, «газик» остановился. Из него вылезли три человека, тоже все в грязи, под стать своему экипажу.

Шофер немедленно занялся мотором, Домна Борисовна начала чистить свое пальто, Степан Прокофьевич подошел к тополю и нагнул ветку. Он разглядывал ее, нюхал, перебирал маленькие первые листья.

У этого перекрестка аллей — контора станции, столовая, колодец. Скоро вокруг Лутонина собрались любопытствующие: «Откуда взялся? Грязен, будто вечно жил в болоте».

— Скажите, куда мы заехали? — спросил Лутонин.

— В ХОСОЗ.

— Переведите на русский язык!

— Это на русском, но можно и перевести. ХОСОЗ — Хакасская Опытная станция орошаемого земледелия.

— Удачно заехали. Можно, значит, помыться.

У кого-то невольно сорвалась шутка:

— Как предпочитаете: из умывальника или прямо в арыке?

— За арык благодарю, уже наплавались.

Приезжих провели в столовую. Они умылись, счистили, насколько удалось, грязь, потом Лутонин сказал:

— Теперь давайте знакомиться. Вы, значит, ХОСОЗ, а мы из конного завода.

Управляющая делами станции направила их в сад, к старшему научному сотруднику Анатолию Семеновичу Дробину.

— Там увидите. Он очень приметный, — сказала она. — Узнаете сразу.

Домна Борисовна и Степан Прокофьевич ушли в сад. Тохпан остался чинить «ракету», как называл он свою машину.

Шли по дороге, надвое рассекавшей сад. Справа в шахматном порядке стояли яблони, слева — ряды вишен, смородины, крыжовника, малины, ежевики. Иногда встречались одинокие дубки, липы и какие-то незнакомые деревья.

Был конец апреля. Сад только что начал распускаться. Недавно выбравшиеся из почек листья еще не успели расправиться, позеленеть и были пронизаны нежной желтизной.

— Сад, настоящий сад! — твердил Степан Прокофьевич, оглядывая его и не видя ему края.

Домна Борисовна вторила:

— Замечательный. Здесь такой — даже не верится.

По саду время от времени медленно проплывал ласковый ветер, обдавая то запахом черной смородины, особенно душистой в эту пору, то ароматом бальзамических тополей.

И на дороге и по сторонам было немало всяких людей: одни окапывали яблони и кусты, другие что-то высаживали, иные с лопатами, цапками и граблями куда-то спешили.

Вот повстречалась еще группа рабочих. Среди них стоял такой крупный седой бородатый старик, что все кругом, и сами не маленькие, казались подростками. В руках у него была высокая и толстая, как посох, бугорчатая темная палка, которой он чертил на пыльной дороге и объяснял чертеж рабочим.

«Он», — решил Лутонин и сказал:

— Здравствуйте, Анатолий Семенович!

— Здравствуйте! — старик ничуть не удивился, что его узнали. — С кем имею дело? Чем могу служить?

— Покажите вашу станцию.

— Что именно? Станция большая.

— Всю. И расскажите, как это у вас тут, — Лутонин покивал головой на тополя, яблони, — как все это получилось. Расскажите с самого начала.

— Потрудись, друг, найди Ивана Титыча и скажи, чтобы взял лошадь и подъехал в сад, к дежурке, — попросил одного из рабочих Анатолий Семенович.

— Будет сделано, — и он быстро зашагал в поселок.

— Покажите от самого Адама! — еще раз попросил Лутонин.

— Можно и от Адама, наш Адам близко.

Вышли на окраину сада. Он был огражден рядами высоких тополей и кленов. За деревьями — голубовато-тусклые, с короткой щетинистой травой, будто остриженные под машинку, холмы, котловины, увалы, курганы; качаясь как пьяные, бродят пыльные вихри, саженными прыжками мчатся перекати-поле. Знакомая картина.

— Вот наш Адам, — сказал Анатолий Семенович. — Пятнадцать лет назад это же было и на месте станции.

Деревья, ограждающие сад, стояли двумя полосами, меж которых тянулся канал, полный бегущей воды. Анатолий Семенович предложил пройтись по степному берегу канала. Здесь, у внешней — ветроударной — стороны лесного ряда, немилосердно крутило; не зная, куда деваться, ветер бешено набрасывался на деревья, выл, хлопал, налетал вихрем на вихрь, хватал путников крепкой медвежьей обнимкой, то не пускал вперед, то, наоборот, так свирепо толкал в спину, что невозможно было остановиться.

— Какой вредный… — сказал Лутонин, хватая на лету сорванную с головы фуражку.

— К сожалению, многие еще не знают, какой вредный. — Анатолий Семенович взял Лутонина и Домну Борисовну под руки: так было легче противостоять неожиданным и диким налетам вихрей. — Для многих это только неудобство: пыль лезет в глаза, в нос, хрустит на зубах. А на самом деле — бедствие. Каждый порыв ветра безвозвратно уносит толику мелкозема и влаги — расхищает плодородие наших почв.

На очередном шлюзе перебрались через канал обратно в сад, за полосу лесозащитных насаждений. Сад по-прежнему тихо, безмятежно поколыхивался, не ведая, что рядом с ним буря.

На вороном жеребце, запряженном в дрожки-бегунки, лихо подкатил коренастый пожилой человек с рыжевато-седыми длинными усами. Одет он был в брезентовый костюм и высокие резиновые сапоги.

— Рабочий сказал: вас трое. Я себе думаю: да я четвертый — коню хорошая нагрузка, и не взял кучера. Четверо управимся как-нибудь с одними вожжами. Первым кучерить начинаю я. — Он выпятил и без того внушительную грудь, раздвинул локти. — Каков кучер?

— Говоря откровенно, кучер из вас получился бы не хуже инженера: что грудь, что спина, что зык — самые кучерские. Промашку сделали. — Анатолий Семенович всем кивнул: — Знакомьтесь! Наш инженер по поливу Иван Титыч, главный хакасский водяной, безошибочный глаз — ватерпас. Не надо ему никаких нивелиров. Прищурится, посмотрит и пошел: «Веди арык за мной! Веди смело!» Сколько раз проверяли — ни на сантиметр не ошибся. Вся орошаемая Хакассия знает: как пошел Иван Титыч, так пойдет и вода. Он ее на гору завести может.

— Н-но… н-но… — заворчал смущенный Титыч.

— И заметьте, человек без всякого специального образования, на станцию поступил рабочим. Всего достиг здесь. Своим талантом.

— Однако довольно хвалить, — сказал Иван Титыч, окончательно сконфуженный; он и так был румян, а тут раскраснелся — вот кровь брызнет. — Должен поправить вас: я уже не главный водяной, а лапоть. Вот у меня помощник есть, хакас Миша Коков — парнишка двадцати лет… вот у него глазок… где нашим!

«Как же хороша, богата жизнь! Везде, в любом деле свои споры, соревнование, таланты и знаменитости», — подумала Домна Борисовна.

Все уселись на бегунки.

— Куда ехать? — спросил Дробина Иван Титыч.

— Предоставим выбор гостям.

На станции было разностороннее хозяйство: поля, огороды, парники, молочная ферма, птичник, пасека…

— На поля, — сказал Лутонин, и в памяти всплыли неоглядные однообразные массивы: черные, зеленые, в дымке цветения, спелые, сжатые, тучные, голодные, в радостном шуме работы, в белом саване снега. «Поля, поля! Нет другого, что так же волновало бы человеческое сердце, как вы, оплаканные и воспетые поля!»

Бегунки застучали колесами на мостике через оросительный канал. Этот стук вывел Лутонина из задумчивости.

— Приехали, — сказал Иван Титыч.

Здесь были совсем иные поля. Ленты молодого леса и оросительных каналов размежевали их на множество небольших участков. Одни из участков уже зеленели всходами, на других пахали, боронили, сеяли, поливали. Среди привычных машин были незнакомые, и делали они что-то непонятное. Станция, как учреждение опытное, разводила многие сорта пшеницы, овса, ячменя, кукурузы, сахарной свеклы, огурцов, помидоров. Сев был разный: поздний, средний, ранний, с поливом, без полива, по стерне… Лутонина особо интересовало, когда сеять колосовые и как охранять поля от выдувания и суховеев.

Анатолий Семенович сказал, что на поливных землях можно сеять до июня, успеет и вырасти и созреть: лето в Хакассии долгое, солнечное; на богаре сеять что ни раньше, то лучше, а для защиты от ветров надо сажать лес.

— А будет расти он без полива?

— Уже растет. Иван Титыч, поверните на богару!

Богарный участок лежит у границы Опытной станции. Дальше на сотню километров раскинулась совершенно нагая — без единого деревца — степь. По южной стороне участка, против особенно злых суховейных ветров, посажена лесная полоса.

Ехали вдоль опушки этой полосы.

— Что в степи невозможен лес — вреднейшее заблуждение, — говорил Анатолий Семенович, кивая на стройные ряды молодых сосен и берез. — Возьмем к примеру нашу Хакассию. Люди живут здесь тысячи лет и все время лес рубят, ломают, его вытаптывает скот, палят пожары. Никто не воткнул прутика, а только сводят, сводят… И все-таки он есть до сих пор. «Невозможен», — бессовестный, злостный поклеп на природу. Его «рубаки» выдумали, — старик вызывающе оглядел своих спутников: кто не согласен? Но здесь противников не было, и тогда, сжав кулаки, проговорил в пространство: — За тысячи лет раздели родную матушку до пупа.

Некоторое время он сидел молча, нахмуренный, грозный, неприступный. Потом сказал с удивившей всех после «грома» нежностью в лице и голосе:

— А если к нему не с топором, а с любовью; не рубить, а сажать, холить… Какие зашумят боры! Дубравы!

Домна Борисовна попросила Ивана Титыча остановиться:

— Я хочу поглядеть лесок поближе.

— Убеждайтесь! Убеждайтесь! Неподдельный.

Она встала меж сосенок и березок помериться с ними ростом. Деревья были изрядно выше ее.

— Сколько им лет?

— Двенадцать.

— Росленькие.

— Больше требовать стыдно. Их ведь донимают и зной, и суховеи, и морозы, и бураны. Они принимают на себя первые, самые свирепые удары степных стихий. И, как видите… — Анатолий Семенович тоже встал среди деревьев. — Уже меня переросли. И другим еще помогают: хлеб, овощи, да все около них гораздо лучше растет.

— Совсем не поливаете? — спросил Лутонин.

— Ни разу. Перед посадкой за год натыкали хворосту. Зимой поднабрался тут снежок, а едва растаял, мы тотчас же, в мокрую землю, посадили лес. Затем он постарался уже сам: корни запустил — не скоро найдешь, где конец; иную зиму кругом голо, снег вроде и не падал, а здесь всегда сугробик.

Поехали дальше. Лесная полоса кончилась.

— Теперь покажем клеверок, — сказал Анатолий Семенович.

— Клевер? — обрадованно удивилась Домна Борисовна: она знала, что в большей части степной Хакассии клевер не растет, хотя трудились над ним много. — Как же удалось вам?

— Сам пришел!

— Са-ам?

— Да-да. Сколько раз сеяли — все впустую. Упорно не хотел расти, а потом, где и не думали сеять, вдруг появился.

Бегунки остановились у лесной полосы, обрамляющей оросительный канал. По берегам в нескольких местах весело зеленел клеверный трилистник.

Домна Борисовна спросила, откуда он мог взяться. Анатолий Семенович показал своей палицей на юг и запад:

— Там, в предгорьях Саян и Кузнецкого Алатау, в пойме и на островах реки Абакан, клевер — не редкость. Переселился оттуда.

— И как удачно попал — именно к вам, на станцию.

— Он знает, где встретят его с почетом, — пошутил Дробин, затем объяснил неожиданное появление упрямца: — Вода, ветер, птицы постоянно несут клеверные семена из предгорий в степь. Перекочевали, наверно, уже миллиарды семян, другие миллиарды были высеяны человеком, но все они погибли из-за плохой почвы и слишком жесткого климата. И только здесь, под защитой лесной полосы нашли впервые то, что любят. Великое переселение увенчалось наконец победой.

— Я хочу уточнить, — сказал Степан Прокофьевич. — Если их миллиарды, они, надо думать, побывали везде.

— Определенно. И не раз. Целыми армиями.

— Почему же уцелели только здесь?

— Клевер — очень нежное растение. На наших полях уживаются почти все злаки, а клевер никак. И поливаем его и удобряем — все равно гибнет. А сюда вот забрался сам. И что интересно — десять лет назад сеяли его на этом самом месте, тогда погиб.

— Чудеса какие-то, — заметила Домна Борисовна.

— А чудотворец — лес. Вокруг себя он так переделал почву, климат — в зной притеняет, на зиму прикрывает снежком, что клеверу лучше и не надо. Нынче должен зацвести. Косить не станем. Весь на семена. — Анатолий Семенович отвесил Домне Борисовне церемонный поклон: — Получайте, граждане, новый хакасский клевер!

— Замечательно! Необыкновенно! — воскликнула она. — Первый килограмм семян — наш.

— Это глядя по тому, кто первый проведет воду и посадит лес. Без этого клевер не будет расти, и семена давать не будем.

— Нам в таком случае ничего не достанется, — печально вздохнула Домна Борисовна. — У нас нет орошения.

— Я думаю, что у лесных полос он приживется и на богаре. Там взамен полива будет снег. Главное, сажайте лес: на полях, на покосах, на пастбищах, по берегам озер, рек, по оврагам. Если только одну десятую наших степей залесить, они станут раем.

Поехали смотреть парники, скот, пасеку.

После развалин и пожарищ, оставленных войной, после изрытых окопами и снарядами, заросших бурьяном полей видеть этот уголок земли, устроенный любовно, вдохновенно, было таким наслаждением для Степана Прокофьевича, вместить которое — казалось — мала грудь. Какая музыка — пчелиный гуд на пасеке! Какой трепет охватывает все тело, если провести рукой по шелковистому прохладному ковру пшеничных всходов. А главное — везде вода: в магистральном канале идет вровень с бортами, множеством ручьев бежит через поля, огороды, сады, обнимая каждое дерево; журчит на улицах, во всех дворах.

— Завидую вам, радостно завидую! — он показал в сторону, за лесок, где среди полей сверкали под солнцем зеркала озер. — Тоже ваши?

Иван Титыч глянул туда, потом резко осадил коня и начал ругаться:

— Чтоб им захлебнуться в этих озерах! Чтоб их на тот свет отправили в мокрых штанах! — Он повернулся к Лутонину: — Можете забирать все эти озера! Дарю! Анатолий Семенович, «Засуха» опять плавает. Опять поливает диким напуском[11]. Придется ехать туда.

— Не мимо же, — проворчал Дробин.

Уж как не вовремя напустила «Засуха» озера, но оставить их без внимания — разумелось само собой — нельзя.

Вот где пригодились кучерские способности Ивана Титыча. И показал же он их! Вороной, наверное, горько сетовал на судьбу, что она уродила его конем.

С Опытной станцией соседствует колхоз «Долой засуху!». Везде, кроме официальных документов, его называют просто «Засуха», это пошло издавна, когда в колхозе еще не было искусственного орошения.

Въехав в «Засуху», Иван Титыч закричал во весь зык:

— Председатель! Бригадир!

Появился счетовод и сказал, что председатель в городе, а бригадир на поливе. Иван Титыч пожелал бригадиру: «Чтобы ему не вернуться оттуда!» и погнал Вороного дальше. Искать полив не надо было, он сверкал большим и все расширяющимся озером. Около озера топтались два человека — один, должно быть, поливальщик: на плече у него лежала лопата — признак этой профессии; другой был без лопаты, — что он тут делал, сразу не поймешь.

— Закрывай воду! — нахлестывая Вороного, кричал издалека Титыч. — Останови! Закрывай, дьявол, мокрушник!

— Кто? Чего орешь?

Титыч решительно свернул на посевы пшеницы, поравнявшись с поливальщиком, выхватил у него лопату и побежал вокруг озера, выкрикивая какие-то новые проклятия. Между тем из канала через пролом в борту на поле шла и шла вода, озеро продолжало шириться. Наконец Титыч добрался до пролома, но закрыть его, остановить воду даже ему, главному водяному, оказалось не легко. Он бросал в пролом землю лопату за лопатой, — а вода размывала, уносила ее.

Вернулся он весь мокрый, снизу до пояса выкупался в воде, а сверху, тоже до пояса, в собственном поту, бросил лопату и начал молча вытирать лицо носовым платком. Все было подумали, что дело так, молчком, и обойдется, но Иван Титыч думал по-другому, вытер пот, подозвал поливальщика и спросил:

— Ты у меня учился?

— У вас, дядя Ваня, — пролепетал поливальщик, безусый паренек. — В прошлом году окончил курсы.

— Справка об окончании есть?

— Есть.

— Отдай!

— Она дома.

— Завтра принеси ко мне на станцию. — Иван Титыч, говоривший пока тихо, глухо, вдруг закричал, топая ногами: — Ты у меня не учился. Ты ничего не кончил! Сколько раз говорил я: «Такая вода — мертвая вода». — Он плюнул в озеро. — Мертвая! Было поле — станет болотом. Комары, малярия.

— Дядя Ваня!.. Ваня-дядя!.. — бормотал оробевший поливальщик. — Не я напустил. Бригадир велел.

— А ты не слушайся! Дурак твой бригадир!

Тот, другой, что стоял без лопаты, дернулся. Титыч заметил это, обратил внимание, что вид у него чистенький, начальственный, и догадался, кто перед ним.

— А-а… ты велел… Давно в бригадирах? Второй день. Ну, и последний. Я тебя сперва заставлю вылакать все это озеро, а потом выкину из бригадиров.

— Ишь нашелся начальник! У нас общее собрание есть.

— Над тобой есть, а над водой нет. Над водой другое собрание — наука. Да чего с таким разговаривать! — Титыч сел на бегунки; поворачивая коня, еще раз встретился глазами с бригадиром и поливальщиком. — Справку не носи, сам приду к вам, — сказал поливальщику. — А ты распускай ремень! Скоро эту хлябь лакать будешь, — сказал бригадиру.

Тот мелконько, трусливо захихикал.

Пустив коня шагом, Иван Титыч пересел лицом к спутникам и начал изливать свое возмущение:

— Хлопот мне с этой «Засухой». Сколько раз толковал: вот так поливай, вот так; сколько раз брался за лопату, показывал, — все равно гонят «мертвую». И не в одной «Засухе», с поливом по всей области большая куролесица: перельют, недольют, где совсем пусто, а где плавать можно, делают не вовремя.

— Что же так? — спросил Лутонин.

— Полив — дело тонкое, с ним надо истово. Это не все понимают. Места здесь засушливые, дожди вроде манны небесной, и народ сыздавна привык, что вода не может быть лишней, вредной, она везде, всегда в любом количестве хороша. Долби, сверли, что наука доказывает другое; и хорошее хорошо, когда оно в меру, вода есть и «живая» и «мертвая», а у них это в мозгу никак не усядется, все не верят, про себя все думают: побольше полить, авось будет понадежней. И так вкоренилось, — долго еще корчевать придется.

Когда вновь выехали на поля Опытной, Степан Прокофьевич сказал, что он, пожалуй, тоже набедокурил — нырял со своим «газиком» по каналам.

— Да, могли борта попортить, — встревожился Иван Титыч. — Надо поглядеть.

Свернули на след, оставленный «газиком»; борта одного канала были помяты, но не опасно, даже Иван Титыч отнесся к этому с шуткой:

— Однако наш канал больше намял вам бока, чем вы ему. В другой раз не связывайтесь!

— Наоборот, хочу крепче связаться. Нельзя ли сообразить что-нибудь вроде вашего и на конном заводе? У нас же триста тысяч га, можно сказать, пропадают.

— Нам бы из них тысчонку, — завистливо сказал Титыч.

— Триста тысяч? — переспросил Анатолий Семенович, потом забормотал, покачивая своей большой головой: — Триста тысяч… Если бы по сто пудов с га — тридцать миллионов. Я шестой десяток доживаю и все не могу надивиться: какая же благодатная страна у нас, Иван Титыч, нельзя нам, никому нельзя стареть.

— Я изо всех сил стараюсь.

— Дела-то сколько! Триста тысяч на одном только заводе. К сожалению, этот клад не подвесишь к нашему каналу — далеко. И горы: вода не пойдет туда даже за Иван Титычем.

— Там есть свои реки, — сказал Лутонин.

— Реки? Какие?

— Биже и Камышовка.

— Биже и Камышовка… реки? — усмехнулся Анатолий Семенович и замолчал.

Степан Прокофьевич почувствовал себя пристыженным: каким, должно быть, несусветным глупцом выглядит он со своими реками. Но Дробин вдруг сказал:

— Иван Титыч, надо посмотреть их.

— А мы когда угодно.

Тохпан отвел «газик» на ремонт в слесарно-механическую мастерскую машинного парка Опытной станции, и пошел в сад искать Лутонина и Домну Борисовну. Но их уже не было там. Из глубины сада разливалась песня. Тохпан подумал: «Где песни — там и молодежь», — и направился туда.

Пели девушки-садовницы под навесом около дежурки. Они сидели рядком. Перед ними лежали пучки длинных тополевых прутьев. Девушки разрезали их садовыми ножами на черенки.

— Зачем это? — спросил Тохпан.

— Сажать.

— И вырастут? — Он никогда не сажал деревьев.

— Вся главная аллея выросла из черенков.

— Скоро?

— Лет в десять. Тополь — гонкое дерево. За один год он так вырастет, что человеку не вырасти и за всю жизнь.

Немного погодя Тохпан сидел рядом с девушками, в левой руке держал тополевый прут, в правой, быстро разрезая его, сверкал садовый нож.

Изрезав все пучки, какие были под навесом, девушки завернули черенки в мокрые рогожи: иначе черенки быстро подсыхают по срезу и плохо укореняются. Затем принесли новые пучки. Заготовляли их осенью, зимой, ранней весной и хранили в погребе, чтобы сберечь от высыхания и задержать ненужное пока пробуждение жизни.

Черенков нарезано достаточно. Девушки разделились парами и пошли сажать. Сперва натягивали шнур, затем вдоль него одна из напарниц граненым штыком делала ямки, а другая сажала в них черенки. Посадив, она обминала ногой вокруг черенка землю.

Тохпан попробовал все — натягивать шпур, делать ямки, сажать черепки.

По главной тополевой аллее опять торжественно шел «газик». Гости возвращались домой. Кроме них, в машине сидели Иван Титыч и его помощник Миша Коков. Провожала уезжающих кукушка. Она куковала в саду, где-то среди яблонь, — впрочем, никогда не угадаешь, где они кукуют.

— Кукушка?.. Здесь, в степи, кукушка!.. — удивилась Домна Борисовна. — Иван Титыч, слышите?

— Есть, есть, кукует.

— Это же лесная, боровая птица.

— А чем тут плохо ей? Давно живет. Теперь соловья ждем.

— Говорят, соловей не любит Хакассию, здесь нет его.

— А у нас, на Опытной станции, будет, — отчеканил Иван Титыч.

13

Глазомерный талант Миши Кокова Иван Титыч открыл во время игры в бабки.

В каждом месте у ребятишек свои любимые игры: где «чиж», где «лапта», где «мяч». А в Хакассии — «бабки» и «бараньи лодыжки». Любовь к этим играм установилась тут с давних пор, вероятно потому, что сторона степная, скотоводческая, хакасы много едят мяса, и бабки с лодыжками — самые доступные игрушки. Играть в них хакас начинает с колыбельного возраста — завопит почему-либо малыш, а матери качать его, напевать ему некогда; пороется она в котле с мясом, выберет гладенькую интересную косточку и даст малышу. Он сперва пососет косточку, а потом залюбуется ею и начинает играть.

Миша Коков был страстным любителем бабок и лодыжек, они вечно погромыхивали у него в карманах. Играл он замечательно и годам к тринадцати на всю округу приобрел славу непобедимого.

В это время его отец, работавший в одном совхозе, перевелся на Опытную станцию орошаемого земледелия.

Целый день ехали Коковы по безводной степи. Когда они добрались до Опытной, лошади, увидев канал, свернули к нему и начали пить. Неподалеку станционные мальчишки играли в бабки. Миша подошел к ним полюбопытствовать.

— Играешь? — спросили его. — Ставь!

Миша поставил и выиграл, поставил еще и снова выиграл; пока лошади пили, почти все бабки оказались у него. Надо было ехать дальше, а выходить из игры на половине, когда есть большой выигрыш, — неудобно, и Миша отдал его обратно.

Новичок понравился старожилам: мастак на игру и не жадный, они собрали свои бабки и пошли за ним. В тот же вечер Миша обыграл всех лучших «битоков», какие были на Опытной станции.

Но не всякий успех приносит радость. Так получилось и у Миши: больше его уже не зазывали в компанию, когда просился сам, не пускали, и даже если подходил только поглядеть на игру, ее прекращали: смеяться пришел, как мы мажем.

Чемпион очутился в тоскливом и, казалось, безнадежном одиночестве. Он пробовал играть сам с собой — было нестерпимо скучно; решил несколько разучиться, чтобы сравняться с другими, — это оказалось трудней, чем научиться; он заранее обещал проигрывать, но такая игра, лишенная подлинного соревнования, и выигрыш, полученный без труда, вроде подачки, никого не соблазняли.

Тогда Миша предложил игру без проигрыша и выигрыша:

— Поиграем, а затем каждый возьмет свои бабки обратно.

— У-у-у… Неинтересно, — зашумели ребята.

Но Миша все-таки уговорил их попробовать: играют же люди в шашки, в шахматы и не уносят домой выигранные фигуры.

Игра в бабки по-новому оказалась даже интересней, чем по-старому: шла она с прежним жаром, а кончалась без обиды и убытка, играть могли все одной компанией, слабые учились у сильных и догоняли их.

Однажды к играющим подошел Иван Титыч. Бил как раз Миша Коков и весь большой кон вынес из круга одним ударом.

— Молодец! — похвалил его Иван Титыч

— Он лучше может! — закричали ребята, гордясь своим чемпионом.

Игра продолжалась. Низенький, худенький, на вид самый младший из всей ребячьей компании, Миша Коков играл на редкость ловко и красиво: то одним сильным ударом разбрызгивал весь кон, как стаю шустрых воробьев, то выклевывал бабку за бабкой.

Важный человек Иван Титыч, который распоряжался всеми водами Опытной станции, тут загорелся ребячьей игрой больше, чем они сами.

— Сыграй-ка для меня по заказу! — попросил он Мишу, сам поставил кон так, что, казалось, немыслимо выбить хотя бы одну бабку, не задев другой, и начал заказывать: — Эту, эту.

…Искусственное орошение полей — дело большой точности. Не зря мелиораторы говорят: «Воду не обманешь». Все постоянные сооружения — каналы, арыки — прокладываются при помощи инструментальной съемки орошаемого пространства. Но, кроме них, в поливном хозяйство существует целая сеть сооружений временных — поливных борозд, валиков, которые всякое лето, а иногда при всяком поливе проводятся заново. Эту сеть обычно делают на глазок рабочие-поливальщики. Если она сделана плохо, вода слишком зальет понижения и оставит сухими повышения, — тогда хлеб в одних местах высохнет, а в других вымокнет. Поэтому от поливальщика в первую очередь требуется хороший глазомер.

Иван Титыч, подготовивший за свою жизнь не одну сотню поливальщиков, давно заметил, что искать их надо среди мастеров на глазомерные игры: бабки, лодыжки, городки, мяч… Хороший игрок будет хорошим поливальщиком.

Кон за коном, самые труднейшие, Миша выбивал без промаха. Наконец Иван Титыч убедился, что такая меткость не случайна.

— Да-да, глазок… и рука… удивительные, не видывал, — проворчал он и поманил Мишу: — Иди-ка, иди ко мне! Я сейчас надеру тебе уши. Нехорошо так обыгрывать товарищей.

— А мы без проигрыша! — зашумели ребята.

— Все равно иди! — Инженер достал из кармана большое яблоко и подал Мише: — Получай! А вам, ребята, поменьше.

Оделив всех яблоками, он сказал, чтобы ребята отнесли свои бабки домой, захватили лопату и шли за ним в поле.

— Устрою вам экзамен.

— Какой, дядя Ваня?

— Глаза проверю.

В поле Иван Титыч выбрал участок, который, казался идеально ровным, и спросил ребятишек, где тут самое низкое место. На первый взгляд ребята решили, что везде одинаково.

— Нет. Поверьте мне, что нет. Глядите зорче!

Приглядевшись, ребятишки указали почти все по-разному.

— Теперь проверим…

Иван Титыч раскопал борт канала, лежавшего окрай поля. Извилистым ручейком по полю побежала вода. Одно из указанных мест она обошла стороной, другое захватила, но не осталась там, а побежала дальше. Остановилась она и начала разливаться озерком по низинке, указанной Мишей, и уже оттуда — по всему участку.

— Ну, быть тебе, парень, мелиоратором, поливальщиком, — сказал Мише Иван Титыч. — Учиться надо, не все играть. Нельзя такой глазомер на одну игру растратить.

И потом начал брать Мишу с собой в поля, развивать у него интерес к орошению, тренировать глазомер. После школы-семилетки Миша поступил в мелиоративный техникум и окончил его с такими оценками, так хорошо показал себя на практике, что Опытная станция пригласила его в помощники Ивану Титычу.

Когда Лутонин вернулся домой, у Нины Григорьевны невольно вырвалось:

— Где же ты вычучкался так? Надо иметь особый талант.

Степан Прокофьевич был точно слеплен из земли и потом густо посыпан каштановой пылью хакасских дорог.

— Еще не этак, а глубже, до самых кишок. — Он склонился над плевательницей и сплюнул тоже каштановую слюну.

Увидев, что за мужем входят незнакомые люди, Нина Григорьевна продолжала, обращаясь к ним:

— Как решились вы ехать с таким красавчиком? Вид у него явно неблагонадежный. — Она засмеялась и быстро, но крепко поцеловала мужа.

— Видок и у нас подозрительный, — сказал Иван Титыч, оглядывая себя и Кокова. — Пыль, она без выбора пылит.

— Ну, жена… — поначалу можно было ждать, что Лутонин скажет что-то очень важное, он и хотел: «Скоро и здесь будут леса, сады, кукушки, соловьи», но подумал: «Не слишком ли рано рассыпать такие обещания?» — и сказал: — Заводи баню!

День был на исходе и осмотр речек отложили до утра.

Вечером на конный завод приехал секретарь райкома партии Николай Васильевич Чебодаев — коренастый, смуглый, темноволосый и темноглазый хакас лет тридцати пяти, несколько прихрамывающий после ранения, одетый в серый плащ военного образца.

Недавно пронесшийся ураган в некоторых местах сильно попортил посевы — где оголил невзошедшие семена, где совсем умчал их — и Чебодаев выяснял размеры бедствия. Хотя из конного завода не жаловались, но, оказавшись по соседству с ним, он решил заехать и туда.

Чебодаев в своей работе крепко держался таких правил: не ждал, когда люди придут к нему, а шел к ним сам; если от людей не было ни просьб, ни жалоб, ни других заявлений о себе, что некоторые работники считают признаком благополучия, Чебодаев, наоборот, начинал тревожиться и спешил к молчальникам; большую часть времени он проводил в мастерских, гаражах, на полях, пастбищах, молотильных токах — вообще там, где люди трудились.

Сначала Чебодаев думал пробыть на конном только часок-два: спросить, как подвигается сев, много ли набедокурил ураган, и ехать дальше. Но, узнав, что коневоды замышляют постройку оросительной сети, что с Опытной станции приехали люди для обследования водных источников завода, он решил заночевать.

Район у Чебодаева был животноводческий, с небольшими посевами и совершенно не имел оросительной сети. Чебодаев добивался, чтобы и его район включили в областной план оросительных сооружений, но пока безуспешно: в первую очередь орошали районы зерновые.

Тут Чебодаев, что называется, вцепился в Ивана Титыча и Мишу Кокова — время перевалило уже за полночь, а он все расспрашивал: какие существуют способы искусственного орошения, влияние его на урожаи, о последних работах Опытной станции.

Степан Прокофьевич то и дело пускался в мечтания: если возможно орошение, он заведет, устроит… готов был собрать в свою степь все прелести земли.

Осмотр начали с Биже, на берегу которой раскинулся Главный стан конного завода. Речонка была разливистая, быстрая, но мелкая. Иван Титыч хмурился и ворчал с неудовольствием:

— Дебит… дебит… С этим дебитом воды далеко не уплывешь.

— Год-то нынче какой… — пытался выгородить речонку Лутонин.

— Вы не сбивайте меня, — осадил его Иван Титыч. — Год, год… Здесь такой не последний. Лучше-то будет ли, нет ли, а хуже — сколько угодно.

Он выбрал самое узкое место, где Биже переливалась из одной котловины в другую и где был старый деревянный мост.

— Придется, Мишенька, поплавать.

Оба подтянули голенища своих высоких резиновых сапог и пошли под мост, в воду. За ними Чебодаев, Лутонин и Домна Борисовна. Иван Титыч строго глянул на нее:

— А вы зачем… Простудиться? — Она была в невысоких полусапожках.

— Я в самую глубь не полезу, — отозвалась Домна Борисовна.

Начали рассматривать отметки, сделанные водой и ледоходами на берегах, на сваях моста.

— Мелеет речонка, мелеет, — ворчал Иван Титыч, показывая на неясные, стертые временем отметки прежних лет: — Раньше во-он куда поднималась, а теперь ниже почти на метр.

— Отчего это? — спросил Лутонин.

— От разного может быть. Скорей всего, что леса вырубили. Здесь не всегда была такая чисть. Я сам видел другое: в котловинках, долинках, на полдневной стороне холмов — степь, а на полуночной — частенько лесок, кустарник. Ну, снег и держался… Теперь ему зацепиться не за что, а ветры ужасные, он и летит в тайгу. Здесь в степи осядет только по оврагам. С чего же быть воде!

Наконец Иван Титыч решил, что заниматься рекой довольно. Все выбрались на берег и долго в обе стороны — выше и ниже моста — осматривали речную долину. Хмурь постепенно сбегала с Ивана Титыча, его лицо становилось добрей, светлей, речь мягче и не так отрывиста.

Исходив долину площадью в несколько километров вдоль и поперек, вернулись к мосту. Там скопилось много народу. О приезде мелиораторов было уже широко известно, и все, кто мог, спешили к речке.

— Где будем разговаривать — здесь, в конторе? — обратился Иван Титыч к Чебодаеву и Лутонину.

— Здесь. Им ведь тоже интересно знать, — отозвался Чебодаев, кивая на народ.

— Еще бы!.. — зашумели в толпе.

— Ну, хозяева, слушайте! — Иван Титыч подкрутил обвисшие усы, на лице у него появилось многозначительное выражение: — Слушайте и не падайте в обморок!

— Здорово хотите огорошить? — встревоженно перебил его Степан Прокофьевич.

— Я не знаю, чего ждете вы от нас: мало ли, много ли.

— За все скажем спасибо.

— Тогда обрадую. Речонка, конечно, не того… — он поморщился. — Зато рельеф замечательный.

— Как по заказу, — подхватил Коков.

— Вообще, наша Хакассия с умом устроена. — Иван Титыч не спеша повел довольным взглядом по холмам и котловинам. — Для скота — высотки, для хлебов — низинки. Все рядышком и одно другому не мешает. Какая, к примеру, благодать эта долинка!

У моста, где речка пробуравила гряду холмов, долина была шириной с деревенскую улицу, а выше и ниже сильно раздвигалась. Иван Титыч кивнул на узкое место:

— Заткнуть это горлышко, и по одну сторону готов пруд, по другую можете поливать. Плотника нужна совсем небольшая, воду будут держать естественные борта.

Все взволновались:

— И большой пруд?

— Скоро ли будет?

— Сколько можно полить?

— Мишенька, пофантазируй! — попросил Иван Титыч. — Ты по этой части ловчей меня.

Коков выдвинулся вперед и сказал:

— Вот здесь, рядом с мостом, стройте плотину.

— Приблизительно здесь, — поправил его Иван Титыч. — Потом это установим инструментально.

— Выше плотины — само собой, пруд.

— Велик ли? — спросил Лутонин.

— Установим тоже инструментально.

— Не такой большой, но глубокий, — добавил Миша. — В плотине будет водослив. Можете поставить мельницу, электростанцию. От водослива пойдет канал. Примерно так, за мной.

Миша Коков, с мальчишески задорным и улыбчивым лицом, долго топтался, на что-то прицеливаясь то одним быстрым глазом, то другим, словно был нежным инструментом, который требует хорошей установки, а затем пошел вниз по течению менаду рекой и поселком.

— Подождите! — крикнул Лутонин. — А в поселок? Забыли поселок.

— В поселок не зайдет, — отозвался Миша, не оборачиваясь.

— Почему?

— Вода — не таракан, на стену не полезет, — ответил Иван Титыч за Кокова, которому теперь было не до разговоров. — Зачем на горе строились?

— А плотина… — не унимался Лутонин. — Поднять воду на уровень поселка.

— Река мала, и рельеф долины не позволит. Иди, иди, Миша! Правильно идешь, — одобрял Титыч. — Правильно!

Миша все шел и шел, за ним Иван Титыч, контролируя его, потом Чебодаев, Лутонин, Домна Борисовна и все прочие.

— Куда идет он? — волновался Лутонин, видя, что Коков уводит воображаемый канал дальше и дальше от поселка.

— Правильно, правильно! — покрикивал Титыч.

Остановился Миша почти в километре от поселка. Впереди была широкая плоскодонная котловина.

— Тут можете заводить поля, сады, огороды, что вам угодно, — сказал Миша, кивая на котловину.

— Большие?

— Гектаров триста — четыреста, пожалуй, все пятьсот.

— Пятьсот? — недоверчиво переспросил Лутонин, не ожидавший и половины этого.

Но Миша подтвердил.

— Этак мы наберем целую Волгу! — воскликнул Степан Прокофьевич. — Пятьсот здесь, да на Камышовке столько же, да все прочие маленькие реки… Какой-нибудь ключ, который теперь попусту бежит, глядишь, польет гектаров десять — пятнадцать… Сможет?

— На это совсем небольшой ключ способен: вода — она упорная, неустанная, — отозвался Иван Титыч.

— А пятнадцать гектаров — уже хороший сад.

— А ключей у нас… — и все начали называть ключи.

— Однако вы — народ жадный, вас не скоро обрадуешь, — сказал Иван Титыч, посмеиваясь. — То не было ни гроша, то подавай им рубль-целковый. Ну-ну, в добрый час! Нам эта жадность по душе.

Повернули в Главный стан. На мосту собрались новые люди. Они остановили Кокова и начали просить:

— Прогуляйтесь и с нами. Нам тоже интересно.

И Коков повторил рейс.

Камышовка течет в высоких берегах среди беспорядочного скопища холмов, делая множество петель. Места, куда предполагалось вывести воду, лежат за холмами. Определить, на какой петле выгодней сделать плотину и пруд, где проложить канал, было не легко. Между Иваном Титычем и Мишей, работавшими до этого согласно, как один человек, тут возник жаркий спор. Иван Титыч доказывал, что пруд надо сделать на нижней петле и канал проложить обходной, вокруг холмов; Миша отстаивал пруд на самой верхней петле и канал прямой, тогда строительство обойдется дешевле.

— Ты, Мишенька, загибаешь, — убеждал своего помощника Иван Титыч.

— Наоборот. Загибаете вы, — возражал Миша. — Ваш канал будет в два раза длинней моего.

— Зато он возможен, а ваш — одно предположение. — Иван Титыч попорхал руками над головой Миши и добавил: — Ваш — только приятная греза. Ты, дружок, дал маху. Вода не пойдет здесь.

— Как еще побежит!

— Куд-да? — Иван Титыч фыркнул.

— За мной, — уверенно сказал Миша. — Пройдемтесь еще разок.

Они стояли у верхней петли, откуда Миша проектировал начать канал. Около них, не вмешиваясь в разговор, стояли: Чебодаев, Домна Борисовна, Лутонин, Тохпан и один рабочий.

— Пройдемся, если вы не хотите уступить так, — согласился Иван Титыч.

Коков пошел, огибая один из холмов; следом шел рабочий с белыми колышками под мышкой; потом Иван Титыч и все другие. По временам, не оборачиваясь и не останавливаясь, Миша выкрикивал:

— Отметить!

И тогда рабочий вбивал в его след колышек.

Пока огибали первый холм, Иван Титыч утвердительно поматывал головой и приговаривал:

— Верно. Правильно.

Обогнув холм наполовину, Миша перешел на другой, примыкающий боковым выступом к первому.

— Вон как… — удивился Иван Титыч. — Но это не надежно: выступ узок, и вода скоро размоет его.

— А мы пропустим ее в трубу, — отозвался Миша.

По склону второго холма он вышел в распадок, который вел прямо в котловину, назначенную для орошения. Дул сильный ветер, гоня из котловины бурую пыль. Голые каменистые стены распадка, сложенные из гладкого, будто отполированного плитняка, ослепляюще сверкали под солнцем. От этого сверканья и пыльных вихрей все казалось зыбким.

Иван Титыч и все другие были уверены, что Миша идет уже не под гору, как надо воде, а в гору. Выйдя в котловину, он остановился и сказал:

— Вот так.

— Не пойдет. — Иван Титыч даже притопнул. — Вы обманулись в распадке. Там каверзное освещение.

— Верно, каверзное. Но обманулся не я, а вы.

Чтобы убедить в этом Ивана Титыча, Миша предложил вернуться тем же следом, просмотреть распадок с другой стороны. И едва вступили в него, всем опять начало казаться, что они поднимаются в гору.

— Неужели я обманулся? Вот номер! Даже самому весело, — приговаривал Иван Титыч, идя следом за Коковым и поминутно подкручивая потные обвисающие усы.

Прошли весь маршрут в обратном направлении.

— Ну, как? — спросил Миша своего озадаченного учителя.

— Пожалуй, ты прав. — И Титыч начал бранить освещение. — Предательское. Издевательское. Надо же так: куда ни сунься, везде будто в гору.

Лутонин спросил его, сколько может полить Камышовка.

— Пахоты примерно как и Биже.

— А лугов?

— Смотря по тому, каких. Естественных — раза в четыре, в пять больше, чем пашни. Этим лугам дать только один полив, и поднимется такая травища — не продернешь косу. Верных пятьдесят — шестьдесят пудов сена с гектара.

— Это вот находка! — воскликнул Степан Прокофьевич, обводя всех радостным взглядом.

— Да-а… — отозвался Чебодаев, покачивая головой с неопределенным значением. — Находка-а… Но чего тут больше — радости или печали, не знаю. Завод-то существует двадцать лет, и находка все время была у нас перед глазами. А заметили ее только сегодня. Но теперь не выпускайте из рук. Рукава так!.. — резким движением он поддернул один из них до локтя. — И за дело! Беритесь крепче, смелей!

…Машина катила по берегу Биже. Чебодаев уезжал из конного дальше. Несколько перегнувшись через борт, он внимательно и задумчиво оглядывал речонку: и вот такая каплюшка, где повсюду виден донный песок, может орошать пятьсот гектаров… А в районе десяток таких, есть и покрупней.

Чебодаев был местным уроженцем, неплохо знал реки своего района, теперь мысленно сравнивал их с Биже и думал: «Надо посмотреть еще раз. Не откладывая изучить, какие у них оросительные силенки. И в дело их, все в дело!»

Вместо однообразных степных котловин, сменявших одна другую, воображение Чебодаева рисовало голубые пруды, пшеничные, овсяные, картофельные и всякие другие поля, цветущие сады.

14

К раскольным базам начали подходить маточные табуны. Затем пригнали трех прирученных кобылиц из рабочего состава; их пасли в стороне, не давая присоединиться к табунам.

Урсанах, встречавший табуны, дал знать Степану Прокофьевичу и Домне Борисовне, что все готово, ждут только их. Степан Прокофьевич выехал на буром жеребце Кондоре, которого выбрал по совету Орешкова для верховой езды. Зоотехник подметил в коне и всаднике общие черты: оба сильны, мускулисты, с твердой поступью, и был очень доволен, что соединил их.

По дороге к Степану Прокофьевичу пристал Застреха. Он был большой конелюб, особенно любил коней в те моменты, когда они вовсю выкладывали свою дикую, неукротимую силу. Против домика Домны Борисовны всадники остановились. Она махнула им рукой и крикнула:

— Поезжайте! Я пешком.

За время работы на конном заводе она научилась верховой езде, но не любила ее. Трудно было подниматься в седло, во время езды уставала сильно спина, ноги, а больше всего не нравилось, что нельзя спокойно, обстоятельно поговорить с человеком: верховые кони не любят ждать — дергают поводья, переступают.

— И пешком можете с нами, мы не собираемся вскачь, — отозвался Степан Прокофьевич.

Она вышла, взялась за стремя его седла. У нее была привычка, разговаривая, брать собеседника за руку, за плечо.

— Пошли-поехали, — сказала она, отворачиваясь от пыльного вихря. — Опять задуло. А ночью установилась такая тишь. Весной здесь самые неожиданные переходы — ночью заморозки, днем тридцать градусов тепла, среди полного затишья вдруг ураган. Весна вроде осени. Осень, наоборот, тихая, теплая, ясная, зеленая — вроде весны.

— Тоже бывают прелести, — вставил Застреха. — В прошлом году весь ноябрь пылил такой ветрище… Сплюнешь — летит шматок грязи.

— Ноябрь — уже зима. Зиме полагается быть немножко неуютной.

— Если бы немножко… — пробурчал Застреха.

— А в общем, очень неуютно? — спросил Лутонин Домну Борисовну.

Она никогда не подводила такого итога и отвечала не спеша:

— Здесь много солнца. Все дни в году с солнцем.

— Так-таки ни одного пасмурного дня? — спросил недоверчиво Лутонин.

— Редко, чтобы весь день было пасмурно. Хоть ненадолго, а все равно прояснится. Здесь хорошее небо, высокое-высокое. — Она посмотрела вверх. — Глядишь в него и сам будто становишься выше. — Опять налетел порыв ветра; чтобы побороть его, Домне Борисовне пришлось крепче ухватиться за стремя. — Здесь во всем такая сила. Начнет припекать, задувать, морозить — только держись. Начнет расти, цвести — что ни день, все неузнаваемо. Потом этот простор… никакому великану не будет тесно, — и заключила: — Я вжилась, мне нравится.

У первого база их встретил Орешков в своем редко сменяемом белесом пыльнике. Затем подъехал Урсанах, сказал:

— Мы начинаем, — и взмахнул шапкой. — Осторожно, не горячись! — крикнул он табунщикам.

Табунные кобылицы, хотя и считались не дикими зверями, а домашними животными, имели имена, родословную, были записаны в разных книгах, гуляли с жеребцами благородной крови и в себе носили немало этих кровей, но жили тем древним порядком, какой установился у лошадей до вмешательства человека: рождались и всю жизнь проводили под открытым небом, не зная ни стойла, ни узды. Нрав у них был опасный, звериный. Предупреждая табунщиков, Урсанах думал еще и о другом: многие из кобылиц жеребы, и пугать и гонять их вредно.

Два табунщика с разных сторон не спеша начали подбираться к кобылице, пасшейся с краю табуна. Занятая едой, она не сразу заметила их, а заметив, вздернула голову, храпнула и кинулась в табун. Но табунщик корпусом своей лошади загородил ей дорогу. Она хотела обойти его и натолкнулась на другого табунщика. Кобылица вставала на дыбы, кружилась, ржала, храпела, цокала зубами, но ее все-таки оттеснили к мирно пасшимся рабочим кобылицам. В их компании она постепенно успокоилась.

За первой кобылицей тем же способом выделили из табуна другую, третью, четвертую. Кони обычно неохотно расстаются с табуном. Особенно много задала хлопот сплошь вороная, без единой отметины, как спелая ягода черемухи, красавица-трехлетка Заметная. Конский молодняк — будь жеребчики, будь кобылки — чаще всего держится по двое. Дружки рядом пасутся, вместе играют, чешут друг друга. Хорошо, когда эта дружба совпадает с планами людей. Но у Заметной не совпала. Сама стройная, крутобокая, огненно быстрая, с легкой головой на гибкой лебединой шее, подругу она выбрала неповоротливую, грузную, с короткой шеей и большой головой. Их решили разъединить: Заметную сдать в косяк к Фениксу, чтобы закрепить в потомстве ее достоинства, а подругу — к жеребцу другого экстерьера, чтобы исправить в потомстве ее недостатки.

Когда к ней подобрались табунщики, Заметная прянула от подруги, но услышала ее голос и кинулась обратно, ударив грудью и оттолкнув мешавшего ей табунщицкого коня; потом, как ни отпугивали Заметную и криком и кнутами, она все тесней жалась к подруге. От их перебежек, от криков табунщиков все кони пришли в волнение.

К Урсанаху подскакал красный, потный, уже замотавшийся молодой табунщик Боргояков и сказал, сильно кривя лицо — оно было все в шрамах, — обнажая стальные зубы и картавя:

— Надо плюнуть на них. Оставить под конец. — У него был тот резон, что когда весь табун поделят на косяки и загонят в базы, на просторе легче разлучить упрямых подруг.

— Плюнь… Она тебе потом так плюнет — и казенные зубы выставит! — резко сказал Урсанах. Он твердо держался правила: если конь бунтует, надо немедленно усмирить его, выбить дурь, пусть знает, что нельзя бороться с человеком; не выбьешь — конь осмелеет, может пустить в ход копыта и зубы. — Готовь аркан! — приказал он Боргоякову.

— Которую ловить? — спросил табунщик.

— Заметную.

Для сортировки было безразлично которую, но для воспитания следовало наказать заводилу.

Когда Боргояков отъехал, Лутонин спросил Урсанаха, кто изуродовал парня.

— Поцеловал дикий конь копытом. — Старик покрутил головой. — Страшное было дело: все зубы вон, лицо набок, мамку позвать не может. Целое лето вылежал в больнице.

Подружек выгнали из табуна на простор. Боргояков приготовил аркан. Завидев эту страшную штуку, памятную им с того времени, когда их таврили — сперва чуть не задушили, потом мучили каленым железом, — кобылицы позабыли о дружбе и прянули в разные стороны. Спасение всегда представлялось им в гуще лошадей, и одна кинулась в табун, а другая, Заметная, в косяк, чего и добивались от нее. Арканить не пришлось.

— А… каналья. Вот ты чего не любишь! — крикнул ей Боргояков.

Из косяка, когда его подобрали весь, рабочих кобылиц вывели, а остальных загнали в баз. Кони, желая вернуться к табуну, ходили цепочкой вдоль изгороди, отыскивая выход. Урсанах, зайдя осторожно в баз и стараясь не спугнуть кобылиц, — тогда они собьются в кучу, где ничего не заметишь, — внимательно осматривал, нет ли у них хромоты, ушибов.

Орешков рассказывал Лутонину про косяк: число голов, кровность, чем руководились, подбирая их в одну семью, какого ждут потомства. Слушая, Лутонин приглядывался к кобылицам, которые все ходили и ходили вдоль изгороди; когда Орешков умолк, он заметил ему:

— Ваши соображения, планы, надежды хороши — не спорю. А вот кони тощеваты.

— Как не быть тощими, если всю зиму жили без подкорма, одной тебеневкой[12]. И теперь не лучше. — Зоотехник начал сердито тыкать пальцем вниз, на выеденную прошлогоднюю траву, сквозь которую молодая едва пробивалась первыми шильцами. — Много ли ущипнешь тут! Все равно как на моей лысине.

— При таком харче кони не вывезут ваших планов, — добавил Лутонин.

— Сплошь да рядом так и бывает. В прошлом году завод не выполнил плана. И нынче не велики надежды.

— Павел Мироныч, цыплят считают по осени, — сказал Застреха. — Не пугайте Степана Прокофьевича прежде времени.

— Наоборот, пугайте самым страшным. — Лутонин нахмурил темные густые брови, точно сам приготовился кого-то пугать. — Стреляйте из всех пушек, выпускайте всех зверей. Стерпим как-нибудь. Хуже будет, когда начнут бить из засады. Ну, Павел Мироныч, продолжайте.

— Если нынче, как и в прошлом году, ни дождинки не выпадет — мало того что всю зиму жили на одной тебеневке, и летом будут впроголодь.

— Какие же они после этого герои! — воскликнул Лутонин.

— Не так уж плохи?! — обрадовался Орешков.

— Говорю, герои. И голод. И жара. И мороз. И жажда. — При этом он каждый раз резко взмахивал рукой. — И уходец, откровенно говоря… — глянул вопросительно на Орешкова.

Тот ответил:

— Уходец частенько мачехин, гоняют да кричат — и все.

— Другие давно бы висели на веревках, — продолжал Лутонин, — а эти даже играют, взлягивают. Поглядим, что дальше… Домна Борисовна, нехорошо получается: мы все — по-барски, в седлах, а вы — бедной странницей, пешком. Садитесь! — занес ногу, чтобы выпрыгнуть из седла.

— Сидите! — сказала она, отмахиваясь. — Скоро пойдем туда, отдохну, — показала на домик-вагончик, в каких живут табунщики, трактористы, косари, жнецы, работая вдали от постоянного жилья.

Здесь вагончик был поставлен для всяких сборов и раскомандировки табунщиков на время работы в раскольных базах.

Отделили еще два косяка.

— Как эти? — спросил Орешков.

— Таким орлам да настоящий бы корм… — Степан Прокофьевич крепко сжал кулаки, будто сдерживая огненного бегунца. — На клеверок бы их, на клеверок.

— Напрасно огорчаетесь, кони совсем не худы. Они ведь табунные, сухость, легкость — их свойство, — сказал Застреха, — их достоинство.

— Вы хотите сказать, что им лучше и быть некуда?

— Конечно, могут быть и лучше.

— Вот и жалко, что могут, а не стали.

Эти слова Застреха воспринял как упрек себе и решил, что Степан Прокофьевич думает отыграться на нем, — когда у него случится провал, он поднимет хай: Застреха оставил завод без кормов, заморил поголовье. Застреха то и се. «Все его подковырки неспроста, у них да-а-лекий прицел. Это артподготовка».

На самом деле Степан Прокофьевич не думал ничего подобного, и если у него был прицел, то самый безобидный: пока Застреха рядом — поглубже заглянуть в его придирчивый, изворотливый ум и вытянуть оттуда что-либо полезное.

Вернулись к первому базу, спешились. Немного погодя, закончив подбор последнего косяка, подъехал Урсанах с бригадой табунщиков.

— Мы готовы, — сказал он, поглаживая бороду. — Давайте ваших жеребцов.

— Молодежная? — спросил про бригаду Степан Прокофьевич, оглядывая юные лица, еще горевшие азартом опасной, но увлекательной работы.

— У нас все бригады молодежные, выделять не приходится, — ответил Орешков. — Если уж выделять, то стариков. Это, кажись, не принято, получится вроде инвалидной команды.

Лутонин поманил табунщиков: сюда, поближе! Они подъехали.

— Будем знакомы, ребята! Кто у вас бригадир?

Из круга табунщиков выдвинулась Аннычах.

— А-а… вон кто. — Среди одинаково молодых и загорелых лиц Степан Прокофьевич не сразу узнал девушку, одетую в табунщицкий наряд мужского фасона, как и вся бригада. — Мы знакомы, но еще раз! — и протянул ей руку. — А кто главный табунщик?

Подъехал Боргояков.

— Давно табунишь?

— Пятый год. Я большой пошел, тринадцати лет.

— Есть и такие, кто раньше твоего начал?

— Колька Смеляков десяти, — и Боргояков показал на мальчишку с очень приметным, будто раскрашенным для сцены лицом: на темно-коричневой, почти черной от загара коже лежали две белые-белые полоски бровей.

— Одиннадцати, — поправил Смеляков, — до полных одиннадцати всего двух недель не хватало.

Теперь ему было пятнадцать. И по росту и по корпусу нельзя было дать этого; однако, здороваясь, Лутонин почувствовал в его руке мужскую крепость, — руки у табунщиков цепкие, сильные, как у слесарей и кузнецов, — в быстрых ребячьих глазах увидел взрослую серьезность.

— Все-таки двух недель не хватало, значит, было десять. Ты не плутуй! — с ласковой строгостью сказал Лутонин. — В седло-то сам забирался?

— В седло… — По лицу парнишки мелькнула неопределенная улыбка, в которой было и печальное, и веселое, и стыдливое. — В седло — сам: в степи подсаживать некому.

— А из седла?

— Расскажи, как из седла путешествовал! — зашумели табунщики.

— Не один я, вы тоже путешествовали. — Смеляков взбычился и заворчал глухо и сердито, по-стариковски: — Дурака ищут, пореготать захотелось. Рассказывайте сами про себя.

— А ты про всех, все одинаково катались, — настаивали табунщики.

— Вот пристали. И чего нашли, кому интересно? — заговорил парень, пофыркивая в сторону надоедливых товарищей и косясь на Лутонина с таким выражением: что тут рассказывать, посуди сам, но все-таки рассказал: — Когда большие отбыли на войну, в табунщики стали принимать всех без разбору: парнишек, девчонок. Ну, пришел и я. Урсанах говорит: «Вот тебе конь. Седлай». Высоченный мерин. Седло ему я только до брюха поднял, а дальше не могу. Изо всех сил тужусь — не могу. Заседлали мне. Карабкаюсь, а мерин глядит на меня: какая, мол, тут мошкара лезет? Раньше он здоровенного мужика возил. Ну, кой-как забрался. А мерин цоп меня за штанину и сдернул.

— Штаны? — раздался насмешливый голос.

— Всего меня. Спустил, как с горки.

— А с меня полштанов, — раздался тот же голос. — Лопнули они. Сижу я в седле — одна нога в штанах, другая — по колено голая. Сперва этого мерина мне давали.

— Что же он так? — спросил Лутонин. — Злой был?

— Не злой, а привыкший к одному человеку. Здесь много таких, привыкших. Ну, залез я снова, — продолжал Смеляков все с тем же выражением: не стоит рассказывать, ничего нет интересного. — И мерин снова цоп. Залезал я, залезал, а все на земле. Тогда Урсанах распорядился заседлать кобылку Маму. «И если, говорит, и на этой не усидишь — езди верхом на палке». Опять лезу. Кобылка вроде мерина глядит на меня серьезно так: «Откуда ты взялся? Такого я не возила». А я уговариваю ее: «Мама, Мамочка, не трогай». Послушалась. Поехали. Урсанах идет рядом и подбавляет мне духу: не трусь, мол, в седле нет маленьких, все одинаково большие, высокие. Поговорил он и отстал, а я уехал. Ну, и все, табуню.

Под Смеляковым была дымчатая, тонконогая, очень поворотливая кобылка, все время настороженно косившая глазом на Лутонина.

— Это она и есть, твоя Мамочка? — спросил он и протянул к кобылке руку, чтобы погладить.

Но Смел яков быстро отвел руку:

— Товарищ директор, отойдите!

— Что так? — удивился Степан Прокофьевич.

— Не ударила бы. Мамочка шибко строгая, кроме меня, никого не признает.

15

Табунщики уехали обедать.

— И сто шагов, а все-таки не желаем пешком. Нар-ро-дец, — проворчал Застреха.

— Вы о ком? — спросил Лутонин.

— О нашей молодежи. — Застреха кивнул на ускакавшую бригаду. — Взгромоздятся на седло и… родную матушку позабыли. Шапки не ломят, пешеходу не скажут: «Давай багаж подвезу», одно знают — нахлестывать.

— Не все, не все такие, — запротестовал Павел Мироныч. — И нельзя судить по одним шапкам… Старшему, скажем Боргоякову, тринадцать лет, младшему, скажем Смелякову, десять. А мы такую пару к табуну. Видеть надо было. Вы не видели, вы приехали, когда эти… эта… — Павел Мироныч заколыхался от волнения, язык у него начал спотыкаться. — Когда мошкара эта уже в наездников выросла. А я видел — всю войну с мошкарой работал. Слыхали? Слышали Смелякова? — он приступал то к Застрехе, то к Лутонину. — Усадили его в седло, по головке погладили и в степь. Одна у нас надежда: кобыленка под ним умнущая, сама распорядится. В степи буран, воют волки, табун полыхается, а такой вот Колька всю ночь один. Где-то та-ам, та-ам… за холмами, верст за десять, другой — такой же Колька. Найди его!

— Ох, сколько было с ними всяких происшествий! — продолжал Орешков. — Поставили того же Кольку к годовалым жеребчикам. Изо всех коней годовички, пожалуй, самые беспокойные для табунщика. Любопытны донельзя — все знать хотят, во все нос суют. А глупы: увидят мышь — полыхнутся, увидят волка — к нему. Трава была густая. Наелись жеребята, и пошла у них игра, беготня. Не успел наш Колька оглянуться — жеребята, все двести голов, разбежались на двести дорог; самого крайнего чуть видно. Колька за ним. Догнал и видит: машет над травой чей-то хвост, длинный, пушистый, в рыжинку, вроде лисьего. Махнул — пропал, махнул — пропал. И раз от разу подальше-подальше: не то убегает, не то приманивает. Жеребенок идет за хвостом. Кольке тоже интересно: чей хвост, — и едет за жеребенком, не торопится заворачивать его. Кобыленка фыркает, беспокоится, да Кольке ни к чему это, ему хвост интересней. Вдруг вместо хвоста объявился целый волк, а рядом — другой. Подскочили к жеребенку один справа, другой слева — и погнали. А кобыленка у Смелякова натренированная на волков, раньше на ней волчатник ездил, большой любитель — брал он волков без оружия, одним арканом. Загорелось в ней ретивое, и пошла она во все свои атмосферы.

Я как раз объезжал табуны. Вдруг слышу: орет кто-то благим матом, так орет, что и разобраться не могу — человек или поросенок. Тем временем вся картина оказалась передо мной. Впереди скачет жеребенок, за ним два матерущих волка, потом дымчатая кобыленка, распласталась в ленту, вот-вот наступит волкам на хвосты, а в седле мотается Колька и орет-орет. Тут подвернулись табунщики и одного волка хлопнули. Другой уметался.

«Чего орал?» — спрашиваю Кольку. — «Страшно. Волки». — «Они же не за тобой гнались». — «Все равно страшно».

Успокаиваю его: «В другой раз не бойся, волк человеку не опасен», а сам не приду в себя. Вспомню, как неслась кобыленка — остервенела до последней крайности, как мотался парнишка, — ну прямо дым на ветру, — и опять станет жутко. — Павел Мироныч торопливо передохнул. — А Боргояков, думаете, от шалости сунулся под копыто? Жеребцы подрались, разнимал их. По двенадцати часов в день дежурили при табунах. Измерзнут, издрогнут все, дома сразу в постель. И домой-то иные не попадали по неделям. Кругом степь да ветер, кони да волки. Нельзя судить по одним шапкам. А по делу надо прямо сказать — наша мошкара спасла нам завод. Да и теперь попробуйте-ка обойтись без нее. Не выйдет.

— Да-да. Поглядишь назад — и удивительно, как наши ребятишки выдержали, как не разбежались. Расплакались бы: не пойдем! И что бы мы тогда?.. — Домна Борисовна беспомощно развела руками. — Что бы?..

— Бывало, плакали, — сказал Орешков.

— Но поплачет, а потом и пойдет, сам пойдет. Поглядишь на него, и хочется крикнуть: «Вернись!» — Она сделала руками движение, каким прижимают к груди горькую головушку.

Урсанах глубоко вздохнул — и без того маленький, узкогрудый, стал на некоторое время еще меньше, еще уже в груди. Он знал гораздо больше, чем Орешков, Домна Борисовна и вообще кто-либо другой, что пережили молодые табунщики в годы войны. К нему в первую очередь стучатся табунщицкие дела, невзгоды, заботы, печали и радости, — все, что творится в степи. О многом перемолчал он тогда, не хотел вспоминать и сейчас: не беда, что ушла старая вода.

— Нельзя, конечно, забывать и шапки, — продолжал Орешков.

— Я о том и говорю, — встрепенулся Застреха.

— О том, да не так. Наша молодежь оборвала свое детство, юность, ученье и пришла помогать нам. Это надо вернуть ей! А мы, ничего не вернувши, лезем в амбицию: «Почему не ломите шапки?» — Орешков достал носовой платок, по размеру и по ярко-пестрой расцветке более похожий на головной, и начал обмахиваться.

Табунщики вернулись к базам.

— Павел Мироныч, вы закончили или еще будете ораторствовать? — спросил Лутонин.

— Закончил, пора и честь знать: невелик Цицерон, — ответил Орешков.

Тогда Лутонин сказал, чтобы все спешились и шли в раскомандировку.

— Надо потолковать на локотках.

Табунщики недоуменно переглянулись.

— Не знаете, не говаривали на локотках? Сейчас покажу, — и, придя в раскомандировку, он сел к столу, поставил на него локти. — Вот так. А вы садитесь против меня. Поближе, поближе. Смелей, не в гостях ведь, а дома. — Сам расставил скамьи и табуретки с таким расчетом, чтобы хорошо видеть каждого. — Садитесь!

— Локти куда, на стол? — спросил Боргояков.

— Не обязательно, — и Степан Прокофьевич убрал со стола свои руки. — Говорить на локотках — значит говорить по-дружески, по душам, откровенно. — Он пробежал взглядом по лицам табунщиков и спросил: — Как пообедали?

— Сходственно, — ответил за всех Смеляков.

— Что было?

— Да все она — Лапша Лапшевна Лапшева.

Столовая не могла похвалиться разносолами.

«Надо посмотреть», — подумал Лутонин: занятый хлопотами о севе и орошении, он не успел поинтересоваться столовой.

Урсанах назвал бригаде табунщиков ее плановое задание. Домна Борисовна напомнила, что с разбивки маточных табунов на косяки в работе завода наступает решающий весенне-летний период. В это время матки жеребятся и зачинают потомство будущего года. Тогда же обзаводятся детьми исконные враги лошадей — волки, и детные кормящие волчицы становятся самой страшной из всех опасностей, какие угрожают конскому молодняку. От табунщиков требуется неустанная бдительность.

— Каждый год на заводе гибнут десятки жеребят: одних режут волки, других забивают взрослые кони. А за все время, как существует завод, погиб целый полк. Если бы сдать его в армию, и война бы скорей кончилась, и сколько бы людей уцелело. Сегодня он — жеребенок, а через три года взрослый конь, работник, воин. Помните это везде и всегда, как свое имя!

— Можно сохранить всех жеребят? — спросил табунщиков Степан Прокофьевич.

— Трудно, — отозвались они.

— Но все-таки можно?

— Сперва надо успокоить волков.

— Успокоим. Если уж фашистов, Гитлера со всеми его пушками, самолетами, танками смяли под каблук, то волков… — Он презрительно фыркнул. — Ну, договорились?

Табунщики взяли обязательство сохранить всех жеребят.

На этом и закончился разговор «на локотках».

Домна Борисовна ушла в конюшню снаряжать косячного жеребца. Немного погодя в конюшне распахнулись ворота. В их пролете показался золотистый Феникс; выйдя, он глубоко вздохнул, быстро глянул направо-налево, жадно потянул степной воздух, затем высоко, как горнист трубу, поднял голову, заржал громким, по-стальному звенящим голосом и свернул в сторону базов. Его держали два конюха в два повода. Идя, он резко взметывал голову, стараясь вырвать туго натянутые поводья, трепетал весь, от копыт до ушей, и ржал не умолкая. С ближайших холмов ему отзывалось эхо.

Рядом с ним, так, чтобы все время видеть его глаза, шла Домна Борисовна и, когда жеребец начинал рваться, покрикивала:

— Феникс! Феникс! Не буянь. Не то уведем назад.

И конь, привыкший к этому то ласковому, то строгому голосу, заметно стихал.

Кобылицы, заслышав Феникса, насторожились. Некоторые из них прошлым летом гуляли в его косяке, теперь, вспоминая это, столпились у изгороди и начали призывно, радостно откликаться. А те, что не знали его, беспокойно кружились по базу. Огромный, весь трепещущий, со встопорщенным хвостом и гривой, будто крылатый, жеребец, разбудивший своим голосом даже безмолвные холмы, наводил на них страх.

Подойдя к базу, Феникс всплыл на дыбы и хотел перемахнуть через изгородь внутрь база; но конюхи сильней налегли на поводья, осадили его и направили вокруг изгороди показать ему весь косяк. Знакомые кобылицы шли рядом по другую сторону изгороди, обнюхиваясь и перекликаясь сквозь нее с Фениксом: другие подбегали и отбегали; иные поглядывали издалека.

Урсанах, Орешков и Лутонин зорко наблюдали за кобылицами, ловя каждое их движение, всякую нотку ржанья, огонек глаз. Домна Борисовна наблюдала за жеребцом. После двух кругов Феникс так или иначе перезнакомился со всем косяком: с кем обнюхался, с кем перекликнулся, с кем переглянулся. Тогда с него сняли узду и впустили его в баз. Жеребец сгрудил всех кобылиц к воротам — их открыли — и погнал косяк к далеким холмам, где пас уже несколько лет.

Рядом с косяком, справа и слева, ехали два табунщика, которым была поручена охрана. Сзади ехала и шла большая толпа провожающих. Выход конских косяков — то же самое, что первый выгон коровьего стада. Трудно угадать, как поведут себя малознакомые меж собой кони, — бывало, что одни упрямо стремились убежать, другие лезли в драку.

На этот раз все шло по порядку, кобылицы особенно не стремились разбегаться, Феникс собирал их мирно, не применяя зубов и копыт. Только Заметная все оборачивалась и звала подругу. Но та не отвечала: ее как раз в это время перегоняли из табуна в косяк, в страхе за себя она забыла про подругу, и Заметная продолжала идти без сопротивления.

Метров через сто провожающие остановились.

— Счастливый путь! — крикнул Урсанах уходящим табунщикам.

Они оглянулись. Тогда им начали махать шапками, шляпами, руками. Потом провожающие вернулись к базам.

Следующий косяк увел новопородный «хакас» буланой масти Абакан.

Часть вторая

Поворот руля

1

Рабочий кабинет Лутонина был полон народу: сам, жена, Домна Борисовна, Иван Титыч, Орешков, Тохпан, Миша Коков.

Степан Прокофьевич разговаривал по телефону с Опытной станцией, просил Дробина, чтобы он разрешил Мише Кокову задержаться на заводе и сделать инструментальную съемку для оросительных сооружений. Затем телефонная трубка перешла к Ивану Титычу.

— Да-да. Есть-есть. Пашни гектаров пятьсот. И луга. Луга! Лев. Ульяна. Григорий. Анна. Поняли? Луга. Им нужно много сена. Сергей. Егор… Сена!.. — зычно кричал он, стараясь перебороть недостатки телефонной сети. — Замечательный рельеф. Можно нынче. И построить и посеять нынче, нынче весной. Надо помочь. Рельеф завидный. Руки чешутся. Сегодня выеду. Ладно. Передам. — И сунул трубку Лутонину: — Говорите спасибо!

Дробин разрешил Кокову задержаться и обещал послать еще нивелировщика.

— Вдвоем быстро провернут. Но вы не дожидайтесь конца. Как только будут основные данные, тут же в «Водстрой», — советовал Иван Титыч. — Теперь у них самая горячка. Поманил и приехали. — Не выйдет. Придется раскачивать.

Еще раз обсудили особенности речных долин, нужды завода в хлебе, в сене и решили приспособить речку Биже для орошения полей и огородов, а Камышовку пустить на луга.

Приехал Аспат Конгаров.

— Должен огорчить, — сказал он, — деды обошли вас наследством. Я осмотрел все крупные источники. Никаких следов древнего орошения.

— Зато мы обрадуем. — Лутонин кивнул на Ивана Титыча и Мишу Кокова. — Знакомьтесь! Обошли деды, сделают внуки.

Иртэн принесла сводку о посевной.

— Я некстати? Может быть, лучше зайти потом? — спросила она, останавливаясь у порога.

— Наоборот, в самую стать. — Степан Прокофьевич глянул, куда бы посадить девушку и Конгарова, но свободных мест уже не было, и пригласил всех в столовую. Там он продолжал: — Именно вас особенно недоставало. Вы нам поможете. Знаете, что мы делаем? Мечтаем. Да-да, мечтаем всей артелью. И, знаете ли, здорово получается. Вы со всеми знакомы? Хорошо. У вас ко мне есть что-нибудь срочное? Нет. Тогда садитесь и помогайте мечтать!

Он коротенько пересказал, что уже намечтали: на Биже и Камышовке соорудить по плотине, один пруд будет орошать пятьсот гектаров пашни, сад, огород, другой — три тысячи гектаров покоса. Можно снимать по шестьдесят — семьдесят пудов сена с каждого гектара. Хватит на все поголовье.

— Мы остановились на этом. Продолжайте! Что может расти в саду, на огороде?

«Шутят, не шутят?» — подумала Иртэн: она не знала еще последних новостей, обвела всех тем взглядом, каким говорят: напрасно строите серьезные лица, ваша шутка не пройдет, я уже раскусила ее, и сказала:

— Все, что посадите. Как в Крыму.

— А без шуток? — спросил Лутонин. — Давайте условимся: мечтать, но от земли и от воды не отрываться.

Иртэн сказала, что особо не отрывается: тепла и солнца в Хакассии не меньше, чем в Крыму; отлично растут арбузы и дыни. Для фруктовых деревьев опасна только зима, но яблони уже научились сберегать: им придают стелющуюся форму и на зиму прикапывают. Если позаняться как следует, можно вырастить абрикосы и виноград.

Иван Титыч посоветовал в первую очередь посадить что-нибудь около прудов. Берега у них будут крутые; если не укрепить, вешние и дождевые воды быстро размоют их, и пруды затянет песком, глиной. Посадить можно любой кустарник.

— Берез, берез! — ратовал Орешков. Он стоял посреди комнаты и покачивал руками, изображая кудрявую тонкопрутую березу, хотя больше напоминал неуклюжий обломок дуба с двумя корявыми суками.

Нина Григорьевна отстаивала своих любимцев — тополя: они стройней, душистей, быстрей растут.

— И все равно не чета березе. Береза — наше, особливо наше русское, неразлучное с нами дерево. Вспомните праздники! Кто первый гость! Береза. А дороги, большаки наши вспомните! Идешь, в руках березовый посошок, и по сторонам березы. Исстари вместе, неразлучно! — Орешков сильно запрокинул голову, как глядят в недосягаемую даль. — Эвон куда ушел русачок со своей березкой!

— Надо и тополей, — упорствовала Нина Григорьевна. — И обязательно ракток. Отдельным густым уголком, специально для соловьев. — Она повернулась к Иртэн: — Вы слыхали, как поют соловьи? Нет. — «Как, должно быть, обидно — молодость, любовь проходят без соловьев, — мысленно убрала из своей юности тополя, соловьев, ракитки по околицам родного села Черноводья и заявила решительней прежнего: — Березы березами, а я за свое!»

Потом на ее лице — в плотно сжатых губах, в нахмуре бровей, в воинственном взгляде — долго лежало выражение: за свое, и не отступлю.

Домна Борисовна хлопотала за местечко под вишневый сад. Эти сады так же крепко вросли в ее память, как у Нины Григорьевны тополя.

— Будет. Будет. Сделаем, — всем одинаково щедро обещал Лутонин. Он медленно, кругами похаживал по столовой, распахнув китель, и был похож на большую птицу в парении.

Мечтали долго, горячо, перебивая друг друга, временами споря.

Этот безудержный поток остановил Застреха. Он мог уезжать — завод был сдан — и пришел договариваться с Лутониным о машине.

— Сейчас едет Иван Титыч. Не возражаете заодно с ним?

— Не имею оснований. Тогда… — Застреха оглядел всех. — Ну, товарищи, как говорится, я отдаю концы.

Все поднялись, окружили его. Он продолжал, кивая то одному, то другому:

— Прошу не поминать лихом.

— За что же лихом-то? К чему такие мрачные мысли? — раздались голоса. — Чего не бывает. Нельзя же вечно…

В минуты расставанья людям свойственно чувство примиренности, всепрощения.

— Ошибки. Ненужные обиды. Стычки. Все бывало. Признаю. Но злого умысла — никогда. — Застреха сделал паузу, взвесил правду своих слов и повторил: — Никогда. Такое обвинение будет несправедливо.

— Никто и не собирается обвинять, — сказал Орешков, строго озираясь: кто, мол, тут задумал такое грязное дело?

— Наоборот, — поддержал Орешкова Лутонин, — я со своей стороны говорю вам спасибо.

— За что же? — удивился Застреха. — Наследствишко оставляю вам неважнецкое.

— Не за то. Чужим наследством жить не люблю. За откровенность. За то, что вы не уехали молчком — разбирайся тут Лутонин сам, — а указали: гляди туда, остерегайся здесь. Большое спасибо!

— И вам спасибо, что обрадовали. А я совсем по-другому представлял ваше отношение. Неутешительно представлял.

Дальше началось: «Счастливо оставаться! Всяческого успеха в вашем новом деле! Счастливого пути! Пишите, навещайте!»

Подошла машина. Иван Титыч и Застреха уехали.

— Продолжаем, товарищи? — сказал Лутонин вопросительно.

Но все уже вернулись из мира грез к действительности.

— Помечтали, и довольно, — заметила Домна Борисовна. — Теперь давайте поговорим о деле!

— Я, наверно, не нужен? — спросил Конгаров.

— Посылать хотела за вами, вот как нужны. Извините, товарищи, если вывалю свои мыслишки комом. Не утряслись еще. — И начала высказывать их: — Перед заводом открылись новые горизонты: возможно орошение, лес, сады, клевер… Легенда о неизбывности засух, недородов разрушена. Надо, чтобы все знали об этом. Надо воспитывать у людей новое отношение к природе, любовь к новым делам, будить, поднимать вдохновение. Надо подготовить хорошую, зажигательную беседу о воде, о лесах. Чтобы всколыхнулись все, — закончила Домна Борисовна, затем кивнула Конгарову и Кокову: — Я рассчитываю на вас, товарищи.

— В каком смысле? — спросил Конгаров.

— Вы расскажете о древнем орошении. Без машин, без приборов, с одной мотыгой, на глазок люди провели сотни верст каналов. Миша расскажет, как орошают теперь. Иртэн — о влиянии полива на урожай. Я привезла с Опытной хороший материал о лесах.

Решили, что каждый напишет сначала свою часть беседы отдельно, потом их сведут в одно.

Начали расходиться. Прощаясь, Домна Борисовна наказывала:

— Больше души. Без души, как без воды, мертво будет.

Инструментальная съемка подтвердила те предположения, которые Иван Титыч и Миша Коков сделали на глазок. Лутонин выехал в город, в контору оросительных сооружений, хлопотать о строительстве. Угодил он на редкость удачно: строители собрались на совещание и, ожидая еще кого-то, сидели без дела. Приняли его без всякой проволочки, слушали очень внимательно, часто прерывали вопросами, интересовались всеми мелочами, и тем удивительней было Лутонину, что интерес и внимание к тому, что конный завод может избавиться от недостатка кормов, от гибельных перегонов скота, собирать двухсотпудовые урожаи, — какие-то тяжелые, будничные, без радости.

Он перешел к заключительному аккорду:

— Уже нынче, буквально почти завтра можно иметь пятьсот га поливной пашни и три тысячи га покосов. Нынче же…

— Стойте, стойте! — прервали его сразу несколько человек. — Нынче, завтра… Как же это?

— Немедленно приступить к строительству.

Наконец-то пронял он этих людей, все оживились, задвигали стульями, лица расплылись в улыбках, в усмешках, кто-то сказал: «Вот это здорово!» Но оживление было скорее критическое, чем доброжелательное. Начальник конторы нетерпеливо барабанил пальцами по столу, на котором был раскинут чертеж какой-то большой оросительной системы. Выждав тишину, он встал и сказал, энергично кивая в сторону Лутонина:

— Все ясно. Все очень соблазнительно. Куда уж лучше: нынче построить и нынче же снять урожай.

— Это возможно ведь, — обрадовался Лутонин, уже начавший сомневаться в выкладках, какие дал ему Коков.

— Если сделать, как желательно вам: расступитесь все перед моей Биже! — начальник, будто отбиваясь, двинул локтями в стороны.

Все, кроме Лутонина, рассмеялись. Он сказал:

— Вам смешно, а для меня Биже и Камышовка — клад. Фундамент.

— Не Биже смешна, а — извините! — как вы ее в первый ряд пропихиваете, — это весело.

— Обидно же, обидно видеть, что она «гонит мертвую». — Лутонину понравилось это выражение Ивана Титыча. — Топтаться на пустых берегах, а мог бы хлеб расти.

— Понимаю. У меня десятки таких, как ваша Биже, кроме того, два Июса, Абакан и сам Енисей, — и все пока что «гонят мертвую». Не сразу Москва строилась. — Начальник поманил Степана Прокофьевича к своему столу и показал на чертеж: — Теперь мы достраиваем вот этот канал. Заняты — вот… — он несколько раз ударил себя ребром ладони по горлу выше воротника и при каждом ударе повторял: — Вот, вот… Никаких неплановых сооружений не ведем, не можем.

— И это, как говорится, приговор окончательный, обжалованию не подлежит? — спросил Лутонин.

— Добивайтесь, чтобы включили в новую пятилетку. Но учтите: у вас конный завод, а в первую очередь планируют орошение зерновых хозяйств.

— А если мы будем строить сами, на что можно рассчитывать от вас?

— Пока только на консультацию. И только здесь, у нас, без выезда на объект. Видели, что делается во дворе?

— Ничего, кроме лошадей. — Двор был полон верховых и запряженных коней.

— Вот-вот. Расседлать, распрячь, домой завернуть некогда. Прямо отсюда все опять едут на трассу канала. Все заняты до предела. Стройте сами. Верней. Курочка по зернышку клюет, капля точит камень… Знаете?

— Знаю, знаю… — Лутонин помахал рукой, сразу и прощаясь и отмахиваясь от потока наставлений.

— Подождите, — остановил его начальник и стал опрашивать собравшихся, как загружены механизмы; выяснилось, что дней через десяток освободится канавокопатель. — Вот можем дать.

Этого было слишком мало, чтобы помышлять о строительстве в такой срок, какой наметил Лутонин: построить за одну весну и еще посеять.

Он пошел к Рубцевичу. Но едва заикнулся об орошении, тот оборвал его:

— Это не наше дело. Это — «Водстрой».

— Уже был там.

— Напрасно. Вам — коневоду, лошаднику — даже неловко толкаться с орошением, когда зерновики не знают, как просунуться в план. Довольно об этом. Точка! — широкой, как лопата, рукой он хлопнул по столу. — Докладывайте о посевной!

И снова лишь заикнулся Степан Прокофьевич о том, что вытворяет на полях ветер, Рубцевич перебил его:

— Мы ни при чем. Климат. Стихия. Это в сторону. Мне нужен план. Выполняется?

— Перевыполняется. — Лутонин начал рассказывать, как возникло решение ускорить сев. Когда он при этом касался выдувания и орошения, которое завладело всеми его помыслами, Рубцевич предупреждающе, с ухмылкой говорил:

— Пунктик, пунктик.

Через полчаса «газик» был на Опытной. Задумавшегося Степана Прокофьевича при остановке сильно мотнуло вперед.

— Что случилось? — спросил он.

— Приехали.

— Уже? — удивленно заморгал, не сразу узнавая местность.

Из города он выехал с мыслью: «Либо жди, либо делай сам», — и всю дорогу был так поглощен ею, что не заметил ни времени, ни тряски по разбитому проселку, ни прохлады и аромата тополевой аллеи, ничего на всех пятнадцати километрах между городом и Опытной.

— Аа-а, соседушка… — радостно проговорил Иван Титыч, увидев в дверях конторы Лутонина. — Мы тут перекрестили вас в соседушку.

— Не возражаю. Хоть горшком называй, да почаще вспоминай.

Лутонин крепко пожал руки Ивану Титычу, Анатолию Семеновичу и незнакомому человеку, которого отрекомендовали: председатель колхоза «Долой засуху!»

— Вас трудно забыть, — сказал, усмехнувшись, Дробин.

— Это вы правильно: я такой-такой, настырный, въедливый, — отозвался Лутонин, не огорчаясь, не извиняясь, пожалуй, несколько даже радуясь, что он настырный, въедливый. — И уже здорово надоел вам?

— Ни-ни… — Дробин энергично тряхнул огромной ватно-белой бородой. — Речь совсем не о том. Я имел в виду, что… — и почти пропел: — что напоминаете о себе, умеете. И пожалуйста! Мы здесь так и уложили, как это говорилось в старину, что вы нам на роду написаны. Вы и они, — Дробин кивнул на председателя «Засухи».

«Ох, и дипломат же старикан! — подумал Лутонин. — Какого ежа подсунул: надоел ты нам хуже горькой редьки, навязался, как проклятье, вроде этой вечно мокрой „Засухи“, а так подсахарил, что придраться нельзя, надо глотать».

— Присаживайтесь. С товарищем председателем мы скоро закончим и тогда займемся с вами. — Дробин взял из деревянного резного стакана большой синий карандаш, каким метят бревна, — он любил все крупное, — и, постукивая им о стол, начал говорить председателю: — Шефство над вашим колхозом мы возьмем. Но учтите, что шефство — дело двустороннее. Многие из подшефных относятся к шефу, как к дойной корове: шеф, дай, шеф, сделай! А сами сидят сложа лапки. Мы — организация не хозяйственная, никаких «дай» и «сделай» не можем. Мы скажем, что делать, а делайте сами. И слушайтесь! Понятно?

— Понятно.

— Так и скажите вашим колхозникам. Пример да наука. Если устраивает, приезжайте через три дня, договоримся окончательно.

Председатель поблагодарил и ушел.

— Больше не придет, — сказал про него Дробин. — Этот ваш улов, Иван Титыч, неудачный. — И объяснил Лутонину, что Иван Титыч вроде приманки: — Где бы ни побывал, вслед за ним хвост: одни загорятся на сады — просят отводков, саженцев; другие: «Возьмите над нами шефство». Вот побывал в «Засухе», распек при всем честном народе бригадира — и еще новый хвост. Только отпадет этот скоро.

— Почему так? — спросил Титыч.

— Очень уж кисло глядел председатель. Мы, шефы, часто портим своих подшефных: даем, снабжаем, а не спрашиваем, чтобы подшефные и сами развертывались как следует. Надо из помощи сделать поощрение за хороший труд, а у многих — это подачка на бедность.

Анатолий Семенович встал и направился в угол за палкой. Он всегда ходил с ней, она была подмогой для его старых, часто побаливающих ног, чертежным инструментом, когда ему приходилось водить экскурсии и для наглядности вычерчивать на садовых дорожках схемы оросительных сооружений, и барометром его настроения: когда он на работе и вполне спокоен, палка стоит в углу; если начинает волноваться, вешает палку на спинку своего кресла, если взволнован сильно, берет палку в руки и говорит, слушает, постукивая ею.

— Больше не придет. Мало ли было таких, — говорил Анатолий Семенович, пристукивая все чаще палкой. — Настрекочет, насвистит: сад, пруд. А хвать на поверку — вместо сада стоит хворост, вместо пруда — вонючая лужа. Взять на станции посадочный материал да потыкать его в землю — легче всего, можно спьяну. А вот сохранить, вырастить его, обирать тлей и гусениц каждый год, и не по разу, — это пускай другие делают.

Говоря будто совсем не о нем, метил Дробин прямо в Лутонина. Новый соседушка в первую встречу понравился ему своей горячностью, дотошностью, настойчивостью проникнуть в суть дела, но, обманутый много раз, Дробин боялся, что и этот отгорит быстро, и предупреждал его: проверьте еще раз свой «порох».

— Ну, а вы с чем? — Анатолий Семенович резко остановился перед Лутониным.

Тот быстро, по-военному встал.

— Был в «Водстрое». Получил по шапке. Могут только консультировать, и то без выезда на объект. Словом: забирай реку в карман и приезжай к нам.

— Радуйте дальше!

— Был у Рубцевича — и тоже получил по шапке.

— Радуйте до конца!

— Конец у вас. Если отскочу здесь… — Степан Прокофьевич подошел к окну, глядевшему в сад. — С вашего разрешения, — и распахнул его на обе створки: кабинет вдруг стал душен ему.

— И что же вы намерены? — спросил Анатолий Семенович.

— Не знаю. Посоветуйте!

— Трудно что-нибудь новое придумать. В «Водстрое» правильно сказали: им и теперь и потом, долго еще, будет не до вас. А способны ли вы построить сами — вам видней.

— Станция поможет мне?

— Если у вас серьезные намерения, поможет. И не надо реку в карман, приедем на место. Поливное хозяйство требует специальных знаний. Можем устроить у вас курсы, здесь — практику для ваших работников. — Анатолий Семенович окончательно поверил в глубокую заинтересованность Лутонина, а в таких случаях он готов был на все, и продолжал обещать: — Беседы, лекции, опытный участок на территории завода… — И вдруг оборвал себя с досадой: — Разболтался про журавля, когда человеку нужна синица.

Лутонину прежде всего нужны были люди, деньги, машины для строительства, а все другое: семена, саженцы, лекции — уже потом. Но станция строительством не занималась и не могла дать большой помощи.

Анатолий Семенович созвал ученый совет. Согласились сделать проект, смету и взять на себя технический надзор за постройкой, если конный завод будет строить своими силами.

Перед отъездом Степан Прокофьевич зашел в сад. За те несколько дней, в которые он не видел его, сад оделся густой листвой. Яблони с курчавыми кронами и побеленными стволами были похожи на огромный хоровод босоногих девушек в зеленых платьях. Появились новые запахи, запели новые птицы. Но Степан Прокофьевич не старался вникать в эти перемены, сейчас ему важно было одно — что на куске такой же степи, какая у него, вырос сад.

— Уж на что я жаден до воды, а этот соседушка жадней меня, — сказал Иван Титыч, кивая в ту сторону, где шумел убегающий «газик». — У него в голове уже цветет сад, стоит пруд и плавают гуси. Каждую ночь во сне он кушает жареного гуся с яблоками. Боюсь, не прошло бы все одним разговором. А мужик… жалко держать такого на холостом ходу. — Стукнул себя по колену кулаком: — И почему я не «Водстрой»?

2

После того крушения надежд, какое потерпел Лутонин, казалось, остается ему одно — поскрежетать зубами и позабыть об орошении: ведь когда еще наступит очередь Биже и Камышовки — к тому времени, пожалуй, его на заводе уже не будет. Но Степан Прокофьевич не отступал от задуманного.

На взгляд со стороны, было похоже, что у него страшная головная боль, от которой он не находит места. Он то объявлял, что занят, запирался дома и начинал бродить из угла в угол, хватаясь за голову; с лица не сходило судорожное напряжение, каким перемогают боль. Когда Нина Григорьевна начинала допытываться, что с ним, он с досадой отмахивался: «Не приставай! Спугнешь. Расскажу потом». То сзывал людей и начинал придирчиво расспрашивать, что делают они, то ехал на Опытную, где торопил с проектом, то в поля, где торопил с посевом.

— Ты, как видно, решил перещеголять Застреху — укатать и все колеса, и всех колесников, и самого себя, — сказала однажды Нина Григорьевна. — Куда опять?

Степан Прокофьевич только что вернулся с Опытной станции — привез Мишу Кокова с готовым проектом оросительных сооружений — и вновь будто собирался в дорогу. Вид у него был нетерпеливый, с каким делают вынужденную, досадную остановку.

— Ошиблась. Наоборот, откатался. Больше ни-и-ку-да! — он взял из гардероба охапку одежды и немного погодя пришел к Нине Григорьевне переодетым в домашний костюм. — Теперь на диван, жену рядом с собой, — подхватил ее, как младенца, и перенес на диван. — В руки «Войну и мир»… Ты не знаешь, какой роман самый длинный?

— Наверно, будет твой: пятый десяток, а все дуришь, как жених. В голове ветер.

— Вот угадала. И ветер же!.. — обхватил жену за шею и, целуя удивленное лицо — в губы, в глаза, в лоб, говорил: — Ветер, ветер…

Затем попросил ее, чтобы всем, кто будет спрашивать, кроме Домны Борисовны, отвечала, что он занят срочным делом, и сел читать проект.

…Пришла Домна Борисовна.

— Ознакомились? — спросил Лутонин, принимая от нее второй экземпляр проекта.

Она кивнула.

— И как он показался вам?

— Хороший. — Нахмурилась, помолчала, вздохнула и добавила с досадой: — Обидно класть такой в архив.

— Зачем в архив? Будем строить. Я нашел выход: немедленно остановим посевную и займемся оросительной сетью. Тогда у нас будет верный хлеб и корм.

— Хлеб — без посева, каким же это образом? — сказала Домна Борисовна и с огорчением подумала: «Странный человек. То — делаю стоп, не пашу, не сею, то — жми, гони, то снова — стоп».

— Построим плотину, каналы, арыки, потом обарыченную землю засеем. Пятьсот га, урожай по сто пудов с каждого. Это, как говорят картежники, громом не отшибешь.

— Строим, сеем, поливаем, и все нынче? Немыслимо! Несбыточно! — Домна Борисовна невольно шагнула к выходу. — Кругом столько дел, а мы занимаемся фантазиями.

— И все-таки останьтесь, выслушайте! — Лутонин решительно загородил ей дорогу. — Если бы люди не думали о несбыточном, может быть и сейчас еще ковыряли бы землю мотыгой. И мотыгу надо было придумать, и она когда-то была фантазией. Почему невозможно?

— Плотины, каналы не строятся сами собой. Нужны люди, машины, деньги. А где мы возьмем их? И так еле-еле тянемся.

— Мы сделаем поворот руля, один только поворот, — он сделал сильное движение, каким круто поворачивают машину. — Вот так, и бедность станет богатством. Будут и люди, и деньги, и все прочее. Все сделаем сами. Один поворот — и мы с хлебом, с кормом, с прудами, садами, с тополями, березами…

— Не понимаю, какие у вас в голове фокусы, — пробормотала Домна Борисовна.

— Не фокусы, а сама простота. Мы останавливаем посевную. Считайте, сколько освободится людей, тракторов, автомашин, лошадей, телег! — Степан Прокофьевич положил на стол лист бумаги и карандаш. — Пишите! — и начал называть цифры.

Но Домна Борисовна отмахнулась.

— Считай, переписывай, останавливай — барыша от этого не будет.

— Огромный.

— Откуда? Людей, машин не прибавится ведь.

— Время. На поливных землях можно сеять поздней. Мы выиграем месяц. Вот вам и барыш. — Он перечислил людскую, машинную и конскую силу, занятую севом. — Все это двинем на Биже. Недели через три будет готово. Остается целая неделя на полив и посев. Коков говорит, что поливать, а следовательно, и сеять можно раньше, не дожидаясь, когда плотина будет возведена до полной проектной высоты. Ну, как оно теперь? Понятно?

— Я слушаю, слушаю, — Домна Борисовна села на диванчик.

Степан Прокофьевич то присаживался рядом с нею, то начинал ходить и говорил:

— Вы жалуетесь: мало людей, машин. А копнули только в одном месте — и сразу клад. Давайте копнем еще. Вот сенокос… Завод ежегодно скашивал пятнадцать — двадцать тысяч гектаров. Работала целая армия. Вместо косовицы были скачки. На пароконных косилках носились по всей степи, за каждой травинкой.

— Что верно то верно, — согласилась Домна Борисовна.

Не раз видала она эту унылую картину. Жара. Пыль. Над потными лошадьми висит жадный рой оводов. С диким визгом снует у косилки пила, которой нечего резать. Целый день елозит косилка, а поехали сгребать сено — все везут на одной телеге.

— А вместо пятнадцати — двадцати тысяч можно косить только три тысячи гектаров. И сена будет не меньше. И какого сена! Поливного, сочного. Протяни руку и бери, — продолжал Степан Прокофьевич.

— Не слишком ли просто? — заметила она.

— Так и будет, не сложней. Довольно. Отгоняли. Нынче всю сенокосную армию на Камышовку: строй плотину! Отгрохают — тогда польем. Недели через две-три скосим. И никаких особых людей, расходов не надо. Опять же один поворот руля — и в руках у нас новый капитал: пруд, постоянный надежный покос; жеребята и овцы спокойно зимуют на месте, к нашим выпасам прибавятся еще тысячи гектаров. Сенокос станет в пять раз легче. Мы же среди золота ходим!

— И все равно милостыню просим, — заключила Домна Борисовна, вспоминая, сколько было хлопот с покосом в прошлом году: дома косили, косили, и все мало; между тем и косить стало нечего; трава пересохла, тогда кинулись к соседям, обрыскали всю область и кое-как добились покоса за двести километров…

Она пересела к столу, взяла карандаш и сказала:

— Степан Прокофьевич, заводите вашу сказку сызнова. Надо посчитать. Не получилось бы: сорвем посевную и ничего не построим.

Считали и пересчитывали. Домна Борисовна придиралась к каждой цифре.

— У вас, должно быть, неладно с таблицей умножения? — пошутил Лутонин.

Она отшутилась:

— Могу я знать, за что мне будут снимать голову? За одну только компанию с вами — не хочу.

— Вы думаете, что будут снимать? — спросил он.

— Не снять бы самим. Не зная броду, не суйся в воду. Можно так плюхнуться, что пузыри пойдут.

— А все-таки нельзя ли поскорей? Пока мы ворочаем тут мозгами, как жерновами, на полях семена разбрасывают, и река бежит впустую.

Но вот Домна Борисовна отложила карандаш и сказала:

— Я согласна. Но дело не пустячное: отсрочка посевной, ломка плана. Надо обсудить на бюро. Надо согласовать с райкомом, с трестом.

— Все это разумеется само собой.

Тотчас же с вызовом на партбюро направили одного всадника к бригадиру Хрунову и комсоргу Тохпану, которые работали в поле, а другого — к Урсанаху и Орешкову, которые были в степи при табунах.

Бюро одобрило проект оросительных сооружений и постановило просить райком партии и уполномоченного треста, чтобы разрешили изменить график посевной.

Была глубокая ночь. В Главном стане — и по домам и на улице — темно, тихо. У одной только Домны Борисовны светился огонек. Она еще раз проверяла расчеты по строительству плотины, пруда и оросительных каналов на Биже. Завтра с этими материалами ей надо ехать в райком партии, защищать их перед Чебодаевым, может быть перед собранием всех руководителей района.

Она уже давно убедилась, что в проекте и смете все правильно, надежно, и все-таки продолжала беспокоиться, а вдруг где-нибудь приписан или не дописан нолик, вместо минуса поставлен плюс. Этот ошибочный нолик назойливо стоял перед ней зловещей картиной: пятьсот недосеянных гектаров заросли колючими сорняками, берега Биже изувечены недорытыми канавами, грязно-красным глинистым тестом расползалась прорванная плотина, кругом валяются поломанные тачки, телеги. Кладбище легкомысленной, необдуманной затеи.

Откуда-то из-за реки послышался далекий глухой шум, и вдруг загрохотало. Раскат. Другой…

«Неужели гром? Тогда… Ничего этого не надо. Проект и смету в архив. Мишу Кокова домой. Все отставить», — Домна Борисовна захлопнула папку с бумагами и выбежала на улицу. Светила полная, будто надувшаяся и красная от натуги луна; вид ее показался Домне Борисовне насмешливым: поздравляю с дождичком! Через мост перебирался в Главный стан трактор и грохотал плохо закрепленным кругляковым настилом.

— Какая же ты дрянь! — прошипела сама на себя Домна Борисовна. Она вернулась в дом, опять села к столу и сжала кулаками виски. — «Дрянь. Трус. Шумнул трактор, и обрадовалась: „Гром, дождь. Можно не строить“. Когда по две тысячи га забрасывали пшеницей впустую, и бровью не повела, подгоняла даже: так, мол, надо, так все делают — план. А показали: вот тебе верный хлеб. Бери! Тут руки за спину: лучше не возьму. Кабы чего не вышло. Это не по плану, не как у всех. Дрянь. Трус! Разве тебе парторгом быть, руководителем?»

— Мама, ты что делаешь? — спросил младший, шестилетний сын, разбуженный стуком двери, когда Домна Борисовна выходила. — Опять ждешь папу? — Он знал, что мама именно так ждет папу: садится к столу и зажимает руками голову. А ждать трудно, это он тоже знал, и маленькая головенка давно обдумывала, чем бы утешить маму.

— Спи, Ятимушка, спи, — сказала Домна Борисовна, подходя к сыну.

Мальчика звали Митей, но, обучаясь писать свое имя, однажды он вывел его наоборот — Ятим, — решил, что так оно лучше, и гордо заявил всем: «Я — Ятим», — находя в этом слово какую-то значительность.

— Спи, — мать погладила сына, ласково похлопала. — Бай-бай. Я подожду одна.

— А ты не жди, — недетски серьезно сказал мальчик, — тогда он скорей приедет. — По удивленному движению ее бровей вверх и в стороны он догадался, что мать не поняла его, и добавил: — Когда я жду — тебя нет долго-долго, а перестану — и сразу придешь. Теперь я никогда не жду.

— Ладно, не буду и я. — Она горячо поцеловала сына, отошла к столу, раскрыла книгу.

Обрадованный, что успокоил мать, Ятим отвернулся от света и заснул с блаженной уверенностью: скоро вернется папа; надо только не ждать, и тогда все будет скоро.

Не читая и даже не взглянув, что за книга, Домна Борисовна продолжала думать. Парторг! По плечу ли ей? Она не могла упрекнуть себя в лени, беспечности, равнодушии, работала изо всех сил. Недаром же шестилетний Ятим уже научился не ждать ее, уже понял, что мама принадлежит не одному ему. Но стало ли от этого на заводе лучше? Там, где нужно было только одно смелое, новое движение — поворот руля, она «клевала по зернышку». Сама старалась до бесчувствия и всех кругом задергала, а все равно ничего не добилась. Теперь ей было мучительно стыдно за свое предложение перевеять курган земли, недельным трудом нескольких человек добывать пять килограммов пшеницы и не подумать, что рядом уходит впустую целая пшеничная река — Биже. Нелепо, бездарно!

Самое правильное, может быть, уступить место парторга другому и целиком отдаться работе в конюшнях. Она мысленно представила, как это будет. Оросительная сеть на Биже готова. Но зачем-то опять приехали Иван Титыч и Миша Коков. В конторе за полночь горят огни. Там, наверно, обсуждают строительство на Камышовке. Она, приподнявшись на цыпочки, с завистью глядит в высокое конское окошечко на огни конторы. Ее туда не позвали, там она не нужна. Но вот огни потухли. Люди, продолжая не то спорить, не то мечтать — издали не разберешь этого, — расходятся по домам. Но и там — можно догадаться по теням на занавесках — они еще долго разговаривают, волнуются. Куда-то быстро убегает легковая машина.

На крылечке конторы появляется Ионыч. Она торопливо идет к нему и спрашивает, не знает ли он, какое было совещание, куда ушла машина. Ионыч говорит смутную путаницу из случайно услышанного и собственных домыслов. Ничего не узнав, она уходит в конюшни.

«Нет. До этого я не доведу себя, научусь летать», — как клятву, сказала она, обернулась на сына, прислушалась к его дыханию. Мальчик спал. Тогда отложила книгу, отдернула занавеску и, глядя на яркую, почти режущую глаза луну, задумалась о муже.

Она не ждала его. Давно уже было получено извещение, что он убит под Вязьмой во время налета вражеской авиации на госпиталь, в котором он работал врачом. И думала теперь не о встрече, не о жизни с ним, а надо ли еще скрывать его смерть от детей. Для них он был живым и только затерялся где-то. «Возможно, и прав Ятим, что лучше не ждать. Но это тогда, когда есть кого ждать. А так ли, когда ждать некого? Не лучше ли все-таки ждать?» — и ничего не решила.

Рано утром Домна Борисовна и Степан Прокофьевич выехали в районный центр. Когда они прибыли туда, половина городка еще спала: окна закрыты ставнями, занавесками, магазины на замках, тени от домов, лабазов, заборов во много раз больше самих строений.

— Мы, кажется, перестарались, — сказал Степан Прокофьевич.

Но Чебодаев был уже на работе. Он только накануне вернулся из поездки по району и до того, как пойдут посетители, хотел разобраться в бумагах, накопившихся без него. Было нерадостно: нигде ни капли дождя, всходы хилые, редкие и уже начинают увядать, еще неделя-две засухи, и тогда во многих местах неизбежно делать пересев.

Чебодаеву доложили, что к нему приехали директор и парторг конного завода.

Он встал и встретил их словами:

— А я уже начал думать, что у вас потух огонек.

— Пока горит еще, хотя заливают со всех сторон, — сказал Лутонин.

— А что такое? Но сперва садитесь! — Чебодаев показал на стулья, стоявшие перед его столом, отодвинул свои бумаги и облокотился одной рукой, приготовясь слушать.

Степан Прокофьевич рассказал, что уполномоченный треста считает орошение делом «Водстроя», а «Водстрой» никаких неплановых сооружений сейчас не берет. Но есть еще выход — несколько задержать посевную, и тогда завод построит оросительную сеть своими силами. И Лутонин подробно изложил этот план.

Выслушав, Чебодаев спросил, записан ли план на бумаге. Лутонин вручил ему проект, смету, объяснительную к ним записку, а Домна Борисовна протокол с постановлением заводского партбюро.

Документы надо было просмотреть, и Чебодаев решил:

— Сделаем так: пока идите по вашим другим делам, а через два-три часа снова ко мне.

И начал читать. С каждой новой страницей он убеждался, что в руках у него открытие, важное не только для конного завода, но для всего района, даже области. В год-два и в пятилетку один «Водстрой» не сумеет оросить всю Хакассию. И нечего ждать его. Ведь каждый колхоз, совхоз своими силами может сделать так же, как придумали коневоды.

Когда Степан Прокофьевич с Домной Борисовной вновь пришли к Чебодаеву, у него сидели второй секретарь райкома, председатель райисполкома и заведующий отделом сельского хозяйства.

— Мы ознакомились с вашими документами, — сказал Чебодаев. — Теперь у нас есть вопросы.

Спросили, кто составлял проект, под чьим руководством пойдет строительство.

Лутонин показал решение ученого совета Опытной станции о помощи конному заводу.

— Все будет так, как расписано здесь? — Чебодаев хлопнул рукой по проекту.

Степан Прокофьевич ответил:

— Постараемся сделать быстрей и лучше.

— Что ж, товарищи, одобрим?

Второй секретарь, председатель райисполкома и заведующий сельскохозяйственным отделом утвердительно кивнули и встали: они спешили на поля.

— Но учтите, — Чебодаев повернулся к Лутонину и Домне Борисовне, — чтобы ваш опыт не получился комом, как первый блин, а стал примером. Он крайне важен для всего нашего района.

Оставалось только согласовать новые сроки посевной с трестом.

К вечеру того же дня Степан Прокофьевич приехал в город, к Рубцевичу.

— С чем пожаловали так экстренно? — спросил тот, нехотя опускаясь в кресло, — он уже пересидел в конторе несколько часов и собирался уходить домой, — потом добавил насмешливо: — Опять с орошением?

— Угадали.

Степан Прокофьевич начал выкладывать из портфеля на стол разные бумаги и говорил при этом, что природные условия конного завода суровы, но не бедны; тот тупик, в котором топчется завод все время своего существования, к которому уже привыкли и считают безвыходным, на самом деле создан негодным, близоруким хозяйствованием: сами бренчали, как придется, а обвиняли балалайку. Свои слова он подкреплял цифрами и справками из отчетов по конному заводу, из научных работ Опытной станции, из проекта и сметы оросительных сооружений на Биже.

Сначала Рубцевич многое пропускал мимо ушей, его блекловолосая взлохмаченная голова дергалась от досады: «Не толки воду в ступе!» Природные условия, состояние хозяйства были везде почти одинаковы и твердили о них Рубцевичу устно и письменно каждый день. Когда же Степан Прокофьевич заговорил о переводе своего хозяйства на искусственное орошение, когда в его речи мелькнуло выражение: «Делаю поворот руля», — Рубцевич достал записную книжку и начал что-то помечать. Голова уже не дергалась, на лице появилось выражение острого придирчивого интереса.

— А вы где служите? — вдруг перебил он Лутонина таким голосом, будто и в самом деле не знал этого.

— Странный вопрос, — удивился тот. — Я не шутить приехал к вам.

— Самый нормальный. На конном заводе или в «Водстрое»? Мне сдается, что в «Водстрое».

— Служу Советскому Союзу, — по-военному отчеканил Степан Прокофьевич.

— Мы все служим ему. Но «Водстрой» не разводит лошадей. А почему конный завод должен рыть каналы?

— Потому что без каналов завод станет и бесконным.

— И все-таки орошение — не наше дело, когда есть «Водстрой».

— Но если вы не договорились вовремя с «Водстроем», обязаны делать сами.

— Совсем не обязаны: орошение для вашего завода не запланировано, ни денег, ни материалов, ни механизмов для этого нет.

— Нам ничего и не надо. Все сделаем своими силами. Разрешите только отложить посевную.

— Отложить… — посевную… — Рубцевич резко мотнул головой. — Такие дела не решаются на ходу. Дайте сюда! — взял проект, смету, еще некоторые бумаги, засунул их в свой портфель и встал, считая, что разговор окончен, можно расходиться: — Приезжайте или позвоните дня через два-три!

…Знакомясь с документами, которые оставил ему Лутонин, Рубцевич все больше и больше раздражался на «Водстрой». Он виноват, что на конном заводе нет до сих пор орошения. Ведь конные заводы не ждут, когда придет к ним дядя со стороны и вместо них будет выхаживать коней. Пусть и «Водстрой» сам делает свое дело. Он виноват — из-за его бездеятельности, по его советам: «Стройте сами», — появляются такие дикие проекты, как лутонинский.

Замысел Степана Прокофьевича показался Рубцевичу легкомысленной выдумкой суматошного фантазера. Было невероятно, что такой крупный объем работы можно сделать своими силами в такой короткий срок. И ради этого пуфа откладывать посевную! Конец ясен: ничего не построят и больше ничего не посеют, если не прекратить всю затею теперь же.

И, не дожидаясь, когда появится Лутонин, Рубцевич послал ему телеграмму: «Продолжайте сев. Строительство своими силами запрещаю. Дело не наше. Это обязан „Водстрой“».

Степан Прокофьевич связался по телефону с Чебодаевым, прочитал ему телеграмму и попросил совета, как быть.

Чебодаев ответил:

— Я очень высоко ценю ваш замысел. В нем, если он удастся, я вижу для всего района выход с богары на орошенные поля. Поддержим вас где угодно, но разрешить строительство райком не может: это дело хозяйственников. Решайте сами!

— Будем строить, — решил Лутонин.

3

В поля ускакал всадник с приказом, чтобы посевники перебирались на постройку. Директорский «газик» умчался на Опытную станцию за Иваном Титычем. Рабочие бригады были подобраны по-новому, как того требовало строительство, назначены бригадиры, десятники.

…Иртэн вышла к речке встречать людей и машины, которые перебирались с посевной в Главный стан. На мосту, перегнувшись через перила, стоял Миша Коков, рядом — верховой конь. Коков выехал на Биже посмотреть еще раз долину — не таит ли она каких-нибудь незамеченных ранее достоинств.

— Вы здесь! — обрадовалась Иртэн. — А мне сказали, что уехал.

— От вас разве уедешь! Закончил проект, смету. Разрешите, говорю, поблагодарить за гостеприимство. А ваш хозяин: «О нет… Сначала постройте на Биже пруд».

И тут же за телефон: «Опытная, прошу оставить мне Кокова и командировать на денек Ивана Титыча». И мне приказали остаться.

— Вот хорошо-то!

— Кому хорошо, а для меня легче в воду. Решил утопиться. Вот и стою, выглядываю, где поглубже. Только везде мелко. Но я не отступлю от своего. Пошло на то — построю пруд и бах в него.

— Зачем же бах, когда пруд будет готов?

— Правильно. А я не подумал об этом, — Миша хлопнул себя ладонью по лбу. — Вот был бы номер!

И оба засмеялись. Потом Иртэн сказала:

— Мне так нужно вас, так нужно!

Она повторила это несколько раз и умолкла, растерявшись от множества желаний: хотелось поделиться и радостями, и тревогами, и вспомнить старое. Она знала Кокова с прошлого лета, когда проходила практику на Опытной, а Миша обучал практикантов поливному делу.

— Как живется здесь? — спросил он, подумав, что у нее какие-то неприятности.

— Мне? Как на качелях.

— Значит, весело?

— Всяко. То лечу вверх, то вниз. — И начала рассказывать, вся устремившись вперед, как при быстрой верховой езде. В последнее время настроение у нее падало и падало. Куда ни глянет — на душе только хуже. Всходов нет. Дождя не предвидится. Что делать, что может тут агроном? Зачем учусь я на агронома? Кругом ворчат: «Проклятая земля! Надо плюнуть на нее, перенести завод в другое место». Каково слушать ей! Она — дочь чабанов, родилась и выросла в этой степи. Степь для нее как родной дом, каждая травка — как сестра, каждый камень — брат. И если говорят: «Проклятая земля. Плюнуть на нее», — я понимаю так: «Иртэн, плюнь на братьев и сестер, на родной дом и перейди в чужой».

Сегодня она совсем было упала духом. И вдруг такая радость: орошение. Даже не верится.

Коков слушал, ласково поглаживая грубую, свалявшуюся гриву коня, словно это были женские волосы, и понимающе кивал.

— Скажите, это надежно? — она повела взглядом вдоль реки.

— Можете не сомневаться. Уже приехал Иван Титыч. Привезли целую машину новых лопат — сам видел.

— Не передумал бы директор.

— Поздно.

— Это знаете, какой человек? Для него нет «поздно».

— Если уж Иван Титыч здесь…

За рекой, где были поля, раздался железный шум идущих машин.

— Я прошу вас, Миша, больше воды! Всю нам. Биже от нас идет прямо в Енисей. Кроме нас, никому не нужна. Всю нам. В Енисее своей воды много, — с горячностью сказала Иртэн и перешла через мост на развилку дороги — направлять машины в Главный стан на постройку.

Всех рабочих, которых назначили на постройку, собрали в клубе. Степан Прокофьевич сообщил, что дирекцией, бюро партийной организации и рабочим комитетом завода принято решение построить на Биже оросительную сеть. Потом Миша Коков начал знакомить собрание с проектом. Для наглядности он принес большую, в полный фанерный лист, картину, где среди знакомых всем холмов был изображен широкий голубой пруд, красная плотина с белыми тумбочками по краям, синий канал и зеленое поле.

— Вот так будет через месяц.

— Загнул, парень, загнул! — раздались отдельные недоверчивые голоса.

Им отозвались:

— И ничего не загнул. Он техник. Ему играть словами нельзя.

А когда Миша назвал объем работ и ту силу, какая будет двинута, неуверенность постепенно растаяла и сменилась одобрением и задором.

— Управимся.

— За месяц все под орех сделаем.

— Давно бы так. Гадать: брызнет, не брызнет — у всех надорвалось сердце.

С критикой выступил один Окунчиков. Вернее сказать, это была не критика, а разговор ради удобного случая, очередное заявление, что Илью Петровича ничем не удивишь, он знает все и прежде всех.

— Промежду прочим, орошение — штука старинная, — начал он, пожимая узенькими плечиками. — Известная давным-давно.

— Нам от этого было не легче, — прервал его Хрунов.

— И теперь погодим радоваться: строим-то мы ведь, а потом сеем мы же. Откуда легче-то появится? — продолжал Окунчиков.

— Илья Петрович, не мешай людям петь по-новому, — Хрунов резко повернулся к нему. — И сам перемени дудочку: давным-давно время.

— Поговорить нельзя, — Окунчиков озадаченно развел руками. — Я не безголосый, не лишенец. Как же так?

— Говори дома! Мы сыты, — зашумели по всему залу. — Давным-давно про все одно. Пора кончать! — И прокатился дружный смех.

Окунчиков сел.

— Вот правильно. Давным-давно надо так.

И снова смех.

Последней говорила Домна Борисовна:

Я слышу, как все в один голос: «Справимся. Давно бы так». Это очень хорошо. Это важнее, надежнее всяких цифр. — Она повернулась на момент к Кокову: — Не обижайтесь за ваши цифры, я не собираюсь хаять их. Спасибо вам за вашу большую помощь! Всей вашей станции спасибо! Я хочу сказать, что и самые хорошие, надежные цифры могут остаться пустой бумажкой, если рабочая масса не возьмет их крепко в свои руки, не поднимет на плечи, не скажет твердо: сделаем. Мы здесь это сказали, так и будет. Мне интересно другое. Почему до сих пор не было у нас этого слова?

— Потому что не делом занимались! — громко, с уверенностью, что так думает все собрание, ответил Хрунов. — Мыльные пузыри дули. И слова были под стать им, без начинки. А пошло настоящее дело, и слова пошли дельные.

— Правильно. Теперь давайте разберемся в другом. Почему только сегодня началось настоящее дело? Засухи, недороды, недокормы донимают нас давно. Сколько ворчали мы на землю, что не родит, на небо, что не дождит. А сказать: «Давайте не станем дожидаться, когда там, в небе, что-то переменится, вот у нас — Биже…» и не подумали.

— Значит, такого выдумщика не было, — опять отозвался Хрунов.

— Выдумщики тоже неспроста водятся. Где бывают, а где не бывают. Потому и не было у нас выдумщиков, что мы не думали. «Земля не родит, небо не дождит, ветер слишком сильно дует, конечно, неприятно, но переменить тут ничего нельзя: природа, климат не позволяют», — уперлись в это, как в стену, ничего другого и не видели. Недавно один человек сказал: если бы люди не думали о несбыточном, они и сейчас, наверно, колупали бы поля мотыгой. Полезные слова. Люди все время идут через нельзя. Давно ли нельзя было летать? Когда-то даже обогреться не умели и тоже, наверно, думали, что нельзя. Нельзя, немыслимо — это трудно, пока не умеем. А не нас ли Ленин учил, как одолевать трудности! Мало ли несбыточного сделали советские люди — все время шли через нельзя! В нашей стране уже завоевано бесконечное можно. Пусть у нас всегда будет на уме: можно, можно. Больше думайте о несбыточном — больше и сбудется. Природа — это такой клад, которому и конца нет, надо только подобрать к нему правильный ключ.

После общего собрания люди разделились по бригадам — обсудить отдельно свои бригадные дела.

Домна Борисовна и Степан Прокофьевич направились из клуба к мосту, где было запроектировано головное сооружение — плотина, шлюзы, водослив — и где еще накануне был поставлен полевой вагончик с красным флажком наверху — командный пункт стройки.

— Я, признаюсь, не ждал от вас этого, — сказал Степан Прокофьевич, пристально глядя на Домну Борисовну, будто в первый раз. — Вы удивили меня!

— Чем?

— Сначала вы встретили мой план довольно-таки прохладно.

— По-сибирски. — Домна Борисовна вспомнила, как жаловался ей один незадачливый поэт-гастролер, и, копируя его, заунывно, по-волчьи, прочитала: — «В Сибири встретили меня, скрыпя полозьями и сердцем».

Степан Прокофьевич посмеялся, затем вернулся к своему разговору:

— А сегодня выступили с таким жаром.

— Тоже по-сибирски: долго таяла, зато уж разлилась… — Заметив его внимательный, изучающий взгляд, она оглядела себя, никакого непорядка в костюме — как думала — не нашла и сказала смеясь: — Все не можете надивиться?

— У вас что-нибудь случилось?

— Почему вы думаете?

— Вид такой… приподнятый.

Домна Борисовна держалась прямей, говорила и двигалась резче, тверже, на лбу, в складке губ чаще появлялись черточки, придававшие лицу выражение настойчивости, вся она стала будто выше, тоньше.

— Вволю выспалась. Больше ничего, — ответила она и втайне порадовалась, что решимость стать смелей — «научиться летать» оказалась не пустой.

Из клуба валом хлынул народ и разделился на три потока: к рабочему конному двору, инструментальному складу и гаражу. Вскоре из склада донесся звон разбираемых людьми железных лопат; у гаража фыркнул, поперхнулся, громко прокашлялся и затянул равномерное, бесконечное «ра-ра-ра-ра-ра» трактор, уходя к речке; ему начал вторить другой, потом третий. К тракторному хору присоединились автомобили. Обгоняя одна другую, с лихими выкриками возчиков, покатили одноконные и парные брички, телеги, грабарки.

У командного пункта стояли Степан Прокофьевич, Домна Борисовна, Орешков, Иван Титыч и Миша Коков, назначенный производителем работ.

Люди, машины, подводы, равняясь с вагончиком, на котором краснел флажок, приостанавливались, одни получали от Кокова новые указания, другие — подтверждение прежних и затем растекались по берегу, размеченному вешками, колышками, зарубками.

Пришла последняя телега. Явка была полная. Миша Коков оглядел строительную площадку — там почти все уже были по своим местам — и сказал, поворачиваясь к Лутонину:

— Можно начинать.

— Пусть покурят.

— Закуривай! — крикнул Миша.

Команду подхватили, пронесли по всему фронту.

— Товарищ прораб, добровольцев принимаете? — спросил Степан Прокофьевич, выбирая лопату из груды привезенных в запас.

— Я тоже землекоп. Это моя первая, наследственная профессия, — сказал Иван Титыч.

Взялась за лопату и Домна Борисовна.

— В таком разе… — Павел Мироныч оглядел себя и вздохнул: — Э-хо-хо… Что ни шаг — то стыд. Вот угораздило человека. — Затем сердито рявкнул: — Да ну ее к черту! — он имел в виду свою ненавистную полноту. — Будь что будет, а стоять такой туше в свидетелях не позволю.

— О-о… целая бригада. Возьмем на перо. — Миша достал записную книжку. — Как будет называться? Кто бригадир?

В бригадиры на первый раз единогласно выдвинули Орешкова, насчет имени поступило несколько предложений: «Бригада стахановцев на час», «Старых кротов», «Стой на месте».

Посмеялись и пошли работать. Коков поставил добровольцев копать землю для плотины.

— На-чи-най!

Работа шла сразу по всему фронту. Рыли канал. Подвозили к плотине камень, землю. Углубляли котловину под пруд, подсыпали ему берега.

Под колесами, копытами и лопатами визгливо скрежетал береговой галечник. Тяжко, со стоном, ахала чугунная баба, которой забивали сваи.

Клубами, волнами, вихрями, прихотливыми завитками ветер гнал в простор степного неба красно-бурую пыль, и многие, кто видел ее издалека, подумали, что случился степной пожар.

Через час во все стороны раскатилось на разные голоса:

— Зало-о-га! За-а-ло-га![13]

Люди оставили машины, подводы, лопаты и собрались кучками: одни — покурить, другие — переброситься словцом. Через пять минут пронеслась новая команда, как звук прыгающего футбольного мяча, усиленный во много раз:

— Подъем! Ом! Ом! — И снова закипела работа.

На мосту начали собираться любопытные — старики, домашние хозяйки; подходя, они говорили:

— Спорины;´ в деле! Помогай бог!

Домна Борисовна слушала, слушала, затем пошла к ним и сказала:

— А вы не сваливайте на бога, помогайте сами! Верней будет.

— Да мы не против, — раздались голоса. — Только ведь дома у кого — печка, у кого — ребятишки. И сила ушла, наравне с молодыми не выдюжить нам.

— И не надо наравне. У нас есть особая бригада — прийти, уйти можно, когда угодно. Ну, кто желающие?

Несколько человек тут же взялись за лопаты, другие пообещали, что, управившись с самым неотложным в доме, тоже придут помогать. Мост опустел. Потом когда там появлялся кто-нибудь и говорил: «Помогай бог!» — в ответ ему весело кричали:

— Бог уже помогает. Все тут, один ты в свидетелях.

И свидетель брался за лопату. Эта бригада быстро увеличивалась. Конюхи, табунщики, конторские и другие служащие после своего основного дела спешили поработать хотя бы немножко, от залоги до залоги. В первый же день без всякого нажима, единственно силой примера и трудового порыва это стало для всех обязательно, как заповедь. Поработал даже разъездной почтальон Оландай, не принадлежавший к заводскому коллективу. Все шуточные имена, данные бригаде поначалу, скоро отпали, и закрепилось новое — «Залога».

— Ша-а-баш! — подал команду Миша Коков.

Машины, подводы, останавливаясь, зашумели тише, словно и они повторяли: шабаш, шабаш. Люди начали собираться к командному пункту, спрашивали, где оставлять машины, лопаты, сколько сделано всего, по бригадам, кто отличился. Учетчики пока еще не дали сведений за вторую половину дня. Несмотря на усталость и позднее время, большинство рабочих решило дождаться этих сведений.

Кто-то приволок из конторы доску, на которой записывалось движение посевной, другие выкопали яму, вытесали и поставили для доски столб. Миша вывел на ней мелом названия бригад: «Автотракторная», «Конных возчиков», «Землекопов», «Плотников», «Залога».

— Степан Прокофьевич, нам ведь без шуток нужен постоянный бригадир, — сказала Домна Борисовна, оглядывая «Залогу». — Вон сколько нас. Армия.

— Среди стольких найдется и бригадир, — он отошел в сторону и начал выбивать из кителя пыль. Когда выбил и вернулся в толпу, ему посоветовали сменить одевку, если он думает копать не для виду.

— Фронтовой… не то видел, выдюжит, — сказал он про китель.

— Я тоже был на фронте, но такой пылищи, как здесь, не видывал, — сказал Хрунов. — Летит-летит. А где-то все ж таки сядет. Там ее, однако, целые горы.

Кругом посомневались:

— Уж и горы… Она ведь не в одно место падает.

— Зато не тает, — не уступал Хрунов. — Снег тоже не в одно место ложится и тает, а все равно кое-где накопились целые горы.

— Пыли не в пример меньше, — сказал конюх, по прозвищу Хихибалка, первый в заводе пересмешник. — Пыль наполовину сглатывают трактористы.

— Люди — дело, а дурак — все хи да хо, — обрезал насмешника Хрунов.

Наконец учетчики принесли сведения. Все бригады перевыполнили плановое задание, особенно удивила и самое себя и других «Залога» — старики, старушки и иные помощники «на часок» под шутки и смех сделали норму двадцати землекопов.

4

Ночной табунщик Боргояков передавал косяк своему дневному сменщику Николаю Смелякову. Тут же была и Аннычах. Этот косяк пользовался ее особой заботливостью, потому что вожаком в нем ходил молодой, неопытный жеребец Абакан.

Все трое не спеша ехали вокруг косяка, приглядываясь к кобылицам. Боргояков рассказывал, что ночь прошла спокойно. Абакан ведет себя правильно: кобылиц и не распускает и не держит слишком кучно, нет у него и особо милых, нет и нелюбимых. Интересно и непонятно одно: сначала он ходил больше около холостых, как и полагается, за жеребыми присматривал издалека, а вот недавно почему-то перешел к самой тяжелой из жеребых, к Вьюге. Он не перестал наблюдать и за всеми прочими, но за Вьюгу у него появилась какая-то особая тревога.

— И ты лучше гляди за Вьюгой, — наказывал Смелякову Боргояков. — Она скоро будет жеребиться.

— Я думаю, Комета раньше, — заметил Смеляков.

Решили еще раз поближе посмотреть этих кобылиц и заехали в середину косяка. Первой повстречалась рыжая Комета. Вымя у нее сильно раздулось, соски, еще вечером отвислые, вялые, теперь туго налились и торчали, как рожки молодого баранчика, на концах висели капельки молозива, — у нее была, говоря языком коневодов, третья стадия набухания, за которой вскорости следует выжеребка.

Потом нашли гнедую Вьюгу. Рядом с нею ходил Абакан. Завидев табунщиков, он повернулся к ним прямо грудью, поднял голову и остановился выжидающе; было похоже, что решил показаться, каков он красавец. Спору нет, был хорош: весь корпус и голова желто-песчаной масти с золотистым отливом; хвост, грива и ноги до колен ярко-черные.

— Ты чего здесь? — наставительно крикнул жеребцу Боргояков.

Тот продолжал стоять, закрывая своим огромным корпусом всю Вьюгу. Табунщики беспечно ехали прямо на жеребца. Если упрямец не посторонится, они либо огреют его кнутом, либо отведут за челку.

Это был табунный жеребец, но в последнюю зиму, заранее готовя в косячники, его держали на конюшне, чтобы набрался сил — косячнику нужно очень много сил — и попривык бы к людям. В характеристике, с которой выпустили Абакана в косяк, значилось: «Добронравен, к людям доверчив».

Пока неизвестно, что нужно ему: может быть, вспомнил конюшню, как там чистили его, чесали, иногда баловали сахаром, и теперь ждет того же. Когда табунщикам осталось до него шагов десять, жеребец пошел им навстречу. Вид у него, правда, был не такой, с каким подходят поласкаться — уши подозрительно двигались, — но и не злобный.

— Ну, иди, иди, — Боргояков протянул к нему руку, чтобы ухватить и потрепать за челку, почесать за ушами.

А жеребец, подойдя, ухватил Боргоякова за рукав куртки, мотнул головой и, как воробышка, выбросил из седла. Другим рывком он сбросил с лошади Аннычах и отбежал к Вьюге. Но едва табунщики вскочили в седла, он снова кинулся к ним.

Засвистели кнуты, застучали по зубам Абакана кнутовища. Все было бесполезно, он лез напролом, дорвавшись до табунщика, сбрасывал его и перебегал к другому, одновременно отгоняя и табунщицких коней. С табунщиками он обходился мягко: не бил копытами, не хватал зубами за живое, а только за штаны, за куртки, выбросив человека из седла, тотчас оставлял в покое. Пеший для него становился вроде лежачего, которого не бьют. Зато у табунщицких лошадей от его ударов гудели бока, летели клочья шерсти. Табунщики наконец усвоили правила, каких держался Абакан, и не полезли больше в седла, а стали лупцевать его пешими. Жеребец тотчас же показал хвост; убегая, он угнал и Вьюгу.

— Вот дьявол! — выругался Боргояков, оглядывая свою одежду, излохмаченную жеребцом. — Видали такого?

— Видали… — Смеляков тряхнул своими лохмотьями. — Наши не хуже ваших. — И засмеялся.

Но Боргоякова и Аннычах не развеселила эта шутка. Трое не могли управиться с одним жеребцом. Чего тут веселого? До смеха ли, когда Вьюга и Комета вот-вот начнут жеребиться! Что сделает в таком случае Абакан — неизвестно. А вдруг он убьет жеребят? Среди косячников бывали детоубийцы.

Жеребца решили выгнать из косяка, пока он не успел натворить бед, но, уже зная его особенную неприязнь к конным, пошли на него пешими. Жеребец перебегал с места на место, перегоняя с собой и Вьюгу. Пробившись, бесплодно с час, встревожив весь косяк, табунщики убедились, что раньше, чем удастся отогнать жеребца, они замучают тяжелую кобылицу. Они прекратили погоню и начали советоваться.

— Заарканить, — сказал Смеляков, бойко встряхнув плечами: чего, мол, тут раздумывать.

— Вот спасибо. А мы и не знали. — Аннычах искоса глянула на табунщика, прикинула на глазок, много ли в нем жизни, подумала: «Эх ты, аршин с шапкой», — и досказала сердито: — Аркань, если надоело жить. Это тебе не стригунки.

— Не запугаешь, — разошелся Смеляков. При косяке он работал впервые, до того все время табунил годовичков, двухлеток и не знал, что легче переарканить целый табун таких, чем одного косячника.

— Ладно, потом заарканишь, а теперь поезжай в Главный стан, к Урсанаху, — распорядилась Аннычах.

Абакан продолжал ходить около Вьюги и был очень заботлив: чесал ей зубами холку, загривок, отгонял подходивших кобылиц, упрямо добиваясь, чтобы вокруг нее было пусто. Когда Боргояков попробовал заехать в эту запретную зону, жеребец со всех ног кинулся на него, а повернул табунщик обратно — и жеребец тотчас прекратил погоню.

Вьюга зашла во впадину меж двух курганов, немного покопытила и легла. Абакан начал больше расширять запретный круг, который почему-то показался ему узок. Ощерив зубы, откинув почти горизонтально хвост, как у птицы, он мчался по внутреннему краю косяка, отпугивая кобылиц. Теперь он был страшен и беспощаден; одну мешкотную кобылицу так цапнул за холку, что она сунулась на коленки. Раздвинув круг поперечником шагов в сотню, он вернулся к Вьюге и начал похаживать вокруг нее, чего-то выжидая и грозно поглядывая на других кобылиц.

Что делала Вьюга, табунщикам не было видно, иногда только вздымалась и затем быстро падала ее сильно вытянутая голова. Но пока жеребец находился на виду, они особенно не волновались. Если Вьюга рожает, с этим она справится одна. Только бы не впутывался Абакан.

Но вот жеребец спустился во впадинку. Табунщики поскакали к нему. Вьюга лежала на боку, как устроилась для родов, рядом с нею лежал мокрый жеребенок, и Абакан старательно его облизывал. Увидев непрошеных свидетелей, он весь дрогнул и сильно ляскнул зубами. Табунщики круто повернули назад и едва успели скрыться в гуще косяка, как жеребец огромным прыжком выскочил из впадины прямо через курган и пошел давать в бешеном галопе круг за кругом. Несдобровать бы тому, кто попался ему навстречу.

Он сделал кругов пять и, заслышав, что новорожденный подал голос, вернулся к нему.

Вместо того чтобы, ожеребившись, приласкать, накормить жеребенка, Вьюга — молодая первородящая кобылица — едва взглянула на него и, даже не отдохнув, торопливо встала и ушла. Табунщики называют таких «ушлыми». Первородящие нередко поступают так, вероятно потому, что материнские обязанности начинаются тяжелыми страданиями, а того, что после страданий будут радость и счастье, они еще не знают.

Косячник Абакан не ожидал, что Вьюга учинит такое коварство. Если встала и немного отошла — это в порядке вещей. Но кобылица уходила дальше и дальше. Абакан тревожно заржал. Она не отозвалась, не оглянулась. Он заржал требовательно, грозно. Все равно уходила. Тогда он оставил жеребенка и кинулся за матерью.

Бездетные кобылицы, по мере того как Абакан удалялся от жеребенка, все смелей подступали к нему. Боргояков и Аннычах подскакали выручать брошенного малютку, который делал первые неловкие попытки приподняться. Заслонив его с двух сторон, они замахали на подступающих кобылиц кнутами. Те не решались лезть под кнуты, но и не расходились. Они стояли плотным, тесным кругом, вытянув к жеребенку головы и жадно вдыхая милый их материнскому сердцу детский запах.

— Ну и влипли же мы! — сказал Боргояков.

— Не бывало, что ли… — отозвалась Аннычах.

Да, бывало, и Аннычах знала, как действовать в этом случае: любопытных кобылиц оттеснить подальше, затем пригнать ушлую; если она не захочет миром кормить своего дитенка, то принудить силой.

— А жеребец? — напомнил Боргояков.

Как действительно поступит Абакан? Убежал за ушлой и позабыл про жеребенка… Самое лучшее, если бы так. А вдруг вспомнит, вернется?

Он вспомнил. Еще издали табунщики услышали его тяжелый скок и громкий храп. Любопытные кобылицы прянули от жеребенка кто куда, будто их подхватило вихрем. Запретный круг вновь опустел. И в нем показался разъяренный жеребец. С одного взгляда табунщики поняли, что скачет он не с добром, а в бой. У него был именно тот боевой вид, с каким жеребец налетает на смертельного врага: шея выгнута колесом, зубы оскалены, уши плотно прижаты, хвост трубой, грива встопорщена, тело — сразу и железно-тяжелое и стремительно-крылатое, по нему ходят судороги. Остановить Абакана могла бы только пуля.

— Беги! — крикнула Аннычах Боргоякову.

— А ты?

— Беги, беги! — Но тут же спохватилась: — Нет, постой!

Нехорошо отступать перед конем: он всегда понимает это как свое превосходство над табунщиком, как победу, теряет к нему уважение и послушание. Но и затевать опасную драку с Абаканом незачем: жеребенку он не угрожает. Как избежать драки и в то же время сохранить к себе уважение коня? Аннычах решилась на опасный маневр — не отступать перед конем, а скакать навстречу ему, не вполне навстречу, а несколько в стороны — один вправо, другой влево.

Когда они поравнялись с жеребцом, ему и до Аннычах и до Боргоякова было скачков по десять.

Видя, что всадники едут не на него, а стороной, жеребец только глянул на них свирепо и, не останавливаясь, промчался к жеребенку. Маневр удался. Табунщики повернули коней, остановились и наблюдали за Абаканом.

Он снова облизал жеребенка, выражая ласку и радость, что нашел его живым, потом начал осторожно подталкивать носом в грудь, под бока, в задок, побуждая вставать. Подталкивая, ржал, сдерживая, как мог, свой громоподобный голос. Жеребенок скоро поднялся и тоже заржал, неуверенно, тоненько, с печалью. Абакан ответил ему на радостях в полный голос. От такого приветствия жеребенок сильно вздрогнул, заржал уже совсем слезно, потом ткнулся головой в пах жеребцу, не догадываясь, что защиты просит у того самого зверя, который кричит так страшно.

Под боком у Абакана жеребенок нашел тепло, надежную опору и задремал, стоя и во сне двигая губами, как сосут матку.

— Надо кормить, — волновалась Аннычах.

Вьюга бродила, опасливо сторонясь подруг, устало опустив голову с печальными, затуманенными глазами. Не успели у нее еще затихнуть родовые боли, как начались новые, в вымени. Сначала, когда Аннычах погнала ее, она шла смирно, но увидела Абакана, жеребенка и уперлась. Аннычах применила все: уговоры, угрозы, наконец, кнут, — кобылица бросалась из стороны в сторону, а вперед ни шагу. В ее представлении Абакан и жеребенок связались в одно с родовой болью, идти к ним — значило идти на новую муку.

— Ну и дура! — наградила ее Аннычах. — Вымя то, погляди, какое — готово лопнуть. Молоко скиснет ведь и тебе же ударит в голову. — Из вымени уже само собой сочилось молоко. — Разорвала бы такую негодницу.

Жеребенок проснулся и, обходя Абакана кругом, все тыкался ему в бока, в грудь, в ноги; тычась, ржал слезно и настойчиво, требовал, чтобы накормили. Жеребец находился в полной растерянности, он пробовал успокаивать жеребейка ржанием, чесал ему холку, спинку — не помогало, тот продолжал льнуть к нему и плакать.

— Влипли, влипли, — повторил Боргояков с некоторым торжеством, что оказался прав.

— Ну и радуйся! — буркнула сердито Аннычах.

— Да я не радуюсь.

— Молчи, не мешай. Поедем ловить ушлую, ей надо отдоить молоко.

— Будем арканить?

— За хвост не поймаешь.

— Чего ты сердишься? — упрекнул девушку Боргояков.

— А чего ты все бормочешь, не даешь подумать?

Вьюгу отогнали за край косяка, на простор. Разбухшее вымя мешало ей убегать, и Боргояков заарканил ее первым же броском. Когда она упала, Аннычах, не давая опомниться, спутала ей арканом ноги, затем подскочил Боргояков, навалился на шею; Аннычах же принялась выдаивать молоко.

Кобылице было душно, больно, еще более того страшно, но сделать она ничего не могла и только вздрагивала да бешено вращала глазами.

— Не нравится? Сама виновата. Ну и лежи, — выговаривала ей Аннычах, быстро хватая сосок за соском своими ловкими, сильными руками табунщицы. — До чего довела — вымя не ухватишь, каменное. Погляди, сколько пропадает молока. Была бы умная — жеребенок уже играл бы. А теперь плачет. Слышишь? Твой плачет, твой!

Надоив в ладонь, девушка поднесла молоко к носу кобылицы. Та пыталась отвести нос, сильно фыркала и разбрызгивала молоко.

— И свое не узнаешь. Зачем только держат тебя?

Аннычах вылила молоко кобылице на нос, поближе к ноздрям, чтобы она принюхалась к нему, затем продолжала отдаивать, нажимая на вымя и сгоняя молоко в соски. По мере того как вымя пустело, умягчалось, кобылица делалась спокойнее, вздрагивала реже и глядела не так зло. Отдоив, Аннычах принялась оглаживать ей вокруг вымени, ноги, живот, пахи — на тот случай, если Вьюга слишком щекотлива. Когда подсунут ей жеребенка, он, неопытный, поначалу будет тыкаться куда ни попало, и надо заранее приучить к этому кобылицу.

Наконец сделано все. Вьюгу развязали, она вскочила, отбежала и заржала.

«Может, поняла, зовет жеребеночка», — подумали табунщики и погнали ее к нему. Нет, не поняла, подогнать не удалось.

Между тем у других кобылиц первый острый интерес к новорожденному прошел, они взялись за еду, — а трава была еще малая, — и быстро разбрелись. По понятиям Абакана, некоторые перешли границу дозволенного; он кинулся догонять их. Жеребенок увязался за ним, но поспеть не мог и, отставая, ржал все горестней. Жеребец остановился и, подождав маленького, побежал снова. Но малыш начал снова отставать. Сердясь, недоумевая, растерянный и грозный, жеребец кидался то вперед — за кобылицами, то назад — к жеребенку, бил в землю копытами. А дело не менялось — жеребенок не поспевал за ним, кобылицы убредали все дальше.

— Да иди ты, иди за ними! — кричала жеребцу Аннычах. — Оставь жеребенка нам. Ничего с твоим жеребенком не станет. Мы накормим его — и получишь назад.

Боргояков считал, что есть только один выход — Абакана заарканить и связать, чтобы не мешал им, потом заарканить Вьюгу и подсунуть ей жеребенка.

Аннычах отмахивалась:

— Все мальчишки одинаковы, только и знают — аркань да вяжи.

— А девчонки — хвататься за голову: ой, ой, что делать?

— Гони сюда Комету.

Увидев жеребеночка, Комета решительно, не обращая никакого внимания на Абакана, подошла к нему и начала жадно обнюхивать. Абакан насторожился, но не препятствовал знакомству. Обнюхав, Комета так же решительно пошла прочь. Но малыш уже почуял молоко и побежал за ней. Абакан, круто повернувшись, умчался собирать разбредшийся косяк.

— Вот не надо и арканить, — сказала облегченно Аннычах.

— Да уж вижу, какая ты хитрющая, — с похвалой отозвался Боргояков.

Дальше они действовали привычным порядком: брошенного жеребенка перегнали от Кометы к матери, а когда та не захотела принять его миром, кобылицу заарканили и стреножили. Стоять кое-как было можно, но уже не побежишь и копытом не ударишь. Аннычах подоила ее, смочила молоком жеребенку голову, шею, спинку, затем его подвели к вымени. Он жадно сосал; мать, сильно завернув голову назад и громко фыркая, обнюхивала его. Запах был знакомый — запах ее молока, — и фырканье становилось все тише, тише, наконец смолкло совсем, а сердитые глаза кобылицы сделались нежными. Тогда ее распутали.

Сгрудив косяк, Абакан вспомнил о покинутом жеребенке. Он нашел его около матери. Жеребенок стоял, навалившись боком ей на грудь, и крепко спал. Охраняя этот первый сон, Вьюга была как мертвая. Абакан тревожно подал голос. Вьюга тихо-тихо, чтобы не пошевелить спящего, но выразительно для Абакана прижала уши и оскалилась. Жеребец покорно отошел в сторону.

Смеляков так напугал Урсанаха, что старик бросил все дела и поскакал к косяку. За свою долгую жизнь он не раз видел, как кони уродовали и даже убивали людей. Увидев Аннычах и Боргоякова в лохмотьях, он ахнул:

— Ай-ях! Ну, радуйтесь, что живы! Ты, Боргояков, второй раз обманул смерть. Кто будет рассказывать?

Рассказывали оба, наперебой.

— Так-так… — бормотал старик. — Я начинаю понимать. Где Абакан? Поехали к нему.

Боясь за отца, Аннычах посоветовала ему спешиться. Но старик отверг это:

— Жеребец не любит верховых — так надо и ехать. Пешком ничего не узнаем.

Между Абаканом, Вьюгой и ее сыном, который хорошо наелся и выспался, шла веселая игра «Хватай за холку».

На этот раз Абакан не выказал ни вражды, ни даже беспокойства, на зов Урсанаха подошел, дал поймать себя за челку. Почесывая жеребца за ушами, старик велел Боргоякову подъехать поближе к жеребенку и сделать вид, что собирается поймать его. И только Боргояков протянул руку, жеребец прянул к нему. Табунщик еле успел отскочить. Потом этот опыт повторили Аннычах и сам Урсанах — жеребец одинаково кидался на всех.

— Все ясно, — сказал Урсанах. — Наш Абакан — акушер.

И начал рассказывать о косячных жеребцах. Не раз толковал он об этом и по ходу работы, и на специальных беседах, курсах, но предмет, как все живое, был бесконечно обширен и переменчив. Каждый новый жеребец на свой лад, и старые, казалось, хорошо узнанные, порой сильно удивляли. Ладный косячник твердо знает всех своих кобылиц и жеребят, никого ни за что не отпустит в чужой косяк, никого не примет оттуда в свой, любит всех ровно, не даст в обиду, строг и добр в меру, понимает табунщика и работает с ним заодно, знает выпасы и водопои, может самостоятельно перегнать косяк, куда надо…

Но таких косячников немного, большинство же с грешками. Одни вроде петухов: им только бы гулять, а до малых жеребят, до всего прочего нет дела. Другие слишком придирчивы, им все кажется, что кобылицы и жеребята стараются улизнуть; эти держат косяк слишком трудно, провинившихся наказывают не по вине жестоко. Есть, наоборот, распустехи — растеряют половину косяка и не заметят. Есть такие, как Абакан, акушеры. Этот лучше всякого табунщика знает, кому из кобылиц пришло время рожать, новорожденных обязательно принимает сам и потом хранит их наравне с матерью. Ценные жеребцы. Но требуют, как, впрочем, н все другие, умного подхода: когда они заняты своим акушерским делом — не суйся; сунешься — могут убить.

Табунщики спросили, почему Абакан не любит верховых.

— Сами-то вы скоро начнете думать? Надо, надо. Я один за всех устал, — упрекнул их старик и потом объяснил, что Абакан три года гулял в табуне и знал только верховых табунщиков. А табунщик, даже самый добрый, делает коню кое-какие неприятности: он таврит его, арканит, не дает полной воли, иной раз приходится огреть кнутом. И совсем другое знакомство было у Абакана с пешими: он попал к ним, когда перевели его в конюшню, а там кормили, поили, чистили, чесали, угощали сахаром.

Вообще косячные жеребцы относятся подозрительней и враждебней к постороннему коню, чем к человеку. Если косячник не допускает верхового, угрожает ему, надо тут же спешиться и коня в сторону. Редки случаи, чтобы косячник тронул пешего.

Уезжая, Урсанах сказал:

— Если я не сделал промашку, Абакан скоро перейдет к другой кобылице. — И еще напомнил: — Станет акушерить — не мешайте!

И верно, побродив немного с Вьюгой, Абакан перешел к Комете.

5

Починить в степи лохмотья, в каких оставил ее Абакан, было нечем, и Аннычах поехала домой. Чтобы не тревожить понапрасну мать и не показаться Конгарову чумичкой и оборванкой — сейчас она была поистине такой, — девушка сперва заехала на Белое, выкупалась, платье немного подзашила, а верхнюю одежду, изорванную больше, взяла под мышку.

— Дома? — удивился и обрадовался Конгаров, увидев идущую с озера Аннычах, поставил ведра — он шел за водой к ручью. — Дома… Уже выкупалась! И не покажется. И Тойза молчит. Как понимать это? — И начал шутливо упрекать, потряхивая ее холодную после купанья руку. — Заговор, явный заговор! А я тут жду, скучаю. Все глаза проглядел в степь: где Аннычах, почему не едет? И давно приехала? Только что… тогда извини, беру свои слова назад.

— Вот и верь гостям, — в свою очередь упрекнула она Конгарова, отнимая руку. — Вот и верь. Ни одному слову нельзя.

Тут он спохватился, какую допустил оплошность, и начал убеждать, что назад берет не все слова, только сказалось так, а на самом деле не раз вспоминал ее и в степь поглядывал.

— Как лепешки? — вдруг спросила Аннычах. — Съели?

— О чем вспомнила!

— И после этого говорить: скучал, ждал… Кто поверит! А я приехала есть лепешки. Как теперь будем?

— Испечем новые. Мука уже готова. Мы с Тойзой так и договорились: увидим — едет Аннычах, и сразу за лепешки. Я с той поры не отвожу глаз, все тебя выглядываю, а Тойза ходит с засученными рукавами.

— И муку везде с собой носит, — добавила Аннычах.

Продолжая шутить и безобидно — для игры — придираться друг к другу, они шумно вошли в дом. Конгаров сразу же начал хлопотать перед Тойзой, нельзя ли повторить лепешки для Аннычах: она не верит, что ее ждали, что мука давно намолота и даже просеяна.

— Останется до полудня — сделаю, — согласилась Тойза и спросила дочку, зачем она приехала еще, кроме лепешек.

Аннычах развернула свой изорванный табунщицкий наряд и рассказала про потасовку с Абаканом. Потом одежду раскинули на столе и начали разглядывать.

— Легче новую сшить, — Тойза вздохнула и сердито воззрилась на дочь. — А ты бы его по зубам! — она имела в виду жеребца.

— А ты раньше бы научила. Где мне самой догадаться! — отшутилась Аннычах и пошла в свою комнатку переодеться.

Тем временем Конгаров принес воды, а Тойза — кадушку с мукой и опарницу.

Поставив тесто, Тойза опять стала рассматривать одежду дочери: все пуговицы вырваны, на рукавах и на полах висят клочья, разрывы идут вкривь и вкось. Старуха приходила в отчаянье. Единственным утешением было, что Абакан потрепал и то, не любимое старухой платье. Больше Аннычах не наденет его.

— Оставь. Я сделаю сама, — сказала девушка, видя, что у матери опускаются руки.

— А кто носить потом будет? — насмешливо спросила мать. — Корми-ка гостя, прибирай дом и не суйся ко мне.

Аннычах отступилась: мать, конечно, сделает лучше; выросшая в бедности, в обносках, которые переходили к ней от старших, она была великой мастерицей сажать латки, зашивать дыры.

Во время завтрака Аннычах продолжала рассказывать новости: в Главном стане началось большое строительство; реку Биже перегораживают бревнами, камнями, а рядом с нею копают новую реку, которая пойдет на поля, на луга; скоро для коней будет вдоволь овса и сена. Потом спросила, что нового дома.

— У меня, слава богу, ничего. — С годами Тойза все больше начинала любить спокойное, неприметное течение жизни, которое придает ей вид неизменности, прочности, ясности.

У Конгарова кое-что было — он нашел две «писаницы». Если Тойзе и Аннычах интересно посмотреть их, он может показать, они недалеко.

Старуха отказалась: она сегодня до вечера — швея. Аннычах же быстро сделала самую необходимую уборку и вышла вместе с Конгаровым, когда он отправился на работу.

При дороге, уходящей одним концом на юг, в сторону Саянских гор, за которыми раскинулась Тува и дальше Монголия, Китай, Тибет, а другим концом уходящей в просторы сибирских, уральских и волжских степей, стоит высокий плоский камень. Он, как другие, не охраняет покой мертвецов: под ним нет кургана. Нет про него ни рассказов, ни легенд, поставлен неизвестно когда, неведомо кем. Иногда только всадник, прискакавший на Белое, привяжет к нему коня, либо отдыхающий путник прислонится усталой спиной, либо табунный конь почешет бока. Одна сторона камня покрыта замысловатыми бороздками, точно прошелся червь. Эти бороздки оказались буквами древнего, забытого письма, известного теперь только немногим ученым, а вся «писаница» — напутствием, заветом проходящему мимо:

«Помни, что здесь проходил твой отец и будет проходить твой сын».

На обрывистом каменном берегу озера другая «писаница» изображала группу юрт — вид древнего поселка.

Бродили по холмам, по курганам, осматривали обрывистые каменные склоны и курганные плиты. Конгаров рассказывал о хакасских «писаницах». Их много. Это целая каменная книга, летопись, такая же обширная, как страна. Она писалась, вернее сказать, высекалась многие века, над ней работали сотни, может быть, тысячи людей. Художники врубили в ее каменные страницы всевозможные картины природы, мирной жизни и войны. На склоне горы Пичикты Таг — Писаная гора — высечено до двухсот изображений: воины с луками в руках, олени с ветвистыми рогами, скачущие горные козы, кони, верблюды, лисица с пушистым хвостом, разнообразные виды охоты и войны. Изображения сгруппированы в два полотна; можно думать, что это не случайное соседство «писаниц», а единая картина либо поэма, только не прочитанная, не понятая.

На курганной плите Пугалы Тас — камень с быками — изображена картина древнего грабительского набега, каких Хакассия испытала множество со стороны своих соседей-кочевников: крупные быки, угоняемые грабителями, испуганные кони, сбросившие своих седоков, пленник, которого тащат за волосы.

В более позднее время, когда у хакасов появилась письменность, наряду с рисунками начали вырубать поучения мудрецов, вождей, законодателей:

«…Имеющий достаточно оружия может повоевать весь мир, но может быть повоеван и сам. Только имеющий достаточно заботы о мире получит его наверняка».

Вырубали надгробные надписи:

«…На своем двадцать седьмом году превосходства (власти, управления) он, доблестный, умер… Те, на земле находящиеся, тамгами снабженные, табуны лошадей его были бесчисленны. Имущество в мешках не имело счета, как черные волосы… Количество войска, нападавшего на врага, состояло из семи тысяч мужей…»

Девушка спросила, был ли Конгаров в прошлом году на реке Июс. Был. Прошлой осенью рассказывали про одного человека, который появился на реке Июс. Сначала он долго ходил по курганам и жил среди них в палатке, осматривал, измерял, фотографировал курганные плиты, что-то срисовывал с них в тетрадку, потом несколько курганов раскопал и все, что нашел в них — кости, черепки, ржавые удила, стремена, — увез с собой. Он очень любил разговаривать с людьми, слушать сказки, песни, сам рассказывал много такого, чему трудно поверить. Должно быть, немножко помешанный, но тихий и безобидный. От живых людей не было на него ни одной жалобы. А мертвые — дело известное — немы, от них ничего не узнаешь.

И вот этот приземистый, задумчиво медлительный человек с темно-рыжими, слегка курчавыми волосами, одетый в просторный костюм из коричневой байки, идет рядом с нею. Лицо, взгляд, слова серьезны и разумны. В его мешковатой внешности, в неловких движениях, в певуче-гортанной речи, в привычке курить трубку редкими, большими затяжками и внимательно провожать глазами, как уплывает дым, есть что-то значительное и по-детски простодушное, откровенное и безгранично доброжелательное.

Увидев, что Тойза затопила печь, Конгаров и Аннычах повернули назад. Дома их ждала уже большая стопка горячих лепешек. Покушав, девушка стала собираться на работу.

— Теперь когда приедешь? — спросил ее Конгаров.

— На курганы возьмете? — и после его утвердительного кивка пообещала: — Скоро, может быть завтра.

Вечером он опять перемалывал крупу на муку и, подражая шипящему звуку, какой бывает при этом, приговаривал:

— Любишь лепешки — люби жерновцы. Любишь лепешки — люби жерновцы.

Аннычах приехала, как и обещала, на другой день, но поздно, когда Аспат уже вернулся с курганов, и снова туда не пошли. Вечер провели всем семейством на крылечке.

Аспат Конгаров вошел в жизнь Кучендаевых как сын, как брат, который долго не был дома и скоро опять надолго уедет. Его окружили общим вниманием и заботами. Он отвечал тем же. Едва начинается утро, Тойза приносит ему, еще сонному, кружку холодного молока, чтобы человек не томился, пока готовят настоящий завтрак. А Конгаров, заслышав хотя и осторожные, но все же тяжеловатые старческие шаги Тойзы, встает и, прежде чем отправиться на курганы, помогает по хозяйству: рубит дрова, носит воду, крутит жерновцы.

Завтрак, обед, ужин всегда сытны и вкусны. Вечером ждет его прибранная комнатка, заправленная лампа, взбитая постель. После ужина он опять помогает по хозяйству. А когда переделано и мужское и женское дело, все выходят на крылечко и разговаривают о чем-нибудь. Как бывает в ожидании скорой разлуки, все стараются и побольше рассказать, и побольше выспросить.

Порассказать у каждого есть о чем. Урсанах ежедневно выезжает из дому то в бригады, то в Главный стан, и к нему скачут постоянно с новостями: напали волки, подрались кони, перепутались табуны, повздорили табунщики; он ведет дела с сотнями людей, с тысячами лошадей, а ведь не только каждый человек, но и каждый конь — особый нрав, история, происшествия.

У Аннычах свои дела и новости. Что ни день в ее косяках появляются два-три жеребенка. Их надо принять и потом знать про всякого, здоров ли, хватает ли ему молока, как любит его мать, не обижают ли другие жеребята и взрослые кони. При пяти косяках новости валят, как дым от костра с сырыми дровами.

И у Тойзы, когда на руках дом, корова, гуси, кроме того в доме постоянно бывают заводские и приезжие люди, тоже немало интересного.

А про Конгарова нечего и говорить: он будто прожил десятки жизней, знает даже то, что скрыто тысячи лет назад в могилах.

Весна. Кони пасутся на холмах. До Белого оттуда час-полтора быстрой гоньбы, и раньше Аннычах приезжала домой только по выходным дням. На пастбище есть передвижной домик — бригадный стан, кроме того несколько земляных станов, — и уголок для сна, для отдыха всегда близко. Теперь Аннычах приезжает домой почти каждый день. Чтобы повидаться, поговорить с Конгаровым, для нее не в тягость два-три лишних часа в седле. И только через порог — сразу же Конгарову:

— Нашли что-нибудь? Покажите! Расскажите!

Находки довольно однообразны, чаще всего небольшие «писаницы» на курганных плитах: конь, всадник, лучистый круг солнца. И не так они сами по себе интересуют девушку, как то, что рассказывает в связи с этим Конгаров. Его рассказы подобны волне, какую создает камень, брошенный в воду: камень коснется воды только в одном месте, а волна пробежит по всей водной шири; Конгаров начнет с маленькой фигурки коня, вырезанной на курганной плите, а где остановится — никогда не угадаешь.

…День, когда был пойман и оседлан человеком первый конь, равен тому, когда взлетел первый самолет.

Пеший человек, ютившийся до того вблизи рек и озер, где ловил рыбу и подстерегал зверей на тропах к водопою, в коне получил крылья и двинулся в недоступные прежде леса, горы и степи междуречий. Из охотника и рыболова он сделался скотоводом, из жителя, знающего только свой маленький угол, — открывателем новых далеких земель.

Озера и даже моря перестали быть неодолимой преградой — конный человек объезжал вокруг них; перед ним открылись все земли, какие не разделены меж собой океанами.

Племена, народы, ранее и не подозревавшие друг о друге, завели обмен продуктами, открытиями, изобретениями, мыслями; начались великие передвижения, переселения, войны, смешение народов и образование новых.

Можно сказать, что половину, если не больше, длинного и трудного пути из первобытного состояния в современное люди проделали на коне.

Конь — первый двигатель. Он переносил тяжести, вертел машины, перевозил целые народы. Он — и пастух, и пахарь, и охотник, и воин. Ни одно из животных не имеет такого трудового — «человеческого» — опыта, через какой прошел конь.

Хакасы овладели конем в глубокой древности. Тысячи лет назад благодаря коню они уже наладили общение со всеми соседними народами. Хакасские товары были известны уже по всему простору среднеазиатских, сибирских, волжских и черноморских степей. А в Хакассию шли товары из тех мест.

В курганах рядом с местными изделиями — посудой, оружием, украшениями — нередко встречаются изделия, привезенные за много тысяч километров.

С давних пор и поныне среди всех животных — помощников и друзей человека — своим лучшим другом, первым любимцем хакасы считают коня.

В «писаницах» самые частые изображения — солнце и конь.

В легендах, сказаниях, песнях вслед за словом о вождях, мудрецах и богатырях народа идет слово о коне.

В пору древних представлений, что и после смерти человек будет где-то жить, хакасы зарывали вместе с покойником самое необходимое, без чего не представляли себе жизни: пищу, оружие и нередко коня.

Все рассказы Конгарова, даже малопонятные археологические записи, которые он ей читал, Аннычах слушала с поощряющим, радостно-жадным лицом: говорите, говорите, читайте!

— Дай человеку отдохнуть! — частенько пожуривала ее Тойза. — Возьму вот ремень и выпорю на глазах у него. Каково будет?

Но девушка не видела за собой вины.

— Он набивается сам: «Посмотри-ка, что я нашел! Хочешь — научу фотографии?» Если я надоела, не набивался бы.

— Когда сам — ладно. А ты не приставай. Нехорошо. От тебя не только человек — камень устать может.

Журит-журит, а потом вспомнит себя маленькой и махнет рукой: «Такая же была любопытная. Спать — хоть кнутом укладывай». И теперь порой увидит, что Конгаров вернулся с тем особенным светлым лицом, какое бывает у него при удаче, и тоже, как Аннычах:

— Ну-ка, ну-ка… покажи! Расскажи!

6

— А что, если мы прогуляемся?.. — сказал после ужина Степан Прокофьевич.

— Вот дожили — погулять за грех считаем, — отозвалась Нина Григорьевна, ушла в свою комнату, а погодя немного вернулась переодетой.

— Ишь ты как… — удивился он, оглядывая ее серый праздничный костюм и зеленый, красиво повязанный шарф. — С чего?

Вместо ответа Нина Григорьевна спросила, играя концами шарфа:

— Помнишь?

— Нет. Чем знаменит?

Она взяла один конец шарфа так, что получилось вроде крыла птицы, и обняла этим крылом мужа за плечи.

— Тоже не помнишь?

— Там… в Черноводье под тополем? — сказал он не очень уверенно и удивился: — Все жив?

— Берегу: он у нас обручальный. — Она многозначительно вздохнула. — Как-то поживает наш тополь?..

…Шли округ поселка, чтобы не было никаких встреч, и вспоминали родное село Черноводье под Курском.

В детстве Степан Прокофьевич работал у кулака батрачонком. Перед окнами хозяйского дома росли тополя. Каждый год поздней осенью либо ранней весной их подрезали. Маленький Степа с болью глядел на эти деревья: много лет изо всех сил рвутся они к солнцу, к небу, в вольный ветер, который летает над крышами домов, — и все напрасно. Они представлялись ему узниками с обритыми головами.

Однажды, когда опять начали подрезать тополя, Степа взял маленький прутик и посадил перед окнами своей хатенки: он решил вырастить вольный тополь. С тополем в горькую жизнь батрачонка пришла радость. Прежде было пыткой вставать с восходом солнца, и мать по нескольку раз будила мальчишку, а теперь он просыпался сам и сразу же бежал поливать тополь. Вечером, приходя домой, поливал снова, иногда прибегал полить и среди дня. А тополь в ответ на эту заботу быстро рос и хорошел, через месяц поднялся на полметра, развернул одиннадцать листиков и дал четыре боковых побега. Шелест его листьев день ото дня становился громче, уверенней и, как казалось Степе, человечней.

После долгого весеннего затишья разразилась сильная буря, ветер срывал с домов крыши, ломал деревья; тонкий, гибкий тополь то склонялся до земли, то, напрягая все силы, судорожно выпрямлялся, то припадал к окну; листья нетерпеливо, точно прося защиты, барабанили в стекла.

Степа был дома. Увидев, как мучится тополь, он выбежал на улицу и заслонил собой деревцо от свирепо хлеставшего дождя и ветра.

— Степка, ты куда? — крикнула мать.

— Я никуда. Я здесь.

— Простудишься. Иди домой! — Она выглянула в окно. — Ничего с твоим тополем не станет. Гроза в радость ему, а ты, дурень, прячешь.

Но упрямый парнишка всю грозу простоял около тополя. Гроза прошла, снова стало тихо, засверкало солнце. Степа переменил мокрую одежонку и лег в постель отогреваться. Через окно ему был виден тополь: политый дождем, он светился, как зеркальный.

Вдруг окно во весь проем заслонило широкое тулово хозяина.

— Матрена Филипповна, Степка, стрикулист твой, дома? А ну, где он? — хозяин вошел в хатенку, схватил парнишку за ухо, вывел на улицу к тополю и спросил грозно: — Где взял? У меня украл?

У него перед этим исчезло несколько таких тополей. Он выдернул деревцо и отхлестал им парнишку по голой спине.

Тополь, казалось, был окончательно загублен: много раз надломлен, отбиты все листья, но Степа все же снова посадил его, и он, политый горькими детскими слезами, быстро ожил.

После революции Степа уехал в город. Поливать тополь стала соседская дочь Нина. Поливая, приговаривала:

— Расти быстрей да погляди, где наш Лутоня, что он там делает!

Как бы понимая ее и стараясь угодить, тополь каждое лето поднимался метра на два и перерос все другие деревья, какие были в селе. Он перестал нуждаться в человеческой заботе, в нем появился даже избыток сил — кругом от корней выросло целое тополевое семейство, — но девушка Нина не оставила своей привычки навещать его и говорить:

— Погляди-ка, погляди, где он! Помнит ли нас?..

Он наконец вспомнил Черноводье. Теперь это был уже взрослый человек, коммунист, механик по тракторному делу. Он получил назначение в далекую область и заехал в Черноводье повидаться с родными, с друзьями, с товарищами детства перед новой долгой разлукой.

Время было весеннее, ночи зоревые, в ракитках по реке Черноводке распевали соловьи, в улице — гармонь, молодежные гулянки тянулись далеко за полночь. После гулянок Степа и Нина еще немножко стояли под тополем; возьмутся за руки, примолкнут и слушают, как лопочет он. Обоим почему-то казалось, что им говорить нет нужды, все за них и гораздо лучше скажет тополь. А дерево то шумело всей многолистной кроной, как вода у мельницы, то шептало еле слышно отдельными немногими листочками, то умолкало совсем, то снова начинало нашептывать, лопотать, в чем-то уговаривать тысячами голосов, вздыхать и вздрагивать, — и к тему дню, когда пришло время Степе и Нине прощаться, втолковало обоим, что расставаться им не следует. И они уехали вместе.

Жить довелось им во многих местах — среди вишен, яблонь, дубов, берез, сосен, кедров, но любимцами остались тополя. Везде вспоминали они вольный тополь своего детства: «Жив ли? Видит ли нас? Доволен ли нами?» И пусть тополь не мог ни осудить, ни похвалить, ни посоветовать, и была с ним только игра, но для них она значила как бы разговор с другом.

Обогнув поселок, направились вокруг котловины, которую предполагалось затопить. Шли, придерживаясь будущей береговой линии. Тут было сильно перекопано, и ноги то оступались, то спотыкались, к ним налипала глина, но это ничуть не мешало, а даже помогало воображать прихотливо изогнутый берег будущего пруда с мысками, заливами, тополями, березами, ракитками, в которых распевают соловьи.

— Доживем ли?.. — в раздумье сказала Нина Григорьевна.

— Доживем, — уверенно отозвался Степан Прокофьевич.

— Я не про это. Дадут ли довести до конца? Вдруг скажут: Лутонин нужен в другом месте.

— Тогда, по-твоему, не стоит и начинать?

— Какой ты: только и знаешь — либо так, либо не так, — упрекнула его Нина Григорьевна. — Я хочу сказать, что… если уж нас послали сюда, пусть лучше не трогают.

— Я тоже хочу этого.

Потом долго бродили вдоль реки, прислушиваясь к бегущей воде. Было удивительно и радостно: так похоже, что за ними бродит и шумит тополь их детства.

Вернувшись домой, они застали на своем крыльце Ионыча.

— Телефонтят из города. Софью Александровну вдрызг измаяли, — сказал он сердито, как выговор. По его представлению, директор сделал что-то неладное, а чтобы не отвечать, убрался подальше.

Софья Александровна Хмелева, секретарь дирекции, женщина лет пятидесяти, деловитого, уверенного характера, в тот момент, когда пришел Лутонин, имела самый жалкий, растерянный вид. Она разговаривала по телефону. Руки, губы сильно дрожали, отчего телефонная трубка колотила ее по уху, речь стала невнятна, как у заики, лицо рдело пятнами.

Увидев директора, она таким рывком протянула ему трубку, что телефонный аппарат переехал с одного края стола на другой. Степан Прокофьевич повесил трубку, сел напротив Софьи Александровны и спросил:

— Кто звонит? О чем?

— О посевной. И наделали же вы! — Она схватилась за голову и зажмурилась.

— Рассказывайте!..

Вечером ее вызвали к телефону. Редакция одной из областных газет просила сведения о ходе посевной. Софья Александровна ответила, что посевная приостановлена. Тут и началось: «Почему? Когда? Велик ли недосев? Кто разрешил?»

Тотчас, как только она повесила трубку, раздался новый звонок и злой голос:

— Кто у вас удавился на телефоне? Почему маринуете сведения о посевной? Что, что… остановлена? — Ответ Софьи Александровны, что строят оросительную сеть и поэтому сев остановлен, только увеличил недоумение говорившего: — Строят, когда же будут сеять? — Он спросил, кто отвечает ему, и закончил: — Скажите директору, чтобы не допускал вас к телефону, вы рехнулись.

Вскоре новость дошла до Рубцевича. Он приказал поднять на ноги хоть весь завод, но отыскать немедленно директора, а тем временем, пока Ионыч бродил в поисках, то расспрашивал Софью Александровну, то принимался отчитывать, какой же она секретарь: у нее на глазах происходит вопиющее нарушение плана, и она не бьет тревоги. Советский ли она человек?

Во время рассказа Софьи Александровны постоянно раздавались телефонные звонки. Тогда Степан Прокофьевич приподнимал и опускал трубку, прерывая связь. Выслушав, он сказал Софье Александровне, что завтра на все запросы о посевной — ответ один: «Я ничего не знаю. Говорите с директором». И отпустил ее домой.

Лутонин решил сам позвонить Рубцевичу. Разговор был короткий. Рубцевич только спросил, верно ли, что сев остановлен, и приказал возобновить его, а Степану Прокофьевичу явиться для объяснений.

Когда Степан Прокофьевич явился к Рубцевичу, тот как раз просматривал сводки о посевной и злился, что в графе Белозерского завода пусто. Сев по всей группе конных заводов шел трудно, на каждом шагу сказывались еще последствия недавней войны: не хватало людей, машин. Белозерский завод все время был самым светлым местом: оттуда не жаловались, ничего не просили, а план выполняли, с приездом нового директора начали даже перевыполнять. Рубцевич ставил Лутонина в пример всем прочим: учитесь, подражайте! И вдруг такой подвох…

— Сеете? — спросил он, едва Степан Прокофьевич открыл дверь.

— Нет. Строим.

— Вчера вы слышали мой приказ?

— Слышал.

— Почему не исполняете?

— Потому что он неразумный, вредный.

— Вот так мудрец… — Рубцевич захохотал, вскочил, сильно перегнулся через стол к Степану Прокофьевичу и, оборвав смех, прохрипел: — Сеять хлеб неразумно, вредно… Вы подумали, что говорите?

— Я этого не говорил. Я сказал про ваш приказ.

— Но приказ — тот же хлеб.

— Ошибаетесь. С вашим приказом мы останемся без хлеба. Сеять на богаре поздно, бесполезно. Проведем сначала орошение.

Рубцевич отмахнулся:

— Довольно, слышали! — сел в кресло и задумался, глядя на Степана Прокофьевича, который стоял перед ним навытяжку, по-военному, казалось — готовый по первому слову лететь пулей и в то же время такой невозможно упрямый; потом сказал, отделяя слово от слова и увесисто хлопая при каждой паузе ладонью по столу, будто ставя печать: — Разводить пустопорожнюю дискуссию не время. Все свои премудрости вон, немедленно на завод и сеять!

— Не буду, пока не закончу строительство.

— Вы напрашиваетесь на увольнение? — спросил Рубцевич, вдруг подумав, что всю историю с орошением Лутонин затеял, чтобы освободиться от конного завода, который не понравился ему чем-то.

— Не думаю. Даже напротив: если уволите, не уйду.

— Чего же ты хочешь, нелепый человече? — Рубцевич впервые видел такого строптивого подчиненного.

— Чтобы вы не мешали нам строить, не мешали выполнять указания ЦК.

— Такого указания, чтобы конные заводы все делали сами, нет. У нас свое дело. «Водстрой» обязан делать свое. Я не против орошения. Но против того, чтобы работать за ленивого соседа. Против того, чтобы строить сейчас, ставить под удар посевную. Сначала посейте, а потом стройте на здоровье! Вы же всю мою группу конных заводов толкаете по выполнению посевной на последнее место. Ломаете весь наш план.

— Зато хлеб дам. Я не знаю, какие планы у других заводов, но у моего не план, а разоренье. Я не утверждаю, что его составляли вредительски, может быть, только по глупости. Но вред не становится от этого пользой. — Степан Прокофьевич развернул перед Рубцевичем мрачные страницы отчетов и актов о падеже скота от недокорма и перегонов. — Глядите! Вам мало? Хотите еще оставить без хлеба, без корма?.. Хотите променять верный хлеб на голодный план?.. Я на это не пойду!

— Не пойду… не уйду… Вы кто — помещик? Конный завод — ваше имение? Не забывайтесь! — длинный костлявый палец Рубцевича быстро замелькал перед Лутониным.

— Не забывайте и вы, что меня послал обком. Он и разбираться будет, кто мы. — Степан Прокофьевич начал укладывать в портфель свои бумаги.

— Подождите, — Рубцевич схватил его за руку. — А если вы не уложитесь в намеченные сроки, не построите, — тогда недосев? Пятьсот га?

— Уложимся.

— А где гарантия?

— У вас есть наш проект, смета. Считайте! Проверяйте!

— А вы будете сеять?

— Строить.

— Ну и человече!.. — Рубцевич беспомощно развел руками. — Поймите же, что не могу я разрешить стройку под честное слово! Нужно дать проект на экспертизу, согласовать с «Водстроем».

— А в «Водстрое» скажут: «Надо посмотреть на месте». А на места они не выезжают… — Степан Прокофьевич быстро встал, решительно тряхнул головой, громко защелкнул портфель. — Нет… Не годится. Не могу я ждать, когда вы тут… Наш срок уйдет. Согласуем, когда построим, теперь некогда. Построим — само согласуется. Зачем еще экспертиза, когда проект делала Опытная станция?

— Опытная… Она может выкомаривать, как угодно, ей все сойдет: она опытная. Я спрашиваю в последний раз: вы намерены ломать план? — побледнев и кривя губы, сказал в новом припадке бессильной злости Рубцевич.

— План, план… затвердил, как поп: «Святый боже, святый крепкий, святый бессмертный…» — проворчал Лутонин и пошел к двери. Рубцевич вслед ему крикнул:

— Категорически требую выполнять план, и только план!

— Не буду! — Лутонин вернулся к столу и, ударяя по нему портфелем, добавил: — Повторяю, ваш план — разорение, путы, пробка. Мы с таким ни двинуться, ни дышать не можем. Я приехал сюда работать, творить новую жизнь как коммунист, а не молиться на ваш кургузый план. И разорву, выброшу его!

— Придется отвечать, — прохрипел Рубцевич.

— Не запугаете.

И Степан Прокофьевич вышел.

Он решил рассказать о своих делах Доможакову. «Этот поймет и поддержит меня», — уверенно думал он, вспоминая свои встречи с ним и его напутствие: «Хлеб и добрые кони». Но Доможаков и все другие работники обкома, занимавшиеся вопросами сельского хозяйства, разъехались по районам, на посевную.

Рубцевич вызвал из района Застреху, который снова был на своей прежней должности инспектора по коневодству.

— Вот дело, — подал ему лутонинскую папку. — Отложи все и садись читай! Потом ко мне.

У Застрехи осталось от проекта то же впечатление — провал неизбежен. Тогда Рубцевич направил его на конный завод.

— Ты лучше моего знаешь обстоятельства. Разберись и дай заключение. Попробуй убедить упрямца Лутонина!

Застреха появился на конном заводе.

— Говорят, гора с горой… а человек с человеком… Вот и встретились, — благодушно, по-приятельски сказал он, переступая порог лутонинского дома. — Приветствую!

— Раздевайтесь! — Нина Григорьевна приняла от него новенький желтый портфель. — Хозяин скоро будет. Он на стройке.

…Вернулся Степан Прокофьевич весь в глине как истый землекоп, — он завел твердый порядок — каждое утро и вечер отрабатывать по «Залоге», — и, здороваясь с гостем, пошутил:

— И вам завтра дадим лопату. Иначе мимо нас ни проходу, ни проезду.

— Плохи дела? — сочувственно спросил Застреха, про себя радуясь, что при плохих делах Лутонин будет сговорчивей, и они поладят тихо, мирно. Предлагать крутые меры ему не хотелось. После того как Лутонин не подчинился приказу Рубцевича, из этих мер оставалась только одна, крайняя, — Лутонина уволить. И увольняемому и увольняющему мало приятного: пойдут жалобы, объяснения, разбирательство.

— Наоборот, дела отличны; как говорится, обгоняют сами себя.

Застреха дал Степану Прокофьевичу время переодеться, умыться, поужинать, затем предъявил свои полномочия. Разговаривать пошли в контору.

— Не хотел я встречаться с вами при таких обстоятельствах. Но… — Застреха с укором и сожалением покачал головой: что, мол, поделаешь, если вы такой упрямец, и приступил к переговорам…

— Допустим, что все будет так, как рассчитывает Степан Прокофьевич, благополучно достроят, посеют, соберут хороший урожай. Тогда в итоге останется один минус — нарушение графика посевной. Как будто пустяк — не все ли равно, когда посеяно, важно, что получен хлеб. Но это — местный, узкий взгляд. Если же посмотреть пошире, как этот минусок сказывается за пределами конного завода, какой от него идет резонанс, — картина уже не пустячная. Нарушив свой план, Степан Прокофьевич тем самым нарушил и план целого треста конных заводов и областной план, оба утвержденные Москвой.

— Вот, друже, на кого занесли вы руку… — Застреха сделал остановку, надулся, напыжился, потом договорил по складам, произнося каждый слог, как восклицание: — На трест! На об-ком! На Мо-скву!

Он ожидал, что Степан Прокофьевич задумается, еще лучше — если испугается, но получилось совсем обратное: тот засмеялся.

— Спасибо за веселую сказочку, теперь я хочу повеселить вас.

— Послушаем… — Застреха снисходительно кивнул.

— У меня простенькая: на обком, на трест, на Москву никто не замахивался. Был в одном конном заводе один директор — дядя ваших лет. Больше всего не любил он беспокойство. И чтобы поменьше тревожили, он прикидывался младенцем-ползунком и планы составлял такие же, на ползунков. Завод в стороне. Начальство заглядывало редко. И никому в голову не приходило, что директор фальшивит, обманывает и обком и Москву. Его даже повысили. А на завод приехал новый директор — чудак какой-то. Он, к примеру, считал, что лучше не ползать, а ходить. Заглянул он в планы, которые остались от прежнего директора: «Ой, мама! Как быть мне? Сорок лет ходил, а по плану надо ползать». А человек был упрямый: «Не хочу на карачках, когда могу на ногах!» — И пошел. Узнал об этом прежний директор, который стал уже трестовским работником, прискакал в завод наводить порядки. «Как смеешь ходить? Ты нарушаешь план, фундамент нашего хозяйства. Ты посягаешь на обком, на Москву. План — это неприкосновенно», — шумит он. А другой уперся: «Буду ходить. Это и для дела, и для меня лучше. За это и обком и Москва только похвалят. Планы есть разные. Трусы, лентяи, невежды и прямые вредители тоже ставят на своих делах „план“. Вот тут-то, в плане, и надо копаться прежде всего. Сверху „план“, а в середку, может быть, напихан „хлам“».

Степан Прокофьевич умолк, встал и прошелся, точно проверяя, не утратил ли эту способность.

— Одними сказочками все-таки мы не обойдемся. — Застреха достал из портфеля проект и смету оросительных сооружений на Биже; в них, что ни страница, была закладка с замечаниями Рубцевича и самого Застрехи.

Степан Прокофьевич пригласил к разговору Мишу Кокова. Почти до утра шел спор и не кончился; его оборвали, убедившись, что не столкуются.

7

Вышли на постройку. Осмотр начали с пруда. Больше сотни землекопов углубляли и расширяли котловину, назначенную для затопления. Лишнюю землю отвозили на плотину, у которой уже был готов свайный остов, похожий на огромную оскаленную челюсть с редкими длинными зубами-бревнами. На перевозке работали автомобили, тракторы, кони.

Строительство показалось Застрехе бестолковой суетней, где все очень стараются: копают, нагружают, отвозят, ссыпают, трамбуют, но для чего — неизвестно. Это впечатление создавалось и оттого, что многое было начато и ничто еще не закончено — все делалось сразу, и от пестроты людского коллектива и перевозочных средств. Люди всех возрастов — от школьников, которые в тот день вышли на субботник, до сгорбленных стариков, работавших в «Залоге». Среди обычных перевозочных средств — автомобилей, грабарок, бричек, дрожек с поставленными на них ящиками, были невиданные, оригинальные изобретения: могучий гусеничный трактор, таскавший за собой большую платформу, поставленную на катки из бревен вместо колес, землевозный экипаж на колесах от самолета.

От плотины Степан Прокофьевич и Застреха прошли вдоль всей трассы магистрального канала. Здесь работа была однообразней — выбрасывали из русла канала на борта землю, и только, — и потому казалась стройней.

— Ну как, и сегодня не верите? — спросил Степан Прокофьевич.

— Все-таки лучше отложить эту затею. Сначала досеять, а потом строить — верно и спокойно. Зачем играть с неизвестным?

— Я уверен и спокоен. Если вы сомневаетесь — смотрите, считайте, убеждайтесь на любой манер, как хотите!

Вернулись к плотине. Степан Прокофьевич сбросил китель и взялся за лопату: утром он не успел отработать свою «Залогу».

— А вы, товарищ Застреха, не желаете подмогнуть нам? — сказал коновозчик Хихибалка, подъехавший в тот момент с пустой грабаркой.

— Надо, надо. Следует, — поддержали его голоса из «Залоги», — у нас такой устав. Даже чужие люди, к примеру почтальон, никогда не пройдут мимо не покопавши.

А Хихибалка, не дожидаясь согласия, уже подавал Застрехе лопату и балагурил:

— Аккуратненькая, светленькая — такой лопаточкой только мед черпать. Вызываю вас на соревнование. И вас, Степан Прокофьевич. Армия, слушай мою команду! — Он мигом распределил землекопов так, что на долю Степана Прокофьевича, Застрехи и свою оставил по целой пустой грабарке. — Начинаем!

Отказаться — значило стать потехой. Цель у Хихибалки была явная — вышутить его, и Застреха решил поспорить. Но и досталось же ему! Он никогда не копал как следует, лопат через десяток его уже прошиб пот, еще немного — и заболело в пояснице, а самое скверное — на руках вздулись, лопнули и засаднили мозоли. Понатужившись изо всех сил, Застреха нагрузил грабарку одновременно со своими соперниками и победоносно воскликнул:

— Ну, кто кого умаял?

— Посмотрим. Соревнование не кончено, — отозвался Хихибалка.

— До каких же оно пор?

— До «залоги».

— Ну, нет. Мне некогда. Я не за тем приехал.

— А у нас устав — отработать «залогу». Иначе не в счет, иначе — дезертирство. А вы думали: прыг-скок, наклевал одну грабарку — и на доску Почета? Дезертирство.

— Считайте как угодно. — Застреха начал поспешно надевать пальто.

— Так и посчитаем. Мы народ без спуску. Ау, товарищ начальник, проиграли. — Хихибалка закатился смехом. — Извините, смешинка в рот залетела.

Застреха взял у Кокова сведения, что и сколько сделано на строительстве, ушел в заезжую и занялся подсчетом. Решить дело оказалось не так-то просто. Заявить, что проект и смета сделаны плохо, что строительство обречено на провал, как это казалось ему, рискованно. Не будучи строителем, Застреха не мог судить об этом, а поскольку их делали работники Опытной станции и они же руководят строительством, можно предполагать обратное — тут все правильно и надежно. Но и взять Лутонина под свою защиту — тоже риск. Он нарушил план, не подчинился приказу Рубцевича, да если вдобавок к этому провалит стройку и сев, — вот тогда и отвечай за него!

Долиной Биже, неподалеку от строительной площадки, шли табуны, перегоняемые с зимних пастбищ на весенние. При конях по этому случаю были обе смены табунщиков: одна несла дежурство, другая ехала свободно. Равняясь со строительной площадкой, свободные табунщики расспрашивали, что делают тут, — многие, работая далеко в степи, еще не слыхали о строительстве, — разглядывали плотину, русло канала, живо придумали новое состязание — прыгать через канал на коне. Некоторые брались копать, перетаскивать камни, бревна, нагружать и разгружать машины. Насытив любопытство, испробовав силу, показав ловкость, табунщики возвращались к табунам, чтобы отпустить на стройку своих товарищей.

В большинстве табунщики были ловкие, сильные, закаленные, не знающие устали молодые люди. Глядя на них, секретарь комсомольской организации, шофер Тохпан Кызласов, думал: «Сюда бы их, вот пошло бы дело! Если „Залога“ из конторских служащих, инвалидов и стариков дает выработку хорошей бригады, то „Залога“ из табунщиков даст еще больше. Кроме табунщиков, есть гуртоправы, чабаны, такие же крепкие, неустанные люди. Они работают в две смены. Куда девать молодому, здоровому человеку двенадцать свободных часов в сутки?»

Тохпан сам был табунщиком и знал, как тратится это время. Поспишь на степном воздухе четыре-пять часов — и свеж, как горный ключ. Готовка еды, ремонт одежды, сбруи отнимают часа три. Остальное идет на охоту, песни, игры, болтовню. Одна беда — эти люди работают далеко; пока скачут в Главный стан и обратно, свободного времени не останется. Если бы поближе, какую бы замечательную собрал он «Залогу»! Каждый день еще человек сто работали бы по два часа.

Тохпан вылез из кабины — он подвозил на трехтонке землю для плотины, — оглядел, кто из табунщиков есть поблизости, позвал их и рассказал о своем замысле: подтянуть табуны, гурты, отары к Главному стану, чтобы табунщики, гуртоправы, чабаны в свободное время не болтались попусту, а помогали строить.

— Хорошо. Правильно! — зашумели весело табунщики.

Для них, живших одиноко в пустой степи, побывка в Главном стане, на людях, работа артелью были праздником.

Тогда Тохпан направил их в степь рассказать другим табунщикам, чабанам, гуртоправам, что задумана новая «Залога», и спросить, согласны ли они работать в ней.

От табунов к гуртам и отарам помчались всадники: не слезая с коней, они рассказывали про новую «Залогу» и поворачивали обратно на постройку доложить Тохпану, что все согласны, пусть только разрешат им пасти скот вблизи Главного стана.

На постройке появилась девушка Сурмес — «овечья царица», нашла Тохпана и спросила:

— Люди говорят, если покопать немного землю, тогда будет облегченье для наших овечек. Не надо гонять их за Енисей. Верно это?

— Верно.

— Лопаты дадут нам?

— Дадут.

— Когда можно начинать? Мы будем приходить каждый день — одна смена утром, другая вечером.

Тохпан спросил, где пасется отара. Паслась километрах в пяти-шести от Главного стана. Но чабанов не пугало это неудобство: чтобы избавить своих овечек от перехода за Енисей, они были согласны и на большее.

«А все-таки для чабана лишних десять — двенадцать километров в день — не легкий добавок. Чабаны — не табунщики, работают пешеходом», — подумал Тохпан и сказал:

— Ходить не надо. Мы придумаем что-нибудь полегче. У нас есть машины, кони. За вами приедут.

— Спасибо, — сказала Сурмес, и ее красиво повязанная голова, проплыв среди шляп, кепок и обнаженных голов строителей, скрылась за холмами.

Вечером, не заходя домой, Тохпан помчался в контору к директору. Степан Прокофьевич сидел один в кабинете, склонившись над списком рабочих, и думал, кого бы еще перевести на постройку. Когда Тохпан изложил свой замысел, Степан Прокофьевич радостно потер руки, расправил плечи, точно был перед этим туго связан и вот наконец вырвался, затем подошел к Тохпану, похлопал его по плечу и сказал:

— Дельно мозгуешь, парень, дельно! Теперь беги за Павлом Миронычем и Домной Борисовной.

Сначала пришел запыхавшийся Орешков.

— Что случилось? — спросил он встревоженно и недовольно. — Только вытянул было ноги, и вдруг набат в окошко: «К директору!» Вышел, а набатчик уже в другом конце поселка гремит. Так, знаете ли, до смерти напугать можно.

— Садитесь, отдыхайте! — Степан Прокофьевич придвинул Орешкову свое кресло, единственное мягкое в кабинете. — Подождем Домну Борисовну.

Она пришла в том состоянии, про которое говорят: «Ну, гора с плеч долой». В ее лице, походке, наклоне головы еще сквозила усталость, озабоченность, тревога, но чувствовалось уже другое: радость, бодрость, уверенность.

— Сейчас прискакали последние вестники, — заговорила она, переступая порог. — Все благополучно.

— Вы о чем? — спросил Степан Прокофьевич, не догадываясь, какую приятную новость принесла она и какую тревогу пережила перед этим.

— Про косяки. Все хорошо. А я так боялась за новичков: сегодня трех выпустили. Знаете ли, что могло быть? Так боялась…

Выпуск косяков редко обходится благополучно, особенно в тех случаях, когда уводят их жеребцы-новички. Они либо не поладят с матками, либо меж собой — и пошла драка. Случается, калечат друг друга на всю жизнь, даже забивают насмерть и уродуют табунщиков. Первое время при косяках дежурят сразу все табунщики — дневные и ночные, кроме того — особые вестники, которые при первом же намеке, что назревает неприятность, мчатся в конную часть завода с донесением.

Степан Прокофьевич не работал на таких заводах, где кони содержатся в полудиком состоянии, не знавал тех смертных боев, какие разыгрываются меж косячными жеребцами, и только приблизительно понимал тревогу Домны Борисовны. Но по тому, как говорила она, вздыхала, качала головой, видел, что взволнована она очень сильно. Он дал ей время прийти в себя и потом сказал:

— Тут загорелась наша молодежь. — Он кивнул Тохпану: — Выкладывай свою находку!

Тохпан начал рассказывать, что на строительство канала можно привлечь табунщиков и чабанов.

Слушая комсорга, Павел Мироныч хмурился и бормотал:

— Придется ломать весь пастбищный план. Это знаете, какой ребус? О!.. Чего ради заводить кутерьму?

— Будет помогать вся молодежь, до единого, — горячо доказывал Тохпан. — Сотня человек. Если каждый поработает хоть час в смену…

— Не могу я весь скот подтянуть к Главному стану: получится не пастьба, а бойня. Э-хо-хо! Что ни день, то пень. Давно ли корпели мы над этим планом! — Орешков принес из своего кабинета карту, пеструю, как лоскутное одеяло. — Видите, какая паутина?

На карте вокруг Главного стана зеленые пятна пастбищ густо перемежались желтыми и черными пятнами сенокосов и пашен. Тыкая в них пальцем, Орешков говорил, что пробраться тут с табунами и отарами так же невозможно, как протащить верблюда в игольное ушко. В его голубых, обычно безмятежных глазах теперь было печальное, просящее выражение: может быть, как-нибудь обойдемся без этого?

— И все-таки надо протащить. Не то нашего верблюда — за уши и повернут назад…

И Степан Прокофьевич рассказал, какая угрожает им опасность. Не для милых слов явился Застреха. Вчера он целый вечер уговаривал: бросьте строительство, а сегодня подо все подкапывается. Единственный способ отстоять строительство — быстрей закончить его. Надо сделать, как советует Тохпан, — подтянуть скот к Главному стану, и тогда гуртоправы, чабаны, табунщики окажут действительно серьезную помощь. Кроме того, перевести на строительство всех, без кого другие отделы — контора, склады — могут продержаться хотя бы день, два, неделю.

Все опять склонились над картой. Правый указательный палец Орешкова неуверенно побродил по зеленым пятнам выпасов и остановился.

— Некуда, некуда… Только на сенокосы.

Выпалив про сенокосы, Орешков тут же испугался и заворчал, как в скверном сне:

— Очнись, очнись!..

А Степан Прокофьевич ухватился за эту дерзкую мысль — пустить скот на покосы. Первоначально, когда перевод заводского хозяйства на искусственное орошение обдумывали без вмешательства и нажима со стороны, было решено все прежние сенокосные угодья сохранить, как страховку, до конца строительства на Камышовке и уже потом отдать под пастбища.

Но вот обстановка изменилась, и Степан Прокофьевич считал, что нужно пожертвовать покосами.

— Ну и положеньице!.. — Орешков зажмурился, печально вздохнул: — Эх-ма, кругом тьма… Тогда хоть кровь из носу, а все равно строй на Камышовке.

— Да, только так. Ну, решаем?

Все задумались. На пути, который предлагал Степан Прокофьевич, были огромный риск и ответственность: вдруг почему-либо строительство на Камышовке сорвется, а покосы стравлены… Но либо этот путь, либо Рубцевич и Застреха столкнут назад — снова раскачивать мертвую зыбь.

В поселке в заезжем доме вспыхнул огонек.

— Еще кто-то пожаловал, — кивая на свет, сказал Орешков. — Не сам ли уж Рубцевич?

— Это у Застрехи. Он остановился в заезжей, — сказал Степан Прокофьевич.

— А-а… Трудится, значит, под нас копает, — заворчал Орешков, переводя взгляд то на своих собеседников, то на огонек. — Сожрал наш парк. Нынче по его милости гоняли мы половину поголовья за Енисей. И все мало ему. Готовит еще что-то. — Орешков вдруг побагровел, застучал кулаком о стол и закричал так, словно был перед многолюдной площадью: — Довольно! Я работаю здесь пятнадцать лет. Уже истратил сердце. Всю жизнь оставлю. И вдруг какой-то гастролер будет вязать мне руки, диктовать: «Нельзя». И чтобы я уступил ему?! Нет. Прочь с дороги!

— Павел Мироныч, пожалейте наши уши! — взмолилась Домна Борисовна. — Какой вы неладный. Ни капли постоянства. То ничем не проймешь вас, то вдруг шум на весь поселок.

— Ничего не пощажу!.. — продолжал Орешков несколько тише, но все еще неприятно громко. — И покосы скормлю, а ему распоряжаться здесь все-таки не дам!

— Садитесь и переделывайте пастбищный план. А кричать… — Домна Борисовна нахмурилась и встала. — Мне надо в родилку.

Ушли все, кроме Орешкова. Он перебрался в свой кабинет, раскинул карту на полу и, ползая по ней на коленках — после трудного дня ноги уже не могли держать его, — начал по желтым пятнам сенокосов расставлять номера табунов, косяков, гуртов, отар.

Огонек в заезжей погас. И Орешков думал: «Эх!.. Не огорошил бы утром Застреха каким-нибудь приказом».

8

Первыми на Главном стане проснулись гуси. Здесь любят водить их, почти в каждом доме стадо. Чуть только на востоке заалелось небо, они, громким гоготом сзывая и подгоняя своих маленьких, заковыляли на речку.

Разбуженный криком гусей, Степан Прокофьевич больше уже не мог заснуть. На цыпочках, чтобы не разбудить жену, он перешел в кабинет и начал записывать, что надо сделать неотложно. Иногда отрывался от записной книжки и наблюдал, как наступает день, просыпается поселок. Откуда-то издалека еще невидимое солнце бросало через холмы на обрызганную мелкой росой степь нежный румяный отсвет. Степь отвечала солнцу все разгорающимся сиянием. Не верилось, что она, такая красивая, скоро будет безжалостно сожжена до последней травинки.

От конного двора прокатился к речке и затих там нестройный топот многих ног — гнали поить рабочих лошадей. На улице тоненько зазвенели ведра, как это бывает, когда их несут пустыми на коромысле. Степан Прокофьевич выглянул в окно. С ведрами шла Иртэн, шла медленно-медленно, будто храня что-то драгоценное, может быть еще не вполне отлетевшие сны. Вдруг раздался скрипучий, захлебывающийся рев, похожий на рев осла. Орал по-ослиному быстро крутящийся колодезный ворот.

В пролете меж холмов показалось горячее спозарань, совсем не майское солнце, на степь стало больно смотреть — так засверкала роса. Она быстро высохла, и степь приобрела голубовато-жухлый тон.

Колодец то и дело ревел. Степану Прокофьевичу надоело слушать его, и он направился к водоноскам. Шел через луговину, где стоял когда-то молодой парк. Эта грустная пустыня все время терзала Лутонина: квартира и контора напротив, идти в гараж, в конюшни, на речку — не миновать ее. Над травой кое-где торчали маленькие уцелевшие пенышки и напоминали, что вместо них, уже догнивающих, могли бы шуметь деревья с курчавой, желтовато-изумрудной и пахучей, как цветы, листвой!..

Рядом с одним из пенышков Степан Прокофьевич заметил березку, которая вновь пошла от живого корня; она была сантиметров пяти ростом, с двумя крохотными листочками, но обрадовала его, как целая большая роща. Отметил березку колышком и начал внимательно оглядывать другие пеньки. Нашел еще березки, тополя, кленики.

Важно и гордо покачивая бородатой головой, на луговину зашел пестрый лохматый козел. Степан Прокофьевич замахал на него руками:

— Пошел вон!

Козел продолжал невозмутимо шествовать.

— Вот упрямый дервиш! Вот пестрая дрянь!

Без всякого уважения к его священнодейственной осанке и походке Степан Прокофьевич схватил козла одной рукой за бороду, другой за рога и повернул обратно.

— Твой? — крикнул Лутонин женщине, которая, выгнав животину, закрывала ворота. — Убери! Туда!.. — резко махнул рукой в степь. Казалось, послушайся его, надо гнать козла на край света.

— С чего это? У всех ходят, а моему нельзя? С чего вдруг? — занозисто затараторила женщина. — Казенной травы пожалел?

Степан Прокофьевич поманил женщину к себе и начал показывать тополя, кленики:

— Видишь, видишь? — И глядел на нее так, будто она замыслила детоубийство. — Сама не паси здесь и другим закажи!

Хозяйка погнала животину в степь; нахлестывая, она все оглядывалась на Лутонина и бормотала:

— Ну и глазищи! Не взглянул, а словно бичом огрел. И как жена с ним, с таким, живет! Согласилась какая-то.

— Удивляюсь, как терпите вы эту музыку, — сказал Лутонин, подходя к водоноскам. — Рашпилем по сердцу, и то, кажись, легче.

— Привыкли. Нам хоть бы что, — отозвались они.

— Вот завидные ушки.

«Завидные ушки» понравилось водоноскам, и они засмеялись. Степан Прокофьевич послал девочку-подростка в гараж за мазью и, когда смазанный ворот пошел с тихим, добрым жужжаньем, порадовался:

— Вот как успокоили — и не услышишь.

— То-то и беда, что не услышишь, — сказала молодая задорная говорунья, повариха детского сада Анисья. — Теперь хоть не спи. А спать я здорова: не разбудят — до полдней прокатаю. Раньше надежно было — колодец поднимет.

— Найми сторожа. Любишь барыней быть — раскошеливайся, — начали шутить водоноски над поварихой. — Придет время вставать — сторож колотушкой тебя по голове.

— Что вы искали на поляне? — спросили водоноски у Лутонина.

Он сказал, что нашел молодую поросль — парк оживает, и попросил не гонять на поляну скот, не косить там траву.

— У нас все директора начинают одинаково, — заметила Анисья.

— Как же это? — спросил Лутонин.

— Все с парка. При Головине сажали, поливали, огораживали. При Застрехе рубили, жгли. И вы первым делом за парк.

— Немножко не так: я первым делом козла за бороду.

И опять все засмеялись.

На крылечко конторы вышел Ионыч, поглядел из-под руки на солнце и поплыл в своих валенках-лыжах к звоннице. Когда он поравнялся с колодцем, Лутонин спросил его:

— Много ли на твоих?

— Шесть. Иду на побудку.

— Проверим. — Лутонин достал часы. — Без пяти шесть.

— У меня часики мировые, — Ионыч радостно покивал на солнце: — Сколь ни ходят, и все без спотычки. Слыхивал я, гуляет оно, солнышко наше, миллиарды лет и все по одной струнке. А ведь стоит ему чуть-чуть споткнуться, на один шажок качнуться в нашу сторону — и сгорим. К примеру, мы здесь в Хакассии окститься не успеем и полыхнем, как солома.

— Горячо бывает? — Лутонин пошел рядом с Ионычем.

— Иной раз невтерпеж горячо. — Старик остановился над кустом дикого ириса, который пробился сквозь утоптанную землю улицы кинжаловидными листьями. — Вот она, трава, здесь прозывается пикулькой. В городе Абакане видал я: перед самым райисполкомом — там и топчут ее и ездят по ней всяко — все равно растет, цветет. Куда уж заядлей! А бывает, и ее так прихватит солнышко: стоит все лето рыжая, вроде старого косаря. — Ионыч отпустил шесть ударов молотком в треснувшее машинное колесо, заменявшее на звоннице колокол, и продолжал: — На нашем солнышке много народу испеклось, одних директоров с полдесятка, а помощников да мелких начальников… и не счесть. Только приедут и уже в обрат, пыль на дороге не успеет отстояться. Нынче горячо будет, дождичек забыл про нас, по костям чую — забыл: совсем не ломит кости.

В тарантасе, запряженном парой вороных, к ним подъехал Орешков и, поздоровавшись, спросил:

— Разговор идет о небесной механике?

— Угадали, — отозвался Лутонин.

— Как не угадать: Ионыч у нас знаменитый звездочет. — Повернулся к старику: — Сколько уже обретаешься ты в сторожах?

— До войны сел.

— И каждую ночь глядит в небо — дело не шуточное. — Орешков мотнул головой вверх: — Там наш Ионыч, как дома. Поговорить с ним — одно удовольствие. Но все-таки разрешите прервать вас!

Ионыч направился обратно к конторе, и, когда достаточно удалился, Орешков сказал про него:

— Говорливый, неустанный на язык старикашка. Живет бобылем, дома скучно ему, и трется постоянно около людей, ловит, с кем бы посудачить.

— Все о солнце, о звездах?

— Если бы только это, шут с ним. Иной раз бывает хуже.

— О чем же?

— О чем угодно, как зарядят его. Зарядят добром — говорит добро, подсунут чушь — плетет чушь.

— Глуп?

— И не умен, и другое. Он при своем сторожевском положении — да и живет при конторе — навидится и наслышится многого, но все хвостами да обрывками, и в голове у него получается этакая непроглядная дебря. Сторож при учреждении — это, знаете ли, фигура; совсем не безразлично, кто сидит на крыльце и считает звезды. Вы куда в такую рань?

— Особо никуда.

«Мороз-воевода дозором обходит владенья свои», — продекламировал Орешков.

— Вроде того. А вы?

— В степь. Пастбищный план вот так… — Орешков сделал руками движение, каким перетасовывают карты. — Теперь хочу прикинуть, как это будет выглядеть на местности. Вот тороплюсь, пока Застреха не громыхнул чем-нибудь. У вас ко мне никаких дел?

— Если готов новый пастбищный план, соберите сегодня же табунщиков, чабанов, гуртоправов. Я хочу поговорить с ними.

— К вечеру будут. — Орешков прощально взмахнул шляпой с помятыми, обвислыми краями. — Мы поехали.

Едучи на конях, он всегда говорил «мы».

9

Гортанная медлительная песня лилась по котловине:

Кто это едет на вороном коне?

Кто это курит трубку с золотым ободком?

Едет и курит табунщик Олько Чудогашев.

Олько ехал вдоль гряды зеленых травянистых холмов с голыми черными макушками, которая издали похожа на огромного коня и называется «Каменной гривой». Впереди, жадно хватая утреннюю росистую траву, брел косяк кобылиц и косячный вожак, гнедой жеребец Буян с черной гривой, с черным ремнем через всю спину и с черным же, широким и длинным, до бабок, хвостом.

Олько и Буян старались держать косяк поплотней, а кобылицы в поисках травы старались, наоборот, разбрестись. Косяк непрерывно то сужался, то раздвигался. В этих переливах видеть его сразу весь трудно, и табунщик наблюдал с одной стороны, а Буян — с другой. Разделение труда произошло само по себе, но так удачно, что и по сговору не сделаешь лучше.

Буян во многом был отличным косячником: знал всех своих кобылиц и держал крепко, ни за что не упустит, знал выпасы, водопои, мог один пригнать и угнать косяк, с правильной нежностью и строгостью любил жеребят, но терпеть не мог табунщиков, часто делал наперекор им и плохо понимал порядок, необходимый в тот момент, когда матки рожали. В общем, Олько не мог похвалиться, что у него с косячником полный лад, но и жаловаться особенно тоже не мог: косячник, который бы делал все правильно, и правильно не по-конски, а по-людски, который бы работал с табунщиком так согласно, как левая рука с правой, — большая редкость.

И теперь, когда они сходились, осматривая косяк каждый со своей стороны, Олько дружески выговаривал и внушал Буяну:

— Всегда делай так, заодно. Видишь, как хорошо получается — тебе бегать, а мне ездить вдвое меньше. Скоро я буду принимать у Хариты жеребенка. Туда не лезь! Ходи с косяком. Там мы одни управимся. Хор-рошего тебе сынка приведем.

Для коня такие увещания были новы: работать с Олько он только начинал, а прежний табунщик не верил в силу слова и признавал один кнут. Буян подозрительно взглядывал на Олько, затем делал быстрый опасливый поворот и уходил, не дослушав.

Но табунщик не терял надежды, что со временем они договорятся. При новой встрече с жеребцом внушение продолжалось:

— Если мы оба займемся Харитой, подумай сам, какой удобный случай для волков. Лучшего не дождешься. Пока мы возимся с одним маленьким жеребенком, волки могут зарезать взрослую кобылицу. Это не расчет. Подумай сам. Голова-то вон у тебя какая. Не совсем же она безмозглая. Если мы допустим урон, знаешь, что будет? Знаешь, что скажет Кучендаев? «Буяна из косяка бичом! Буяна в денник! Буяна на замок!»

Услышав свое имя, конь настороженно приостановился.

— А… не нравится? Не хочешь? Тогда не дури.

Светло-рыжая Харита упрямо держалась в стороне от косяка, за все утро не хватнула ни разу травы, порой начинала копытить. Она носила первого жеребенка, и, как будет вести себя, когда придет срок рожать, угадать трудно. Некоторые из кобылиц рожают прямо в косяке, другие выбирают уединенное местечко. Есть кобылицы с капризом — к примеру, Малышка уходит на маленький необитаемый островок среди озера Джирим; где бы ни пасся косяк, обязательно — туда, и как ни держи, все равно уйдет и, пока не сделает своего дела, на островок никого не пустит.

Что-то заметив вдали, Буян начал тревожно двигать ушами. Олько последовал глазами за подозрительным взглядом коня. Прямо степью бежала знакомая пара, на которой ездил Павел Мироныч Орешков. Тарантас дребезжал и названивал по бездорожью за целую колонну машин. Буян испугался этого шума и погнал косяк к холмам. Олько поехал навстречу Орешкову.

Встретившись, остановились. Павел Мироныч, не выходя из тарантаса, спросил, сколько в косяке маток, все ли здоровы. В косяке было всё, как надо.

— А ты, у тебя… все ладно? Всем доволен?

Жизнь табунщика, конечно, не праздник: то целый день, то всю ночь трясешься в седле. Кругом только ветер да небо. Летом донимает немилосердно горячее солнце, осенью хлещут дожди, зимой секут бураны, леденят морозы. Косячные жеребцы, завидев один другого, вихрем мчатся в драку. Не велик овод, но когда их туча, они доводят коней до бешенства. Где кони, там и волки. Табунщик всегда начеку, как взведенный курок. А что может переменить тут зоотехник, даже директор? Ничего. Есть у Олько еще одна беда — ему не с кем поговорить, только два-три часа в день он видит человека, своего напарника, а все остальное время один. Но и здесь ничего не может сделать зоотехник! Приходится Олько самому справляться со своими бедами. Вот сейчас он поет; надоест петь — поговорит с лошадьми. Что они не могут говорить — не так уж важно: свое-то он все равно выскажет. Потом, глядишь, налетит какая-нибудь глупая птица, и Олько убьет ее.

— Всем доволен, — ответил табунщик.

— Вот и хорошо, — по озабоченному лицу Орешкова порхнула добрая улыбка. — Так и надо. В полдень сдай косяк своему напарнику и приезжай в Главный стан, на собрание.

Тарантас загремел дальше, а табунщик поскакал догонять косяк, в самом деле вполне довольный своим положением: под ним быстрый неутомимый конь, удобное красивое седло; недавно он получил новую спецовку: кожаные сапоги с подковками, брезентовые штаны, куртку, шляпу — все непромокаемое, все неизносимой крепости. За плечами у него двустволка, у пояса — охотничий нож, в руках — бич из сыромятной кожи, у седла — аркан из конского волоса, в кармане — табак-самосад и можжевеловая трубка с ободком желтой меди. И вдруг: «Чем недоволен?» Смешно!

Харита начала поглядывать на Каменную гриву, Буян — на Хариту, Олько — на Буяна. Вот косяк подошел к извилистому глубокому распадку, отделяющему Каменную гриву от другой гряды холмов, и Харита свернула туда. И в тот же миг редкий драгоценный лад между Буяном и Олько нарушился. Не понимая того, что кобылице временно нужно уединение, жеребец громко фыркнул, сердито ударил в землю свинцово-тяжелым копытом: «Вернись!» — а когда Харита даже не оглянулась, кинулся догонять ее. Он бежал, вытянув по-змеиному шею и плотно прижав уши, голова с ощеренными зубами почти касалась земли, крутые бока вздрагивали, густой черный хвост стоял трубой.

Олько пустил своего Вороного за Буяном, обошел его, с глубоким нутряным «хгать!» огрел поперек спины кнутом.

— Ну и дурак! Вожаком третье лето ходишь, время понимать порядки. Сказано тебе: храни косяк!

Взвившись на дыбы, Буян цокнул зубами перед самым носом Олько. Чтобы спасти свой красивый с горбинкой нос, Олько пришлось сильно откачнуться. Но и откачнувшись, он все-таки успел еще раз хлестнуть бунтовщика по шее.

Вороной и Буян стояли друг перед другом шагах в трех: Буян воинственно, гордо, с приоскаленными зубами, вздернув голову; Вороной, трепеща всей кожей, тревожно, быстро озираясь одним глазом на хозяина. Не дрогнув ни бровью, ни ресницами, Олько упорно глядел в злые и, как ему казалось, насмешливые глаза бунтовщика. Буян и не думал отступать, в его нахальном дерзком виде был явный вызов: драться, драться!

Для Олько ничего не оставалось, как принять этот вызов. Он крепко стиснул бич, ударил каблуками Вороного под бока. Вороной подскочил к Буяну. Тот резко попятился, почти сел, но все равно не увернулся и получил два удара бичом. От этого вся его храбрость вылетела вон, он сжался, повернул к Вороному зад и трусливо побежал в косяк, гордый хвост его вяло повис.

— Хо-хо! Сыт? А мало — иди, прибавлю! — крикнул Олько вслед убегающему. — Не отходи от косяка! Не то…

Потом Буян долго озирался на Олько, может быть, выбирал удобный момент, чтобы незаметно пробраться к Харите, быть может, силился понять, почему у него такой страх перед этим парнишкой. Ведь стоит Буяну только разок двинуть ногой — и Олько полетит наземь вместе со своей лошаденкой. И Буян не раз заносил ногу, но ударить не решался. Пугал его не кнут, — что он для его стальных ребер! — а та смелость, с какой этот парнишка Олько подходил к нему, кидался наперехват, врезался в гущу косяка, останавливал удирающих.

Олько — хакас. А хакас с пяти лет уже в седле, в десять, как заправский коневод, храбро кидается в табун диких, ярых жеребцов, не раз отбивавший налеты голодных волчьих стай. Дикари грозно хранят, цокают зубами, взвиваются на дыбы; глаза у них наливаются бешенством, а наезднику-карапузу даже в голову не приходит, что его могут ударить, укусить.

Если бы Буяну дано было понять, что в его могучей глыбе мяса течет кровь укрощенных, а в щупленьком Олько — кровь укротителей, что укротители и укрощенные давно уже стали друзьями, накрепко связаны общим делом, что и у него с табунщиком дело общее — выхаживать добрых жеребят, он, вероятно, гордился бы своим положением: не всякому доверяют косяк породистых кобылиц.

Но Буян жил еще древним инстинктом, что степь, холмы, озера принадлежат ему и его семейству, хозяин в косяке — он. И вдруг выискался какой-то Олько, вечно волочится хвостом, суется в чужую жизнь, командует. Буян только двинется на Каменную гриву, Олько уже стоит поперек дороги; Буян — в степь, к дальнему озеру, Олько гонит обратно, ближе к Каменной гриве. Не послушаешься — грозит кнутом, арканом.

Жил Буян в постоянном раздражении на Олько, порой, как сегодня, оно вскипало до того, что конь кидался в драку. Но схватка заканчивалась всегда одинаково: в последнюю минуту Буян терял храбрость и оказывался битым.

Олько поехал в буерак, где скрылась Харита. Косяк жеребых степенных кобылиц вполне может некоторое время погулять под охраной одного Буяна, оставить же без надзора молодую, неопытную Хариту при таком деле, как рождение первого жеребенка, никак нельзя. Бывает, что неопытная мать при наступлении родовых болей пускается бежать, надеясь спастись этим от них, и бежит до разрыва сердца. Бывало, что новорожденного уносили волки, пока ослабевшая кобылица не могла дать ему защиты.

Когда Олько нашел Хариту, главное уже совершилось, — она лежала с опалыми боками и животом. Рядом с нею, свернувшись калачиком, лежал желтоватый, весь мокрый и лоснящийся, как лакированный, жеребенок.

Олько спрыгнул с седла. Все, что надо в таких случаях, — ножницы, йодистая настойка, шелковая нитка, вата, — было уже в руках. Он перерезал жеребенку пуповину, перевязал ее, прижег настойкой, продул ему нос, уши и начал насухо вытирать всего. Но тут Харита, немыслимо изогнувшись, цокнула зубами. Олько увернулся: работая над жеребенком, он не спускал глаз и с матери.

Тогда Харита вскочила — где только взялись силы? — минуту назад лежавшая пластом, она вдруг стала вихрем злобы. Олько спрятался за камень. В таком деле будь осторожен: кобылица может убить. Отогнав табунщика, Харита вернулась к жеребенку и встала над ним так, что он оказался у нее под брюхом, она подставляла ему вымя.

Жеребята степных табунных кобылиц обычно рождаются крепышами, через десять минут они уже на ногах, безошибочно находят вымя матери, через час-два начинают играть. А этот лежал камнем, и мать вела себя бестолково. Умная, как только появится младенец, оближет его, разбудит, приободрит ласковым ржаньем, иная и табунщика допустит без спора; Харита же и сама ничего не делала, не допускала и Олько.

— Ну и глупая… — шипел он из-за камня. — Успеешь накормить, успеешь. Ты сперва разбуди его. И что мне делать с тобой? Заарканить, связать?.. И следует такую, следует.

Но не арканить же в самом деле Хариту: она еще не отдышалась как следует после родов.

Если бы знать, что жеребенок крепенький и только отдыхает, набирается сил. Такой помаленьку все сделает сам: обсохнет и невылизанный, правда, глаза при этом на некоторое время слипнутся, но все-таки он продерет их, сумеет и встать, найдет и вымя…

Хуже, если жеребенок слабый.

Чтобы разбудить у матери любовь к жеребенку, Олько решил немножко обидеть его, взял небольшой камешек и кинул в жеребенка. Тот, получив удар, вздрогнул.

«Жив, жив!» — обрадовался Олько и бросил другой камешек.

Харита заметила это, и когда камешек, ударив жеребенка, скатился ей под ноги, свирепо отшвырнула его копытом. Затем начала старательно, торопливо облизывать свое обиженное детище.

— Вот-вот… Гоняй ему кровь, гоняй сильней! — одобрял ее Олько.

По оврагу загремели камни. Олько обернулся — там шел Буян.

— Здрасте! — ехидно сказал ему Олько. — Не понимаешь слов, тогда пеняй на себя.

В сторону коня полетел булыжник, конь понял, чего хотят от него, и отступил.

Сухой, согретый жеребенок начал быстро входить в силу, сделал потягунюшки сперва передними ногами, потом задними, перевернулся с боку на живот, приподнял голову, затем начал подниматься весь. Давалось это не легко, ноги дрожали, подгибались, голова, точно чугунная, страшно тянула вниз.

Через час, одолев за это время бездну всяких трудностей, — встать, держать голову, чтобы не падала, особенно сложно было научиться управлять сразу всеми четырьмя ногами, — жеребенок наконец дотянулся до вымени.

Сначала Харита приняла его с неудовольствием, но постепенно притерпелась и стала помогать: если он терял вымя, она ловчилась и подсовывала снова, если, опьянев, ложился и засыпал, продолжала стоять над ним, чтобы, как проснется, дать молоко без задержки. Олько сновал между Харитой и Буяном, то поучая одну, что полагается делать матери, то внушая другому, где его место.

Настало время вводить новорожденного в косяк.

Впереди ехал Олько, за ним шла Харита; прижимаясь к ее паху, сильно виляя задом и путаясь в своих собственных ногах, брел маленький, до смешного голенастый рыжий сынок. Мать все время озиралась на него и тихонько, ласково звала, чтобы шел головой к голове. А малыш знал одно — плотней прижимался к паху матери: где-то здесь было то сладкое и теплое, что первой радостью наполнило ему сердчишко.

Завидев Хариту, весь косяк заржал в один голос и кинулся ей навстречу: впереди Буян, за ним, обгоняя одна другую, норовя обогнать и самого Буяна, холостые легкие кобылицы, потом жеребые.

Харита остановилась и приложила уши — это было предупреждение супругу и сестрицам не подходить слишком близко. Олько остановился рядом с Харитой, загородив малютку с другой стороны корпусом своего коня.

Новый жеребенок обычно вносит в косяк сильное волнение. Косячный жеребец сгорает от нетерпения посмотреть свое детище, бездетные тетки — от зависти, детные — от любопытства. А когда жеребенок первый в косяке — это родственное внимание становится для малыша смертельно опасным: если мать и табунщик не проявят достаточной строгости, вокруг него начинается толчея, иной раз свалка. Особенно опасны бездетные любвеобильные тетки: каждая старается завладеть малышом, против соперниц пускает зубы, копыта, — и бывает, что всеобщего любимца затаптывают. Недаром у табунщиков сложилась поговорка: «Первого поминай!»

Косяк надвигался. Харита все строже глядела на Буяна, а как только вытянул он голову, чтобы обнюхать шатконогое сокровище, она дико взвизгнула и влепила задними копытами нежному отцу и супругу две здоровеннейшие оплеухи.

— Молодчага! — похвалил ее Олько. — Двинь-ка еще разок, на дорожку!

Но жеребец уже отошел. Тогда Харита повернулась к назойливым тетушкам. Наградить так же, как Буяна, пришлось только одну. Остальных отогнал Олько кнутом. Некоторые из кобылиц еще пытались подойти, обнюхать, переманить жеребенка к себе, но делали это уже поодиночке. Таких отвадить не трудно. Страшен скоп, действующий в порыве одного чувства.

«Ну, Олько, берегись! Всю гриву выщиплю тебе по волоску», — горячилась Аннычах, погоняя рыжего.

Олько и Аннычах были ровесниками, в детстве играли и учились вместе, дружили и враждовали. Чаще враждовали. Начинал почти всегда Олько: будь между ними вражда, будь мир и дружба — все равно не пропустит мимо, чтобы не дернуть Аннычах за косички, — и пошла перепалка, потасовка. Все прочие школьницы тоже носили косички, но манили и дразнили Олько — и самому непонятно почему — только косы Аннычах. Дошло до того, что над ней стали смеяться по всему поселку: «Ай, какие длинные косы вытянул тебе Олько. Вот молодец парень!»

В последние годы, став табунщиками, они встречались редко. Но вот их назначили работать по соседству, и девушка решила повидаться.

…Ой, кто это едет на вороном коне?

Чьи кобылицы идут впереди?

Чей жеребенок играет вокруг?

Все это кони нашей армии,

распевал Олько и за песней не расслышал, как появилась Аннычах. Увидев ее рядом с собою, он поперхнулся и еле выговорил:

— А… а… анны… чах?

— Нет.

Они смерили друг друга глазами: он — с удивлением и тревогой, она — с веселой усмешкой.

— Чего уставился? Пой, пой! — И, подражая голосу и ужимкам Олько, затянула: — Ой, кто это едет, кто это курит, кто это орет на всю степь? Известно кто, у нас один такой — Олько Чудогашев. Здравствуй! Все позабыл, руки отсохли, и шляпа приросла к голове.

— Здравствуй!.. — Олько протянул руку, сдернул шляпу, низко поклонился, затем, все еще тревожась, спросил: — Ты как? Отец послал?

— Зачем ты отцу? Сама.

— Сама? Не врешь?

— Не вру. Соскучилась.

— И сейчас не врешь?

— Не вру. Подставляй спину!

— Зачем?

— Подставляй — увидишь. Живо!

Олько повернул спину. Аннычах довольно крепко ударила по ней кулаком.

— За то, что дергал меня за косы.

— Еще. Давай больше! — требовал Олько. — Я твои косы дергал каждый день столько лет. Бей крепче!

Но Аннычах отказалась:

— Моей руке больней, чем твоей спине.

— Оттрепли меня за уши! — сказал он.

— Уши за другое. Помнишь, показывал мне «Москву»? У меня от той «Москвы» целый день в ушах звенело. — Потрепав Олько за уши, Аннычах объявила: — Теперь квиты. Прощаю все!

— А я хочу еще раз дернуть тебя за косы, — сказал он.

Она склонилась, он взял одну косичку, потом другую.

— Чего же не дергаешь? — спросила Аннычах, чувствуя, что Олько перебирает косичку за косичкой.

— Жалко.

— Найди, какую не жалко!

— Все жалко.

И оба, заражая друг друга весельем, долго смеялись.

Олько и Аннычах вызывали на собрание, и они решили ехать вместе. По пути вспоминали детство, школу, свою дружбу и вражду. Много было интересного, приятного, счастливого. Плохое забылось, даже горчайшие обиды, ссоры, драки повернулись безобидно веселой стороной.

Потом заговорили о работе. У каждого были новости.

Олько показал на жеребенка, который уже вовсю копировал взрослых. Вот он решил показать свою силу старой Малышке, рванулся к ней, но либо струсил, либо глазомер подвел его, только брыкнул слишком рано, шагов за десять, в пустой воздух и шлепнулся врастяжку. Если бы кони умели смеяться, какой бы дружный хохот услышал герой.

— Никак не могу придумать ему хорошее имя, — посетовал Олько.

Имена жеребятам давал зоотехник Орешков, но табунщики часто не дожидались его и называли сами. А зоотехник пускай делает как хочет: не так уж важно, согласится или перекрестит. Для табунщиков интересно само называние: это — задача, головоломка, игра.

Мать Харита, отец Буян. Имя у жеребенка должно начинаться с буквы X, а в середине стоять Б.

— Сейчас придумаем, — Аннычах нахмурилась, приложила ко лбу палец и забормотала: — Хаб, Хеб, Хиб, Хяб…

Но Олько не приходил в восторг.

— Ну-ну… И слов таких нет.

— Веселина, — такого слова тоже нет, а кобыла есть, — возразила Аннычах.

— То — Веселина. А с твоим Хеб, Хяб зоотехник выгонит меня.

— Хобот.

— И с этим выгонит.

— Хабар, Хибин, — предлагала Аннычах.

Олько все морщился.

— Ты ему вроде Гиперемии.

— Тогда пускай дает сам, — горячилась она, — Хребет, Храбрый.

— Есть Храбрый! — обрадовался Олько. — Ур-ра-а!

10

Они приехали в Главный стан раньше назначенного срока. Олько ушел посмотреть строительство. Аннычах решила повидаться с Иртэн. Подружки встретились в конторе. Иртэн бродила по коридору, ожидая, когда освободится и примет ее Лутонин.

Вот он выглянул из кабинета, кивнул девушкам: прошу!

— Иртэн, я подожду тебя здесь, — сказала Аннычах.

— Заходите вместе! — позвал ее Степан Прокофьевич. — Наши тайны невелики. Совсем ни к чему глотать тут пыль.

В коридоре действительно было много пыли. Ее понатащили на одежде и обуви рабочие с постройки, кроме того, всякий раз, когда открывалась входная дверь, ветер загонял новую волну. Пыль висела туманом, создавая преждевременные сумерки.

— Садитесь! Рассказывайте!

Иртэн села к столу, против Лутонина, Аннычах — в сторонке. У другого стола — для совещаний, — заваленного чертежами и бумагами, сидели Домна Борисовна, Миша Коков, Тохпан, Софья Александровна и бригадиры строительных бригад. Только что закончилось совещание по строительству, и теперь они говорили между собой о разных мелочах. С приходом Иртэн все умолкли и начали слушать ее. Она по поручению Лутонина ездила в город и на Опытную станцию, договорилась там о помидорной и капустной рассаде, достала и уже привезла необходимые огородные семена; но нужен был и кое-какой инвентарь, а его не нашла.

— Сделаем дома. Запишите, чего не хватает, и отдайте список Софье Александровне. Ну дальше. Что скажете о лесонасаждениях?

Иртэн советовалась об этом и на Опытной с научными работниками, и в своем техникуме с преподавателями, добыла несколько книжек, просмотрела их, потом все обдумала, применительно к обстоятельствам конного завода.

На заводе всякому известно, что, как только сделают запашку, на поля тут же набросится ветер. Но, кроме этого, есть еще беда — в степи растет очень неприятная трава перекати-поле, иначе покатун, попрыгун; засыхая, она отрывается от корня и мчится вместе с ветром; если не принять мер, покатун замусорит посевы, будет заваливать каналы, путаться в шлюзах. Вылавливать его — большое, хлопотливое дело. Вокруг поливных полей надо, не откладывая, сажать леса. Весна, когда у деревьев идет самое активное корнеобразование, — лучшее время для посадки. За основную породу следует взять тополь, в подгон — сибирскую яблоню-дичку. Растущие быстро тополя скоро станут высокими защитными полосами, а пышные яблони-сибирки с ветвями от самой земли уже нынешним летом создадут непролазную ограду, сквозь которую не проскочит никакой попрыгун. К осени тополя поднимутся до трех метров. Это — полоса защищенных посевов в шестьдесят — семьдесят метров шириной.

— Сколько же надо посадить деревьев, выкопать ям? — спросил Лутонин. — Хватит ли у нас пороху? Слишком уж густо пошли дела.

Для полос полной ширины в шесть, восемь и больше рядов — нужны были сотни тысяч деревьев. Но Иртэн предлагала посадить на первый раз только самое необходимое — по два ряда: чтобы задержать покатун, а осенью сделать досадку. И на первую очередь требовались десятки тысяч саженцев.

— Саженцы не перебегут к нам сами. Сколько нужно рабочих, машин?

— Не так много.

— Все-таки?

— Двое рабочих могут посадить под лопату тысячу корней в день, а под плуг еще больше.

— Степан Прокофьевич, может быть, выделим посадочную бригадку? — сказала Домна Борисовна. — В будущем году под этот лесок попробуем посеять клевер. Очень уж соблазнительно.

Он взял список работников завода, полистал его, поворчал:

— Туго-туго. — Затем попросил Иртэп: — Составьте план — максимум и минимум. Учтите вспашку, перевозку саженцев, посадку.

Иртэн подумала, что разговор окончен, и встала. Но Степан Прокофьевич задержал ее:

— У нас великая перетасовка. Передвинули почти всех. Вам придется стать агрономом.

На конном заводе эта должность была свободна.

— Какой же я агроном! — девушка всплеснула руками. — Я же не кончила техникума.

— А мы совсем не бывали там. И если попросим у вас совета — не откажете ведь на том основании, что еще не агроном. Перестройка в севе, орошение — это же все не без вашего влияния. И как бы ни назывались вы, вас сделают агрономом. Это неизбежно при наших обстоятельствах. Ждать, когда оно совершится самотеком, кувырком, — и делу вред, и вам хуже.

Но Иртэн продолжала колебаться; она еще не выходила ни одного гектара самостоятельно, и сразу наваливают на нее две тысячи; еще никому не указывала, кроме как своим младшим сестренкам и братишкам, а тут надо руководить сотнями взрослых людей.

— Меня не будут слушаться. Скажут — выскочка, самозванка. Выгонят отсюда, исключат из техникума, — лепетала она, кидая на всех тревожные, вопрошающие взгляды. — Неужели вам не понятно, что я провалю дело? — Умолкнув, она опустила голову, плотно сжала губы, глубоко спрятала в карманы жакетки руки — вся ее замкнувшаяся фигурка приняла выражение: нет, ни за что!

Степан Прокофьевич отлично понимал, какой тяжелый груз взваливает на девушку, и ему было жалко ее, но с той же отчетливостью он понимал, что поливные посевы, леса, сады, огороды — весь задуманный переворот невозможен без агронома.

— Вы хорошо представляете наше положение? — спросил он. — Не хочу приукрашивать — пожарное. А при пожаре, знаете ли, не раздумывают, кто был, а кто не был в пожарном техникуме. Все кидаются тушить.

Этот довод оказался неотразимым — Иртэн согласилась.

— Вот умница! Значит, работаем! А спорить будем?

Иртэн ответила, не задумываясь, с детской чистосердечностью:

— Как можно не спорить! Работать и не спорить — все равно что играть и не смеяться. Я этого не могу обещать.

— Правильно, Иртэн Адатовна, совершенно правильно! — воскликнул Степан Прокофьевич. — Посеять, вырастить две тысяча гектаров, как предстоит нам, и не поспорить — это значит работать без любви, кое-как, абы с рук сбыть. Давайте сейчас же договоримся: надо будет — будем спорить. Спорить по горячим следам, не ждать, когда погибнет урожай. Всякому овощу свое время, и спор хорош — рабочий, деятельный, и никому не нужен запоздалый.

Он подозвал Софью Александровну и продиктовал ей приказ:

«Иртэн Адатовна Инкижекова назначается агрономом со всеми присвоенными этой должности условиями: ставка, конь для разъездов, кабинет для работы». — Затем пожал девушке руку. — Оформляйтесь и начинайте крутить колесо! Беритесь крепче, чтобы оно не стало мотать вас. Выше голову, смелей! — и сам воинственно тряхнул головой.

Через несколько минут приказ о назначении Иртэн появился на доске объявлений. Перед ним собрались люди. Они удивлялись, когда девушка успела стать агрономом; хвалили, что при таком трудном положении: отца нет, полдесятка братьев и сестер, которые мал мала меньше, все-таки не бросила учения, радовались за нее.

К разговаривающим подошел Застреха.

— Что собрало вас перед этой скрижалью? — кивнул он на доску объявлений. — Новый приказ? Ин-те-рес-но… — Прочел его и начал расспрашивать, кто такая Иртэн Инкижекова. Он не знал, что агроном и та девушка, что спорила с ним на Белом, — одно лицо.

В это время Иртэн и Аннычах, уходя из конторы, пересекали коридор. Застрехе показали на Иртэн.

— Она-а? Тогда знаю, разговаривал. Смелό-смелό действуют люди.

— Куда уж смелей! План по шапке, сев побоку. Девчушку чуть не из пеленок прямо в агрономы. С плеча рубят, — подхватил Окунчиков.

У него о приказе было особое мнение: назначить агрономом девчонку-школьницу, без диплома, без практики, обойти его, старого полевода, — возмутительно, оскорбительно, нетерпимо.

— Ну, кто-то будет плакать. Ей-то наверняка придется орошать поля своими слезками, — заключил Застреха и ушел, бормоча: — Она-а… агроном… не миновать — слезками…

Из конторы девушки направились к Иртэн домой. Шли молча, Иртэн была занята своими новыми заботами, которые так неожиданно свалились на нее; Аннычах мечтала: учиться, учиться… Тогда и она придумает что-нибудь серьезное, нужное. И тоже соберутся слушать ее всякие важные люди: директора, парторги, секретари. И потом сделают по ее совету. Как же, наверно, приятно видеть, что по твоему слову растет хлеб, строятся дома, живут люди и говорят: «Спасибо Аннычах. Это она научила нас».

Идти надо было мимо колодца. Там, как всегда, толпились водоноски: колодец был один на весь поселок. Иртэн и Аннычах думали пройти не останавливаясь, но их окликнули:

— Не хотите знаться с нами, загордились?

— Было бы чем гордиться, — отозвалась на окрик Иртэн.

— Как так нечем? Агроном… — у колодца все узнавалось очень быстро. — Теперь мы не компания.

Девушки остановились. Водоноски заговорили о строительстве, о посевной, о видах и приметах на урожай: что думает на этот счет Иртэн? Аннычах стояла в сторонке: она тут никого не интересовала. Вспомнили о ней, когда Иртэн, окончив разговор, взяла ее под руку, чтобы идти дальше, — и вспомнили очень обидно.

— А что же ты, Аннычах, отстала от подружки? — сказала Анисья, чистившая у колодца на песке металлическую посуду.

— Не всем же быть учеными, — заметила на это старуха Окунчикова.

— Почему бы и не всем? — повариха оставила работу и шагнула к старухе. — Теперь ученье всякому доступно. Аннычах самое бы дело учиться: отец справный, дома не семеро по лавкам. Я никогда не позабуду своим родителям, что оставили меня неученой.

— И чего ты толкаешь ее: учись да учись. Ей, может быть, совсем другое лестно.

— Что может быть лучше ученья?

— Мало ли что… Выйти замуж.

— Вам, старым, только, бы высунуть замуж. Меня семнадцати лет выпихнули. Уговорили дуру. И не гуливала и не певала, совсем вроде не была девушкой — сразу за пеленки. — Красивое лицо поварихи передернула досада. — Всех свах… — Она взмахнула рукой, не договорив, что сделала бы свахам. — Мне вот двадцать пять годов, вполне можно бы еще сидеть в девушках. А я уже детная вдова. — Она повернулась к Аннычах: — Не слушай их, учись, пока не поздно. Замуж ученая даже лучше выйдешь. Вот замужней науку приобрести потрудней будет. Теперь всему голова — ученье, от него все зависит: и замужество, и работа, и счастье. Говорят: «Дуракам — счастье». Это для дураков придумано. Умный никогда не поверит этому.

Видя, что разговор для Аннычах неприятен, Иртэн пошла и потянула за собой подругу. Чтобы успокоить ее, она сказала:

— Учиться никогда не поздно. Теперь, после войны, много учится семейных. У человека и жена, и дети, и лет ему под тридцать, большие чины, заслуги, а сидит рядом с какой-нибудь девчонкой, вроде меня. Он не виноват, что случилась война.

Из глубины улицы, где играла ватага ребятишек, навстречу девушкам кинулись три малыша — лет семи, восьми, девяти. Они схватили Иртэн кто за руки, кто за платье — это были две ее сестренки и братишка, — и так, держась за нее, вошли в дом и торжественно объявили матери:

— Вот, привели.

— Ну, молодцы, — сказала мать. — Теперь соберите на стол, будем кормить нашу Иртэн.

— А мы? А нам? — всполошились малыши. Им не так хотелось есть, как посидеть рядом с Иртэн, на которую они еще не успели наглядеться.

— И вы. Куда же без вас, — сказала мать с ласковой печалью.

— Ты уходи! — скомандовали малыши другой своей сестре — Ингечек, занявшей весь стол книжками и тетрадками. Она училась в седьмом классе и готовилась к экзаменам.

Ингечек перебралась на подоконник. Малыши переносили из шкафчика на стол глиняные миски и деревянные расписные ложки, при этом горячо спорили: миски и ложки были различны по расцветке, некоторые с отбитыми и обкусанными краями, а каждому из малышей хотелось заполучить самое красивое.

Мать спросила Иртэн, была ли она у директора и что сказал он ей.

— Назначил агрономом.

— Агрономом? — недоверчиво переспросила мать.

Ингечек удивленно подняла склоненную голову.

И даже малыши прекратили спор и озадаченно повернулись к Иртэн. Никто не знал, как принять эту новость. Чтобы Иртэн стала агрономом, для всех было пределом желаний, верхом счастья. Почти все разговоры в доме и начинались и кончались одинаково: вот когда Иртэн станет агрономом… Надеждам и мечтаниям не было конца: Ингечек поступит учиться в коневодческий техникум, вместо козы заведут корову, малышам сделают покупки: кому — настоящую, из кожи, школьную сумку, кому — сапожки, кому — костюмчик…

Этого терпеливо ждали уже три года и твердо помнили, что надо ждать еще. И вдруг Иртэн говорит, что ее назначили агрономом. Наверно, шутит. Но шутить так не следовало бы.

— Чего так воззрились на меня? — спросила Иртэн. — Не верите? Вот Аннычах слышала.

От радости мать расцеловала дочь и расплакалась; лицо Ингечек залилось счастливым сиянием; малыши повисли на Иртэн и начали допытываться, когда же будут обещанные подарки.

— Да подождите вы! — прикрикнула на них мать. — Марш за стол и молчок! Ингечек, неси похлебку. А ты, Иртэн, садись. Вот сюда. — Она показала на передний угол — место главного работника в доме.

Аннычах, хотя ее усиленно приглашали, отказалась от обеда:

— Сыта. Я погляжу, чему теперь учат в школе. Ингечек, можно взять твои книжки?

Та подала ей свою школьную сумку. Аннычах углубилась в книжки и тетради. Учили, как и ее. Но сколько же перезабыла она за три года: ой-ой, особенно по математике — в алгебраические дроби, в уравнения будто и не заглядывала никогда. Сейчас ей не сдать экзамена и за шестой класс, разве кое-как вытянет за пятый. Она захлопнула книжки и встала.

— Куда? — удивилась Иртэн. — Ты хотела спросить что-то?

— Нет, ничего.

— Подожди минутку, пойдем вместе, — предложила Иртэн. Она догадывалась, что Аннычах зашла не просто повидаться, у нее есть дело и, может быть, она не хочет говорить о нем при свидетелях.

— Некогда, некогда. И так уж засиделась, скоро меня искать будут.

И Аннычах ушла: ей уже не учиться; упущено время — тогда незачем и спрашивать, как учатся другие.

После обеда Иртэн занялась планом весенних полевых работ. К этому времени в конторе уже сделали маленькую передвижку столов, и девушка получила отдельную комнату для работы. У Миши Кокова она взяла проект оросительной сети на Биже, у Софьи Александровны — все прежние дела, касающиеся полеводства.

Степан Прокофьевич высказал свои пожелания: поливную площадь распланировать так, чтобы разместить на ней поля с травопольным севооборотом, огород, бахчи и плодовый сад. Эту и без того сложную планировку затрудняли оросительные каналы и лесозащитные полосы. Единственным примером для Иртэн была Опытная станция. Но конный завод сильно отличался от нее по своим хозяйственным задачам, по природным условиям, и многое приходилось решать по-новому.

Нахмурившись, девушка то чертила схемы будущих полей, оросительных каналов, лесозащитных полос, то делала разные подсчеты. Скоро весь ее стол покрылся листами бумаги, чертежами и вычислениями.

Пришел комсорг Тохпан, окинул взглядом комнатку и спросил девушку про бумаги на столе:

— Что это?

— План.

— Уже готов?

— Да, готов, чтобы выбросить. — Иртэн печально вздохнула, потом сказала, что все это — только черновики, их придется переделывать и пересчитывать, может быть десяток раз.

— Могу помочь. В школе я не плохо решал задачки.

Иртэн освободила уголок стола. Тохпан подсел к столу, взял карандаш, лист бумаги и сделал глубокомысленное лицо. Девушка спросила, как полить в десять дней пятьсот гектаров, если поливальщик может обработать за смену один гектар?

— Это не задача, а насмешка. Вы думаете, что я круглый баран, не могу разделить пятьсот на десять. — И Тохпан отложил карандаш.

— Мне нужно не разделить, а полить.

— Поставьте полсотни поливальщиков.

— А где взять их? У нас пока нет ни одного.

— Обучить.

— Кого? — девушка подала Тохпану карандаш. — Запишите!

— Я не знаю. Это может только директор.

— Вот вам и незадача!

Иртэн подавала Тохпану свои чертежи и вычисления. При этом рассказывала, что полив — не главное дело. Надо еще вспахать и засеять, посадить огород, сад, лес. И везде нужны смышленые, знающие люди. Задача не в том, чтобы разделить, сложить, перемножить цифры, а в том, где найти людей.

Тохпан внимательно слушал. Когда девушка умолкла, он сказал:

— Идемте к директору и парторгу. Они теперь говорят об этом же. Все вместе лучше решим.

Павел Мироныч почти целый день ездил по холмам, котловинам и распадкам вокруг Главного стана, примеряя, как разместить скот, чтобы избежать тесноты и опасных столкновений. И все это время его терзала тревога, что пока он тут гадает, Застреха одним махом похоронит все новшества. Вернувшись в Главный стан, он промчался мимо конного двора прямо к конторе. У него уже не было сил оставаться в неведении даже те несколько минут, которые требовались для сдачи лошадей конюху.

— Как наши дела? — взволнованно спросил он, входя к Степану Прокофьевичу, у которого сидели Домна Борисовна, Иртэн и Тохпан.

— Дела валят напролом, как в половодье.

— Застреха что-нибудь? — И Орешков побагровел.

Застреха пока только щурится да хмыкает. Насчет дел и без него стараются, подгоняют. Дремать некогда. Хозяйствишко вроде гнилой сети: куда ни ткни — везде трык. Латать напрасный труд: старые ячеи лопнут, за ними расползутся и новые. Надо перевязывать всю сеть. Вот сижу с комсомолом — натягиваем ниточки. Помогайте!

Орешков попросил Ионыча отвести лошадей на конный двор. Затем продолжали советоваться.

Наконец собрались все, кого вызывали на совещание. Шумливые пареньки в брезентовых куртках и залихватски заломленных шляпах, степенные девушки, одетые пестро и ярко, как на праздник. Пожилых было немного: в степи работала главным образом молодежь. Клуб гудел звонкими, веселыми голосами. Табунщики, гуртоправы, чабаны по обстоятельствам своей жизни редко встречались друг с другом и теперь спешили наговориться.

Вот распахнулся занавес. Все затихли. На сцену вышла Домна Борисовна, приветливо покивала в зал:

— Здравствуйте! Здравствуйте! — Потом сказала: — Мы собрали вас по предложению нашего заводского комсомола.

Первое слово получил Орешков. Опираясь руками о коленки, медленно поднялся он по крутой лестничке на сцену, выбрал среди шатких скрипучих половиц такую, которая скрипела меньше других, остановился на ней и заговорил:

— Я работаю здесь пятнадцать лет. И когда оглядываюсь назад, мне стыдно и больно. У нас на заводе целое государство земли, а хлеб едим соседский, сено косим тоже у соседей. И, наконец, до того дошли, что и скот начали перегонять к соседям. Вместо того чтобы приложить к нашим богатствам настоящий умный труд, мы подбирали, что бог подаст. Крохоборствовали. Наша земля может кормить и людей и скота в несколько раз больше, чем теперь. Мы недодаем государству многие тысячи коней, сотни вагонов мяса, шерсти, миллионы литров молока. Теперь завод становится на правильный путь. Но… — Павел Мироныч оглядел сидящих, — отыскал взглядом Застреху и продолжал, кивая на него: — Есть люди, которые мешают, толкают назад. Надо твердо сказать им: «Прочь с дороги!»

И перешел со сцены в зал.

Затем заговорила Иртэн о влиянии искусственного орошения и лесных полос на урожай зерновых и трав. Опытная станция собирает по тридцать — сорок и даже по пятидесяти центнеров пшеницы с гектара. Там освоены многие новые для Хакассии культуры: сахарная свекла, кукуруза… Под защитой лесных полос появился сам собой клевер, никогда не виданный в этих степях.

После Иртэн на сцену вышел Тохпан.

— Я хочу сказать, что предлагает всей молодежи комсомол. Перегонять скот с одного места на другое, щелкать кнутом да ухать — этого мало. Давайте поможем строить оросительные каналы, сажать лес, научимся поливать, вырастим для нашей скотины вволю овса и сена, дадим ей полный уход, покой. Вот тогда будем настоящими животноводами. А сейчас мы только пастухи. Если наша молодежь всего на один выходной день откажется от гулянки, весь завод будет в садах. Два человека могут посадить тысячу деревьев в день.

— Почему два? — спросила Сурмес.

— Так удобней, — ответила Иртэн.

В зале началось движение, говор. Затем поднялось несколько рук. Олько Чудогашев встал и делал какие-то знаки Аннычах. Девушка наконец поняла его и сказала Тохпану:

— Запиши: мы с Олько Чудогашевым посадим тысячу деревьев.

Боргояков с напарником — тысячу, Иртэн и Тохпан — тысячу…

Смеляков тревожно озирался: он видел, что остается один. Но вот к нему подошла Сурмес и что-то шепнула.

— Мы — тысячу двести! — радостно крикнул Смеляков.

Все удивились, что Сурмес — сильная, неутомимая работница — выбрала такого маленького напарника.

— И мне можно сажать деревья? — спросила мать Иртэн, Хызырка.

— Можно, можно. Сколько ты хочешь?

— Да хоть бы одно дерево, чтобы поиграть под ним с внучатками.

— Мы посадим тебе вокруг всего дома, — пообещал Тохпан.

Степан Прокофьевич сказал, что скот будет переведен ближе к Главному стану, если табунщики, гуртоправы и чабаны согласятся помогать на строительстве. Договорились работать по два часа в день: одна смена утром, другая — вечером.

Застреха сидел молча с настороженным и удивленным лицом. После собрания он попросил Степана Прокофьевича задержаться и, когда все разошлись, сказал:

— Вы решили скормить покосы. Вслед за Биже думаете строить на Камышовке и нынче же получить там сено. Без-зу-мие! Какая там Камышовка, если вы сейчас, на первом шагу, уже сидите в луже.

— Строительство идет нормально, — возразил Степан Прокофьевич.

— А зачем суете туда пастухов?

— Тогда закончим досрочно.

— Не досрочно, а печально. Пятьсот га недосева уже есть. Стравите покосы. С Камышовкой ничего не выйдет. Скот останется без корма. Дальше — голод, падеж. В ямы, над которыми теперь мечтаете: «Ах, ах, пруд, канал», — будете сваливать трупы. Вот конец вашим фокусам.

Особенно подозрительным казалось Застрехе то, что ради небольшой помощи, какую могли дать пастухи, скармливались покосы. Если дело идет так гладко, как расписано на бумаге, в этом нет нужды. Если приходится рисковать — значит, дело плохо. Об истинной причине этого шага Застреха сам не догадывался, а Степан Прокофьевич скрывал ее, так как боялся, что Застреха, узнав, в чем дело, пойдет на решительные действия.

11

— Где ты бродишь? — с ноткой упрека сказала Нина Григорьевна, когда Степан Прокофьевич наконец вернулся домой.

Она стояла перед окном и задумчиво глядела на степной простор, где в тучах пыли шло большое передвижение лошадей, коров и овец. Ее не радовал этот простор: весна, а травешка, едва поднявшись над землей, уже начала увядать. Вспомнилось родное Черноводье, Украина, Поволжье, сады в белом, легком, как дым, цвету. На поемных лугах еще не пересохли оставленные половодьем теплые ласковые лужи, а над водой уже поднялись крупные золотистые лютики. Дни — звон кукушек. Ночи — соловьиная песня.

— Что там? — спросил Степан Прокофьевич, кивая на окно.

— Ничего. Привыкаю… — отозвалась Нина Григорьевна.

И продолжала думать, что последний переезд неудачен: май похож на ноябрь, когда все отцвело и побито заморозками. А что будет осенью, зимой? Мысленно представила те многодневные злые бураны, какие подуют здесь в феврале и марте: не выйди на улицу. Вспомнила про своих ребятишек. «Как, наверно, будет тоскливо им в этой пустыне».

— Ты чем-то расстроена? — спросил Степан Прокофьевич.

— А ты счастлив? — ее опечаленные глаза стали сердитыми. — Почему нас послали сюда? В эту… в эту овечью смерть.

— Сте-епь, — поправил он.

— Сме-ерть, — упрямо повторила она. — Я не оговорилась. Вряд ли сладко живется тут бедным коняшкам и овечкам.

— Здесь не так уж плохо. Осень, говорят, замечательная. Да и сейчас мне нравится кое-что.

— Тебе все нравится, ты во всем найдешь…

— В самом деле, есть. Ты погляди получше… Вон туда, на холмы. Погляди, как они переходят один в другой, какие они плавные, ласковые.

— Тоскливые, скучные, мертвые. Травинка у травинки не видит вершинки, а скотинка скотинке за пять верст голос подает.

— Есть-есть… — Степан Прокофьевич повертел пальцами около своего лба. — Как бы назвать это? Нетронутое, детское, чистое.

— Не мудруй: ничего нет. Почему нас именно сюда?

— Надо кого-то.

— А Застреха?

— Говорят, нужен в другом месте, в аппарате.

— Развалил дело в одном, стал нужен в другом. За развал — легкое местечко. Он не старше тебя. На фронте не был. Сидел здесь, пил молоко, растил живот и рассуждал: это не выйдет, это не нужно. Тряхнуть бы его как следует. Не трясли. Почему одни тянут все: и фронт и тыл, всякие прорывы, подъемы, а другие ничего?

— Ты хочешь, чтобы я, как Застреха, пил молоко, набирал животик? Потерял доверие партии? Чтобы меня выгнали отсюда в шею? — Степан Прокофьевич очень выразительно показал, как следует это сделать.

— Говорить с тобой… — Нина Григорьевна безнадежно махнула рукой. — Лучше не говорить.

— Опять не так?

— А что хорошего сказал ты? Буду, как Застреха… Решил, что я хочу променять доверие партии на… — и обрисовала около мужа воображаемый живот. — Какой тебе нужен? Довольно? Побольше? Говори, не стесняйся, я не скупая, — потом брезгливо фыркнула: — Бр-р… гадость. Я знаю, чего стоит доверие партии. Не такая уж дурочка.

— Тогда, женушка, мы зря спорим, вхолостую. Давай-ка скажем партии спасибо, что она послала нас сюда, наградила таким доверием, — и засучив рукава работать!

— Одно дело — партия и совсем другое — Застреха. Если бы он был не лентяй, не летун, доверие партии сказалось бы не в этой… — Нина Григорьевна пробормотала что-то нелестное про степь. — Что ни говори, а мы здесь по милости Застрехи. Трясти таких надо. Трясут плохо.

Людей чаще всего украшают радость, счастье, а Нина Григорьевна, наоборот расстроившись, становится красивей.

И теперь ее сорокалетнее, уж сильно поблекшее лицо залилось молодым румянцем, серые мелковатые глаза стали синими и глубокими, в складке губ появилась гордая, воинственная черточка.

— Зачем он околачивается здесь? — продолжала она, раскладывая на столе цветную бумагу; она работала в детском саду воспитательницей и сейчас хотела нарезать флажков, наклеить фонариков и цепей для украшения комнат.

— Решил посмотреть, как хозяйствуем, — ответил уклончиво Степан Прокофьевич. Он не был скрытен и не держал Нину Григорьевну в неведении относительно своих дел, но некоторые заботы, тревоги таил про себя. Помочь ему порой она бессильна, а переживаний при ее горячности не оберешься.

— Ревизия? — допытывалась она. — Нечего сказать, веселое начало: человек проработал всего с гулькин нос — и уже ревизия. Вот ему, Застрехе, надо бы устроить ревизию.

Разговор был прерван стуком в дверь. Пришел Застреха.

— Извините, что врываюсь, может быть не вовремя. Нарушаю семейный покой, — сказал он в сторону Нины Григорьевны.

— Действительно, не вовремя. Мы уходим гулять. Еще ни разу не бывали в парке, — отозвалась она. — Говорят, замечательный: аллея березовая, аллея тополевая… Вы же и говорили — помните? На Белом.

— Вы не поняли меня. Парк был когда-то, — пробормотал Застреха, глядя в недоумении на Нину Григорьевну, которая сидела у стола, разрезая на дольки листы цветной бумаги, очевидно и не думая никуда уходить.

— Все равно пойдем, в бывший парк.

— Ни-на… — сказал многозначительно Лутонин.

— А почему бы и в самом деле не пойти, что тут грешного? Вот недавно встретились две девушки, как раз перед нашими окнами, и слышу разговор: «Вечером приходи в парк, будут танцы». — Нина Григорьевна встала, шагнула к Застрехе. — Где же гулять, если вы сожгли парк? — Потом взглянула на мужа так воинственно, что он понял: ее теперь не остановишь никакой силой, и решил не вмешиваться в разговор.

— Я не жег. Сожгли другие. — Застреха неловко, как больной ногами, попятился к выходу. — Почему этот гнев на меня?

— На кого же еще? На парк… зачем подвернулся вам под руку? Вы не младенец. Хотя по этой части — сваливать вину — есть директора хуже младенцев. Сожгли при вас, и виноваты вы, — наступала Нина Григорьевна.

— Ладно. Пусть. Но парк не вернешь. Как же быть?

— Так и придется: нам без парка, вам без оправданья. И не ждите! Я здесь не только домашняя хозяйка. Я работаю в детском саду. А вы так обездолили моих малюток. Могу ли я молчать? Я прощу — они не простят.

Она вернулась к столу продолжать работу.

Застреха стоял, как припаянный, из-под нахмуренных бровей глядел на светлые длинные ножницы в руках Нины Григорьевны, необыкновенно быстро, сердито кромсающие бумагу, и раздумывал: «Вот она какая! Вон куда повернула. Сегодня она, завтра другой, потом все и долго-долго, пока не вырастет новый парк, будут говорить: „Ах, какой парк загубил у нас Застреха!“ И когда умру я, вспоминать меня будут не иначе: „Тот самый Застреха, который сжег парк“».

Чтобы прервать тягостное для всех молчание, Степан Прокофьевич взял Застреху под руку и сказал:

— Идемте ко мне в кабинет, обсудим наши дела.

— Можно и завтра, срочного ничего нет, — уклонился от разговора Застреха.

Наскок Нины Григорьевны перепутал все намерения, с какими он пришел. Перед этим его вызывал Рубцевич к телефону и отчитывал за волокиту: двое суток мямлит с Лутониным, когда нужно без оглядки сеять. Застреха явился к Лутонину, чтобы в последний раз предъявить ультиматум: либо не своевольничает, либо освобождает директорский кабинет. Но, придя судить, сам очутился в подсудимых. Одно обвинение — сгубил парк — уже предъявлено. Если уволить Лутонина, могут предъявить новое, посерьезней: развалил завод, а теперь для прикрытия своей лености, бездарности мешает другому исправлять дело. Ударив по Лутонину, не убить бы самого себя.

Извинившись еще раз за несвоевременный визит, Застреха ушел.

— Нина, это слишком, — начал выговаривать Степан Прокофьевич. — Какое тебе дело до парка? Ты лицо не официальное.

— Официальное не меньше, чем ты. Я говорила не от себя. Слышал? Странный взгляд: на весь завод говорить официально может один директор.

— Все-таки парк — больше мое дело.

— Могу уступить, — охотно согласилась она, затаив какую-то мысль.

Степан Прокофьевич продолжал говорить о парке:

— Жив, от пенышков, от корней отросли новые деревца. Я мимоходом нашел больше десятка. Надо внимательно осмотреть всю луговину. Деревца, правда, крохотные, как былинки. Ждать, пока вырастут, придется очень долго. Может быть, лучше посадить другие. Но у этих малюток есть и преимущество перед саженцами: они идут от старых, сильных корней, уже привыкших к земле. А саженцы будут болеть, многие, возможно, не приживутся. Малютки в конечном счете обгонят их. И потом… выбрасывать этих крошек у меня не хватит духу. Ты посмотри, какие они… Маленькие, беспомощные, нежные, как детишки.

Нина Григорьевна делала равнодушный вид и никак не отзывалась. Тогда Степан Прокофьевич сказал:

— После стольких волнений вдруг тебя перестал интересовать парк? Странно.

— Мне еще странней — то говорил: «Какое тебе дело до парка, ты — лицо не официальное», то спрашиваешь: «Как быть с парком?» У тебя не поймешь, где мое дело, а где не мое. Что ни скажу — все не по тебе. Ладно, буду молчать. — Она подала на стол два стакана молока, хлеб, забрала бумагу, ножницы, клей и ушла в свою комнату.

Он сидел, не касаясь еды: поданная с равнодушием чужого человека, она не лезла ему в горло, и ждал, что будет дальше. Прежде у Нины Григорьевны не было обычая наказывать его молчанием. Случалось: плакала, упрекала, однажды решила разойтись и начала укладывать свои вещи, но, укладывая, все твердила: «Посмотрим, посмотрим, как будешь плавать один», — даже в тот момент крайней обиды и горячности он не стал для нее безразличным. Теперь же произошло непонятное: обижаться вроде не на что, и вдруг почему-то стала как чужая. Война. Разлука. Переменилась.

Время шло. В комнате Нины Григорьевны было совершенно тихо: ни слез, ни вздохов, ни шагов. Тишина придавала случившемуся особенно печальный смысл.

Степан Прокофьевич заставил себя поужинать, затем перешел к Нине Григорьевне и сказал, как обычно после еды:

— Спасибо!

— На здоровье, — равнодушно, ради формы, отозвалась она, не отрываясь от работы.

Он ходил из угла в угол и рассказывал.

Хакасочка, которая ехала с нами в завод, оказалась толковой работницей. Он назначил ее агрономом. Комсомол начал очень важное движение: каждый работник завода должен участвовать в строительстве оросительных каналов, в посадке лесов и освоить поливное дело. Узкая специализация в таком хозяйстве, как завод, вредна. К примеру, поливальщики нужны только летом, зимой они должны делать что-то другое. Сейчас было совещание пастухов. Они решили помогать на стройке и, кроме того, посадить тридцать тысяч деревьев.

Нина Григорьевна не отзывалась ни словом, ни движением. Степан Прокофьевич ласково взял ее за плечи и спросил:

— Ну, как там у тебя, в детском саду?

— Что может быть у нас, у маленьких? Тебе это неинтересно, — она досадливо повела плечами, чтобы он снял с них руки, не мешал ей.

— Напрасно так думаешь. Я люблю детские дела. — Он принес стул, сел рядом с женой и продолжал спрашивать, перебирая цветные квадратики, треугольнички, кружки, ленточки. — Это потом склеивать? Или так?

— И так и склеивать. Не все ли тебе равно?

— Ты, кажется, опять разобиделась на меня?

— А разве ты сделал что-нибудь обидное? — спросила она с удивлением. — Я не заметила.

— Не делал будто.

— С чего же тогда взял, что обиделась?

— Ужин сунула, как надоевшему прихлебателю. Сидишь ежом-недотрогой. Говоришь, будто лекарство развешиваешь в аптеке.

— У меня не одно дело — разговаривать с тобой, есть и другие.

Он не знал, как понять ее: то ли обиделась, то ли действительно так занята своими делами, что не до него. Подождем — посмотрим. Он отвернул рукав кителя, поглядел на часы.

— Время-то как шагает, уже час сижу дома.

— Ах, какой убыток! — сказала, засмеявшись, Нина Григорьевна. — Беги скорей, наверстывай! А еще спрашиваешь: «Как в садике?» До садика ли тебе!

— Что все-таки с тобой? Ты сегодня какая-то ершистая, занозистая.

— Не нравится? Неуютно? — она отложила работу и перешла на диванчик. — Садись рядом. Я не обиделась.

— Все же есть что-то, минуту назад была как чужая.

— Правильно, чужая. Но ты сам хотел этого. Кто вдалбливал, что парк, Застреха — не мое дело? Ну, я и решила не соваться в твои дела, занялась своими. Но тебе не понравилось, стало одиноко, неуютно. Я не звала тебя, не тянула рассказывать. Сам пришел.

— Мы же не постояльцы в гостинице, а жена и муж, не можем разгородиться стенкой — вот твое, а вот мое. Если даже сами вздумаем разгородиться, нам не дадут другие. Как ни делись, а пока мы вместе, ты для всех не просто Нина Григорьевна, а жена директора. И от тебя требуется соответствующее поведение.

— Наконец-то договорился до истины. — Нина Григорьевна вздохнула. — С каким бы удовольствием вернулась я назад, когда ты был трактористом: ничего вокруг нас не крутили. А теперь, что ни шаг — задача, ищи соответствующее поведение. Ты думаешь, легко найти его, просто быть женой директора? Да с одним тобой голова идет кругом. То ворчишь: «Не суйся, это служебное дело», то просишь: «Посоветуй!» Ты не знаешь, как приходится мне. Вот сегодня вышла на колодец, а там — шпильку: «Хорошая водичка. Вспоминать будете». Я, конечно, удивилась: «Почему вспоминать?» А мне: «Народ толкует, что ваш муж не поглянулся кому-то. Увольняют».

— Кто сказал? — спросил Степан Прокофьевич.

— Старушонка какая-то.

— И что же ты?

— А что ответил бы ты?

— Сразу и не найдешься.

— То-то. А мне еще трудней, я ведь не знаю, поглянулся ты или не поглянулся. Меня зло взяло. «Не муж, говорю, не поглянулся, а ему не глянется, что разводят всякие сплетни. И если они будут продолжаться, он, конечно, уйдет». Опять будешь ругаться?

— Не буду. Правильно ответила.

И долго еще разговаривали они, как должна вести себя жена директора, но никакого общего рецепта, на все случаи жизни, не нашли.

Надвигался вечер. Стало тише. Ветер уже не поднимал пыль с дорог, с пашен, а поднятая раньше постепенно улеглась, и перед закатом ярко, лучисто засияло солнце.

— По-твоему, все плохо. А солнце-то какое… — И Степан Прокофьевич начал открывать окна, глядевшие в сторону заката.

— Солнце… да, оно везде хорошее.

Самой безопасной для себя Застреха счел позицию равнодушного наблюдателя-регистратора: особо не обвинять Лутонина и не брать под защиту, не удерживать и никуда не толкать. На следующий день он решил уехать. Но перед отъездом все-таки спросил, намерен ли Степан Прокофьевич вернуться к утвержденному плану.

— Это все равно, что воскрешать мертвого. От вашего плана остались рожки да ножки. Скоро и того не будет. У меня уже язык устал мусолить: не на-мерен! — вспылил Степан Прокофьевич.

— И не надо мусолить. Либо «да», либо «нет», и только. — Застреха покачал ладонями, как чашками весов, в том смысле, что для него и «да» и «нет» совершенно одинаковы, и благодушно, по-приятельски затараторил: — Уже всё, всё. Наше дело законстатировать — и конец. Можете отдыхать. Я отплываю. Прошу не сердиться, что попортил вам немножко кровь. Такая служба.

…Доклад Рубцевичу Застреха сделал в том же духе констатирования, старательно избегая каких-либо оценок, выводов, предложений: Лутонин по-прежнему отказывается выполнять утвержденный план сева, кроме того, пустил под выпаса большую часть сенокосов, девчонку-недоучку назначил агрономом, многих работников из конторы, складов, конной части снял с прямого дела и поставил копать землю.

— А построил что-нибудь? — спросил Рубцевич.

— Пока ничего. Пока только развел грязь.

— Как же быть с ним?

— Прокатитесь, посмотрите сами. Говоря откровенно, я запутался в этом тумане.

12

Разные бывают заботы: одни — груз, давят человека, убивают прежде времени, а другие — крылья, несут его, радуют, молодят. Для Степана Прокофьевича его заботы были крыльями: чем больше скапливалось их, тем неустанней, деятельней становился он и, не дожидаясь, когда отпадут одни, шел навстречу другим. Была возведена только треть плотины, не докопан и сух еще пруд, а Степан Прокофьевич уже думал о заселении его птицей, рыбой, о том, чтобы не пропускать воду сквозь шлюзы вхолостую, а заставить и там поработать. Если покрутит турбину или жернова, ее не убудет. Думая сам, он постоянно внушал своим сотрудникам:

— Думайте! Смелей думайте! Все думайте! Такое: пускай, мол, думает один директор — вон из головы, вон! Вы здесь — главное, вы — силовая станция, а директор — вроде рубильника. Деталь, правда, серьезная, но без станции, сама по себе, — бросовая штука.

И подобно тому, как пущенный с горы маленький снежный шарик превращается по дороге в большой ком, первый скромный замысел оросить немного пашен и лугов начал быстро вырастать в план коренной переделки природных угодий и всего хозяйства конного завода. К Степану Прокофьевичу то и дело приходили с какой-нибудь повой думкой. Орешков советовал посадить лес по берегам озер. При воде он пойдет ходко, и скоро получатся на время зимних буранов надежные затишки для табунов, которые скитаются теперь без укрытия. Тракторист Хрунов задался целью подать воду в Главный стан, обойденный оросительным каналом.

Многим руководителям учреждений и предприятий свойственно смешивать власть и ум. Некоторые из них глубочайше убеждены, что они — самые умные в коллективе, с которым работают: потому-то и доверили им руководство, — другие, вроде Рубцевича, идут еще дальше — умными считают только себя.

У Степана Прокофьевича на этот счет был другой, скромный взгляд: «Не один я умный». И как только Застреха покинул конный завод, Лутонин вызвал своих ближайших сотрудников.

— Туча промчалась, — он махнул рукой на окно, которое глядело в сторону города. — Совсем или вернется — не знаю. Будем ожидать худшего: вернется, нам дана только передышка. Потолкуем, как использовать ее. Что у нас первоочередное, неотложное?

Такие собеседования — без повестки, председателя, протокола и порой без принятия каких-либо решений, единственно ради обмена мыслями — Степан Прокофьевич устраивал часто. Кроме того, делал специальные выезды в степную глубинку, чтобы «поднабраться ума» — как говорил он — и от тех, кто редко бывал в Главном стане.

— Ну, выкладывайте, чем богаты! — попросил Степан Прокофьевич собравшихся.

Иртэн советовала выделить бригаду поливальщиков и отправить ее на Опытную станцию учиться поливному делу. Она подала Степану Прокофьевичу список охотников в эту бригаду. Он просмотрел его и передал Софье Александровне:

— В приказ.

Потом девушка опять заговорила о посадке лесов. Уходит драгоценное время. Через две-три недели будет поздно. Тохпан добавил, что молодежь берется посадить уже пятьдесят тысяч корней без отрыва от основной работы. Надо только выделить одну машину для перевозки саженцев и подготовить гектаров шесть пашни.

— Тогда всей душой приветствую каждое дерево, — сказал Степан Прокофьевич.

Домна Борисовна беспокоилась о строительстве на Камышовке. Скот уже поедал сенокосы, а взамен на Камышовке еще ни разу не копнули лопатой, не было и строительного материала.

Выслушав всех, Степан Прокофьевич подытожил:

— Я поеду добывать лес и цемент для Камышовки. Тохпан отвезет на Опытную поливальщиков, оттуда привезет саженцы. Хрунов подготовит пашню. Вам, Павел Мироныч, придется покомандовать тут за меня.

— День-два проживем и так, — пробурчал Орешков, не умевший и не любивший распоряжаться.

— У меня другое правило, армейское: не оставлять людей без командира. Прошу! — Степан Прокофьевич встал, подхватил Орешкова под руку и церемонно подвел к директорскому креслу.

Тот, усевшись, сделал глубокомысленное, недоступное лицо, только в глазах остался озорной прищур. Кругом поднялся веселый шум.

— Вот это директор. Владыка. Монумент!

— Значит, гожусь? — прошепелявил Орешков, изображая руками, будто оглаживает пышную раздвоенную думскую бороду. — Прощайтесь, Степан Прокофьевич, с креслицем!

В тот же день могучий гусеничный трактор с пятикорпусным плугом начал пахоту под лесные полосы.

«Газик», увезший в город Застреху, еще не вернулся. Степан Прокофьевич решил не дожидаться его, а перехватить на дороге, и выехал с Тохпаном. Он сел в кузов с поливальщиками. Там легче дышалось, было дальше видно, и путь на людях казался короче. Кроме поливальщиков, ехали Иртэн, Аннычах, Олько Чудогашев, Сурмес, Смеляков и еще несколько человек, свободных на тот день. При машине для ускорения перевозок были два прицепа: саженцы — груз легкий.

Едва взобравшись на машину, девушки начали пробовать свои голоса и выехали с песнями. Сначала пели хоровые — русские, хакасские, украинские. Живя рядом, учась в одной школе, работая в общих бригадах, молодежь быстро перенимала друг у друга песни, пляски, игры.

Потом, когда все хоровое, что знали, перепели, Аннычах встала перед Олько, подбоченилась и, посверкивая насмешливо глазами, запела:

Если бы глаза мои не красные были,

На царской дочке женился бы я.

У-у-у-у-у…

Олько:

На черной горе лисицу

Черная моя лошадь догонит — убью.

Аннычах:

Если бы ноги не в шерсти были,

На красивой девушке женился бы я.

У-у-у-у-у…

Олько:

Девушку от Белого озера,

Если силы хватит, замуж возьму.

Аннычах:

На болоте растущий дикий лук,

Хотя и не будешь есть, — сорви;

На любимую свою девушку,

Хотя и не женишься на ней, — взгляни!

Олько:

В зеленой степи траву почему не косить?

На красивую девушку почему не глядеть?

Слушатели хлопали в ладоши, смеялись, подзадоривали певцов. Долго тянулось состязание. Наконец Аннычах сдалась. Победитель закончил:

Золотистая, хорошая девушка,

Ходи, оглядываясь на меня, девушка!

Ты, как цветок, девушка,

Ходи, покачиваясь, девушка!

Начались поля Опытной станции. На одном из участков шла какая-то непонятная работа. Лутонин заинтересовался ею и попросил Тохпана остановиться. По вспаханному и заборонованному полю пара лошадей возила снаряд, похожий на деревянную борону без зубьев; он оставлял за собой гладкую, как ток, полосу. Вслед за этим снарядом другая пара лошадей возила деревянный треугольник наподобие снегоочистителя, который делал невысокие земляные валики, отделяющие одну заглаженную полосу от другой. Среди работающих, наставляя их в чем-то, похаживал Иван Титыч.

— Привет! — крикнул ему Степан Прокофьевич.

— О-о! — радостно отозвался Титыч и подошел к машине. — Куда везете такой девишник?

— К вам, обучаться поливному делу.

— Так-так. Первый урок могут дать хоть сейчас. — Иван Титыч сложил ладони трубкой и зычно крикнул вдаль: — Бороздодел, сюда!

Все из машины попрыгали наземь и пошли за Титычем.

— Зачем эта чересполосица? — спросил Степан Прокофьевич про обрабатываемый участок, который все больше принимал древний, доколхозный вид.

Иван Титыч объяснил, что таким образом поле обрабатывается для полива по полосам. Выравнивающий снаряд — малá, делающий валики — риджер.

Окрай поля тянулся канал, полный воды. Начиная от него, поперек обработанного участка прошелся большой плуг с отвалами на обе стороны, как у пропашника — бороздодел, запряженный тройкой лошадей. Он сделал глубокую борозду. Против нее поливальщик раскопал борт канала, и вода пошла в борозду. Когда она поднялась до нужного уровня, поливальщик пропустил ее на одну из полос.

Поливальщик шел, пятясь впереди воды, лицом к ней. Полагалось всю полосу залить одинаковым слоем. Но даже после обработки малόй на полосе были понижения и повышения, менялся и общий уклон. Если дать воде волю, она не в меру зальет понижения и обойдет повышения. И вот, когда вода слишком устремлялась в одно место, а другие оставляла с посушками, поливальщик то насыпал валики — перемычки, то прокапывал канавки, направляя ее, куда надо. Он был опытный, заранее угадывал, как пойдет вода, и заранее же готовил нужные препятствия и ходы. Полив получался без единого огреха.

— Можно попробовать? — загорелся новым делом Степан Прокофьевич.

— Отчего же, — согласился Титыч.

Полив, нехитрый на взгляд, на деле оказался трудным, суматошным. Не успеешь соорудить валик, уже надо рыть канаву, занялся канавой, а вода тем временем размыла валик и хлынула дальше, по одной стороне полосы замелькали посушки, на другой образовался глубокий ходкий поток. Степан Прокофьевич кинулся останавливать его и очутился кругом в воде. Размокшая, топкая земля быстро засосала его по колено.

— Ну как, сыты? — весело крикнул Титыч. — Бросайте, пока не начерпали в сапоги.

— Уже полны, — Степан Прокофьевич выбрался на сухое и передал лопату поливальщику. — Много я напортил?

— Ерунду. Исправим.

Поливальщик обогнал водный поток по соседней сухой полосе и впереди его насыпал валики, нарыл канавки. Он делал их как будто в беспорядке, но поток сразу утихомирился, начал разливаться во всю ширину полосы.

— Вот и управились, — с гордостью крикнул поливальщик. Он все время шел посуху, не давая воде ни обогнать себя, ни окружить.

— Видите, дело-то хитрое, таланта требует, — поучал Иван Титыч Степана Прокофьевича и привезенных им людей. — Самое первое правило: быть всегда впереди воды. Плохой поливальщик бегает за водой, а хороший ведет ее за собой. Он простоит целый день на поливе и вернется сухонек, а который вымокнет, значит, второй, третий сорт. Так и знайте! Хороший поливальщик должен без воды видеть, как пойдет она.

И на второй полосе Иван Титыч показал, уже сам, этот высший класс поливного дела. Сначала он прошелся посуху, в одних местах подкопнул, в других подсыпал, затем пустил воду и, пятясь шага на три впереди ее, приговаривал:

— Здесь мы пойдем вправо, а слева оставим посушку. Ах, черт возьми, тут перемычка! Придется назад, залить и слева. Та-ак, залили. Можно дальше. Теперь мы оставим заплатку — посушку справа. Фу ты, и здесь перемычка! Надо разливаться.

Вода шла в точности по слову Ивана Титыча, будто имела слух и ум, и ровно покрыла всю полосу в четыре сотни квадратных метров.

— Поняли, что требуется от поливальщика? — сказал Титыч. — Из любой воды выходить сухим, — и рассмеялся на это, затем особо обратился к девушкам: — Вам, красавицы, советую укоротить платья. Как ни старайся, а спервачка неизбывно поплавать.

13

Из посадочного материала на станции были двухлетние деревца — сеянцы и более взрослые — саженцы. Отпускала их Анна Васильевна Круглова, бригадир-садовод, маленькая, сухонькая, бойкая женщина лет пятидесяти. Она спросила, что и для какой цели нужно Степану Прокофьевичу. Выслушав, вздохнула и проговорила:

— Прямо завидки берут.

— У вас ко мне завидки? — удивился Лутонин. — От такого сада… Но понимаю.

— Я — северянка, из тайги. Приехали сюда с мужем. Плотник он, нанялся здесь в город, строить. Ну, приехали. Гляжу. Ни тычиночки. И так меня за сердце схватило. Говорю мужу: «Ты как хочешь, а я пойду искать лес». Поспрошала старожилов, в кою сторону лучше удариться, и пошла. Верст через десять набрела на березу. Стоит на кургане одна-одинешенька. Корявая-корявая. До сей поры дивлюсь, как уцелела она в этой пустыне. Села я, прислонилась к ней, слушаю. Но разве ж так шумит тайга! И что мне делать тут в безлюдье, на курганах? Покручинилась и пошла дальше. И вот угодила на эту самую станцию. Она только жить начинала. Тополя, яблони чуть-чуть повыше травы, этаконькие, — Анна Васильевна протянула руку на высоте своего пояса. — Но, думаю, вырастут ведь. И дождалась, выпестовала.

— И вдруг завидуете мне, у которого пока ни тычиночки. Вдвойне не понимаю.

— А мне на вас удивительно, какой непонятливый. В том и дело, что у вас можно больше вырастить. Везде хочется сад видеть. Кругом — голь. От нее у меня щемит сердце.

Анна Васильевна посоветовала взять саженцы. Хотя они дороже сеянцев и с ними больше возни при посадке, зато меньше хлопот в дальнейшем и уже нынче будет немалая защита для полей.

Тем временем подошли к траншее, где были прикопаны саженцы. В прохладе затененного уголка, прикрытые землей и соломой, они продолжали крепко спать, не подозревая, что настала весна, что рядом в питомнике их товарищи спешно одеваются нежной курчавой листвой.

— Ну, работнички, глядите! — сказала Анна Васильевна и начала осторожно, чтобы не повредить корневые, мочки, перекладывать саженцы из траншеи на рогожу. Переложив сколько могла обернуть рогожа, полила их.

— Поняли? Дальше орудуйте сами! Я пошла. Нужна буду — ищите в саду.

— А где? — спросила Иртэн.

— Вот этого, голубушка, не знаю. У меня тут полста гектаров, и по всем, как челнок, сную. Найдете: вас много.

— Анна Васильевна, разрешите мне с вами! — сказал Степан Прокофьевич.

Направились в питомник. Группа девушек с протяжной песней, в лад однообразному ритму работы, выкапывала сеянцы. Их переносили в древесную школу, где выращивались саженцы.

— У меня вся бригада девья, — говорила Анна Васильевна. — Подобралась сама собой, я тут не старалась, а хорошо вышло: яблоньки, девушки, песенки — одно к одному. Хорошо, — и обветренное лицо ее стало светлей. Потом, извинившись за вмешательство в чужие планы, она посоветовала Лутонину заложить свой питомник: если он думает разводить сад и облесить всю пахотную площадь, каналы, пруды, озера, ему потребуется много саженцев, покупать их не хозяйственно — свои обойдутся дешевле.

Степан Прокофьевич начал звать Анну Васильевну к себе на завод, чтобы там, на местности, спланировать и питомник, и сад, и другие лесонасаждения.

— Сам я… — он махнул рукой, как на пропащего человека. — Кроме благих намерений, за душой ничего. Агрономом у меня ученица, к тому же полевод.

— Подумаем.

Озабоченная чем-то, Анна Васильевна свернула в другую часть сада, к дежурке. Там на скамеечке у наружной стены дежурки сидела девушка-учетчица. Увидев бригадиршу, она быстро вскочила: «Иду-иду», — и пошла.

Анна Васильевна села на скамью и начала что-то записывать. Записывая, говорила:

— Если не ошибаюсь, товарищ Ленин завещал нам про учет. Иной раз слышишь: «Ну, развели писанину». А я так люблю: учетчик не расстается с бумажкой; обед ли, конец ли дня — он должен обогнать нас и на доске каждому цифру выставить. Мы подходим к доске, а там уже все известно. Это — великое дело, от этого такой трудовой пожар идет. Один говорит: «Я столько-то сделал», другой: «Я — больше». Нас в бригаде двадцать человек, иной раз меньше, а в саду полста гектаров — и обрабатываем.

Степан Прокофьевич удивился, Анна Васильевна сказала, что и сама дивится.

— Управляемся, и не трудно. С песнями. А все — учет. Наладили его, и отпали сами собой всякие приказы, наряды, собрания, уговоры-выговоры.

Заговорили снова о лесном питомнике. Анна Васильевна с жаром начала планировать: она отвела бы под питомник самый первый гектар орошенной площади. На станции есть большие излишки черенков. Если не разберут их — придется выбрасывать. Обиднейшее дело: теперь этими черенками один раз истопить печку, и то плохо — черенки живые, больше начадят, чем нагреют, — а через пяток лет выросли бы из них смородиновый сад и тополевая роща.

— Вот он к кому пришвартовался. Ну и соседушка! — громогласно и весело сказал, подходя, Анатолий Семенович. — Мне говорят: приехал и куда-то нырнул… Всю станцию обыскали. Нет нигде.

— Я в первую очередь к вам, но вас не было, — начал уверять Лутонин.

— Не было — верно. А вы и рады. — Анатолий Семенович поздоровался крепко за руку, познакомил со своим спутником, невысоким, плотным, черноволосым человеком — почвоведом станции, потом сел рядом с Анной Васильевной и спросил: — К чему присватывается соседушка?

— Присватывается? — удивилась она.

— А вы не знали? О-о, это такой сват! Если подсел…

— Береги карманы, — досказал Лутонин.

Все засмеялись.

— Да, присватывается, — Анна Васильевна с шутливым кокетством поправила свой рабочий платок землистого цвета и подобрала под скамью ноги в нескладных кирзовых сапогах.

— К чему же?

— Ко мне. Я же вдовая.

— Ох, не видать ему этой вдовушки! — Дробин поднял свою палицу. — Переманивать Анну Васильевну… За это долой голову.

Пошутив и посмеявшись еще немного, перешли к деловому разговору.

— Помочь вам заложить питомник, сад, дать черенков… Почему все от нас да от нас? — Дробин пристукнул палицей. — Не пора ли и с вас?

— Все, что могу, — поспешно согласился Лутонин. — Вы пока не делали заявки. А набиваться при моих богатствах нечем: холмы да овраги…

— Найдем, найдем. — Дробин встал. — Не будем задерживать Васильевну. И у нас — дело. Прошу, Степан Прокофьевич, с нами.

Поматывая головой в даль широкой прямой дорога, рассекавшей сад, — в проем была видна степь, а за нею горы, — Дробин рассуждал:

— Не вечно будут они такими. Скоро и там закипит жизнь. Васильевна права насчет питомника. Тут большой прицел — перспективное планирование. За дальних не буду говорить: не знаю, а мы и соседи наши — колхозы, совхозы — увязли в текучке. Делаем, что схватит нас за горло. Делаем наспех, кое-как. Вот запахали степи, а леса посадить не подумали. И ветер опустошил уже десятки тысяч гектаров полей.

Возьмем другое: в области быстро растет промышленность, строятся города, заводы, шахты, им требуются парки, скверы, дома отдыха. Надо бы уже высадить миллионы деревьев, а у нас и питомника еще нет. Тот, что на станции, — капля в море. Такая же история с огородами и садами. Больше на картошке отводят душу.

Подумайте, Степан Прокофьевич, об этом. Тут золотое дно. Заведите питомник, сад, огород и не только для своего корыта, а с замахом — да пошире и подальше. — Анатолий Семенович вытянул руки и обнял впереди себя воздух. — На будущее… Через три года посыплются вам и рубли и спасибо миллионами. Поверьте, не ошибетесь. Я не хочу хвалиться своей зоркостью. Но потому, что мы — работники Опытной станции — поставлены пытать будущее, мы видим несколько дальше, чем многие другие. Не ошибетесь!

Анатолий Семенович взял Лутонина под руку, сочувственно склонился к нему и спросил:

— Как у вас с Рубцевичем?

— Попугал он меня: и сниму, и под суд отдам, а теперь затих. Может быть, перед новой грозой. Я рассчитываю на худшее и рвусь изо всех сил, хочу провернуть до грозы побольше: орошение, лесопосадки… Обидно, если не успею. Но думаю, что обгоню Рубцевича.

— Правильно. Торопитесь! — одобрил Анатолий Семенович и стал рассказывать про такие же столкновения из своей практики. — Был один работничек, тоже не из маленьких. Перевели его в Хакассию из какого-то закоулка и назначили распоряжаться водой. Этот начал с того, что Опытной станции на полтора месяца закрыл шлюзы: «Мы хлеб делаем, а там ягодками занимаются. И воду им… Чего захотели! Нет, нас не проведешь: мы в прокурорах работали и не такие штучки раскусывали». Я как-то на собрании потребовал, чтобы прекратили дикие поливы. А этот деятель: «В чем дело? Почему? Чепуха! Надо лить; дикими-передикими, а лить, и баста!» На воде и уехал. Вся вода, какую вылили при нем, прошла без толку. Спасибо, что хоть его смыла. Когда выгнали, долго ходил он без дела: никому не нужен. — Анатолий Семенович опять склонился к Лутонину: — Авось и Рубцевича так же смоет. Только спешите, обводняйтесь!

Вышли за край сада, на поля. Почвовед остановился перед соломенной циновкой, лежавшей зачем-то среди вспаханного загона, и сказал:

— Здесь мы изучаем влагоемкость и водопроницаемость почвы.

Он откинул циновку. Под ней была деревянная рамка, ограждающая квадратный метр земли. В рамке стояла вода.

— Здесь очень разнообразный почвенный покров. На нашей станции шестнадцать разных почв, по всей Хакассии — десятки. Каждая почва имеет свою влагоемкость и водопроницаемость. Это необходимо учитывать при поливе. Недолив снизит урожай, перелив заболотит пашню и может совсем загубить посевы.

Он взял с опытного квадрата немного земли для лабораторного исследования и пошел к другому квадрату.

— Значит, и мне надо заниматься такой штукой? — спросил Степан Прокофьевич. — Как хотите судите, Анатолий Семенович, но я опять буду присватываться. Куда я без вас?

— А мы готовы сотрудничать с вами. Я думал о таком содружестве.

— Тогда по рукам! — Лутонин протянул руку.

Дробин пожал ее и предупредил:

— Но при одном условии: не дурить, слушаться. Когда в глаза твердят: «Будьте покойны», а за спиной вытворяют неведомо что и потом сваливают на станцию — она-де насоветовала, — это нам уже очертело.

— Как убедить вас? Напишем договор.

— Само собой. А кроме того, зарубите себе на самом больном месте: станцию можно обмануть, а землю, природу не обманешь. И не прикажешь им. Они признают только один приказ — правильный, научно поставленный труд. Можете заказывать, что вам требуется от нас.

Уложен последний тюк. Степан Прокофьевич ушел со своими поливальщиками к Ивану Титычу устраивать их на курсы, Тохпан — в контору оформлять документы на вывоз саженцев, все остальные решили посмотреть сад.

Яблони, вишни, сливы, груши стояли в густом белом и розоватом цвету, потопившем зелень листьев. Перекопанная темная земля под ними была усыпана опавшими лепестками, как первой, тонкой, сквозной порошей. По цветам деловито ползали пчелы. На некоторых деревьях их было так много, что белый цвет имел буровато-пчелиный оттенок. Весь воздух над садом гудел по-пчелиному. Яблони были двух видов: одни обычной — штамбовой — формы, другие — стелющиеся — вроде кустов смородины, без главного ствола. Эту форму придавали самым нежным сортам, которые не переносили хакасских морозов. На зиму их прижимали к земле и прикапывали.

Иртэн взяла одну ветвь, пошатала ее из стороны в сторону — сделала ей гимнастику, — после чего пригнула, и ветвь без особого упрямства легла на землю.

— Вот так. А сверху присыпать. Весной убрать землю, и дерево поднимется.

Аннычах в первый раз видела сад. Все приводило ее в изумление и восторг: медленный, нехотя падающий дождь осыпающихся лепестков, их ласковое прохладное касание, тонкие ажурные рисунки цветов, которые не повторить даже такой искусной вышивальщице, какой была Аннычах, запахи, для которых нет слов, шум воздушной пчелиной дороги между садом и пасекой.

В саду делали расчистку каналов. При обильной воде по ним буйно разрослись всякие травы и цветы: желтые лютики, чистяк, ветреница, одуванчики, глухая крапива, красно-фиолетовый мышиный горошек и медуница, синеватая плющевидная будра, лиловые хохлатки, ярко-оранжевые саранки. Их сперва выкашивали — будет сено, потом корни выбрасывали лопатами.

— Зачем же с корнем? — пожалела цветы Аннычах. — Больше не отрастут?

На это Анна Васильевна сказала:

— Того и добиваемся. Замучили они нас. Только выдерем, а там, глядишь, с водой приплыли новые семена, по каналам опять цветы. Из каналов лезут в сад, на поля. Эта красота — наш злейший враг.

— Значит, можно рвать?

— Да хоть все.

Девушки набрали по большому снопу. Весь обратный путь на завод они плели из цветов венки, ожерелья, браслеты, а подъезжая к Главному стану, надели их.

— Машина остановилась у плотины. Девушек обступили строители.

— Где вы это?.. Оголили, наверно, всю степь.

— В степи — ни цветочка. Были на Опытной станции.

И пошло: станция, станция… Вода. Лес. Яблони. Цветы.

Взволновался весь поселок.

— А еще поедут? — приставали к Тохпану. — Возьми меня!

— И меня!

Сообразительный Тохпан в каждый новый рейс начал брать и новых людей.

Вернулся Степан Прокофьевич. С его приездом разговоры, вызванные станцией, еще больше оживились.

— У нас так же будет?

— Скорей бы! Истосковались все.

— Вот что надо бы давно делать… А мы — бежать, бежать отсюда.

— Обидно, не додумались раньше.

— Теперь бы наш завод гремел. Эх, сколько упустили!

— А мы вдогонку. Да поживей! И наверстаем, — подбадривал Лутонин.

Иртэн ехала вдоль магистрального канала верхом на маленьком пегом коньке. Этот Пегашка в ее представлении был вечным: она еще не ходила в школу, едва только начинала осознавать окружающее — он уже бегал под седлом; и вот окончила школу, и скоро техникум окончит, а с конем никакой перемены: та же пестрая телячья шкура, та же покойная рысь, за которую он был любимцем у стариков, по-прежнему нет устали.

Девушка никогда не видывала на Пегашке молодых наездников, его с первых же дней, как надели седло, закрепили за стариками. Это обстоятельство в глазах молодых быстро бросило на отличного верхового коня тень старческой неполноценности, и, когда, случалось, предлагали его молодым, они принимали это как оскорбление.

Сначала Иртэн дали полуобученного коня. Она доехала на нем только от конюшни до конторы. Там увидел Орешков, как отплясывает неук, вызвал дежурного конюха и зашумел:

— Подумал бы, кому даешь этого дурака? Табунщику, цирковому наезднику? Ей некогда возиться с поводьями. Седлай другого!

— Было бы кого. Всех смирных угнали на работу.

— Пегашка дома?

Иртэн поддалась установившемуся у молодых взгляду: ездить на Пегашке смешно, унизительно, и сказала:

— Не надо менять, управлюсь и с неуком.

— И профукаешь посевную. Седлайте!

В таком деле спорить с начальником конной части завода не принято.

Кое-кто позубоскалил:

— Куда путь держишь, бабушка Иртэн? Где же кони, почему заседлали тебе корову?

Но эти уколы были пустяком по сравнению с теми удобствами, какие давал Пегашка. Храбро, не ведя ухом, он подвозил свою хозяйку вплотную к работающим машинам; когда она спешивалась, следовал за ней без повода, как сосунок за маткой; оставленный у конторы, на дороге, терпеливо ожидал ее часами; в седле на нем было покойно, как на стуле: можно писать, закусывать, даже вздремнуть.

Вдоль канала сажали лес. Сажальщики работали по двое: один выкапывал ямку, другой опускал саженец корнями в ведро с земляной жижей и ставил на место, затем первый заваливал ямку, а второй обминал землю, прижимая ее к корням саженца.

Впереди всех шла такая неравная — на первый взгляд — пара, как Сурмес и Смеляков. У них оказалось самое хорошее слияние способностей, каких требует эта работа: у Сурмес — сила копать и копать без устали, у Смелякова — ребячья поворотливость подавать без задержки саженцы, что обычно тормозит дело. После каждого десятка паренек громогласно объявлял число посаженных деревьев и спрашивал:

— У кого больше — сознавайся!

— А ты, если хочешь удержать первенство, поменьше болтай! — посоветовала ему Иртэн. — На разговор тоже уходит сила.

— У меня на все хватит, — расхрабрился парнишка. — Хочешь, посадим еще тысячу.

Тут рассудительная Сурмес заметила ему:

— Сперва поглядим, как пойдешь ты домой после первой тысячи.

Лесная полоса вытянулась уже на половину километра и быстро подвигалась дальше. По примеру рабочей молодежи ученики взялись посадить несколько тысяч деревьев.

И другие работы — проба семян, планировка полей, огородов, поделка огородного инвентаря — шли хорошо.

От магистрального канала Иртэн свернула на поле. Там, помахивая треугольной саженкой, Окунчиков делал обмер огородного участка.

— Много еще осталось, Илья Петрович? — спросила она.

— Не много и не мало, середка на половинке.

— Кончайте скорей. Хорошо бы сегодня. А завтра на Опытную.

— На Опытную, зачем?

— Скоро сеять будем. В поливном хозяйстве это делается совсем по-другому. Я хочу вам, как бригадиру, устроить маленькую практику на Опытной.

— Нет уж, благодарствую. Я как-нибудь так обойдусь, без практики.

— Без практики и получится как-нибудь.

— А вы на что?

— Дела всем хватит: поливное хозяйство сложное. Вам надо обязательно посмотреть и поучиться.

— Постыдились бы толкать старого человека в грязи валандаться, чтобы потом ордена вам зарабатывал, — вдруг сказал Окунчиков с непонятным для девушки раздражением и пошел дальше обмерять землю.

Иртэн было так неприятно, так обидно, что у нее брызнули слезы.

14

В котловине, которую отвели под пруд, стояла группа курганов. Их решили раскопать. По этому случаю вызвали в Главный стан Конгарова.

К месту раскопок собралось много народу. Конгаров рассказывал:

— Хакассия с ее разнообразными природными богатствами — большими рыбными реками и озерами; с тайгой, населенной всяким зверьем; с просторными степными пастбищами; с горами, где есть золото, медь, железо, олово, — издавна манила человека. Пятнадцать — двадцать тысяч лет назад здесь уже были люди. Они не знали еще ни скотоводства, ни земледелия, ни обработки металлов, ни письменности; жили охотой и собиранием съедобных трав, ягод, кореньев; орудия у них были из камня и кости.

Затем, лет тысяч пять назад, они приручили лошадь, корову, овцу и стали переходить на скотоводство. В следующем тысячелетии научились обрабатывать медь; пошла быстрая замена каменных и костяных орудий медными. В то же время установился обычай насыпать над могилами курганы и снаряжать покойников всякими вещами, какими пользовались они при жизни.

Труд, общественное устройство, быт, искусство, мирные связи с другими народами и военные столкновения — все это оставило в курганах память о себе. Курганы — великая летопись хакасского народа, спутники, свидетели, очевидцы и участники его истории…

Начать раскопки Конгаров решил с кургана, огражденного большими красноватыми плитами. На одной из плит была «писаница», изображавшая древнюю охоту. Всадник с натянутым луком мчался за семьей оленей. Один из маленьких оленчиков был уже убит стрелой в шею и лежал, подвернув под себя голову. Другой искал защиты среди каких-то двух сиротливых деревьев. Взрослый олень — вероятно мать семейства — убегал с застрявшей в крупе стрелой. «Писаница», величина кургана и ограждающие его высокие плиты обещали интересные находки.

Степан Прокофьевич спросил Конгарова, когда насыпан курган и поставлены плиты.

— Лет тысячи две с половиной назад.

Лутонин задумчиво обошел вокруг плиты, на которой была «писаница», и спросил снова:

— Сколько, по-вашему, вытянет такая штучка?

— Сейчас узнаем. — Конгаров попросил рабочих выкопать плиту и, когда они это сделали, смерил ее. — Объем полтора кубометра. Вес, считая накругло, четыре тонны.

— Как же приволокли ее оттуда? — Степан Прокофьевич покивал на далекие горы. — Тракторов, автомобилей не было ведь. И колесо-то, наверно, никому еще не снилось. Под такую махину колесики надо не шутейные.

— Волокли, надо полагать, поближе, с соседнего холма. Наши холмы только сверху притрушены землей, а в глубине вот такой плитняк — девонский песчаник. — Конгаров ласково погладил плиту. — Чудный камень, лежит, как книжечка, плитка к плитке. Ни обделки ему, ни полировки не надо. Благодаря этому гладенькому камню, который сам просится в руки, подмывает резать, рисовать по нему, мы имеем сотни древнейших «писаниц». Эти плиты — не только сторожа при курганах; на них высекались надгробные рисунки, всякие изречения… — словом, история народа. Я думаю, что и ставили их в первую очередь для этого. Дивный камень.

— Все-таки как же волокли его? — напомнил Степан Прокофьевич. — Четыре тонны…

— Больше есть, — добавил Конгаров и ответил: — На санях либо на чурбанах. Чурбан, каток, знаете ли, штука очень почтенная, одна из великих находок человечества. Он — дедушка всех бесчисленных колес, которые были, есть и будут — основа механики. — Конгаров широко раскинул руки и, постепенно сближая их, говорил: — Сначала вот такой чурбан, затем покороче да покороче и свели на колесо. Оси, втулки, спицы, обод — это все детали, их поздней выдумали. Главное же, суть колесных доблестей — способность вертеться, от чурбана идет.

Закончив рассуждения о колесе, Конгаров сказал, что хотел бы сохранить плиту с «писаницей» для музея. Степан Прокофьевич вызвал трактор с прицепом, и плиту вывезли на высокий, не затопляемый берег, чтобы потом, в более свободное время, переправить в город.

Раскопки дали богатый материал. Интерес к нему был самый горячий: многие думали, что в курганах давно уже стало все прахом, и вдруг находят диковинные зеленые топоры, ножи, серпы, непонятные безделушки, котлы и горшки с костями, медные и железные части конской сбруи, человеческие скелеты, погребальные лицевые маски.

Домна Борисовна попросила Конгарова сделать в заводе выставку. Он согласился и пополнил добытое экспонатами из музея. Длинный, почти во всю ширину клубного зала, стол был заполнен разнообразным курганным инвентарем — от каменного топора до золоченых мечей и стрел. Вокруг него густо стояли работники конного завода. Конгаров говорил:

— Попробуем разобраться: кто насыпал курганы, провел древнюю оросительную систему, сделал наскальные «писаницы», кто мы — нынешние хакасы, чему учит наследство древних. — Он поднял на ладони череп человека. — Приблизительно тысячи четыре лет до нас в Хакассии жили вот такие люди, как этот: довольно большого роста, с удлиненным узким лицом и тонким горбоватым носом. Они принадлежали к древнеевропейскому типу народов, какие жили тогда в степях южной Сибири, Урала, Поволжья и Черноморья. Эти древние насельники — мы не знаем, как звались они в то время, — насыпали первые курганы. Занимались они охотой, скотоводством, умели обрабатывать медь. Но были еще не богаты ею. Вот снаряжение, каким снабдили этого человека в его «вторую жизнь». Топор каменный, нож каменный, наконечники стрел тоже каменные. На весь арсенал только один медный наконечничек.

Конгаров перешел к более богатой группе находок, среди которых стоял другой череп, и попросил Аннычах, помогавшую ему показывать и снова укладывать экспонаты:

— Дайте дин-лина!

Девушка взяла череп и поставила Конгарову на свободную ладонь. В раскопках, затем в подготовке выставки она была самой ретивой помощницей и теперь знала тут все.

— Похожи? — спросил Конгаров, подняв оба черепа рядом.

— Очень. Можно подумать, что братья.

— А на самом деле между ними прошли почти две тысячи лет. Но верно: они — родственники, пращур и потомок. — Он вернул череп пращура к его жалкому каменному имуществу, а потомка поставил среди его богатств: бронзовых котлов, мечей, боевых и рабочих топоров, ножей, серпов, удил, стремян, украшений, и, показывая их вещь за вещью, кивая время от времени на череп, говорил: — Он и подобные ему уже не безыменная песчинка, а культурный, далеко известный народ. Китайские историки называют его дин-линами и описывают их белокурыми, голубоглазыми, горбоносыми. Дин-лины того времени — замечательные скотоводы, земледельцы и обработчики меди. Скотоводство и земледелие велось с искусственным орошением полей, лугов и пастбищ. Медные изделия славились у многих народов.

Перешли к новой группе находок, где рядом с мотыгами и серпами, с простецкими ножами и стременами лежали зеркала, позолоченные безделушки и такое дорогое оружие, что у стрел даже древки были позолочены. Кроме этого, лежали три гипсовые маски.

— Начнем с них. — Конгаров показал две маски: одна передавала в точности дин-линский продолговатый облик, другая — скуластый, монголовидный. — Похожи?

— Нет. Даже нисколько.

Тогда он показал третью маску, будто смешанную из двух первых:

— Этим маскам по две тысячи лет. Они были сняты с лиц умерших и тоже захоронены. Летописи говорят прямо, а черепа и маски подтверждают, что в Хакассию стали проникать соседние народы, оседать в ней то завоевателями, то пленниками, и дин-лины перемешались с пришельцами. Соединив в себе древнеевропейские и тюрко-монгольские черты, они сделались теми, кого называют теперь хакасами.

В то же время, когда шло смешение дин-линов с другими народами и образование хакасов, совершилась другая крупная перемена — родовую коллективную собственность вытеснила частная, началось разделение: с одной стороны оказалась трудящаяся, ограбляемая, бедная масса халых чон (народ-плательщик), арга чон (народ-спина), а с другой — живущая за счет этой массы богатая знать: ханы, князья, баи. Разделение все углублялось, от живых перешло и на мертвых — знать завела себе отдельные могильные склепы, зарывала с покойниками огромные богатства, на создание которых ушли сотни человеческих жизней. Для трудового народа Хакассии наступило многовековое рабство у местных и пришлых захватчиков. Кончилось оно только с приходом советской власти.

Выставку рассматривали долго, внимательно, многое по нескольку раз, сравнивая вещь с вещью. Некоторые из них были найдены в таких далеких местах, как Поволжье и Черноморье, хотя и сделаны в Хакассии; другие, наоборот, сделаны там, а вырыты здесь. Это кочеванье и, еще больше того, сходство вещей говорило, что дин-лины и потом хакасы жили не особняком, а в общем потоке с народами всей степной полосы — от Енисея до Днепра.

— Что же есть поучительного в наследстве древних? — Конгаров переждал, когда затихнет шум, вызванный тем, что все плотней сгрудились к нему, и заговорил снова: — Нас, хакасов, немного. Но мы — не сироты, обездоленные историей, не осколок исчезнувшего. Мы — братья по крови и культуре многим народам, которые слились теперь в единую советскую семью. Мы учились у них, они у нас. Хозяйство, опыт, ум, наши души росли вместе. Из глубины тысячелетий идут корни нашего советского братства. Это надо запомнить крепко-накрепко.

Надо знать и вечно помнить особое значение в нашей судьбе народа русского. Товарищ Ленин говорил, что в советском строе впервые после столетий труда на чужих, подневольной работы на эксплуататоров является возможность работы на себя…

Нам, хакасам, дал эту возможность русский народ. Он же первый открыл наше прошлое, указал нам на него, помог узнать самих себя. Местными князьками и баями, разорительными набегами соседей хакасы были доведены до такого упадка и забвения, что все памятники своего прошлого приписывали выдуманному, никогда не жившему тут народу «чудь». Русские ученые доказали, что это — наше наследство. Уже больше двухсот лет работают они, чтобы вернуть эти погребенные сокровища нашему народу, нашей культуре. Надо знать и помнить трудолюбие наших предков: с одной мотыгой в руках они покрыли всю страну оросительными каналами.

Знание прошлого уберегает от ошибок, помогает строить настоящее и будущее.

15

Уныло опустив кудлатую голову, Ионыч сидел на своей скамье у конторы. Его донимала скука и злость. За весь день к нему подсел единственный человек — Окунчиков. Софья Александровна и в контору и обратно прошла молча, с таким видом, будто намеревалась пробить лбом стенку. Бухгалтер, заметив, что Ионыч елозит по скамье, освобождая для него место, бормотнул: «Некогда, некогда», — и даже отмахнулся.

А бывало: «Здравствуй, Ионыч! Ты опять за директора? Застреха не приходил еще? И не будет? Тогда и нам нечего делать в конторе». И заполнят всю скамью, рассядутся на крыльце, столпятся возле него. Кроме своих, наберутся сторонние — в бричках, верховые, пешие, — вокруг конторы, как ярмарка. И нет Застрехи — народ, и на месте он — тоже народ. Совещания, заседания, прием в очередь.

Приехал этот другой, Лутонин, и все перевернул вверх ногами: отвадил людей от конторы, гонит, как гусей лапчатых, каждый день на реку. Завидущий, загребущий, все в свои лапы зажал.

На взгляд Ионыча, дела на заводе быстро катились под гору, не диво — если совсем заглохнут.

Старик, по случаю своего одиночества усиленно занявшийся небесной механикой, задрал голову вверх. И там ничего хорошего: всю весну небо не затуманивалось ни тучкой, ни облачком, даже поволокой, хотя бы напоглядок. Одно видно — ветер крутит пыль.

Вот над холмами появился новый вихорек и быстро помчался к Главному стану.

— Нет тебе другого места, мала степь? — сердито заворчал на него Ионыч. — И так сидим без продыху. — Но, видя, что вихорек бежит по дороге, старательно следуя всем ее изгибам, начал добреть, предполагая в вихре машину. Все свои машины были дома, только недавно пришли с лесом; жалует, значит, чужая, да еще из города, — и наверняка будут какие-то новости.

Приехал высокий худой человек в кожаном пальто кирпичного цвета, в такой же фуражке и в брезентовых зеленых сапогах.

«Эх ты, рыбья голова, не с того конца одеваться начал», — подумал про него Ионыч.

Выйдя из машины, приезжий сердито подтянул мягкие голенища, которые упрямо оседали, потом шагнул на крыльцо, сразу на вторую ступеньку.

— Тамоть никого, — сказал Ионыч.

— Где же?

— Отработались.

— А ты кто?

— Сторож.

— Позови директора!

— Найдешь его… — мрачно насупив брови, Ионыч начал соображать вслух: — Недавно приехал с бревнами. Теперь скорей всего у реки шманается.

— Шманается? — переспросил приезжий.

— Ну да. В конторе, почитай, не бывает. Забежит, круть-верть бумажками и обратно. Привез каких-то этаких, шут их знает, откуда завез, не наших. Сперва одни у речки шлендали. Потом всех сгрудил туда. Третью неделю берега колупают. Ну, прямо рехнулись. Бабы скотину, печки позабросили. Видишь? — Ионыч протянул длинную костлявую руку к дому, где с пронзительным нетерпеливым визгом протискивался поросенок в тесную подворотню. — А может и дома быть. За день-то набегался, и он, чай, знает усталь.

— Садись! — приезжий рывком открыл кабину, помог сесть неловкому Ионычу, сам вскочил в кузов и дал команду: — На квартиру к директору! Старик, показывай! — А когда машина остановилась перед директорскими окнами: — Гудок! Длинней!

Степан Прокофьевич только что вернулся из далекой поездки за строительным лесом. Ехали больше суток без сна и отдыха. Половина дороги лежала тайгой, с каждым поворотом колес машины то ухали в колдобины, то подпрыгивали на обнаженных ездой корнях деревьев. Приходилось поднимать машины домкратами, делать гати, менять колеса. Дома он, как был с дороги, так и заснул.

В другой комнате сидели Нина Григорьевна с Домной Борисовной и разговаривали шепотком о своих детях. Нине Григорьевне нужно было ехать за своими. Домне Борисовне куда-то определять старшего сына, который заканчивал семилетку. Сам он хотел остаться при матери и работать кем-либо на заводе, она хотела — как ни грустна разлука — дать ему хорошее образование.

Встревоженные гудком, женщины выбежали на улицу.

— Что вам нужно? — еле сдерживаясь, чтобы не накричать, спросила Нина Григорьевна.

— Директора.

— Спит.

— И после такого гудка? Ну и спит же! — приезжий засмеялся. — Спит как мертвый, как жернов.

— И работает, как бессмертный, — добавила Домна Борисовна.

— Громко сказано. Все-таки прошу разбудить. Я — Рубцевич.

— Я — парторг завода. У вас ко мне есть дела?

— Да, есть.

— Давайте начнем с них.

Но Степан Прокофьевич, увидев сон, что все еще выдирается из тайги, задняя машина снова засела и ревет тревогу, проснулся.

Прежде всего Рубцевич пожелал осмотреть строительство. Законченный накануне пруд наполнялся водой, там уже плавали, ныряли, толпились по берегам, охорашиваясь и гогоча, обалделые от счастья гуси. Они переживали первый день великого открытия — наряду с мелкой речонкой, где всюду был виден донный песок, пруд, надо думать, представлялся им бездонным, все расширяющимся, до безбрежности, океаном. На крики счастливцев-открывателей поспешно собирался весь «гусиный и утиный народ», живший в Главном стане.

— Чья? — спросил Рубцевич про птицу.

— Больше — частная, завод только начинает разводить, — ответил Степан Прокофьевич. Теперь для этого неудобное время: наседок, выводки редко продают. Яиц сколько угодно, а высиживать некому.

— Строй инкубатор, — сказал Рубцевич с ядовитой ухмылкой. — Вместо лошадей хоть цыплята будут. Все не голое место.

На укол ни Степан Прокофьевич, ни кто другой не ответил.

Плотина была сделана на две трети, уже достаточно для полива, и ее временно оставили в таком виде, а все силы переключили на рытье каналов.

— Помаленьку начинаете забрасывать, — заметил Рубцевич про плотину.

Степан Прокофьевич объяснил, что это не заброс, а спланированная очередность: сделают предпосевной полив, закончат посевную и снова займутся плотиной. Ее полная проектная мощность нужна не для полива, а для водосбора. Достройку можно отложить на осень.

На магистральном канале зачищали последний отрезок метров в сотню; по берегам стояли два ряда распускающихся тополей и сибирских яблонь. С наружных сторон лесозащитной полосы уже довольно густо лежал успокоенный покатун. Сообразительные хозяйки подбирали его на топливо.

— Где взяли? — спросил Рубцевич про деревья.

— На Опытной.

— Почем?

— В порядке взаимных услуг.

— Как-то ценили все-таки?

— Не на деньги. У нас трудовой договор.

— И другое, прочее — лес, цемент — тоже достали без денег?

— За это платили.

— Откуда, из какой статьи?

— Ремонт скотных дворов.

— А дворы без ремонта?

— Вообще не нужны.

Степан Прокофьевич объяснил, что за Енисеем, куда перегоняли скот на зиму, конный завод имеет разные стойла. На ремонт их были заготовлены всякие материалы. При орошении нужда в перегонах отпадает, не нужны будут и стойла, поэтому он потратил материалы на строительство.

— Нарушение финансовой дисциплины.

— Никакого.

— Подсудное! — вскипел Рубцевич. — Деньги были отпущены на ремонт, туда и обязаны тратить.

— Но ремонт не нужен.

— Тогда обязаны вернуть нам.

— Не могу. Как только верну деньги, ремонт становится необходимым.

— Ну и ремонтируйте!

— Когда у меня деньги, ремонт не нужен.

— Тьфу! Это же сказка про белого бычка.

— Я не виноват: этого бычка до меня запустили в наш план. В конечном счете и нам и вам нужна сохранность, рост поголовья. Ваши планоделы решили, что я буду кормить скот за Енисеем. Вольно дуракам. Я не погоню за Енисей, накормлю здесь. Ваши экономы на один только годовой ремонт обрекли сто тысяч рублей. А я истрачу половину и навсегда избавлю завод от перегонов и таких ремонтов. Не нарушение финансовой дисциплины, а экономия.

— Это вы проповедуйте где-нибудь в другом месте. У меня записано: ремонт — и денежки либо туда, либо гони обратно!

Рубцевич вдруг потерял интерес к строительству и повернул в Главный стан.

Степан Прокофьевич, Домна Борисовна и Орешков сидели перед директорским столом, как посетители, а в директорском кресле — Рубцевич.

— Вы отдаете себе отчет, куда зашли? — говорил он, сильно двигая челюстями, точно пережевывая недоваренное мясо. — Сев сорван. Покосы стравлены. Нарушена финансовая дисциплина. Дезорганизован аппарат. Все это факты. Наличные, неотразимые факты. А ваше орошение, заливные поля и покосы — вот… — вытянул руки с растопыренными пальцами. — Вилами на воде. Вилами. Плотину уже забросили. Вместо нее — аллейки, укромные уголки для прогулочек… Теперь вот что, — Рубцевич брезгливо взял двумя пальцами за уголок и отшвырнул на другой край стола договор завода с Опытной станцией и заговорил, как отплевываясь: — Пер-спер-ктивное планирование… У самих ни хлеба, ни сена — и еще разводят пер-спер-ктивы. Да хоть у себя-то под носом подотрите. А то: лесной питомник… Зачем? Зайцев кормить. Изучение почв… На кой черт, когда и то, что есть, не засеяно?. Задурил вас бородатый леший — хитрюга Дробин. Сбывает вам свою заваль, а вы радуетесь: лес, сад! Вашими руками, за ваш счет, на вашей земле он свой план делает.

— Но ведь хлеб-то нам, сад нам, лес нам, вода нам. Станции только наблюдения и выводы, — возразил Степан Прокофьевич.

— И убыток вам. — Рубцевич остановил бегающий взгляд на Домне Борисовне. — Вы парторг… А что позволяете, куда ведете завод? В пропасть!

Домна Борисовна встрепенулась, как струна, по которой сильно ударили, и резко подалась к Рубцевичу. Но тот повернулся к Орешкову:

— Ты зоотехник. И молчишь, когда травят покосы, готовят мор, поголовный мор.

— Покосы вы скушали. Вы и Застреха! — крикнул Орешков. — Вы толкаете завод в пропасть!

— Как? — Рубцевич вскочил.

— Так. Не стояли бы у нас над душой — были бы целы покосы.

— Умыть руки… На все ваши штучки закрыть глаза, когда здесь прокурором, судом пахнет? Может быть, вас вообще не устраивает советская власть?

— Не вам разбирать это, — прохрипел Орешков, зажимая сердце, которое вдруг сильно заколотилось.

— Разберем и мы, — Рубцевич воинственно прошелся по ковровой дорожке к двери и обратно, сел на поручень кресла, как на облучок, и сказал: — Мне разводить дискуссию некогда. Вот что: все затеи побоку — и сеять!

Степан Прокофьевич и Домна Борисовна опять доказывали, что план перестройки заводского хозяйства вполне реален: через неделю оросительная сеть на Биже будет готова, начнут полив, а вслед за первой же струей воды двинутся тракторы, сеялки. Нет оснований опасаться и за Камышовку: до сенокоса еще полтора месяца, строительство и полив займут только двадцать дней, остальные двадцать пять — траве для роста, — это даже больше, чем нужно для сенокосного состояния.

Но все доказательства были бесполезны. Рубцевич делал свои выводы: уже сломан посевной план, расходуются не по смете деньги, на очереди нарушение плана косовицы, новые непредусмотренные затеи, расходы. И конца этому не видно. Особенно раздражал его договор с Опытной станцией: все эти «орошения» нужны только станции, а заводу от них будет чистенький, нагольный убыток.

— Довольно. Я сыт, — оборвал Рубцевич Степана Прокофьевича. — Все фантазии вон!

— Не согласен.

— Назад мы не пойдем, — добавила Домна Борисовна.

— Тогда, значит, в сторону! У вас есть машинистка? Позовите! — Рубцевич достал из портфеля лист бумаги и начал размашисто, крупно писать.

…Сидели по разным углам, молча и так тихо, что на весь довольно большой кабинет был слышен скрип пера, которым сердито водил Рубцевич. Степан Прокофьевич, закрыв глаза, чтобы оградить внимание от всего постороннего, еще раз проверял свои намерения и поступки самой придирчивой критикой. Орешков старался не шевелиться, как можно осторожней дышать и ничего не думать: все это причиняло боль сердцу. Домна Борисовна, догадываясь, что Рубцевич готовит Лутонину отставку, обдумывала, как защитить его. Не будет Лутонина — прощайся с орошением, с лесами, садами, с мечтами. Кроме него, в заводе нет человека, который бы поднял такую ношу.

Но вот скрип пера затих. Рубцевич проглядел написанное, затем сказал:

— Прошу внимания! — и прочитал: — «Директора конного завода С. П. Лутонина отстранить от работы за срыв посевной, потраву покосов, нарушение финансовой дисциплины и произвольную расстановку рабочей силы.

Аннулировать договор, заключенный с Опытной станцией, как не отвечающий интересам завода.

Орешкова П. М. временно назначить директором».

В изумлении, позабыв о сердце, Павел Мироныч поднялся с неожиданной прытью, но тут сердце вмешалось, и, схватясь одной рукой за грудь, другой за спинку стула, он медленно, неловко опустился обратно.

К нему подсела Домна Борисовна:

— Плохо?

— Какой же я директор… — проворчал он с горечью. — Вот получился бенефис.

— Со-гла-шай-тесь, — прошептала она значительно.

— «Товарищу Орешкову приказываю, — продолжал Рубцевич, — немедленно возобновить сев, ликвидировать все неплановые мероприятия, обеспечить завод сенокосами, упорядочить расстановку кадров».

Лутонин дослушал приказ стоя, готовый уйти, и, когда Рубцевич умолк, спросил его:

— Больше меня ничего не касается?

— Если вы остаетесь при своем мнении.

— Остаюсь! — И ушел.

— Степан Прокофьевич! — окликнула Домна Борисовна. — У меня к вам груда дел. Где искать вас?

— Дома.

Но, не заходя домой, Лутонин оседлал Кондора и уехал в степь.

Рубцевич нетерпеливо расхаживал между столом и дверью: ему надо было и хотелось поскорей уехать. За дверью, которая отделяла кабинет от секретарской, слышался неуверенный, перебойный стук пишущей машинки.

Домна Борисовна глядела в окно на поселок, где, клубя пыль, расходилось по домам стадо, ковыляли с речки гуси, утки, зажигались первые вечерние огни. Глядела и ничего не видела: горой свалилась на нее забота. И куда кинуться — не знала. Надо на строительство, пока не поднялась там паника, но нельзя оставить Орешкова: он может отказаться от директорства, и тогда все пропало.

Пришла Иртэн. Рубцевич знал о ней немного, только от Застрехи, и все недоброе. И сама она, явившаяся прямо с поля, запыленная, с грязноватыми руками, уже напуганная увольнением Лутонина, как бы виноватая в чем-то, произвела невыгодное впечатление. Он принял ее подозрительно и недружелюбно, на приветствие ответил ленивым кивком головы, сесть не предложил и разговор повел, как с обвиняемой:

— Зовут? Образование? Должность? Что делаете?

Иртэн начала перечислять: огород, лесонасаждение.

— Это бирюльки. Где сев? Кругом творятся подсудные дела, а вы покрываете их, подплясываете. Для этого вас учили? Завод — не богадельня. — И, распахнув дверь в секретарскую, громко продиктовал: — «Практикантку Иртэн Инкижекову, занимающую должность агронома, как не обеспечившую выполнение посевного плана и вообще не отвечавшую своему назначению, с должности снять и за ненадобностью откомандировать обратно в техникум».

Когда он кончил диктовать и обернулся, Иртэн уже не было в кабинете. Домна Борисовна, торопливо стуча тяжелыми рабочими сапогами, вышла в коридор и крикнула:

— Иртэн… Ира… Ирочка… Подожди меня!

В ответ раздался только громкий хлоп закрывшейся наружной двери.

16

Еще было слышно злое, осиное — так казалось Домне Борисовне — жужжанье машины, увозившей Рубцевича, а в контору уже спешили по экстренному вызову члены партбюро: Хрунов, Тохпан, Урсанах. Когда собрались все, Домна Борисовна сказала:

— Садитесь, товарищи, сюда, ко мне, — и села к директорскому столу. — Павел Мироныч, занимайте ваш трон!

— Эх, гроб ты мой… — проворчал Орешков, грузно опускаясь в директорское кресло.

— Начнем, товарищи! — Домна Борисовна дрогнула плечами, точно вдруг обдало ее морозом.

— Без Степана Прокофьевича? — спросил Тохпан.

— Да.

— Почему?

— Сейчас скажу. — И Домна Борисовна зачитала вслух приказ Рубцевича.

— Дела-а… — раздумчиво проговорил Хрунов.

Урсанах попросил у Домны Борисовны приказ, чтобы удостовериться глазами, не обманул ли его старческий слух.

— И все равно надо позвать Степана Прокофьевича, — сказал Тохпан. — Он пока член бюро.

— Его не нашли. А ждать нельзя. Давайте будем решать…

— Что решать? Что мы можем? — перебил Домну Борисовну Орешков, без всякой надобности, единственно от волнения, сердито передвинул стекло, прикрывающее стол, и прибавил: — Все решено.

Это прозвучало, как «все погибло».

— Вы считаете, что советская власть и наша партия кончаются на Рубцевиче? — Домна Борисовна остановила на Орешкове строгий, ожидающий взгляд.

— Слушаю, Домнушка, слушаю.

— Бросаем или продолжаем стройку? Что делаем относительно Степана Прокофьевича и Иртэн?

Павел Мироныч грузно облокотился на стол и заговорил медленно, с остановками, точно каждое слово, прежде чем выговорить, нужно было найти, поймать.

— Ну-ну, скажем, бросили… А дальше? Первое… первое… — Он долго пригибал непослушный мизинец левой руки. — Заканчиваем сев. Второе… — начал загибать следующий палец. — Надо искать покосы. Ох, как нескладно получилось с покосами! Где теперь найдешь? Все разобраны. Но… но, скажем, нашли. Выкосили. А сено перевозить на чем?

— И думать смешно о перевозке. У нас всего три машины. — Хрунов махнул рукой в сторону Орешкова: — Перевозка — пустой разговор.

— Надо сделать тысячу рейсов, — добавил Тохпан. — Перевезем года через два.

— Тогда что же?.. Как в прошлом — перегонять скот? Но в прошлом мы кое-что накашивали дома. Нынче придется гнать все поголовье. Это невозможно! — Орешков низко, почти до стола склонил голову и долго качал ею. — Немыслимо! Недопустимо! Мы же всю Хакассию усеем косточками.

Тут Урсанах встал, протянул Орешкову руку и сказал:

— Я не погоню. Вот тебе моя рука: не погоню. И не говори об этом. Зачем гнать, когда можно дома иметь овес и сено? Надо строить.

Затем он сел несколько в стороне от прочих и начал спокойно дымить трубкой. Это значило, и все знали это, что Урсанах глубочайше убежден в своей правоте.

— Строить… А приказ?.. — Орешков вместе с креслом довернулся к Домне Борисовне: — Ну, и всадила же ты меня, Домнушка. Подумала об этом, когда толкала меня: «Соглашайся!»? Подумала, зачем толкала?

— Чтобы спасти завод. — Домна Борисовна сжала кулаки и, ударяя одним о другой, продолжала: — Урсанах прав: надо строить. Завтра я поеду в райком, в обком. А вы держитесь здесь. Застрехи, Рубцевичи, хоть камни с неба — до решения обкома делайте одно: стройте!

— Задачка-а… — Орешков тяжко вздохнул. — Приказ-то на стенке. Увидят рабочие, и… куда они колебнутся?

— А мы на что? Хотите — сделаем по-другому: вы поедете, я останусь.

Но Орешков не одобрил этого:

— Я в обком не гожусь. По этажам да кабинетам упарюсь в два счета. Здесь мне сподручней: вот усядусь в него… — он сел поглубже, заполнив все кресло. — Попробуй — выколупни.

Всем стало легче, точно шутка сняла половину заботы. Действительно, попробуй спихнуть такую глыбу, если она вздумает упираться.

…Тохпан и Хрупов уехали на постройку объявить рабочим, что назначено собрание. Урсанах ушел посмотреть, в порядке ли клуб. Домна Борисовна подбирала материалы, которые надо было взять с собой в обком. Орешков разыскивал по телефону Степана Прокофьевича и сокрушался:

— Нету, нигде нету. Как же мы без него? И вдруг он кинет нас?

— Перестаньте хныкать, — наконец оборвала его Домна Борисовна. — Ну и кинет. Не умирать же от этого. Не бойтесь, не кинет. — И, воображая себя на месте Лутонина, не знала, как поступила бы в таком случае.

За околицей Главного стана Степан Прокофьевич повернул Кондора через степную целину к холмам, чтобы подумать наедине с самим собой. На холмах он остановился. Оттуда хорошо бы виден весь поселок, желтоватая от такой же вечерней зари извилистая лента Биже, темные фигурки строителей, быстрое посверкиванье высветленных землей лопат, несколько табунов, гуртов и отар, причудливые группы курганных камней.

Он был в том состоянии, когда в немногие часы, даже минуты, заново повторяется в уме и сердце все пережитое, когда мысли и чувства несутся, кружатся, как вешняя вода. То вспоминалось ему печальное шествие истомленных перегоном овец; то родное Черноводье, тополь, дети, с которыми теперь неизвестно как быть; то рассказы Конгарова о безграничном упорстве и самозабвенном труде, с каким человек отвоевывал каждый свой шаг вперед от каменного топора к открытию радио и атома; то разговор с Рубцевичем, когда он заявил, что не уйдет, если даже будут гнать его. Сейчас это заявление казалось глупостью: «Интересно, как ты умудришься не уйти?» Но мысль: «Не хочу, не имею права уходить и не уйду», — была упорней всех.

Вспоминались совхозы, где работал прежде. Ни один из них со всеми своими прелестями — полями, лесами, садами — не полонил его так, как этот полунагой кусок земли. Степан Прокофьевич полюбил его без раздумья, без корысти, тем чистым порывом сердца, по какому многодетные люди берут в дом еще и чужого осиротевшего ребенка и обходятся с ним даже нежней, чем со своими.

Многое не нравилось Степану Прокофьевичу на конном заводе, многое надо было переделать, заменить совсем, но это ничуть не охлаждало любви — наоборот, делало ее горячей. Среди бесчисленных забот, хлопот, огорчений главным, непоколебимым было чувство, что он нашел самое подходящее для себя место. Он знает, как разбудить дремлющие здесь силы, он может сделать это и обязан сделать. Он нужен здесь, и ему хорошо здесь. И если уйдет, это будет вечно мучить его, как нарушенный долг, как измена.

И решил: «Не уйду!» Он твердо верил, что в конце концов докажет свою правоту и будет восстановлен на работе. Но как поступить сейчас? Как спасти завод? Говорить с Рубцевичем бесполезно. Ехать в обком? Да, немедленно в обком, не то строительство остановится, а сроки сева даже для поливных земель пройдут.

Степан Прокофьевич повернул обратно в Главный стан, погоняя Кондора плетью. Со всех концов поселка в клуб торопливо собирались люди. В конторе горел одинокий огонек. Через освещенное окно было видно, что там Домна Борисовна перебирает какие-то бумаги. Оставив Кондора у коновязи, Степан Прокофьевич зашел в контору.

Домна Борисовна шумно вздохнула:

— Уф-ф! Наконец-то… А мы искали, искали вас. Садитесь!

Но Степан Прокофьевич отмахнулся:

— Некогда. Я уезжаю в обком. Надо спасать строительство.

— Не лучше ли будет так: в обком поеду я, а вы останетесь строить. Ваш отъезд может дурно повлиять на настроение рабочих. Вы — в обком, а люди подумают: удрал.

Решили сделать, как предлагала Домна Борисовна.

Весть, что директор снят, строительство запрещено, распространилась с необыкновенной быстротой и всех ударила по сердцу: вода немедля размоет беспризорную плотину, пруд уйдет, каналы завалятся, молодые неокрепшие деревья засохнут… — все труды, надежды, мечты улетят, как вихрь степного праха. В клуб набралось столько народу, что Степан Прокофьевич едва втиснулся и поневоле остановился в задних рядах.

На стене за столом президиума сидели Орешков, задумчиво глядя на медный председательский колокольчик, Домна Борисовна с бледным, напряженным лицом, невозмутимо спокойный Урсанах и Софья Александровна, писавшая протокол.

На краю сцены, переминаясь с ноги на ногу, стоял приосанившийся Окунчиков. Он решил, что пришло время посчитаться с Лутониным.

— Давным-давно известно, что поспешишь — людей насмешишь, — говорил Окунчиков. — Бывший директор Степан Прокофьевич — не будь помянут лихом — очень торопливый человек, прямо сказать беспокойный. От этого и приключилась вся неприятность. Надо было сперва увязать, согласовать, утвердить, а товарищ Лутонин сразу за лопату. Теперь вот Домна Борисовна и Павел Мироныч сызнова подбивают нас переть на рожон, на приказ. Угадать не трудно, чем кончится и этот поход, — дадут еще кой-кому по шапке. Я, к примеру, совсем не желаю получать оплеухи за чужие затеи, ломать хребет попусту. Думаю, никому это не желательно окромя набитых дураков.

Кое-кто одобрительно кивал, поддакивал.

— Вместо того чтобы критиковать верховные власти, толкать к нарушению порядков, надо сперва призвать к ответу бывшего директора: чего ради втравливал нас в гиблое дело, — продолжал Окунчиков. — Втравил, измотал всех, даже стариков и ребятишек. А потом сам первый — в кусты.

— Не слушайте его! Не слушайте! — кричал Тохпан. — Нашли тоже спасителя. Он за себя распинается. Ему бы кое-как, поскорей разбросать семена и вон с поля. У него полон двор свиней.

Но раздавались и иные голоса:

— Не мешай! Мы вот хотим послушать. Довольно совать нас, как слепых щенят, куда ни вздумается директору. Один гонит за Енисей, другой переваливать с места на место глину. И все попусту. Только лишний пот да мозоли. Говори, говори, Илья Петрович!

— Я предлагаю собранию вызвать Степана Прокофьевича. Очень интересно, почему он не кажет глаз.

— Вызвать, вызвать!

— Я здесь. — Лутонин высоко над головами окружающих поднял фуражку.

Все повернулись на голос, встали, задвигали табуретками, скамьями, освобождая проход к сцене. На Степана Прокофьевича глядели сотни глаз, обрадованных, доверчивых, подозрительных, сердитых, — и все с таким нетерпением, что молчать даже несколько лишних секунд было невозможно. Дойдя до половины зала, он остановился, кинул взгляд в одну сторону и сказал:

— Надо строить!

Потом в другую сторону:

— Выход только один — строить. Всеми силами строить, строить!

При каждом слове сильно взмахивал рукой, точно долбил непокорную каменную породу. Затем подошел к сцене:

— Павел Мироныч, прошу зачислить меня в землекопы!

И написал заявление.

На сцену вбежал Тохпан:

— У меня есть слово — обязуемся к первому июня закончить строительство на Биже и посеять. — Взял у Софьи Александровны лист бумаги и расписался на нем. — Кто согласен, подписывайтесь!

Скоро весь большой лист покрылся подписями.

— Завтра я отвезу его в обком, — сказала Домна Борисовна. — До решения обкома все остается по-прежнему — продолжаем строить.

Дома, переступив порог, Степан Прокофьевич наткнулся на какие-то чемоданы и корзинки. Он подумал, что бабушка решила не дожидаться, когда приедут за ребятишками, и привезла их самостоятельно.

— Ну-ка, где вы? Бегите сюда, стригунки! — сказал он громко, входя в столовую, но увидел, что там одна Нина Григорьевна, осекся и зашептал: — Спят? Давно приехали?

— Кто? — удивилась она.

— Бабушка и дети.

— Да ты что — сам походя спишь? Вот докатился!

— Чей же багаж?

— Очнись! Погляди!

Чемоданы и корзины были из тех, что привезли Лутонины с собой.

— А зачем они здесь?

— Укладываться.

Тут Степан Прокофьевич заметил, что Нина Григорьевна одета, как для уборки — поверх платья старенький серый халат, волосы старательно спрятаны под косынку, — ласково взял ее за плечи и усадил на диван.

— Куда торопишься?

— Куда повезешь.

— До выяснения останемся здесь.

— Что тут выяснять? Застреха, Рубцевич, может быть еще кто-нибудь, посильней их, не хотят тебя. Ты для них улика: столько лет сидели и ничего не делали. И тебе не дадут. Ты для них только стрелочник: вот свалят на тебя свои грехи — так и останется. Выясняй, жалуйся, доказывай — ничего, кроме новых неприятностей, не добьешься.

— По-твоему, сильнее кошки зверя нет?

— А тебе мало места, надо обязательно здесь царапаться с кошками? И что за человек! Выдернули из-под тебя стул, шлепнулся в грязь, а ты долдонишь: «Не уйду, подожду, выяснять буду». Ни самолюбия, ни гордости.

— Гордость не в том, чтобы сворачивать перед всякой кучей навоза.

— А чтобы валандаться с ним?

В противоположность мужу Нина Григорьевна считала назначение в Хакассию неудачей. Вот подвернулся удобный случай вырваться отсюда, и она решила быть настойчивой.

Послышался необычный для ночного времени шум. Лутонин вышел на улицу. У гаража заводили машины; возле ворот стояли кучками люди, другие спешили на реку; около пруда медленно, как ищут грибы, бродил кто-то с фонарем; на строительной площадке горел почему-то костер с низеньким пламенем и большим дымным хвостом — жгли, должно быть, вместо дров кизяк.

«Не стряслось ли чего?» — подумал он и направился к гаражу узнать, чем вызвано оживление. Оказалось, что молодежь решила работать сверхурочно по ночам и машины отправлялись на постройку.

Вернулся домой.

— Ты куда засунула мою землекопскую одежонку? — спросил Нину Григорьевну.

— В стирку. Зачем она тебе?

— Копать. Завтра надо выйти пораньше. Я теперь — доподлинный землекоп, — и рассказал, как получилось это.

Нина Григорьевна принесла замазанную одежду, кинула на колени мужу, потом распахнула шкаф и начала беспорядочно выбрасывать вещи на столы, на стулья.

— Из директоров в землекопы — сам. Окончательно рехнулся, — говорила она то раздраженно, то печально. — Мало тебе совхозов? Нет, хочу здесь. Пусть землекоп, но здесь.

— Довольно! — оборвал ее Степан Прокофьевич. — Пойми, куда толкаешь меня: ради того, что скажут Окунчиковы, погубить завод? Я прав. И обком подтвердит это — я уверен. Через два-три дня все прояснится. Но для завода эти дни роковые, бросят стройку — погиб, не бросят — спасен. Сейчас надо копать, копать. А кто же пойдет, если я, зачинщик, дезертирую? Нам с тобой принижать честного землекопа перед кем бы то ни было, стыдиться лопаты — дико, позорно.

— Было бы ради чего браться за лопату. А закапывать застрехинские грешки…

— Вот уперлась в Застреху, как в надолбу. Одумайся!

В наружную дверь постучали нетерпеливой тревожной дробью.

— Войдите! — крикнул Степан Прокофьевич. Но тут же спохватился, что лучше бы выйти самому, а не показывать разгром, который устроила в квартире Нина Григорьевна, но исправлять ошибку было поздно: дверь уже открылась, и вошла Домна Борисовна.

Она пришла сказать, что исчезла Иртэн, попросить совета, как тут быть. После того как уволенная Рубцевичем девушка убежала из конторы, ее никто не видел. Тревогу поднял Тохпан. Не встретив Иртэн на собрании, он пошел к ней на дом, затем обегал весь поселок, обыскал окрестности Главного стана, но девушки нигде не было.

Распахнутые шкафы, груды всяких вещей на столах и стульях — все говорило, что в доме Лутониных собираются уезжать и торопятся, как только можно. Пораженная этим, Домна Борисовна остановилась у двери, схватилась за косяк.

Степан Прокофьевич освободил стул, сердито сбросив вещи на пол.

— Не надо, не надо, — Домна Борисовна замахала свободной рукой. — Я на одну секунду. Я…

Она решила не говорить об Иртэн: вместе с нею исчез Пегашка, стало быть, девушка уехала куда-то. Вот гораздо хуже, что у Лутониных такой разгром и Нина Григорьевна продолжает сердито втискивать вещи в мешки и чемоданы.

— Что случилось там? — Степан Прокофьевич кивнул на окно, за которым слышался отдаленный рокот моторов.

— Машины, — ответила неопределенно Домна Борисовна, вложив в тон голоса очень определенный смысл: идут машины, а куда, зачем — теперь это, может быть, и не касается вас. Потом решительно подошла к нему и спросила: — Степан Прокофьевич, что это значит? Вы решили уехать?

— Нет, нет. Какие у вас мысли! А это… — Он растерянно оглядел комнату, не зная, чем объяснить развал: говорить правду было мучительно стыдно за жену. — Это — так. Это — она…

— Нина Григорьевна уезжает?

— Да. — Он вспомнил, что недавно был разговор о том, как быть с детьми, и ухватился за это. — Поедет за ребятишками.

По тому, что разгром в квартире слишком велик и Лутонины оба не в духе, было видно, что Нина Григорьевна готовится в какой-то другой отъезд, но говорить правду не хотят. Что же сделаешь тут?

Замолчали и старались не встречаться взглядами, всем было тягостно. Домна Борисовна решила, что ей пока лучше уйти. Чтобы как-то объяснить свой приход, она сказала:

— Сколько сейчас времени? У меня остановился будильник.

И, узнав время, быстро вышла.

Решение жены уехать, приход Домны Борисовны, ее подозрение, что уезжает и он, — все было так неожиданно, что Степан Прокофьевич растерялся и не удержал Домну Борисовну. Собравшись с мыслями, он кинулся на улицу остановить ее и убедить, что сборы ничего не значат, — он не будет распространяться о них, но пусть она поверит ему, что это только домашняя переторжка. Он без колебаний остается на заводе.

Улица была пуста. Степан Прокофьевич пробежал взглядом по освещенным домам. У Домны Борисовны темно. Где искать ее? В конской родилке яркий свет, но это не значит, что Домна Борисовна там: в родилке все ночи напролет свет. Спрашивать по квартирам — прежде чем найдешь, переполошишь весь поселок. Он решил начать с постройки. Там горели костры, урчали и гудели машины, передвигался свет фар, выхватывая из ночной безликой тьмы то холм, то курган.

Домна Борисовна переходила от огонька к огоньку: на постройку, где сверхурочно работала большая молодежная бригада; в конюшни, где были слабые после родов кобылицы и ожидались новые жеребята; несколько раз проведывала и утешала мать Иртэн Хызырку.

— Ничего, ничего. Переживем, — говорила она, кому пожимая ободряюще руку, кого похлопывая по плечу. — Чего приуныли? Не надо. Все будет в порядке.

Все заметили, что она стала бледней и словно меньше — вдруг ссохлась, но тверже, спокойней, решительней, чем всегда: никакие заботы, тревоги, удары, казалось, не способны поколебать ее.

Но никто не догадывался, что сама Домна Борисовна, может быть, никогда так не нуждалась, как именно в эти часы, чтобы и ей ободряюще пожали руку, прикоснулись к плечу.

Перед глазами у нее неотступно стояла картина, какую она застала у Лутониных. Нина Григорьевна собирается не за ребятишками. Нет. Неужели уедет и Степан Прокофьевич? Неужели она так непростительно ошиблась в нем?

Она то гнала от себя эти предположения, то, наоборот, допускала, что они уже совершились, что она теперь — главная ответчица за весь завод.

Вслед за ней, от огонька к огоньку, бродил Степан Прокофьевич. Везде говорили, что Домна Борисовна была тут, а куда ушла — не знали. Так и не нашел ее.

«Уеду, уеду. Он останется, одна уеду! — твердила сама себе Нина Григорьевна, разбрасывая вещи на две груды, в одну — свои, в другую — мужевы. — Идет пятый десяток, скоро умирать, а мы все цыганим. Да хуже цыган. Те хоть вместе, семьей ездят. А мы вразброд, вразброс. У него вечные командировки, переводы. За жизнь-то раз двадцать переводился. Только и делаешь, что собираешься и разбираешься. Семейным кружком и не живали почти. Ребят неизвестно для чего родили, все время держим у бабушки. Уеду к ребятам. Пусть к нам прибивается. Работать и там можно, и там есть совхозы, хватит на него».

— Нина Григорьевна, извините, что вхожу без стука, — вдруг раздался голос Софьи Александровны, секретаря дирекции, — стучать не во что: сенная дверь почему-то нараспашку.

Уходя из дома, Лутонин в сердцах на жену так хлопнул наружной дверью, что она отскочила, а Нина Григорьевна, занятая сборами в комнатах, не могла обнаружить этого.

— Степана Прокофьевича требуют к телефону из газеты, спрашивают опять посевную сводку. Измучили… хоть вешайся. — Софья Александровна страдальчески заломила руки.

— Он больше не директор, а землекоп. Ищите Орешкова.

— Ошибаетесь. Пока завод не сдан и акт сдачи не подписан — директором будет Степан Прокофьевич, — сказала, как припечатала, Софья Александровна. — Это займет недельку-две. Напрасно укладываетесь.

— Мне лучше знать.

— Да я не спорю. Я жалеючи вас. Придется спать на чемоданчиках.

Софья Александровна пошла искать Лутонина, а по пути рассказывала всем, что Нина Григорьевна начала подозрительно спешно укладываться. Это встревожило бухгалтера. Он собрал все бумаги, какие требовалось подписать Лутонину, и пошел к нему на квартиру. Степана Прокофьевича все еще не было дома. Тогда бухгалтер попросил Нину Григорьевну освободить ему стул.

— Сяду ждать.

— Неужели так спешно? — подивилась она. — Уже полночь, до утра осталось всего восемь часов…

— Вы себя спросите, почему так спешно собираетесь, — проворчал бухгалтер. — Когда уедете, мне поздно будет. А дело тут… — он хлопнул рукой по бумагам, — судом пахнет.

— Даже судом, — недоверчиво, с оттенком насмешки сказала Нина Григорьевна.

— Определенно. Деньги-то незаконно расходуем, не по плану. Улепетнет ваш муженек, мне одному придется отвечать. А расходы он затеял.

Бухгалтер откинулся на спинку стула, прикрыл ладошкой глаза от света, приготовился ждать, как говорится, до второго пришествия.

Степан Прокофьевич вернулся перед рассветом. Бухгалтер громко храпел во сне. Нина Григорьевна задумчиво и бездельно сидела над полусобранными чемоданами и узлами.

— К тебе, — сказала она, кивнув на бухгалтера. — Ворвался, уселся и никак не уходит.

— Совершенно точно. И не уйду, — отозвался разбуженный бухгалтер, подавая Лутонину бумаги. — Подпишите!

— Да что вы так?! — озадаченно забормотал Лутонин.

— А что вы так?! — бухгалтер выразительно покивал на вороха домашнего скарба. — Дайте человеку спать спокойно, подпишите!

Степан Прокофьевич подписал бумаги и, когда бухгалтер ушел, сказал жене:

— Видишь, какой ты устроила переполох.

— Я делаю свое дело — собираюсь.

— Мое не собирай. Я никуда не поеду. Дело совсем не так просто, как думаешь ты. Кому-то не угодны, кто-то нам не по вкусу, и ну помчались в другое место, белый свет не сошелся клином на Хакассии. Нет, не так. Меня послала Москва, обком, и без приказа оттуда я не могу оставить завод, как солдат свой пост. Оставлю — будет дезертирство, измена. Ну, ты как хочешь, а я иду спать. Вот Домне Борисовне устроила ты горькую ноченьку.

Он лег спать. А жена все ходила от окна к окну, выглядывая, не вспыхнет ли у Домны Борисовны — либо в квартире, либо в конторе — огонек. За это время месяц проплыл полнеба, затем погас и начало всходить солнце.

Истомленный всеми неприятностями кануна, Степан Прокофьевич проспал побудку. Разбудила его Нина Григорьевна.

— К тебе пришли, Хихибалка.

Ждать добра от этого посетителя было трудно. Хихибалка буквально болел страстью выискивать и создавать смешное. И внешность у него была олицетворением язвительного смеха. Маленький, дробненький, на тонких ножках, а голова великана. Его густых, по-бараньи курчавых, седоватых волос хватило бы украсить нескольких женщин. Этой овчиной он управлял, как шапкой, — то залихватски сдвинет на затылок, то свирепо нахлобучит на лоб, не мог только одного — снять. Широкое, угловатое, большеносое, совсем безбородое лицо иссечено множеством подвижных морщин. Он мог придавать ему самые диковинные выражения. Даже одежда висела на нем как-то насмешливо, занозисто, врастопырку.

Когда Степан Прокофьевич вышел к нему, Хихибалка, кажется, впервые смутился, вечно насмешливое, вызывающее лицо стало робким, и заговорил он каким-то особенным, бережливым тоном:

— Вчера вы как — всерьез или шуткой?

— Что такое? Вчера много всего было.

— Да уж было, — и сочувственно вздохнул. — Я насчет землекопа.

— Никаких шуток.

— Тогда я подъеду за вами. Можно?

И быстро побежал к конному двору. Погодя немного он подъехал на телеге, в которой возил глину. Телега была почищена, в ней на свежей соломе сидело несколько землекопов.

— Мы вчера еще решили позвать вас в нашу компанию, — обрадованно говорил Хихибалка, ожидая, пока Степан Прокофьевич соберется. — У нас народ из всех самый веселый. Вы, знаете ли, особо не унывайте. Ниже земли не упадем. Жизнь!.. — и придал лицу многодумное выражение, что, мол, в жизни бывает и то и то, всего не перечтешь, а все-таки она — замечательная штука.

17

Такая бессонная ночь выдалась у Домны Борисовны вторая кряду. Весной работники конных заводов вообще спят мало: на свет появляются новые кони, а это чаще всего бывает ночью либо рано утром. Домой она вернулась уже посветлу. Среди комнаты, подальше от книжных полок, столов и стен, к чему можно было прислониться, поставила табуретку, села на нее, оперлась локтями о свои колени и заснула. Это лучший способ не проспать — «обмануть сон». Как только он охватит слишком крепко, человек начинает падать и просыпается.

Часа через полтора сон был «обманут». Домна Борисовна вышла на низенькое, одноступенчатое крылечко своей хатенки и начала внимательно слушать и оглядывать, что делается в поселке.

От гаража к речке убегает трактор, светлые шипы его колес посверкивают, как подковы коня, у нефтесклада машины набирают горючее, с конного двора выводят лошадей в хомутах, отбивают свой железный хор молотки в кузнице — все как в самое обычное утро.

Вот из квартиры на улицу вышла Нина Григорьевна и направилась к Домне Борисовне. Крепко стиснув ей руку, она сказала:

— Простите меня!

— За что?

— Я знаю. Простите!

— Ладно, ладно. Чего не бывает, лишь бы хорошо кончилось. Где Степан Прокофьевич?

— Уехал копать.

Усталое, настороженное лицо Домны Борисовны осветила радость.

…Из-за угла показалась незнакомая машина — трактор, соединенный с большим плугом, вроде пропашника, у которого были два отвала, поставленных так, чтобы один переворачивал землю направо, другой — налево. Отвалы сияли зеркальным блеском и в каждом, как яйцо в гнезде, покоилось отражение лучистого майского солнца.

— Где тут начальство? — спросил моторист, поравнявшись с Домной Борисовной.

— Я немножко начальство, — ответила она.

— А я из «Водстроя». Приехал копать канавы.

— Давно ждем, давно. Хотите закусить или отдохнуть сначала?

— Закусить не вредно, а с отдыхом можно повременить. При моей машинке отдыхать невыгодно.

Домна Борисовна проводила моториста в столовую, затем позвонила дежурному по райкому партии, спросила, когда будет в райкоме Чебодаев, и заказала в гараж, чтобы заправили на большую поездку директорский «газик».

…Вышел на работу канавокопатель. Сошник глубоко, почти на метр, подрезал землю, отвалы укладывали ее по сторонам двумя барьерами; машина одним ходом делала просторную аккуратную борозду; лишь кое-где требовалась небольшая ручная оправка. Домна Борисовна проводила его через все поле. На завороте моторист остановился и спросил:

— Как работа?

— Что спрашивать! — она ласково погладила машину, как живую. — Умная, оборотистая, аккуратная. Так дня через три-четыре мы совсем отработаемся.

— Пожалуй, — согласился моторист и добавил значительно: — Вот я и говорю, что при такой машине отдыхать невыгодно. Каждый час простоя — река убытку.

Машина повела вторую борозду. Домна Борисовна еще проводила ее до полуполя: «Так и глядела бы вечно, не отрываясь», — потом взяла кусочек влажноватой перевернутой земли, подержала, понюхала, и ей крепко запомнилась бодрящая земная прохлада.

Объявили перекур. Заметив, что Хихибалка вертится около Степана Прокофьевича, Домна Борисовна испугалась, не сделал ли его пересмешник своей очередной жертвой, и сейчас же подошла к ним. Собирались рабочие, подавали руку: «Здравствуйте, Степан Прокофьевич!» — и рассаживались справа, слева, напротив, по бортам канала. Хихибалка рассказывал:

— Я человек бывалый, можно сказать — шаталый…

— Неуживчив? — спросил Лутонин.

— И я неуживчив — верно, а со мной еще неуживчивей.

— Как же это?

— Ну, скажем, устроился, доволен, а мне вдруг бац: «Уходи». И сколько уж раз!

— Это почему же?

— Кому-то приятно… Мудёр, когда в руках топор, а без топора не стоит и комара. Чурбан безглазый. Прошелся «руки в брюки» и бац своим пустым котелком: «Уволить», — и Хихибалка изобразил лицом такой злой шарж на Рубцевича, что при всех печальных обстоятельствах люди долго смеялись. — Сделаешь так раз, другой — и начнут подбирать под тебя ключи. И прокатили меня колобком через всю матушку Русь, затем давай катить обратно. Я думаю: этак и камень износиться может, и поступил сюда, к лошадям. Лошади — ничего, терпят. Второй год живу.

Дали сигнал на работу. Люди встали. Домна Борисовна приподняла руку:

— Одно слово, товарищи… Я уезжаю в обком. Можно положиться на вас? Сдержим обязательство?

Все зашумели:

— Как стена. Езжайте со спокойной душой!

Она отозвала в сторону Хихибалку.

— Не распускай язык. Время-то, понимаешь, какое…

— Разве ж нет…

— Не задирай: людям и без того тяжко.

— Своих ни-ни…

И Хихибалка честно выполнял это обещание.

После разговора с Рубцевичем Иртэн кинулась в курганы, которые стоят недалеко от конторы. Было уже темновато, к тому же контора на отшибе от других строений, и девушку никто не заметил, кроме Пегашки. Конь побежал за своей хозяйкой. Тогда она забралась в седло и поехала дальше. Всю ночь кружилась она по степи без дороги и направления, заботясь только об одном, чтобы не попадаться никому на глаза, и, когда показывались табуны, гурты, свет машин, гнала Пегашку подальше от них. Для нее — казалось тогда — все погибло.

Она представила, как будут донимать ее насмешками Окунчиков и Хихибалка, какими слезами зальется мать, как опечалятся братишки и сестренки, — легче было умереть.

Утром она оказалась у Белого озера, неподалеку от домика Кучендаевых, и решила снова повернуть в холмы: там она оставит коня, а сама пешком проберется в город.

Но Пегаш хотел пить и заупрямился. Началась борьба: девушка, спешившись, тянула коня за повод прочь от озера, а тот упрямо тянул ее к воде. Их увидела Тойза. Пегашка, Иртэн в такую рань на Белом, какой-то разлад между ними — все показалось ей странным, и пошла разобраться. Долго не хотела говорить девушка, почему она тут, еще трудней было убедить ее войти в дом, отдохнуть, успокоиться и потом уж — либо в город, как думала она, либо вернуться на Главный стан, как советовала Тойза.

Иртэн ушла в комнату Аннычах, заплакала, потом заснула. Тогда старуха — никого другого в доме не было — поймала напившегося и вновь ставшего послушным Пегашку и выехала на нем в степь, чтобы сообщить кому-нибудь о девушке. На приметного коня скоро обратил внимание один из табунщиков. Рассказав ему об Иртэн, Тойза вернулась на Белое. Весть от табунщика к табунщику быстро примчалась в Главный стан. На Белое приехал Тохпан на машине.

…Девушка сидела, закрыв лицо руками, — боялась взглянуть на Тохпана; рядом, обняв ее за плечи, сидела Тойза. Тохпан стоял перед ними и рассказывал, какая была тревога: приказ, собрание… Потом исчезла Иртэн.

— Ах, Иртэн, Иртэн! Поедем скорей!

Иртэн поцеловала Тойзу и пошла к машине. Весь переезд она провела в тревожном полусне: Тохпан старался как можно плавней вести машину. В голове у него толпилось множество всяких мыслей, но все они, такие разные, удивительно сливались в одну: «Ах, Иртэн, Иртэн!»

Узнав, что Иртэн приехала, Павел Мироныч пригласил ее в контору.

— Как чувствуем себя? — спросил он по-врачебному. — Средне. Надо тверже, тверже! — и выпрямился, показывая, как следует держаться.

Иртэн тоже выпрямилась, приободрилась.

— Хоть ты и пострадавшая, но я сделаю тебе выговор. Да, девонька, сделаю. Не обижайся, заслужила. Разве ж так можно: не сказавшись никому, исчезнуть на целые сутки! Ты знаешь, что было? А если бы все так — по-твоему? Полнейший развал. Степана Прокофьевича похлеще тюкнули, а человек спокойненько, без всяких нервов взялся за лопату. — Орешков начал сердито хлопать ладонями по поручням кресла и продолжал: — Я здесь, в этой колымаге все равно как на раскаленной сковороде, а сижу. Сижу, девонька.

Иртэн слушала, подавшись к Орешкову, точно остановившаяся неожиданно на полушаге. Выражение бледного лица, широко открытых глаз, всей фигуры было такое: мне стыдно и больно до слез. Но вы не жалейте меня, говорите беспощадно все. Ваши слова горьки, но правильны, спасибо вам за них. Я постараюсь, буду лучше.

— У вас — семья, коллектив, дело… А вы — бежать, — Орешков помотал головой. — Никуда не годится. Теперь-то хоть поняли?

— Поняла, поняла. Спасибо вам! Я никогда не забуду! — горячо сказала девушка.

— Тогда перейдем к другому, — Орешков круто переменил ворчливый, укоризненный тон на ласковый. — Как думаешь распорядиться собой дальше?

— Не знаю. Скажите. Я сделаю по-вашему.

Он предложил ей до решения обкома остаться в заводе и продолжать начатое — посадку леса, подготовительные работы на огороде и в древесном питомнике. Если уж идет строительство, надо двигать и все другое, связанное с ним, всю машину, не то получится брешь, ножницы.

Иртэн была согласна, беспокоило ее одно, что по приказу Рубцевича она должна вернуться в техникум.

— А я снова назначу тебя агрономом.

— Ой, нет-нет, только не это! — всполошилась Иртэн. — Я не хочу, чтобы выгоняли еще раз. Я уж лучше так поработаю, без приказа.

На том и согласились. Прямо от Орешкова Иртэн пошла на оросительный канал, где без нее приостановилась посадка деревьев, неприкопанные саженцы увядали под солнцем и ветром. На сердце у нее было непривычно, по-новому, точно сняли какую-то шелуху. Когда снимали, было мучительно, а теперь легко, вольготно, и чувство это ширилось, вытесняя последнюю боль операции.

Доможаков все время помнил о конном заводе, но, занятый организацией сева в отдаленном районе, долго не мог попасть в город и только минувшей ночью позвонил Рубцевичу:

— Как работает Лутонин?

— Можете забирать обратно. Я уволил его.

— Почему?

— Переломал у меня все планы, всю посевную.

— Зайдите, объясните подробней.

Всю ночь Доможаков просидел над новыми планами и проектами конного завода, над чертежами будущих оросительных каналов и лесных полос. Прочитав последнюю страницу, он тут же позвонил на конный и попросил к телефону парторга. Но Домна Борисовна уже выехала в обком.

— Тогда — Лутонина.

Орешков сказал, что Степан Прокофьевич на постройке, вызов займет не меньше часа.

— Все-таки строите, — заметил Доможаков. Он спросил, когда выехала Домна Борисовна, сколько времени займет у нее дорога, поблагодарил Орешкова за справку, сказал, что вызывать Лутонина не надо, и повесил трубку.

У Орешкова осталось тяжелое недоумение от разговора. По краткому, несколько удивленному замечанию: «Все-таки строите», — было невозможно понять, одобряет или осуждает их Доможаков.

…Опять зазвонил телефон.

— Сеете? — послышался голос Рубцевича.

— Строим.

В ухо Павла Мироныча долго колотились угрозы: «Запрещаю! Сниму! Отдам под суд!» — перемешанные с треском, визгом, шипом и кваканьем телефонного аппарата-заики, будто старались перешуметь один другого лягушка, дергач и примус.

Орешков молча слушал и обдумывал, как отозваться. За ним была слава чудака, он решил воспользоваться ею и, когда Рубцевич выдохся, сказал, извиняясь:

— Ничего не понял. Повторите. Я ведь глуповат малость.

— Глуховат или глуповат?

— И то и то.

Рубцевич в бешенстве бросил трубку: весь его залп пролетел мимо.

…Постучали в дверь.

«Ну, еще… Подбрасывают угольков, не скупятся», — подумал Орешков, елозя в кресле, точно и впрямь оно было горячим.

Вошел Ионыч, сделал глубокий, поясной поклон, торжественно положил на стол четвертушку бумаги и сказал:

— Павел Мироныч, будь другом, отпусти меня на покой.

— Что так?

— Не в мои годы цыганить. Теперь и цыганы на одном месте сидят.

— Тебя никто не понуждает цыганить. Сиди.

— Как не понуждают… О прошлый год в какой губернии зимовали? В чужой.

— Ты не зимовал ведь.

— Нынче, сказывают, всех погонят за Енисей.

— Кто сказывает?

— Да с кем ни поговори. Сама Домна Борисовна толковала вчера на собрании.

— Э-э… Ты не понял. Будь покоен: ни в какую чужую губернию не поедешь. — Орешков заговорил об оросительных каналах, поливных посевах, покосах.

— Вот-вот, слышал, — вторил Ионыч, потом сделал шаг ближе и сообщил таинственно: — За это и погонят всех: кого на Енисей, кого совсем по шапке, на божью волю.

— Чушь! — вскипел Орешков. — Кто разводит это?

— Сам вижу, куда клонится дело. Степан-то Прокофьевич слетел.

Орешков усадил Ионыча рядом с собой. Пошел долгий, трудный разговор. В голове старика разрослась такая «дебря», такая смесь правды и выдумки, что никак не разделишь их, выбрасывай хоть подряд.

Ионыч порой соглашался:

— Вот оно как, — но намерения уйти на покой все-таки не оставил: — Надежней будет, без промашки. Это уже не работа, когда нет спокойствия. И довольно мне надсаждаться, я давно пензион получаю.

День ушел. В поселке зашумели машины, телеги, развозившие строителей по домам. Вот на той же колымажке подъехал Лутонин.

Нина Григорьевна выбежала на улицу. Она встречала его так, будто он уезжал навсегда и вернулся только благодаря редкой удаче. И в самом деле было почти так.

Двадцать лет Лутонины прожили вместе. За это время случались у них размолвки, не раз Степан Прокофьевич уезжал в дальние командировки, четыре года пробыл на фронте. И никогда любовь и дружба между ними не подвергались такой опасности, как вчера. Но гроза прошла мимо. И к ним будто вернулись те незабываемые дни, когда венчал их вольный тополь детства.

…Явился Орешков с докладом: он считал директором по-прежнему Степана Прокофьевича, а себя «громоотводом». Показал заявления, передал разговоры.

Пошли в столовую ужинать. Хотя Нина Григорьевна, вернувшись из детского сада, тотчас начала водворять собранное и сдернутое накануне на прежние места, но привести квартиру в полный порядок все-таки не успела.

— Затеяла переторжку, — сказал Степан Прокофьевич в объяснение Орешкову, почему в комнатах разгром.

— Говори правду: собиралась уезжать, — поправила его Нина Григорьевна, мстя себе за это намерение: даже у зубоскала Хихибалки нашлось достаточно ума правильно понять Степана Прокофьевича и бережно отнестись к нему, а вот она чуть было не оставила его — друга, мужа — одного переживать этот трудный момент.

Затем перевела разговор на то, почему так сильно привлекает людей Хакассия. Вот Павел Мироныч живет пятнадцать лет и не собирается уезжать; кажется, навсегда осела Домна Борисовна; не желает расставаться и Степан Прокофьевич.

— Не все оседают, далеко не все. Здесь большая текучка, — заметил Орешков. — Меня кони схватили за сердце.

— Значит, вам безразлично, где ни жить, лишь бы были кони? — спросила Нина Григорьевна. — Здесь вы случайно?

— Да нет, и место нравится, но тем же: очень уж конное, — Орешков сделал. рукой волнистое движение. — Холмы, низинки, курганы. На равнине, на столешнице конь совсем не тот — и развивается хуже, и нет той картинности, как здесь: на холм, с холма — не бежит, а ныряет и всплывает, летит. А что вас?

— В том и дело, оттого и спрашиваю, что не понимаю, не вижу здешних красот.

— А вас? — Орешков кивнул Степану Прокофьевичу.

— Тоска. Не моя, а степная тоска. Я вижу ее, как у человека. Ждет степь, давно ждет работников. Это меня прежде всего захватило. Потом досада: столько земли лежмя лежит, холостеет без колоска, без кустика и не год, не два, а тысячи лет. Потом закипело во мне: перевернуть бы ее поглубже, трактором, засеять, засадить, заполнить скотом. Довольно грустить вдовушкой. Цвети, красуйся!

Разговор оборвался. Все глубоко задумались. После ужина Орешков заторопился в конюшни. С отъездом Домны Борисовны они целиком легли на его плечи.

Лутонины, провожая, вышли с ним на крылечко и остановились, оглядывая поселок, котловины, холмы небо. На строительной площадке снова горели костры с низеньким пламенем и большими дымными хвостами. При свете костров молодежь продолжала копать землю. В распадках среди далеких холмов синий вечерний мрак казался бездонными озерами.

«Да-а… стукнуло меня здесь по сердцу, — мысленно продолжал Степан Прокофьевич прерванный разговор за ужином. — Все стало по-другому: земля будто шире, небо выше».

— Дети, дети, становитесь быстрей! С собой ничего не надо, — уже раз третий повторяла Нина Григорьевна.

Но ребятишки продолжали толпиться и осаждать ее расспросами:

— Тетя Нина, мы куда?

— Что будем делать?

— Кто пойдет впереди?

— Можно взять мяч?

— А танк?

— А пароход?

— С собой ничего, я уже взяла что нужно. Сегодня мы будем искать парк.

Ребятишки пытались заглядывать в корзинку, в которой, уходя играть на волю, носили игрушки; теперь в ней лежали какие-то колышки, заостренные с одного конца.

И опять вопросы:

— Что это? Будем играть ими?

Трудное дело построения шестилетних все-таки было закончено, и вереница детских пар двинулась на луговину, где был когда-то парк. Там, в разных местах, Нина Григорьевна вбила загодя с десяток таких же аккуратных белых колышков, какие лежали у нее в корзинке. Теперь, подведя ребятишек к одному из них, она спросила:

— Дети, вы видали березу?

— Знаем! — зашумели в один голос.

Но из дальнейшего разговора выяснилось, что многие знали только березовые дрова, а живого дерева, леса не видывали.

— Вот смотрите, — Нина Григорьевна показала на отмеченную колышком маленькую, едва возвышавшуюся над травой березку.

Ее долго разглядывали, крепко запомнили, что листья у нее сердечком и по краям у них зазубринки. Потом перешли к другому колышку, где рос кленик, и тоже запомнили, что листья у него, как гусиные лапки. Затем посмотрели тополь.

— А теперь поищем другие. Здесь много березок, тополей, клеников, — сказала Нина Григорьевна и направила ребятишек вдоль бывших когда-то аллей.

Скоро послышались радостные выкрики:

— Тетя Нина, я нашел тополь.

— А я березку.

— И я…

Сначала дети принимали за деревца сходные с ними травы, но постепенно ошибок становилось все меньше и меньше. Близ каждого деревца Нина Григорьевна вбивала колышек.

Толпившиеся у колодца водоноски и другие люди, которые в ту пору проходили мимо парка, заинтересовались:

— Чем это заняты наши ребята? Игра — не игра. — По виду было похоже на сбор ягод, по шуму и веселью — на игру. И пошли посмотреть.

Ребятишки, увидев своих, побежали им навстречу, окружили, зашумели:

— Я нашел, мы нашли! — Затем повели от деревца к деревцу, гордые и счастливые, как истые открыватели.

И вот бывает же так: у людей, допустивших гибель пятилетнего парка, вдруг появилась горячая тревога за судьбу хилых однолетних побегов: надо разыскать и отметить все, надо полить, надо как-то уберечь от коз.

Не раздумывая долго, Хызырка вернулась к колодцу и принесла два ведра воды. Глядя на нее, пошли за водой и другие.

Все найденные деревца были щедро политы.

Ребятишки продолжали поиски. Скоро у Нины Григорьевны не осталось колышков. Взрослые задумались, где достать их: проще всего набрать из хвороста, заготовленного для топки, но хотелось беленьких, прямых, одинаковых, как у Нины Григорьевны. Она сделала свои из разбитого ящика. Тут же нашлись охотники и побежали в магазин сельпо узнать, нет ли ненужных ящиков. Оставалось сделать кому-то колышки. Вспомнили про Ионыча: все равно сидеть ему на своей скамейке, пускай тюкает.

Ионыч прочитал хлопотунам сердитую проповедь: где были раньше, что думали, когда сводили парк? При таком народе колышки верней всего уйдут по той же дороге — в печку. Но работать все-таки согласился: если это для малых детей, для живой травки…

Время, назначеннное на прогулку, истекло, и Нина Григорьевна увела ребятишек обратно в детский сад. Осмотрена была только часть парка, и то найдено больше полусотни молодых березок, кленов, тополей.

Вечером, возвращаясь с пастьбы, лохматый пестрый козел-дервиш решил хватнуть чего-нибудь на верхосытку и завернул в парк, но не успел и склонить головы, как из ближайших домов сразу выскочило несколько человек: кто с криком, кто с камнем. Дервиш еле унес свои бока и ноги.

18

Дождя нет и нет. Всего только конец мая, а трава по холмам уже засохла и рассыпается под копытами в пыль, большими черными плешинами проступила голая земля. Кони рвутся в котловины, которые сберегаются на будущее; если стравить их до времени, а засуха затянется — будет голод и падеж. Надо снова осмотреть пастбища и распределить их по-другому.

Урсанах заказывает Тойзе подорожники:

— Поеду дня на три, вместе с Аннычах.

Работы в косяках стало меньше — кобылицы почти все ожеребились, подружились между собой, с косячными жеребцами, — и три дня бригада вполне может обойтись с одним старшим табунщиком. Урсанаху же необходим расторопный помощник.

— Его возьмем? — спрашивает Аннычах про Конгарова. Он настолько вошел в жизнь Кучендаевых, что в глаза его зовут по имени, а за глаза говорят «он», и всем понятно, о ком идет речь.

Урсанах согласен:

— Пускай едет, мне не помеха.

Конгаров на работе. Но девушка решает за него и просит готовить подорожники на троих.

— У меня нет такой большой квашни, — говорит Тойза.

— Заводи в двух.

— И муки столько нету, — добавляет Тойза.

Аннычах тут же берется за жерновцы. Нехотя, с ворчней и вздохами, старуха начинает заводить тесто. Ей не нравится, что Аннычах тянет в поездку Конгарова. Увидит их Эпчелей — и для Тойзы снова неприятный разговор: «Почему моя невеста ездит с чужим человеком? Ты мать. Не распускай. А не можешь держать — отдавай поскорей за меня. Я буду сам держать». Он зудил уже об этом.

— Конгаров, Конгаров… — продолжает ворчать старуха. — Ты сперва узнай, поедет ли. Однако давно уж ты надоела ему, он только и ждет, как бы отдохнуть от тебя. Брось жерновцы, напрасно трудишься.

Но девушка продолжает молоть. Она уверена, что Конгаров поедет, а все эти «надоела, не приставай» мать говорит по привычке поворчать.

Не добившись своего обходным путем, Тойза говорит прямо:

— Поедет он — тогда ты останешься дома. Вместе нехорошо, нельзя.

Это вот новость! Аннычах остановила жерновцы.

— Почему нехорошо?

— Ты не просто девушка, ты невеста. Жениху неприятно, когда ты много разговариваешь, смеешься с чужим человеком.

— Он думает считать мои слова, мой смех — тогда пускай ищет другую невесту.

И девушка, строптиво закусив губу, вновь быстрей прежнего начала крутить жерновцы. Такой поворот дела был неожидан для Тойзы, и она начала убеждать дочь, что Эпчелей не говорил ничего, это все она сама придумала.

И потом, управившись с одной квашенкой, завела другую.

Ехали близ гряды холмов. Поглядывая на бурые, опаленные солнцем склоны, Урсанах вспоминал голодные годы.

— Помню одну зиму. Идет табун, не гуртом уже, а длинно, как аркан, вытянулся. Идет, головы вниз. Копытить не может, ноги в коленках дрыг-дрыг. То один конь остановился, то другой поднимет голову и заржет: прощай, мол, братцы, больше не могу. А из табуна в ответ ни-че-го… Все смерть чуют и свой дых берегут. Поржет конь и на коленки, а голову в снег. Иной так и замерзнет, иной перевернется на бок, поудобней. Байские кони — и все равно жалко до слез. А вот если теперь начнется такое… — Урсанах прикрывает глаза ладонью, поднимает лицо к бело-желтому солнцу и говорит ему с упреком: — Чего стараешься? — и сильней нахлобучивает войлочную шляпу: он не желает глядеть на такое безжалостное солнце.

День с ветром, но ветер только усиливает полыхание полуденного зноя, и когда он, налетающий порывами, вихрями, коснется лица, руки, — это вроде того, что стоишь у костра — и вдруг лизнет взметнувшееся неожиданно пламя.

Лениво, сонно поднимаются вспугнутые птицы и без всякой боязни, едва отлетев, снова опускаются в тень от холмов и курганов. Рады этому тяжелому зною лишь всякие мошки да бабочки. От мельканья белых, желтых, пестрых бабочек у путников рябит в глазах; мошки увязались еще от дома целой тучей и не отстают, и до того нахальны, что люди устали от них отмахиваться.

Гряду холмов глубоко разрезал крутобокий овраг. По каменистому дну его медленно пробирается худосочный, изнемогший в борьбе с засухой ручей. Местами он еле-еле прикрывает гальку, местами образовал омутки и почти совсем остановился, будто отдохнуть от трудного извилистого пути. По влажным берегам этих омутков высокая трава и цветы с крупными сочными листьями. Весь этот ручей — где узенькая струйка, а где круглый омуток — похож на нитку бус из светлого камня на темно-бурой шее великана холма.

Без сговора, сам собой, получился привал. Кони припали к одному омутку, люди к другому, потом кони с громким хрупом начали есть траву на своей луговине, а путники растянулись на своей отдыхать. Нюхая душистый лист дикой мяты, Урсанах говорил:

— Иной год вся степь, как этот лист: ступит конь — из травы сок брызнет; кобылицам можно по двойне рожать — добра на всех хватит. А иной год… Нынче, однако, будет худо.

Раздался тот особый рокот гальки, когда ее сильно потревожат. Урсанах поднял над травой голову, затем вскочил и закричал, размахивая шляпой:

— Пошли назад! Быстро-быстро! Лентяи… дармоеды… лежебоки!..

По галечному дну ручья от одной луговинки к другой пробирался табун. Сзади ехал табунщик.

— Куда лезешь?.. Назад! — Урсанах сильней замахал шляпой.

Но табун и не думал поворачивать: в нем были рабочие безбоязненные лошади. Тогда Аннычах вскочила на коня и завернула табун кнутом.

— Не трожь! Мало тебе своих. Ишь размахалась!.. — зашумел на нее табунщик.

— Иди ко мне! — крикнул ему Урсанах и, пока тот пробирался по неудобному — извилистому и откосому — берегу ручья, ворчал: — Вот человек… И в седле ему лень работать — распустил коней на всю степь. Ты зачем здесь? — строго спросил он табунщика. — Кому говорили: держать коней на холмах?

Травянистые лощинки сберегались на будущее.

— Там ли съедят, здесь ли — тебе-то что? Вся трава конская.

— Иди к табуну, иди! — вдруг закричал старик. — Табун не будет ждать, когда дурак станет умным, затем быстро вскочил в седло и поехал. — Такому хоть камень на башке дроби — он все свое твердит: «А тебе что?» Кому же будет — что, если мне — ничто?

Он был уязвлен в свое самое дорогое. Больше двадцати лет работает на конном заводе, можно сказать: с него и началось это дело. В гражданскую войну от табунов почти ничего не осталось: много коней перебили, много угнали и спрятали в горах баи, порезали и съели бандиты, а другие разбрелись по степи и устроились сами по себе, без людей.

Вот наконец крепко установилась одна власть — советская. Приглашают Урсанаха в город на съезд бывших батраков-табунщиков, спрашивают: «А ты, папаша, что поделываешь?» — «Жду, когда позовут табунить». — «Так не годится. Теперь ждать — значит худа дождаться. Теперь мы сами хозяева, надо без указки приниматься за дело: арканы в руки, сами по седлам и айда в степь, в горы собирать бесхозяйные табуны!» Так и сделали.

— Я гонял целое лето. Столько раз бросал аркан… — Урсанах вздыхает. — Так рука заболела, думал, совсем отсохнет.

Набрали три табуна, назвали их — Государственный конный завод. Урсанаха назначили старшим смотрителем. С той поры работает он без смены. Многие тысячи коней выросли под его присмотром. Теперь везде: в армии — под седлом и в обозе, в колхозах — на пашне, во всех городах, где есть ипподромы, знают хакасского коня. Много наград и похвал получил Урсанах за свою работу, все хвалят и выхоженных им скакунов.

И вдруг ему толкуют: «Не все ли равно, где едят: вся трава конская».

— Вот допусти такого человека к табунам, он, что ни год, падеж устроит.

Урсанах с дочерью осматривали холмы, распадки, много ли там травы; Конгаров тем временем искал «писаницы», фотографировал курганы и отдельные, интересные чем-либо плиты.

К вечеру забрались в самый дальний угол конно-заводских пастбищ, за Каменную гриву. Оказалось, что эта гряда холмов, высокая, как стена до неба, если глядеть на нее от Белого озера, — всего лишь маленький отпрыск больших гор. Котловины тут были тесней, с крутыми бортами, травянистые местечки лежали небольшими пятнами среди голых осыпей и скал. Островками стоял лес: березы, сосны, лиственницы. Приволье больше для медведей, волков и горных коз, чем для табунов.

Сюда не гоняли ни маток, ни молодняк, а только взрослых жеребцов. На каждом шагу подстерегало их жадное зверье: корму один хваток — здесь, другой — там. Зато жеребцы выносили отсюда неустанное сердце, огненный нрав, тигриную храбрость, тело, как сталь, копыта — кремень.

Где-то в этих горах бродил Эпчелей с табуном жеребцов по четвертому году, отобранных под седло командному составу армии.

— Эп-че-ле-ей! Эп-че-ле-ей! — кричала Аннычах.

— Не надрывайся, — говорил ей отец. — Найдем так.

Но ей нравилось, как далеко и звонко катился этот зов, как одна за другой откликаются на него горы, скалы: «Эй, лей!»

— Вот какая честь Эпчелею, — смеялась Аннычах, — и там зовут, и там, и там. И всё — девушки.

Наконец откуда-то с высоты ответили:

— О-го-го-го-о-о!..

Эпчелей спускался с горы. Она была высокая, крутая, где скалистая, где гладкая, где рассечена трещинами. Конь делал резкие повороты, скользил, прыгал, и со стороны глядеть было страшно, а наездник погонял еще. Конгаров удивлялся, Аннычах дрожала от зависти, Урсанах хвалил:

— Железный человек. И конь весь в него.

— Здравствуй! Здравствуй! — Эпчелей каждому отдельно кивнул бритой загорелой головой. — Куда поехали?

— К тебе в гости. — Урсанах показал на гору. — Что там искал?

— Козлишки есть.

Редкий наездник, охотник, силач, смельчак Эпчелей ко многому относился свысока, в его речи постоянно мелькали уменьшительные, пренебрежительные слова: козлишки, волчишки, баранчук, жеребчук.

— А почему не убил? Чем угощать нас будешь? — Аннычах сделала обиженное лицо и плаксивый голос. — Я хочу коз-ля-тин-ки, коз-ля-я-тин-ки-и…

Эпчелей погладил девушку по плечу:

— Угощу другим. Козлюки жесткие.

— А чем? — допытывалась она.

— Най-дем.

— Искать еще будешь… Отец, поедем назад. Здесь мы умрем с голоду. — И Аннычах сделала вид, что заворачивает коня. А Эпчелей взял его под уздцы и повел за собой. Аннычах дергала повод, конь вертел головой, но разве вырвешься от Эпчелея! — Ах, так? Тогда я… — девушка шутливо занесла над Эпчелеем плетку.

— Вот гость пошел… Ну, что сделаешь? — он повернул к ней спину. — Вот гость… — потом, изловчившись, обхватил девушку поперек и пересадил к себе. — Теперь не уйдешь, теперь ты у меня крепко в гостях.

Возня, смех… и так подъехали к стану, в котором жил Эпчелей. Стан обычной конической формы, но сложен не из дерна, как делают в степи, а из каменных плит. Эпчелей отвернул плиту, заменяющую дверь, и пригласил гостей войти. Если снаружи стан напоминал случайную груду необделанных камней, то внутри — склад всяких шкур: медвежьих, волчьих, козлиных, лисьих, заячьих. Они лежали на полу, висели на стенах, из них была и постель. Невыделанные, а только засушенные, во многих местах опаленные и прокопченные от очага, они остро воняли застарелым жиром, дымом и горелой шерстью. Освещался стан через вход и дыру в потолке.

Гости занялись осмотром шкур. Хозяин подправлял на оселке свой охотничий нож, время от времени пробуя лезвие пальцем, и наблюдал, что понравится гостям, чтобы потом сделать подарки. Наточив нож, он объявил:

— Скоро кушать будем, — и вышел из стана. Немного погодя раздался его басистый хрипловатый зов: — Барь-барь-барь! Мэе… мэе… Барь-барь!

— Вот так скоро! — Аннычах глянула в пролет входа. Неподалеку пасся табунок овец, а перед ним стоял на четвереньках Эпчелей и старался подозвать какую-нибудь глупую. — Надо развязывать свою торбу, — сказала Аннычах. — Угощение будет только через неделю.

— Мэе… мэе… — усердствовал Эпчелей, показывая овцам пучок зеленой травы. Вот один баранчик отозвался, сделал шаг навстречу, и Эпчелей осторожно подвинулся к нему. Баранчик был в курчавой темно-серой шубке, судя по рожкам и доверчивой, безмятежной повадке — до сожаления молодой и глупый.

Аннычах решила спасти его, и когда он ступил еще шаг, она выскочила из стана, захлопала ладошками:

— Кыш! Кыш!

Но уже поздно: Эпчелей сделал большой волчий прыжок, схватил баранчика за голову и поднял так, что тот повис, затем ударом ножа перехватил ему натянутое горло. Он хотел поскорей накормить гостей и, не дожидаясь, когда у баранчика затихнут судороги, отрезал ему ноги по колени, надпорол кожу и сдернул одним махом, как чулок.

Аннычах, резко отстранив Конгарова, который загораживал вход, вернулась в стан. С детства привыкла она видеть, как режут скот, случалось даже помогать, но в том, как расправился с баранчиком Эпчелей, в его быстроте и ловкости показалось ей что-то звериное.

— Что случилось? — спросил отец.

— Мутит.

— Это от голоду. — Урсанаху тоже давно хотелось есть. — А мы не станем дожидаться Эпчелея, немножко закусим. Пока он то да се — снова проголодаемся. — И старик достал из походной сумы домашнюю еду.

Выпотрошив баранчика, Эпчелей крикнул:

— Аннычах, иди помоги мне! Как будем — варить, жарить?

— Как хочешь. Мне ничего не надо, я сыта. Я ложусь спать.

— Сыта? Спать?.. — Эпчелей заглянул в стан и, видя, что Урсанах и Конгаров закусывают, а девушка развязывает узел с постелью, пробормотал озадаченно: — Никто не желает моего. Это хозяину обида.

— А ты жарь, вари, да побольше. Все съедим и еще попросим, — утешил его Урсанах.

Спать девушка не легла — в стане было душно — и ушла в горы. Закусив, Конгаров тоже ушел. Урсанах с Эпчелеем сидели возле стана, у костра, и разговаривали о делах.

— Трава-то здесь как… прокормит, если перегоним недели на две с полдесятка табунов?

— Не жалей ног — трава будет. Здесь не степь: вытянул шею — и трава. Здесь бегать надо, — хмуро отвечал Эпчелей, досадуя в душе на Урсанаха, что заказал ненужный ужин: «Сиди вот тут над ним, а там гуляет Аннычах, может быть, меня ждет».

— Захотят есть — побегут. Хуже, когда и бегать рад, да искать нечего, — рассуждал Урсанах, сопя трубкой. — В степи к этому подходит. Завтра поедем глядеть траву.

— Я каждый день вижу — есть.

— Сам поглядеть хочу.

«Тогда и говорить не к чему!» — досадуя больше, подумал Эпчелей. Ненужная возня с костром и ужином, ненужный разговор, а там в горах — Аннычах и этот чужой человек. Он резко встал и гаркнул во всю грудь:

— Ан-ны-ча-ах!

Немало зверей и птиц всполошилось от раскатов этого зова; слышала его и Аннычах, но не ответила.

— Не пропадет твоя Аннычах, — сказал Урсанах, набивая новую трубку. Он-то знал ее: ночь, да не такая — ни звезды, черна, как медвежья шкура, — либо гроза, молния, гром, либо буран, а девушка все равно седлает копя и в степь. И пускай: в степи живет, ко всему привыкать надо.

В это время Аннычах повстречалась с Конгаровым.

— Что они там делают? — спросила она.

— Сидят у костра.

— А мы разведем свой. Спички есть?

— Всегда.

— Но дров нету, — сказала она, оглядывая поляну с редкими старыми соснами, где не было ни валежника, ни кустарника.

— Звоночками.

— Чем? — она не слыхивала о таких дровах.

— Вот, — Конгаров поднял два небольших гладеньких сучочка, на которых обгнила кора, но сами они были еще крепкими, и ударил одним о другой: раздался глуховатый, но приятный звук, похожий на звон.

Как во всяком лесу, и здесь таких сучочков-звоночков, почему-то отмерших, сбитых бурями, оказалось много. Вскоре с веселым на разные голоса треском и почти бездымно горел костер. Слушая этот треск и позвякивая двумя сучочками, Аннычах радовалась:

— И верно, звоночки. И горят, будто играют.

Солнце уже давно село. При свете костра Конгаров делал записи.

— Ан-ны-ча-ах! — вновь прокатилось по горам.

Конгаров хотел отозваться, но девушка строго приподняла один из звоночков:

— Зовет ужинать. Я не хочу. Ты иди.

Он тоже не хотел.

— Ан-ны-ча-ах! — надрывался Эпчелей. «Ах! Ах-ха-хах!» — долгим хохотом отзывались горы. Он наконец убедился, что кричит бесполезно: «Либо ушла далеко, не слышит, либо… зачем Эпчелей, когда есть другой? Кричи — им только веселей будет: вот, скажут, дурак — перебудил все горы, а мы рядом».

Когда зов прекратился, Аннычах спросила Конгарова:

— Тебе нравится Эпчелей?

Конгаров подумал, что девушка, наверно, спрашивает между прочим, и ответил:

— Не знаю, — и в свою очередь спросил, тоже между прочим, зацепившись за слово: — А тебе нравится?

— Да, — неуверенно ответила она. До этой поездки она целиком находилась под влиянием матери, внушавшей, что Эпчелей — необыкновенный человек. А теперь… будто и нет ничего порочащего — не все ли равно, как зарезать баранчика, — но в то же время на Эпчелея легла какая-то тень. И девушке захотелось узнать, что думают про него другие люди.

Конгаров неопределенно промычал:

— Н-да-а. Человек… — и продолжал свои записи.

У другого костра шел разговор про Конгарова. Эпчелей расспрашивал, что делает он, долго ли собирается жить на Белом. Урсанах рассказывал:

— Голова-человек. Посмотрит на курган и растолкует все, как по книжке: кто лежит в нем, когда жил, чем занимался, что пил-ел. Хорошо, тихо живет.

«С тобой-то он тихо, молчит. А что твоей дочке нашептывает, хотел бы я послушать», — раздумывал Эпчелей.

От этих дум и рассказов старика ему наконец стало невмоготу; наскоро проглотив кусок баранины, он заседлал коня и уехал разыскивать Аннычах. Когда, сделав большой опасный круг по горам в темноте, он вернулся к своему стану, все гости были там и уже спали. Рано утром они уехали обратно в степь.

19

Наконец вернулся нетерпеливо ожидаемый всеми директорский «газик». Из него вышли Доможаков, Домна Борисовна, Дробин и Застреха.

Доможаков приехал с поручением от обкома партии разобраться на месте в делах конного завода, Застреха и Дробин — по его приглашению как представители заинтересованных организаций.

Домна Борисовна ушла в контору сделать кое-какие распоряжения. Гости в ожидании ее стояли около машины, оглядывая поселок. Доможаков и Дробин не бывали здесь, и Застреха, кивая на домики, называл, что в каком: детский сад, школа, клуб.

От конюшни к машине через луговину спешила какая-то толстуха. Что-то, может быть непомерная полнота, мешало ей шагать соответственно своему росту, и она семенила мелкой, детской дробью. Когда Домна Борисовна вышла из конторы, Застреха спросил ее:

— У вас на заводе появилась новая прекрасная дама?

— Скоро же забыли вы Павла Мироныча!

Застреха долго хохотал, потом крикнул уже почти подошедшему зоотехнику:

— С вас следует в мою пользу.

— За что?

— Я принял вас за прекрасную даму.

— Старо. Этак меня принимают каждый день по нескольку раз.

— Павел Мироныч, снимайте халат, — сказала Домна Борисовна.

— Сниму, сниму. Не зажилю, — пробормотал он, отпыхиваясь.

— Ох, не доверяй волку стадо, а вам халат!

И оба понимающе рассмеялись.

В костюме, в пальто Орешков при своей тучности чувствовал себя стеснительно, дома носил всегда халат и по этой привычке частенько попадал в забавные положения: то в пестром домашнем халате явится на службу, то унесет халат из ветеринарки, а по дороге догонят: «Снимайте!» Кругом смех: «С Орешкова опять сдирают халат».

— Наш директор! — представила его Домна Борисовна.

— А где тот, прежний? — спросил Доможаков.

— На постройке. Сейчас за ним съездят.

— Не надо. Зачем гонять человека попусту. Я предлагаю самим пойти на постройку, оттуда начать нашу работу.

Поехали на машине: строительство велось на последнем участке, километрах в трех от поселка. Степан Прокофьевич, стоя в канаве спиной к пришедшим, выбрасывал наверх землю.

— Спорины;´ в деле! — весело сказал Доможаков и, когда Лутонин обернулся, подал ему руку. — Здравствуйте! — и потянул к себе: — Прошу на-гора!

Перездоровавшись со всеми, Степан Прокофьевич начал вытирать рукавом лицо: носовые платки были малы для землекопского пота. Видя, что он продолжает левой рукой держать лопату, Доможаков взял ее и передал Хихибалке, тоже выбравшемуся из канавы, и спросил его, кивая на Лутонина:

— Доволен своим соседом?

— Вполне. Хороший землекоп. Мы с ним один в один, что батька, что поп.

— Какой руки?

— Самой веселой.

— Как это?

— Все на нашу канаву приходят отводить душу.

Хихибалка, сообразив, что приехала комиссия, а этот, такой не начальственный хакас — одет в посредственный синий костюмчик, портфеля нет, глядит и говорит не важничая, — все-таки главный над всеми, спросил:

— Разрешите узнать, с кем беседую?

— Из области. Доможаков. — И спросил в свою очередь: — А вы?

— Конюх. На данном этапе землекоп, по прозванию Хихибалка.

— А по имени?

— Зачем вам обременять себя моими святцами? Хихибалка — и довольно, везде так прославлен. — Но все же назвался: — Захар Антоныч Соловушкин.

— Будем знакомы. — Затем Доможаков повернулся к Лутонину, который привел уже себя в порядок: — Готовы? Ну, показывайте ваши чудеса!

— Откуда начинать?

— Как вам угодно.

— Начнем с пруда, — решил Степан Прокофьевич, — и пойдем за водой.

В два приема «газик» перекинул всю комиссию на плотину. Пруд был еще невелик и мутен: прибывая, вода смывала с берегов разворошенную недавней копкой, неокрепшую землю; многие возвышенные места еще стояли островами, но везде — по берегам, в воде, на островах — уже бойко шла жизнь. Плавали стада гусей, уток; завидуя им, учились плавать ребятишки, — прежде, на мелководной Биже, нельзя было научиться этому; натешившись в воде, они то зарывались в теплый береговой песок, то взбирались на самодельный плот и курсировали между островами. У берегов были уже пристроены мостки, и хозяйки полоскали с них белье.

Степан Прокофьевич рассказывал: когда будет закончена плотина, пруд вместит полтора миллиона кубометров воды, зеркало его разольется на тридцать два гектара, все острова потонут.

— Жаль, — перебил его Доможаков. — Пруд без единого островка — неинтересно.

— Можно сделать, — сказал Миша Коков, приглашенный, как производитель работ, для всяких справок, повернулся к другому холмистому берегу и объяснил: — За холмами котловина. Перемычка между ней и прудом небольшая, пробить не трудно. Если эту котловину залить, из холмов получится целый архипелаг островов с красивыми проливчиками, бухточками, мысками.

— Соблазнительно, — заметил Орешков.

— Да, если бы у вас был курорт, а не совхоз, — отозвался Коков. — Котловина большая, зеркало пруда станет шире, испарение сильно увеличится. Меньше воды на полив. Выигрыш в красоте, проигрыш в хлебе.

— Тогда отставить острова! — Доможаков резко мотнул головой, будто стряхивая что-то. — Продолжайте, товарищ Лутонин!

Степан Прокофьевич назвал размеры плотины, сказал, что можно поставить гидростанцию и мельницу. Но это в будущем: сооружения дорогие. А вот тракторист Хрунов предлагает сделать установку для подачи воды в поселок: есть такие насосы, которые приводятся в действие водой и сами качают воду.

— Почему не поставите? — спросил Анатолий Семенович. — Уже качали бы. Насосы дешевые, знаю их.

— Вы хотите совсем закопать человека? Насосы не запланированы, денег на них нет. Взять из другой статьи… За эти дела он уже стоит по пояс в земле, роет канавы, — вместо Степана Прокофьевича ответил Дробину Доможаков таким голосом и с таким выражением лица, что невозможно было понять: за планы ли он, хотя они и без насосов, или за насосы, пусть их нет в плане.

Вполне законченный магистральный канал был полон неподвижно стоявшей воды; ее налили поить древонасаждения по берегам, чтобы надежней приживались, быстрей росли и ярче зеленели. И деревья почти не заметили своего переселения, лишь кое-где висел болеющий, повялый листок.

Вернулись в Главный стан.

Доможаков и Дробин с недоумением оглядывали широкую пустую луговину, разделяющую поселок надвое: похоже, что она тут — самое главное, а все остальное: дома, конюшни, гараж… стоят ради нее.

— Кто оригинальничал здесь? — спросил Доможаков. — Закатил в самую середину поселка футбольное поле.

— Это я; парк, — сказал Орешков.

— Парк?.. — Доможаков от удивления остановился. — Первый раз вижу такой. Вернее, не вижу. Новый фокус — парк-невидимка, — и начал расспрашивать: велик ли был, в каком возрасте, какие деревья.

— Три гектара, несколько тысяч деревьев. Аллея березовая, кленовая, тополевая. Поднялись уже изрядно, выше человека. Я уже выходил посидеть в тени, — рассказывал Орешков. — И когда сводили парк… каждый удар топором, как сюда… — Он показал себе на сердце.

— Срубили? — спросил Доможаков, уточняя неопределенное «сводили».

— Срубили и сожгли. — Орешков мотнул головой, будто ее тоже надрубили и она падает.

— Главное, загубили козы. А потом, когда все засохло, естественно, срубили, — скороговоркой бормотнул Застреха.

— Срубили. Коз для отговорки припутали. Что могут козы, когда не захотят люди? Сажали, холили и вдруг сами же вырубили! — Орешков раскинул руки, вжал в плечи голову, весь обратился в недоуменный вопрос: как понять? Объясните!

— Н-нда-а… — отозвался Доможаков в том смысле, что озадачен не меньше.

— Бывает, — буркнул Застреха.

— Бывать — бывает… но по-разному. У вас как получилось? Когда?

Доможаков и Дробин повернулись к Застрехе, который, сумрачно склонив голову, внимательно разглядывал свой новенький желтый портфель, точно видел его впервые.

Для Застрехи парк исчез незаметно и не больно. В парке он не отдыхал, не гулял, не знал его прохлады и тени в знойные дни хакасского августа, не слушал его детского лепета — увидел впервые поздней осенью уже безлистым.

Застреха много лет работал в межобластном тресте инспектором по коневодству. В конце войны ему поручили сделать ревизию Белозерского конного завода. Положение там было трудное: лучшие люди, кони, машины, телеги, сани, упряжь отданы были фронту; работали старики, неопытные женщины и слабосильные подростки; не хватало кормов; конюшни, кошары, базы нуждались в ремонте; почуяв, что охрана стала слабей, обнаглели волки, редкий месяц проходил без акта: зарезан жеребенок, унесен баран.

Директором конного завода был Головин, человек энергичный, толковый, но больной туберкулезом. Как раз во время ревизии ему стало хуже. Его отпустили на лечение, а Застреху назначили директором завода — благо он только что делал ревизию и написал для него подробную инструкцию в сорок три пункта.

Какая же неодолимая бездна оказалась между сочинением инструкции и претворением ее в жизнь! Чтобы написать: «В месячный срок полностью завезти корма, сделать ремонт, путем систематических облав обезопасить поголовье от нападения волков», потребовалось только один раз обмакнуть перо в чернила.

А претворить в жизнь!..

Свою работу на заводе Застреха начал с того, что приказал запрячь пару самых резвых бегунцов в самый крепкий тарантас — «газик» был получен после войны, — положить в него мешок овса, кучеру одеться потеплей и запастись едой. Немного погодя тарантас бодро, звонко, как молодой весенний гром, рокотнул на кругляковом мосту через Биже.

Спустя дней пять тарантас вернулся. На мосту он долго торкал колесами, будто пересчитывая и запоминая каждый кругляк. Когда он вполз в улицу, там не скоро узнали, кто едет: тарантас, седок, кучер, оба жеребца — соловый и рыжий — были отделаны под один темно-каштановый цвет хакасских дорог. У неугомонных еще недавно бегунцов теперь подгибались ноги. На другой день тарантас, запряженный свежей парой, снова рокотнул через Биже.

Больше месяца провел Застреха в разъездах, вербуя рабочих, добывая корма и строительные материалы, организуя облавы на волков. Все это время дули леденящие ветры, шаманили пыльные и снежные вихри. Порой некуда было спрятаться на ночь, нечем развести костер, согреть чай. А рабочих все равно не хватает, ремонт не закончен, волки продолжают свое кровавое дело. Кроме того, каждый день приносит новые заботы.

Вот Орешков заговорил о парке, о дровах. Застреха слушал и тут же забывал, даже не пытаясь вдумываться, чего хотят от него, и только досадуя, как не поймут, что он уже «полон, сколько ни лей, больше не вольешь — уйдет через край». Когда парк исчез, Застреха принял это как закономерность: кочевники сделали свое дело. И чего так убиваются Орешков и Домна Борисовна: «парк, парк»… Годом раньше, годом поздней, а все равно погиб бы. Разве может уцелеть парк, если он, кроме них, никому не нужен?

«Вот как повернулся окаянный парк», — с досадой думал Застреха, все глядя на свой портфель. Он понял, что на лошадниках да на степняках не отыграешься. Скажут: «Головин при тех же лошадниках сумел насадить, вырастить».

И Застреха проскандировал:

— Жили на пре-де-ле. Война. Она ведь и для нас была. Недостаток рабочей силы, транспорта. Если завозить дрова — значит оставить завод без кормов, обрекать на гибель поголовье.

Доможаков глянул на поселок, определил чохом все его дымы в сотню:

— И дровишек-то надо вам — тьфу! Кони свои. И жечь парк… Вы понимаете, что сделали? Парк — это же открытие, доказательство, что здесь может расти лес. И спалить… Черт знает что!

Орешков кивал: «Да-да, я согласен, черт знает что», — и чувствовал, как растет в нем тревога: а все ли сделал он для спасения парка? Пусть сам не жег, не рубил, но не рано ли сдался, смирился?

Насупив лохматые брови, Анатолий Семенович постукивал концом своей палки о землю.

Домна Борисовна и Степан Прокофьевич молча переглядывались. Его интересовало, что сказали в обкоме. В ответ она щурилась: ничего, — и кивала на Доможакова: поручено ему.

— Вы, наверное, не представляете, каково было у нас положение, — сказал Застреха. — Любой «орел» вылетел бы в трубу.

— Сколько занимали вы комнат? — неожиданно спросил Доможаков.

— Четыре.

— И все топили?

— Понемножку.

— Чем же? Парком?

— Дровишки все-таки были кое-какие.

— И вы их себе, а другим парк. Так оно спокойней: я не я, и лошадь не моя. Перебраться в одну комнату не думали? — Доможаков, не получив ответа, круто повернулся, бросил через плечо в сторону Застрехи: — Для него тоже была война! — и быстро пошел.

Вскоре он сбавил шаг, приноровив его к медленной поступи Анатолия Семеновича, и заговорил о лесонасаждениях в степной Хакассии: где есть они, велики ли, как чувствуют себя? Недавно вернувшись из армии, он не успел еще узнать всех таких дел.

Дробин рассказал, что лесонасаждений немало по числу пунктов, но все они незначительны по площади. Большинство их находится в орошаемых местах, а если и на богаре, то их все-таки поливают. Эти чувствуют себя хорошо. Из чисто богарных, не поливаемых насаждений он может назвать только одну маленькую лесную полосу на Опытной станции. Поэтому загубленный коннозаводской парк — двойная утрата: и парк и объект для научных наблюдений.

— Слышите? — кивнул Застрехе Доможаков, потом обратился к Степану Прокофьевичу: — Вы на богаре не сажали лес?

— Нет. И не запланировано, и руки не дошли. Я думал осенью снова засадить этот парк и оградить поля, насколько бы хватило силы. Теперь сажать — не посохло бы.

— А вот он на что? — Доможаков кивнул на Дробина. — Спросите — скажет.

Анатолий Семенович не советовал увлекаться посадками на богаре: уже давно май, весна засушливая. На богаре нужно обязательно накопить побольше снегу и сажать, как только он сойдет.

У деревцов, отмеченных Ниной Григорьевной, Орешков сказал:

— Вот все, что осталось от парка.

— Ай-яй, какая грусть! — сокрушался Анатолий Семенович, переходя от деревца к деревцу. — Ну, когда же вы дождетесь их? Ставьте немедленно ваши насосы и сажайте настоящие деревья.

— Насосы не куплены еще.

— Ай-яй… Грусть, грусть.

— Вы, товарищ Аляксина, здесь были, когда тут занимались дровозаготовками в парке? — спросил Доможаков.

— Здесь.

— Кем работали?

— Конюхом и вела в школе зоологию.

— И спокойно глядели на заготовки?

В ответ Домна Борисовна только тяжело вздохнула.

20

Для Павла Мироныча и Домны Борисовны парк исчез совсем по-иному, чем для Застрехи, вернее сказать, он исчезал, умирал, истаивал. Видеть это было все равно что затяжную, мучительную смерть близкого человека.

На конном заводе всегда было трудно с дровами, а в ту осень, когда приехал Застреха, нехватка оказалась больше обычной. И вот по ночам в ограде парка начал звонко, как первый ледок, трещать штакетник, потом грубо, хрипло затрещали слеги. Застреха был в отъезде, и Павел Мироныч на свой риск нанял сторожа. Но после первой же вахты сторож отказался от своей должности: всю ночь бегал он на треск вроде гончей, а утром штакетника и слег все-таки стало меньше.

Тогда Орешков вышел сторожить сам. У него получилось, как и у сторожа: он здесь — трещит там, он туда — трещать начинает здесь. Скоро пришлось сознаться, что толку от него не больше, чем от столба, и Павел Мироныч уныло побрел домой.

«Нашелся тоже ловец, охотник… — грустно подсмеивался он сам над собой, — корова на льду. Где уж других ловить, носи хоть себя-то».

Остановился, начал оглядывать поселок: у кого светится огонек, у кого топится печка? Огней было много, кое-где топились печи. «Пойти, что ль, прямо на дым? Там скорей накрою охальников. Не накроешь. Все припрятано. А что из того, если и накроешь! Тебе скажут: „Дай дров! И мы не враги парку, но не замерзать же нам“».

Послышался шорох мерзлой травы и затих, погодя немного снова шорох — и снова тишь. Среди деревьев Павел Мироныч разглядел человека. «Те-те… Вот он, неуловимый. Попался-таки», — и, позабыв про свое больное сердце, быстро пошел к нему. Тот выжидательно стоял; Павел Мироныч даже струхнул: чего доброго, стукнут. Он разглядел, что перед ним женщина, подошел к ней ближе. Незнакомая, хотя будто и видел, но где, когда — не мог припомнить.

— Здешняя? — спросил он.

— Теперь здешняя.

— Не узнаю.

— А мы встречались. Вы еще говорили, что придете к нам на новоселье.

Орешков наконец узнал ее. Она приехала недавно с группой эвакуированных. Когда начали размещать их по квартирам, ей предложили хорошенькую светлую комнатку. Женщина спросила, кто живет за стеной, по коридору.

— Старший зоотехник, врач, директор школы.

— Не понравится им наше соседство. Мешать будем; у меня трое детей. Здесь надо жить тихо, а мы не умеем. Нам бы что-нибудь отдельное. — И пошла искать дальше.

Через несколько дней Орешков снова увидел ее: и сама, и все дети — кто всерьез, кто играючи — месили ногами тесто из глины с навозом, а потом штукатурили им давно пустовавшую древнюю избенку.

— Это вы что? Такую развалюшку отвели вам под жилье? — удивился Орешков. — Безобразие. Я буду говорить с директором.

— А я прошу не говорить, — сказала женщина. — Эту развалюшку мы выбрали сами. Приходите через неделю, увидите игрушку.

— И приду на новоселье.

— Просим милости.

Глядя, с каким веселым азартом идет работа, Орешков подумал: «Сделают. Цепкая женщина», — пожелал ей удачи и заторопился дальше.

Потом, в хлопотах, он забыл про это приглашение. И вдруг такая неприятная встреча.

— Устроились? Довольны? Не холодно? — уже какой раз спрашивал он, переминаясь и не зная, что делать: отпустить ли женщину мирно или?.. Он был уверен, что она пришла ломать ограду: «Зачем же больше в такое время? Цепкая… к тому же, эвакуированная… поживет и уедет. К чему ей наш парк?» Но как уличить, когда при ней ни топора, ни щепы?

— Тепло. Для нас вполне. Напрасно вы тогда оскорбили нашу хоромину. Помните: развалюшка, безобразие… А развалюшка получилась завидная, топить почти не надо. Довольно одной керосинки: пока варим обед, чай — и уже нагрелась, — отвечала женщина.

Держалась она совсем не так, как можно было ожидать в ее положении: стояла спокойно, говорила неторопливо, нет и тени, что чувствует себя пойманной.

«Ну и ловка, жох… — раздумывал Орешков. — Как повернула: мы с вами старые приятели. И бессовестна же. Хоть бы капля стыда. Не столкнись вот так — и не подумаешь, какие в ней черти водятся».

Женщина зябко повела плечами:

— Остановились мы на самом ветру.

— Так уж неудачно встретились, — буркнул Орешков.

— Но ведь не прикованы, можно перейти. Вы никуда не спешите? Тогда идемте к нам! Дома у вас, наверно, холодно. Все жалуются.

— На новоселье? — спросил Орешков.

— Угощенье — один чай. Если вас устраивает, можете считать новосельем.

«Она принимает меня за круглого дурака: ежели, мол, зову в дом, значит у меня все чисто. Ежели он пойдет, я его угощу и все замажу. А вот не замажет…» — подумал Орешков и сказал:

— Пошли.

Развалюшку нельзя было узнать: и снаружи и внутри она стала гладенькая, беленькая. На окнах бумажные, замысловато вырезанные занавески, у стен вместо кроватей топчаны, посредине небольшой стол, заваленный книжками и тетрадками, в одном углу самодельная полка, тоже с книгами, в другом печурка, на ней горела керосинка. Меньший из детей спал, в ногах у него поверх одеяла лежал дымно-серый пушистый котенок. Двое старших: дочь и сын — подростки, оба в мать, темноволосые, смуглые, — читали, сидя около керосинки.

Женщина прежде всего обратила внимание на котенка:

— Дымка опять разлегся где не надо.

— Он не виноват, это я уложила его, для тепла: Митя жалуется, что у него мерзнут ноги, — сказала дочь.

— Пусть тогда спит, — согласилась мать. — Принеси-ка затопить. А ты, Володя, поставь чай. — Сама освободила стол от книжек и тетрадок. — Снимайте ваше пальто, проходите к столу, садитесь! Как вас по имени, по батюшке?

Назвав себя, Павел Мироныч спросил:

— А вас?

— Домна Борисовна Аляксина.

— Преподавательница? Член партии? Писали заявление о работе?

Она кивала: да-да.

— Та-ак… — Павел Мироныч задумался: «Член партии. Кончила университет. С каким чувством пошла она ломать ограду? Какого труда стоит ей делать невинное, приветливое лицо? Как быть, если девочка принесет на топку штакетник?»

Он представил, какая краска стыда зальет тогда лицо Домны Борисовны, какие слезы хлынут у детей, и решил, что лучше ему уйти: ограда не стоит этих слез.

— Я, знаете, позабыл. Мне надо. До свидания! Я в другой раз… — и протянул руку прощаться.

Домна Борисовна вдруг страшно побледнела, именно такой бледностью, какую представлял себе Орешков, когда принесут штакетник, и сказала надломившимся голосом:

— Это будет очень печальная ошибка. Этого вы не сделаете. Не должны делать. Затем шагнула к двери, распахнула ее и крикнула: — Люба, ты скоро?

— Замок что-то… — отозвалась девочка, — не могу закрыть.

— Оставь так, я закрою.

Девочка принесла стопку темно-бурых кирпичей, похожих на черный хлеб.

— А, кизяк… — радостно, как другу, сказал Павел Мироныч и глубоко, облегченно вздохнул.

Так же вздохнула и Домна Борисовна.

— Где раздобыли вы такую благодать? — спросил он про кизяк.

— Заготовили. Мы — южане. У нас вечно кизяк. Я не понимаю, как это здесь… Кругом гниет навоз, а сидят в холоде. Сводят парк. Не понимаю. Чай готов. Павел Мироныч, раздевайтесь!

— Мне надо бы…

— Не верю, — перебила его Домна Борисовна. — Никуда вам не надо. И не пытайтесь обманывать, ничего не выйдет.

— Верно, не выйдет, не умею. Только я сперва скажу, зачем пришел, а потом уж вы решайте, стоит ли поить меня чаем. Вы знаете, что я подумал про вас?

— Знаю. То же самое, что и я про вас.

— Вот как!

— Подумала… Извините!

— И пришли в парк за тем же, вроде меня? Ловим друг друга и думаем: сторожим. Комики, а не сторожа!

— Но я не могу глядеть, сложа руки… Загубить парк… Это же не любить ничего, никого, даже детей. Раздевайтесь, садитесь! Вы подумали, я подумала — какая ерунда, считаться с этим не время.

Долго обсуждали, как наладить надежную охрану парка, и ничего не придумали, кроме того, что лучшая охрана — снабдить всех дровами. А это может только Застреха. Ни у Павла Мироныча, ни тем более у Домны Борисовны нет таких полномочий, чтобы хлопотать о нарядах, распоряжаться транспортом. Домна Борисовна бранила себя, что раньше, когда было тепло, не подтолкнула других наготовить кизяку.

— С весны обязательно начну кампанию за кизяк.

Этим несколько утешились.

Напившись чаю, дети занялись рукоделием: мальчик держал моток шерстяных ниток, а девочка свивала их в клубок.

— Здесь хорошо: много шерсти, скоро будем в теплом, — сказала Домна Борисовна.

Павел Мироныч скользнул глазами по комнате и спросил:

— Это все, что удалось спасти от немца?

— Какое там — от немца. От немца — в чем спали. Теперь мы уже обросли. Найти бы еще серьезную работу, тогда бы совсем были на ногах. — Домна Борисовна встала, прошлась, точно пробуя ноги.

— А школа? — заметил Орешков.

— В школе — одна зоология, четыре часа в неделю. Такое время, а я — четыре часа. Мне стыдно. Я не чувствую себя человеком, гражданином. Какой-то привесок. Я член партии, а болтаюсь в свидетелях.

— Мы говорили о вас. Нету свойственного вам дела. Нам нужны все такие: конюхи, табунщики, гуртоправы. Работа на стороне, в степи, а у вас дети. И не по возрасту вам бродить за баранами, скакать в седле. И университет ваш жалко, растеряете. Лучше школы ничего здесь не найдешь. Мало уроков — вина не ваша.

— Я добиваюсь не оправдания, а работы, которой могла бы отдать все силы. Напрасно думаете, что для меня нет подходящего места. Сколько угодно.

— Например?

— Конюхом в элитное отделение. Работа под боком, верхом скакать не надо.

— Если вам не жалко бросать школу, забывать университет…

— Разве обязательно бросать, забывать?

— Не обязательно. Зависит от вас. Но… семья, школа, жеребята, университет, навоз, ночные дежурства по конюшне, — трудно будет все это помирить, соединить.

— Попробую.

На следующий день Павел Мироныч повел Домну Борисовну в конюшни знакомиться с работой. Конюхи требовались разные: к жеребцам, к маткам, к молодняку. Дошли до жеребят-отъемышей. Малыши в тревожном недоумении кружились по стойлу, тыкались из угла в угол, друг в друга: не тут ли затерялась мать? И, не находя, настойчиво, слезно ржали.

«Совсем как дети», — подумала Домна Борисовна, вспоминая то время, когда отнимала от груди своих ребятишек. Потом вошла в стойло. Жеребята были конюшенные, ручные и доверчиво окружили ее; одни поталкивали головой — просили ласки, другие обнюхивали, иные ловили руки и, поймав, начинали сосать.

— Глупенькие вы, пре-глу-пень-кие, — говорила Домна Борисовна, лаская то одного, то другого. — Думаете: я мамка. Нет, миленькие. Мамок больше не увидите. Придется жить с нянькой. Павел Мироныч, прошу дать инструкции, как мне быть с этими прокуратами. Я становлюсь к ним.

Некоторое время Домна Борисовна поработала вместе с опытным конюхом, а затем начала самостоятельно. Напрасно беспокоился Орешков, что она не сумеет примирить и соблюсти все интересы. Дети Домны Борисовны, и свои и школьники, нашли новое увлекательное занятие — шефство над жеребятами. От этого и уроки зоологии стали интересней и жеребятам было только полезно, что их нянька кончила университет, знает зоологию и приходит к ним с компанией веселых помощников. Скоро конюшня отъемышей стала образцовой.

И только одно терзало Домну Борисовну — ходить на работу мимо парка, каждый день видеть, как гибнет он, и не иметь сил помешать этому. Сначала ограда, затем пошли деревья. Если ограда не давалась, трещала и ныла, то деревья гибли покорно, бесшумно: довольно одного взмаха топором, чтобы снести пятилетнее деревцо. И потому охранять их было еще трудней.

21

Перед отъездом Доможаков предупредил Домну Борисовну и Степана Прокофьевича, чтобы не отлучались пока из Главного стана, и через день уже звонил, что их вызывает секретарь обкома. Время было назначено без учета способностей коннозаводского «газика», у которого частенько сдавали перетруженные колеса, пошаливал мотор, и они едва успели к назначенному сроку.

Степан Прокофьевич и Домна Борисовна удивились, как много вызвано народу: Чебодаев, Рубцевич, Застреха, Дробин, ответственные работники обкома, облисполкома, «Водстроя» и еще какие-то незнакомые.

Кабинет был просторный, вроде зала. На стене перед входом висел портрет Ленина. На одной из боковых стен — большая карта Советского Союза, на другой — карта Хакасской автономной области. В кабинете два стола: письменный из светлого дуба и для совещаний под зеленым сукном. В правом углу от письменного стола — шкаф с книгами, в левом — другой с образцами хакасских руд, каменных углей, разноцветных мраморов и гранитов.

Секретарь обкома — коротко остриженный, смуглый человек лет сорока, в коричневом костюме с неяркой сероватой полосочкой — сидел за письменным столом, отвечая кивком головы на приветствия входивших и одновременно слушая Доможакова, который стоял рядом с ним и что-то говорил по-хакасски.

Входившие усаживались за зеленый стол. Домна Борисовна и Степан Прокофьевич хотели сесть поскромней, но Доможаков показал им взглядом на самые первые стулья. С противоположной стороны сидели Рубцевич, Застреха и незнакомая женщина, уже приготовившая бумагу для записи, должно быть стенографистка.

Когда все расселись, секретарь обкома перешел к столу для совещаний, посмотрел на Лутонина и спросил:

— Директор конного завода? — Затем спросил Домну Борисовну: — Парторг? — И, помолчав: — Кто из вас главный мечтатель?

— Кому сносить голову? — добавил, рассмеявшись, Рубцевич.

Секретарь обкома быстро, хмуро глянул на него, снова повернулся к Лутонину и сказал:

— Докладывайте, как у вас с посевной?

С цифрами и всякими другими обоснованиями Степан Прокофьевич начал излагать историю перехода конного завода на искусственное орошение. Секретарь обкома внимательно слушал, делая пометки в блокноте.

Один из присутствующих усмотрел в рассказе Лутонина отклонение от вопроса и написал ему записку: «Ближе к делу. Ваша сказка и рядом с посевной не лежала, сказывайте ее „Водстрою“».

Степан Прокофьевич отодвинул записку Доможакову; этот — дальше, секретарю, а тот, прочитав, разорвал и кивнул Лутонину, вопросительно взглянувшему на него: продолжайте!

После Степана Прокофьевича слово получила Домна Борисовна. Она сказала, что переворот на конном заводе делается с ведома, одобрения и с участием парторганизации, и она готова отвечать наравне с Лутониным.

— Расскажите, за что уволили его, — секретарь обкома кивнул Рубцевичу.

— Нарушил посевной и финансовый планы, стравил сенокосы, — к этим прямым преступлениям Рубцевич добавил косвенные: уволенный Лутонин поступил на завод землекопом, и потому, несмотря на категорический запрет, на заводе вместо сева продолжают незаконную стройку.

— Все ваши другие заводы уже посеяли? — спросил секретарь.

— Не все.

— И ничего не построили и не посеяли? А что, если уволенный товарищ, ныне землекоп, и построит, и посеет, и даже раньше чем некоторые другие?

— Так и будет, — сказал Дробин.

Секретарь обкома приподнял руку:

— Не спешите, товарищ Дробин, — и снова обратился к Рубцевичу: — Когда увольняли его, не подумали об этом?

— И сейчас не думаю.

— Он уверяет, что через три дня пустит воду, а через неделю посеет. Тогда придется вам становиться перед ним на коленочки и упрашивать: «Вернитесь!» — И секретарь беззвучно посмеялся.

За зеленым столом пропорхнуло оживление.

Следующим говорил Анатолий Семенович Дробин.

— Для начала я напомню некоторые всем известные вещи. Добрую половину года Хакассию донимают ветры — суховеи, пыльные бури и вихри, нередко ураганной силы. — Старик огляделся, ища свою палку, но вспомнил, что оставил ее в приемной, и продолжал, пристукивая вместо палки кулаком в стол: — На черных крыльях этих ветров к нам мчится пустыня. Каждый порыв ветра, завиток вихря хватает и безвозвратно уносит с наших полей самое ценное, самую суть, жизнь их — плодородный мелкозем… Теперь я сообщу вам нечто новое, последние достижения нашей станции, — и Анатолий Семенович заговорил медленнее, кидая на слушателей предупреждающие взгляды: будьте внимательны. — Ветры, иссушающие и выдувающие почву, — далеко не весь арсенал, с каким наступает на нас пустыня, и не самое страшное из ее оружия. Это можно приравнять к налетам авиации. Многие участки, к нашему счастью, защищены от таких налетов холмистым рельефом Хакассии. Самое же страшное и повсеместное нашествие — опустынивание — идет не извне, а совершается внутри почвы, наносит не поверхностные увечья, а разрушает весь почвенный организм. Почва, как все на земле, находится в постоянном изменении. В Хакассии процесс почвообразования связан с вечной мерзлотой. При наличии этой мерзлоты почва была гораздо богаче влагой, каждый год вырастал пышный ковер луговой растительности, физические и химические перемены в почве шли по пути накопления чернозема. При опускании, а затем при полном исчезновении вечной мерзлоты влага резко уменьшилась, луговую растительность вытеснила степная, а эту вытесняет пустынностепная, образование чернозема прекратилось. В конце этого пути, если не изменить его, лежит пустыня.

Как же быть нам, работникам сельского хозяйства? Как остановить пустыню?

По Хакассии широко распространена теория, известная под именем скотоводческой. Адвокаты этой теории всю беду взваливают на земледельцев: вы сделали ветры бичом Хакассии, вы призвали к нам пустыню, вы замутили благодатный степной воздух и лазурное небо… Упреков не оберешься. Спасение скотоводы видят только в возврате назад: забросьте плуги, бороны, оросительные каналы, пусть зарастут поля и огороды травой, разводите скот. И тогда из-под травы с утоптанных копытами пастбищ ветрам не урвать ни пылинки, сколько бы ни бесились они.

— Товарищи скотоводы! — Анатолий Семенович покивал Рубцевичу, Застрехе, еще кой-кому. — Частично ваш упрек справедлив: земледельцы иногда работают неправильно, чем и помогают пустыне. Но ваш рецепт, как бороться с ней, никуда не годен. Никуда! — старик топнул ногой. — Рогами и копытами вы не остановите грозное нашествие пустыни.

Анатолий Семенович перешел от стола к карте Советского Союза, очертил пальцем Голодную степь, Кызылкумы, Каракумы — все желтое пятно закаспийских и прибалхашских пустынь — и продолжал говорить:

— Вот огромная, страшная пасть, пожирающая своим знойным дыханием плодородие наших полей. Здесь родина суховеев и летучих песков. Породил эту бездну Чингисхан, она — памятник его владычества. Семь с половиной веков назад здесь были крупные оазисы, многолюдные города, оросительные каналы, сады, поля. Пустыня лежала связанной. Но орды Чингисхана разгромили эти оазисы, сделали их пастбищем. Сады и поля были стравлены, оросительные каналы растоптаны, заброшены. Неполиваемую, высохшую почву развеял ветер. Развязанный подпочвенный песок миллионами горячих мертвых вихрей, струй, рек и волн двинулся на запад и север. Восьмой век длится это нашествие, разливаясь все шире и шире. Пески уже поглотили большую часть некогда черноземных буйнотравных степей Урала и Нижней Волги. А суховеи залетают в такие уголки, о которых и не подозревали живые орды Чингиса. Дореволюционная Россия оказалась неспособна отразить нашествие пустыни. Об этом и не думал никто, кроме немногих гениальных прозорливцев, как Докучаев. Было наоборот: жадные хозяева страны — помещики, промышленники, купцы — «поголовной рубкой» леса тянули пустыню дальше, прорубали ей дорогу в самое сердце родины. Нам, большевикам, предстоит битва с пустыней — великое Куликово поле.

Анатолию Семеновичу стало жарко. Он расстегнул пиджак.

Секретарь обкома, заметив это, сказал:

— Снимите!

Оставшись в рубашке, Анатолий Семенович почувствовал с приливом к телу свежего воздуха и прилив новых сил.

— Что же делать? Прямо противоположное тому, что проповедуют скотоводы. Они говорят: «Не замай. Пусть лежит наша Хакассия вечно целинушкой». Нет. Довольно. Отлежала. Не молиться надо на целинушку, а взять ее в перемол. Великий русский преобразователь природы Мичурин говорил: «Мы не можем ждать милости от природы; взять их у нее — наша задача». Надо немедленно двинуть все силы против пустыни, делать новую почву и климат. Русская агрономическая наука знает для этого верные, испытанные средства. Наша хакасская земля жаждущая, ее недопаивали сотни, тысячи лет. И в первую очередь надо напоить. Почти все наши реки бегут с гор — это самые чудесные источники для искусственного орошения: вода пойдет естественным ходом. Надо сажать лес, ввести посев трав. И тогда мы отразим и климатические и химические силы пустыни.

Поборники скотоводческой теории пугают недостатком воды для орошения. Это напрасная тревога. Современная наука доказала, что безводной земли нет, что вся земля пронизана водоносной системой. Под каждой рекой есть другая, подземная, под всяким озером и прудом таятся невидимые. Даже такие пустыни, как Сахара и наши Каракумы, прикрывают собою воду. И этих подземных вод во много раз больше, чем наземных. И не в том беда, что мало воды, а в нашем невежестве и лени.

Застреха сидел, низко опустив голову с видом окончательно сраженного. Неизбежность своего поражения он увидел уже на конном заводе, когда открылись обстоятельства, при каких был загублен парк. Рубцевич еще думал бороться и судорожно подыскивал новые обвинения, возражения, но бесполезно: Дробин, загодя, не давая высказать, сметал их начисто.

«Сумасшедший слон», — зло думал про него Рубцевич.

— Я без всяких оговорок одобряю все новшества, какие вводятся на конном заводе. Товарищи решают коренные задачи нашего хозяйства, делают наше советское, партийное дело, — закончил Анатолий Семенович и сел.

— Пусть партийное, но несвоевременное! — кинул ему Рубцевич.

Дробин заикнулся возразить, но секретарь обкома быстро поднял руку:

— Товарищ Дробин, подождите! — Повернулся к Рубцевичу и сказал, ударяя ладонью о край стола: — Все партийное — своевременно. Все несвоевременное — чуждо, враждебно партии.

Дальше говорил Чебодаев:

— Товарищи Рубцевич и Застреха, как относитесь вы к решениям и указаниям Центрального Комитета нашей партии: не для вас писано?

— Откуда вы взяли это? — крикнул Рубцевич.

— Таков смысл ваших действий. Орошение, лесонасаждение — все, что делается на конном заводе, по-вашему, несвоевременно, все это выдвигал, и не раз, в своих решениях ЦК нашей партии. А вы за это обвиняете товарищей, даже увольняете. Разберемся в этих обвинениях. Первое: нарушили план посевной кампании. Переведу этот неопределенный словесный туман на факты. Обвиняем, что решили применить надежное искусственное орошение и не стали ждать, когда придет «Водстрой», а своими силами, без гроша дотации, построили оросительную сеть. Обвиняем, что вступили в сотрудничество с Опытной станцией и вместо дикого хозяйствования, лишь бы заполнить сводку, начали внедрять правильную агротехнику, добиваться высоких урожаев. Обвиняем, что начали ограждать посевы защитными лесными полосами, а не оставили их на разор ураганам и суховеям, что смели, вздумали мечтать о садах, цветах, соловьях и зажгли этой мечтой всех вокруг себя.

— Передержка. Недобросовестно! — зашумел Рубцевич.

— Не нравится, можете перевести сами, — с тонкой усмешкой сказал секретарь обкома. — Итак, слушаем.

Рубцевич невнятно промычал что-то и махнул рукой.

— Можно огласить еще пунктик? — обратился к секретарю Чебодаев и, получив разрешение, продолжал: — Обвинение второе: нарушили финансовый план. Перевожу: обвиняем, что задумали досыта кормить скот, избавить его от гибельных перегонов и вместо ремонта ненужных кошар занимаются улучшением лугов. А короче сказать: обвиняем, что товарищи строят свое хозяйство по указаниям ЦК. — Он повернулся к Рубцевичу и Застрехе: — Вот к чему приводит скотоводческая теория и бюрократизм. А по части бюрократизма Рубцевич и Застреха, что называется, доперли до стенки. Изменение графика посевной — у них подсудное преступление. Им наплевать, что главная оценка посевной — урожай. Им была бы цифра. Всякое орошение своими силами, пусть самое капельное, у них тоже преступление: раз вода, значит, дело «Водстроя». Скоро они и пить сами не захотят, потребуют, чтобы подносил «Водстрой». Они способны. Недавно я был в другом конном заводе. И захотелось мне отлучиться, извините, за откровенность… по естественной надобности. Глядь-поглядь, а учреждения подходящего нет нигде. Весь люд, душ сорок, освобождается, как скот, то в хлевах, то на ветерке, под открытым небушком. Поселок, видите ли, новый, воздвигали его скоростным способом и позабыли запланировать эти сооружения, а сделать без плана боятся Рубцевича. Он ведь за каждый гвоздь, израсходованный не по плану, лепит выговор.

— И долго ли будут они бегать на ветерок? — раздался голос.

— До того, как утвердят новый план, если, конечно, Рубцевич не вычеркнет эту статью расхода, — ответил Чебодаев.

За столом раздался смех. Напряженный интерес и оживление не спадали все время. Люди обменивались выразительными кивками, записками, разглядывали Степана Прокофьевича и Домну Борисовну, которые всякий раз поворачивались к говорившему и до конца речи не отводили от него настороженных глаз.

Чебодаев повернулся к Степану Прокофьевичу:

— Товарищ Лутонин, вы так скромно говорили о себе, столько перечислили ваших учителей, советчиков, помощников, даже Застреху не обошли, что получилось невероятно: будто сами вы ни при чем.

— Так и есть. Я ничего не выдумывал. Все знали до меня. Я только собрал вместе и применил, — сказал Степан Прокофьевич.

— Не обязательно все самому выдумывать, порой и вредно. Зорко видеть, чутко, внимательно слушать, правильно и смело действовать — тоже не малое достоинство. Во всяком случае, ставить себя в тень от Застрехи — ненужная скромность.

— Интересно, что взяли вы от Застрехи? — спросил Степана Прокофьевича секретарь обкома.

— Товарищ Застреха настойчиво советовал не полагаться на дождь. Мы так и сделали.

— А чем попользовались от Рубцевича?

— Он добавил нам пару: как нажал на нас — мы поняли, куда он клонит, и решили обогнать его. Вот и пустили в ход сенокосы.

— Насчет пару он мастер, — иронически заметил кто-то.

Слово получил Доможаков.

— Мне осталось только добавить немного. Все якобы фантастические, несбыточные затеи на конном заводе вполне реальны. Первая очередь оросительных сооружений уже почти готова. Будет и вторая. Застреха и Рубцевич кричат: сорван план. Они забыли, что план, который тормозит жизнь, творчество, движение вперед, годен только на свалку. На конном заводе был парк, три гектара. Застреха пустил его на дрова. И весь план, за который он ратует, составлен с таким же полетом. И правильно сделали товарищи, что выбросили его, не стали терпеть мусор до нового года.

Весь переворот делается без всяких дополнительных средств, исключительно за счет организации труда и четкой маневренности. Это большое достижение, пример, достойный самой широкой пропаганды.

Но, при всех похвалах, надо сделать и упрек: товарищи слишком долго держали в неведении обком, — сказал секретарь.

Домна Борисовна порывалась что-то сказать. Секретарь обкома кивнул ей: ну-ну!

— Мы не думали, что повернется так. А пока шла малая война — было вроде и не с чем идти в обком, — сказала она.

Доможаков предъявил Застрехе и Рубцевичу целый список обвинений:

— Безнадежно слепые, глухие и равнодушные к требованиям жизни бюрократы. Гонятся только за бумажным благополучием в ущерб действительному. Упрямо проповедуют и внедряют вредную скотоводческую теорию. Советские методы руководства заменили откровенным единодержавием. Без их высокого соизволения нельзя сколотить даже уборную.

Все другие ограничились вопросами, и секретарь обкома приступил к заключению:

— Поедете назад, товарищ Лутонин, на прежнюю должность. Это уже согласовано с директором вашего треста. Стройте, поливайте, сейте! Но не забывайте и про нас! Грянул гром — бегу в обком, нет грома — лечу мимо обкома. Так не годится. Вот вы сделали хорошее дело и спрятали себе в карман. Это не наши, не партийные замашки. По-нашему — все добро в общий котел. Я специально пригласил столько товарищей послушать вас. Видите, какое важное дело спрятали вы. Если бы его сюда вовремя — какую бы волну можно поднять!.. — Затем обратился ко всем присутствующим: — Орошение, лесонасаждение — очень хорошо. К этому можно прибавить много других богатств, которые лежат втуне, которые надо поднять. Только поглядите внимательно кругом: у нас и уголь, и разнообразный камень, и ценные пески, глины, и целебные источники… Но не это главное. Сами богатства, если не приложить к ним труд и ум, не придут. Главное — народ. Он — неиссякаемый родник сил, опыта, ума. Народ — океан «живой воды». Уберите препоны — бюрократизм, равнодушие, зазнайство! Пусть океан народного ума и таланта свободно хлынет во все наши планы и дела. — Секретарь встал. — А теперь по домам, работать! И твердо помнить, что не один ты умный. Прекрасный у вас девиз, товарищ Лутонин. — Он повернулся к Застрехе и Рубцевичу: — О вас будет еще разговор, потом.

Все, кроме секретаря обкома и Доможакова, вышли в приемную. Дежурная попросила Степана Прокофьевича и Домну Борисовну задержаться, их несколько раз просили к телефону из конного завода и позвонят еще. И вскоре раздался звонок. Тохпан докладывал, что все подготовительные работы закончены, можно пускать воду.

Вышли из обкома.

— Теперь куда? — спросил шофер, подавая машину.

— Домой.

— Напрямик? — Он знал, что Степан Прокофьевич любит всякие заезды: на городскую окраину, где поют станками заводы и мастерские, в колхоз, совхоз, которые покажутся вдалеке либо серебристым крылом ветряка, либо каменным массивом силосной башни. Везде приглядывается, прислушивается, примеряет, нельзя ли что позаимствовать. Скажем — пасека. Хотя на конном заводе пчел нет, а все равно посмотрит, запишет: пригодится, когда будут пчелы. Склад не пропустит ни один, даже утиля, который свален под открытым небом: в умелых руках и утиль пригодится.

Степан Прокофьевич окинул взглядом весь город и сказал совсем как Орешков:

— Ах, Домнушка…

— Слушаю вас.

— Хорошо! — Пыльный, серый городок показался ему на этот раз озаренным счастливой улыбкой юности. — Катанем туда, посмотрим, чем дышат люди, — и махнул рукой в сторону железнодорожной станции, откуда вперемежку с гудками паровозов доносился шум какой-то стройки.

Машина катила небыстрым, дозорным ходом. Новая строящаяся улица была завалена бревнами, досками, кирпичом, железными балками. Звенели топоры и пилы, натужно ворчала лебедка, поднимая на пятиэтажную высоту строительный материал: кто-то певучим, сильным голосом покрикивал, как в порту: «Май-на-а!.. Вир-р-а!..»

— Стоп! — скомандовал шоферу Степан Прокофьевич и обратился к рабочим, которые отправили вверх подъемную клеть и были пока свободны: — Что строите?

— Элеватор.

— К уборочной закончите?

— Стараемся.

— Надо, надо. Нынче будет много хлеба. Одни мы дадим тонн с тысячу. — Степан Прокофьевич повернулся к Домне Борисовне: — Дадим?

— Меньше — никак, стыдно: теперь мы с водой.

Между тем подъемная клеть вернулась на землю. Рабочие начали укладывать в нее новый груз.

— Поспешайте к уборочной, поспешайте! — сказал Степан Прокофьевич. — Желаем успеха.

Ему отозвались:

— Будьте покойны: примем ваш хлебушко, как полагается.

«Газик» катил дальше. В глубине боковой улочки среди белых досок, бревен, щепы показалось что-то лилово-красно-пестрое.

— Стоп! — вновь скомандовал Лутонин. — А что там красуется? Не индюшки ли?

— Какие индюшки в городе!

— А все-таки проверим.

Индюки — птица важная, строгая — не любят беспокойства. А машина, ковылявшая по ухабам немощеной улицы, громко ревела мотором, бренчала всеми суставами, противно воняла бензином, и когда, догнав индюшиное стадо, Степан Прокофьевич вышел из машины, его встретили такой бранью — хоть полезай обратно.

«Гыр-гыр-лу! Гыр-гыр-лу!» — угрожали со всех сторон. Особенно вредным оказался самый большой старый индюк, должно быть вожак: куда бы ни сунулся Лутонин — индюк везде становился поперек дороги: «Гыр-гыр-лу! Гыр-гыр-лу!»

— Брось! Говорю, брось, скоро мой будешь, — то командовал, то уговаривал его Лутонин. — Миром — лучше.

Но индюк не унимался: «Гыр-гыр-лу!»

Лутонин, изловчившись, все-таки обошел его и начал стучать в окна:

— Чьи индюшки?

Никто не знал.

— И что за народ живет? Никакого любопытства. — Он махнул рукой на дома. — А ну вас! Мы сами с усами… — Снял фуражку и, отпугивая ею старого злыдня, осторожно погнал индюшиное стадо. — Домой пойдут.

Индюки ковыляли долго, наконец завернули во двор. Старушка вынесла им в корытце месиво.

— Бабка, твои? — спросил Лутонин.

— Приблудных угощать мне не по карману.

— Уступи парочку.

— Выбирай!

— И больше можно?

— Можно.

Купил злыдня и трех крупных, под стать ему, индюшек, потом всю дорогу разглядывал их радужное, бесконечно богатое оттенками оперение и твердил:

— Хорошо! Замечательно!

22

Несколько раз подходила Хызырка к своей спящей дочери, а разбудить не поднималась рука: «Чем моя хуже других, что и отдохнуть нельзя? Дай бог каждому такую дочку». Накануне вся молодежь двадцать часов не уходила с постройки, чтобы закончить еще на день раньше и помочь этим Степану Прокофьевичу и Домне Борисовне вести разговор в обкоме.

Ионыч отбил побудку, затем выход на работу, а Иртэн продолжала спать. Хызырка решила: «Выйдет наравне с конторскими». Они выходили поздней производственников.

Вдруг прибежал запыхавшийся Тохпан.

— Где Иртэн? Спит? В такое время! Будите. Скоро пойдет вода.

— Вода. Скоро. А мы… — всполошились Хызырка, Ингечек и даже все маленькие.

Последнее время больше всего в доме говорили о воде и вот чуть было не упустили самый интересный момент. Они не знали, что Степан Прокофьевич и Домна Борисовна в ночь вернулись из города и распорядились немедленно пускать воду. Полить решили до вспашки, чтобы умягчить засохшую землю, которая без этого плохо поддавалась даже тракторному плугу.

Девушку разбудили, она наскоро оделась, умылась, завтракать было некогда, и все быстро пошли к речке, Иртэн и Тохпан впереди, взявшись за руки. Он рассказывал, что Степан Прокофьевич — снова директор, а Иртэн агроном, и пожимал ей руку, поздравляя так, без слов.

По обоим берегам канала в головной его части густо толпился пеший и конный люд. На плотине, орудуя большим, вроде лома, ключом, Хрунов поднимал шлюзовой щит. Степан Прокофьевич и Миша Коков внимательно глядели в глубокую, пока пустую щель водослива. Раздалось сильное шипенье, одновременно из-под щита, как из могучей пожарной машины, далеко полетела ажурная пенная струя: ведь целый миллион кубометров воды рвался в одну небольшую щелку. Хрунов продолжал поднимать щит, струя увеличивалась и превратилась в клубящийся поток.

Подняв щит до назначенной отметки, механик закурил.

— Действует, — радостно кивая на ревущий поток, сказал Степан Прокофьевич.

— Как же иначе, — отозвался Коков, — для того и строили.

Оба спустились с плотины к каналу и пошли вдоль него за водой, туда уже двинулся весь люд. Вода бесилась только в шлюзе, а вырвавшись оттуда, быстро успокаивалась и переходила на тихое течение, безопасное для земляных стен канала.

Площадь, назначенная для орошения, была разделена каналами на крупные прямоугольники — карты, эти, в свою очередь, поделены земляными валиками на поливные полосы. Вся оросительная сеть имела такой вид: краем поля лежал магистральный канал — главный распределитель, от него уходили каналы меньшего размера — групповые распределители; от них — каналы еще более мелкие — картовые оросители, подводящие воду к поливным полосам. Для подпора воды и подачи ее из канала старшего порядка в канал младшего порядка были поставлены шлюзы и щиты.

Работали одновременно десять поливальщиков, каждый из них попутно обучал двух-трех человек. Поливальщики весело перекликались:

— Дай воду!

— Готово!.

— Закрывай!

— Есть, закрыто!

Сухая, пористая земля жадно пила, набухала; вода, вытесняя из нее воздух, шипела и пузырилась, как бывает при сильном дожде.

Всем строителям, кроме тех, что нужны были на поливе, Степан Прокофьевич объявил отдых до следующего утра. Люди почти месяц работали без выходных дней по полторы, две смены. Но и сейчас никто не торопился домой. Переходили от полосы к полосе, провожая каждую струю воды, пробовали землю: не суха ли, не слишком ли мокра, — и без конца радовались, что наступило избавление от засух, недородов и перегонов.

— Ну как, товарищ начальник строительства, можно рапортовать? — обратился к Мишо Кокову Степан Прокофьевич.

— Рановато. Надо всю систему испытать водой.

При испытании обнаружились кое-какие недоделки — некоторые из шлюзов дали течь, другие трудно поднимались и опускались, но поливу это не мешало.

На головном шлюзе, регулирующем отпуск воды из пруда, Степан Прокофьевич попросил у Хрунова шлюзовой ключ. Работая им, то увеличивая водный поток, то уменьшая, он радостно оглядывал собравшихся вокруг и рассуждал:

— Вот это должность. Одно движение руки — и поля, луга, цветы, сады становятся зеленей, ярче, урожайней. Расчудесная должность!

Недоделки были легко устранимы, для этого не требовалось останавливать полив, и Степан Прокофьевич послал телеграммы в обком, в райком, в трест конных заводов и на Опытную станцию, что оросительная сеть начала работать.

После обеда сами собой, без приглашения, все ответственные и передовые работники завода собрались в конторе.

— Не отдыхается? — спросил Лутонин.

— Отдохнули, довольно, — отозвались ему.

— Тогда поработаем. Задание — сразу поймать дюжину зайцев, — сказал он весело, но серьезно. — Надо закончить посевную. Чем скорей, тем лучше. Строить на Камышинке. Заложить питомник, сад, увеличить полезащитные полосы. Давайте умненько поделим рабочую силу. Считайте, товарищи, без запроса, в струнку.

Все взялись за карандаши, опять пошли в ход проект и смета для Камышовки, карта земельных угодий. На Камышовке решили повторить прием, который так хорошо оправдался на Биже: табуны, гурты, отары перевести в район постройки и привлечь пастухов в помощь основным строителям.

— А насосы? — напомнил Хрунов.

— Если бы они поставились сами собой, — сказал Степан Прокофьевич. — Время, милый, не резиновое, и рук у нас всего по две.

— Дайте только насосы — поставятся. Знающий человек нужен один — механик. Он есть, — тракторист показал на себя. — А помощников найдется, сколько угодно. Всякому соблазнительно заполучить ручеек воды прямо во двор, на огород.

— Если так, будут насосы, — согласился Степан Прокофьевич.

Пришел Хихибалка и заявил, что желает сделаться поливальщиком.

— Мне вода на роду написана. Из двенадцати душ у маменьки я был самый водянистый: до трех лет каждую ночь мокрехонек по горлышко. Первый выход на собственных ножках начал с того, что нырнул в поросячье корыто. Раза три утопал в нем, потом в шайках, в лейках, в бутылках, в рюмках. И все нипочем, жив. Во мне великий адмирал сидит.

— Я не против, чтобы вы стали адмиралом, — сказал Степан Прокофьевич, — но придется начинать с юнги.

— Это не страшно. Я всю жизнь, везде с юнги начинаю.

Хихибалку перевели в бригаду поливальщиков.

— А мой стыд при вас? — спросил сторож Ионыч.

— Стыд? — удивился Степан Прокофьевич. — Какой?

— Заявленье. Дайте-ка, я разорву его. А то ведь нескладно получается. Один говорит: не поеду; другой: не поеду; все: не поеду. А овечки-то наоборот: бэ-эе… гони нас туда, есть хотим. Кто же погонит их? Один директор? — Ионыч строго оглядел всех и закончил: — Так и знай, Степан Прокофьевич: надо будет — поеду и за Енисей, куда дело — туда и я!

— Вот это настоящий разговор. — Лутонин взял деда за обе руки и сильно тряхнул их. — За Енисей больше не поедем: у нас своих кормов будет вдоволь.

Вернув заявление, он погладил себе правое плечо:

— Не ной! Теперь отдохнешь. — И пожаловался народу: — Эти заявления так плечо оттянули мне, ниже другого стало. Удивительно тяжелые. Сунешь такое заявленьице в портфель, всего только одно сунешь, а портфель, уже как свинцовый.

На шутку все засмеялись. Ионыч разорвал заявление и выбросил за окно на ветер.

Вечером было торжественное заседание. Домна Борисовна зачитала телеграммы, в которых обком и райком партии, директор треста и Опытная станция поздравляли коллектив конного завода с завершением первой очереди оросительных сооружений; затем — приказ дирекции завода: многие из строителей награждались ценными подарками, другим была объявлена благодарность. Степан Прокофьевич рассказал, что предполагается сделать в ближайшем будущем. Потом говорили строители: обещали работать еще лучше.

После заседания молодежь начала танцы. Пожилые и нетанцующие глядели на веселье, толпились у новой стенной газеты «Живая вода».

Вверху было напечатано:

«…Орошение больше всего нужно и больше всего пересоздаст край, возродит его, похоронит прошлое, укрепит переход к социализму», — писал в 1921 году В. И. Ленин товарищам — коммунистам Азербайджана, Грузии, Армении, Дагестана, Горской республики.

«Мы не можем ждать милостей от природы; взять их у нее — наша задача».

И. В. Мичурин.

«…Все эти враги нашего сельского хозяйства: ветры, бури, засухи, суховеи страшны нам лишь потому, что мы не умеем владеть ими. Они не зло, их только надо изучить и научиться управлять ими, и тогда они же будут работать нам на пользу».

В. В. Докучаев.

Миша Коков написал статью, как готовить пашню для полива; Иртэн — о борьбе с засухой при помощи лесонасаждений.

На следующий день в поле вышли тракторы, бороны, сеялки. Увлажненная и умягченная поливом земля ложилась за плугом ровными лентами, под боронами рассыпалась на маленькие ноздреватые комочки.

С Опытной станции приехала Анна Васильевна Круглова в новом коричневом костюме, в яркой — разноцветными квадратиками — косынке и хромовых сапожках. Рабочий костюм, платок, кирзовые сапоги лежали в чемоданчике. Выйдя из машины, она сейчас же начала внимательно оглядывать луговину, где был некогда парк, и, оглядев, сказала:

— Какая благодать пропадает!

— У нас такой благодати… — Степан Прокофьевич покивал на степной раздол, — не обнимешь глазом.

— Не согласна. Я по дороге видела вашу благодать. Такая, как здесь, — одна. Гладенькая, кругом домики и окошечками на нее глядят. Что может быть лучше для сада!

— Мы думаем посадить парк, — заметил Степан Прокофьевич. — Сад в другом месте. Уже вспахано для него.

— Это не хозяйственно.

— Я же говорю: у нас земли на все хватит.

— Не о земле хлопоты. Большой, а неразумный, — упрекнула его Анна Васильевна. — Воду берегите, во-о-ду! Парк и сад отдельно — двойной расход воды. Яблоньки сюда, яблоньки. Гулять и под ними можно, слаще даже, душистей.

Через час, пообедав и переодевшись в рабочее, Анна Васильевна уже размеряла вспаханную под сад деляну: где будут яблоньки, а где аллейки. Рядом с нею ходил Миша Коков, намечая вчерне оросительную сеть. Сделав свою часть планировки, она познакомилась с бригадой лесоводов и предупредила их:

— Девоньки, бабоньки, парнишечки, моя бригада, на нашей станции всегда первая. Рекорд какой — всегда мой. И к вам приехала я не на бесславье.

…И потом, чуть заметив, что трудовой пыл охладевает, сейчас же подавала голос:

— Девоньки, бабоньки!..

Работа шла так быстро, что Тохпан на трехтонке с двумя прицепами еле успевал подвозить посадочный материал. Сначала засадили два гектара черенками тополя и смородины, потом восемь гектаров — яблонями, грушами, сливой, малиной…

Тем временем подготовились к посадкам и в поселке: вспахали землю, у плотины поставили шесть насосов, устроили пруд-распределитель с насыпными берегами, провели канавы для полива. Все это, как предполагал Хрунов, сделали добровольцы.

Окунчиковы — сам, жена, дочка — все вышли с лопатами.

— Где-ка тут можно присунуться? — спросил Окунчиков рабочих, рывших канаву от парка в улицу для орошения индивидуальных хозяйств. — Кто у вас за главного?

— Здесь я, — отозвался Хихибалка, вылезая из канавы, встал перед Окунчиковым и забормотал, щурясь, усмехаясь, мотая головой, двигая ушами. — Так, так, Илья Петрович. Вот оно как. То вверх дном, то покрышкой. Всей эскадрой прибыли. Это вы зачем же?

— Копать. Видишь — с лопатами.

— А мне, дураку, и невдомек. Зачем, думаю, так дружно? Вишь оно что: копать. Так, так, Илья Петрович.

— Куда становиться?

— Успеешь. Дай поглядеть на тебя.

Окунчиков не мог понять, куда клонит Хихибалка.

— Ты скоро укажешь нам место? — спросил он, начиная сердиться.

— Надо с компаньонами посоветоваться, — и Хихибалка крикнул: — Эй, товарищи! — и, когда все с канавы сошлись к нему, продолжал, кивая на Окунчикова: — Вот Илья Петрович. Вот его супруга. Вот дочка. Люди все умственные — о-о! К нам в компанию просятся. Интересно, с чего Илью Петровича, да еще со всем семейством, вдруг к лопате потянуло? Это мы, дураки, не понимаем, что копать — не мед кушать. Он-то понимает. Помните, как недавно изъяснялся, подбивал нас: «Дело такое-сякое, незаконное. Чего ради хребет гнем? Бросай!» И вот нате, приплыл всей эскадрой. Подозрительно. Не может такой умственный человек, как Илья Петрович, спроста сделать это.

— Принять не хочешь? — понял наконец Окунчиков, к чему подводил его Хихибалка.

— Да, благодарствую. Толкнись к другим. Мы с нашей канавкой одни управимся.

Окунчиков дернул за рукав жену, дочку, и все двинулись в контору; немного погодя они вновь появились на луговине. С ними шел Степан Прокофьевич.

— Захар Антоныч, жалуются на вас, — сказал он Хихибалке. — Я тоже не пойму, почему не хотите принять людей.

— Тут надо знать Илью Петровича, так не поймешь. Почему он привязался к нашей канавке? Вон сколько других. Но те ему не по усам. А наша канавка пойдет мимо Ильи Петровича дома. Не зря он всем выводком выплыл. Доведем канавку до Ильи Петровича, он тут и забастует: мне скажет, дальше не надо, дальше пускай дураки стараются. Если он, как другие, вышел копать по-честному, до конца, — нечего тогда выбирать канавки, становись на любую. Я на свою не пущу. Вся наша бригада против.

— Да, да! — зашумела бригада. — Илья Петрович выбился у нас из веры.

— В таком случае я ничего не могу. Сами растеряли доверие, сами и возвращайте его, — сказал Степан Прокофьевич и поручил Хихибалке найти для Окунчиковых другую бригаду.

Хихибалка сдал их в соседнюю и предупредил:

— Я все знаю, огород у вас тридцать соток, полон двор свиней, корова, рот широко разинут на воду. Дядя поить вас не станет. Имейте в виду: ваша канавка в моих руках. Как вы, так будем и мы, начнете вола крутить — попридержим водичку.

Часть третья

У Белого озера

1

День прихода табунов на «дачу» — летнее пастбище — считается большим праздником.

А известно, что для хозяев праздник — прежде всего хлопоты. И чуть только засветлело, Урсанах, Тойза и Аннычах были уже на ногах. Урсанах зарезал и освежевал двух баранов, потом развели костер, повесили над ним три больших котла: варить суп, кашу, тушить баранину. Надо всего много. В доме уже полно гостей: Конгаров, Лутонин, Орешков, Домна Борисовна, Тохпан, затем придется позвать кое-кого из табунщиков, некоторые придут сами — за день перебывает человек двадцать-тридцать.

Помешивая кашу, чтобы не пригорела, Аннычах все время поглядывала на холмы: не идут ли кони. Ей надо еще переплести косы, переодеться, а каша спеет так лениво. Отец вызвал девушку на Белое распределять водопои, встречать табуны, а мать приспособила ее к каше. Поставить бы кого-нибудь вместо себя к котлу, а самой на коня и в степь, навстречу табунам.

Начали вставать гости. На залитое солнцем крылечко вышел Павел Мироныч. Его гладкая, как зеркало, лысая голова отбросила на стену дома солнечный зайчик.

— Доброе утро! Доброе… — говорил Орешков, кивая Урсанаху, Тойзе, Аннычах. Зайчик при этом резво метался по стене.

— Как спал, хорошо? — спросил зоотехника Урсанах.

— Лучше и во сне не привидится. Стыдно даже, как спал. У вас уж котлы бурлят, а мы все отхрапываем.

«Не попросить ли его постоять у каши?» — подумала Аннычах. Освещенный солнцем благодушный человек был весь как дружеская улыбка. Но не решилась: он-то согласится, но что скажут отец с матерью?

На крылечко вышел Конгаров и, поздоровавшись, сказал:

— Вы что же это не разбудили меня? Я буду сердиться.

Не раз говорил он Тойзе, чтобы не стеснялась с ним: если надо помочь — сказывала, и Тойза иногда обращалась к нему, но всегда помнила, что у человека и своего дела много.

Умывшись холодной, пронизанной солнцем розоватой водой, Конгаров взял Тойзу за плечи и ласково отстранил от костра:

— Отдохни! Что тут надо? Я сделаю.

Старуха в свою очередь, тоже ласково, но очень решительно отстранила его:

— Иди к нему, — она кивнула на Орешкова, — разговаривай. Ты гость, сиди и жди, когда хозяин позовет к столу.

— Гость… Живу два месяца — и все гость. Мне давно уже стыдно.

— Сегодня праздник — не стыдись.

Но Аннычах решила по-своему: праздник — так и для нее праздник, передала Конгарову лопатку, которой мешала в котле, ушла в дом, переплела косы, переоделась и праздничное и побежала вприпрыжку к конюшням. По пути она лукаво помахала Конгарову рукой: до свиданья!

— Ты куда? — всполошилась мать.

— Я скоро, — отозвалась девушка.

— А кто будет у котла?

— Я, я. Пусть идет, — поспешил сказать Конгаров.

— Аннычах, вернись! Кому говорят, вернись! — потребовала мать.

Девушка вернулась.

— Не стыдно заставлять гостя работать?

— Никто не заставлял, я сам, сам, — вступился за Аннычах Конгаров. — Зачем поднимать шум из-за пустяка?

— Такая хоть кого уговорит, — проворчала старуха мягче и махнула рукой. — Ну, иди!

Немного погодя Аннычах была уже на коне и скакала к холмам.

— Вот постоянно так: конь, аркан, седло. Больше ничего не признает, — сетовала старуха.

— В этом нет ничего худого, — утешал ее Конгаров. — Зачем пешком, когда можно верхом?

— Худа-то нет. Только другие ездят, когда надо, а моя — когда и не надо. Ездить-то можно, только и к котлу привыкать время. Будет муж, дети — кто станет кормить их?

Безгранично любит Тойза свою Аннычах, но иногда все-таки жалеет, что она родилась не парнем. Вот и сейчас:

— По ошибке моя Аннычах родилась девкой. Одень только парнем, никто и не скажет, что девка.

Конгаров не согласен. Как слепы иногда бывают матери — удивительно. Для него в Аннычах каждая черта, каждое движение, всякая ее шалость и выходка, всякое ее «мальчишество» полны девической прелести. Разве не прелестна, именно девически прелестна, последняя шалость? После завтрака все вышли на крылечко и уселись в ожидании, когда появятся табуны. И вдруг примчалась Аннычах, одной рукой вздыбила коня, а другой тряхнула над сидящими своей косынкой, и посыпались цветы, лепестки — целый дождь разноцветный, пахучий.

Конгаров ловил этот цветочный дождь и думал: «Будет муж. Может быть, кто-то уже сейчас считает ее своей, уже говорит: „Моя Кыс-Тас“. Интересно, кто он?»

И когда Аннычах опять уехала посмотреть, не идут ли табуны, сказал Тойзе:

— Говоришь, скоро зять будет?

— Думаю, не обойдут мою Аннычах.

— Жених есть уже?

— Где невеста, там и жених.

— И кто же он?

— Теперь женихов много, — уклончиво отвечала Тойза.

О помолвке с Эпчелеем не было еще объявлено на людях, и она побаивалась откровенничать: не получилось бы конфуза. Пойдут разговоры, и Эпчелей может подумать: «Ишь обрадовались, уже свадьбу празднуют».

И зашлет сватов к другой.

На ближайшем холме показалась Аннычах, крикнула: «Идут! Идут!» — и быстро скрылась. Все, кроме Тойзы, пошли к конюшне; по пути завернули к табунщицким баракам. Здесь тоже готовились к встрече «дачников»: в ларьке сельпо продавщица раскладывала по полкам товар, повариха шуровала у котлов, повешенных над костром, два плотника укрепляли расхлябанные ворота и жерди в расколе.

Успокоившись, что везде порядок, заседлали лошадей и выехали к озеру на курган.

Вдали по склонам холмов и по распадкам спускались в котловину кони. Было похоже, что надвигается туча, разорванная на множество клочьев. Подходя к озеру, табуны и косяки выстраивались в очередь, лентой. Все должны пройти мимо кургана, показаться начальству и узнать свое место.

Первым шел косяк Олько Чудогашева. Впереди косяка, сдерживая его, ехал сам Олько. Поравнявшись с курганом, он приподнял свою широкополую табунщицкую шляпу и спросил:

— Где наше место?

— Занимай старое! — распорядился Урсанах.

На Белом каждый табун и косяк имеют свой берег и свою воду; этот порядок блюдется со всей строгостью, потому что нарушение его приводит к путанице табунов, к суматохе, иногда к жестоким боям меж косячными жеребцами.

Напарник Олько ехал позади косяка и, пугая окриками, кнутом, старался подогнать его поближе к кургану. Косячный жеребец Буян, наоборот, старался отогнать подальше, перебегал от кобылицы к кобылице, подбежав, грозно топал копытами, непослушных хватал зубами. Как большинство косячных жеребцов, на виду у других коней он становился подозрителен, ревнив, придирчив. Особенно раздражал и тревожил его Тасхыл — любимый выездной жеребец Урсанаха, такой же снежно-белый, как и хозяин. Седлали его редко, только в особых случаях, и он весь клокотал от накопившейся в нем силы: грыз удила, храпел, дергал натянутые беспощадно поводья, вырывал и разбрасывал ногами дерн, громко, вызывающе ржал.

Но Буян раздражался напрасно. Тасхылу отзывались только глупые жеребята, а кобылицы и не замечали его. Они, пользуясь тихим ходом, торопливо хватали сочную приозерную траву, — ведь приходилось есть за троих: они имели надоедливых, прожорливых сосунков и, кроме того, были снова жеребы.

В воде и по берегу — на пляже — уже тысячи коней. Вороные, рыжие, гнедые, пегие, сивые, чубарые, саврасые, буланые. А с холмов все идут, идут. Наступает полдень. Жара. В степи разыгралось несметно много оводов, слепней. И кони спешат под свежий ветерок озера. Детные степенные кобылицы, целиком занятые своими материнскими заботами, идут не спеша, с полным равнодушием ко всему окружающему. Да им и нет нужды тревожиться, остерегаться: их надежно охраняют косячные жеребцы. Молодняк, особенно годовички, еще не видавшие такого многоконья и многолюдья, идет, трепеща всем телом, быстро поводя острыми ушами, пугаясь то кургана, где люди, то озера, где кони. Довольно пустяка — взмаха рукой, вскрика, неожиданно упавшей тени — и весь табун в красивом смятенье кидается в сторону.

— Я что-то не вижу тех… ну, которые там, в городе… — сказал Степан Прокофьевич.

— А… — догадался Урсанах. — Не проходили еще.

И когда этот табун появился, Степан Прокофьевич не узнал его. Зимняя лохматая шерсть вылиняла, жеребята стали гладкими, блестящими, разномастными. Сбившийся в кучку испуганный табунок был словно накрыт шелковистым пестрым ковром.

Аннычах, исполнявшая обязанности разводящего — она показывала коням их места, — примчалась на курган и объявила:

— Мой конь идет! Мой Игренька!

Подходил лучший во всем заводе табун жеребцов по четвертому году — рослых красавцев, отобранных из всего поголовья. Кони шли, вскидывая нетерпеливо головами, сердито фыркая, недовольные тем, что передовой табунщик Эпчелей не дает им воли.

В идущем табуне, среди двух сотен голов, трудно разглядеть отдельного коня. Но Аннычах загодя поймала глазом своего Игреньку и, поймав, уже не выпускала из виду.

— Вон же! Вон! — твердила она, дергая Лутонина за рукав.

— Не вижу. Надо подъехать.

Но едва сделали несколько шагов, бдительный табун отошел. И как ни старались они, заезжая то с одной стороны, то с другой, табун не позволял приблизиться к нему ни на шаг.

— Это все Игренька, все он, — говорила Аннычах, одновременно и радуясь и досадуя. — Он всем табуном командует.

Табунные кони держатся и действуют всегда скопом, волной. Если испугались, то все, побежали — все. На первый взгляд кажется, что они все одинаковы: не трусливей, не храбрей, не спокойней, не горячей один другого, нет среди них ни первых, ни последних. На деле совсем не так — в табуне столько же разных натур, сколько и голов, есть и первые, и последние, и середина.

Первые раньше других чуют опасность, они увлекают табун в бегство, они же останавливают его, при любом передвижении, при пастьбе они всегда держатся впереди.

Игренька в своем табуне был из числа таких запевал. Чтобы показать его, Аннычах решила пугнуть табун: Игренька тогда выскочит из общей массы. Она попросила Степана Прокофьевича остановиться, а сама помчалась на табун. Над сплошной безликой массой спин и голов поднялся на дыбы светло-гнедой конь с искристой шерстью, точно одетый солнечной паутинкой, с белой и легкой — метровой — гривой, — какие бывают у лучших хакасских скакунов.

— Он, Игренька! — крикнула Аннычах.

В следующую секунду Игренька снова потонул в гуще табуна. Но Лутонин сказал, что вполне хорошо разглядел его.

— Знатный конек, знатный!

С курганом поравнялся табун молодых бездетных кобылиц.

— Девки, — сказал про них Урсанах.

Тасхыл громко заржал. В его голосе был настойчивый зов, почти приказ. Табун дрогнул и, как волна от крутого берега, хлынул от кургана. Но одна из кобылиц, высокая, стройная воронуха, повернулась к Тасхылу грудью, помотала головой, тряхнула челкой и ответила. Тасхыл заржал громче, требовательней, всплыл на дыбы. Воронуха приостановилась, снова помотала головой и ответила, затем повернулась и, красиво изогнув шею, чтобы видеть Тасхыла, пустилась легкой рысью, как по воздуху, догонять табун.

Урсанах проводил кобылку внимательным взглядом и сказал:

— Замуж выдать надо.

— Я где-то видел ее, — сказал Степан Прокофьевич, припоминая свои встречи с конями.

— На разбивке. Это Заметная, — напомнил Орешков.

— Хороша и тогда была, — Степан Прокофьевич щелкнул пальцами. — А теперь… — И раскинул руки. — Точеная. Ни убавить, ни прибавить. Но почему она в табуне, ее же сдали в косяк.

— Пришлась не ко двору. Там у них перепуталась любовь с дружбой, примешалась ревность — все в одну кашу. — Орешков досадливо взмахнул рукой. — И чуть было не закончилось похоронным актом.

— Первый раз слышу.

— Нельзя же к вам со всякой всячиной, без разбору. У вас и без нас — не закроешь глаз. Это — наше дело. Обыкновенная история.

…Перевод с табунного положения на косячное всем кобылицам приносит ту или иную долю неприятностей: рвутся установившиеся в табуне привязанности, а новые не всегда возникают гладко, косячный жеребец порой сильно ограничивает волю. Особенно трудно вживаются в косяк кобылицы молодые, попадающие туда в первый раз.

Заметная оказалась единственной молодой среди пожилых кобылиц. Некоторые из них прошлое лето ходили вместе, тоже с Фениксом; эти быстро столковались между собой и составили особую группу — хозяек косяка, настроенную недружелюбно к новым. Недружелюбие к Заметной постепенно перешло во вражду. Хозяйкам было неприятно, что молодуха все время дерет горло, порывается убежать, чем постоянно отвлекает от них Феникса.

Опытный умный Феникс относился к Заметной с редким для косячника миролюбием: когда она звала свою подругу, попавшую в соседний косяк, он тоже начинал ржать — успокаивать, если пыталась уйти, заворачивал ее по-доброму, не трогая зубами. Со временем Заметная позабыла бы подругу, Феникс, освободившись от лишних хлопот, стал бы внимательней к прочим кобылицам, исчезла бы и вражда.

Но случилось совсем по-другому. В момент наивысшей тоски Заметная услышала за ближайшими холмами голос своей подружки и, позабыв все уговоры и предупреждения Феникса, кинулась туда. Было раннее утро, кони спали. Хотя косячник спит всегда чутко, но все же прошло некоторое время, пока Феникс очнулся и обнаружил бегство. Заметная была уже далеко и, прежде чем жеребец догнал ее, успела перебежать в соседний косяк, к своей подружке.

Там в это время была страшная суматоха. Подружка, расталкивая других кобылиц, рвалась к Заметной, а косячник Абакан, загоняя обратно, яростно кусал ее. Увидев Заметную, он решил: вот главная виновница, и перенес всю ярость на нее.

Тут прискакал Феникс. По законам косячной жизни уход кобылицы в другой косяк является непростительным грехом, и Феникс, не щадя ни молодости ее, ни красоты, жестоко укусил Заметную в холку. Кобылица бросилась в свой косяк. Ревнивые старухи решили, что для них наступил удобный момент свести счеты: теперь Феникс не будет защищать провинившуюся, и начали трепать несчастную зубами, копытами. Если бы не помог Феникс, одни табунщики, пожалуй, и не сумели бы спасти ее. Жеребец, залучив беглянку обратно, вернул ей и заботу и нежность, он хватил двух-трех из обидчиц зубами, и Заметную оставили в покое. Но кобылица уже так пострадала, что ее пришлось удалить в изолятор. После излечения Заметную сдали в табун холостых…

Прошел последний косяк. Урсанах, Орешков и все другие, кто был на кургане, поехали вокруг озера посмотреть, правильно ли расставлены кони. История с Заметной еще раз напомнила всем, какие печальные последствия может вызвать недоучет характера даже одного коня. Разлучив, нужно было сдать Заметную и ее подругу в отдаленные косяки. Но в тот момент о глубине конской дружбы никто не подумал. Это недомыслие могло привести к гибели породистую, дорогую кобылицу.

Все кони разошлись по своим местам. Одни купаются, другие, уже искупавшись, обсыхают на берегу, обсохнув, снова лезут в воду, ржут, храпят, фыркают от избытка радости и сил, от недовольства и тревоги, что кругом так много чужих.

Любопытные, озорные жеребята настойчиво рвутся к соседям познакомиться, поиграть, затеять драку, но лишь чуть-чуть забегут в запретную зону, как налетает либо косячный отец с оскаленными зубами, либо табунщик с кнутом. У жеребят недоуменные, обиженные мордашки: и чего надо этим жеребцам и табунщикам, чего они вечно к ним лезут?

На зависть всем соседям детолюб Абакан затеял веселую возню со своими жеребятами. Сначала пригнув голову к земле, заложив уши и шипя по-змеиному, как устрашают косячники непослушных кобылиц, он загоняет жеребят в озеро, а потом, будто струсив, пускается наутек. Малыши кидаются за ним и в самом деле думая, что отбили нападение. Затем новая атака и новый отбой.

Среди ржанья, храпа, плеска, криков и прочего шума особо выделяется высокий зазывной голос Заметной: он — как нежные переливы пастушьей дудки над глухим однообразным мыком стада. Заслышав его, косячные жеребцы бросают купанье, свои семейные обязанности; охваченные волной желания, они яростно расшвыривают копытами землю, глаза у них наливаются пьяной мутью, все тело охватывает дрожь.

А кобылка зовет-зовет то нетерпеливо, требовательно, то сиротливо и печально, упрошающе, зов то ближе, то дальше. Она отбилась от табуна и носится, будто осажденная тучей оводов, — в озеро, на берег, опять в озеро, — она не понимает, что случилось с нею, почему везде стало неуютно.

— Замуж ее надо, — замуж, — озабоченно ворчал Урсанах: с такими переливами не зовут подруг, Заметная охвачена другой тоской. — Она перемутит все косяки и сама кончит плохо.

— Замуж — самое правильное. Но куда?..

Орешков начал перебирать косяки. К Буяну Заметная не подходит по кровности и экстерьеру. Абакан не примет ее. Косячные жеребцы обычно строго блюдут нерушимость семейного круга, вторжение в него преследуют с той же яростью, как и уход, — бьют, грызут, выгоняют прочь новых непрошеных жильцов. Добавка в косяк — дело хлопотливое.

— А почему не вернуть к Фениксу? — сказала Домна Борисовна.

— Боюсь, не повторилось бы прежнее, — отозвался Орешков.

— Не повторится. Теперь Заметная будет умней. Сколько раз начиналось ссорами, драками, а потом и водой не разольешь.

Ради предосторожности кобылицу загнали в баз, а Феникса подогнали туда с наружной стороны и оставили их так, разделенными перегородкой. Между ними началась горячая перекличка. Уловив в ней обоюдную нежность, Орешков приказал выпустить Заметную. Феникс погнал ее в свой косяк. Она бежала, и страшась его и зовя, но уже без сопротивления.

2

При конях осталась одна смена табунщиков, отдежурившая уехала спать. Но какой может быть сон, когда столько встреч, новостей, разговоров! Многие из табунщиков не видели друг друга с прошлой осени. Одни за это время стали из подростков взрослыми, не скоро узнаешь, другие — из холостых женатыми и приехали на Белое с женами.

В бараке только пожитки, народ весь на воле. Попыхивая трубками, сидят у костра, над которым в одном котле булькает кипящий суп, в другом вздыхает доспевающая каша, толпятся у ларька сельпо, осматривают и критикуют друг у друга лошадей, пробуют, крепок ли столб, у которого приучают к седлу неуков. Ему надо стоять твердо.

Горластая орава молодых табунщиков обступила Олько Чудогашева:

— Как… ты все еще ездишь на этом одре?

— Давно надо на конюшню, вывозить навоз.

— На конюшню… Ха! Прямо волкам в зубы!

— И волки откажутся. — И хохочут, дергают Вороного за хвост, за гриву, за челку, суют под бока. — В овраг его, в овраг!

После разноса, какой устроили Вороному молодые критиканы, этот испытанный, даже редкостный укрючный[14] конь потерял в глазах Олько все свои достоинства. «В самом деле — одер. Что из того, что выбирал, обучал, ездил на нем сам Кучендаев? Изъездил, а потом мне. Не хочу. Бери назад».

Олько нетерпеливо озирается: где Кучендаев?

И мчится к костру. У него такое расстроенное лицо, что у костра все притихают, а Кучендаев спрашивает:

— Что случилось?

— Я хочу другого коня. Вороной не годится.

— А что случилось?

— Ничего. Износился. Стал никуда.

— Вчера был хорош, сегодня никуда не годится — вот какая беда! — Старик с притворным огорчением качает головой. — Износился в одну ночь — вот ловко!..

— Да, износился, — твердит упрямо табунщик.

Старая, давно знакомая Урсанаху история: как только табуны соберутся на «дачу», молодые табунщики начинают менять своих коней. Такова уж молодая кровь. И это хорошо: обучая коней, табунщики учатся сами, вырастают умелыми, храбрыми наездниками. Но зачем охаивать прежних лошадей? Зачем Олько говорит напраслину про Вороного? Урсанах сердито крякает, встает и командует:

— Кру-у-гом марш! До озера и назад.

Олько скачет к озеру, а когда возвращается к костру, все начинают хвалить Вороного. Но Урсанах резко обрывает похвалы:

— Никуда не годится. Выбирай другого! Вороной пойдет в табун.

— Отдай мне! — просит табунщик-старик, который в конях ценит не дикий, звериный нрав, как молодые, а спокойный ум.

— В табун. В табун. Не проси! — отмахивается Урсанах. Когда Вороной погуляет в табуне, можно показать очень интересный урок: не человек будет обучать коня, а наоборот, конь обучать человека.

Олько повернул Вороного к табунам. Он хотел немедленно оседлать нового коня. Как раз в это время на луговину, где горел костер, выскочил из-за барака игрений жеребец. Освещенный ярким полуденным солнцем, он был как вихрь пламени. Вот конь! Олько невольно схватился за аркан. Но поздно: за Игренем уже гнались Аннычах и Эпчелей. Она отрезала коню дорогу в озеро, Эпчелей — в степь. Игрень, вылетев на костер, на людей, растерялся и вздыбился. Тут его и схватил аркан, брошенный Аннычах.

— Есть! — осаживая своего черта, крикнул Эпчелей, уверенный, что дальше все пойдет как надо.

А Игрень сделал такой рывок, что Рыжий, который был под Аннычах, сунулся на коленки и клюнул головой в землю. Он пытался вскочить, но другой рывок снова подсек его.

— Аннычах, отдай аркан! — приказал Урсанах.

У нее не было другого выхода: Рыжий явно не годился для состязания с Игренькой.

Получив свободу, Игрень умчался в табун. Аннычах выскочила из седла, зло ударила Рыжего плеткой: убирайся, кляча! — затем попросила у отца другого коня. После того, что случилось, ей захотелось сильней прежнего завладеть Игренькой. Урсанах задумался, какого же коня дать ей. Его окружили табунщики, каждый предлагал своего.

— А!.. — старик встрепенулся. — Возьми Вороного.

Эпчелей поехал к озеру и отогнал свой табун от других. Тогда Аннычах врезалась в табун, разделила его на две группы, потом, не давая им соединиться, начала делить ту, в которой был Игренька, и так до тех пор, пока Игрень не остался один. Он ринулся удирать в степь, к холмам, но Эпчелей и Аннычах загнали его опять на луговину к смирительному столбу.

Просвистел аркан. В тот же миг Вороной, широко раздвинув ноги, остановился, будто врос в землю. Игрень диким прыжком рванул аркан, Вороной сильно пошатнулся, по всему телу пробежала судорога неимоверного напряжения. Но в следующий миг он был уже каменно спокоен, а Игрень отброшен арканом на несколько шагов назад.

Все табунщики — пешие и конные — с веселым говором, который сливался в однообразное «ла-ла-ла», встали широким хороводом. Внутри хоровода были Игрень и Вороной с Аннычах в седле. Игрень бешено дергал аркан, извивался на дыбы, падал на коленки, вскакивал опять на дыбы, бил по аркану передними ногами, крутил головой. Седло на Вороном трещало, подпруги глубоко впивались в тело коня. Но Вороной был точно столбом, самые неожиданные и сильные рывки не могли сдвинуть его ни на вершок. А стоило Игреньке ослабить аркан хоть чуть-чуть, как Вороной мгновенно делал шаг, шажок, подводя неука к смирительному столбу.

Вороного тоже обучали у этого несокрушимого столба, а потом он много раз обучал других — и знал это дело в совершенстве. Шаг за шагом он подтянул Игреньку к столбу и обошел кругом, чтобы аркан обнял столб. Тут Аннычах выскочила из седла и начала погонять Игреньку кнутом. А Вороной тянул аркан. Как ни бесился неук, но его подтянули к столбу вплотную: уже не поднимешься на дыбы, не мотнешь головой. Осталось ему одно — бить задними ногами, да и на это уже не было сил. Упираясь изо всей мочи и тем самым еще больше затягивая аркан, конь дышал с хрипом и свистом частыми, маленькими глотками. Бока у него сводило судорогой, шея сильно вытянулась, глаза были выпучены, мутны, зубы оскалены и крепко стиснуты.

Осторожно, не подходя к коню ближе, чем на вытянутую руку, Аннычах стала надевать на Игреньку узду, сперва за одно ухо, потом за другое. Бывает, что полузадушенный, будто ни на что уже не способный конь вдруг изловчится и схватит укротителя зубами, ударит копытом.

Узда надета. Остается всунуть удила, но конь не хочет разжимать зубов. Тогда Эпчелей хватает его за верхнюю губу и начинает крутить ее. От адской боли Игренька открывает рот, Аннычах всовывает удила, затем с большей еще осторожностью кладет седло, затягивает подпругу. И все время ласково наговаривает:

— Игреня, Игренюшка, потерпи. Я скоро. Глупый ты. Чего боишься? Игреня, Игренчик, не бойся. Я тебе ничего не сделаю. Будем ездить — и все.

Седло положено. Можно ехать. И Аннычах занесла было ногу в стремя, но отец отстранил ее, сунул под подпругу сперва один палец, затем другой и сказал:

— Видишь? Не годится. Конь убьет тебя.

Эпчелей опять подбежал помочь девушке.

— Брысь! — крикнул на него Урсанах. — Аннычах решила обучить коня, не желает ездить на готовом, она считает себя настоящим наездником, тогда и делает пусть все сама. А если не может затянуть подпругу, какой же она укротитель!

Старик готов был отменить всю затею, но дочь понатужилась и подтянула подпругу еще на две дырки.

Аннычах — в седле, вся напружинилась, насторожилась: что сделает конь, когда с него снимут аркан, угадать невозможно, надо быть готовой ко всему. А кони знают много способов сбросить седока.

— Пускай! — Урсанах резко взмахнул рукой. — Расступись, дай дорогу!

С Игреньки сняли аркан. Круг табунщиков разомкнулся. Конь продолжал стоять с опущенной головой, | глубоко, жадно дыша и больше как будто ничего не собираясь делать. Табунщики переглядывались, качали головами, шептались:

— Худо, худо. Трудно будет Аннычах, трудно.

Некоторые из коней, как только почуют, что аркан снят, сейчас же, еще полузадушенные, начинают бунт. Это хорошо для укротителя, гораздо хуже, когда конь сначала отдышится, соберет силы. Игрень собирал их долго, он дышал уже вполне спокойно, а бунтовать не торопился. Но вот Аннычах шевельнулась от нетерпения, и конь, будто его саданула пуля, дико по-поросячьи завизжал и пошел… Он то подбрасывал зад, то подпрыгивал весь, немыслимо изгибался, цокал зубами совсем близко от ноги Аннычах. Коня и всадницу окутал вихрь поднятой копытами пыли.

— Поводья! — крикнул Урсанах.

Ошарашенная градом толчков, Аннычах почти забыла о поводьях. Табунщики быстро переглядывались, вздыхали, в глазах, на лицах у них вспыхивал то восторг перед конем, перед наездницей, то страх за нее. Конь крутился на одном месте, эти повадки были тревожны — он может броситься наземь, — и седок, если не успеет соскочить, наверняка изуродован.

— Дать кнута! — скомандовал Урсанах.

Эпчелей широким взмахом отпустил Игреньке страшный удар кнутом под брюхо.

Хрипнув, как задохнувшийся, конь сунулся на коленки, вскочил и полетел в степь такими быстрыми прыжками, что было трудно уловить, когда же касается он земли. За ним мчался Эпчелей, готовый в любую минуту помочь наезднице.

Начались холмы. Конь уже от ушей до копыт в поту, дышит короткими хватками, а ходу все не сбавляет.

— Валяй, валяй! — поощряет его Аннычах, направляя на самые трудные кручи.

Как ни велика была ярость Игреньки, но холмы наконец охладили и его, он пошел тише, тише, затем шагом и остановился.

— Что? Накатались? — Но, не доверяя коню, Аннычах ударила его ладонью по боку и направила на новый холм.

Конь взбежал до половины и снова остановился. Тогда Аннычах повернула назад. Конь еле-еле добрел до Белого; когда его ставили к коновязи, снимали седло, он уже не брыкался, а только вздрагивал да бешено крутил налитыми кровью глазами.

Урсанах даже упрекнул дочь:

— Однако ты перестаралась.

— Он сам старался.

— Он глуп. Знаешь, бывает: бежит-бежит, а потом хлоп — и умер. Так седла не хочет, что смерть легче.

Выбрать укрючного коня не просто. Он должен быть сильней, быстрей, умней, выносливей любого из тех, при которых ему придется работать. Какой-нибудь бунтовщик вздумает удрать из табуна- укрючный должен догнать его; догнать, когда бунтовщик совсем свободен, а на укрючном седло, узда, наездник. Бывает и хуже того — удирать начнет весь табун, и еще хуже — затеют драку косячные жеребцы. Далеко не всякий конь может быть укрючным.

Сначала Олько облюбовал рыжего жеребца — четырехлетку. Когда его выгнали из табуна, Рыжка кинулся прочь от озера к холмам. Олько помчался за ним. Состязание окончилось быстро: на первом же холме Олько догнал Рыжку, оставалось только повернуть Вороного так, чтобы преградить беглецу дорогу и затем гнать его к смирительному столбу; но табунщик огрел Рыжку кнутом, крикнул вслед: «У, корова!» — и повернул Вороного назад. Конь, сдавшийся так легко, не годится в укрючные.

Следующим был гнедой трехлетка. Этот оказался стремительней и хитрей Рыжки. Он не тратил силы на бег к далеким холмам, а, сделав небольшой круг, снова кидался в гущу своего табуна. Убедившись, что одному не подогнать Гнедого к смирительному столбу, Олько позвал на помощь товарища. Дело пошло ловчей.

Аннычах привязала Игреньку и побежала на луговину, откуда, все нарастая, слышался громкий людской гомон и быстрый конский топот.

Олько подводил Гнедого к смирительному столбу. Гнедой, как всякий конь в таком положении, прыгал, рвался, выходил из себя, но во всей своей ярости и силе был беспомощен, даже смешон перед Вороным. Этот будто ничего и не делал, только, не отрывая глаз, наблюдал за противником да иногда мелконько переступал ногами, — и все-таки Гнедой очутился у столба. Те, кто понимал конскую игру, глядели не на буйного дичка, а на мудрого, спокойного старика Вороного. Настоящая красота была здесь.

— Не будь Игреньки, я взяла бы Вороного, — сказала Аннычах. — Ты Олько… — и почему-то замялась.

— Говори прямо: дурень, — подсказал отец. Он, старый человек, во многом был, как ребенок: вот тут никак не мог позабыть обиду, которую нанес Олько Вороному. Он переживал ее, как свою. — Но погоди, Олько еще увидит, что он дурень. Увидит, — погрозился старик, затем шепнул дочери: — А ты думаешь, твой Игрень лучше Вороного?

— Я не хочу лучше, я хочу Игреньку.

Конгаров, стоявший рядом с нею, кивнул на возню у столба:

— Завтра снова будет это самое?

— Будет, — Аннычах воинственно тряхнула головой.

Конгаров вздохнул и осторожно, ласково погладил ей кончики волос. Он знал, что завтра будет трудней, опасней, чем сегодня: конь учтет опыт первого дня и выкинет что-нибудь новое, но знал и то, что отговаривать девушку от рискованной затеи бесполезно. Она была как в угаре, даже и теперь — в положении наблюдателя — вся дрожала, постоянно врывалась в запрещенный круг, а если делали не по ее, сжимала кулаки, грозила, вскрикивала; лицо было в пятнах горячего румянца, в глазах — досада.

Зорко следя за Гнедым, Аннычах покрикивала на Олько:

— Береги руку! Подпруга слаба! — В то же время прислушивалась, что делается на озере, вспоминала Игреньку: «Наверно, пить хочет», приставала к отцу: — Зачем Вороного в табун? Одичает. Ты что-то задумал? — и ласково: — Ты ведь хитрый! — Тормошила Конгарова: — А ты сегодня не в духе. Не отпирайся. Я вижу, вижу. Не в духе, как индюк. Индюки всегда не в духе, — и представляла индюка: — Быр-быр-лю!

Она угадала: Конгаров был не в духе, больше того — в тревоге. У него не выходил из памяти утренний разговор с Тойзой; за уклончивым ответом старухи: «Теперь женихов много», — он почувствовал, что среди многих женихов есть уже избранный.

Но кто? Вот этот худой, узкоплечий Олько, который, как перышко, взлетает на спине Гнедого? Нет. Рассудительная Тойза не может выдать Аннычах за него. Он еще совсем мальчик. Может быть, шофер Тохпан? Но этот весь день сидит в бараке, трудится над стенной газетой и отрывается от нее только за тем, чтобы спросить у кого-нибудь заметку, цифру. Любовь капризна, но не до такой же степени, чтобы не взглянуть даже на то, как треплет невесту дикий конь! Нет, не Тохпан. И Аннычах ничем не выделяет его. Впрочем, сегодня она так увлечена конями, что может позабыть и про жениха.

Забыть жениха и помнить его, Конгарова, подметить, что он не в духе? Попробуй, разгадай ее. А надо ли гадать, есть ли о чем гадать? Тойза, возможно, и не скрывает ничего, сказала все. Когда-то, конечно, будет у Аннычах жених, но сейчас она еще ничего не ведает. Разве может невеста быть на людях в таком виде — вся чумазая, одежда смята, взъерошена, косички растрепались, некоторые расплелись совсем, — вся вроде курицы, которая только что выкупалась в пыли на дорожном ухабе. Аннычах и не сознает себя девушкой, невестой.

Но мысль, что Аннычах уже помолвлена, была сильнее всяких доводов.

Гнедой поступил по-своему, не стал собирать силы, а сразу, едва сняли аркан, помчался к холмам. Следом шумная ватага табунщиков. Аннычах тоже хотела вскочить на Вороного и пуститься вдогонку за Олько, но Урсанах остановил ее:

— Вороному довольно, он устал. И нам время обедать.

— Я не хочу.

— Ты не хочешь, другие хотят. Других кормить надо. Матери не управиться одной. Иди, накрывай стол!

3

— О-о!.. — горестно простонала Тойза и едва удержала стопку тарелок, которые переносила из кухни на террасу.

— Заболела? — всполошилась Аннычах.

— От такой дочки умереть можно. Диво, как жива еще.

— Чем опять не угодила? — пробормотала озадаченная девушка. — Я все время там.

— Оно и плохо. Там, на людях — и вот такая. — Поставив тарелки, старуха подошла к дочери, сунула ей в нос растрепанные косички, ткнула пальцем в грязные руки. — Что народ про нас думает! Вот уродила… Сколько раз было говорено: большая уж, невеста. А ты… Метла чище тебя, метла.

— Воды много… — и Аннычах порхнула к ручью умываться, потом в свою комнатку переплести косы и сменить платье.

— Оденься как следует! — приказала мать, но, не доверяя вкусу дочери, пошла следом за нею.

На этот раз они договорились без спора. Аннычах надела белое полотняное платье городского фасона, вышитое по воротнику, рукавам и подолу цветами синих ирисов, которые так любил Конгаров, к височным косам привязала по серебряному полтиннику, к затылочным приплела ленты, унизанные по концам мелким серебром.

Пока она возилась с этой кропотливой срядой, явились и гости. Чтобы сделать приятное матери, Аннычах вышла к гостям нарочито степенно, наклонив задумчиво голову. Все уже были за столом. Тойза разливала вино.

— Вот-вот, умеешь ведь, — шепнула она дочери, довольная ее видом и поведением, велела сесть рядом с Эпчелеем и тоже, первый раз в жизни, налила ей вина.

Эпчелей был в том военном, что принес из армии, на груди вместо ленточек висели ордена и медали.

Сначала выпили за благополучие хозяев, потом гостей. Пошел бойкий разговор. Народу собралось слишком много, и получилось несколько кружков, каждый с отдельным разговором.

— Сам по себе конь — только одна половина, другая — табунщик, — рассуждал Урсанах, помогая словам руками. — Ленив, труслив, ни то ни се табунщик, — руки вяло шевелят пальцами, — таков и конь. Храбёр, горяч, быстёр табунщик, — руки при каждом слове сжимаются в кулаки, — храбёр, горяч и конь. Покажи мне коня — я тебе скажу, не глядя, какой у него табунщик. Вот почему Урсанах бранит вас. Ты и не виноват — он все равно шумит-шумит… — старик завертел головой, замахал руками.

В этой инсценировке гнева табунщики увидели забавные стороны гнева настоящего и засмеялись. Посмеялся и Урсанах, а затем продолжал:

— Ты думаешь: «Кони сыты, урону нет — чего ему надо? Почему Урсанах шумит?» Характер, сердце переменить тебе надо. Конь чует сердце табунщика, ой как чует!

Вокруг Степана Прокофьевича говорили об огородничестве. Для пропаганды новой пищи и витаминов он привез с коннозаводского огорода корзину огурцов, зеленого луку, редиски, укропа, салата. К столу приготовила это Домна Борисовна, а угощал Степан Прокофьевич.

— Не глядите, что с виду трава. Внутри у нее — витаминчики, секрет здоровья, жизни, молодости, — приговаривал он, настойчиво добавляя в тарелки. И больше, аппетитней всех ел сам, и по любви к зелени и еще столько же для пропаганды.

Павел Мироныч кушал-кушал, слушал-слушал, потом отодвинул тарелку и сказал:

— А все-таки наилучший, по-моему, витаминчик ЦО.

— Какой, какой? — заинтересовались все.

— ЦО.

— Не слыхивали.

— Ну и народец: пьет, ест и даже имени не спросит. Винцо, пивцо, яйцо, сальцо и мас-ли-цо-о.

— Вот к чему подговаривается он, — зашумели вокруг. — Ловко подъехал. Ай да Павел Мироныч!

Тойза снова налила рюмки, а когда подняли их, сказала, кивая на Аннычах с Эпчелеем:

— За жениха и невесту! На любовь им, на счастье! — и выпила рюмку одним глотком.

Выпили и другие, кроме Конгарова и Олько Чудогашева. Конгаров вдруг сильно закашлялся и, поставив вино, отошел к окну, но кашель не унимался, и тогда он ушел во двор, потом дальше, в курганы. Олько же был так поражен, что забыл про вино совсем и пролил его, затем в начавшейся суматохе поздравлений тоже вышел неприметно, заседлал Вороного и умчался к холмам Каменной гривы.

Оставшиеся решили, что Конгарову стало плохо от вина, а Олько устыдился своей неловкости.

После обеда все, кроме Аннычах, опять выехали к табунам. Зной уже спал, и кони просились на траву. Прием и угон такой массы табунов, какая собралась к Белому озеру, — дело сложное, вроде движения поездов на узловой железнодорожной станции, чреватое всякими неожиданностями: ведь каждый конь — живая и часто своевольная душа.

Распоряжался движением Урсанах. Ему помогал Эпчелей. Он решил, что настало время привыкать к новой должности — смотрителя табунов, которую приготовила ему в своих мечтах Тойза, и теперь во всю мочь старался блеснуть перед директором, парторгом и зоотехником: заметив где-либо сумятицу, кидался туда по-ястребиному, кричал так, что стоявшие поблизости затыкали уши. Его Харат — темный конь — волчком кружился меж табунов. Аннычах, ранее бывшая во всем первой помощницей отцу, теперь уступила эту роль Эпчелею.

Табунщикам не нравилась такая перемена: если Аннычах со всеми держалась ровней, любила советоваться, скрашивать дело шуткой, улыбкой, то Эпчелей никому не доверял и всюду совался сам, всякий приказ, даже простой совет, звучал у него, как выговор.

Между ними и табунщиками сразу же начались столкновения. Олько Чудогашев вернулся от Каменной гривы с опозданием, и его косяк ушел вновь с табунщиком, которому полагалось отдыхать. Табунщик и не думал жаловаться — с Олько он всегда сочтется сам, — но Эпчелей решил все-таки сделать Чудогашеву выговор и встретил его криком:

— Где был?

— А тебе какое дело? — отозвался Олько.

— Пойди сюда.

— Надо — придешь сам.

— Тебе говорят — иди сюда!

— Ты не хозяин мне. Надо — лови! — и Олько поехал догонять косяк.

— Я рапорт писать буду.

— Сперва приказ получи, откуда ты взялся. Без приказа шумишь. Самозван! — крикнул Олько.

— Скоро я покажу тебе приказ! Долго помнить будешь! — погрозился Эпчелей, хватил коня плетью и помчался наводить порядки в другом месте.

«…Эпчелей и Аннычах. Он говорит ей: „Моя Кыс-Тас“, — раздумывал Конгаров, вспоминая свой приезд на Белое, медвежью шкуру, похвалы, расточаемые Эпчелею Тойзой, поездку к нему, его звериный зов: „Аннычах!“ — от которого стонали горы. Как же глуп и слеп я! Вот кому решила Тойза отдать свое сокровище. Бедняжка Аннычах. Напрасно ждет она счастья. Не будет его».

Заметив, что началось передвижение табунов, Конгаров вернулся в дом.

— Ну, вылечился? — спросила его Тойза. Он утвердительно кивнул. Тогда она принесла вино, закуску и сказала: — Выпей за счастье моей дочки!

Он задумчиво поглядел на вино, покачал с неопределенным значением головой и закурил, внимательно провожая взглядом зыбкие колечки синего дыма, медленно таявшие в неподвижном воздухе.

— Да брось ты ее, — ворчала Тойза. — Что за человек: пока не пососет трубку, ничего делать не может. Ты не маленький, и она — не матка.

На разговор вышла из своей комнатки Аннычах.

— Вот, не хочет, — пожаловалась Тойза. — Угощай сама!

— Выпью, выпью. От всей души. — Конгаров поднял вино. — За твое счастье, Аннычах! Но не за то, о каком ты думаешь. За него не стану. Его не будет, — и выпил.

— Не будет? — в большом удивлении, от которого у нее сорвался голос, переспросила девушка.

— Не будет.

— Почему?

Конгаров сказал, что надо перейти с террасы в комнату, откуда не так слышно на улицу. Перешли в комнатку Аннычах, сели к маленькому столику, за которым девушка в школьные годы готовила уроки, а теперь занималась рукоделием. На столике лежали клубочки разноцветных вышивальных ниток, вязальные крючки, спицы, незаконченное вышиванье ярким шелком по темно-синему сукну.

— Эпчелей не из тех, которые дают счастье. Он любит только себя. Других не умеет.

— Зря говоришь, — прервала Конгарова Тойза. — Эпчелей постоянно твердит: Аннычах, Аннычах…

— Подожди, мамка! — с досадой сказала девушка и потом нетерпеливо Конгарову: — Ну-ну!

— Есть дорога. Она пряма и гладка. Есть целая степь. А Эпчелей скачет через поле, — говорил Конгаров медленно, с остановками, точно слова были тяжелыми камнями — поднимешь один, и уже надо отдыхать. — Эпчелей не думает, что Иртэн и Хызырка плакали над этим полем.

Аннычах слушала, неотрывно глядя на Конгарова. Ее расширенные глаза, приподнятые брови, приоткрытый рот выражали глубокую озадаченность.

Но Конгаров решил, что наговорил уже достаточно, н принялся задумчиво перебирать цветные клубочки.

— Аспат, с чего у тебя такая злоба к Эпчелею? — тихо спросила Аннычах.

— Это не злоба. Это правда.

— Тогда говори все! — Она перегнулась через стол и почти вплотную придвинулась к Конгарову. — Все-все!

— Ты сама знаешь больше моего.

— И все равно говори!

— Помнишь, ездили к нему? Стан, как волчья нора, пропах кровью. Баранчика помнишь?

Тут Аннычах сдвинула брови: довольно!

Заметив это, Тойза крикнула Конгарову:

— Замолчи! Эпчелей… Эпчелей… А сам-то хорош?..

Сидеть за одним столом, глядеть друг другу в глаза стало для всех непереносимо. Конгаров отошел к окну, достал трубку и, позабыв набить ее, тянул пустую. Аннычах, сидя у столика, сосредоточенно перематывала желтые нитки с клубочка себе на палец. Тойза тяжело шаркала по всей комнатке, перекладывая без всякой надобности разные вещи, и бормотала:

— Вот и привечай таких. Он ест, пьет, а потом… Верно сказывало мне сердце: не пускай, не будет добра от этого человека.

Заметив, что Аннычах занимается не делом, она отняла у нее клубок, проходя мимо Конгарова, забрала у него неосознанным движением трубку, потом, взглянув на нее, плюнула, вернула Конгарову и сказала:

— Чего стоишь? Давно время уходить.

Он запустил руки себе в волосы, взъерошил их и глубоко вздохнул.

— Сейчас. Одно только словцо, последнее. — Шагнул к Тойзе, взял ее за плечи. — Ты мне как мать.

— Вот не хочу такого сына, — она сбросила его руки.

— И все равно как мать. Не отдавай Аннычах Эпчелею!

Перешел к столику, сел напротив Аннычах.

— Ты мне как сестра. Не выходи за Эпчелея. Ни за кого не выходи. Ты еще маленькая. Порадуйся в девушках. Расцвети. Ты и сама не знаешь, какая может быть хорошая у тебя жизнь. Береги ее!

Тойза начала тормошить Конгарова за рукав:

— Будет, будет…

— Человек — это мир. Неповторимый мир, — торопился говорить Конгаров. — Звезда. Погубить жизнь человека — потушить звезду. И больше никогда ее не увидеть. Иду, иду, Тойза. Ты, Аннычах, поезжай учиться.

— Помешался на своем ученье. Знаем мы его… — Тойза сердито перебросила на постели тугую подушку. — Иртэн от ученья эту подушку насквозь проплакала.

Конгаров сложил свои пожитки, затем постучался в комнатку Аннычах.

— Тойза, Аннычах, я ухожу. Спасибо за все!

— Иди, иди, — отозвалась Тойза.

— Спасибо! Спасибо! От всей души!

— Ничего нам от тебя не надо.

Аннычах промолчала. Она продолжала сидеть у столика все с тем же выражением, с каким оставил ее Конгаров.

Он раскинул свою палатку за ближайшими курганами: если ему нельзя оставаться под крышей у Кучендаевых, то и уходить далеко от них тоже нельзя; пусть Тойза, быть может, и Аннычах решили порвать с ним и думают, что порвали, он-то понимает, что разрыв этот только кажущийся, на самом деле они связаны теперь еще крепче, возможно, на всю жизнь.

Степан Прокофьевич, Домна Борисовна и Орешков начали собираться в Главный стан. С переходом табунов на «дачу» директору, парторгу, зоотехнику, ветеринарным работникам придется постоянно бывать здесь, и всякий раз обременять Кучендаевых ночевками, обедами — не дело. Они решили оборудовать на Белом заезжую, а пока нет ее — возвращаться на ночь домой. На машине от Белого озера до Главного стана всего час пути.

Но Тойза рассуждала по-иному: вечером ехать домой, утром снова сюда — это, значит, гостям не понравилось у нее. О том же, что стеснят кого-то, пусть и не думают. Она распахнула перед гостями комнату, в которой жил Конгаров, где ничто уже не напоминало о нем, кроме табачного запаха, пропитавшего деревянные стены. Скоро выживут и его: все окна были распахнуты настежь.

— Эка степь, а вы домой, — сказала Тойза. — Один заснет здесь, другой на террасе, третий в сенях. Еще сарай есть. И в нем сено. А вы домой…

— Куда девался Конгаров? — спросила Домна Борисовна.

— Ушел, — и старуха рассказала, как ушел он. В ее изображении это выглядело очень нелестно для Конгарова: был принят лучше, чем родной, он же в ответ решил расстроить свадьбу Аннычах, наклеветал неведомо что на Эпчелея. — Поила его, кормила… Да это — пустяки, мы не глупые. Любила его как сына — вот что обидно. — Старуха приложила к глазам конец своего головного платка. — Когда такие люди пошли, и жить неохота. И что теперь будет с Аннычах?

Гости решили ночевать на Белом. Мужчины ушли к табунщикам посмотреть, как расположились они, есть ли у них все необходимое.

Домна Борисовна осталась поговорить еще с Тойзой. Она не верила, что Конгаров поступил именно так, как поняла это старуха: за хлеб-соль, за привет и любовь отплатил злой неблагодарностью. Тут какое-то недоразумение. Она боялась, что разобиженная, к тому же словоохотливая, Тойза начнет усиленно восстанавливать всех против Конгарова, и появятся новые обиды, размолвка перерастет во вражду. Она попросила показать ей хозяйство, а по пути внушала Тойзе:

— Не торопись обижаться на Конгарова. Он еще одумается. Ничего не говори пока Эпчелею. И другим не говори. Незачем всякому знать про ваши дела.

После ужина Домна Борисовна позвала Орешкова и Лутонина к озеру побродить и, когда вышли, сказала, кивая в сторону Кучендаевых:

— Меня беспокоит эта история.

— Вы узнали что-нибудь новое? — спросил Лутонин.

— В том и дело, что не узнала. Старуха твердит все то же. Аннычах терзать расспросами мне жалко. И вряд ли чего добьешься. Она избегает людей, уехала в степь — и нет до сих пор. Самое верное — спросить Конгарова.

Степан Прокофьевич высказал сомнение — удобно ли это: дело личное.

— Но касается наших работников. И нельзя еще, сказать, такое ли уж личное.

Пошли искать Конгарова.

Встревоженная вмешательством Конгарова, Тойза решила поскорей сыграть свадьбу и позвала Урсанаха пересмотреть, не откладывая, приданое для дочери. Накапливалось оно постепенно, уже несколько лет. Уродится красивый курчавый баранчик, его зарежут, не дожидаясь, когда он вырастет и шерсть на нем распрямится, шкурку выделают — и в сундук; попадутся на глаза при поездке в Главный стан или в город подходящая материя, интересная посуда — их купят и тоже спрячут до времени.

Стоя на коленках перед раскрытым сундуком, Тойза подавала разное добро Урсанаху, который сортировал его по кучкам, и втолковывала попутно:

— Сегодня же надо выпросить у директора отпуск для Аннычах, а еще лучше полное освобождение от работы. Довольно ей гонять в седле, пора привыкать к котлу. Я устала. Завтра надо привезти из Главного стана портниху, потом ехать в город, купить кое-что.

Перечислив все неотложные дела, она спросила:

— Понял? Не забудешь?

— Ничего не понял, — старик озадаченно и виновато покрутил головой. — Ты говорила с ним? Повтори-ка, что ему надо от Аннычах.

— Кому?

— Конгарову.

Оказалось, что Урсанах все время раздумывал о Конгарове, а Тойзу и не слушал и вещи раскладывал как придется.

— Ох, этот Конгаров! Сам привез его. Где подобрал, зачем — я не знаю. И говорить о нем не хочу! — рассердилась старуха.

Но отмахнуться было нельзя и, посердившись, пофыркав, начала объяснять, как понимает Конгарова: он, скорей всего, потому так взъелся на Эпчелея, что сам метит на Аннычах; но говорить об этом прямо боится — кто это отдаст свою единственную дочь такому шатуну! — вот и выманивает девушку под видом ученья.

Урсанах посомневался в этом:

— В городе своих девушек много. Они и красивые и ученые — всё сразу.

— А чем плоха Аннычах? Он обучит ее, и какая еще жена будет! Он давно уж твердит: учи дочку, учи!

Тойза шаг за шагом припомнила поведение Конгарова на Белом и все больше утверждалась в мысли, что он решил выманить девушку, для того и таскал ее по курганам, заводил всякие разговоры, подлаживался ко всем лаской да заботой, а когда не удалось так, пустился сплетничать, запугивать; дурной, опасный человек. Порядочный не стал бы портить девушке счастье, огорчать ее родителей, чернить жениха, порядочный сжал бы свое сердце и тихо отошел в сторону.

4

Аннычах дала коню волю идти куда хочет, склонилась на луку седла и задумалась.

Эпчелей… Любит ли она его? Что такое любовь?

Ни с кем еще не приходилось ей разговаривать о любви. Мать, как можно догадаться, считает, что любовь начинается после замужества. Подружек, которые бы любили, вышли замуж, у Аннычах не было. Конгаров рассказывал о чем угодно, но о любви почему-то никогда. И Эпчелей ни разу не сказал этого слова. Единственными советниками для Аннычах были книги, которые изредка попадали ей в руки. Если верить им, то в любимом человеке все должно нравиться, с ним одинаково приятно и говорить и молчать, он никогда не уходит из памяти, является даже во сне, к нему тянет, как воду к морю, с ним всегда легко.

У Аннычах с Эпчелеем было по-другому. Впервые она узнала о нем лет десять назад. В доме собрались табунщики, вернувшиеся с охоты на волков. Эпчелея среди них не было, но в рассказах то и дело упоминалось его имя. У десятилетней Аннычах сложилось представление, что Эпчелей — необыкновенный человек, только благодаря ему Урсанах и все другие вернулись с охоты целыми.

Спустя некоторое время она увидела его. Был тоже приход табунов на «дачу». Девочке уже разрешали ездить верхом, и она сновала в конской гуще, радуясь, что целые косяки и табуны без всякого сопротивления уступают ей дорогу. Вдруг неподалеку сцепились в драке два косячных жеребца. Со всех сторон к драчунам помчались табунщики. Первым подскакал бритоголовый молодец Эпчелей, — шляпу сдернуло на скаку ветром, — быстрым замахом он бросил аркан, точно камень, и один из жеребцов, схваченный арканом за передние ноги, грохнулся на землю. Второй жеребец рванулся к лежачему, но Эпчелей начал молотить его рукояткой кнута. Через минуту драчун побежал, трусливо поджав хвост. Когда к месту боя подоспели другие табунщики, расправа уже закончилась.

Не вылезая из седла, а только склонившись, Эпчелей поднял с земли свою шляпу, затем подъехал к Аннычах, напуганной боем, взял под узды ее коня и повел куда-то. Она испугалась еще больше. Он отвел ее в сторону, на курган, и сказал:

— Стой здесь!

Кони отдохнули и вновь двинулись на пастбище, угнал свой табун и Эпчелей, позабыв сказать девочке, что теперь она свободна. Ничего интересного на озере уже не было, но Аннычах в страхе перед Эпчелеем продолжала стоять на кургане, пока не вспомнили про нее родители.

Дальнейшее не переменило у девушки этих первых чувств к Эпчелею — удивления, уважения, даже некоторого преклонения и вместе с тем робости. Он табунил где-то за Каменной гривой и редко показывался на Белом. Аннычах знала о нем больше понаслышке, чем по своим наблюдениям. Говорили о нем часто и всегда хорошее: силач, храбрец, лучший наездник, охотник. Сам Эпчелей по одинокой жизни, по неумению сходиться с людьми держался молчаливо, отчужденно. Аннычах же приписывала это гордости, неизмеримому превосходству над окружающими и невольно становилась с ним тоже молчаливой, стеснительной. Было гораздо интересней думать, слушать о нем, чем встречаться с ним; сам он, этот исключительный, необыкновенный человек, наводил на нее скуку. При встречах нравилось ей только одно — скакать с ним верхом.

Выйти за Эпчелея замуж она согласилась не по влечению — для нее было вполне достаточно знакомства с ним, — а по уважению: родители, окружающие и сама Аннычах считали Эпчелея лучшим женихом из всех, какие были на виду; его предложение — высокой честью для самой хорошей девушки; отказать такому молодцу значило оттолкнуть редкое счастье.

И вот нашелся человек — Конгаров, который говорит все наоборот: Эпчелей не таков, с ним не может быть счастья, надо ехать в город учиться; там нашел он для нее какую-то необыкновенную жизнь. Кому же верить? Правда, что она мало знает Эпчелея, глядела на него чужими глазами, может быть, за его молчанием действительно скрывается грубость, жестокость.

Но Конгарова знает еще меньше, и за его красивыми словами может таиться что-нибудь нехорошее.

Конь, не любивший одиночества, как все укрючные, привез девушку к табунам.

— Аннычах! — вдруг раздался окрик, и к ней подскакал Олько Чудогашев. — Ты куда?

Не ожидавшая этой встречи, девушка не знала, как ответить. Сказать: «На работу», — Олько не поверит: она была в том вышитом платье, в котором принимала гостей, с празднично убранной головой, — и сказала первое, что пришло в голову:

— Почему ты не выпил за мое счастье?

— Я не могу пить такое горькое вино.

— Горькое? — удивилась она: вино было сладкое.

Конь совсем некстати привез ее к табунам; она не хотела ни встреч, ни разговоров и повернула к пустующим холмам. Олько поехал рядом.

— Аннычах, зачем ты сделала это? — сказал он с печалью и укором. — Теперь и не поговоришь с тобой и не посмеешься.

— Почему? Я не стала немой.

— А увидит Эпчелей и пойдет: «Что говорили? Над чем смеялись?» — Олько фыркнул: — Брр…

— Пускай видит, а мы все равно будем, — и Аннычах попробовала засмеяться. Но смех получился натянутый, невеселый; она оборвала его и задумалась: прав Олько — кончились времена, когда разговоры, шутки, радость лились сами собой, возникали из ничего, теперь же все слова будто присохли к языку.

Девушка становилась все задумчивей… Олько видел, что она тяготится им, но по необоримому желанию быть рядом с нею продолжал ехать; вопреки всему, у него еще теплилась надежда, что Аннычах вдруг по-прежнему тряхнет головой, сверкнет глазами, и в звонком смехе, в беззаботном веселье они потопят это тяжелое молчание.

Позади раздался быстрый топот коня. Они оглянулись. Их догнал Эпчелей.

— Я обратно. Прощай! — сказал, нахмурившись, Олько.

— Подожди.

— Ну его… не люблю, — табунщик стал поворачивать коня.

Но девушка испуганно схватила его за повод. На нее вдруг навалился такой страх перед Эпчелеем, какого не бывало и в глупые детские годы.

Они повернули коней навстречу Эпчелею и остановились. Подскакав, он посмотрел на них подозрительным, изучающим взглядом. Аннычах под этим взглядом съежилась и побледнела, точно вдруг дохнуло сильным морозом.

— Аннычах, проводи меня! — сказал Эпчелей и поехал совсем не в ту сторону, где пасся его табун.

Олько продолжал стоять, глядя им вслед: Аннычах уехала такая оробевшая, а Эпчелей такой затаенно грозный, что Олько решил не выпускать их из виду.

— Ты зачем здесь? — спросил девушку Эпчелей.

— В такой вечер сидеть дома скучно.

Ответ показался Эпчелею вполне убедительным. Был один из тех самых длинных в году вечеров, которые сразу, без ночи, переходят в утро. Солнце давно село, но золотистая заря горела на полнеба. Душный дневной жар сменился прохладой. Радуясь ей, с веселым, задорным ржаньем носились по курганам жеребята. Высокими столбами поднимался в безветрии синий дым табунщицких костров. Оттуда широко разливались песни, смех. Пахло молоком и сеном.

— Дома скучно — я понимаю. Но ездить с Олько не надо. — Эпчелей долго твердил: — Не надо. Нельзя. Нехорошо. Много разговаривать, смеяться с другими невесте не полагается. Для этого есть жених. — И закончил свои наставления: — А теперь домой. Гулять довольно.

Девушка повернула к Белому озеру, Эпчелей — к табуну.

Конгаров сидел у своей палатки на камне и глядел на домик Кучендаевых. Виднелся только верх серой дранковой крыши. Конгарову мучительно хотелось знать, что происходит под этой крышей. Тойза, наверно, все еще ворчит: «Вот и привечай таких…» Знает ли Урсанах, Эпчелей? Где Аннычах? Как поняла она его?

Увидев в курганах Лутонина, Орешкова и Домну Борисовну, он зашагал им навстречу. Встретившись, пошли вместе.

Конгаров рассказал о своей размолвке с Кучендаевыми, о том, как представляет себе Эпчелея и замужество Аннычах с ним, и стал просить, чтобы помогли ему спасти девушку.

— Я не поклонник Эпчелея. Н-но… — Степан Прокофьевич развел руками, — при чем тут вы, мы? Девушка взрослая. У нее есть родители.

— И так ли непогрешимы вы, товарищ Конгаров, насчет Эпчелея? — добавил Орешков. — Мне он даже нравится.

— Пусть нравится. От этого никому не будет беды: нам не выходить за него замуж, — сердито сказал Конгаров.

Домна Борисовна похлопала его по плечу:

— Молодой человек, если хотите серьезного разговора, давайте не горячиться. Вам не нравится, другому нравится — одинаково законно. Надо иметь терпение всех выслушать.

Конгаров извинился перед Орешковым. Домна Борисовна продолжала:

— По-моему, вы погорячились. В день помолвки столько наговорить девушке про ее жениха… — она с укором покрутила головой.

— Когда над человеком занесен аркан, раздумывать некогда.

— Погорячились, — убежденно повторила Домна Борисовна, — и потеряли из-за этого доверие. У вас могут быть самые благородные порывы, но без доверия к вам они пойдут прахом.

— Как же быть? Научите!

Конгарову долго никто не отвечал. Все в свое время пережили помолвку, пусть она у каждого совершилась по-иному, чем у Аннычах, но в главном была одинакова, и вот теперь все задумались, как приняли бы вмешательство, подобное тому, какое разрешил себе Конгаров.

— Девушку не принуждают и не препятствуют ей, — заговорил раздумчиво Степан Прокофьевич.

— Но… — прервал его Конгаров.

Степан Прокофьевич хмуро покосился на него:

— Я сказал не все. Какой вы, право… монополист, — и продолжал рассуждать: — Эпчелея тоже никто не нудит. Люди сходятся добровольно, по любви. Как будто самый нормальный, хороший брак. Почему вы хотите расстраивать его? Чем таким необыкновенным думаете осчастливить девушку? Вашими чувствами?

— Так невозможно, — взмолился Орешков. — Переживать, спорить да еще ходить. Я отказываюсь. — И остановился.

Расположились на кургане. Домна Борисовна и Степан Прокофьевич сели на упавшую курганную плиту, Орешков прямо на землю, Конгаров встал на коленки: спокойная сидячая поза слишком не соответствовала его душевному состоянию. Он говорил:

— Я не влюблен в Аннычах. Не соперник Эпчелею. Меня совсем по-другому тревожит ее судьба. Если бы к Кучендаевым забрался вор, самый мелкий воришка — увел не корову, даже не барана, схватил только гусенка, — мы и тогда, наверно, не стали бы раздумывать, что делать с ним.

— Чего ж там раздумывать? — отозвался Орешков. — Прямо за руку: отдай назад.

— А когда вор уводит самое большое сокровище — единственную дочь, мы радуемся, пьем за это, хлопаем в ладоши.

— При чем тут вор, если девушка выходит добровольно? — заметил Степан Прокофьевич.

— Вор, о котором я говорю, не Эпчелей. — Конгаров закурил трубку, что всегда успокаивало его, и продолжал: — Это явление, бремя, которое несем мы из далекого прошлого, от тех времен, когда женщина считалась вещью, созданной на утеху мужчине, лакомой дичью. Если мужчине нравилась женщина, он делал налет и забирал ее силой. Вот когда появился этот вор. Теперь его сильно усмирили, но еще не совсем, он еще ходит по нашим домам, прячется под всякими личинами. Скажем, полюбил человек женщину, и первая же мысль — поскорей прикарманить ее. Исполнилось юноше, девушке семнадцать — восемнадцать лет — и уже застрекотали кругом: жених, невеста. А им еще расти да расти. Дрогнуло в сердце первое мимолетное чувство, распустился первый лепесток любви, а молодой человек думает, что пришла большая, неповторимая любовь, и поступает соответственно этому. Бывает такое?

Возражать никто не стал: бывает.

— Так и с Аннычах: Родители преждевременно считают ее взрослой, сама она принимает едва проснувшееся желание любви за любовь. Эпчелей же из тех, которые не прочь прикарманить. Она только-только зацвела, а с нее уже хотят снимать яблоки. Ну и засохнет. Мы обязаны спасти ее.

Все озабоченно вздохнули. Потом Степан Прокофьевич сказал:

— Как тут быть — не знаю. Не приходилось разбираться в таких тонкостях, — и встал. — Нам пора к дому.

Поднялись и другие.

— Проводите нас, — сказала Домна Борисовна Конгарову и весь путь сокрушалась, думала вслух, советовала ему: — Нужно, чтобы все это, что говорили вы нам, поняла и почувствовала Аннычах. В конечном счете решать будет она. Мы можем объяснить, посоветовать ей, но не больше. Погорячились, молодой человек. В таком дело нельзя рубить. Какие хорошие были отношения! А вы испортили их. Тойза разобижена. Если и Аннычах также… Надо восстановить прежние отношения. Надо, чтобы люди правильно поняли вас, поверили, что вы бескорыстны, хотите им добра, открыть это добро.

Заря сжалась в маленькое бледно-желтое пятнышко и передвинулась в самую северную точку неба. Полночь. Еще немного — и заалеет восток, начнется утро. А в доме Кучендаевых всё не спали: гости долго бродили среди курганов, потом, когда вернулись, Тойза затеяла разговор, что Аннычах больше не может работать при табунах, сейчас ей надо готовиться к свадьбе — делать покупки, шить, а после свадьбы становиться к котлу: у Тойзы нет уже сил кормить четверых взрослых; что Урсанаху время на печку, не то старик, чего доброго, умрет в седле.

— Сразу хочешь отнять у нас главного смотрители и бригадира! — ахнул Павел Мироныч. — Как же будем мы!

— Смотрителем сделай Эпчелея, а бригадира найдет смотритель.

Домна Борисовна быстро и строго поглядела на Орешкова, чтобы он под влиянием разговора с Конгаровым не «ляпнул» чего-нибудь неосторожно про Эпчелея.

— Подумаем, — и Орешков начал обдумывать, как бы половчей отвести Эпчелея, который, с его нелюдимым характером, с неумеренным увлечением гоньбой, с привычками укротителя, никак не годился в главные смотрители, потом сказал: — Эпчелей хороший работник, в свое время оп обязательно станет главным смотрителем, но таким, как твой Урсанах, не скоро будет.

— Где таким! — согласилась польщенная Тойза.

А Павел Мироныч ухватился за это:

— Мы еще поработаем с ним. Верно, Урсанах? Вместе начали, вместе и на покой.

Орешков пустился в воспоминания. Урсанах, засветившись лицом, подхватил их:

— Помнишь, был случай: дикий табунный жеребец залетел прямо в улицу Главного стана, а на хвосте у него волк висит? Жеребец носится сам не свой, бьет волка ногами, а тот висит и висит. Что такое? Заарканили мы жеребца, повалили и видим: хвост у него длинный, в конец набился репейник, и получился большой комок. Волк сгоряча цапнул его, зубы в волосах запутались, а жеребец бежит — и затаскал волка насмерть.

В самый разгар воспоминаний Павел Мироныч вернулся к разговору, что Урсанаху рано на печку.

— Я вот думаю и вовсе мимо печки проскочить — жил в седле и умереть в седле.

— И мне бросать седло неохота, — признался Урсанах, — да старуха говорит: довольно.

— А мы попросим ее. Она разрешит еще немножко поработать.

— Как хочет. Он хозяин, — смирилась Тойза.

Вскоре вернулась Аннычах, и Тойза заговорила о ней. Девушке не понравилось это, ее совсем сбили с толку всякие заботники и советчики: мать, жених, Конгаров, Олько.

— Ты опять хлопочешь, — сказала она матери с досадой.

— Кому же больше?

— У меня свой язык есть, — и девушка вышла из дому.

Следом за нею — Домна Борисовна. Она догнала ее у коновязи, где стоял Игренька, сняла пальто и сказала:

— Вот, прикройся.

— Мне не холодно.

Домна Борисовна обняла девушку за плечи — они дрожали — и сама закутала ее.

— Ночи теперь обманчивые.

Сели на коновязь против Игреньки. Конь, подобрав задние ноги к передним, всей тяжестью тела почти сев на круп, тянул повод. Он был привязан коротко, чтобы не запутался в поводе, и не мог держать голову в свободном, легком положении и сильней утомился. Перед ним стояло ведро с водой, корытце овса, лежала кучка зеленой травы; конь хотел и есть и пить, но ни к чему не прикоснулся. Повод, больно давивший ему затылок, вид и запах седла, лежавшего неподалеку, сделали все на свете ненавистным ему.

Аннычах осторожно пошарила у него на затылке.

— Посмотрим, есть ли у тебя шишка ума.

Впервые попавшиеся на повод кони обычно надергивают себе за ушами болезненную опухоль, после чего быстро идут на усмирение. Эту опухоль табунщики называют шишкой ума. У Игреньки она едва намечалась.

— Ну и довольно, не дергай больше, — говорила Аннычах, поглаживая коню лоб и челку. — Ты поумней так, без шишки. Зачем делать себе напрасную боль?

Конь продолжал тянуться. Девушке стало жаль его, и она прибавила немного повода, хотя это было и во вред ей. Поговорив еще немного с конем, она спохватилась:

— Ах, какая я… Забрала пальто и сижу. Домна Борисовна, возьмите!

— Не надо. На мне шерстяная кофта. И я домой. Пойдем.

«Вот начнется», — подумала Аннычах; она была уверена, что Домна Борисовна неспроста принесла ей пальто, и все время ждала: «Вот начнет разговор о помолвке. Неужели всех девушек так же донимают советами?»

Но Домна Борисовна даже не заикнулась о помолвке, прощаясь, она сказала:

— Будешь в Главном стане, заходи к нам. У меня дочка приехала на каникулы, тебе ровесница.

На другой день, как только показался у Кучендаевых дымок, Конгаров отправился к ним, чтобы восстановить прежние дружеские отношения. Он надеялся, что Степан Прокофьевич, Домна Борисовна и Орешков помогут ему в этом.

У Кучендаевых завтракали. Тойза была у костра и собиралась нести в дом вскипевший чайник.

— Здравствуй, Тойза! Уже трудишься, — сказал Конгаров по-прежнему приветливо; оставалось только добавить: «Отдохни-ка! Я сделаю».

Старуха резко выпрямилась и заговорила громко, как обычно глуховатые:

— Зачем пришел? Чего привязался к нам? Уходи, где раньше был!

— Тойза, мамушка… не надо шуметь. Это наше дело. Только наше, — печально и ласково уговаривал ее Конгаров.

— Нет у меня с тобой никакого дела. Ты обманщик! Сплетник! — кричала старуха все громче и раздражительней. Потом она схватила чайник и понесла на террасу, где завтракали; идя, оглядывалась на Конгарова и выкрикивала: — Обманщик! Сплетник!

— Тойза… мамушка… — повторял он.

Домна Борисовна перехватила чайник; Урсанах увел Тойзу в глубь дома. Степан Прокофьевич вышел к Конгарову, который, задумавшись, продолжал стоять. Павел Мироныч бесцельно ковырял вилкой холодец. Аннычах сидела, замершая от стыда за мать и удивления на Конгарова: после того, что наговорили ему, он не убежал, не возмутился, даже не повысил голоса.

О чем-то поговорив неслышно, Степан Прокофьевич вернулся, а Конгаров ушел к курганам.

Все потеряли аппетит и заторопились по делам, даже Тойза спешно, на машине, уехала зачем-то в Главный стан. Осталась в доме одна Аннычах, она закрылась в своей комнатке, где на столах, стульях, сундуках было разложено ее приданое, и заплакала: несчастная помолвка; как просто, легко было до нее и как все испортилось после.

К полудню Тойза вернулась. С нею приехала сгорбленная старушонка портниха. В комнате для приезжих вместо рассказов Конгарова о судьбах народов застрочила швейная машинка и полилась бесконечная болтовня о том, кому и сколько при выходе замуж дали платьев, рубашек, шаровар.

Вечером Тойза и Урсанах, закрывшись в своей комнате, долго говорили. По отдельным доносившимся словам Аннычах догадалась, что отец был у Конгарова, теперь в чем-то убеждает Тойзу, а она не соглашается. Так и не договорились. Урсанах вышел от Тойзы, сильно хлопнув дверью и отмахиваясь руками:

— Ладно, ладно. Делай как хочешь. Но и пеняй на себя!

Аннычах стояла у окна. За спиной у нее беззубая старушонка с шипом и свистом перечисляла одеяла, шаровары, их цвет, размер, цену. Неустанная на язык, она прерывала этот балабол только затем, чтобы крикнуть:

— Аннычах, подай нитки! Аннычах, иди на примерку!

Старушонка была важная, сама не хотела ни взять ничего, ни поднять, и Тойза приказала дочери не отлучаться самовольно. У порога, дымя трубкой, сидел Эпчелей. Он бывал каждый день, просиживал часа по два, по три и за это время — ни слова, кроме «здравствуй» да «прощай». На лице у него лежало окаменевшее безразличие, только глаза неотступно передвигались за девушкой. Понять, зачем сидит он, что думает и вообще думает ли, было невозможно. Он стал скучен для Аннычах до зевоты, а старушонка противна до того, что и глядеть на нее было муторно.

Девушка тосковала по Конгарову.

…Вон там, над озером, они рвали цветы. Вся степь была еще в полинялых грязных лохмотьях минувшей осени, но там, по береговой кромке, точно вышили ярко и замысловато: над молодой зеленой травкой стояли желтые лютики, красноватые саранки, голубые, синие и фиолетовые ирисы.

— Вам нравится мой букет? — спросила она его тогда.

Он повертел букет.

— Сюда нужно каплю солнышка, — и переставил к ирисам саранку, в самом деле будто каплю солнца. — А сюда прибавить ночи, — и перенес к лютикам ирис, таком синий, как будто он и не видывал дневного света, — упал с далекого ночного неба.

…Вон там на кургане он рассказывал о прошлом: хакасы — один из древнейших народов — уже тысячи лет живут в этих степях, связаны с ними трудом, борьбой, любовью и прахом сотен поколений…

У тех вон разноцветных плит девонского песчаника рассказывал о мраморных станциях московского метрополитена.

…Он умел все привычное, знакомое сделать новым. С ним было всегда интересно и легко.

Показался всадник на золотисто-саврасом коне с черными крыльями. Это был почтальон Оландай и его Алтын-Сарат, а крыльями представлялись пухлые почтовые сумы. Звеня монистами, Аннычах побежала встречать почтальона.

— Куда? — строго остановила ее Тойза.

— Оландай…

— Вернись! — и, когда девушка вопросительно оглянулась, мать заговорила еще строже: — Вер-ни-ись! Оландай — тоже дело. Обойдется без тебя.

Аннычах послушно вернулась с полдороги, не понимая, что за перемена произошла с матерью: три года, по два раза каждую неделю, выбегала она встречать Оландая, помогала ему разбирать почту и потом развозила ее по бригадам; и мать не только разрешала, даже одобряла это — и вдруг стало нельзя. И Эпчелей, хотя и молчал, по взглядом говорил то же самое: нельзя!

Между тем Оландай — паренек в форме министерства связи — подъехал, спешился и, оглядывая террасу, кухню, звал:

— Тойза, хозяйка! Урсанах, Аннычах! Где вы? — Наконец добрался до них: — Аннычах, принимай почту!

— Сдай в барак! Нам некогда, — сказала Тойза.

Почтальон вышел и, не отвязывая, а только расстегнув одну из сум, достал, что было там для Кучендаевых. Аннычах с досадой и завистью глядела на тугие сумы: сегодня она не увидит, какие в них журналы, книги. Кроме того, к седлу был привязан широкий, как голенище сапога, рулон бумаги, наверно яркие, красивые плакаты.

Выложив несколько газет и письмо для Аннычах, почтальон сказал:

— Дайте мне кусочек хлебца!

Затем, когда девушка вынесла хлеб, отделил от рулона крупно напечатанный лист и приклеил его мякишем к гладкой дощатой стенке террасы.

…Ее звали, требовали в два голоса — мать и портниха. Оландай уж скрылся за курганами, но девушка и не отзывалась и не возвращалась. Тогда Эпчелей вышел поискать ее. Она стояла перед листом, наклеенным Оландаем на терраску. Это было объявление о приеме в техникумы. Аннычах никогда не предполагала даже, что существует столько техникумов: сельскохозяйственные, медицинские, речные, горные, лесные… Только учись.

В руках у нее было письмо, которое привез Оландай; ее вызывали в Главный стан как раз по этому делу — желает ли она учиться. Письмо было подписано директором, парторгом и комсоргом. Все они знали, что Аннычах выходит замуж, но, видимо, считали, что это не должно мешать учению.

Эпчелей, увидев Аннычах перед объявлением, сердито рванул его. Оно разлетелось в клочья, которые тут же подхватил ветер. Аннычах, вскрикнув, кинулась за ними и, собрав, ушла на озеро.

Эпчелей уехал.

5

К середине июня была закончена оросительная сеть на Камышовке. Строилась она по проекту Миши Кокова. Первый день полива оказался для Миши началом новой славы. На митинге в честь завершения работ Иван Титыч попросил внеочередное слово и сказал:

— Много лет считали меня лучшим поливальщиком в Хакассии. Теперь я передаю эту славу Кокову. Пусть знают все, что уже не я, а Коков — «главный хакасский водяной, безошибочный глаз — ватерпас». — Подошел к Мише и обнял его. — Носи, друг, эту славу и не стыдись. Так решила вода, а воду не обманешь.

Извечно жаждущая земля ответила на полив невиданной щедростью: через три недели трава уже выросла для покоса и была такая густая, что косилки еле-еле справлялись с нею.

Тишь ли, ветер ли — одинаково веял запах свежего сена. И только что подкошенное, и просыхающее, и совсем готовое, оно устилало берега Камышовки, в Главном стане до крыш заполняло сараи, около скотных дворов и кошар стояло большими стогами. В степи день и ночь шли обозы машин и телег с сеном, развозя его по затишливым распадкам и оврагам, где укрывались в пуржливое время кони. Не только молодняку, элитам, овцам и рогатому скоту, даже старым табунам, всегда жившим на одной пастьбе, вволю заготовили сена. Пускай трещат морозы, дуют бураны, ложится гололедица — ничего не страшно!

Дороги были усеяны упавшими во время перевозки душистыми головками, листьями, колосками, метелками трав и цветов. Пыль и воздух пропахли сеном.

Табунщики, работавшие в удаленных местах, специально приезжали на Камышовку, в Главный стан, в затишки, чтобы посмотреть, подержать в руках, понюхать сено. Такого сочного и пахучего не знавали даже старейшие на заводе люди.

Кучендаевым привезли две трехтонные машины. Когда сено свалили, Аннычах зарылась в него с головой и долго лежала. Наверно, так пахнут лесные поляны и широкие енисейские, обские, волжские, камские луга, которые каждую весну заливает водой. Запах сена манил ее вдаль, как облака, как зов перелетных птиц: что сидишь дома? Полетим с нами! Посмотрим горы, леса, реки, города. На земле много хорошего.

Тойза отделила несколько клочочков сена и развесила по всем комнатам.

— Чай, прямо чай, — нахваливала она, переходя от одного клочка к другому и принюхивалась. — Что ни дальше, то вкусней кажется. Неужели у нас выросло такое? И много?

— Море. Некуда складывать, — рассказывал Урсанах. — А все вода сделала, наука.

Он завел новый обычай: утром, до всех дел, и еще раз вечером обязательно выйти на курган, под веющий с покосов ветер, и подышать сеном.

Сену радовались, как солнцу в полярных странах, когда после долгого зимнего мрака оно впервые всплывает над горизонтом.

С болтовни о приданом неугомонная старушонка портниха перескочила на поучения:

— Невестушка, чего букой ходишь? Так, милая, не мудрено и разонравиться. Тебе, женишок, тоже довольно играть в молчанку. Весели ее, развлекай! Не похороны ждут вас, а свадебка.

Эпчелей и сам видел, что Аннычах резко переменилась — ни смеха, ни улыбки, и слова будто все на счету, — притихла, как сонная. А почему случилось это, что может развеселить ее, — не знал. На речи он был не мастер, скачки верхом девушка разлюбила, даже обучением Игреньки занималась реже, чем нужно.

На работу она не ездила, была в отпуске, но табунщики постоянно навещали ее то за советом, то рассказать новости. Однажды пришел Смеляков и похвалился, что заарканил волчицу.

— Во сне, — начал смеяться Эпчелей, — или сперва застрелил, а потом сунул в аркан.

Смеляков, круто повернувшись, убежал к табунщицкому бараку. Минут через пять он появился снова, верхом.

— Эй, кто не верит, выходи!

Все из дому высыпали на улицу. У Смелякова на аркане была мертвая волчица. Эпчелей придирчиво осмотрел ее, но пулевых ран не нашел.

— Ай да Коля! — зашумели вокруг него табунщики.

Аннычах тормошила за плечи:

— Расскажи, расскажи!

— Отпусти сперва, не то я откушу себе язык, — проворчал табунщик, хмуря брови, затем пустился рассказывать: — Ну, вижу раз и два, что у меня появилась эта помощница, — он ткнул волчицу сапогом. — И хитрая же: все от холмов, от камней подходит. Обернусь к ней лицом, значит заметил, — и шмыг в каменье. Тогда я перегнал косяк в чистую степь. Жду. Наутро пришла. «Ну, говорю, Мама-Мамочка, выручай! Не убьем — быть нашей бригаде на черной доске». И погнался за волчицей. Она удирать. Только — шалишь, до холмов теперь далеко. Летим. Ветер насквозь продувает меня. Мамочка ходкая, а волчица голодная, слабая. Догоняем. Как, думаю, брать ее? Из ружья промажу: в седле тряско. Попробую арканом, бросать я его навострился, и Мамочка на волков привыкшая. Развернулся и бросил. — Тут Смеляков широко взмахнул правой рукой, как делают это, бросая аркан. — Волчица хоп аркан в зубы и зажала. А Мамочка как даст в сторону, как рванет волчицу арканом — та и перевернулась кубарем. У нее, знать, все кишочки перепутало, выпустила она аркан и пошла заметно тише. Я подмотал его и снова бросил. На третий раз поймал, и так ловко — через самое брюхо. Летим мы обратно к косяку. Волчица свернулась в калач, грызет аркан. Да не успела перегрызть, уторкали мы ее скоро: степь там с камешником, твердая.

— Коля, Коля! — Аннычах вновь начала тормошить Смелякова: — Какой же ты у меня молодец! А волк, а волчата есть у нее?

— Ой, затрясешь, откушу язык, — смеялся табунщик. — Уже откусил.

Все склонились над волчицей. Она была молочная — значит есть волчата.

— И около наших косяков. Надо делать облаву. Коля, Коля, сегодня же пошли ко мне Боргоякова! — волнуясь, говорила Аннычах.

Глядя на нее, опять быструю, нетерпеливую, с засверкавшими глазами, Эпчелей радостно подумал: «Вот она что любит. Ладно, устроим ей потеху».

В тот же день он поговорил с Лутониным, Урсанахом и Орешковым; решили сделать большую облаву на Каменной гриве, откуда особенно донимали волки.

Сначала неприметно, по одному, вышли стрелки и затаились среди курганов, в котловине, куда предполагалось выгонять волков; потом с криками, лаем, ревом моторов хлынули на Каменную гриву с трех сторон конные загонщики, собаки, машины.

Эпчелей и Аннычах ехали краем котловины, в которой засели стрелки. На этот раз лучший охотник не взял почему-то ни ружья, ни аркана, был с одной плетью. Он внимательно оглядывал холмы, курганы. Вот из распадка в котловину выскочил волк, немного погодя другой, третий. Началась пальба.

Крепко, до окаменения всего лица, Эпчелей стиснул зубы и взял на изготовку плеть. Он стоял неподвижно, в струнку, как часовой, только глаза быстро перебегали, следя за кем-то увертливым. Вдруг меж ближайших курганов мелькнул волк. Эпчелей крикнул: «Аннычах, за мной!» и взмахнул плетью. Огромным прыжком рванулся конь. Аннычах тоже взмахнула плетью, и ее конь сделал такой же прыжок.

Впереди — волк, за ним — Эпчелей, сзади — Аннычах. Со всех сторон были люди, слышалась пальба, крики. Волк, не зная, куда бежать, засуетился, и Эпчелей быстро догнал его. Плеть в руке Эпчелея сделала широкий, свистящий круг и выхватила из шкуры волка клок шерсти. Волк прянул к горлу коня. Тот взвился на дыбы. За всем, что началось дальше, Аннычах не успевала следить: оскаленная волчья морда мелькала то у головы коня, то около Эпчелея, конь ходил на дыбах, бил передними ногами, плеть свистела и хлопала, кто-то свирепо рычал, скрипел зубами.

Волк наконец понял, что враги неуязвимы, и снова кинулся удирать. Но плеть хлопала его по хребту, по бокам, скоро у волка начал вихляться зад, отнялась нога, удрать было невозможно, и он прижался спиной к плите кургана.

— А-а, стервюга!.. — прохрипел Эпчелей, останавливаясь перед ним. — Теперь ты получишь за все. Аннычах, иди ближе! — и когда девушка подъехала: — Угости- ка его!

Она отказалась.

— Да не бойся! Не кинется. Он теперь знает эту штуку, — и крутанул плетью.

Девушка отмахнулась. Тогда Эпчелей повернулся к волку:

— Ну, выкладывай душу!

Плеть падала с глухим стуком: в конец у нее был зашит увесистый свинцовый шарик. Волк так извивался, так широко открывал пасть, в глазах у него сверкал огонь такой ненависти, а Эпчелей так оскалил зубы, его лицо исказилось в таком злорадстве, что Аннычах охватил ужас.

— Перестань! — крикнула она.

— Отпустить? — и Эпчелей захохотал. — Го-го-го… Он покажет.

— Добей сразу!

— Он не торопится подыхать.

Тогда Аннычах повернула коня и поехала к Каменной гриве, где стрелки и загонщики уже закончили охоту. Позади непередаваемо страшно сразу и взвывал, и рычал, и хрипел волк, хлопала плеть, Эпчелей при каждом ударе вскрикивал:

— Отдавай душу! Отдавай скорей, дьявол!

Вечером на терраске и во дворе Кучендаевых долго толпился народ. Говорили об охоте. Одни расспрашивали, другие рассказывали, третьи спорили, иные подшучивали над неудачниками.

— А что же ты, Эпчелей, молчишь? — спросила Тойза. — Никого не убил?

— Да, да!.. Слушаем! — раздались голоса.

Эпчелей вопросительно поглядел на Аннычах: может быть, она хочет рассказать, как разделался он с волком? Но девушка не выказала желания.

Не будучи речистым, Эпчелей изобразил охоту действием: размахивая рукой, точно бил плетью, вскидывал голову, как делали волк и конь, скрипел, цокал зубами, рычал с подвывом.

— Интересно, — сказал Смеляков, не видавший такой охоты.

— Нисколько, — возразила ему Аннычах. — И совсем не нужно. Убить сразу — понятно: миловать волков но приходится. А выбивать душу по капле — пускай он волк — все равно ни к чему. И тут же конь. Зачем ему терпеть лишний страх? Это не охота, — и она осуждающее потрясла головой.

Стояла такая жарынь, что даже по ночам, через толстые подошвы сапог, ноги чувствовали теплоту земли. Котловины, холмы, курганы заволокло неподвижным белесым маревом, в сухости которого все звуки делались глухими и бескрылыми, как в вате. Песни, ржанье, крики уже не перелетали с холма на холм, поднимая эхо, а бессильно падали и умолкали, едва родившись. Люди, кони, брички двигались по пыльным дорогам, точно по экрану немого кино. Слышалось только жужжанье оводов, напоминающее однообразную жалобу отдаленного вентилятора. Оводов расплодилось несметные тучи, неотступно, как дыханье, как запах, следовали они за табунами; единственное спасение от них было в воде.

Угнетаемые оводами, зноем, жаждой, дальними переходами в поисках съедобной травы, кони стали раздражительны, драчливы, злы.

Всякий раз, провожая косяки с водопоя на пастьбу, Урсанах наказывал табунщикам:

— Ходите отдельно, — то есть не допускайте сближения косяков.

В степи можно ходить отдельно: степь велика, а на водопое косяки поневоле сближались, и там дежурили обе смены табунщиков. Все замечали, что косячник Буян замышляет драку; вид у него был самый разбойный: голова то и дело поднималась, высматривала, зубы щерились, по телу, от ушей до копыт, пробегала дрожь. И как ни сторожили его, однажды Буян отбросил всякие хитрости, уловки и на глазах у табунщиков кинулся к жеребцу Петуху, который стоял ближе других.

Табунщики помчались наперерез драчуну. Раньше всех подоспел Олько и замахнулся на жеребца кнутом, но тут бывший под табунщиком недавно обученный укрючный конь Гнедко струсил и остановился. Буян с маху ударил его грудью в бок. Гнедко сунулся на коленки. Табунщик вылетел из седла и, шлепнувшись наземь, несколько раз перевернулся кубарем. Внутри у него екнуло, что-то подкатило к горлу: он еле встал и продохнул этот комок.

Первой, привычной мыслью было — снова в седло, но Гнедой со всех ног улепетывал в степь.

— Трус! Баран! Сегодня же спущу в котел! — крикнул вслед ему табунщик, щелкнув бичом.

Раздался свирепый звериный рев в две глотки. В вихре пыли извивались, тоже как вихрь, два сцепившихся огромных тела — Буян и Петух, — мелькали зубы, копыта, летели космы грив, клочья шерсти. Боргояков, Смеляков и еще два табунщика лупили драчунов кнутами, пытались арканить, но разъяренные жеребцы даже не замечали этого.

В руках у Олько был только кнут — аркан умчал с собой Гнедко, и, не видя ничего другого, табунщик бросился к костру, на котором варили обед, схватил горящее полено и с ним к жеребцам, прямо в свалку. И огнем-то разогнал не скоро.

Жеребцы сильно покусали друг другу шеи, холки и в таком состоянии не годились для косячной службы; их угнали в Главный стан, в конский изолятор.

Осмотрев драчунов, Павел Мироныч долго сокрушался:

— Это вот происшествие! Еще бы чуток — и вывози обоих на свалку. Обоих — целый мешок денег — в овраг.

Табунщики, кроме Олько, отделались легкими ушибами, у Олько же были обожжены руки и ранено правое плечо. Его положили в больницу.

Аннычах сказала матери, что поедет навестить Олько.

— Т-ш-ш… — сердито зашипела Тойза, косясь на терраску, где Эпчелей и Урсанах сидели за трубками. — Выбрось из головы. Эпчелей про Олько и слышать не может. Он заест меня. И тебя не похвалит. Всем плохо будет.

— А что?

— Придумает. Эпчелей у-у… строгий. Вот уедет куда-нибудь, тогда можно.

Тойза считала Олько еще маленьким, и в том, что Аннычах повидается с ним, не находила для жениха обиды. Но Эпчелей не терпел его, пожалуй, больше, чем Конгарова: Аннычах не такая дура, чтобы променять лучшего табунщика, наездника и охотника на человека, умеющего стрелять только фотоаппаратом и считающего самым дорогим оружием ржавые ножи. Это не соперник. А Чудогашев Олько стреляет уже без промаха, скоро догонит Эпчелея и во всем прочем.

— Берись-ка за иголку, — продолжала Тойза. — Про Олько пускай другие думают. У тебя есть своя забота.

Девушка села к рабочему столику, но не за шитье, а расплетать косы. Распустив, она разделила волосы пополам и заплела две косы, как носят замужние хакаски, потом, распустив эти, заплела тринадцать, как носят девушки, и снова — две, тринадцать… И так много раз.

— Вот-вот. Привыкай, привыкай, — одобряла ее и радовалась Тойза, не догадываясь, что для Аннычах переплетанье кос значит совсем другое, оно — выражение ее внутренней борьбы: выйти за Эпчелея или отказаться?

На тропинке между домиком и бараком Урсанах заметил Конгарова, подумал: «Наверно, к нам. Опять шум будет», — и вышел навстречу.

— Я прощаться, — сказал Конгаров: он закончил работу и собирался уезжать. — В дом-то к вам можно?

— Однако, лучше не входить. Там Эпчелей, моя старуха и еще одна, чужая, ну, которая… — Урсанах покрутил рукой, как вертят швейную машинку. — Хорошего не услышишь. — И уныло опустил голову.

Как и предполагала Аннычах, отец разговаривал о ней с Конгаровым и после того жил в тяжелом раздвоении: Тойза и Конгаров — он больше не сомневался в нем — одинаково желают для Аннычах добра, но понимают его так разно, что вместе никак не соединишь, надо выбирать. Старик видел хорошее и у Тойзы и у Конгарова и никак не мог решить, чье же добро лучше.

Молча раскурили по трубке. Конгаров кивнул на домик:

— Попрощайся там за меня, — и подал руку.

— Давай еще покурим, — сказал Урсанах. Ему не хотелось расставаться, и особенно вот так — на улице, когда дом рядом. Он полюбил Конгарова за его общительный характер, интересные рассказы, за участие к Аннычах, за горячее отношение ко всему.

После второй трубки разошлись.

Тойза спросила Урсанаха, о чем он так долго разговаривал с «этим». Она по-прежнему называла Конгарова местоимениями, но если раньше они шли от глубоких дружеских и материнских чувств, то сейчас — от неприязни и пренебрежения.

— Уезжает. Велел передать тебе и Аннычах последний поклон.

— Может увозить его с собой, — проворчала Тойза, — нам меньше мусору.

Аннычах спрятала за пазуху письмо, клочки объявления о приеме в техникумы, незаметно выскользнула из дому и пустилась бегом к курганам. Она не спросила отца, когда уезжает Конгаров, и боялась, что уже не застанет его.

Конгаровская палатка стояла на месте.

— К вам можно? — со страхом спросила девушка: после того, как человека выгнали, очернили, было трудно рассчитывать на хороший прием.

— Аннычах? Можно, можно!

Конгаров оглядел свою маленькую палатку, куда бы посадить девушку, и начал грудить вещи. Но Аннычах сказала, что она только на минутку, попрощаться.

— А мы посидим на завалинке. — Он вышел из палатки, взял девушку за обе руки, сильно тряхнул их, затем кивнул на камень рядом с палаткой, который называл завалинкой. — Ну, посидим! Как ты вовремя! Я уезжаю ведь. Что нового?

— Ничего.

Девушка достала клочки объявления и попросила совета, в какой техникум поступить ей.

— Решила учиться? Как же с Эпчелеем?

…Клочки объявления разложили на камне. Конгаров рассказывал о техникумах. Девушка выбирала, какой подходит для нее. Горный, речной не годились: она хотела работать на своем заводе. Самыми подходящими были коневодческий и сельскохозяйственный.

Сзади к ним незаметно подъехал Эпчелей; вложив в рот два пальца, он пронзительно свистнул и бросил аркан, который упал рядом с Конгаровым и Аннычах.

Они испуганно обернулись.

— Что такое? — крикнул Конгаров.

— Шутка. — Эпчелей оскалился в беззвучном смехе, затем круто повернул коня и уехал.

Около ручья, где был кустарник, он снова бросил аркан. Один из кустов вдруг сорвался с места и, высоко подпрыгивая, отряхая землю и листья, помчался за Эпчелеем.

Аннычах и Конгаров молча, нахмуренно глядели ему вслед.

Вдруг девушка сильно вздрогнула.

— Хорош шутник! — Торопливо собрала клочки объявления, протянула Конгарову руку: — До свиданья! Спасибо! Если буду в городе, можно зайти к вам?

— Обязательно. Мы ведь друзья.

— Не сердитесь на нас!

— И не думаю.

Дома она позвала мать с отцом и объявила, что замуж не пойдет, а сейчас же поедет в Главный стан хлопотать об учении.

…Тойза, обхватив руками голову и мотая ею, то бранила Конгарова: «Он, все — он», — то себя: «Вот уродила дочку», — то приходила в ужас: «Заест меня Эпчелей. Что скажут люди?»

Урсанах, бегая из угла в угол, досадовал:

— Ах, какая ты! Перестань! Эпчелей, люди… Готова ради них дочку в петлю сунуть. Ей жить — она и решает.

Он был доволен, что Аннычах опять шумит, смеется, а то была, как зимняя муха.

Девушка собиралась в дорогу. Но с этой свадьбой так перебуторили все в доме… Ей стало ненавистно приданое, стеснившее комнату, опоганенное болтовней старушонки портнихи; она начала хватать его и безжалостно втискивать в сундуки. Потом вышла к матери, обняла, ластилась, утешала:

— Ничего тебе не сделает Эпчелей. Я отвечу сама. — Услышав стрекот швейной машинки, она вбежала к портнихе: — Стой! Довольно, отшились! — забрала охапкой недошитые вещи, материю, нитки и тоже бросила в сундук.

Наконец в доме стало как до помолвки.

— Я поехала в Главный стан. — Девушка поцеловала мать. — Зря плачешь, зря.

Полуобученный Игренька мчался во всю прыть; он был еще до того неопытен, что ему казалось: от узды, седла, всадницы можно убежать, надо только постараться. У Аннычах было радостно, весело, свободно на душе, из груди неудержимо рвались песни. И почему-то милей всех была колыбельная, которую певала она над своими игрушками:

Если волк, медведь придет, если недруг нападет,

Ты не бойся, малый мой: я с тобой.

Если буря налетит, если небо загремит,

Не пугайся, светлый мой: я с тобой.

С головой укройся, ничего не бойся.

Спи, мой дорогой: я с тобой.

— Где же ты пропадала? — спросил Тохпан, когда Аннычах появилась в комсомольском бюро.

— Дома.

— Все замуж выходишь?

— Отвыходила. — Она махнула рукой и нахмурилась, давая понять, что с замужеством покончено и ей неприятно говорить об этом.

— Учиться поедешь?

— А примут? Я все перезабыла.

— Сядешь за парту — вспомнишь.

Он сказал, что заводу до крайности нужны специалисты, и вот принято решение послать на курсы и в техникумы десять человек, в этот десяток записала и Аннычах. Если она согласна, то завтра может получить документы, деньги и ехать. Он дал ей программы и правила приема.

— Возьми с собой и подумай как следует, чтобы опять не получилось: без меня меня женили.

Тохпан, Иртэн, Домна Борисовна советовали Аннычах ехать на курсы лесоводов: для Хакассии лесоводство — дело неотложное, огромное, от которого зависит и земледелие, и скотоводство, и орошение, а специалистов по нему единицы. И завод особенно нуждался в лесоводе.

Девушку смущало, что эти курсы были далеко за Уралом, но вспомнила поездку на Опытную станцию за саженцами — яблони в цвету, душистые аллеи бальзамических тополей, кукушку, — вспомнила рассказы Конгарова о тех далеких местах и согласилась.

Заночевала она в Главном стане, на другой день получила документы, деньги. Осталось ей только попрощаться со знакомыми. Прежде всего, пока еще день, она решила навестить Олько: в больнице порядки строгие, вечером туда не пустят.

По дороге встретился отец.

— Дочка, я за тобой, — сказал оп встревоженно. — Скандал, дочка. Вчера приходит Эпчелей, а Тойза говорит: «Убежала твоя невеста. Лови сам. Я не могу управиться». С тех пор Эпчелей, как зверь… Всю ночь не спал и нам не дал. Одно твердит: «Не уйду без Аннычах». Как, дочка, будем-то?

— Завтра я уезжаю. И в последний день совсем не хочу думать про Эпчелея. И ты не думай. — Она ласково погладила отца по плечам, заглянула ему в озабоченное лицо. — Не думай. Вот уеду — и все кончится.

Урсанах не стал дожидаться, когда дочь перепрощается со всеми — дело долгое, и уехал обратно — сказать Тойзе, готовила бы живей подорожники. Девушка ушла в больницу.

Вызвали Олько. У него были перевязаны обе кисти и плечо.

— Уй-ю-ю!.. — невольно вырвалось у Аннычах.

Но табунщик сказал, что раны пустяковые, на них зря страшно намотали ваты да марли; кроме рук, он во всем здоровый.

— Смеяться можешь? — спросила девушка.

— Сколько угодно.

— Я приехала смеяться.

— А узнает Эпчелей…

— Эпчелей… — девушка сильно тряхнула косами. — Улетел.

И, позабыв, где находятся, они громко засмеялись. Тут же появилась строгая няня и уже не отходила далеко, этим встреча была подпорчена, но получилась все равно замечательная.

6

На Белое Аннычах вернулась ночью, — уже не было ни костров над озером, ни огней в табунщицком общежитии. Но из отцовского дома падал на склон холма двумя полосами яркий свет. В полосе, которая ложилась от террасы, стоял темный конь Эпчелея.

Аннычах привязала Игреньку и тихонько пошла к дому. Оттуда слышался говор и какое-то жужжанье, словно быстро-быстро крутили жерновцы. Подойдя ближе, она поняла, что в доме работает швейная машина, и остановилась: «Что шьют так спешно, ночью? Наверно, все-таки решили выдать меня замуж». Напрасно думала она, что отделается от Эпчелея так легко, как изобразила Олько Чудогашеву: тряхнула косичками — и улетел. Дома ждет ее большая гроза.

Девушка повернула с тропинки к курганам, а затем подошла к дому с другой стороны. Когда она появилась на терраске, Эпчелей сидел, облокотясь на стол, и сумрачно разглядывал свою плеть, Урсанах курил, Тойза выдергивала белую наметку из только что сшитого красного одеяла.

— Вот, нашлась, — сказала она в сторону Эпчелея. — Теперь держи сам! — потом вдруг опустила руки и прошептала сдавленно: — Аннычах, косы… косы…

На груди у девушки лежали две косы, как у замужней.

— Кто-о? — крикнул Эпчелей, вскакивая.

— Конгаров, — беззвучно сказала Аннычах, но все догадались.

Эпчелей выбежал, громко щелкнув плетью. Урсанах пошел в дальнюю комнату, откуда безостановочным ручьем бежал стрекот швейной машины, который стал ему непереносим. Тойза раскачивалась, как медленный маятник больших стенных часов, и повторяла со стоном:

— Аннычах… Аннычах… что ты наделала…

Обняв и обвив ее своими косами, Аннычах лепетала беспомощным голосом:

— Мамушка, не горюй, не надо. Это счастливые косы. Счастливые.

Стрекот машинки затих. Урсанах, вернувшись на террасу, в раздумье подымил трубкой, затем принес жерновцы и стал налаживать их: из-за кос, — будь они какие угодно, — он не отпустит дочь без подорожников!

…Близилось утро.

Свирепо нахлестывая коня с боку на бок, Эпчелей примчался к своему табуну, крикнул сменщику, дежурившему за него, чтобы ехал отдыхать, и погнал табун на Каменную гриву.

— К черту Белое озеро! — Он ударил плетью по коню. — К черту утро, не приходи совсем! — и новый удар плетью. Но утро не остановишь одним желанием. Оно будет. Скоро проснутся табунщики, увидят Аннычах с этими косами, — и пойдет, как буран, по всей степи «Эй! Стой! Слышал? Нет? О-о, веселое дело. Эпчелей упустил свою невесту. И кому — Конгарову! Вот это промах! Эпчелей, где ж ты был, когда „Ржавый нож“ расплетал Аннычах косы?» Олько Чудогашев, наверно, лопнет от смеха.

И на коня посыпался град ударов.

Но тут конь решил, что ему довольно, сделал на полном ходу стойку, и Эпчелей вылетел из седла на пять шагов вперед. Конь обежал его сбоку. От такого полета табунщик сильно ушибся, растерялся, и, пока приходил в себя, разгоряченный табун и взбунтовавшийся Харат скрылись. Эпчелей послал вслед им проклятие и побежал назад, к ненавистному Белому озеру.

В переполохе, какой наделали ее косы, Аннычах не заметила, как прошла ночь; уже стал не нужен свет лампы, и Урсанах потушил ее. Заржали табунщицкие кони, просясь на водопой. Это напомнило девушке, что Игренька давно не кормлен и не поен; она уложила косы на голове венком: не к чему знать всем о ее замужестве, пускай думают, что она переняла городскую моду, — взяла кошелку овса, ведро воды из ручья и пошла к коновязи.

Ни Игреньки, ни седла, ни даже обрывка повода там не было.

Аннычах бросила кошелку, ведро и с криком: «Угнали, украли Игреньку» — кинулась в табунщицкий барак, затем домой, схватила седло — и в конюшню, где стояли отцовские кони.

Через несколько минут выехала большая погоня. Охальник еще не успел скрыться из виду, и его догнали. Это был Эпчелей. Вокруг него, переглядываясь, перешептываясь и ничего не понимая, стояли Урсанах, Аннычах, табунщики. В растрепанной одежде, с кровоподтеками и ссадинами на лице, задыхающийся от злости — он был так похож на загнанного волка.

— Где твой Харат? — спросил Урсанах.

— Удрал.

— А где табун?

— Тоже удрал.

— Куда?

— Спроси его! Письма не оставил.

Урсанах отрядил трех табунщиков разыскивать убежавших коней, потом скомандовал Эпчелею:

— Пошел на Белое!

— Нет, погоди! — остановила его Аннычах. — Слезай с Игреньки! Садись на Рыжего!

Эпчелей покорно перелез на Рыжего: выбирать не приходилось. Он ехал один, все остальные — человек десять — группой, вроде конвоя. Конвоировать его никто не собирался — на Рыжем не удерешь, но и рядом ехать тоже не было охотников.

На Белом Урсанах отозвал Эпчелея в сторону и сказал:

— Ну, говори, как упустил табун, где потерял Харата, зачем брал Игреньку?

Табунщик не хотел отвечать; сознаться, что не дикарь, а собственный укрючный конь выкинул его из седла, было непереносимо для избалованной гордости прославленного наездника. Довольно и того, что этот «Ржавый нож» — Конгаров отбил невесту. Это скрыть не в его власти, но больше не узнают ничего.

— Игренька цел, табун и Харат найдутся, — сказал он, — а где бегали — не все ли тебе равно?

Урсанах не стал допытываться: все было ясно и так, по одному ободранному лицу Эпчелея, — он вылетел из седла, а пешим не догонишь табун, и взял для этого Игреньку.

Степан Прокофьевич осматривал огород. Иртэн была провожатой.

— Готовьте бочки, — сказала она, останавливаясь перед огуречником. — Огурцо-ов… как рябины. — Осторожно приподняла шершавые, ломкие листья. — Видите? Штука к штуке, будто в ящике.

— О бочках вы правильно, — отозвался Степан Прокофьевич. — Много ли надо?

— Что солить будем?

— Смотря по тому, что дадите.

— Огурцы, капусту, помидоры, арбузы.

— А сколько?

— Много.

— Прикиньте. Это ваша держава.

Иртэн пошла к томатам.

— Потише, девушка, — попросил Степан Прокофьевич, обмахиваясь платком. — У вас тут совсем другой климат.

Было знойно, а накануне делали полив, и теперь над влажной землей висел пар, как в бане.

— Субтропики. — Иртэн показала рукой на щедрое солнце, которое сделало ее похожей на головешечку. — Без воды оно — наш бич, а при воде — благословение. К этому солнцу дать вволю воды — будут настоящие субтропики. Верно, верно!

Нижние кисти томатов подернулись румянцем зрелости.

— Видите, — продолжала Иртэн, беря одну из кистей в ладони: кисть не вмещалась в них, — она еще вполналива и уже такая.

— Полную не увезешь на машине, — пошутил Степан Прокофьевич.

Шли дальше. Арбузы и дыни были уже с хороший кулак, тыквы с человеческую голову, листья на всем мясистые, густой, жирной зелени.

Иртэн радовалась на солнце: теперь оно стало доброе, укрощенное. Потом размечталась, как бы укротить еще зиму, — и тогда…

— Эй! О! Табунщик! Ослеп, что ль? — вдруг зашумели огородницы и, размахивая платками, лопатами, граблями, помчались со всех сторон в дальний край огорода. Туда забежал табун.

Иртэн кинулась за огородницами. Рванулся было и Степан Прокофьевич, но скоро запутался в бороздах, помял что-то и перешел на шаг.

Видя, что табун выгнали и он уходит в степь, Степан Прокофьевич крикнул:

— Табунщик, погоди меня!

— Нет его. Нет, — ответила ему Иртэн.

— Чей же табун?

— Не знаю.

— Задержите!

В табуне был конь под седлом, но без всадника; по нему узнали, что табун упущен Эпчелеем. Первое время табун бежал от страха, который нагнал на него Эпчелей; потом, когда от быстрого бега и жаркого солнца затомила жажда, пошел искать воду, а тут дохнуло прохладой от оросительных каналов — и забрел на огород.

Степан Прокофьевич попросил у Иртэн Пегашку, который пасся неподалеку, и послал на нем одну из огородниц перегнать табун к Белому озеру. Потом сказал:

— А ну, посмотрим, что наделал он в субтропиках, — и, оглядывая потоптанный загон капусты и глубокие следы, оставленные табуном на влажной почве, ругался. — Тут не тропики и не субтропики, а большая дорога, скотопрогонный тракт. Случись такое дело ночью, когда на огороде один сторож…

Степан Прокофьевич завел машину и поехал на Белое — он уже достаточно изучил коннозаводскую степь и в ее границах ездил без шофера.

На Белом сперва поговорил с Урсанахом, при каких обстоятельствах были упущены кони, затем вызвал виновника.

Разговор происходил у Кучендаевых на террасе. Степан Прокофьевич сидел за столом. Эпчелей сразу по его лицу понял, что случились новые неприятности, и невольно остановился у порога.

— Иди ближе! — сказал Лутонин.

Эпчелей подошел.

— Где табун?

Невозмутимое лицо Эпчелея дрогнуло, он забормотал несвязно:

— Табун-то… табун-то…

— Не мямли!

— Удрал табун-то.

— А почему ты здесь?

На террасу встревоженно заглянули Аннычах и Тойза, но испугались гневного лица Степана Прокофьевича и прикрыли дверь.

— Идите сюда! — сказал он им. — Идите, идите!

Они вошли.

— Глядите на него. Упустил табун и лежат, как булыжник.

— Не догонишь табун без коня-то. Удрал и конь-то, — бормотал Эпчелей, пряча глаза от Аннычах.

— И ко-онь… — Степан Прокофьевич засмеялся. — Ну и табунщик! Тебе надо в люльке качаться, а не в седле ездить.

Такая насмешка была непереносима Эпчелею, он возразил, что директор не прав: он умеет ездить, но был сердит, зря сильно побил своего Харата, и конь стал хуже дикого.

К этому времени удравший табун вернулся, табунщики узнали, что он потоптал огород, пришли к Кучендаевым и заявили:

— Мы тоже хотим разговаривать с Эпчелеем.

Терраса оказалась тесна, и разговор перенесли во двор.

— Рассказывай! — потребовали табунщики от Эпчелея.

Ему пришлось уже перед всеми признаться, как вылетел он из седла и как потянулись за этим все другие неприятности.

— Говоришь, был сердит? — спросил его Боргояков. — Ни кого сердит?

Эпчелей подумал, что если назовет Конгарова или Аннычах, то ему скажут: «Причем тут конь?», если назовет коня, то спросят: «За что?» — и ответил:

— На себя.

Затем начался счет его преступлений: бил ни в чем не повинного коня, упустил табун, взял без спросу и гонял усталого Игреньку, сделал потраву, попортил каналы.

Эпчелей, оглядывая исподлобья круг табунщиков, удивлялся, что все серьезны, даже хмуры, а то, что он вылетел из седла, — никому не смешно; это для всех пустяк перед тем, что попорчены каналы, — вот какой странный пошел народ.

— Как же быть с ним? — обратился Степан Прокофьевич ко всему кругу табунщиков.

— Конь уже сказал это, — первым ответил Боргояков, а другие поддержали его:

— Да-да. Если свой конь так не любит, что выбросил из седла, этому человеку надо ходить пешком.

Со стороны озера в домик Кучендаевых залетела широкая хоровая песня. Аннычах выглянула в окно. Берегом шла грузовая машина, полная празднично одетой молодежи; кто-то, стоя посреди сидящих, дирижировал обеими руками.

— Едут, — полусказала, полувздохнула Аннычах и задумалась, что же сделать напоследок перед отъездом из дома, и сказала отцу: — Давай отпустим Игреньку в табун!

— А вернешься — снова учить?

— Тогда ты езди на нем, не давай ему забывать седло.

Девушка убежала еще раз попрощаться с конем. Она раньше уже по волоску разобрала ему челку, расчесала гриву, вплела в нее свои девичьи ленты, пересказала все ласковые слова и все-таки не излила всей нежности к нему.

Машина уже стояла около дома. Пассажиры были все такие, как Аннычах: кто ехал на курсы, кто в техникум. Они весело попрыгали наземь, но шофер продолжал сидеть у руля и не глушил мотора.

Аннычах припала к отцу, обняла, поцеловала его, пошутила:

— Из города я такую умную голову привезу — в дверь не пройдет. Сделай тут дверь пошире, — и показала размахом рук — какую.

С ним прощаться было легко: она знала, что он провожает ее с одобрением. Зато с матерью было тяжело до слез: та провожала с горечью и самыми мрачными ожиданиями. Аннычах, крепко прижавшись, долго не отрывалась от нее и все просила прощения. Тойза догадывалась, что дочь увозит какую-то тайну, и горевала еще горше.

…Отъехали. Скрылся дом, озеро, табуны. Впереди только степь, дорога и небо.

Олько Чудогашев приехал на Белое, чтобы вновь приступить к работе.

— Олько? — Не может быть. Не поверю, — с ласковым удивлением встретил его Урсанах; всегда приветливый, после отъезда дочери он стал еще душевней. — Тойза, иди ко мне! — И когда она явилась, продолжал, разводя над головой табунщика руками: — Как вырос — и не узнаешь. Вот молодец! — Потом взял Олько за правое плечо, нажал на него. — Не больно?

Правая рука, от кисти до плеча, у табунщика должна быть крепкая, ходкая, верная: она бросает аркан.

Олько спросил, где находится его прежний укрючный конь — Вороной.

— Гуляет в табуне.

— Я хочу опять на нем ездить.

— Он же никуда не годится. Ты сам говорил — никуда. Вороной, Рыжий, Гнедой, снова Вороной… Я не знаю, как понимать тебя, — заворчал старик. — Тебе, может, самое лучшее совсем без коня, пешком бегать? Скажи, как понимать надо?

— Дураком был, — ответил табунщик.

Тут Кучендаев засмеялся, начал хлопать его по спине:

— Правильно. Я тебе сразу хотел сказать это. А потом думаю: «Пускай сам увидит». Ну, иди, лови Вороного, езди и говори мне спасибо, что не отдал его другому табунщику!

— Спасибо!

Олько думал, что достаточно только кликнуть, и Вороной, как бывало, тут же ответит и явится к нему. Но получилось совсем обратное: услышав зов, конь, щипавший траву, испуганно вздернул голову и кинулся удирать. Весь табун поскакал за ним.

— Ты чего пугаешь моих коней? — крикнул табунщик.

Олько сказал, что зовет Вороного.

— Долго звать придется. Не конь, а черт — этот Вороной. И всех других сделал чертями. Бери его скорей: надоел.

В укрючные Вороной был взят из табуна; очутившись там снова, он быстро одичал и стал вожаком, ни один из двух сотен коней не мог соперничать с ним в уме, чуткости, беге, осторожности; табун под верховодством Вороного сделался самым неприступным.

Заседлав Гнедого — этот считался его укрючным конем, — Олько выехал на ловлю. Вороной быстро понял, что подбираются к нему, и не полез в гущу табуна, как глупый дичок, а выбежал из него сам, не дожидаясь, когда понудят, и помчался в холмы, подальше от смирительного столба. Полдня гонялся Олько, измочалил о Гнедого весь бич и ничего не добился; Вороной, точно издеваясь, бежал совсем близко, но все-таки чуть дальше, чем может достать аркан.

На другой день, когда истомленный жаждой табун пришел к озеру, его загнали в раскол. Но и там поймать Вороного оказалось не просто; он хорошо запомнил все уроки, какие преподала ему укрючная служба: если кони, завидев аркан, кидались врассыпную, Вороной лез туда, где было погуще; если оказывался в одиночестве, то низко-низко опускал голову, — и аркан не мог зацепить ее.

У раскола толпились табунщики. Кучендаев посмеивался и покрикивал:

— Как тебе не стыдно, Олько: не можешь поймать такого одра!

Табунщик не оправдывался, не обижался: насмешки были заслужены; он вспотел, устал, руки дрожали. Наконец Кучендаев пожалел его и скомандовал:

— Боргояков, помоги!

Тот заскочил в раскол и кинул в Вороного свою широкополую шляпу. Испуганный конь прянул на дыбы, и аркан схватил его за шею.

— Теперь наш! — крикнул Олько.

И Вороной будто рассудил так же: когда надевали узду, седло — противился недолго, а через неделю стал для Олько послушным, ретивым помощником, как прежде.

Из-за того, что косячник Буян попал в изолятор, его косяк расформировали, и теперь Олько назначили к отборному табуну вместо Эпчелея.

7

Пришло время готовить коней для сдачи в армию. Все табуны жеребчиков, которым исполнилось по три года — призывной возраст, — потребовали в Главный стан «на обтяжку». В таком случае коней стараются утомить. Почти сотню километров Олько вел табун, не давая ему ни отдыха, ни кормежки, ни питья. На Главном стане табун загнали в раскольный баз.

Захлопнулись крепкие из березовых слег ворота. Олько с напарником помахали табуну шляпами и уехали отдыхать. Томимые голодом и жаждой кони кружились вдоль изгороди, не догадываясь, что у нее нет конца. А за нею, совсем рядом, раздражающе ярко зеленела молодая трава: недавно прошли дожди. Из Главного стана доносились людские голоса. По дороге, хорошо видной от база, все время двигались пешеходы и всадники. Но никто не желал освободить попавший в беду табун.

Вот наконец вспомнили: приехал Олько, его напарник и еще табунщики.

Харат — конь Эпчелея, шагавший впереди табуна, растянувшегося вереницей, остановился, поднял над загородкой голову и заржал.

— Здравствуй, дружок, здравствуй! — Олько приподнял шляпу.

Конь заржал снова, уже с некоторой мольбой.

— Не глянется здесь. Хочешь сахарку? — Олько положил на ладонь сахарный кубик и протянул руку сквозь загородку. — Иди бери!

Харат не двигался. Уже больше двух недель ухаживал за ним табунщик, но не мог сломить подозрительности. Коню так запомнилась рука Эпчелея, что и всякая другая вызывала у него трепет.

— Не желаешь из рук, все гордишься? Ну, гордись! Гордись — и живи без сахару. Мне надоело подлаживаться к тебе. — Олько спрятал сахар в карман и отошел к лиловому вагончику, куда начали прибывать другие работники: Лутонин, Орешков, Урсанах, ветеринар, кузнец.

Подъехала бричка, полная недоуздков, веревок, арканов.

— Ну, что ж, начнем? Все готовы? — спросил Орешков.

Перешли к базу. Урсанах глянул на табун, который опять кружился вдоль изгороди.

— Животики хорошо, хорошо подобрало, — и повернулся к табунщикам: — Вали, ребята!

Табунщики скинули лишнюю одежду, шляпы — при такой работе, как «обтяжка», ни один фокусник не удержит шляпы на голове, — подтянули потуже пояса, надели рукавицы. Олько перемахнул через изгородь в раскольный баз. Табун отхлынул в дальний угол и сбился так плотно, что стал как бы одним огромным телом с двумя сотнями голов.

Олько распахнул ворота между всеми отделениями раскола и пошел на табун, вызывая:

— А ну, кто смелый? Кто первый? Харат, где ты?

Конь был в углу прижат к загородке всей испуганной массой табуна.

— Э, вон где… Так не годится. Поля топтать — лучше тебя нету, а позвали в армию, так в самый тыл забрался! Иди-ка, иди, дезертир лохматый!

Олько наступал. Табун хлынул в противоположный угол, при перебежке группа коней в пяток заскочила в другое отделение, там их пугнули, и парочка перешла в третье, этих снова пугнули, и дымчатый конь шагнул в станок. За конем тут же закрылась крепкая сплошная дверь. Олько перемахнул через изгородь обратно, подошел к станку и церемонно поклонился дымчатому:

— Мое почтенье! Что уставился? Не узнаешь? Это я — Олько, твой табунщик. Куда же попал ты? Ай-яй!

Дымчатый топтался, ежился, вздрагивал и быстро-быстро поводил расширенными одичалыми глазами. В станке тесно, как ни встанешь — упираешься в двери, чуть глубже вздохнешь — бока касаются стенок. А рядом вольная душистая степь, прямо в ноздри веет прохладный ветер с запахом молодой травы, щекочет уши, ласково шевелит хвост, гриву. И конь начал пробовать боками, грудью, крепки ли двери, стенки, нет ли где выхода.

— Все никак установиться не можешь, все не по тебе? — сказал кузнец, которому надоело ждать, когда успокоится конь. — Так и быть, поможем, — и тяжелой жесткой ладонью хлопнул дымчатого по крупу: — Шаг вперед!

Конь рванулся и ударился грудью о дверь, отскочил назад — ударился о другую дверь, качнулся вбок — стукнулся о жердяную стенку, тогда, охваченный яростью, вскочил на дыбы и увидел, что сверху станок не закрыт, есть выход в степь, в ветер, на сочную траву. Он храпнул, затрепетал весь, подпрыгнул и уцепился передними копытами за верхнюю жердину.

— Молодец! — зашумели вокруг станка люди. — Будешь возить командира.

Стоя на одних задних ногах — свечкой, конь свирепо бил передними по верхней жердине станка. Кузнец том временем выхватил из-за пояса маленький, железный, топорик и большой, деревянный, молоток; топорик он ставил на слишком отросшее заднее копыто и быстро ударял по обушку молотком. От копыта отлетали дугообразный темно-серые стружки. Почуяв прикосновение, конь резко отдернул ногу, пошатнулся и упал. Но тут же вскочил и ударил ногой в сторону кузнеца. Копыто стукнулось о жердь. Наконец-то враг найден! — и конь начал бить вправо, влево. Крепкий станок задрожал, жерди застонали.

— Отобьешь ноги, дурак! — крикнул коню Урсанах. — Сползут копыта.

Десятка два свирепых ударов сделал конь, затем боль в ногах стала сильней его ярости, он затих и опустил голову. Тут Олько мгновенно надел на него крепкий, из двойного ремня, недоуздок и привязал к нему аркан, а кузнец подрубил копыта.

Открылась дверь. Дымчатый вылетел из станка на луговину и пошел большими скачками. Ему казалось, что он свободен, и вдруг что-то сильно дернуло назад. Это сделал аркан, за который крепко держались четыре человека.

Конь бешено крутил головой, ходил на задних ногах, несколько раз падал, бил по аркану передними ногами, но кончилось все тем, что его подвели и коротко прикрутили к коновязи. Он почти задевал губами бревно.

Вторым в станок забежал сивый. Этот проделал все, что и дымчатый, а свечек поставил даже больше, — но и сивый очутился у коновязи.

Потом в станке оказался Харат.

— Ну, приятель, как мы с тобой… воевать будем или миром обойдемся? — сказал Олько.

Громко фыркая, Харат обнюхивал дверь, жерди и пол станка, усыпанный пахучими обрубками копыт.

— Привыкай, привыкай! — говорил Олько, распутывая аркан. — Страшного ничего нету, ровно ничего, — и положил коню под ноги сахарный кубик.

Харат склонил голову. Но лишь Олько занес недоуздок и коснулся челки, конь съежился в ком, затем прыснул по-кошачьи и выскочил из станка на луговину.

— Вот это конь, всем коням конь! — сказал кузнец, запихивая топорик и молоток за пояс. — Стало быть, покурим.

Четыре табунщика взвились в седла и поскакали за беглецом.

— Видать, насолил ему Эпчелей, — заговорил, крутя головой Орешков. — Подумать только, — почти год исправно работал укрючным, и вот сразу: не хочу ни узды, ни седла, даже сахар не берет.

Урсанах отошел в сторону: пусть ни в чем не виновата его Аннычах, но все-таки из-за нее отставлен от дела, пропадает для завода лучший наездник и укротитель Эпчелей. Это было горько. Как пригодился бы он здесь!

Беглец кидался на холмы, в распадки, хитрил, увиливал, но не родилось еще коня, который ушел бы от четырех укрючных; его закружили и вернули в раскол, потом в станок. Сверху на станок набили дополнительный ряд жердей — больше не выскочит никакой прыгун.

И сколько ни боролся Харат, ему все-таки подрубили копыта и надели узду. Когда открыли станок, он спокойно вышел, остановился, набрал полную грудь воздуха и громко заржал. В ответ ему на соседних холмах раздался зов человека:

— Ха-а-ра-ат! Ха-а-ра-ат!

Все узнали голос Эпчелея.

Конь дрогнул. Урсанах, бывший до того только распорядителем, тут схватился за аркан:

— Уйдет! Держи крепче!

— Не уйдет, — отозвался Олько. — Он все свое выложил.

— Как еще рванет-то! — По яростным взглядам, по движению ушей, по трепету ног коня Урсанах видел, что с ним будет еще немало возни.

И конь рванул. Аркан, напоминавший гроздь рябины, — столько повисло на нем людей, — со свистом вылетел из рук. У Олько лопнули рукавицы, у Степана Прокофьевича, который впопыхах забыл про свои, так обожгло руки, будто он схватил пригоршню красных угольев.

Конь удирал к холмам. За ним прихотливо изогнутой спиралью прыгал длинный аркан. Олько, весь растрепанный, запыленный, азартно хлопал ладошами и кричал:

— По-ошел! По-ошел!

— Чему радуешься, дурень? — кривя губы и встряхивая обожженными руками, сказал с сердцем Степан Прокофьевич.

— Конь хорош. Ай, хорош!.. — И Олько зажмурился.

— Он потрясет еще тебе душу, — буркнул Степан Прокофьевич, но сам тоже залюбовался конем.

Вдали на холме стоял Эпчелей и звал:

— Ха-ра-ат! Ха-ра-ат!

Конь убегал в противоположную сторону. Вскоре он скрылся за курганами. Тогда исчез и Эпчелей.

Табунщики опять взвились в седла.

— Куда? — остановил их Урсанах.

— Кончать с Харатом надо как-то.

— Давайте в станок следующего!

— Харат унес аркан и узду, — напомнили табунщики.

— Не съест он вашу узду. Принесет.

Харат пристал к другой конской группе, которую вели на «обтяжку»: его табунному сердцу было невыносимо одиночество, и на следующий день он снова попал в раскольный станок.

Урсанах отозвал Степана Прокофьевича в сторону, о чем-то пошептался с ним, потом снял с коня аркан, узду, подавая их табунщикам, сказал: «Вот и принес. Получайте», — выпустил коня на волю и приказал угнать к табуну, который оставляли для работы на заводе.

После раскола коней выдержали две недели у коновязи: первые пять-шесть дней, смотря по тому, кто как смирялся, их тут и кормили и поили. За это время они так надергали и натерли себе затылки недоуздками, что любого из них мог увести подросток, и тогда, чтобы быстрей «оповодить» — приучить к поводу, стали водить на водопой к речке.

Табунщики то и дело ласково трепали копей за челку, за уши, гладили по бокам, по шее: они приучали их к человеческой руке.

Когда призывники прошли «обтяжку» — эту конскую допризывную подготовку, приехала военная комиссия принимать их в армию; коней ощупали, измерили, описали.

Наступил день проводов. Все свободные табунщики собрались к жердяным базам, где стояли призванные; коней угощали сахаром, обнимали, расчесывали им гривы, вплетали в них яркие тряпочки, ласково нашептывали:

— Не тоскуй!

Конская туча двинулась к городу. Вслед ей махали руками, шляпами, кричали:

— Счастливый путь! Не тоскуй! Увидимся! Служите, старайтесь! Не позорьте нас!

У многих табунщиков на глазах, навсегда, казалось, высушенных степным зноем, морозами, ветрами, появились слезы.

Вернулись провожатые, скрылся Главный стан. И Олько Чудогашев затянул свое любимое:

Кто это едет?.. Сколько коней идет впереди!

Рыжих, гнедых, сивых, буланых, игрених, мышастых,

Саврасых, чубарых, караковых.

И все они нашей армии…

В стороне, не отставая от табуна и не приближаясь к нему, давно уже шел загадочный путник. У Олько появились нехорошие подозрения: если он идет по своему делу, то почему не дорогой; если провожает, то почему издали; всякий здравый человек выбирает, где поглаже, а этот — наоборот, где хуже, с кургана на курган. И табунщик помчался к загадочному человеку.

Это был Эпчелей.

— Ты зачем здесь? — удивился Олько.

— Провожаю.

— Кого?

Эпчелей начал быстро называть коней, которые были у него в табуне, а теперь уходили в армию:

— Хулат, Сабдарат, Пазрахат… и мой Харат. Ты думаешь: Эпчелей совсем собака, может только кусать.

— Харат не здесь. Урсанах оставил его дома, — сказал Олько.

Эпчелей вонзился в него взглядом:

— Правду говоришь?

— Не хочешь верить — гляди сам.

— Зачем оставил?

— Не знаю.

Олько уехал догонять табун. Эпчелей в раздумье остановился на кургане. Кони удалялись. Золотистые, вороные, сивые пятна их спин сливались в одноцветную сероватую тучу.

Там — Хулат, Сабдарат, Пазрахат… целый табун. Но Харат почему-то оставлен на заводе, — и Эпчелей не знал, куда же ему девать себя.

В тот момент, когда Эпчелей заметил в раскольном станке своего Харата, он решил покинуть завод. Он потерял там невесту, товарищей, любимую работу, доверие, вот отнимают последнее — любимого коня, значит, и сам он не нужен здесь. Эпчелей решил следовать за своим табуном, чтобы, когда сдадут его в другие руки, поступить туда на работу.

И вот любимый Харат оставлен на заводе. Зачем? Кому? Ни один из табунщиков, кроме самых малых да самых старых, не будет ездить на коне, которого не обучал. А старому и малому Урсанах не доверит такого коня, как Харат. Не пошлет его и на рабочий двор возить дрова, навоз, мусор. Оставлен Харат, конечно, табунщику. Но кому? Может быть, Урсанах хранит его для Эпчелея? Может быть, что-то переменилось и ему снова дадут работу?

Конская туча начала уплывать за горизонт. Эпчелей взбежал на другой курган, повыше, сорвал с себя шапку, замахал ею:

— Э-го-го-о!.. Прощай! Прощай!

А затем быстро пошел назад. Шел и думал. Он докажет, что не такой уж погибший человек и не совсем вылетел из «седла». Он еще будет в нем, еще будут говорить: «Эпчелей — наш лучший табунщик».

После трех месяцев жизни в косяках жеребцы-косячники становятся не нужны там, их тогда сводят в отдельный табун. Стабунивание косячников, пожалуй, самое трудное и опасное из всех дел в коневодстве. Орешков, Урсанах и Домна Борисовна долго готовились к этому: постоянно расспрашивали табунщиков, как ведут себя жеребцы, выезжали наблюдать сами, изучали записи прошлых лет. Потом на основе этого составили шкалу злобности жеребцов. Список начинался мудрым, сдержанным Фениксом и заканчивался Буяном.

В назначенный день жеребцов отделили от косяков через раскол, там обратали, подрубили и затупили рашпилем копыта, чтобы сделать это страшное оружие как можно безопасней, затем повели к базу для стабунивания. Вели быстро, стараясь утомить.

Баз был круглый и мягкий — с обшивкой из соломы. В разных местах его встали табунщики с длинными кнутами. Потом, держа в недоуздках, впустили четверку самых незлобных жеребцов и подвели их друг к другу. Жеребцы подняли угрожающий рев. Это не наказывалось. Но при первой же попытке затеять драку жеребец получал удар, два, сколько нужно, пока не успокоится.

Пошумев недолго, жеребцы успокоились. Их выпустили из недоуздков. На свободе они решили вновь поскандалить. Тогда их заставили побегать по кругу, вдоль стен база, и мир был восстановлен.

Следующих, более злых жеребцов вводили поодиночке. Эти уже не ограничивались ревом и угрозами, а настойчиво лезли драться. Их усмиряли то кнутами, то гонкой по кругу на корде, — и так до тех пор, пока забияка не утихал. Каждый новый жеребец вносил в группу выпущенных беспокойство, которое в любой момент могло превратиться в жестокую свалку. Каждый рвался в главари. При всей бдительности табунщиков то и дело вспыхивала борьба за первенство: удар копытом, хваток зубами.

Главарем косячников уже много лет был Феникс. Но на время косячной жизни жеребцы забывали про это, возвращались из косяков с привычкой командовать, и Фениксу всякую осень приходилось заново утверждать свое главенство. У него была своя тактика: он делал вид, что власть ему смертельно надоела, и держался в сторонке, когда новоявленные атаманы дрались меж собой, свергая один другого, а потом задавал трепку победителю.

Ввели в баз последнего жеребца — Буяна. И табунщики и кони ожидали, что Буян, как другие, сначала обнюхается, пошумит, узнает, кто главный соперник, и пойдет на него. Буян же без всяких предисловий кинулся к Фениксу. Табунщики, державшие его, от неожиданности полетели с ног, и Фениксу, не думавшему о защите, грозил страшный предательский удар. Но в последнюю минуту в баз перемахнул через стенку Эпчелей, схватил Буяна за повод и рванул назад. Зубастая пасть, способная одним ударом размозжить Фениксу холку, промахнулась. Эпчелей крикнул табунщикам, чтобы занялись другими жеребцами, среди которых началось волнение, с Буяном же он управится один.

Остервеневший забияка делал самые невероятные броски, много раз всем казалось, что для избранной им жертвы нет уже спасения, но Эпчелей дергал повод, и зубы драчуна ляскали попусту. Едва конь заносил ногу, чтобы лягнуть соседа, ее тотчас обжигал кнут.

Но вот Буян выдохся. Другие жеребцы почувствовали это и на попытки лягнуть их, укусить начали отвечать тем же. Получив удар копытом от Феникса, который решил, что наступило его время показать, кто истинный вожак, драчун сразу переменил злость на миролюбие. Тогда его освободили от недоуздка.

Потом всех жеребцов выпустили из база. Там их окружили верховые табунщики и погнали на пастбище. Стабунивание в базе — только часть работы, остальное делается в степи.

Эпчелей отошел в сторону, он был тут пока еще отставным человеком.

— А ты чего в свидетелях? — крикнул ему Степан Прокофьевич. — Валяй за ними!

Табунщик радостно вздрогнул, шагнул вперед, но тут же осекся:

— Я пеший.

Степан Прокофьевич задумался на миг, потом выскочил из седла:

— При таком деле стоять сложа руки… Бери Кондора!

После вольготной жизни в косяке кому может быть приятен тесный баз с драчунами на подбор, с кнутами и недоуздками? И жеребцы с места ринулись галопом, все хотели поскорей убежать, но каждый — в свой косяк. Удержать табун, охваченный этим желанием, есть только один способ — обмануть его.

Табунщики не давали жеребцам разбегаться, но бежать вперед не мешали. И кони, даже если понимали, что ведут их неладно, все-таки надеялись, дав вынужденный крюк, очутиться в родном косяке.

Были, правда, нетерпеливые, которые пытались бежать прямо в косяк. Этих учили послушанию кнутами.

Эпчелей, проводив табун до пастбища, вернулся на завод сдать Кондора, а через три дня приехал снова уже постоянным табунщиком. Под его седлом был снова Харат.

8

После сдачи коней в армию и вывода косячных жеребцов конское поголовье заново переформировали, косяки опять соединили в табуны и перевели к озеру Джирим. Котловина вокруг этого озера прикрыта высокими холмами и не так подвергается налетам ветров, буранов, как другие. Сюда на осень и зиму перегоняют самые нежные табуны: жеребых маток с сосунками и годовичков.

В половине сентября на Джирим приехали Павел Мироныч, Домна Борисовна, Урсанах.

— Уф-ф! И растрясло же меня: руки, ноги вот-вот отвалятся, — бормотал зоотехник, протягивая руку к Боргоякову, чтобы опереться на его плечо, а другой передавая Олько повод. — Ну и степь же… Какая она большая стала… Раньше я всю пулей, а теперь и шагом-то… Уф-ф! — и мешком ухнулся табунщику на руки.

Тот, приняв его, крякнул: было тяжеленько.

Урсанах кивнул на потухающий костер, в котором стоял полузакопанный в золу и уголья большой котел:

— Олько, подшуруй! Мы паспорта выдавать приехали. А вы что, обедали? Нет? Тогда садитесь, мы подождем.

— Все сядем, — сказал Олько. — В котле у нас много.

— А мы и не станем упрямиться. — Павел Мироныч сел к костру. — Я люблю покушать по-охотничьи, на воздухе. На воздухе-то все вдвойне слаще. Я ведь живал по-вашему, знаю. Не глядите, что теперь такой увалень. А в ваши годы лихач был, первый лошадник и охотник на целую губернию. Не верите? — С удивительной при его тучности прытью Павел Мироныч расстегнул брезентовый пыльник, достал из грудного кармана пиджака клеенчатый бумажник, а из него несколько древних — потрепанных и выцветших — фотографий. — Вот, полюбуйтесь, каков был этот куль! — пренебрежительно ткнул себя в грудь пальцем.

На одной фотографии сухощавый статный человек сидел верхом на бешено скачущей лошади, на другой — он же держал за аркан вздыбленного неука.

— Ты? — удивились табунщики.

— Я.

— А почему такой стал?

— Слишком ретив был. Лошадушки укатали. Сперва я их обламывал, потом они меня обломали. Надсадил сердце и пошел, как тесто, пухнуть. Эх, да ничего… Зато покатались, потешились!

Не для похвальбы держал при себе эти фотографии Павел Мироныч — он был скромным человеком, особенно теперь, — а ради воспоминаний, которые прибавляли ему бодрости.

Пообедали тушеным мясом дикого козленка и принялись за дело: табунщики загонять коней в раскольный баз, Урсанах накаливать в костре клейма для таврения, Павел Мироныч с Домной Борисовной распаковывать походную аптечку и канцелярию.

Загнав табун, осторожно пугнули его. Первой в станок забежала кобылица Харита, за ней полез и сынок. Кобылица беспрепятственно вышла сквозь станок, а перед жеребенком закрыли дверь. Кобылицу перегнали в другой баз, чтобы не волновала сынка своим зовом, жеребенку сделали поверочное описание. Павел Мироныч диктовал: имя, возраст, пол, масть, особые приметы, отец, мать; Домна Борисовна записывала.

Затем Боргояков накинул на шею жеребенку ремень, Олько взял за уши, третий табунщик — за хвост, все потянули и крепко прижали к стенке, четвертый табунщик подал Урсанаху накаленное докрасна тавро, а тот приложил его к жеребенку, Домна Борисовна смазала ожог вазелином.

Жеребенок заржал не своим голосом. Потом он увидел, что станок открыт, мучители отошли, и быстрыми, как молния, прыжками вылетел из станка, бултыхнулся сгоряча в озеро, тут же выскочил и начал суматошно кидаться — хотел убежать от боли. Но боль не отставала. Тогда конек подумал, что она идет от людей, если растоптать либо прогнать их, боль исчезнет, и кинулся на своих мучителей. Он приближался не прямо, а кругами, в нем происходила жестокая борьба между ненавистью и страхом. Пока что побеждала ненависть — круг от круга становился уже.

— Ну и шельмец!.. — восторгался Павел Мироныч. — Он ведь на нас войной идет. Хорош конек будет! Ай, хорош! Доживу — обязательно прокачусь на нем.

Считая напрямик, жеребенку оставалось до мучителей не больше десяти шагов.

— Смелей! Смелей! — подбадривал его шутливо Боргояков. — Вот его… Он виноват, — и показывал на Олько. — Он подманивал тебя сахаром.

Страх оказался сильнее ненависти, к тому же окликнула мать, и жеребенок убежал к ней. Присосавшись к вымени, он быстро успокоился. Только на левом, затавренном боку еще долго подергивалась кожа. На ляжке было вытаврено X — 7, на лопатке 205; это значило, что конь принадлежит Хакасскому конному заводу, родился в 1947 году, записан под номером двести пять. Кобылкам вели отдельный счет.

Обработав всех жеребят первого табуна, перешли к базу, где стояли они, посмотреть, как себя чувствуют «крестнички». Недоуменно косясь на затавренные места, которые саднили, жеребята жались к маткам. Ни игр, ни драк.

— Теперь, крестнички, уговор: не попадаться волкам в зубы, не путать нам счет, — сказал наставительно Павел Мироныч. — Теперь два года полной воли. А заболеет кто — опять в станок. Поняли? — и добродушно погрозил толстым пальцем.

Вечером табунщики сошлись в один дом. По обстоятельствам их кочевой работы такие сборища бывают редки, они возможны только в моменты массового переформирования конского поголовья, как разбивка на косяки, таврение, «обтяжка», отъем сосунков. К этим моментам обычно приурочиваются всякие собрания — партийные, комсомольские, профсоюзные, проводятся беседы, лекции, приезжает кинопередвижка.

На этот раз сошлись для вольного разговора. Сначала, как всегда:

— Что слышно из Москвы?

Джирим — маленький, удаленный от Главного стана поселок, нет в нем ни телефона, ни радио.

Домна Борисовна рассказала последние новости, раздала свежие газеты. Некоторые из табунщиков углубились в чтение, другие вспоминали всякие происшествии на работе, на охоте. Потом этот беспорядочный разговор Домна Борисовна решила перевести на то, как взращивать конский молодняк.

— Кони обижаются на нас. Сильно обижаются, — сказала она.

— Откуда знаешь? — спросил Олько.

— Жалуются.

— Кто?

— Где ни покажусь, нет покою от жалоб.

— Это как же? — разговор заинтересовал табунщиков, из всех углов потянулись они к Домне Борисовне и плотно уселись вокруг нее.

Из папки для бумаг она достала большой исписанный и разрисованный лист — последний номер степной газеты «Хакасский скакун».

— Вот послушайте…

«Я вырос в табуне, среди веселой компании жеребят. Первые месяцы нашей жизни было сплошным блаженством. Сверху приятно грело солнышко. Кругом лежала широкая травянистая котловина. Сначала мы любили ее за то, что она мягкая, — можно прыгать, бегать, кувыркаться, — затем полюбили еще крепче за то, что она душистая и вкусная. Каждый день по два раза ходили мы на озеро пить и купаться. Табунщики, охранявшие косяк, не путались в нашу детскую жизнь, один все пел, другой любил охоту и больше следил за птицами, чем за нами; целых полгода меня не ударили даже травинкой, не тронули волоса. Мы долго думали, что они только наши соседи.

Но вот однажды эти добрые ребята вдруг защелкали кнутами и погнали нас в жердяную клетку. Мы еще не знали, что это раскол, но, видя, как не хотят идти в него взрослые, тоже начали упираться. Я за упрямство получил сильный ожог кнутом. В расколе нам стали угрожать опять же кнутами и криками. Мы с матерью нашли узенький открытый выход и кинулись в него; она проскочила, а меня задержали. Мне и в голову не пришло, что выход был ловушкой.

Тут подбежали ко мне знакомые табунщики и еще много чужих людей, один накинул на шею мне ремень и стал душить, двое схватили за хвост, четвертый за уши, а пятый кольнул чем-то таким, что сразу погасло солнце, потемнело небо и зашаталась земля. „Погиб, пропал“, — подумал я. Сколько пробыл без памяти — не знаю. Когда очнулся, меня выпустили и загнали другого. Люди называют это таврением.

Месяца три нас опять не трогали; один табунщик пел, другой охотился. А потом вдруг снова с кнутами и криками — в раскол, в станок и навсегда разлучили с матерью. Еще через два года загнали в третий раз и мучили так, что я не могу позабыть до сих пор: обрубили копыта, надели узду — она чуть не оторвала мне голову; когда повели на водопой, я вырвался, и меня до полусмерти гоняли по холмам, потом заарканили, надели седло.

Теперь я старый, отставной конь, позади у меня тринадцать лет укрючной службы. Кто знает эту службу, поверит, что я многое видел и понял, каждое мое слово выстрадано.

Я обращаюсь к коням и людям.

Те беспечные ребята, которые пасли наш косяк, — плохие табунщики. Они заботились только о нашей целости, здоровье, кормежке и питье. Этого мало. Это приводит к печальным недоразумениям между конем и человеком. Жеребята любопытны, как всякие малыши. Нас занимало все, в том числе и непонятный раскол. Мы чесались о него, пробовали на зуб, обнюхивали. Надо было пустить нас туда — сперва прогнать ходом, затем подержать недолго, тронуть за уши, за хвост, надеть играючи уздечку. Поначалу мы испугались бы, а потом привыкли, что это игра; со временем под игру пошло бы и дело. Лучше несколько раз испугаться помаленьку, чем однажды на всю жизнь.

Нельзя всю науку, какая требуется от коня, давать сразу, тогда наука обращается в му;´ку. Надо понемножку. И если видишь, что коню неприятно, тут же загладь это лаской. Больше ласки, и тогда отпадет нужда запирать в станок, арканить, треножить, а такие неизбежные действия, как таврение, отъем, станут легче и для коня и для человека.

Раньше начинайте приручение. Пусть будет поменьше детского блаженства, зато меньше и детского горя. А нас прямо под тавро, затем на отъем, дальше на „обтяжку“, в узду, под седло. И после этого никакой ласки.

Видя только насилие да боль, мы решили, что человек такое существо, которое время от времени сходит с ума и делается жестоким мучителем. У нас появился страх, нелюдимость, злобность. Часто этот скверный нрав вкореняется так, что конь на всю жизнь остается только побежденным, но не прирученным. Это ненадежный работник и воин.

Человеку нужен послушный верный конь, коню — ласковый добрый хозяин. Почему же до сих пор я слышу свист кнутов и арканов?»

Домна Борисовна умолкла и обвела всех собравшихся неторопливым взглядом. Табунщики дымили — у многих раздумье обязательно сопровождается курением. Дым висел пологом.

— Кто писал? — спросил Урсанах.

— Чалый.

— А-а… так и видно, — оживились табунщики: Чалый был любимым корреспондентом.

Многие подозревали, что под этим псевдонимом скрывается Домна Борисовна, но узнавать не старались: в слове от коня был особый интерес.

Домна Борисовна покашляла, прочищая горло от табачного дыма, и спросила:

— Что же ответим Чалому?

Начался горячий разговор. Табунщики соглашались, что Чалый прав. Кто-то высказал новый лозунг: «Всеобщее обязательное приручение табунного молодняка».

Таврение повлияло на сосунков в точности так, как писал Чалый: они сделались подозрительней, нелюдимей, даже всеобщий любимец и баловень — Храбрый, сынок Хариты, порвал с табунщиками дружбу.

Раньше, бывало, мчится на первый же зов, прямо с ладони берет сахар, разрешит погладить по спине, почесать за ушами, не допускал только к ногам, а теперь, как ни зови, ни мани, — храпнет, фыркнет и отбежит в сторону.

Однажды, не дозвавшись, Олько положил сахар на видном месте и стал наблюдать за Храбрым. Тот вскоре заметил приманку и пошел к ней, но шагах в трех остановился.

— Бери, бери! — сказал Олько. — Не вечно же ссориться нам. Больше таврить не станем. Можно мириться.

Стояли долго. Храбрый и не уходил и не брал сахар. Но вот табунщика позвали, он обернулся, и в этот момент сахар исчез.

— Э-ге… Так не годится, — проворчал табунщик на самого себя. — Так из Храброго получится вор.

После водопоя отяжелевшие матки обычно становились широким кругом отдохнуть, а жеребята играли в этом кругу. Место, по конским обычаям, было всегда одно — ровный, чистый, будто сознательно прибранный луг. И вдруг посреди глади появился большой серый камень. Кобылицы, видавшие всякие «чудеса», отнеслись к нему более с недовольством, чем с интересом, похрапели и выстроились тесней, оставив камень за кругом.

Но жеребята были заинтересованы и озадачены необыкновенно; позабыв об игре, не обращая внимания на зов маток, они всей оравой двинулись к камню. По мере приближения дружная воинственная шайка начала растягиваться, редеть — трусы остановились, колеблющиеся пошли обходом, оглядывая камень со всех сторон.

Первым смельчаком оказался Храбрый, но и тот волновался ужасно, шагах в двух от камня он остановился и, тревожно принюхиваясь, долго тянул шею, чтобы с места достать его губами. Шея была коротка. Тогда он пошел снова, но такими маленькими шажками, которых, пожалуй, устыдился бы и записной трус — воробей. Наконец дотянулся и тут же отпрянул: камень с виду, как все, неподвижный, угловатый, на ощупь был мягкий, и от него резко пахло человеком.

Новые колебания, обнюхивание издали, и Храбрый снова тронул камень губами. Верно — мягкий, пахнет человеком, но неподвижен. Постепенно смелея, конек попробовал камень на зуб, начал тыкать головой — и вдруг нашел кусочек сахару. Сжевав его, он принялся искать еще. Тут сверкнул на него глаз, но так быстро, что конек не успел даже увериться, в самом ли деле глаз. Постояв в нерешительности, он возобновил поиски и открыл у камня человеческую руку. Опять испуг, недоумение, долгая борьба между страхом и любопытством. Камень с человеческой рукой был неподвижен, как и полагается камню, и любопытство взяло верх. Разворошив мягкую оболочку камня, которая оказалась брезентовым плащом, Храбрый обнаружил под ней Олько Чудогашева и, отступив шага на три, стал наблюдать за табунщиком.

Олько начал отходить, стараясь делать это как можно неприметней. Весь во власти необыкновенного удивления, конек последовал за ним и провожал до тех пор, пока табунщик не вскочил в седло.

Урок повторялся ежедневно. Приходил на него уже не один Храбрый. Олько все быстрее и быстрее совершал свое «превращение» из камня в человека, а жеребята все меньше и меньше пугались этого.

…В освободившемся раскольном базе открыли все двери, и когда табуны явились на водопой, их сначала направили в раскол. Кони упрямились, а сквозь станок для таврения, особо памятный, пролетали пулей. В другой раз они прошли уже спокойней, через неделю стали заворачивать сами, без понукания. Завершилось это предприятие удивительно: однажды, напившись, кони снова двинулись в раскол, хотя к этому их не приучали, прошли его в чинном порядке и затем уж двинулись на пастьбу: они «решили», что путь и к воде и от воды один.

Часть четвертая

Зеленый щит

1

За все лето выпал одни маленький дождь, который едва прибил пыль, к вечеру того же дня она вновь разгуливала вихрями, неотступно, как дым за паровозом, летела за идущими машинами, стерла грань между небом и землей.

На богарных полях собрали только семена, на покосах — по центнеру сена, жесткого, как проволока. Без орошения конный завод не выполнил бы даже и тот убогий план, который был составлен для него Застрехой. Конский молодняк, коровы, телята, овцы опять побрела бы за Енисей.

Орошенные поля дали по двадцать — тридцать центнеров пшеницы с гектара, в зависимости от того, каков был полив. Иртэн подсчитала, что каждые сто кубометров воды прибавляют центнер пшеницы.

На орошенных лугах сняли два укоса, сена заготовили с избытком. Кроме того, благодаря поливу лугов косить пришлось меньшую площадь, и потому высвободилось много рабочих рук, машин, конной тяги. Эти силы сперва были поставлены на достройку Биженской плотины, а затем — на посадку лесов.

Леса сажали вокруг полей, вдоль оросительных каналов, в затишливых степных уголках для укрытия табунов в бураны.

…И Аннычах писала своим старикам, что сажает леса, сады.

— Придется и нам, придется… — решили Кучендаевы. — Привыкнет наша Аннычах к садам да лесам и, пожалуй, совсем не заглянет домой.

Они посадили ряд сибирских яблонь с той стороны дома, которая обращена к городу, чтобы дочка догадалась еще с дороги, как сильно ждут ее.

Сделали последний — подзимний — полив лугов, пашен, огородов, потом закрыли в плотинах шлюзы, и вода начала собираться в пруды. Глядя, как ширятся и поднимаются зеркала прудов, Степан Прокофьевич все больше и больше впадал в тревогу: скоро вода сровняется с плотинами. А затем?..

Он приехал на Опытную. Управляющая делами сказала, что все, кто нужен ему, — Анатолий Семенович, Иван Титыч, Коков, — на совещании, и подала пачку свежих газет: займитесь пока ими.

Степан Прокофьевич, едва заглянув в газеты, отложил их и начал нетерпеливо ходить из угла в угол.

— У вас что-нибудь неприятное? — спросила управляющая.

— Да. Если у них там ничего особого неприкосновенного…

— Очередное совещание.

— Тогда пропустите меня.

Управляющая согласилась. Прямо с порога Степан Прокофьевич сказал:

— Вода сровнялась с плотиной, — сказал таким тоном, как говорят: «Враг у ворот».

— Что, что? Убежала ваша Биже? — спросил Коков, резко обернувшись к нему всем корпусом.

— Пока держим, но скоро хлынет.

— Откройте шлюз, — сказал Иван Титыч.

— Как — шлюз?

— Так же, как всегда, поднимите.

— И… и… — Степан Прокофьевич начал вдруг заикаться. — И… и…

— И — все, — с улыбочкой добавил Титыч.

Кое-как справившись со своим непослушным языком, Лутонин продолжал:

— И… и… вода пойдет мимо полей, огородов, садов… Мимо, мимо. Впустую, вмертвую. Да я рехнусь!

Анатолий Семенович ласково взял его за плечи.

— Садитесь и спокойно расскажите, что случилось. — Усадив, предложил папиросу.

Хотя Лутонин и не курил, но папиросу взял и начал мять меж пальцев, не замечая этого.

— Вода-то все время прибывает, — говорил он, — стало быть, и шлюз все время держать открытым. А поливать до весны не надо, стало быть, всю зиму — пять месяцев — Биже и Камышовка пойдут зря. Уплывет десять миллионов кубометров воды. Это сто тысяч центнеров зерна. — Он знал уже по собственному опыту влияние полива на урожай. — Целую зиму слушать, как ревет в шлюзе вода… видеть, как уходит она мимо… Думать — это не вода уходит, а пшеница… Я не шутя говорю, что рехнусь. Да мне и не позволят открыть шлюз. Все лето мучились и ночью-то не знали отдыха, мозоли саднят еще… А Лутонин — дерг шлюз: иди, водичка-матушка, на все четыре стороны. Да меня свяжут, как сумасшедшего.

Наконец он умолк и понурился — вдруг навалилась такая страшная усталость, что легкая осенняя одежда стала тяжела для плеч.

— По зимам она у всех идет мимо. Удержать и зимнюю воду — мысль, конечно, правильная. К этому надо стремиться. Но пока все выпускают, — сказал Анатолий Семенович.

— А я не могу, не имею права. — Лутонин взял новую, предложенную Дробиным, папиросу; взяв, удивился, как очутилась она у него, и вернул. — Есть же какие-нибудь средства?

— Ничего, кроме первых попыток и опытов.

Степан Прокофьевич просил немедленно командировать на завод Ивана Титыча либо Мишу Кокова. Для начала Анатолий Семенович направил Кокова и предложил в план совместных работ Опытной станции и конного завода поставить еще одно дело: полив зимним стоком вод.

На Камышовке Миша Коков нашел способ удержать воду — поставить вторую плотину на нижней петле, применить первоначальный вариант, какой предлагал Иван Титыч.

На Биже дело обстояло сложнее. Надсыпать прежнюю или построить новую плотину, способную держать четыре миллиона кубометров воды, как ожидалось, нельзя было по характеру рельефа речной долины. Приходилось придумывать что-то другое. И тут Коков вспомнил мелькнувший во время приезда Доможакова план затопить соседнюю котловину. Когда рассчитывали только на летний водосбор, этот план отвергли вполне справедливо, теперь же он стал неоценимой находкой.

— Что же вы, светлая голова, раньше говорили совсем другое? — упрекнул Кокова Степан Прокофьевич.

— А почему вы не сказали, что хотите поймать и зимний сток? Я на эту воду никак не рассчитывал, — ответил Коков.

— Обогрело солнышко, и позабыли, что зима не навеки ушла от нас. — Степан Прокофьевич зло хохотнул: — Какие же все-таки мы пустомозглые! Прошу не обижаться: в первую очередь я зол на себя. Сотни раз слыхивал: «Готовь летом сани, а зимой телегу», — и все будто не для меня говорилось.

Инструментальная съемка показала, что соседняя котловина примет только два миллиона кубометров воды, остальная же пойдет на сброс.

— А мы жалуемся: воды нет, одолела сухость. Не сухость, а наша глупость.

Степан Прокофьевич забрал расчеты, сделанные Коковым, и поехал к Доможакову рассказать о своих намерениях и посоветоваться. Коков остался на заводе продолжать изыскания.

Выслушав Лутонина, Доможаков сказал:

— Не оставьте ваших соседей совсем без воды.

Соседей вниз по Биже не было, вода уходила в Енисей, никому больше не нужная, на Камышовке с заводом соседствовал небольшой колхоз, и воды ему требовалось немного.

— Действуйте! Задумано хорошо. — Доможаков взял из шкафа папку с бумагами и, перелистывая их, продолжал: — Но хорошее может быть еще лучше. Ваше положение я понимаю так: вы сделали десант и заняли оазис. Теперь надо переходить от десантной, оазисной тактики к наступлению по всему фронту. Вас беспокоит только Биже да Камышовка — неправильно. Вода есть и в других мелких речках. А снег — та же вода. У нас много колхозов, совхозов, где ни Камышовок, ни Биже, всего лишь капельные речонки, ключи либо один снег. Выдвигайте эти источники орошения. Это важно для всей области. Опытная станция кое-что делает, но успех пока невелик. В колхозах и совхозах еще можно услышать: «Нам Опытная станция — не пример: там деньги и трудодни не считают». А когда то же самое будет делать свой брат — рядовой совхоз, колхоз, это пример уже неотразимый.

Доможаков достал тетрадь, которая была заведена им на конный завод, записал в нее о новых планах Степана Прокофьевича, попросил его почаще сообщать в обком, как пойдет дело, и отпустил.

Тотчас по приезде домой Лутонин пригласил к себе Домну Борисовну, Кокова, Хихибалку, передал им свой разговор с Доможаковым и потом обратился к Кокову:

— Ну, мастер, выкладывайте вашу премудрость!

Миша сказал, что, кроме полива через каналы, можно применить орошение наледями и вешней водой — снежницей. Для наледей нужна река либо ручей с плоскими невысокими берегами, для вешней воды — снег. Сильные хакасские ветры обычно сгоняют его в овраги. Очень важно знать, где происходит наибольшее скопление. Это можно выяснить у стариков. Вопреки широко распространенному мнению, что нет более капризного и небрежного создания в мире, чем ветер, на самом деле он работает с удивительной аккуратностью. Овраги, заносимые снегом прежде, будут занесены и нынче.

К разговору о снеге привлекли Урсанаха. Он знал лицо степи так же хорошо, как лицо своей Тойзы, не раз тонул в овражных снегах, собирая табуны, распуганные волками, буранами, и, не задумываясь, назвал с десяток особо задуваемых оврагов.

После этого Степан Прокофьевич опять разговаривал с Доможаковым по телефону: орошение малыми водными источниками и снежницей требует подготовительных работ, которые нужно сделать до зимы. А занявшись ими, он упустит Биже и Камышовку. За что же хвататься ему? А самое лучшее — поймать бы все.

— Завтра буду у вас, — сказал на это Доможаков.

Как бы в ответ южным весенним ветрам дул с тем же упорством северный осенний ветер. Ковыль по всей степи был расчесан и кланялся в одну сторону — югу.

Доможаков, Миша Коков, Степан Прокофьевич и Урсанах, все в теплых куртках-стеганках, выехали осматривать речки, ключи, овраги. Позади этой кавалькады шел без всадника Пегашка, навьюченный разным добром. Предполагали, что в дороге придется заночевать, а где — было неизвестно, и потому все необходимое — постели, еду, посуду — везли с собой.

Урсанах — этот живой справочник по степной Хакассии — называл котловины, холмы и, забывая, что имена идут от давних времен, удивлялся, почему пригрезились людям Седло, Комолый баран, Старуха, когда эти холмы гораздо больше напоминают самолет, автомобиль, самовар, и рассказывал всякие истории:

— До революции в этих местах жил бай Сукин, имел тысячи коней, баранов. Сам, как всякий бай, ничего не делал; при табунах, в доме — везде батраки. Проснется утром, накинет шелковый китайский халат — одеваться толком лень было, — хлопнет в ладоши — и ему прямо к постели несут стол. На него — жареную баранину, обязательно заднюю часть с почкой, и кувшин водки. Поест, попьет, затем опять в ладоши: «Уберите стол!» — и либо снова спать, либо в гости к другому баю, либо к табунам пороть батраков. Порол за все: плохо ожеребилась кобылица, конь зашиб ногу, неласково поглядел на бая косячный жеребец, — от кого вздумал ждать ласки! — и за все одинаково сильно, пока не устанет рука махать плеткой.

Велит однажды Сукин подобрать двух чубарых жеребцов, да таких, чтобы пежинка в пежинку, шерстинка в шерстинку. Ловим жеребцов, ставим парами. А хозяин шумит-гремит: «Не годятся! Подавай других! Живо!» — и плеткой нас куда ни попало.

Говорим: «Нельзя ли вороных, сивых, буланых?» — «Только чубарых», — снова плеткой. «Кому же взбрендило это? Чубарая масть — самая заковыристая, невозможная». — «Царю. Самому царю». — «Царь-то один ведь, и он сразу на двух жеребцах, однако, не может ездить». — «На одном будет царь, на другом царица».

Кое-как подобрали жеребцов, оседлали серебряными седлами, надели уздечки с серебряным набором и отправили царю с царицей на именины. В отдарок царь при слал Сукину шелковый халат и бумагу в удостоверение, что снял его с собственного плеча. Стал у нас свой царь-халат.

Халат и бумагу привез какой-то начальник, не то министр, не то бригадир. Зовут нас в улус Джирим, где жил Сукин. Выходит бай, с ним начальник этот, и кричит: «Пешие, конные, становись все на колени» Ну, стали. Начальник вычитал бумагу, надел на бая халат и говорит: «Этот халат надо почитать, как самого царя». А кто знает, как почитать его? Устанавливает этот почет сам Сукин. Он говорит: «Надо гостевать».

Позвал Сукина один — пьют неделю; позвал другой — пьют месяц. Человеку не скажешь: «Довольно», — когда на нем царь-халат. Звать скоро перестали: он ведь не один ездит, с ним орда целая, и все пить-есть любят.

Тогда Сукин поехал сам: гостевать-то лучше, чем сидеть дома. Потом стали убегать от него. А Сукин все равно гостюет: «Нет хозяина, скрылся… Я за него. Коли, жарь баранов. Кому надоел свой конь — лови нового». Дорого стоил нам царь-халат: богатых сделал бедными, а бедных еще бедней.

— Теперь он где гостюет? — спросил Степан Прокофьевич.

Урсанах кивнул на Доможакова:

— Он устраивал ему последнее гостеванье.

Извилистая речушка, берегом которой ехали, обогнув грядку холмов, привела путников в просторную котловину Миша Коков сказал, что тут с помощью простейших запруд из камня и дерна, чего в окрестностях вдоволь, можно орошать гектаров сорок — пятьдесят. Он определяет на глазок, нивелировка, возможно, покажет и большую площадь, подкомандную[15] этой речушке.

— Надо сделать подробную карту всех ваших угодий. — Доможаков подвернул коня ближе к Степану Прокофьевичу. — Все взять на учет. Вот такая речонка — можно перешагнуть, — а в ней заложено по пять тысяч пудов хлеба на каждый год. И взять их просто, дешево, всем доступно. За большим не забывайте малое. Не пренебрегайте каплями, брызгами, собирайте их — получится океан.

Осмотрели еще речонку и несколько ключей; прибавилась новая сотня гектаров, пригодных для орошения. Урсанах тянул дальше. После того как все поголовье оставалось на зиму дома и было, как говорится, всякому сена по колено, — он стал ярым приверженцем искусственного орошения. Но Доможаков не имел времени побывать везде и попросил свернуть к оврагам.

Самые большие овраги были среди холмов Овечьей степи. Приехали туда уже в сумерки.

— Урсанах, где же будем ночевать? — спросил Лутонин, видя кругом только острогранные скалы, крутые осыпи и узенькую, в один след, тропинку.

— Эко горе — ночевать негде! А люди жили…

Урсанах продолжал ехать. Тропа привела к довольно широкой площадке, открытой на три стороны, с четвертой стоял иссверленный непогодами ноздреватый утес. Там Урсанах остановился:

— Вот, нашли. Гостиница партизанская. Выбирай любой номер.

Действительно, в утесе было несколько пещерок и глубоких вмятин, вполне годных для ночевки.

— Даже дрова есть, — объявил Коков, освещая одну из пещер спичкой, а вздув другую, третью, сделал новые открытия: очаг, вокруг него камни для сиденья, в стенах пещеры железные крючья — вешалки, в углу — ржавый котел.

Расседлали лошадей, на голову каждой повесили торбочку с овсом, в пещере развели огонь и занялись ужином. Был он не хуже домашнего: жареное мясо, яйца, масло, горячий чай, который привезли в термосе, каждому едоку отдельная тарелка, вилка, чашка. Урсанах, как старый мастер по кострам — где только не приходилось ему разводить их! — регулировал огонь, чтобы дров брал поменьше, а тепла и свету давал побольше.

— Однако, твои, — сказал он Доможакову про дрова.

— Нет, скорее твои, — отозвался тот. Разговор повернулся к прошлому. Сначала вспоминал Урсанах:

— Год — не помню уж какой. По всей Сибири война. Кто — красный, кто — белый. Вдруг стали пропадать у бая Сукина табунщики. Сам пропадет да еще коней головы две-три угонит. Потом один такой пропавший приходит ночью ко мне и говорит: «Не бойся. Я не мертвец. Хочешь убедиться — неси, что в котле». Принес я. Там была каша. Он всю до дна съел и снова говорит: «Теперь поверишь, что мне холодно». Как тут не поверить: каши на двоих на весь день было. «Тогда привези дров», — и указал место. — Овечью степь. Привез я раза три, а потом он говорит: «Теперь иди за мной к нашему начальнику». И привел сюда. Начальник — вот он, — Урсанах положил руку на плечо Доможакову. — Совсем тогда молодой был, Поговорили мы, и стал ваш Урсанах партизаном. Когда дров привезу, когда узнаю, что наш бай делает. Вот начал он собираться куда-то, отделил тыщу самых хороших жеребцов и кобылиц, что было в доме, связал в тюки — и к седлам. «Ты со мной поедешь», — говорит мне. А я думаю: «Это как мой главный партизан скажет», — и к нему. Тот говорит: «Иди. А сзади мы пойдем тайно. Когда надо, я тебя криком филина звать буду».

Идем. Степь кончилась. Кругом тайга. Впереди горы. Баю это и надо. А батракам зачем? И начинают помаленьку шуметь: «Дальше не пойдем». Каждую ночь зовет меня филин. Подошли мы к горам. Снег, лед. Табуны не подкованы, дикие, полыхаются. Чуть метнулся конь и полетел вниз, задел другого, полетел и тот. Там же был первый бой. Страшное дело. Отбили мы половину табунов. Партизаны говорят мне: «Теперь гони их домой. Когда придет Красная Армия — сдай в нее». Я так и сделал.

Рассказ о погоне продолжал Доможаков. Партизаны догнали бая уже на другой стороне Саян. К тому времени от его табунов почти ничего не осталось. Зато партизанский отряд увеличился вдвое — постепенно все батраки от бая перешли к партизанам. Сукина, убитого в бою, подхватили за царь-халат и бросили в пропасть.

Оврагов было несколько десятков, и, как уверял Урсанах, каждую зиму вровень с краями задувало их снегом. Широкие, сухие теперь, русла, сделанные вешними потоками в приовражных котловинах, говорили о том же. Доможаков спросил, куда уходит овражная вода. Уходила она в Енисей.

— Значит, поймать ее можно только здесь. Вообще, весенний паводок на Енисее — такое расточительство! Если бы повернуть его в степи!..

От оврагов проехали к Камышовской плотине. Доможаков долго любовался прудом, который прихотливо раскинулся меж холмов и упрямо бил волнами о каменные берега. Над ним кружилась одинокая чайка. Откуда залетела она, зачем? Может быть, разведчик?

Затем осматривали перемычку, отделявшую Биженский пруд от соседней котловины.

— Я советую принять такой порядок: до заморозков направить все силы на подготовительные работы по оврагам и наледям, — говорил Доможаков, поеживаясь от холода. — Зима может грянуть в любой час.

— Пруд-то скоро будет вровень с плотиной, — вставил Степан Прокофьевич.

Но Доможаков не обратил на это внимания.

— Потом навалитесь на Камышовку!

— А когда же здесь? — вновь не утерпел Степан Прокофьевич.

— Уже дошел. Здесь надо взорвать. Долбить каменную перемычку ломом да лопатой, когда есть аммонал, — смешно. Начинайте с оврагов. С перемычкой я помогу вам.

И Доможаков перевел разговор на другое: предполагается устроить курсы инструкторов по орошению такими общедоступными средствами, как снег, вешние воды, малые реки. Сначала выбрали для этого Опытную станцию, но там невозможны широкие практические занятия: ни оврагов, ни малых рек, ни свободной площади. На конном заводе для курсов будет лучше.

— Подумайте, как разместить тридцать человек.

— Заниматься можно в клубе, для жилья выделить место в конторе, в заезжей.

— Считаю, что договорились. Домну Борисовну попросим заведовать курсами. Коков будет вести практические занятия.

Перемычку взорвали. Биженский пруд стал вдвое шире, холмистая гряда прежнего берега обратилась в красивую группу полуостровков, мысов, островков с прихотливо изогнутыми проливчиками и заливчиками. Вторую плотину, на Камышовке, строили не спеша, лишь бы успевать за подъемом воды.

Самая крупная бригада работала на оврагах: там нужно было проложить до заморозков борозды, направляющие сток вешних вод на поля и луга. Борозды пропахивали плугами и подправляли лопатами. Когда земля промерзла до того, что стала недоступна для вспашки, бригада занялась постройкой перегораживающих овраги запруд — несложных сооружений из камня, навоза, соломы и земли.

После этого начали намораживание наледей. Речки и ручьи в местах с невысокими плоскими берегами перехватывали плотинами вроде тех, какие ставились по оврагам. Во льду у плотины делали прорубь. Вода, поднимаясь, выходила через прорубь, разливалась по берегам и замерзала. Накопив наледь в тридцать сантиметров толщиной — самая целесообразная для полива, запруду переносили на другое подходящее место. Эту работу вели до февраля и прекратили лишь потому, что речки на мелях перемерзли до дна и течение остановилось.

2

Аннычах вернулась на конный завод весной. С нею был Конгаров. Ехали они с попутной машиной, которая миновала Белое озеро, и сначала попали в Главный стан. Остановились у Хызырки. День был выходной, и Аннычах решила по случаю приезда пригласить на Белое своих друзей — устроить маленький праздник.

С благодушным ворчаньем, без всякого лишнего дребезга и звона, к дому Хызырки подкатил директорский «газик». Зимой механик Хрунов и шофер Тохпан переменили ему мотор и другие износившиеся части, обули в новую резину колеса, подтянули разболтавшиеся гайки.

Сидевший у руля Тохпан заиграл на сигнальном рожке веселый походный марш. В доме обедали. Услышав марш, Аннычах, Иртэн, Конгаров потеряли аппетит и начали собираться в дорогу.

— Куда же это? — Хызырка развела руками над столом, полным всякой снеди. В ее доме наступили хорошие времена: Иртэн закончила техникум и работала агрономом, сама Хызырка, женщина старательная, получила в один год две премии.

— Завтра съедим. Я за свою долю ручаюсь, — сказал Конгаров. — Как попаду в степь — разыгрывается такой аппетитище, даже неловко.

Хызырка внимательно оглядела уезжающих, смахнула с костюмов пылинки, соринки, которые имеют удивительную способность браться точно ниоткуда.

Вышли к машине, начали усаживаться: Конгаров и Аннычах в кузов, Иртэн в кабину. Давно установился обычай — если Иртэн и Тохпан едут вместе, никто из других пассажиров не претендует на кабину: всем известно, что девушка очень любит бензин. Но всегда, как человек вежливый, Иртэн спрашивает, нет ли еще кого желающих ехать в кабине; вот и теперь, шагнув туда, подалась назад и спросила об этом.

— Я пересяду, — сказала Аннычах. — Хоть и на вершочек, а все поближе к дому.

Радуясь на празднично одетую веселую молодежь, Хызырка давала всякие наставления: ехать потише, поглядывать, что впереди. От времен своего грустного батрацкого детства она привыкла думать, что веселье и счастье недолговечны.

— Не беспокойся, проедем: степь широкая, — утешал ее Тохпан.

После ряда засушливых лет шел счастливый год. Иртэн рассказывала Конгарову, что некоторые богарные участки, особо выдуваемые, решено на время запустить, пока не поднимутся надежные лесозащитные полосы, но там и без посева растет хлеб: прошлый год был такой засушливый, что многие семена пролежали, не проснувшись, а нынче взошли.

— А где же ваш лес? — спросила Аннычах. Родители несколько раз писали ей, что кругом сажают леса. — Я уж думала: пока учусь, тут все сделают и для меня ничего не оставят.

— Верно, сажали много. Когда возили саженцы — казалось, из степи можно сделать непроходимую чащу. А рассадили — и поглядеть вроде не на что… — Иртэн покивала вдаль, где едва отличимо от травы зеленели молодые лесные полосы. — У нас на заводе триста тысяч гектаров земли. Если только один процент занять лесом, нужны миллионы деревьев. Аннычах, слышишь? Вот сколько тебе работы!

Поравнялись с Каменной гривой. По склону брел табун. Аннычах попросила Тохпана остановиться и погудеть табунщику.

Подъехал Боргояков. Девушка выскочила из кабины и стала расспрашивать его, с кем табунит, где Олько Чудогашев, Смеляков.

Боргояков работал бригадиром, Олько Чудогашев табунщиком при косяке, опять с Буяном, Смеляков уехал учиться.

— Что же ты не поехал?

— А табунить кто будет? Вот старший брат придет из армии да в седло сядет, тогда мне можно учиться.

— Найди Олько и приезжайте сегодня на Белое.

Если в начале пути все — котловины, курганы, холмы — было на месте и без перемен, то за Каменной гривой куда-то исчезло целое озеро — Джирим.

— Пересохло? Выпили кони? — допытывалась Аннычах.

Но Иртэн и Тохпан говорили одно:

— Не угадала.

Вокруг озера посадили лес — затишки для табунов, и его, небольшое, стало не видно издали. Иртэн сказала:

— Знаешь, сколько ушло саженцев на один Джирим? Десять тысяч.

Перевалили последнюю гряду холмов. Все расширяясь и расширяясь, навстречу машине двигалось Белое озеро. Вокруг него лежали большие густо-синие и голубые пятна: это цвели дикие ирисы. В иных местах, даже на дороге, вся та полоса, что лежит между колеями, была от цветущих ирисов как сине-голубая лента.

Год шел для всего счастливый.

— Урсанах, ты куда глядишь? — с ласковым укором сказала Тойза, переходя из кухни на терраску.

— Везде гляжу.

— Везде… как маленький. Да разве может быть одна Аннычах везде? Гляди на дорогу!

Накануне почтальон Оландай привез Кучендаевым телеграмму от Аннычах, и с тех пор старики то суетились около печки, то оглядывали степные дали.

— И чего привязался к Каменной гриве, — продолжала старуха, — будто не видел ее?

— Там едет кто-то.

— И пускай едет. Ты старайся дочку выглядеть. Зачем нам кто-то?

Оба перешли в противоположную часть домика с окнами на дорогу в город, но дорога кругом была пуста. Между тем машина, бежавшая от Каменной гривы, повернула к домику и, подавая длинные певучие гудки, начала огибать озеро. Кто-то, высунув из кабины руку, быстро махал ею.

— Аннычах! Вот коза, и приехать ладно не умеет! — крикнул Урсанах, подхватил медлительную Тойзу под локоть и повел на крылечко.

Сначала дрожащие стариковские головы надолго припали к маленькой головке дочери, с красивым венком из двух черных кос, затем к большой лохматой голове Конгарова.

Вошли на терраску, сели — старики рядышком, как привыкли за время тягостной разлуки с дочерью, она — против них, Конгаров в стороне. Аннычах взяла стариков на руки и спросила:

— Как жили-были?

— Все тебя ждали, — ответила мать со вздохом еще не вполне затихшей грусти и приложила к глазам платок.

— Не надо, мамушка, не надо. — Аннычах обняла ее поникшую голову. — Погрустили. Поездили… Теперь будем радоваться.

— Однако недолго…

Старуха резонно предполагала, что Конгаров пробудет в степи месяц-два, потом уедет в город: главное дело у него там. С ним, конечно, уедет и Аннычах. Город, правда, не чужой край, но все же далеко от Белого, и в любой час, как только захочется повидать дочку, не попадешь туда.

— Я буду работать на заводе. Ну, съезжу в степь, поработаю, а ночевать домой.

Мать не стала допытываться, где будет Конгаров: неужели они думают жить раздельно? Она поговорит об этом погодя, наедине с дочкой.

Аннычах расспрашивала, где Игренька, Тасхыл, Рыжий, жива ли корова, — она ведь давно уже старая, — сколько в доме овец, гусей, когда посадили на усадьбе деревья. Перебрав все, что имело хоть какое-нибудь отношение к родному уголку, перекинулась дальше, на степь, на Главный стан. При этом она поминутно вставала и оглядывала то далекую Каменную гриву, то холмы над озером.

Видя, что ей не сидится, мать сказала:

— Ну, иди-иди. Мы пока будем накрывать стол.

Весело напевая, Аннычах побежала в конюшню; по пути погладила старую добрую корову, поцеловала в белую звездочку на лбу маленького красного телка.

Игренька не узнал ее и не разрешил прикоснуться даже к челке.

— Снова задумал воевать. Нехорошо встречать так хозяйку, — пожурила его Аннычах, а затем принесла свежей травы.

Конь жадно ел. Урсанах угадывал, что Игренька, привыкший к нему, не скоро признает новую наездницу, а ей захочется немедленно в седло, и начал загодя приучать коня. Получив телеграмму, он оставил его голодать: за сутки не умрет, зато к Аннычах будет ласковей.

Осмотрев все хозяйство, она пошла купаться на свое любимое место, с разбегу ухнулась в воду, надолго скрылась и всплыла так далеко от берега, что этому нырку позавидовал бы любой мальчишка. Она то ныряла, то всплывала, то, вся извиваясь, била руками и ногами, то, как безвольная утопленница, целиком отдавалась на при хоть воды. Домой вернулась усталая, притихшая, но счастливая. Для молодого тела даже и усталость — наслаждение.

К вечеру съехались гости. Тойза подала ужин. Сели к столу. Урсанах обвел взглядом веселое молодое застолье и сказал:

— Как же, дочка, будем считать это? Свадьбой?

— Подожди, отец! — Она извинилась перед гостями и ушла в свою комнатку. Когда вернулась к столу, все, кроме Конгарова, поднялись в изумлении: волосы девушки были заплетены в тринадцать кос.

— Ан-ны-чах! Косы… косы… — Тойза чуть не упала от такой удивительной неожиданности. — Ты?.. Ты?.. — и не договорила.

— Да, мамушка, я.

— А кто же будет моим зятем?

— Рано, мамушка, думать об этом, рано.

— Любовь скажет, — добавил Конгаров.

Начались песни, танцы, смех. Было веселей, чем на свадьбе.

Глядя на это веселье, Тойза думала: «Аннычах не выходила замуж. Аннычах — девушка, вольная невеста. Так оно, пожалуй, лучше. Из девушки стать замужней легко, а из жены девушкой не станешь. Наверно, одна моя Аннычах ухитрилась на это».

И Тойза пересела поближе к молодым, тоже радоваться.

Ночью гости разъехались, утром надо было на работу. Из всех остался один Конгаров, чтобы закончить поиски древностей, начатые в прошлом году. Ему отвели ту же, знакомую, комнатку.

Аннычах спала долго, крепко, без всяких сновидений, без тревоги, не проспать бы. Встав, надела полотняное, вышитое синими ирисами платье — теперь самое любимое, подумала, как устроить волосы, и завернула узлом. Косы — тринадцать ли, две ли — уже не имели никакого значения; они сделали свое, и незачем тратить на них время. Она проехала от Хакассии до моря, и везде женщины, девушки, даже старухи слишком много занимаются своими волосами. Жалко видеть эти измученные всякими завивками волосы. Она свои будет носить только попросту.

Позавтракали, но продолжали сидеть за столом. Аннычах рассказывала о своей поездке. Сначала она прошла курсы при Каменно-степной опытной станции около города Воронежа, потом сделала большую экскурсию на юг в колхозы и совхозы, где были полезащитные леса. Добралась почти до моря, но видела его только на горизонте — оно такое же, как ясное летнее небо. Побывала в той заповедной роще, где Петр Первый брал дубы для постройки кораблей. Изучала леса, посаженные знаменитым преобразователем степей Докучаевым. Несколько дней провела в Москве.

Ее долго расспрашивали обо всем. Аннычах было радостно: вот и она может рассказать интересное.

На другой день она поехала в Главный стан. Под седлом был Игренька. На этот раз они поладили без войны. После того как исчез Урсанах, а корм и питье стала приносить Аннычах, Игренька решил, что и возить надо ее же.

Немного отъехав, девушка вдруг вернулась и спросила у матери:

— А где Эпчелей?

— Здесь. Табунит. Совсем ущельником стал.

— Где табунит?

— За Каменной гривой. — Старуха пытливо глянула на дочь: зачем этот разговор?

Девушка уехала в заботе: «Эпчелей здесь. Рано ли, поздно ли, но будет встреча. Что скажет он? Что сказать ему?»

Степан Прокофьевич, Иртэн и Аннычах стояли в конце защитной полосы на берегу магистрального канала. Они только что закончили осмотр лесного хозяйства и остановились бросить на него последний взгляд.

— Вот, Анна Урсанаховна, вот… — говорил Степан Прокофьевич, кивая в глубину длинного зеленого коридора со стенами из молодых тополей и сибирских яблонь. — Я правильно называю вас, Анна Урсанаховна?

Аннычах кивнула головой. В Хакассии многие из молодежи носят либо чисто русские имена, либо несколько переиначенные; Аннычах — русское имя Анна с хакасским окончанием.

— Вот и все наше лесоводство! — договорил Степан Прокофьевич.

Сто пятьдесят тысяч двухлетних и трехлетних деревьев в защитных полосах и три гектара питомника. Тополя-трехлетки были уже выше человека, но еще с редкими кронами.

— Говорок у них еще птичий, щебечут, а не шумят, — заметила Аннычах и пояснила: — Листьев мало. А взрослые хором шумят — у них ведь тысячи листьев касаются друг друга.

— Хорошо идут, — похвалила тополя Иртэн. — Скоро и тут зашумят хором.

— Тут — невелика радость: при воде и посох зазеленеть может. Вот там бы… — и Степан Прокофьевич ударил Кондора ногой.

Все выехали из лесной полосы в степь.

— Вот там пусть зашумят, — продолжал он, выбрасывая руки вперед и в стороны, как на гимнастике. — На холмах. На песках. По оврагам.

Степан Прокофьевич помолчал — за это время его озабоченное лицо стало мечтательным, — потом рассказал, как однажды он ездил на станцию Сон, где начинается тайга. И что интересно: начинается она не сразу, кругом еще степь, и вдруг лиственница, да такая, что посмотришь на вершину — и с головы валится шапка.

— Анна Урсанаховна, насадите, укорените побольше таких лиственниц. На пятьсот — шестьсот лет будет для наших полей несокрушимая защита, «китайская стена». Тогда вам при жизни поставим памятник.

Аннычах уже несколько дней кружилась по берегам рек, озер, ручьев, около холмов, по оврагам. Даже преданный конь, готовый выполнять все прихоти своей хозяйки, забеспокоился от этого кружения.

Но у девушки была очень важная цель: взять на учет все дикорастущие деревья и кустарники на землях конного завода, особо отметить те из них, какие обещают обсемениться в этом году. Конец мая. С тополей, осин, ив скоро полетит белый пух. Раньше она не придавала этому никакого значения, а теперь многое видит по-новому: если полетел пух, значит, у осин, тополей, ив созрели и трескаются семенные коробочки, вместе с пухом полетел куда-то по прихоти ветра семенной урожай. Нежный, легкий пух — это гибель многих, многих жизней. В июле надо быть настороже с березами. Все эти деревья не умеют хранить свои семена.

Вот Аннычах заметила первые треснувшие коробочки. В тот же день рабочие с лестницами, веревками, пологами, мешками выехали на сбор семян. Под деревьями расстелили пологи. Коробочки с нижних ветвей обрывали руками, срезали секаторами, к высоким взбирались по лестницам.

Семена прямо с деревьев сдавали в питомник. Там их не сильно перетирали руками, чтобы освободить из коробочек, и затем рассевали по бороздкам на политую, хорошо взрыхленную пашню. Следом по посеву прошелся каток. Семена немножко присыпало, прижало к земле. Чтобы всходы не обожгло, когда они выйдут из прохладной земли на горячее солнце, делянку прикрыли соломой.

В питомник пришла Нина Григорьевна и попросила Аннычах показать ей посев деревьев семенами. До приезда в Хакассию она всегда жила среди лесов, и лес стал для нее необходимым спутником жизни. Любила она его без выбора: дубовые, липовые и березовые рощи с мягкой, густой травой под деревьями; сосновые боры, где не растет никакая трава и земля покрыта мертвой хвоей; густые и сумрачные, обомшелые урманы; заросли орешника, ольшаника, ивняка; любила и в блеске солнца, и в сумраке ночи, и в тишь, и в бурю, и летом — в звоне кукушек, в трелях соловья, криках филина, и зимой — молчальника. Любила, но никогда не подумала, что у леса, как у всего живого, тоже есть беспомощный колыбельный возраст, — прежде чем явиться перед людьми во всей величавой, доброй красоте и силе, он долго борется за жизнь и много страдает.

Аннычах осторожно раздвинула над бороздкой солому. По бороздке точно рассыпали множество красных, рубиновых глазков.

— Дружно выглянули, — сказала Аннычах и стала на коленки.

Она ходила босиком, простоволосая, в легком ситцевом платьишке. Хорошо. Каждый волосок пригревает солнцем, ласкает ветром. По ее примеру Нина Григорьевна тоже сбросила башмаки, чулки и стала на коленки.

Всходы показались на четвертый день после засева, несколько часов тому назад. Про них еще нельзя было сказать: взошли, стоят, а только — выглянули, проклюнулись.

— Никогда не видывала таких, — сказала Нина Григорьевна, выкопнула пальцем росток, положила на ладонь; у него был крохотный белый корешок. — Даже странно, что из этого потом будет дерево. Вот работушка — из булавки вырасти в мачту, — и бережно посадила малютку на прежнее место.

Раздвинули солому еще в нескольких местах — всходы везде выглянули дружно. Нина Григорьевна спросила, как будут ухаживать за ними дальше.

— Поливать, пропалывать, пикировать, рыхлить землю. Через год-два пересадим на лесную полосу. Там снова пропалывать, рыхлить. Много чего придется делать.

Этот ответ прозвучал для Нины Григорьевны как обвинение — она любовалась на леса, дышала их прохладой, обогревалась теплом, собирала грибы, ягоды… Нет конца тем благам, какие взяла она у лесов, а взамен не сделала ничего, даже не потрудилась склониться, разобрать траву, мох и заглянуть в лесную колыбель.

— Анна Урсанаховна, я хочу помогать вам. У вас, наверно, по горло дела.

— Вот… — Аннычах подняла над головой руки и начала перечислять: надо доглядывать за питомником, за прополкой и рыхлением на лесных полосах, разыскивать семенные деревья, наблюдать за ними, вовремя снять семена, просушить их, очистить, одни посеять, а другие сберечь до весны. И везде надо быть самой. Рабочие пришли от полей, от степей, в лесах неопытны. И сама она многое еще не делывала, узнает по книжкам. А читать некогда.

— Скажите, где больше всего нужен помощник? — спросила Нина Григорьевна.

Решили, что она будет помогать при очистке, сортировке и хранении семян. Дело это домашнее и не помешает ей работать ни в детском саду, ни в семье.

Первоначальный, красно-рубиновый цвет всходов вскоре переменился в бледно-розовый, потом в желтоватый и, наконец, в устойчивый зеленый цвет материнских деревьев. Полтора месяца всходы держали под соломой, постепенно сдвигая ее с рядков в междурядья. За это время они привыкли к солнцу, и тогда покрышку сняли. К осени ивки и осинки поднялись в пятнадцать сантиметров, тополя в двадцать пять. Они пустили сильные корни, вдвое-втрое длинней наземной части, — и были готовы для пересадки в постоянное место, в полезащитные и водоохранные полосы.

С конца июля Аннычах вновь зачастила в степь, теперь уже к березам. Когда березовые сережки побурели и стали ломаться при сгибании, их сняли, в Главном стане разложили тонким слоем на деревянных щитах для просушки, потом собрали в мешки и помолотили легонько прутьями, отчего сережки рассыпались на отдельные семечки. Мешки с готовыми семенами повесили к потолку в сухом прохладном складе для хранения.

3

На конный завод приехал Анатолий Семенович — посмотреть опытные посевы кукурузы. Эта культура для Хакассии — новая.

— Хороша. Хороша, — говорил он, оглядывая поле.

— А пшеница… — порадовался Степан Прокофьевич

— Да все растет, как на дрожжах, — сказала Иртэн.

Они шли берегом оросительного канала. По одну сторону шепталась усатыми колосьями доспевающая пшеница, по другую — молча, гордо стояла могучая древовидная кукуруза.

— Все хорошо, все, — продолжала Иртэп, быстро поглядывая на своих спутников. — Одно обидно — слишком много земли отнимают каналы. Я вымеряла, и, знаете ли, можно упасть в обморок: десять процентов.

— Неужели? — удивился Степан Прокофьевич и пошел измерять шагами прогал между пшеницей и кукурузой. Было несколько метров. Сам канал занимал ленту только в полтора метра шириной, но справа и слева были широкие незасеянные закраины для проезда и поворота машин, обрабатывающих пограничные участки.

— А у вас сколько? — спросил он Анатолия Семеновича.

— Даже больше вашего, около двенадцати процентов. Печаль общая.

— Вы обдумывали это?

— Что именно?

— Подсократить у каналов землицу.

— Обдумываю. И, кроме меня, думает весь гидротехнический отдел нашей станции.

— В самом дело, обидно. — Степан Прокофьевич, а затем и его спутники остановились над каналом, который был сух и густо зарос дикой травой. — Вот, к примеру, он… Последний раз поливали из него больше месяца тому назад. И до весны будет без дела. Работает всего два-три месяца, а место занимает круглый год. Уважаемый Анатолий Семенович, задайте вашим гидротехникам такую задачу: нужен полив — есть канал, сделали полив — долой канал.

— Вроде как с портсигаром: достал — спрятал, открыл — закрыл. — Анатолий Семенович рассмеялся и добавил: — Этот фокус надо заказать в цирке.

Но разговор о «фокусе» крепко запомнился ему.

Вернувшись на Опытную, он тотчас прошел в гидротехнический отдел. Заведующий этим отделом инженер Алексей Егорович Туров, Иван Титыч и Миша Коков трудились над чертежами предполагаемых оросительных систем и новых механизмов для поливного хозяйства.

— Приветствую, товарищи! — сказал Анатолий Семенович; все отозвались и приостановили работу; он сел так, что мог обратиться к любому. — Трудимся, говорят. А не напрасно? — неторопливо обвел взглядом стены, углы, подоконники, столы — везде были то пришпиленные, то свернутые трубками чертежи, покивал на них: — Может быть, совсем не то надо. Люди недовольны нашими каналами.

— Кто? — спросил Иван Титыч.

— На конном заводе.

— Опять директор?

— И директор, и агроном, парторг, трактористы.

— Чего же хотят они?

Анатолий Семенович повторил слова Лутонина: «Нужен полив — есть канал, сделали полив — долой канал».

— Захотел сматывать каналы, как пожарную кишку? — Иван Титыч раскатился таким запорожским хохотом, будто ожила знаменитая картина Репина.

— А вы все-таки представьте себе такое положение. Сколько выгод! Прибавляется земли. Простор для машин. Никаких сорняков… Нельзя так: обсмеял да выбросил. Здесь надо посверлить умишком. — Анатолий Семенович постучал посохом. — Посверлить! — Встал и повернулся к выходу.

— Я извиняюсь… повторите, пожалуйста, что предлагает Лутонин! — тихо, почти робко остановил его Туров.

«Нужен полив — есть канал, сделали полив — долой канал!» — отчеканил Дробин с досадой на невнимательного инженера, пропустившего мимо ушей весь предыдущий разговор, посмотрел на него выжидательно, затем спросил: — Все?

— Все. Благодарю! — не меняя голоса даже на слове «благодарю», ответил Туров.

Дробин вышел. Туров прикрыл глаза рукой и ниже, чем обычно, склонился над чертежным столом, будто в лицо ему вдруг ударило ослепляюще яркое солнце. Иван Титыч и Миша заметили это, но не удивились: инженер всегда, если не ладилось у него с чертежами, с расчетами, закрывался так рукой.

Он долго сидел в полной неподвижности, потом встрепенулся и, насвистывая что-то веселое, начал свертывать чертежи, убирать инструменты. Иван Титыч и Коков недоуменно переглянулись. Туров насвистывает, да еще веселое, в глазах, в лице у него довольное, чуть-чуть даже бесшабашное выражение: «Нам теперь и сам черт не страшен», — точно человек подвыпил, — вот это было поистине удивительно.

Туров уже несколько лет работал на станции, а таким его не видывали. Худощавый, несколько сутулый, с неизменной медлительной походкой, с тихой малословной речью, без повышений и понижений голоса, постоянно задумчивый, озабоченный, он казался несчастным, вечно решающим трудную задачу. Даже в праздники от него не слыхивали ни песен, ни смеха. И вдруг засвистел на работе!..

— Алексей Егорыч, сколько выиграли? — спросил Иван Титыч.

— Я… выиграл? — Туров недоуменно пожал плечами. — Не понимаю вас.

— С чего же засвистали вдруг?

— Я? — Туров не заметил, как засвистел. — Вы сочиняете.

— Спросите у Кокова.

На молчаливый вопрос взглядом Коков ответил утвердительно. Инженер коротко махнул кистью руки: стоит ли об этом разговаривать? — и ушел со своим обычным видом человека, решающего трудную задачу.

Он шел берегом главного канала-распределителя, подводящего воду к землям Опытной станции. Справа и слева — поля, огороды, бахчи, где шла уборка хлебов и овощей. Через каждые сто — двести метров от распределите ля уходили в стороны каналы меньшего размера — картовые оросители. В каналах не было воды — летние вегетационные поливы закончились, осенние еще не начинались; в руслах и по берегам стояла густая, высокая трава, засыхающая под жарким августовским солнцем.

Здесь, на обильно смоченной земле, она вырастала почти со сказочной быстротой; ее выкашивали несколько раз в лето, но трава и в коротенькие промежутки между покосами успевала подняться, созреть, выбросить семена.

Через сотню шагов брюки у Турова до колен были уже сплошь залеплены всяческими семенами — усатыми, крылатыми, колючими, вроде ежей.

Он шел, внимательно оглядывая каналы с прилегающими к ним узкими полосами, и вспоминал. Десять лет назад, еще студентом, он приехал сюда на практику. Это было первое знакомство с орошаемым хозяйством. Поначалу все на Опытной станции казалось Турову необыкновенным: кругом сухая, однообразно ковыльная степь; иди целый день — не найдешь глотка воды напиться, а здесь — пшеничные, овсяные, картофельные поля, сад, огороды и бахчи с огурцами, помидорами, арбузами, всюду вода, яркая зелень, крупные, тяжелые плоды. Лучшего не надо и желать.

Но вот однажды он разговорился с трактористами, работавшими на паровом поле:

— Как живете? Как идут дела?

— Мы кружимся, вроде белки в колесе, а дела почти что стоят, — живо ответил за всех Топоев.

— Даже и у тебя? — удивился Туров: он знал, что Топоев — лучший тракторист в районе. — Почему?

— Такая обстановка. Машинам нет воли. Поглядите вот!

Трактористы поехали дальше. Туров шел рядом с Топоевым, который продолжал критиковать обстановку. Густая сеть постоянных каналов дробит поле на мелкие участки, трактор не успеет разойтись, а на пути у него уже канал, — только и знай, что поворачивай. Повороты сильно снижают производительность машин, увеличивают расход горючего.

Туров сел на трактор и скоро убедился, что оросительная сеть не так хороша, как показалась ему вначале. С этого времени он начал придирчиво изучать ее и постепенно открыл много других недочетов: каналы, наряду с великим благим делом, приносят и вред — отнимают много пахотной земли; сам канал и закраины быстро зарастают сорняками, получается рядом с посевами очаг всякой заразы; очистка каналов, борьба с сорняками на полях требуют много рук; каналы уже теперь, как кандалы, ограничивают свободу и силу тракторов, широкозахватных сеялок, комбайнов. А что же будет дальше? С каждым годом на наши поля выходят более крупные машины, скоро выйдут такие, перед которыми современные окажутся карликами, дневная производительности машин будет считаться не единицами и десятками гектаров, а сотнями, возможно тысячами. Действующая оросительная система мешает расширению механизации на поливных землях, тормозит развитие социалистического хозяйства. Нужно так перестроить каналы, чтобы они давали чистую пользу. Нужно создать новую, социалистическую систему орошения!

Эта мысль стала для Турова главной. Он высказал ее Дробину.

— И как же вы хотите переделать оросительную систему? — спросил Анатолий Семенович.

— Не знаю.

— В том и беда. Что каналы неудобны, несовершенны, это известно. А вот как улучшить их, никто не знает. — Дробин решил испытать студента и продолжал: — И знать тут нечего, все узнано. Недостатки неустранимы. Нельзя иметь вечный день, неизбежна и ночь. Так устроен мир.

— Я не согласен с вами, — тихо, но твердо сказал Туров. — Мир и каналы — слишком разные вещи: там — космогония, здесь — обыкновенное человеческое дело. Сначала примириться с каналами, потом с другим… Так можно отказаться от всякого движения вперед.

Дробину понравился ответ: внешне робкий и будто ко всему равнодушный, студент имел, должно быть, смелый пытливый ум, — и старик круто переменил разговор:

— Тогда вот что, молодой человек: заканчивайте учение и приезжайте работать сюда. Вы нащупали коренную проблему в деле орошения. И не бросайте думать о ней! — Дробин крепко пожал руку студенту, точно провожал его в далекий, трудный путь.

После окончания сельскохозяйственного института Туров вернулся на Опытную станцию, полный мыслями о новой системе орошения. Отказаться совсем от каналов нельзя. Но если уменьшить число их, уменьшатся, естественно, и убытки. Туров начал работать над расширением поливных участков: некоторые из каналов зарывал и соединял несколько участков в один. Но опыты показали, что многие участки нельзя соединить из-за разницы в рельефе, а там, где было можно, обнаружилась новая беда: на крупных участках, пока приведешь воду в нужное место, половина ее уходит в дно борозды, попусту. А вода — дороже золота, вода — жизнь!

Десять лет упорных дум, поисков, опытов. За это время новая система орошения обратилась для всех на Опытной станции в подобие вечного двигателя, а Туров — в смешного маньяка, упрямо, вопреки здравому смыслу, изобретающего этот двигатель. На совещаниях научных работников повелся обычай ставить доклады Турова в последнюю очередь, с обидно-снисходительным предисловием:

— А теперь давайте послушаем Алексея Егорыча!

И обижаться было не на кого, кроме как на себя: ведь от замысла Туров ни на шаг не подвинулся к осуществлению его. По своей природе тихий и робкий, инженер после неудач начал избегать людей. Не раз думал он бросить поиски, признать новую оросительную систему неосуществимой. Но жизнь все настойчивее требовала ее: либо эта система, либо в поливном хозяйстве вечно работай на старых, малосильных машинах, мирись с потерей земли и прочими убытками.

Поле, по которому шел теперь инженер, много лет было полем его поражений. Он приостановился, оглядел его, раздробленное каналами, похожее на лоскутное одеяло, и мысленно сказал:

«Но скоро ты будешь полем моей победы!»

В полушутливом совете Лутонина «сматывать каналы» он увидел открытие: можно полностью обезвредить каналы, можно дать безграничный простор для любых машин. Надо только заменить постоянные каналы временными — и вот она новая, социалистическая система орошения!

Инженер свернул на участок, где Топоев убирал комбайном пшеницу. Тракторист остановил свой агрегат: такой нелюдим, как Туров, не придет без дела,

— Выбери поскорей время, прицепи канавокопатель и на этом участке рядом со старым каналом проведи еще один, — попросил инженер тракториста.

— Еще! — ахнул Топоев. Зачем? Мы и так задыхаемся от каналов. Здесь хуже фронта. Там шли напролом, рвали, мяли… — На фронте Топоев был водителем танка. — А эти не задень. Трактор около них водишь, как по канату. Никакой выработки, только усталость да пот.

— Этот не надолго, для опытов.

— Седеть начали… — тракторист коснулся рукой своих белеющих волос, намекая инженеру, что и он тоже седеет. — И все опыты, опыты… Когда же будет дело. Давно пора!

— Что поделаешь, если мы уродились такие неспособные!

С поля Туров прошел домой, лег на диванчик и принялся рисовать на побеленной стене маленькие машинки, вроде плужков. На фронте он был ранен в ноги, они еще болели, и после всякого выхода ему требовалось полежать. Инженер поэтому для своих домашних черновых работ — чертежей, вычислений — приспособил стенку. Затем он переносил черновики на бумагу, а жена покрывала исписанную стену новым слоем побелки. Она терпеливо делала это почти каждый день и просила мужа только об одном — чтобы не писал цветными карандашами: красное, синее, желтое забеливалось труднее, чем темное.

Работу над новой системой орошения Туров разделил на две задачи: определить потерю воды в постоянных и временных каналах и придумать такую машину, которая могла бы, по мере надобности, быстро и проводить каналы и заравнивать их.

Напуганный прежними неудачами, он рассказал об этом одному Мише Кокову — и то лишь потому, что для новых опытов нужен был помощник.

Когда Топоев проложил заказанный ему временный канал, в него и в соседний с ним, постоянный, дали воду. Туров с Мишей поставили на каналах водомеры и через каждые пять минут отмечали потерю воды на впитывание в дно и борта. Они просиживали у каналов сутками. Еду им приносила жена Турова.

Опыты неизменно показывали, что в постоянном оросителе, заросшем сорняками, потери воды гораздо больше, чем в новом, незаросшем. Тогда сорняки выкосили начисто, но потери от этого убавились мало. Туров и Коков накопили два тома записей. Наконец осторожный инженер убедился, что разница в потерях — не случайность, а закон: у постоянных каналов дно и борта глубоко пронизаны корнями сорняков, земля разрыхлена ими, и вода легче проникает в нее, кроме того при нескошенных сорняках вода по каналу течет медленнее и это увеличивает расход ее.

Оставалось изобрести машину. Туров заказал в местной кузнице несколько разных моделек типа плуга-пропашника и плуга, соединенного с грейдером. Для испытания моделек сделал широкий ящик и насыпал в него песку. Как только выдавалась свободная минутка, он принимался перепахивать модельками песок — то проводил борозды, то заравнивал их. Это было похоже на игру. Семилетний сынишка инженера так и считал: «Игра», — и помогал в ней отцу. Испытав одни «игрушки», инженер заказывал другие.

Ушел август, сентябрь и октябрь наполовину, а Туров все продолжал «играть».

4

В табунах повторялся издавна установившийся круг жизни. За все лето случилось только одно необычное происшествие с маленьким жеребенком Савраской.

Он появился на свет в глубоком распадке меж холмов Каменной гривы под конец июля, когда все другие жеребята того года уже далеко шагнули в науке жизни. Он был, как говорят табунщики, позднышом.

В косяке встретили его с таким ледяным равнодушием, что будь он поумней, наверно, заплакал бы от обиды. Кобылицы, занятые своими детьми, даже не взглянули на новичка. Косячный жеребец Буян не подошел к нему, не обнюхал, только на миг покосился издалека. В косяке было уже два десятка жеребят, и косячник истратил на них все свои нежные чувства.

Обрадовались появлению саврасого новичка только мать, Сахара, да табунщик: «Наконец-то и долгожданный поздныш ходит на своих ногах!»

Когда жеребенок и его матка присоединились к косяку, табунщик Олько Чудогашев направил косяк к Белому озеру. Надо напоить матку: после родов на них наваливается сильная жажда; надо обрадовать другого табунщика, своего напарника — Колтонаева, что выполнении социалистических обязательств идет хорошо — матки ожеребились благополучно, все новорожденные пока целы.

А на Каменную гриву уже пришла волчица. Одна из пещер в Савраскином распадке превратилась в волчье гнездо.

Кони часто паслись вблизи распадка, где жила волчица, и если это случалось днем, она поднималась на склон, распластывалась среди темно-серых, как она сама, камней и оттуда, издалека, наблюдала за Савраской; по ночам же выходила в степь и подползала иногда так близко к косяку, что сделать три-четыре прыжка — и… Но ей не везло: ночами при косяке дежурил Колтонаев. По виду этот старый, колченогий, медлительный человек казался гораздо безопасней верткого и шумливого парнишки Олько, но по запаху страшней его волчица знала только одного человека, который носил шкуру ее мужа — волка. От Колтонаева так невыносимо разило табачным дымом и пороховой гарью, что сделать последние несколько прыжков не хватало даже и волчьего духу. Но и отказаться от жеребенка было нельзя, и волчица каждую ночь бороздила брюхом шершавую, колючую, засохшую степь.

Савраска между тем рос, креп. Слабость и шаткость в ногах исчезли. Он, как заведенный, без устали кружился, взбрыкивал ногами, задирал своих товарищей, то и дело вздергивал голову и звонко ржал. Олько не мог нарадоваться на него; вступая на дежурство, обязательно кидал ему кусочек сахару и говорил:

— Расти быстрей, крепни! К зиме у меня не хуже других быть!.. Слышишь?

Савраска отзывался ржаньем. Он уже стал сластеной и просил еще сахару. Ржанье было так похоже на: «Креепну-у-у!», что Олько готов был поверить, что жеребенок понимает его.

— Вот молодец! — и на ладони, как на блюдце, подносил любимцу другой сахарный кубик.

Но тут резвун терял свой задор, начинал дрожать, пятиться, а когда Олько подходил слишком уж близко, он прыскал в сторону.

— Ты, однако, большой дурак, — награждал его Олько, кидал сахар в траву и отходил.

Савраска мигом хватал его, съедал и начинал снова ржать: «Пра-авильно-о-о!.. Пра-авильно-о-о!..»

Колтонаев отдежурил свою долю ночей, его сменил Олько. И в первую же ночь, когда косяк проходил вблизи волчьего распадка, любимец исчез.

Все время был на виду — и вдруг не стало! Олько метнул взгляд направо — там только холмы, пятна света вперемежку с пятнами теней; метнул налево — тоже холмы, пятна… ночь была смутная, с дырявыми облаками. Табунщик повернул коня назад. В глубине оврага шли рядом матерый волк и Савраска. Волк тесненько прижался к жеребенку, будто нашептывал что-то, и легонько-ласково погонял пушистым хвостом, а Савраска поставил уши и внимательно слушал. Никогда он не бывал таким смирным.

В первый момент Олько подумал, что ему видится забавный сон, а пригляделся — верно, идут рядышком.

«Вот так па-а-ра! — ахнул Олько, затем осторожно сполз с коня — не звякнули ни уздечка, ни стремена, поудобней взял ружье и пополз за волком. — И куда он его? Почему не зарежет тут?»

У каменного завала, перегородившего распадок, волк и жеребенок остановились. А из норы выползли три волчонка, каждый с добрую собаку. Волчата окружили жеребенка и затеяли с ним игру. Один все тыкал мордой.

— Целоваться лезешь, — шипел Олько. — Подожди, я тебя поцелую!

Другой теребил жеребенка за хвост, третий становился на дыбки и передними лапами старался обнять его за шею, то лез под брюхо, промеж ног. Все урчали, а большой волк держал жеребенка за гриву.

Олько подполз на выстрел и пристроился в тени камня, но стрелять было опасно — слишком уж тесно окружили волки жеребенка. Он решил выждать — авось отлипнут.

Но игра становилась все азартней, волчата цапали жеребенка за горло, за ноги. Он бил задом, крутил головой и ржал с такой мольбой, что Олько не мог вытерпеть и выстрелил.

Большой волк и Савраска рывком кинулись вперед, будто их кто подбросил, споткнулись и отделились друг от друга. Затем волчиха и волчата скрылись в теневой стороне распадка, а жеребенок с жалобным воплем поскакал в степь. Он примчал в косяк волчий дух, и кони приготовились к защите — жеребят столкали в кучу, кобылицы встали вокруг них, косячник Буян ходил по за кругу.

Немедля Олько погнал косяк на Белое. Там Савраску заарканили и перенесли в загон. Волки сделали ему больше двадцати укусов и глубоких царапин. Осмотрев их, Урсанах Кучендаев сказал:

— О, я знаю это, знаю. Это волчья наука. — И объяснил, что такую штуку редко удается видеть человеку, обычно он видит только недоглоданные косточки пропавших жеребят, но случается она довольно часто. В летнюю пору волчицы начинают приучать подросших волчат к крупной охоте, и, если попадется теленок, жеребенок, они не торопятся его резать, а стараются угнать к своему логову. Савраску волчица увела для науки, — по укусам видно, что сама она не прикладывала к нему зубов, цапали его только волчата.

Раны жеребенку промыли раствором борной кислоты, потом его развязали, но до приезда врача оставили с маткой в загоне. Олько поскакал в Главный стан доложить о случившемся директору.

Вороной бежит лисьей, воздушной рысью, и под гору и в гору одинаково быстро. На этих холмах, в просторах этих степей выходил он свою неутомимую прыть, и для него нет здесь ничего трудного.

Олько подался всем корпусом вперед и покрикивает:

— Лети, мой конь! Лети!

Была уже ночь, когда впереди забелели конюшни. Вороной прибавил ходу, он твердо помнил привычку своего хозяина въезжать в Главный стан скоком.

Все спали. Но прогремел Вороной на мосту через Биже, и в директорском домике вспыхнул огонек, затем директор вышел на крыльцо и окликнул:

— Кто едет?

Олько остановился и, не сходя с коня, рассказал о беде с жеребенком. Степан Прокофьевич слушал, зябко поводя плечами. Он был в постели, когда раздался на мосту конский топот, и вышел наскоро: в халате прямо на нижнее белье да в туфлях-шлепанцах на босу ногу.

— Короче говоря, волки сожрали жеребенка? — прервал Степан Прокофьевич табунщика.

— Нет-нет! Жеребенок жив. Его надо показать доктору.

— Завтра приедет.

Дав Вороному небольшой роздых, Олько помчался обратно. А Степан Прокофьевич оделся как следует, прошел в изолятор и сказал дежурившему там Орешкову, что завтра нужно послать к Каменной гриве охоту на волков. Потом огонек в директорском доме погас. Но не прошло и часа, как снова вспыхнул, на улице снова показался директор и скрылся в конюшие.

— Что опять случилось? — тревожно встретил его Павел Мироныч.

— А я пришел вас спросить, что случилось.

— У нас?.. Ничего. Сегодня живем без происшествий.

— Недавно жеребята ржали.

— Поржали и перестали. Жеребята — что ребята, тихо жить не могут.

— Знаю. Но у меня такие уж глупые уши… Заржут, ударят копытом чуть погромче, загудит машина — обязательно проснусь.

— Но разве обязательно подниматься, идти узнавать, отчего ржут, кто едет? При машинах, при конях есть ведь люди.

— Если не узнаю — не засну. Лучше встать, проведать, чем до утра ворочаться с боку на бок.

Степан Прокофьевич подал зоотехнику руку, тот крепко стиснул ее:

— Спокойной ночи, долгого сна! Услышите что — и не собирайтесь вставать. Не обижайте меня. Встанете — я буду думать, что вы не доверяете мне.

— Это уж совсем лишнее, чтобы еще вы из-за моих глупых ушей страдали.

Степан Прокофьевич ушел и заснул с твердым намерением не вставать до утра, но вот снова ржанье, и у него снова вспыхнул огонек; прошумела машина — и опять огонек.

К Каменной гриве пришла машина с полным кузовом народу. Видя, что все с ружьями, Колтонаев спросил:

— Кого убивать собрались?

— Волков.

— Убивать-то волков надо, только волк не ждет, когда убивать его приедут. Олько в волка стрелял, у волчьей норы был… И теперь волка там не ищи. Волк теперь далеко.

Это было резонно, но все же волчий распадок окружили и постепенно сошлись у норы. Она была пуста. Но кругом…

— Ай, бож-же, что наделали, окаянные! — вырвалось у Степана Прокофьевича.

Кругом валялись птичьи крылья, перья, пух, разные кости, три цельных бараньих черепа с большими рогами.

— Добро-то наше ведь… — сказал один из охотником, склонясь над черепом со знакомыми рогами.

— Чье же больше… — отозвался другой.

Охотники были из табунщиков, чабанов, гуртоправов, все имели урон и теперь припоминали его: жеребята, телята, бараны.

— Сосчитали? Ну, делите ваше добро, забирайте и поехали! — Степан Прокофьевич сердитым пинком подшвырнул к ногам охотников один из черепов, затем быстро пошел из распадка.

Олько пристроился рядом с ним в ногу. Он чувствовал себя безгрешным, почти героем: прямо из волчьих зубов вырвал Савраску — шутка ли! Остальные молча, пристыженные, брели сзади гуськом.

При выходе из распадка Олько заметил, что впереди на кургане колыхнулась трава, хотя было полное затишье. Он схватил Степана Прокофьевича за рукав. Оба остановились. Трава снова колыхнулась, и над ней поднялся худой, головастый волчонок. Он стоял мордой к охотникам, но не замечал их: ленивая полусонная зевота широко раздирала ему пасть, спина изгибалась в сладких потягунюшках, и было это так по-человечьи, даже по-детски, что охотники позабыли на миг о ружьях. Волчонок между тем проснулся окончательно, заметил людей, вздрогнул, быстро повернулся, начал удирать. Но тут Олько выстрелил, и волчонок упал замертво.

Обшарили весь курган — больше ни волков, ни волчьих следов — и пустились в догадки, почему не ушел этот волчонок с семьей.

— Мать с перепугу забыла его, — сказал Олько. — Когда я пальнул, волчата разбежались кто куда.

Ему возразили:

— Тогда позабыла — ладно, а почему потом не пришла?

— Совсем позабыла. Волки не умеют считать.

— Хо-хо, не умеют, — засмеялся Хихибалка. — Ты не знаешь волков. Вот его спроси, — он сунул в бок локотком молодого и не по летам важного чабана в огромной бараньей шапке. — Он скажет, как еще умеют-то. У тебя сколько баранов пересчитали? Двух. О-го! Ха-ха! Ну, скоро всех перечтут.

Но Олько хотел знать без шуток, придет или не придет волчица за волчонком.

— Спрячет других и придет. Не дремли! Из волчонка сделаешь папаху, из волчицы — доху, — утешал его Хихибалка.

— Нет, не придет. Она его нарочно оставила, — сказал чабан в бараньей шапке.

— Нарочно? Зачем? — удивились все.

— На убой… Задержать нашу охоту.

— Хо-хо! Вот новость… Хи-хи! — закатился Хихибалка.

— Кому новость, а кому… — молодой чабан презрительно сплюнул.

Говоря по правде, он мало знал волков, ни одного еще не убил, — вот и шапка баранья, — но потому, что волки досаждали ему больше, чем другим, самую жирную добычу выхватывали из его отары, считал себя знатоком волчьих повадок. Кроме того, ему было завидно, что у Олько папаха будет волчья, и, чтобы скрыть зависть, больше важничал.

— Может, она, волчица-то, письмецо тебе прислала — оставляю волчонка на шапку, негоже такому молодцу ходить в бараньей? Олько не в свое дело сунулся. Тебе стрелять надо было, — донимал чабана Хихибалка.

— Ты дурак! — чабан окончательно рассердился.

— Слыхивал. Нас это не берет. Скажи покрепче, — тараторил Хихибалка, действительно ничуть не обижаясь. — Другой твою шапку будет носить — как можно? Ты останься здесь, а придет волчица — цоп за хвост и спроси, кому пожертвовала волчонка.

— Что раскатился? — осадил вдруг Хихибалку Степан Прокофьевич. — Правильно человек говорит: сама оставила. Нате, горе-охотнички, волчонка заместо баранов и телят, которых я сожрала у вас. Сами-то убить не умеете, нате уж… — Он так глянул на Хихибалку, будто хотел стереть его.

Все умолкли. Тогда, воспользовавшись тем, что спор кончился, Урсанах сказал:

— А волчицу все-таки надо добывать. Убил дитенка — обязательно убей и матку. Не убьешь — она тебе весь молодняк прирежет, останутся от него одни акты. У волков такой обычай.

Ветеринар нашел Савраску в геройском виде: покусали его только волчата, а это такому молодцу нипочем. Он заново промыл жеребенку раны, смазал их и прописал ему неделю-две постоять на покое.

— Все пройдет, если волки не заразили его трупным ядом.

— Чем-чем? — встрепенулся Лутонин.

— Трупным ядом. Если они не жрали перед этим какую-нибудь падаль.

— Какой там яд! У волков каждый день была парная говядина. — Лутонин хмуро покосился на охотников — он не мог позабыть груду костей у волчьей норы.

Охотники уехали. Олько втащил убитого волчонка в загон и бросил Савраске под ноги:

— Нюхай-нюхай и помни волчью науку!

Жеребенок и кобылица прянули в угол, захрапели.

Олько перебросил волчонка к матке:

— И ты нюхай!

— Пожалей малыша-то! — начал журить его Колтонаев. — Ему и без того тошно.

— Пускай тошно, а нюхать все равно надо. Ты думаешь, волки забудут Савраскину кровь?

— Волки-то не забудут. Ты ему дай немножко забыть про волков.

— Никак нельзя. Хочет жить — нельзя. Нюхай. Помни!

И довел до того, что матка и жеребенок наконец перебороли страх, остервенели и начали яростно топтать волчонка.

— Однако, если тебе нужна волчья шапка, — иди! — сказал Колтонаев.

Олько поехал на курган, где убил волчонка, но волчица уже побывала там. Земля, которую окровянил убитый, была взрыта волчьими лапами, мать, возможно, думала, что волчонок закопан, либо так выразила свое горе.

Ободрав волчонка, Олько не израсходовал шкуру ни на рукавицы, ни на шапку, а сохранил для «науки». Время от времени он подбрасывал ее в загон, а кобылица и жеребенок кидались топтать и раз от разу все яростней.

Молодое тело заживает быстро. Через неделю Савраска был почти здоров, и его выпустили в косяк. Свое выздоровление жеребенок отпраздновал такой беготней, такими прыжками, что Колтонаев и Олько подумали, не рехнулся ли он. Но Савраска быстро угомонился, даже притих: неумеренной резвостью он разбередил раны и жалобно припал к матери.

Степные табунные кони очень пугливы, достаточно вспорхнуть поблизости даже небольшой птице, и весь табун делает стремительный бросок в сторону, а если зарычит машина или раздастся выстрел, табун отмахает с километр. Савраска же вырастал редкостным храбрецом. Увидит птицу и во всю прыть за ней. Если птица взмыла вверх, тогда ярый конек преследует ее тень, которая скользит по земле, и, догнав, начинает свирепо бить копытами. Найдет звериную нору — опять копытами. Что ни день, Савраска устроит какую-нибудь потеху.

Однажды разразилась сильная сухая гроза. Дождь падал редкими каплями — их можно было пересчитать, — но громыхало так, будто все кругом разлеталось вдребезги. При первом ударе от неожиданности многие из жеребят сунулись на коленки, потом кинулись кто куда. Савраска же не побежал, а бесстрашно ринулся в бой с грозным невидимым врагом — при каждом новом ударе грома то начинал бить задом, то вскакивал на дыбы и яростно молотил передними копытами воздух.

Враг оказался упорным, живучим — вот уже охрип, онемел, кажется, добит совсем, а немного погодя налетает снова. Когда он наконец уполз в холмы, бессильно рыча и грозясь издали огненными глазами, Савраска еле держался на ногах. А табунщики смеялись над ним до упаду.

5

Домну Борисовну позвали к телефону. Звонил Доможаков:

— Как чувствуют себя ваши леса?

— Растут. Подсаживаем еще.

Он подробно выспросил, что делается на лесных полосах, в питомнике, сколько заготовлено семян.

Домна Борисовна пригласила его:

— Приезжайте посмотреть.

— Обязательно приеду. И не один. А вы сажайте больше да подгоняйте их, чтобы побыстрей росли.

Затем он спросил, может ли конный завод принять сразу человек полтораста приезжих: скоро будет областная конференция по лесонасаждению и орошению, и предполагается выезд всех делегатов на завод.

— Можем, можем, — поспешно ответила она: для таких гостей она первая освободит свою хатенку.

Делегаты приехали в самый разгар осенних лесопосадочных работ. По берегам обоих прудов, Биженского и Камышовского, по границам полей, вдоль оврагов тянулись черные вспаханные полосы. Их готовили с прошлого года и теперь делали предпосадочную обработку: глубокую перепашку, боронование и маркировку. На готовых участках шла посадка.

В питомнике на старых делянках выпахивали конными плугами сеянцы ивы, осины, тополя, новые делянки засевали березой и лиственницей. Березу сеяли вручную, лиственницу — рядовыми сеялками.

В жарко натопленной сушильне отделяли лиственничные семена от шишек. Эти шишки были собраны на станции Сон с тех мачтовых деревьев, которые заприметил Степин Прокофьевич. Шишки засыпали в барабан с решетчатыми стенками. Через некоторое время начинался негромкий частый треск — шишки ощеривались. Тогда рабочий крутил барабан, и семена высыпались в ящик.

Вечером делегаты собрались в клубе. Говорили о постройке оросительных каналов и водоемов, о посадке защитных лесов, садов, озеленении поселков, сборе семян, о древесных и кустарниковых породах, подходящих для степей Хакассии. Называли березу, тополь, кедр, лиственницу, черемуху, разные смородины, ивы.

— Дуб, — сказал Анатолий Семенович.

— Дуб? — удивились все, кто знал леса области. — Не пойдет. Его же нет на тысячи километров кругом.

— Пойдет.

Анатолий Семенович прошел к столу президиума, под мышкой у него была пухлая папка. В президиуме потеснились. Он положил папку на освобожденный конец стола, под светом электричества на ее темной корке засияло полотом крупное слово «дуб».

— От Кишинева до Магнитогорска, от Кубани до Суры раскинулось поле новой великой битвы, — Анатолий Семенович широко мотнул головой сперва в сторону, потом снизу вверх. — Начался великий поход на засуху, на пустыню. И везде на передовые позиции выдвигают дуб. Мы на своем фланге должны поставить тоже дуб. Здесь говорят: «Не пойдет». Ошибка. В Хакассии, да и широко вокруг пока нет естественных насаждений дуба. Но из этого не следует, что его никогда не будет. Наши почвы и климат во многих местах вполне пригодны для дуба. И он идет к нам. Нет его только потому, что не успел дойти. Лик земли вечно переменчив. Европа и Сибирь пережили сильное оледенение. В то время леса отступили далеко на юг. Когда пришло потепление и ледники начали таять, леса вновь двинулись к северу на освобожденные пространства. Но деревья расселяются по-разному: одни свое легкое, опушенное и окрыленное семя посылают с ветром, с бегучими водами, другим помогают птицы, звери, а дуб не имеет постоянных и быстрых помощников. Он шествует один. Шествует медленно. Если береза, лиственница, сосна давно уже здесь, то дуб с запада дошел только до Башкирии, а с востока — до Приморья.

Анатолий Семенович развязал папку и передал в зал несколько листов картона. На них были наклеены ветки, цветы, листья и фотографии разных дубов — драгоценная коллекция, которая собиралась многие годы. С первых же дней работы в Хакассии Анатолий Семенович занялся дубом. Он выписывал желуди издалека, сажал их в разные почвы и разными способами. В поисках местного дуба изъездил сотни километров, посылал запросы лесничим, агрономам, садоводам, опытникам сельского хозяйства, обращался через газеты к населению. Наконец отыскался один молодой дубок. Его привезли желудем переселенцы из Башкирии и посадили на память о своей родине. Он легко переносил все неудобства чужой земли — вырастал по-дубовому коренастым, с широкой густой кроной.

Постепенно отыскалось еще несколько деревьев, посаженных любителями, а тем временем прижились дубки и на Опытной станции. Уже больше десяти лет Анатолий Семенович внимательно следит за ними. Вдалеке, где ему бывать трудно, наблюдают за дубами добровольцы из местных опытников. Ежегодно присылают они здоровые и пораженные листья, цветы, кору, фотографии и подробные описания своих подшефных деревьев.

— Невелика, молода, до грусти редка эта первая сибирская дубрава, сотни, порой тысячи километров отделяют дерево от дерева, — говорил Анатолий Семенович, показывая картонку за картонкой. — Но главное уже известно: здесь может расти дуб. Не будем ждать, когда он сам одолеет наконец те пространства, которые отделяют нас от Башкирии и Дальнего Востока. Подадим ему руку, обе руки — на восток и на запад — и он сделает скачок. Через пятьдесят — сто лет между Уралом и Тихим океаном встанут такие дубравы, каких не видывал еще мир.

После конференции с конного завода выехала экскурсия в село Шушенское, где отбывал царскую ссылку Владимир Ильич Ленин. Путь был далекий: через всю коннозаводскую степь в Абакан, потом за Енисей и, наконец, в предгорья Саян. Выехали рано утром. Стоял легкий морозец, на траве, на курганных камнях, на нетронутой с вечера дороге лежал тонкий кружевной иней. При быстром ходе машины, рассыпаясь под колесами, он звенел, как далекий-далекий поддужный колокольчик. Слушая этот звон, хотелось вечно ехать.

День установился солнечный с прозрачными далями, с тихим ветром, веющим одновременно и теплом и прохладой. На поля, мимо которых проезжали, будто вновь пришла весна — там работали тракторные и конные плуги, культиваторы, бороны. Это заранее готовили землю для будущих лесных полос. В городе на большом пустыре молодежь и школьники сажали пушистые сосенки, елочки. Все саженцы из питомника Опытной станции были разобраны, и теперь переселяли в город таежных дичков. Переселенцев щедро поливали из пожарных машин. Давний унылый пустырь быстро становился молодым, зеленым, веселым парком. Завтра в нем уже будет народное гулянье.

…В полях с желтоватой пшеничной стерней показались тесовые крыши. Тохпан, управлявший машиной, сбавил ход, выглянул из кабины и крикнул в кузов:

— Вот и Сушь.

В тех краях село Шушенское называют кратко «Шушь» и очень часто «Сушь». Пассажиры, сидевшие кружком, быстро пересели так, чтобы видеть, как среди невысоких увалов возникают крыши, дома, улицы. Все жадно оглядывали и старались запомнить увиденное в подробностях.

Улица, по которой въехали в село, пересекается другой. На перекрестке небольшая площадь. Посреди нее стоит во весь рост в стремительном зовущем порыве с протянутой вперед рукой высеченный из камня Ленин.

Медленно идущую машину окружают школьники, — как раз время, когда возвращается из школы первая смена, — и звонкие голоса кричат шоферу, пассажирам:

— Вы к Ленину?

— К Ленину.

— Мы покажем. Куда хотите сперва? Владимир Ильич жил в двух домах. — И тут же поправляют сами себя: — Не сразу в двух, сперва у Зырянова, потом уехал к Петровой. Теперь в обоих домах музей.

На углу бойкой улицы, по которой все время идут люди, катятся, громыхая, тяжелые машины, скрипя, плывут рабочие телеги, и тихого переулочка, заросшего муравой, — одноэтажный бревенчатый домик. На лицевой стороне его доска с надписью: «Квартира Владимира Ильича Ленина во время пребывания в ссылке в селе Шушенском».

Домику — много лет, он почти черен, но еще без всяких следов ремонта и держится прямо как новый. Здесь, в каменистых предгорьях Саян, лес вырастает тоже будто каменный, дома из него выстаивают больше века.

Все долго оглядывают домик с улицы, всех охватывает чувство благодарности к этим бедным деревенским стенам, приютившим вождя. Затем переходят во двор. Это вместе и двор и усадьба. Никаких хозяйственных построек нет. Весь участок занят кустами сирени, жасмина, грядками давно увядших летников и доцветающих зимников: золотого шара, флоксов…

На пороге дома экскурсию встретила тихая, с вдумчивым лицом женщина средних лет.

— Вот сюда, сюда. Владимир Ильич жил в этой угловушке, — сказала она, указывая на маленькую комнатку, первую от входа.

Все устремились туда.

Угловушка не больше кузова трехтонной машины. В ней три оконца: два глядят на улицу, третье — во двор. Между окон на улицу — небольшой прямоугольный столик, на нем керосиновая лампа без стекла и абажура, у стола три жестких стула. Рядом с оконцем — деревянная кровать под серым грубым одеялом. Стол, кровать, стулья окрашены в унылый темно-коричневый цвет. В двух углах — маленькие треугольные столики. На них по стопке старых журналов.

Тихо, печально, будто из тех далеких времен журчал голос дежурной по музею:

— …У хозяина этого дома — Зырянова был постоялый двор. Пустив на квартиру Владимира Ильича, он прикрыл двор, но прежние знакомцы продолжали останавливаться. Ленина в его угловушке вечно донимал топот ног и говор за стеной, едкий дым самосадной махорки, который расплывался по всему дому. И поистине удивительно упорство Владимира Ильича — под говор и топот, в угаре табачного дыма, при тусклом мигающем свете лампы без стекла и абажура он ежедневно работал много часов.

На второй год ссылки к Владимиру Ильичу приехала Надежда Константиновна Крупская, которая была в то время его невестой. Ее тоже выслали в Сибирь. Она приехала с матерью. Тогда все они поселились в домике Петровой.

Этот домик такого же преклонного возраста, как зыряновский, с такой же бедной обстановкой ссыльного. И только много-много книг по самым разнообразным вопросам — от философии до статистики.

За три года ссылки в Шушенском Ильич написал около тридцати научных работ и среди них одно из фундаментальнейших исследований — «Развитие капитализма в России».

Осмотрели и этот домик, а затем пошли по путям ленинских прогулок. Рядом, в низких берегах, заросших бурым тальником, не то покоилась, не то текла совсем невидно и неслышно речка Шушь. Вдали стояли вершины Саян; в снегу и на солнце они были похожи на громадные копны свежей соломы.

К Домне Борисовне подошла взволнованная Аннычах.

— Что с тобой?

Девушка хотела сказать, что вот она была в домике, где жил, работал, думал Ленин, теперь идет по тропе, где ходил он, глядит на горы, на которые глядел он, — и это такое счастье!.. В то же время ей стыдно за свою маленькую, бездумную жизнь; она поняла здесь, что каждый советский человек обязан жить значительно, величаво, потому что для него думал, боролся, страдал, мечтал великий Ленин. Но девушка не нашла слов выразить эти чувства и вместо ответа обняла порывисто и крепко Домну Борисовну.

Тропинка привела в сосновый бор. Владимир Ильич в письмах к своим родным писал, что в его бытность в Шушенском бор этот был сильно вырублен. Теперь он заповедан на вечную память об Ильиче, и народная любовь к вождю свято хранит его. На вырубках дружно поднимается сосновый молодняк.

Аннычах выбрала молодую сосну, у которой еще не отпадали нижние сучья, как бывает у сосны в старости, и начала считать ей годы. У сосен ветви растут этажами. Сколько таких этажей — мутовок, столько и лет дереву.

— Ты не видала Ленина, — сказала Аннычах сосенке и перешла к другой.

Тогда все начали считать годы деревьям. Скоро завязалась нетерпеливая перекличка:

— Идите сюда! Идите же… Этой сосенке было при Ленине три года.

— А этой — десять. Она стояла как раз по плечо ему.

И долго бродили так, угадывая, на какие деревья Владимир Ильич глядел снизу, на какие сверху, какие бережно обходил, чтобы не поломать, не примять, под какими отдыхал в тени, какие из ветвей касались ленинской головы, плеч, какие мешали ему, и он отводил их.

— Стойте! Стойте! — вдруг закричала Аннычах и радостно захлопала в ладоши. — У нас будут ленинские сосны. Будут! Будут! — и показала на крупное дерево, которое высоко над бором вознесло свою крону, где в зелени хвои густо висели темные шишки.

Неподалеку стояло другое такое же дерево, дальше третье, четвертое…

Олько Чудогашев, Тохпан, Боргояков сбросили башмаки — босая нога прилипает крепче — и полезли на деревья. Скоро хлынул тяжелый град шишек.

— Довольно! — крикнула Аннычах. — От радости она позабыла наказать, что нужно с каждого дерева только по нескольку шишечек для пробы; обычно семена сосны вызревают поздней.

Аннычах, Домна Борисовна, Иртэн вылущивали семена. Нет, не доспели. Надо повисеть им еще с месяц на деревьях. Но сбитые шишки решили собрать — авось они дойдут дома.

…Шаг от шагу тропинка была меньше, теряла ясность и вскоре исчезла совсем. Тут постояли, послушали шум бора. Может быть, Владимир Ильич тоже стаивал здесь и под шум бора обдумывал новое устройство человеческой жизни, новую правду, новое счастье, и ему уже тогда виделось все, что сейчас совершается на земле.

Затем вернулись в домик Зырянова и посидели молча, тихо, как перед отъездом в далекий путь, когда человек перебирает в памяти все пережитое и самое драгоценное из него накрепко укладывает в свое сердце. Уезжали из Шушенского с таким чувством, словно побывали у живого Ленина.

Через месяц в Шушенское выехала лесоводческая бригада и собрала несколько машин сосновых шишек. Вскоре сушилка выдала последнюю партию семян. Затем их отправили для испытания на контрольную станцию Министерства лесного хозяйства. Семена оказались хорошими и были разрешены к посеву.

— Как ты думаешь распорядиться ими? — спросила у Аннычах Домна Борисовна.

— Весной посеем.

— А может быть, по-другому сделаем? Пойдем к Степану Прокофьевичу, посоветуемся.

Степан Прокофьевич сидел дома, разбирая почту. Нина Григорьевна хлопотала на кухне.

— Идите, голубушка, к нам, — позвала ее Домна Борисовна. — Речь будет о ленинских соснах. Вы тут — участница, немало положили трудов.

И верно, прием шишек, сортировка, почти вся сушка были сделаны под наблюдением Нины Григорьевны: Аннычах в это время работала по сбору.

Нина Григорьевна перешла из кухни в кабинет мужа. Домна Борисовна продолжала:

— Сосны-то ленинские, и распорядимся ими давайте по-ленински: не зажмем у себя, а рассеем по всей стране.

— Это как же? — спросила Нина Григорьевна.

— Разошлем семена колхозам, совхозам. Пусть везде будут ленинские сосны.

Эта мысль всем очень понравилась. Она была такая же естественная, обязательная, как то, что солнце, месяц, звезды сияют для всех.

В тот же день закипела работа. Домна Борисовна по справочнику составляла список древесных питомников, которые выращивали сосну. Нина Григорьевна шила из плотной парусины небольшие мешочки. Иртэн, Аннычах и другие мастерицы, собравшись в доме Хызырки, вышивали на мешочках красным шелком: «Ленинские сосны».

Затем в мешочки насыпали семена, крепко запаковали и сдали на почту. Одновременно с каждым мешочком отправили паспорт семян и письмо:

«Дорогие товарищи!

…Пусть в каждом уголке нашей Родины растут ленинские сосны!»

6

Зима была малоснежная: шел февраль, а снег едва припорошил землю. Степан Прокофьевич сильно тревожился, что все труды, затраченные на овраги, пропадут. А трудов было много — за два года поставили шесть больших запруд.

— Подводят ваши хваленые работнички, подводят, — выговаривал он Мише Кокову при каждой встрече и ругал себя, что слишком понадеялся на ветры.

— Не подведут, — уверял Миша. — Главный работник не приходил еще.

— А что сделает он! Брать-то нечего. Кругом чисто.

— Най-де-ет.

Ездили на колесах. Промерзлая земля гудела под ними, как мост.

В конце февраля к Степану Прокофьевичу приехал Урсанах и сказал, что все табуны он наладил в затишки, что там нужно увеличить запасы корма: надвигается сильный буран.

— Откуда такие вести?

Старик закурил свою большую, с длинным изогнутым чубуком трубку:

— Слушай!

Степан Прокофьевич склонился к трубке так близко, чтобы только не обжечь ухо; трубка сипела вроде простуженного носа, — и посмеялся:

— Ее уже продуло. Она уже схватила насморк.

Но Урсанах повторил еще серьезней, что идет буран; кроме трубки, его предсказывают и кони: в холод они сильней бегают, играют, перед потеплением ложатся, и вот сегодня на утренней зорьке — все табуны лежали наповал; будет резкое потепление, возможно — мокрый снег, даже дождь, а потом надо ждать снова холод и гололедицу.

Степан Прокофьевич позвонил на Опытную станцию, где была и метеорологическая служба; оттуда дали такое же предсказание, добавив к нему, что ветер ожидается ураганный.

В затишки отправились машины и конские обозы с кормом. Немного погодя на соседних холмах появился небольшой белесый вихорек: забежав в Главный стан, он поиграл с деревьями в парке, сорвал с крыш несколько дранок, хлопнул открытыми воротами гаража и, мотаясь меж курганов, умчался к другим холмам. За ним появилась уже стайка таких вихорьков, а минут через пять бушевал во всей ярости и силе степной буран.

С первым порывом ветра большая группа всадников выехала из Главного стана в степь на помощь табунщикам. Едва они миновали околицу, поселок скрылся из виду. Позади, впереди, по сторонам и вверху кружилось и быстро летело холодное, больно секущее лица мутно-серой месиво из пыли и снега. Всадники видели только своих ближайших спутников.

Ехали гуськом. Впереди — Урсанах. Он огибал невидимые в буране камни и курганы, угадывая их по внятным только для него признакам, как по сипению трубки — погоду.

Одновременно с этой группой всадников выехала с Белого озера Аннычах. Мать, жалеючи, хотела удержать ее: только что вернулась, и снова в седло, теперь кони — не ее дело. Но девушка замахала руками, завертела головой:

— Замолчи! Мне стыдно слушать. В буран сидеть дома… Разве я стала не Аннычах? Не дочь Урсанаха?

Кто водил табуны, не усидит дома в буран. У Аннычах была еще и другая забота — кони, удирая от ветра, могут забежать на лесные полосы. Тогда от маленьких, мерзлых, ломких саженцев останется каша.

В то же самое время из тайников Каменной гривы вышли волки — три старых головореза. Вожаком была мстительная, не знающая в разбое ни страха, ни удержу волчица, что уводила Савраску. Она имела большие счеты с конным заводом: у нее перебили весь выводок, и самой Олько Чудогашев всадил пулю меж ребер.

Запахло табуном. Во тьме вечера и бурана волки подошли к нему незамеченными. Табун стоял в загоне, под охраной вооруженных табунщиков. Пробраться в загон не трудно сквозь неплотные стены из жердей и соломы, но там почти наверняка потеряешь свою шкуру. Волки, живущие вблизи конных заводов, хорошо знают, что ждет их при охоте на табуны. Обойдя вокруг загона, они пощелкали голодными зубами и побежали дальше.

Ветер снова донес конский запах. Под защитой холмов, шел к своему затишку табун трехгодовалых жеребчиков. Волки посмотрели на него издали и пропустили мимо; такие жеребчики — неутомимые крепыши, задиры, буяны, они способны одним ударом копыта раскроить голову матерому горлохвату.

Но вот нашлась и посильная добыча — табун маток с жеребятами-сосунками. Волки в каждом особом случае применяют и особый способ охоты: молодняк берут хитростью, взрослых коней — выдержкой, гонят до изнеможения; на этот раз они выбрали внезапный налет. Если кобылицы почуют опасность загодя, они столкают молодых в кучу, сами станут вокруг них цепью, головами в степь, — образуется многоголовое и многоногое чудовище. С какой стороны ни сунься к нему — везде ощеренные зубы и копыта, бьющие верней пули. Надо сделать в табуне панику, тогда он помчится, жеребята начнут отставать, табунщикам уже не успеть повсюду, и можно отбить какого-нибудь беззащитного.

Перед табуном в грязно-серой мгле вдруг сверкнули зеленые огоньки и раздался вой, непередаваемо жуткий для конского сердца. Табун вздрогнул и остановился. По всем правилам ему полагалось в следующий миг всплыть на дыбы, сделать стремительный поворот и бежать в противоположную сторону. Но случилось совсем другое; храбрец Савраска, шедший с матерью в голове табуна, с диким визгом длинными прыжками помчался на волков, за ним кинулась мать, потом и весь табун, привыкший всегда следовать примеру своих вожаков. Бросок был так быстр и неожидан, что из тройки только одна волчица успела повернуться и дать тягу, остальные же оказались под ногами у табуна. Убили их походя, некоторые из коней даже не заметили, почему случилась коротенькая заминка.

Олько Чудогашев, ехавший позади табуна как раз для того, чтобы неожиданно не напали волки, не расслышал воя, который отнесло ветром. Когда кони помчались, табунщик подумал, что случилась другая, не меньшая неприятность — табун, доведенный до отчаяния ветром, решил спасаться бегством. На его памяти не бывало этого, но старики знали немало случаев, когда кони, спасаясь от бурана, бежали до смерти.

Олько пустил Вороного в обход табуну, чтобы обогнать его, затем стать впереди и, постепенно сбавляя ход, перевести на шаг. Долго тянулся бешеный гон, медленно-медленно, по вершочку, выдвигался Вороной вперед.

В погоне за волчицей кони пробежали мимо своего затишка. Табунщики попробовали повернуть их назад, но те не пошли против ветра. Сдерживая табун, Олько беспрерывно сигналил красным фонариком. Эту сигнализацию, по образцу военной, ввел Степан Прокофьевич.

Огней в ночи было не мало: светили окна домиков при затишках, фонари, с которыми табунщики раздавали коням овес и сено, может быть, кто-то сигналил бедствие. Заметив еще новый огонек, Урсанах остановился, потом, когда всадники сгрудились вокруг него, разделил их на несколько групп и каждой указал особое направление. Сам же, взяв Степана Прокофьевича и Домну Борисовну, поехал на сигнал Олько Чудогашева.

Подоспели они в самый критический момент, когда продрогший на медленном ходу табун настойчиво порывался бежать. Олько видел, что скоро не помогут ни кнут, ни крики, ни прыть Вороного.

Приостановившись на миг, Урсанах сказал, чтобы Степан Прокофьевич с Домной Борисовной заняли места по краям табуна и не давали ему рассыпаться, затем подъехал к Чудогашеву, махнул ему рукой: вперед! — и поскакал сам. За ними хлынул табун.

С полкилометра мчались рысью. За это время кони согрелись и вошли в азарт. Наступила самая трудная часть маневра, задуманного Урсанахом, — направить коней против ветра, в затишек. Перейдя с рыси на галоп, чтобы усилить в табуне инерцию и азарт движения, Урсанах и Олько повели его по кругу, все сильней склоняя боком к ветру и наконец против ветра. Когда инерция и азарт погасли, табуну дали немного пробежать «за ветром», потом вновь повели кругом. На третьем круге табун увидел темные широкие полосы невысоких деревьев — свой затишек — и поскакал в него уже без подгона.

Табунщики, Урсанах и Степан Прокофьевич задавали коням корм. Домна Борисовна ушла в полевой вагончик. От быстрой непривычной езды, от ветра, который хлестал то в лицо, то в затылок, то по вискам, у нее ломило все тело, голова кружилась, глаза слезились.

Вагончик в тот момент пустовал: все рабочие были при конях. Домна Борисовна зажгла лампу и погляделась в оконце вместо зеркала. В нем отразилось неузнаваемое грязное лицо, чистыми были только глаза да зубы.

— И-их… как отделало меня! — ахнула она. Грязь была от пыльного снега, который таял, попадая на разгоряченное лицо.

Домна Борисовна сняла лишнее, умылась и, немного отдохнув, принялась хозяйничать. К приходу людей, устраивавших табун, в вагончике уже топилась железная печурка, грелся чай, на столике лежал нарезанный хлеб, сало, масло.

Сели ужинать. Под порывами ветра вагончик качался и трещал, огонь в печурке гудел, как в кузнечном горне, труба от бешеной тяги звенела.

— Дуй-дуй! — приговаривал Степан Прокофьевич, поглядывая на оконце, за которым плясали белесые вихри. — Подсыпай, подваливай! Это нам все — пшеничка.

— Теперь, когда у нас и затишки и сено, можно говорить: дуй-дуй. А бывало не знаешь, какому богу молиться… — Урсанах вспомнил свои батрацкие годы, когда о затишках, о подкормке не имели понятия, и от буранов погибали целые табуны вместе с табунщиками.

— Да и теперь… задует вот недели на две — не спасут никакие затишки. Вы, Степан Прокофьевич, не спешите радоваться, — сказала Домна Борисовна. — Не слишком ли тревожит вас снежница да пшеница? Не забывайте и про табуны. Нужно равновесие.

— Я и табунам желаю всяческого благополучия, — отозвался он. — Хочу, чтобы всего было вдоволь, — и стукнул по столику ладонью.

После ужина решили проведать, как чувствуют себя кони в других затишках. Тревожных сведений оттуда не поступало, но успокаиваться этим нельзя: случалось, что табунщики не могли подать весточки.

Начали разбирать полушубки, плащи, башлыки. Буран забил все складки, поры, мех и ворс одежды снегом, вытрясти его весь было невозможно, и в тепле одежда отсырела.

— Домна Борисовна, вы остались бы, — посоветовал Степан Прокофьевич, взвешивая в руке ее отяжелевший, неприятно мокрый полушубок.

— Вот уж поистине: целый день «пырхать», чтобы чайку пошвыркать, — она повернулась к полушубку спиной, откинула назад руки. — Ну, где они, рукава?

Если Степан Прокофьевич выехал ради немедленной помощи табунщикам, то у Домны Борисовны была еще и другая цель: хакасские коневоды — одни из древнейших, но их опыт не собран, неизвестен, и она хотела понаблюдать во время бурана жизнь табунов, работу табунщиков, повадки ветра, снега, защитные свойства разных затишков.

Утром пошли неприятности: некоторые затишки замело снегом, и табуны пришлось уводить в другие места; один из табунов сам покинул неуютный затишек и убежал «за ветром».

— Вот оно: дуй-дуй… — ворчал Урсанах в сторону Степана Прокофьевича.

Они уже давно скитались в степи, охваченной бураном; об удравшем табуне не было никаких вестей.

Аннычах провела ночь у табунов на озере Джирим. Здесь было спокойно, в ней не нуждались, и на рассвете она выехала к Каменной гриве. Ветер дул в ту сторону, и если вырвутся кони, то побегут туда же. А там были первые лесные полосы на богаре.

Посадили их минувшей осенью. Безлистые былинки однолетних тополей имели такой несчастный вид, что Аннычах чуть не расплакалась. Ветер не давал им ни секунды покоя, жестоко гнул, мотал, трепал. Многие были уже сломаны.

Медленно, с остановками, как ищут грибы, Аннычах шла краем полосы. За ней шел Игренька. Вдруг он заржал и сильно потянул повод. Девушка обернулась. Подъезжал всадник в большой волчьей папахе, на буром коне.

«Неужели Эпчелей?» — подумала она, вскочила в седло и хотела уехать. Не надо встреч, слов, воспоминаний! Пусть будет так, как если бы они совсем не знали друг друга.

Но Эпчелей уже подъехал.

— Аннычах! — удивился он. — Ты зачем здесь?

— Лес.

— Этот? Ой, долго ждать! — с сожалением покачал головой и продолжал отрывисто и громко, чтобы перекричать буран: — Почему кругом такой шум про лес? Даже табунщики сажают лес. И ты совсем променяла коней на лес. Чем так интересен лес?

Девушка молчала. Говорить при ветре было трудно, да и считала ненужным отвечать; Эпчелей приехал, конечно, не ради леса.

— Поедем туда! — он показал на ближайший распадок, где стоял его табун. — Там потише.

Аннычах не ждала доброго от этой встречи и отказалась:

— Надо работать.

Снова спешилась и начала осматривать саженцы. И Эпчелей спешился, пошел рядом с нею; когда она останавливалась, склонялась над саженцами, ощупывала их, он делал то же и спрашивал, что с ними. Она коротенько рассказывала и дивилась, что Эпчелей слушает с большим вниманием. Она представляла совсем по-иному первую после разрыва встречу: обвинения, упреки, даже оскорбления, а встретились как хорошие знакомые. «Эпчелей, может быть, притворяется, будут и неприятности?» Но время шло, а разговор продолжался все тот же, хороший, и лицо Эпчелея не предвещало ничего дурного. Было явно, что он рад видеть девушку.

Когда осмотрели крайний лесной ряд из конца в конец, Аннычах спросила, куда бы поставить Игреньку, водить его по всей полосе нельзя: потопчет саженцы.

— Не надо ставить. Поезжай домой. Я посмотрю, — сказал Эпчелей. — Защитить саженцы от бурана нельзя, а посмотреть, посчитать, сколько погибло, может кто угодно. Зачем мерзнуть ради этого?

— Не набежали бы кони.

— Прогоню. Кнутом махать пока не разучился. Поезжай!

В вое ветра послышался новый шум, так хорошо знакомый Эпчелею и Аннычах. Они взвились в седла. Из-за курганов вылетел, гонимый ветром, обезумевший табун, курс его лежал на лесную полосу. Аннычах вскрикнула, ударила Игреньку плетью. Конь рванулся, но Эпчелей схватил его за повод, скомандовал девушке: «Туда!» — и показал в сторону.

Она покорно поехала в сторону, а Эпчелей поскакал навстречу табуну. Никакие маневры вроде того, какой проделал Урсанах, были невозможны: табун уже подходил к полосе, оставалось одно — прямым ударом сбить его с курса. Это смертельно опасно для табунщика, потому что удирающие от буранов табуны не лавируют даже перед курганами.

Эпчелей появился перед табуном как скала. Передние кони налетели на него, сбились в груду, и тогда все другие хлынули в обход. Лесная полоса была спасена. Но Эпчелей и Харат пострадали. Табун ударил их так, что они оба упали, наездник в кровь разбил о мерзлую землю правое колено, а Харат — челюсти.

Аннычах проводила табунщика до затишка, где был полевой вагончик, перевязала ему пораненное колено, Харату обмыла кровь, затем поехала обратно на Джирим сказать, куда удрал табун.

Ехала и раздумывала об Эпчелее: «Что случилось с человеком? Ни слова, ни намека о прежнем. Разлюбил меня?.. И вдруг так полюбил мои маленькие леса, что готов за них на смерть. Что случилось?»

Молчаливый, нелюдимый Эпчелей после разрыва с Аннычах стал еще больше молчальником и отшельником. С людьми видался он только по крайней надобности, а когда случались нечаянные встречи, старался сделать их покороче. Ему казалось, что все эти встречи, разговоры подстроены, чтобы посмеяться над ним. А если упоминали Конгарова либо Аннычах, Эпчелей бросал разговор на полуслове. Аннычах по-прежнему была дорога ему и желанна, Конгарова же он люто ненавидел.

Но вот Эпчелей узнал, что она вернулась, замуж не выходила, и у него снова появилась надежда, что и Аннычах может полюбить его.

На третий день буран стих. Степан Прокофьевич с Домной Борисовной выехали домой. Был вечер, теплый и ясный-ясный, точно промытый. Показались далекие холмы, скрываемые большую часть года то пылью, то морозной мутью.

Зима надломилась, веяло первым дыханием весны.

— Давайте посмотрим, что в наших оврагах, — предложил Степан Прокофьевич.

На открытых местах снег лежал лишь кое-где, проседью, как и до бурана. Сделали крюк в Овечью степь. Распадки, овраги замело вровень с краями.

— Надо Мише Кокову выдать хорошую премию, — сказала Домна Борисовна.

— Обязательно, — подхватил Степан Прокофьевич. — Удивительное созданье — человек. К примеру, этот Коков. Маленький, сухонький, головка детская, а какая сообразительность, зоркость, цепкость, точность. И вот представьте: не заметил бы его Иван Титыч, и ушли бы все таланты на «бабки» да «лодыжки». Есть о чем подумать.

— Скорей всего так: бездарных людей нет, все талантливы. Только не все на своем месте, — высказала свою давнюю мысль Домна Борисовна. — Я много работала с детьми. Больных видела, но бездарных, серых — никогда. Все дети, как радуга.

После бурана Иртэн с Аннычах замерили снежным шлейфы — заносы — у лесных полос. Каждая из полос работает по-своему, всякое изменение в полосе вызывает перемену в поведении ветра, снега. Все это очень важно знать и лесоводу и агроному.

7

Весна. По ночам подмораживает еще и ложится пушистый инеек, но утренники с каждым днем короче и мягче. Кони, линяя, валяются, вычесывают ненужную зимнюю шерсть. Эта шерсть всяких мастей клочьями и паутинками всюду лежит по земле, висит на заборах и стенах, кружится в ветре. Все чаще раздается призывное ржанье. Стал нетерпеливей и громче переступ конских копыт в денниках.

Однажды в тишине ночи разнесся по поселку незнакомый, тонкий, удивленный и немножко обиженный голосок. Он объявлял, что родился первенец нового поколении хакасских скакунов и просит есть. В поселке зажглись огни, началось движение, точно после побудки. Степан Прокофьевич, Орешков и другие отдыхавшие работники конной части пошли проведать новоявленного.

Он сосал матку. Домна Борисовна поддерживала ему голову, чтобы не терял вымя, и приговаривала, оглядываясь на пришедших:

— Все в порядке, все. Можете быть спокойны. Уже ноем. Это мы разбудили вас? Вот мы какие! Никому не дадим засыпáться.

У жердяных базов с утра до вечера людская и конская суматоха: идет последняя в годовом круге работа — отъем табунных жеребят-сосунков от маток. Табуны пропускают через раскол, как при таврении, маток без задержки угоняют в один баз, а жеребят, надев на них уздечки, отводят в другой и привязывают к кормушкам. Привязь — новинка для жеребят, и многие бурно протестуют против нее: рвутся, бьют ногами, ржут.

— Видите, видите, сколько нам лишних хлопот, а жеребятам зряшнего страху. Конь готовится для труда, для обороны, и приручать его надо с самого молоду. Тогда он станет умней вдвое, — внушает Домна Борисовна табунщикам. Затем она переходит к бунтующим жеребятам.

— Сынки-сынки… Дочки-дочки… — уговаривает их то ласково, то строго, негромко насвистывает, осторожно поглаживает. — Довольно буянить. Только себе хуже.

Чтобы не пугать малышей, баз несколько затемнен, работающие говорят вполголоса, одежда на них спокойных цветов — ничего пестрого, яркого.

На пятый день отъемыши уже послушно ходили за поводом, позволяли гладить, чистить себя, давали ногу, к чему привыкают особенно трудно. Тогда их обмерили, привели в порядок им копыта, подстригли гривки, хвосты. Сосунки обратились в стригунков. Они были гораздо крепче и рослей, чем в прежние годы. Раньше для перегонов их отнимали от маток на пятом-шестом месяце, а теперь дали выгулять почти год.

Стригунков сгруппировали по две сотни голов, жеребчиков и кобылок отдельно, и оставили пока в базах. Тоскуя по маткам и не находя их, жеребята начали искать утехи друг у друга, благодаря этому быстро стабунились — перезнакомились, сжились, — чувства сыновней нежности переплавились у них в дружбу. Через неделю после отъема стригунков выпустили в степь самостоятельными табунами. Они уходили с громким, счастливым ржаньем, играя и радуясь свободе, теплому солнцу, резвому ветру, бескрайным далям.

Урсанах, Домна Борисовна, Степан Прокофьевич, Орешков долго задумчиво глядели им вслед.

Когда Степан Прокофьевич вернулся от жердяных базов, у крылечка конторы его встретили незнакомые люди.

— Нет ли у вас какой работенки? — спросил вертлявый человек с маленьким узелком за спиной.

— Работенки нет. Вот работы сколько угодно, хватит и вам, и вашим детям, и внукам и еще останется.

Вертлявый заметил:

— Работа, работенка — что в лоб, что по лбу. Не вижу разницы.

— Огромная. Но об этом погодя. Сначала поговорю с плотником, — и Степан Прокофьевич повернулся к белобрысому усачу, сидевшему на зеленом сундучке, к которому была привязана лучковая пила: — Из вятских?

Усач быстро, по-военному, встал и ответил:

— Рязанский.

— Сам плотник, а в такую даль волочишь станок для пилы. Сунул бы полотно, станок где угодно сделаешь. Вот человек, — кивнул на вертлявого, — попусту не обременяет себя.

— Я всегда работаю хозяйским струментом, — сказал вертлявый. — Да при моих специальностях надо таскать за собой целый воз струменту.

— А я завсегда своим. Притрафишься к нему… — Плотник отвязал пилу и, поглаживая станок, продолжал: — До войны еще сделан. И так пришелся к руке… — Он несколько виновато, в то же время упрямо усмехнулся: судите, смейтесь, что хотите, а все равно не брошу.

Степан Прокофьевич посмотрел у него документы — они были в порядке — и спросил, почему он от Рязани до Хакассии не мог найти работы, теперь же всякого нарасхват. Плотник объяснил, что и не искал, а ехал дальше, к своим односельчанам, но увидел эти места, они понравились ему, и слез. Если еще и для жены найдется работа, он готов обосноваться тут навсегда.

— Найдется. Работы не переделаешь. — Затем Степан Прокофьевич обратился к вертлявому: — Ну, а вы чем владеете?

Тот изобразил себя мастером на все руки: и плотник, и землекоп, и штукатур, и каменщик.

Ответ ему был самый неожиданный:

— Не нужен.

— А кто говорил: работы… И в конторе тоже расписывали: будем строить гидростанцию, мельницу, прудить овраги, сажать лес…

— Все будем, больше того будем. Но без всяких работнул, копнул, теснул. — Степан Прокофьевич взял у плотника пилу и протянул ее вертлявому: — Глядите. Про хозяина этой штуки не скажешь: он пильнул. Нет. Он пилил. Он ее, как языком, вылизал. И сюда не по глупости привез, и здесь намерен пилить. А с чем вы пришли? В мешке одна махорка, на уме — работнуть, зашибить. Нам такие мастера — разок тюкнул, два клюкнул, три плюнул и улепетнул — не нужны. Принимать, выгонять да скандалить с ними некогда.

Вертлявый, видя, что его раскусили, сказал:

— Я и не строю из себя мастера, но пробовал всякое — не вру.

— В этом и разница работы от работенки.

Когда разговор пошел начистоту, вертлявый попросил дать ему небольшой заработок на перевертыш.

— Так бы и говорил сразу. А то лезешь засорять мне штат. За такие дела надо провожать со двора. — Степан Прокофьевич назначил его ломать камень. Если убежит — беда не велика: работа сезонная.

Третий, подросток, был прямой противоположностью вертлявому: тот все перепробовал и ничего не полюбил, этот многое любил — и фуганок, и руль автомобиля, и аркан табунщика, но всерьез еще не держал их.

Ему Степан Прокофьевич сказал:

— С тобой торопиться не будем. Дня два-три походи так, погляди. Где больше всего понравится, туда и назначим. — Потом обратился ко всем: — Нам одних рук мало, нам любовь нужна.

Всю зиму по Хакассии шла горячая подготовка к походу на засуху: взяли на учет все водные источники, заготовляли семена и черенки, учились сажать лес и ухаживать за ним.

И едва оттаяла земля, на степные просторы края вышли могучие тракторы, глубоко пашущие плуги и лесопосадочные машины.

…В ответ на «ленинские сосны» конный завод получил из разных мест больше десятка посылок с семенами липы, клена, вяза, акации, груши, вишни, абрикоса. Из Башкирии прислали несколько ящиков дубовых желудей и земли, зараженной полезным грибком-микоризой, без которого дуб расти не может.

Под каждый желудь Аннычах положила постельку из земли с микоризой. Она никому не доверяла эту драгоценность: ведь каждая потерянная горсточка была потерей дуба.

Несколько раз Анатолий Семенович пытался говорить с Туровым, как относится он к идее проводить каналы только на время полива. Туров хвалил идею: в принципе хорошая, — но дальше были серьезные сомнения. Проводить и зарывать каналы каждый год, и не раз при той технике, какая существует, — огромный труд Все выгоды от временных каналов он сведет на нет. Надо изобретать новые машины.

— Займитесь! — советовал Дробин.

— Пробую. Не очень-то выходят — Инженер виновато пожимал плечами и старался прекратить разговор.

Много перепробовал он моделей, много бессонных ночей провел с ними. Сначала сконструировал отдельно канавокопатель и канавозарыватель, потом решил соединить их. К весне была готова такая модель, которая одинаково хорошо и прокладывала и зарывала игрушечные каналы. Настало время выходить с нею в люди.

Туров пригласил Анатолия Семеновича к себе на квартиру.

— Я, кажется, придумал что-то дельное, — сказал он застенчиво — Посмотрите, — и начал возить модель по песку.

Возить пришлось недолго. Через несколько минут Анатолий Семенович стукнул палицей и сказал:

— Довольно. Я все понял. А вы, молодой человек, понимаете, что сделали?

— Понимаю, — с необычной для него уверенностью ответил Туров.

— От-кры-ти-е! Большое открытие. — Старик грозно нахмурился. — И сидите с ним за печкой! Нельзя быть таким, как вы. Надо горой стоять за свою мысль, за свое дело. Надо толкаться во все двери, а не прятаться. Знаете, что думал я? Пригласить другого человека, и ему отдать это ваше дело. Каково бы тогда вам… мне?.. И открытия могло не быть еще лет десять.

Туров сильно побледнел.

Через неделю слесарно-механическая мастерская Опытной станции сделала первый универсальный канаводелатель системы инженера Турова. Анатолий Семенович позвонил Лутонину:

— Мы решили ваш ребус.

— Какой?

— Помните, с каналами?

— Как же! Он до сих пор не дает мне спать.

— Теперь можете. Мы сконструировали одну штучку. Завтра приезжайте к нам смотреть ее.

Познакомиться с новой машиной пригласили работников обкома партии, облисполкома, «Водстроя», машинно-тракторных станций, колхозов, совхозов и других организаций, имеющих отношение к поливному делу.

Машина была в поле, — накануне она проходила испытания, — кругом стояли приехавшие посмотреть ее. Анатолий Семенович ласково кивал на машину и говорил:

— Вот новый сельхозработник. Если нужен канал — выроет, не нужен — зароет. Прошу любить и жаловать!

Сразу же посыпались вопросы: кто изобрел машину, как действует она, откуда получила ее Опытная станция?

— Алексей Егорыч! — позвал Дробин Турова, который и в день своего торжества оставался незаметным. — Идите сюда! Рассказывайте!

Туров подошел к машине, сказал, что в таком виде это — канавозарыватель: на уширенную раму тракторного плуга справа и слева были навешены два ножа типа уменьшенных грейдерных. Затем он кивнул Топоеву, стоявшему поодаль со своим трактором. Топоев прицепил машину к трактору, и сцеп двинулся по одному из каналов. Ножи подрезали борта канала и сваливали их в русло, за машиной оставалось ровное место. Затем Туров и Миша Коков быстро, прямо в поле, переоборудовали машину в канавокопатель, — на ту же раму навесили двухотвальный корпус, вроде увеличенного пропашника, ножи заменили несколько меньшими и поставили под другим углом. Канавокопатель двинулся по полю, пропашник при этом делал русло канала, а ножи, подгребая землю с боков, усиливали и формовали ему нужные борта.

Сначала машина произвела на всех приезжих неважное впечатление: люди ожидали увидеть что-то подобное трактору либо комбайну, во всяком случае внушительное. А на деле оказался всего лишь несколько измененный плуг, сделанный вручную из старого железа и даже не покрашенный. Нового подходящего железа на станции не нашлось, а окрасить, потом ждать, когда просохнет, было некогда: начинались весенние работы, и машина срочно требовалась на поля.

Кто-то пренебрежительно назвал ее «муравьем», и пока «муравей» стоял без дела, его оглядывали с недоверием, с усмешками. Но вот «муравей» вышел на работу и через час закрыл пять километров постоянных каналов, а еще через час проложил столько же временных. Недоверие сменилось удивлением, усмешки восторгом: ведь этот работяга один в несколько дней всю оросительную сеть Опытной станции может заменить новой, а полсотня таких управится по всей области. И не надо их ни покупать, ни выписывать — любая машинно-тракторная станция может сделать в своей ремонтной мастерской.

Около «муравья» сам собой возник митинг: у кого-то вырвалась похвала, другие подхватили ее; затем Доможаков сказал:

— Говоря откровенно, зрелище больше чем скромное, но дело великое. Эту простенькую машинку с неказистым именем — канаводелатель — можно приравнять к тем сложнейшим агрегатам и сооружениям, которые подают воду на поля среднеазиатских республик и Закавказья. Если они дали нашей родине миллионы гектаров орошаемых земель, то и наш «муравей» тоже способен дать миллионы.

На Опытной станции, конном заводе и во многих колхозах весенний сев проводили по-новому. Сначала — в последний раз по постоянным каналам — сделали предпосевной полив, затем все каналы, кроме магистральных, заровняли. Поля, раздробленные на маленькие участки, обратились в крупные массивы. Тогда их вспахали, заборонили, засеяли. А по засеянному, где нужно, прошелся канавокопатель и проложил временные оросители для вегетационных поливов.

Когда наступила жатва, временные оросители, как прежде постоянные, сделались помехой для уборочных машин. Чтобы устранить ее, по оросителям пустили самоходные комбайны. Эти машины очень кстати появились на этих полях: обычный комбайн с тракторной тягой при обжине каналов помял бы много хлеба, а самоходы, у которых рабочая часть впереди тяговой, обжали их без потерь. После обжина по оросителям прошелся канавозарыватель, и поле стало ровным. Жни от края до края в любом направлении!

Новая система орошения дала огромные выгоды: вся земля, пропадавшая раньше под закраинами, пошла в дело, даже по каналам рос хлеб; машины заработали в полную силу, исчезли сорняки, отпали тяжелые работы по прополке. Эта система открыла путь для безграничного укрупнения машин и развития механизации в поливном хозяйстве.

8

На окраине города, где постоянно толпились желающие ехать, машину остановили окриком:

— Вы, случаем, не на конный?

— На конный. Садитесь! — отозвался Застреха и пересел из кабины в кузов поговорить с попутчиками.

Пожилой бородатый человек в помятой одежде из грубой материи, в ворсе которой там и тут застряла сенная труха, рассказывал, зачем он едет на конный:

— Председатель я, из колхоза. А теперь нашему брату внедряют на каждом повороте: «Поезжайте да поезжайте к Лутоне. Обязательно побывайте!»

— Он, между прочим, не Лутоня, а Лутонин, — заметил Застреха.

— Чего только не говорят про него! Чудодей… в голой степи, где ковылинка от ковылинки стояла на сажень, где и овечке нечего было защипнуть, завел пруды, леса, огороды. На прудах белым-бело от гусей и уток, их там гуще, чем в лапше лапшинок. Каждого приезжего угощает жареным гусем с яблоками. В огороде — арбузы, дыни. Вырастил, сказывают, какой-то удивительный тополь, на весь мир один. А другие говорят: пустой затейник. Теперь задумал совсем несуразное — поля льдом поливать. Вот еду и тужу: не потратить бы зря время. И не ехать нельзя: одолела засуха. А вы зачем?

— Тоже одолела засуха. Подходит время косить, а нечего. У меня бараний совхоз. Тоскливая серая скотина. — Застреха презрительно фыркнул. — Год работаю и ни единого барана толком запомнить не могу.

— Как же это? — удивился председатель. — Одни — рогатые, другие — комолые.

— У меня и тех и других тысячи…

— Рожки у всех разные, — в голосе председателя зазвучала нежность. — На что уж одинаково мекают, и все-таки каждый по-своему.

— Ничего не понимаю в этой музыке.

На зеленом кургане мелькнул белый деревянным столб с поперечной доской — вроде креста. На доске крупное черное слово: «ЛЕС».

— Лес… Где, какой? — удивились все. Кругом была только трава.

— Наверно, посадки.

И когда забелел другой столб, Застреха попросил шофера свернуть к нему.

Столбы — их много — стояли вдоль молодой лесозащитной полосы, едва поднявшейся над травой. Они предупреждали табунщиков, гуртоправов, чабанов: не сделай потраву, паси дальше.

Показался Главный стан конного завода. Рядом с ним лежало широкое белое пятно, сверкающее, как зеркало под солнцем: не то запоздалый снег, не то солончак, но то пруд.

Но снегу лежать не время: был конец мая с жарой под тридцать градусов, пруд и солончак не могут сверкать так сильно.

— Выдумал что-нибудь. У него, сказывают, ни дня ни ночи не проходит без затеи, — говорил председатель. — Вскочит в полночь, прибежит в гараж: «Поехали!» Будь дождь, слякоть, буран, все равно едут — вроде спецзадание пришло. А на деле оказывается — стрельнуло Лутоне голубей водить либо индюков. Однажды про гусей проведал — продаются где-то. Стояла зима. Мороз — земля лопается. Другой бы на печку, а Лутоня за сто верст гусей покупать. Купил, закутал в тулуп, поставил к ним бутылку с горячей водой и повез. Гуси приехали все потные.

В Главном стане машина остановилась у конторы. Был праздничный день, и контора пустовала. На просьбу приехавших найти директора Ионыч разразился выговором:

— Надо, милые граждане, понимать время, Не маленькие. Сегодня-сь какой день?

— Воскресенье, — сказал Застреха.

— И сидите в заезжей, не беспокойте народ. Директор будет завтра.

— Мы не по делу, мы погулять с ним. И день нарочно свободный выбрали.

— Кому это свободный?.. Нам хуже воскресного дня нету. Спозарань и по закат — гуляльщики. Одних спровадишь, другие валят. Понимать надо, что не одни вы на свете. Нам ваша гульба — лишняя работа. Директор скоро все ноги отобьет, гуляючи с вами, с такими.

— Сделай ради прежней дружбы, — Застреха ласково похлопал Ионыча по плечу, похвалил, что ценит, бережет директора. — Услужи последний разок. — И наконец уломал.

Ионыч проковылял к Степану Прокофьевичу на квартиру и, вернувшись, сообщил гостям, что их велено наладить в столовую, если они хотят есть.

К концу обеда в столовую пришел Степан Прокофьевич. С ним был Хихибалка, впрочем, его все реже и реже называли так. Из пустого пересмешника он стал уважаемым человеком. Для него, как говорил он, выпал на конном заводе счастливый перекресток. И это было верно: сам он принес сюда живой, трезвый ум, горячий, справедливый характер, богатый опыт, полученный в трудной «шаталой» жизни; здесь к этому прибавили доверие, возможность учиться — и человек за два года сделался из рядового поливальщика распорядителем большого водного хозяйства.

— Начальник всех наших вод, гидротехник Захар Антонович Соловушкин, — представил Хихибалку Степан Прокофьевич.

Гости назвали себя. Кроме Застрехи и председателя колхоза, был участковый агроном и корреспондент из Москвы.

— Вас-то каким ветром занесло? — спросил его Степан Прокофьевич.

— Да вашим, хакасским суховеем. Он в Москве известен, беспокоит, — ответил корреспондент.

— Ветерок что надо — пробористый.

Степан Прокофьевич спросил, с чем пожаловали гости.

— Посмотреть ваш рай.

— Хотел бы я знать, кто пустил эту сказку. И народец же есть: услышат телегу, а говорят: «Колокол… Монастырь открылся». Увидят пень, а выдумают лес. — Он кивнул гостям: — Пошли! — и повел их в парк.

Вернее сказать, это был и парк, и фруктовый сад. Всю середину его занимали яблони, а по краям обрамляли широкие полосы кленов и тополей; они — и аллеи для прогулок и защита от хакасских ветров, не знающих меры ни в холоде, ни в зное.

Деревья были молоденькие — в рост человека, с редкими еще кронами, которые почти не давали прохлады и отбрасывали сквозную сетчатую тень. В самом центре парка стоял небольшой пруд-распределитель с насыпными берегами. Теперь их заменяли кладкой из красноватых плит девонского песчаника. Около пруда — зеленая травянистая площадка с деревянной горкой, качелями, кучами песка. Там играли дети. С краю площадки на конской попоне сидел Орешков, прикрытый пятнами тени вперемежку с пятнами солнца, будто шкурой жирафа.

— Хорошо, хорошо, — бормотал он. За едва ощутимой прохладой и жиденькой тенью малютки парка ему чудились густые пахучие сумерки столетнего парка-деда.

Степан Прокофьевич попросил Соловушкина дать в парк воду. Тот ушел к плотине включать насосы. Немного погодя ребятишки закричали: «Вода! Вода!» — оставили горку, качели, похватали все, что могло плавать, и побросали в каналы. Плыли игрушечные пароходы, лопатки, кегли, мячи, шары, щепки, а ребята с веселым гамом: «Мой раньше!» — бежали за ними.

Крик: «Вода!» перекинулся из парка в поселок. С улицы, от соседей люди заспешили домой и потом вышли с лопатами поливать свои огороды. Через полчаса взрослые опять вернулись к прерванным беседам, молодежь к гулянью, дети на игральную площадку.

Остановились на Биженской плотине. По одну сторону ее был пруд, державший три с половиной миллиона кубометров воды и закрывающий своим зеркалом восемьдесят гектаров, по другую — лежал большой, тоже в десятки гектаров, ослепительно сверкающий ледник, издали он действительно похож был на сказочный пруд, в котором гусей и уток, как в лапше лапшинок.

— Вот оно что! — ахнул председатель. — Этакой махиной можно все залить, потоп устроить.

— Не так много, — сказал Степан Прокофьевич. — Когда она вместе — махина, а разольешь по полю, и незаметно. Весь пруд уходит на одну-две тысячи гектаров.

— Только? — Председатель вздохнул. — А у меня четыре тысячи. Надо два таких пруда.

Следуя всем прихотливым изгибам водной кромки, пруд окружали ряды молодых тополей, кленов и сибирской яблони. На полуострове с отлогими берегами стояла группа белых строений — птицеферма; над ней кружились голуби. В пруду плавали стада гусей, уток, но не так густо, как рассказывали председателю. К зеленому мыску быстро шла новенькая желтая лодка. В ней сидела веселая молодая компания.

Рядом с плотиной лежали груды бревен, железных балок, каменных плит, строилось какое-то здание.

— Гидростанция, — сказал Степан Прокофьевич.

— А это? — агроном кивнул на столбы с проводами, стоявшими около птицефермы.

На заводе работал движок, но для тех нововведений — электромолотьба, электродойка, электрострижка, — какие планировались уже на ближайший год, он был немощен.

Вздыхая и бормоча: «Это не для нас; нет у меня такой воды», — председатель все же детально расспросил о птицеферме, гидростанции, плотине и пруде, вплоть до того, почему кромки островов зеленеют ярче, чем сами острова.

— Там посажен разный кустарник для птиц. У нас огород, сад — и птиц надо много. Я курянин. Люблю, когда в воду глядятся ракитки. Эх, какие места есть на Курщине!.. — У Степана Прокофьевича засияло лицо. — Не видавши и не придумаешь. Соловьев, как орехов…

Под горячим солнцем ледник быстро таял. В канавках, бороздках, сквозных дырах, просверленных водой, журчали, звенели, ворковали, тенькали, наверно, тысячи ручейков и водопадиков.

— Этот как же здесь? Зачем? — спросил корреспондент.

— Кататься, — не удержался от шутки Соловушкин и кивнул на молодежь, которая шла от мыска к плотине. — Вот натешились на лодке, теперь будут на коньках. Рядом и коньки и лодки — где видано? К нам покататься приезжают со всей области.

— А без шуток?

— Наморозили для полива. Пруд, хотя и не малый, а держать всю воду, какую подает речка в зиму, не способен. Лишнюю приходится сбрасывать. — Соловушкин пригласил следовать за ним, все перешли от поливного шлюза к водосбросному. — Однажды пришли мы со Степаном Прокофьевичем. Пруд полон, и подо льдом, и на льду, и на плотине, где пониже, — везде вода. Надо сбрасывать. А жалко-о… Ведь каждая капля — зерно пшеницы. Но и жалеть дальше нельзя: вода вот-вот хлынет через плотину, размоет ее и убежит вся. Взял я и повернул ключ, приподнял шлюз. Вода заревела в нем. А Степан Прокофьевич цоп меня за руку: «Довольно! Больше не дам ни капли. Будем расширять пруд». Прикрыл я шлюз. Стоим, задумались. Вода уже лезет напролом. А расширять пруд — дело не шуточное, когда мороз сорок градусов и земля на полтора метра вглубь стала тверже камня. «Может быть, пониже этой воздвигнуть другую плотнику?» — говорю я. Начали искать место для плотники. И что же видим: вода, которую выпустил я, ушла совсем недалеко и уже замерзает. Тут нас и осенило: не надо расширять пруд, не надо и плотину, можно без них удержать воду. Степан Прокофьевич остался на речке наблюдать, а я побежал назад к водосбросному шлюзу и приоткрыл его маленько. «Прибавь!» — кричит Степан Прокофьевич, а немного погодя: «Убавь!» И мы так отрегулировали струю, что вода растекается по руслу тоненькой пленочкой, и сколько ни выпустим, вся замерзает поблизости. В зиму наморозили полтора миллиона кубометров — прибавили заводу еще пятьсот гектаров поливной земли.

— Простое дело, можно сказать, детское. Ребенком был — пользовался, горки, ледянки намораживал, а под старость: «Как это льдом поливать?» — председатель колхоза свирепо ударил себя кулаком в грудь. — Обух ты, Николай Федотыч, а не председатель. Вот люди. Учись! А как же с полой водой? — спохватился он. — Куда ее девали?

— Увидите.

У нижнего края ледника все ручьи сливались в один поток, который уходил в оросительный канал.

— Не зря притопал я, нет, не зря! — радовался Николай Федотыч. — Будем с хлебом, будем!

Агроном что-то записывал, корреспондент фотографировал, Застреха глядел и слушал по-окунчиковски: нас ничем не удивишь, мы это давным-давно знаем.

Шли вдоль магистрального канала, меж рядов тополей.

— Покажите тот особенный, мировой тополь! — попросил Николай Федотыч.

— И вам настрекотали про него? И не иначе так: Лутонин помешался на каком-то тополе и скоро на нем повесится.

— Молва что вода.

— Там он, на нашей родине, на Курщине. Мы с женой из одного села. Самый простецкий тополь. — Степан Прокофьевич задумчиво вздохнул. — Теперь с него пух летит. Бывало, кругом хатенки устелет, как снегом.

Среди тускло-голубоватых и сизых тонов степной целины резко выделялись пятна густой жирной зелени — орошаемые поля, луга, сад, полосы лесных насаждений.

В саду шел полив. Вдоль каждого ряда деревьев и кустов радужно искрилась струя воды, сад напоминал огромные, в целое поле, гусли с тысячей светлых переливчатых струн.

Пшеница, овес, кукуруза поднялись уже выше щиколотки.

— Это наша радость, — сказал Степан Прокофьевич, забирая в горсть крупноперую синеватую пшеницу. — В прошлом году взяли по тридцать центнеров с гектара.

— Осенью семенами от нее поспособствуйте! — попросил Николай Федотыч.

— Можно. Только на одни семена не полагайтесь. Зря думают, что у нас все особенное, чудеса. Никаких чудес. Вода, навоз, работа.

У Степана Прокофьевича были другие дела, и дальше сопровождал гостей один Соловушкин.

Он привез их в Овечью степь, к большому оврагу, перехваченному запрудой. В овраге стояло озеро. По трубе сквозь запруду текла вода и расходилась по бороздам, пересекавшим приовражную котловину с небывалой для тех мест — высокой, густой и сочной — травой.

— Вот, голубушка, где ты. Хоть и дрожат здесь за каждую капельку, а все-таки выпью. — Николай Федотыч зачерпнул пригоршню воды, выпил, обтер ладонью мокрые усы и продолжал рассуждать: — Я думаю, что свою пил. Мой снежок наверняка есть тут. Нынче у нас подмело начисто, лучше всякого дворника. — Долго разглядывал он, как сложена запруда, проведены борозды, и все восторгался: — Вот это нам по плечу. В самый раз. Клад. И овражков и ветру у нас вдоволь. Надо поскорей домов. Поглядеть, не лежит ли еще по оврагам снежок. Овраги у нас глубокие, тенистые.

Закусывали у Степана Прокофьевича. Стол был накрыт, правда, без жареного гуся, но богато и вкусно: ветчина, яйца, масло, мед, сладкий творог, сметана, маринованные огурцы, салат.

— Это все от вашего хозяйства? — спросил Николай Федотыч.

— Наконец-таки освободились от соседского.

— Что же вы не показали нам пасеку?

— Она в отъезде.

Коннозаводская степь бедна медоносами, но Степан Прокофьевич непременно хотел иметь пасеку и решил сделать ее кочующей: ульи стоят на каком-либо месте, пока взяток хорош, а начнет падать — их погружают на особые, мягкие, дроги и перевозят в другое. Пасека кочевала вблизи рек, где были орошаемые покосы.

Гости начали собираться домой.

Николай Федотыч попросил для развода парочку голубей. И хозяева и гости поехали на птицеферму.

Завидев машину, крупный взъерошенный индюк-злыдень двинулся ей навстречу с хриплой бранью: «Гыр-гыр-лу! Гыр-гыр-лу…»

— А дальше? — Лутонин вылез из машины и остановился перед индюком. — Все по-старому!

Тот сильней взъерошился и забормотал сердитей: «Гыр-гыр-лу! Гыр-гыр-лу!»

— Лучше ничего не знаешь. Ну и скотина же ты! Два года на наших хлебах и нас же ругаешь. Не образумишься — осенью зарежу. Попомни!

Перешли на голубиный двор. Точно дан был сигнал: все голуби — с гнезд, с крыш, высокого поднебесья — мгновенно слетелись в одну тучу и повисли совсем низко над головами вошедших.

— Нас узнали. И не так уже часто заходим, а видите, что делают. Память у них… — Степан Прокофьевич, не находя слов, развел руками…

Затем он и Домна Борисовна с Ниной Григорьевной вынесли из кладовки по пригоршне овса. Вся голубиная туча кинулась на них. Самые резвые клевали овес, другие уселись на плечи и головы, цеплялись за одежду, а те, кому не осталось места, вились кругом.

Овес быстро поклевали, и голубиная туча вспорхнула, но пока люди не ушли, все время следовала за ними.

Николай Федотыч выбрал молочно-белую парочку.

Застреха в последний момент сбросил с себя маску равнодушного, самодовольного всезнайки и сказал:

— Удивлен. Не ждал такого. Сожалею, что не я кручу эту машину, а мог бы. Я ведь не меньше вашего, товарищи, ухлопал сил. И все — дарма. На руках мозоли, а в руках пшик. Разрешите прислать к вам кой-кого из моих людей на выучку!

— Сколько угодно, — согласился Степан Прокофьевич.

Машина двинулась. Николай Федотыч вдруг громко застучал в кабину и крикнул шоферу:

— Остановись!

Затем выскочил, подбежал к Степану Прокофьевичу и Домне Борисовне:

— Как же быть мне с таким делом: рай у вас или не рай? Приеду я в колхоз, спросят: «Ну, что видел?» Я бахну: рай! Потом вы ко мне с претензией: накрутил, насудачил. А ссориться с вами я не хочу. Скажите уж сами, как оценивать вас.

Они засмеялись и заговорили наперебой:

— Вам легко будет на том свете: куда бы ни попали — везде рай. Да мы и носа не просунули в него как следует. Только десять тысяч гектаров дают нам полную, настоящую пользу, остальные двести девяносто тысяч занимает дикий первобытный выгон, пустырь. Там, как с паршивой овцы, либо урвешь клок, либо нет. Надо все их в строй, оросить, засеять, озеленить. Надо посадить миллионы деревьев. Оврагов у нас десятки, а запружено шесть… Надо поднять все угодья завода. Теперь же одного ветра пропадает столько, что можно обеспечить энергией большой город. — И долго еще сыпали они всякие «надо»: строить гидростанцию, мельницу, ветряки, увеличивать поголовье, открыть свой техникум, всем работникам дать специальную подготовку. Вот так и рассказывайте, как оно есть!

Поехали.

— Спасибо! — еще раз крикнул Николай Федотыч.

— Милости просим! — отозвалась Домна Борисовна.

Степан Прокофьевич добавил:

— Приезжайте осенью! Угостим жареным гусем с яблоками.

Зацвел сад. Он начал распускаться ночью, будто нарочно, пока спят люди, чтобы явиться перед ними сразу во всей красе. Ночь была теплая, тихая, та переломная, — в Хакассии каждую весну бывает такая, — когда холодные горные ветры наконец иссякли и установилось надежное затишье. Люди спали крепче, чем всегда, не завывало в трубах, не звенели стекла, не шуршала на крышах дранка. Бывшая повариха Анисья — теперь садовод, дежурившая все последние ночи в саду с градусником, обрадовалась потеплению и ушла домой, тоже спать.

Наступило утро.

За околицей Главного стана, охватывая его с трех сторон — над прудом, садом, огородом и орошаемыми полями, висел розоватый утренний туман. Это небывалое здесь прежде явление природы теперь стало не редким. Из тумана, от плотины, доносился мерный, как дыхание, негромкий шум работающего насоса, заведенного для того, чтобы хозяйкам не крутить колодец, а брать воду поближе, в каналах.

Шум насоса, повторявшийся каждое утро в определенное время, стал для всех сигналом начинать день. В стойлах и дворах ржали кони, мычали коровы, блеяли овцы, просясь кто на водопой, кто на пастьбу, но хозяйки в первую очередь набирали воду: насос скоро остановят, и тогда выкачивай ее с двадцатиметровой глубины.

Вышел Ионыч, прищурился на солнце и отзвонил ненужную побудку: все уже проснулись. Погнали стадо. Позади, завистливо оглядывая парк, нехотя брел козел-дервиш. Из труб повалил кизячный дым, скопляясь над крышами в большие лохматые шапки. Было полное затишье — первое за всю весну.

Туман растаял, открылись голубые дали с ярко-зелеными пятнами поливных лугов и полей.

Ионыч прозвонил выход на работу. У гаража, конюшен, столовой замелькали люди. Около мазанки, в которой жила Домна Борисовна, крутилась маленькая — месяцев двух — гнедая кобылка Падчерица; она повелительно топала копытцами, тыкалась в дверь головой, нетерпеливо, громко ржала — просила есть. Домна Борисовна воспитывала ее на коровьем молоке — мать у кобылки болела.

— Домна Борисовна, вы дома? — крикнул проходивший мимо Павел Мироныч. — У вас тут гостья…

— Иду, иду. Я слышу.

Она вышла, завязывая одной рукой халат, другой приглаживая волосы, и сказала:

— Сегодня я дала себе волю выспаться.

— Пора, пора.

— Да, последние два года…

Но договаривать не стала: Павел Мироныч не меньше, чем она, прочувствовал эти годы больших тревог, трудов, бессонных ночей, больших свершений и радостей — памятные годы.

Падчерица толкала ее под бока, в грудь, дергала за халат.

Павел Мироныч похлопал Домну Борисовну по плечу и сказал:

— Маленьких, что ребят, что зверят, надо любить осторожно, незаметно. Иначе любовь только во вред. С этой Падчерицей у вас явная ошибка. Пускай бы кормили ее дежурные конюхи, а то вы все сами да сами, имели еще глупость в дом водить. И выкормили деспота себе на шею. Теперь придется переучивать. Вот к чему приводит глупая любовь да жалость.

…Пыля, фыркая, воя, сотрясая землю, сквозь поселок сновали тяжелые грузовики, перевозившие к реке от каменоломни девонский песчаник для постройки гидростанции. В механической мастерской шумно вздыхали мехи, стучали молотки, снова возвращая в строй оттрудившиеся машины. Домна Борисовна уже хлопотала в родилке около новых беспомощных жильцов. Ионыч, которого Софья Александровна послала в изолятор за Орешковым, никак не мог добраться назад в контору. Это походило на скачку с препятствиями: у механической Ионыча перехватил Хрунов и наладил отыскивать кладовщика, затем остановила заведующая столовой:

— Кто у нас печник? Пошли хоть немудрящего. От затишья совсем перестала тянуть труба.

Никто не подозревал, что рядом с этими буднями, всего лишь за одним холмом — небывалый праздник: зацвел сад.

Степан Прокофьевич, уехавший в степь к табунам, неожиданно вернулся, прокатил мимо квартиры и конторы, остановился у звонницы, взял из машины гаечный ключ и ударил им в колесо от жатки, которое заменяло колокол.

Ионыч, уже почти добравшийся до конторы, зашмурыгал валенками к звоннице. В дверях и окнах домов показались встревоженные люди. Всем вспомнилось, как однажды зимой вот так же раздался неурочный звон. Тогда ураган сорвал крышу с большой кошары, и тысяче мериносов угрожала гибель. Но что случилось теперь?

Ионыча обогнали механики и кузнецы.

— Пожар?! — крикнул Хрунов, подбегая к Степану Прокофьевичу.

— Зацвел сад!

— Сад… зацвел? — переспросил механик с тем радостным удивлением, с каким встречают известие о долгожданном, которое уже казалось несбыточным.

Степан Прокофьевич перестал звонить и спросил Хрунова:

— Тебе нравится этот звон?

— Не знаю. Не думал.

— А я слышать не могу. Тупой, хриплый. Другой летит, как на крыльях, зовет, поднимает, а этот сразу шлеп в землю. Как думаешь, весело идти на работу под такой звон?

— Что вы так взъелись на него? Два года слушали — был хорош. И вдруг.

— Да, вдруг… Это выбрось, — Степан Прокофьевич брезгливо кивнул на колесо, заменявшее колокол, — и подбери другую штуку. Подберешь — скажи мне. Я сам попробую ее.

Затем вскочил в пробегавшую мимо порожнюю грузовую машину, велел шоферу подъехать к площадке, где играли ребятишки.

— Нина Григорьевна, зацвел сад! — и начал хватать детей под мышки, сажать в кузов.

Нина Григорьевна и шофер помогали ему; когда усадили всех, машина умчалась в сад.

Ионыч снова шел в контору и никак не мог дойти, его поминутно останавливали:

— Что случилось? Почему звонили? Куда повезли ребятишек?

— Зацвел сад.

— А-а-а… — и встревоженные лица светлели, тоже будто расцветали. Все, кому позволяло время, пришли в сад. Каждую весну уже тысячи лет цветут сады, и все-таки это не стало буднями. И никогда не станет.

Садоводы перекапывали землю в междурядьях. Степан Прокофьевич подошел к ним и сказал:

— Что же вы сегодня молчком?

— Можно грянуть, — отозвалась Анисья.

Она училась садоводству на Опытной станции у Анны Васильевны и переняла от нее вместе с наукой и другие хорошие обычаи: строгий учет, ласковое обращение, песни. Тут она сняла пиджачок, пеструю клетчатую косынку, ненадолго задумалась, потом глубоко вздохнула, повела взглядом на цветущий сад и, вонзая лопату в землю, пропела сильным грудным голосом:

Уродила меня матушка счастливой.

Наградила красотой она меня.

Затем грянула вся бригада:

Посмотри кругом какое диво —

Наша родина — советская земля!

9

Разъездной почтальон Оландай Инкижеков делал свой очередной круг. Под седлом был умный Алтын-Сарат — золотисто-саврасый конь, который не нуждался в управлении. Он возил Оландая уже три года все по одному пути и теперь мог повторить его с закрытыми глазами. У седла наперемет висели две большие, туго набитые кожаные сумы.

Свободный от деловых забот до следующего населенного пункта, Оландай раздумывал о всякой всячине. Почтовые сумы раз от разу становятся тяжелей. Три года назад вся почта входила легко в одну, и та висела, как выдоенное коровье вымя, а теперь и в две хоть утаптывай их ногами.

Каждый день объявляются новые люди: гидротехники, археологи, агрономы, лесоводы. Вообще, будто все сговорились задать побольше хлопот ему, Оландаю: выписывают газеты, журналы, книги, отправляют и получают письма. Вот сегодня только на конный завод целая сума почты: Домне Борисовне — три бандероли, Иртэн — две, Аннычах — полдесятка писем из самых разных мест.

Верно ли сделал он, что поступил в почтальоны? С этим делом вполне может управиться старик либо инвалид. А такой сильный и грамотный человек, как Оландай, мог бы стать трактористом, комбайнером, а подучившись еще, — зоотехником, инженером, кем угодно.

Оландай перебрал в памяти своих ровесников, товарищей, знакомых. Туров и Миша Коков печатают в газетах статью за статьей о замене постоянных оросителей временными, скоро будет полный переворот в поливном деле. Аннычах выращивает невиданные в Хакассии леса: дубы, липы, клены. Все придумывают что-нибудь, все поднимаются. И только он так и остается почтальоном.

Конечно, почтальон тоже необходимый человек. Но Оландаю хотелось большего, чем только развозить книги, газеты, письма, где рассказывается о всяких замечательных делах, ему хотелось самому открыть, сделать что-нибудь замечательное. Он давно раздумывал над этим, но пока не находил ничего такого, чем мог бы осчастливить и людей и себя. Ведь даже при самом хорошем известии, которое привозит почтальон, сам он только свидетель. Вот если бы все газеты и письма наполнить добрыми вестями!

Оландай приподнялся на стременах и начал оглядывать холмы, курганы. Где-то здесь Аспат Конгаров делал раскопки. Для него была почта. Вдалеке, среди однообразно зеленого степного простора, показалось белое пятнышко, почтальон решил, что это палатка археолога, и свернул туда.

В палатке, кроме Конгарова, была бригада рабочих. В тот момент, когда приехал почтальон, все обедали. Конгаров пригласил пообедать и Оландая. Почтальон развьючил коня, отвел в ближайшую впадинку с сочной травой: пусть тоже подкормится, отдохнет, — подсел к археологу.

Они любили побеседовать. Постоянно разъезжающий почтальон знал много такого, что не попадало ни в газеты, ни в книги, а Конгаров — такого, что находилось в недоступных для почтальона библиотеках и музеях.

— Как жизнь? — спросил археолог.

Оландай рассказал последние новости. Долиной Енисея недавно промчался ураган и поднял такую пыль, что среди дня стало, как в сумерки, сорвал много крыш, поломал деревья, покалечил птиц, захваченных в полете. Оландая и Алтын-Сарата он сбил с дороги, хотя они проезжали по ней до этого раз триста. Проклятая пыль пробралась даже в закрытые сумы, в запечатанные письма.

— Откуда берется столько пыли? Пашня кое-где, а пылит день и ночь, зимой и летом. И куда летит она? — спросил почтальон.

В ответ ему Конгаров долго рассказывал, что, кроме пашен, идет все время распыление гор, холмов… Иногда пыль улетает за тысячи километров, иногда оседает поблизости… Во многих местах пылью погребены целые города… Сейчас Конгаров раскапывает именно такие, погребенные пылью, развалины древнего дома.

После обеда он показал Оландаю раскопки: фундамент дома, остатки каменных стен, черепицу, из которой была сделана крыша, осколки гончарной посуды.

От Конгарова почтальон уехал с новыми думами. Их было столько, что захватило дух.

…Пыль-пыль… Плодородие хакасской земли. Тысячи лет трудится ветер, перемолол, перенес и спрятал где-то целые горы. Хакасская пыль не всегда улетает далеко и безвозвратно. Вот она похоронила древние развалины. Может быть, среди холмов, курганов, увалов и других земных возвышений немало таких, которые насыпала, надстроила, прикрыла, затрусила пыль тысячелетий. Оландай найдет эти склады плодородия. Их вывезут на поля. И зашумит в Хакассии невиданная пшеница.

— Ну, Алтын-Сарат, не сердись! Когда такое дело, не приходится жалеть ног, — почтальон пришпорил коня и повернул с дороги вдоль гряды холмов, где зарождались вихри; поймав один взглядом, он неотступно следил за ним, пока вихрь не уходил из виду.

Вихри двигались через котловину от одной гряды холмов к другой, некоторые вдруг на полдороге рассыпались почему-то в прах, но большинство благополучно перебегало котловину. Второй холмистый край ее окутывала сплошная пыльная туча. Что происходит там с вихрями, издалека было не видно, и Оландай повернул туда. Это удлиняло его почтовый круг, но добрый конь легко покроет два-три десятка лишних километров.

Вот когда Оландай оценил удобства своей должности: навещай только по графику все населенные пункты своего участка, и больше с тебя ничего не спросят. Ехать можешь любой дорогой и без дороги, думать о чем угодно. А если хочешь гоняться за ветром — нет лучшей должности, как разъездной почтальон.

Недели через две в Главном стане заметили, что Оландай, привозивший почту два раза в неделю, едет почему-то вне расписания. Это бывало только в экстренных случаях, и всем стало тревожно: неужели опять началась война или надвигается степной пожар?

Алтын-Сарат мчался такими быстрыми прыжками, как убегают от огня, его длинный хвост летел за ним вровень со спиной, тяжелые почтовые сумы порхали, как крылья птицы.

— Иртэн, Тохпан, Аннычах! — закричал Оландай издали. — Я нашел, нашел… Я поймал нашу пыль.

Трудная работа — гоняться за вихрями. Но Оландай подметил, что ветер — не шальной бродяга и хулиган, а имеет постоянные дороги и повадки, и твердо решил открыть их. Погоня за вихрями закончилась полной победой почтальона — вихри сами привели его к складам пыли. В котловине Карасук он нашел вереницу увалов из мелкозема — неисчерпаемый запас плодородия.

И снова Оландай, теперь самый знаменитый в Хакассии почтальон, делал свой круг. На этот раз его мысли были заняты табунщиком Миденеком. Миденеку — большой пакет от редакции районной газеты. Интересно, как узнали там о неграмотном человеке, что пишут ему?

На склоне холма показался табун кобылиц с жеребятами-сосунками. Приглядевшись к табунщику, который, в свою очередь, разглядывал почтальона, Оландай узнал Миденека.

— Тебе письмо.

— Письмо? — удивился табунщик. Это был древний одинокий человек, никогда не отправлявший и не получавший писем. Он озадаченно повертел пакет, затем спросил, что делать с ним.

— Распечатай и читай.

— Не умею. Помоги, друг!

В пакете был номер газеты с большой статьей: «Знатный табунщик Миденек».

Оба всадника спешились и легли во впадинку, чтобы ветер не трепал газету. Оландай читал, Миденек, подперев голову руками, слушал и наблюдал за табуном.

В статье была описана вся жизнь табунщика. Сын батрака и сам тридцать лет батрачил на бая. Полвека не знал он другого жилья, кроме шалаша, сложенного из дерна, за тридцать лет батрачества ни одного дня отдыха. Когда из Хакассии выгнали баев, Миденеку было сорок лет. Невелики эти годы. Но батрацкая жизнь сделала его инвалидом — жестокий ревматизм скрючил ноги и руки. Советская власть спасла Миденека от гибели. С той поры, вот уже больше двадцати лет, он работает без урона. Жеребят, гуляющих в его табуне, можно уверенно считать надежным вкладом в хозяйство. Правительство наградило табунщика орденом Трудового Красного Знамени.

Миденек снял лохматую баранью шапку и спрятал в нее лицо, плечи его вздрогнули, жилы на шее вздулись.

Оландай догадался, что старик перемогает слезы, а слезы — сокровенное дело человека, — и почтальон отошел к своему коню.

Услыхав переступ конских ног, Миденек открыл лицо, встал и горячо поблагодарил Оландая:

— Спасибо за добрую весть!

На буром лице, в глубоких складках и морщинах, которыми, казалось, записана вся история Хакасской земли — тяжкий ход ледников, налеты то морозных, то знойных ураганов, тысячелетний подневольный труд, — еще лежала боль незабытых унижений батрацкой жизни и боль воспоминаний о безвременно погибших жене и детях, но от глаз шло и все шире разливалось радостное сияние.

Почтальон уезжал дальше. Миденек, поднявшись на курган, махал вслед ему шапкой и кричал:

— Спасибо за добрую весть! Пусть всегда будет легок твой путь, конь быстр, сумки полны счастья!

Москва-Хакассия

1940–1949 гг.

Заметки

1

Небольшие барки. (Примечания автора).

2

Ландурами называют на Енисейском севере понурых вислоухих оленей.

3

Переезд, переход.

4

Палки, которыми погоняют оленей.

5

Остяцкий бог.

6

В данном случае дневных переходов.

7

Маленькие бубенчики на конской сбруе.

8

Куртияк — хозяйка табуна.

9

Богарные земли (богара) — неполивные земли.

10

Раскольный баз — скотный некрытый двор (в данном случае для коней), состоящий из нескольких отделений, различных по размеру: самое большое вмещает целый табун, следующее — коней десять, затем — еще меньше и, наконец, последнее, так называемый станок, — только одного коня.

11

Дикий напуск — самый первобытный способ полива, когда воду льют без учета, при нем высокие места остаются сухими, а низкие заливаются слишком, и хлеб вымокает, иногда получаются вредные малярийные болотца.

12

Тебеневка — зимняя пастьба, при которой кони добывают корм из-под снега.

13

Залога — перерыв, перекур.

14

Укрючный — конь, на котором ездит табунщик.

15

Площадь, которую способен оросить какой-либо источник.

Content

Алексей Кожевников
Собрание сочинений в 4 томах
Том 2

БРАТ ОКЕАНА (роман)

Часть первая

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

Часть вторая

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

Часть третья

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

ЖИВАЯ ВОДА (Роман)

Часть первая В степях Кыс-Тас

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Часть вторая Поворот руля

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

Часть третья У Белого озера

1

2

3

4

5

6

7

8

Часть четвертая Зеленый щит

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Заметки