Теннесси Уильямс

Говори со мной, как струится дождь за окном, и дай мне услышать тебя…

Пьеса в одном действии

Talk to Me Like the Rain and Let Me Listen… (1953)

Перевод с английского Галины Коваленко

Действующие лица:

Мужчина

Женщина

Детский голосок (за сценой)

Манхэттен. Меблированная комната на Западном конце 8 авеню. На раскладной кровати в измятом нижнем белье лежит Мужчина, изо всех сил стараясь справиться с тяжелым похмельем: он стонет, кряхтит, вздыхает. У единственного в комнате окна на стуле сидит Женщина. Ее силуэт смутно вырисовывается на фоне неба, обложенного тяжелыми предгрозовыми тучами — вот-вот начнется дождь. В ее руках стакан воды, из которого она отпивает мелкими судорожными глотками — точь-в-точь птица. У обоих молодые потерянные лица. Чем-то они напоминают изголодавшихся детей. В том, как они говорят друг с другом, ощущается своего рода учтивость, какая-то нежность с несколько формальным оттенком, подобная той, что возникает у двух одиноких детей, которые хотели бы подружиться. Видно, что они давно живут вместе. То, что сейчас происходит, происходило уже много раз. Эти постоянно повторяющиеся сцены, полные одновременно упреков и раскаяния, уже давно их вымотали и настолько опустошили, что осталось лишь чувство безнадежной уверенности в том, что это будет продолжаться вечно.

Мужчина (охрипшим голосом). Который час? (Женщина бормочет что-то невнятное). Что ты сказала, дорогая?

Женщина. Воскресенье.

Мужчина. Я знаю, что воскресенье. Ты никогда не заводишь часы.

Женщина вытягивает из широкого рукава кимоно розового искусственного шелка тонкую обнаженную руку со стаканом, и под его тяжестью, кажется, рука становится еще тоньше. Мужчина серьезно, с нежностью наблюдает, как она пьет. Звучит тихая музыка; мелодия возникает нерешительно, фраза повторяется несколько раз, как будто кто-то в соседней комнате разучивает песню под аккомпанемент мандолины. Это «Эстрелита». Начинается дождь, который идет на протяжении всей пьесы. Слышно, как по крыше ходят голуби, и детский голосок поет:

Дождик, дождик, перестань,

Я поеду в Берестань!

Песенка насмешливо подхватывается другим голоском, передразнивающим первый.

Мужчина (решительно). Интересно, получал ли я пособие по безработице? (Женщина склоняется под тяжелым стаканом. Она ставит его с негромким стуком на подоконник, сама пугаясь стука. Беззвучно смеется. Мужчина безнадежным голосом продолжает). Надеюсь, что я еще не получал пособия. Где мои брюки? Посмотри в кармане, есть ли там чек?

Женщина. Ты вернулся, когда меня не было, я повсюду тебя искала. Ты забрал чек и оставил на кровати записку, из которой я ничего не могла понять.

Мужчина. Ничего?

Женщина. Только номер телефона. Я позвонила по этому номеру, но стоял такой шум, что я ничего не разобрала.

Мужчина. Шум? Здесь?

Женщина. Нет, — там.

Мужчина. Где там?

Женщина. Не знаю. Кто-то ко мне присоединился, потом повесил трубку, раздались короткие гудки — занято…

Мужчина. Я проснулся в ванне среди тающего льда и пива. Я посинел от холода и задыхался. Я находился где-то у реки, но не знаю, был это Гудзон или Ист-ривер. В этом городе люди ужасно злые, особенно если человек не в себе. У меня все болело, как будто я летел с лестницы. Причем не споткнулся и упал, а словно мне дали пинка под зад. Один раз меня всего обрили. В другой раз запихали в мусорный бак прямо на аллее, и я был весь в синяках и кровоподтеках. Когда ты не в себе, люди норовят быть особенно жестокими. Я проснулся совершенно голым в ванне, наполненной тающим льдом. Я кое-как вылез и попал в комнату. В этот момент из квартиры кто-то вышел. Я услышал, как хлопнула дверь лифта. Когда мне удалось выйти, я очутился в коридоре какого-то отеля. Пришлось снова вернуться в комнату. Одновременно были включены телевизор и проигрыватель. Комната была заставлена сервировочными столиками на колесиках. Чего только на них не было: ветчина, индюшатина, трехэтажные сэндвичи и прочая закусь, а уж бутылок-то, бутылок сколько было! Ликеры всех сортов, некоторые бутылки были даже не открыты! Там были и ведерки со льдом… Кто-то закрыл дверь, когда я вошел (Женщина отпивает воду). Я услышал, как хлопнула дверь лифта… (Женщина ставит стакан). По полу была разбросана одежда… (Женщина смотрит на полет голубей за окном) кругом валялись бюстгалтеры, трусики, рубашки, галстуки … и прочее.

Женщина (невыразительно). Одежда?

Мужчина. Да. Чего там только не было! И разбитый стакан! А мебель вся была перевернута, как будто здесь была драка или свалка, словом, набег…

Женщина. Ох.

Мужчина. Помню, я взял трубку и спросил, что это за отель, но не могу вспомнить, ответили мне или нет. Дай мне воды.

Оба поднимаются и встречаются посредине комнаты. Передача стакана происходит чрезвычайно серьезно. Он полощет рот, смотря на нее, потом идет к окну, чтобы выплюнуть. Возвращается, отдает ей стакан. Она делает глубокий глоток. Он нежно проводит пальцем по ее шее.

Мужчина. Вот я пропел литанию своих скорбей! (Пауза. Слышна мандолина). А ты мне расскажешь? Расскажи, что было с тобой за это время… (Гладит ее по лицу, нежно касается лба, глаз. Она закрывает глаза и поднимает руку, как будто хочет коснуться его. Он берет ее руку, гладит, подносит к губам. Когда он отпускает ее пальцы, она подносит их к своим губам. Потом касается его тощей, гладкой, как у ребенка, груди и подносит свои пальцы к его губам. Он гладит ее грудь, проникает в отверстие кимоно, и мандолина вторит его действиям, рождая у него уверенность. Она поворачивается к нему, склоняется, он ласково гладит ее, говоря.) Сколько времени мы живем с тобой как чужие под одной крышей. Давай найдем вновь друг друга, и тогда мы, может быть, не погибнем. Говори со мной! Я потерялся… Я все время думал о тебе, но не мог позвонить, любимая. Мои помыслы только о тебе, но я не мог позвонить. Что бы я тебе сказал, если бы я позвонил? Я не мог сказать, что я затерялся… Что я болтался как замызганная почтовая открытка среди людей… Я потерялся в этом городе…

Женщина. Я в рот крошки не взяла с тех пор, как ты ушел… Пила только воду! (Она говорит почти весело, смеясь в подтверждении сказанного. Мужчина крепко прижимает ее к себе, сотрясаясь от рыданий). У меня во рту не было ни крошки, только растворимый кофе, потом он кончился, и вода. (Она нервно смеется).

Мужчина. Ты можешь поговорить со мной, дорогая? Сейчас поговорить?

Женщина. Да!

Мужчина. Говори со мной, как струится дождь за окном, и я буду слушать тебя, как слушают струи дождя… Я буду слушать… (Он падает ничком на кровать, иногда постукивает костяшками пальцев по полу. Играет мандолина). Сколько же прошло с тех пор… как мы не говорили по душам! Говори, как струится дождь, и я буду лежать и слушать.

Женщина. Я…

Мужчина. Мне это необходимо, я хочу все знать, говори со мной, как струится дождь за окном, а я буду лежать и слушать, лежать здесь и…

Женщина. Я хочу уйти.

Мужчина. Что?

Женщина. Я хочу уйти!

Мужчина. Что?

Женщина. Хочу уйти одна. (Она поворачивается к окну). … Я остановлюсь в маленьком отеле на побережье под чужим именем.

Мужчина. Под каким?

Женщина. Анна… Джонс… Горничная, маленькая старушка, будет рассказывать мне о своем внуке… Пока она будет стелить мне постель, я буду сидеть на стуле, свесив руки, и слушать… ее голос будет мирно журчать… Она расскажет, что ее внук ел за ужином! … Кашу и взбитый крем… (Женщина садится у окна и мелкими глотками пьет воду)… В комнате будет темновато, прохладно, и будет слышно только журчанье…

Мужчина. Дождя?

Женщина. Да. Дождя.

Мужчина. И?..

Женщина. Все тревоги… отойдут!

Мужчина. Да…

Женщина. Старушка скажет: «Ваша постель готова, мисс». И я отвечу: «Благодарю вас», — и дам ей доллар. Она закроет за собой дверь. И я снова останусь одна. Большие окна с голубыми ставнями, которые будут закрыты… настанет сезон дождей… Все время дожди… дожди… дожди… И моя жизнь потечет подстать этой комнате, где будут царить покой и прохлада… и слышно будет журчанье…

Мужчина. …дождя.

Женщина. Каждую неделю я буду получать чек по почте и рассчитываться. Старушка будет обменивать чек на деньги, приносить книги из библиотеки и ходить в прачечную… У меня всегда будет все чистое!.. Я буду одеваться только во все белое. И хотя у меня не Бог весть какое здоровье, мне достанет сил, чтобы совершать прогулки по эспланаде… вдоль побережья без особых усилий… Вечерами я буду прогуливаться вдоль побережья. У меня будет любимое место для отдыха недалеко от маленького павильона, где будет играть оркестр что-нибудь из Виктора Херберта, пока не стемнеет… У меня будет просторная комната со ставнями на окнах. Наступит сезон дождей, и будут идти дожди, дожди. После моей изнурительной жизни в городе меня больше ничего не будет тревожить, и я буду слушать только дождь. Меня уже ничто не сможет взволновать, в глазах моих никогда больше не появится блеск… У меня не будет друзей, не будет даже знакомых. Когда приблизится время сна, я медленно вернусь в отель. Клерк скажет мне: «Добрый вечер, мисс Джонс». В ответ я улыбнусь и возьму ключ. Я больше никогда не буду читать газет и слушать радио; я не буду знать, что происходит в мире. Я потеряю чувство времени… Однажды я посмотрю на себя в зеркало и увижу, что начала седеть, и пойму, что я прожила в этом маленьком отеле под чужим именем, без друзей и знакомых… безо всех… совсем одна… двадцать пять лет. Меня это удивит слегка, но совсем не огорчит. Я пойму, как легко и быстро промчалось это время. Однажды я пойду в кино и сяду в последний ряд, и в темноте неподвижно сидящие фигуры не обратят на меня внимания. Они будут смотреть на экран. На выдуманных людей. Людей, которых сочинил автор. Я буду читать длинные романы, толстые книги и журналы. Писателей, которые давно умерли. И они будут мне ближе, чем люди, которых я знала раньше, прежде, чем я ушла из мира. Это будет сладостная, мирная дружба с умершими поэтами, потому что мне не нужно будет общаться с ними или отвечать на их вопросы. Они будут говорить со мной и не ждать, чтобы я отвечала. И я буду засыпать, слушая их голоса, поверяющие мне тайны. Я буду засыпать с книгой под дождь. Я буду просыпаться, слушать дождь и снова засыпать. Будет сезон дождей и все время дожди, дожди, дожди… Наступит день, когда закрыв книгу или вернувшись после фильма домой в одиннадцать вечера, я посмотрю в зеркало и увижу, что стала совсем седой. (Она встает, ходит по комнате, продолжая говорить). Я начну мыться и, коснувшись тела, вдруг пойму, как я стала худа, как удивительно легка. Боже мой, я стану почти прозрачной. Почти бестелесной. И тогда я окончательно пойму, что я прожила в этом маленьком отеле… ни с кем не общаясь, без тревог, без обязанностей… почти пятьдесят лет. Полвека. Практически целую жизнь. Я забыла имена всех, кого когда-то знала прежде, чем поселилась здесь, я забыла, что значит ждать кого-то, кто… возможно, и не придет… Посмотрев на себя в зеркало, я вспомню, что настало время первой прогулки в одиночестве по эспланаде, и ветер, ужасный ветер будет сбивать меня с ног, чистый, свежий, сильный ветер, дующий с другого конца света, такого далекого, что оно за пределами всякого пространства… (Она садится вновь у окна)… Я буду гулять по эспланаде… гулять одна и таять, становясь все прозрачней и прозрачней.

Мужчина. Бэби, иди в постель.

Женщина. Все прозрачней и прозрачней и прозрачней! (Он подходит к ней, насильно поднимает ее со стула). И у меня совсем исчезнет тело, и ветер подхватит меня своими прохладными крыльями и навсегда унесет из этого мира.

Мужчина. (прижимаясь губами к ее горлу). Иди в постель!

Женщина. Я хочу уйти, я хочу уйти! (Он отпускает ее, она идет на середину комнаты, не в силах справиться с рыданиями. Садится на постель. Он тяжело вздыхает и высовывается из окна. Сверкает молния, озаряя его, дождь становится сильнее. Женщина дрожит, скрещивает на груди руки, тяжело дыша. Молния опять сверкает, истошно завывает ветер. Он остается в той же позе. Наконец, она нежно говорит ему.) Иди в постель, бэби.

Он оборачивается к ней с потерянным видом, как…

Занавес

Content

Теннесси Уильямс
Говори со мной, как струится дождь за окном, и дай мне услышать тебя…