Ольга Тарасевич

Магическое кольцо Каина

© Тарасевич О. И., 2014

© ООО «Издательство «Эксмо», 2014

* * *

Все события и персонажи вымышлены автором. Все совпадения случайны и непреднамеренны.

Пролог

За 5 лет до описываемых современных событий

Ты похож на Иисуса Христа, Джонни Грин. У тебя карие глаза, каштановые волосы до плеч и такая улыбка, как будто бы ты готов обнять целый мир. Вот только меня обнимать не надо, сукин ты сын и мерзкий ублюдок. Я тебя ненавижу. В принципе в моей жизни сейчас осталось только одно – ненависть к тебе.

Мистеру Грину, впрочем, от этой ненависти не холодно и не горячо. Я прав? Конечно, прав; где ты и где я?! Кто ты и кто я?! Ты плевать хотел на таких мелких сошек вроде меня, они просто находятся за пределами твоей вселенной. Прибыли твоей компании исчисляются миллионами. Твоя улыбка не сходит с обложек глянцевых журналов. Тебя хотят все женщины мира, и ты – кумир всех подростков. На твоих комфортных, разбросанных по самым лакомым кусочкам мира виллах есть все условия для персонального рая. Ты, правда, раю предпочитаешь офис. Поэтому сегодня каждый владеет ноутбуком, планшетом или мобильником с зелененьким листочком – логотипом твоей компании. А если не владеет – продукция твоей конторы не из дешевых, но она того стоит, – то страстно жаждет владеть и копит бабки для того, чтобы зайти в грин-шоп и купить заветный девайс.

Ты действительно гений. Не признавать это глупо. Весь мир у тебя в кармане – и ты изменил этот мир, ты сделал его таким, какой он есть.

И все-таки я не могу согласиться, что твой успех – заслуженный. Ты, наверное, даже не подозреваешь, насколько тебе повезло, – ты родился в Штатах. Это вроде бы такая мелочь, которая на самом деле определила все.

Ты мог просто позволить себе паять свой первый ноут. Тебя не посылали подыхать в Чечню, ты не лечил простреленную ногу, ты не подсаживался на серьезную наркоту, потому что иначе перенести боль было невозможно (твоя марихуана, невинный наркотический петтинг, разумеется, не в счет).

Ты просто тупо родился в Штатах. Поэтому теперь где ты и где я?..

Но если ты думаешь, что на веки вечные обосновался в своем сияющем небоскребе и будешь там разрабатывать новые модели классных ноутов, – ты заблуждаешься.

Когда я совершенно отчетливо понял, что не смогу догнать тебя, – я решил тебя остановить. У меня нет другого выхода. Я могу только уничтожить тебя. Это единственный способ освободиться от сжигающей меня ненависти…

Глава 1

Около 4200 лет до н. э, возможно,

Эйденская долина, Каин

Жизнь Каина трудна и безрадостна. Он просыпается рано утром и до позднего вечера работает, не разгибая спины. Забот хватает: то надо полить пшеницу и кукурузу, то подвязать или обрезать виноград. А ведь есть еще и сад, и довольно большой участок прямо за домом, засаженный овощами.

Каину кажется, что брат его, Авель, устроился в плане работы куда лучше. Он пасет овец. Выгоняет утром отару на луг – да и дремлет себе в тени смоковницы. «Каин, ты старший сын. Негоже тебе думать о том, как отобрать работу младшего», – разозлился отец, когда Каин предложил ему перераспределить обязанности. Мать промолчала, но при этом посмотрела на Авеля с такой нежностью и обожанием, что у Каина защемило сердце. На Каина Ева никогда так не смотрела. Авель, как всегда, улыбнулся в своей идиотской манере: «Каин, но мне совсем не сложно будет помочь тебе набрать воды для полива или выполоть сорняки». Скрипнув зубами, он отказался от его помощи. Брат всегда неимоверно раздражал Каина. Он действительно хотел получить более легкую работу. Но трудиться с братом бок о бок и лишний раз видеть его кроткую улыбающуюся физиономию – уж увольте.

Вечерами после ужина семья собирается вместе. Мать и сестры шьют, отец обжигает в печи глиняные кувшины. Каин с Авелем мастерят или чинят то скамьи, то полки, то какие-то другие вещи, нужные для хозяйства.

Разговоры всегда одни и те же, и они Каина раздражают.

– Да, Ева, если бы ты не предложила вкусить мне яблоко с древа познания – наша жизнь могла бы быть совершенно иной. Помнишь ли ты, как чудесно мы жили в Эдемском саду? Там всегда было тепло и всего было вдостоль – и еды, и питья. Нам с детьми в тех условиях жилось бы намного легче.

Мать пожимает плечами:

– Но в том саду не было бы детей наших. И мы не стали бы близки.

– И это продолжалось бы вечность?

– Адам, я не знаю, – в голосе матери слышна растерянность. – Я сожалею о том, что ела от того яблока и тебе дала есть. Змей вроде бы говорил все правильно и верно – что смогу я сама стать, как Бог, что смогу различать добро и зло. До того, как появился Змей, я томилась от скуки. После же того, как он предложил мне, ты спал, и посоветоваться мне было не с кем. А потом… Потом, когда я поела того яблока, я вдруг почувствовала, что становлюсь другой. Я перепугалась.

– И ты захотела, чтобы я тоже стал другим. Но хочу ли я того – этим ты не заботилась!

Мать вздыхает:

– Да, Адам. Я тебя обманула. Я ослушалась Бога и схитрила, сделала так, чтобы и ты ослушался. Наша жизнь стала сложной. В Эдемском саду не было холода и болезней – а тут мы прочувствовали, как тяжелы могут быть страдания. Но ты еще не понимаешь, насколько больно может быть. Бог сказал, что за грех свой женщины рожать будут в муках. Хорошо, что ты не знаешь, какие это муки. Внутри все разрывается, кажется, с ума сойти можно. И все-таки я… не знаю… я жалею и не жалею о том яблоке. Муки родов быстро забываются. Я так счастлива, когда смотрю на детей наших…

Отец кивает:

– И я счастлив. Прежнюю жизнь нам не вернуть. Но в этой, нынешней, тоже есть много радости. Я простил тебя за твой обман. Не могу на тебя долго сердиться.

Сестры пристают к родителям с вопросами. Авель улыбается своим мыслям. Каин же думает о том, что коли выпал бы ему удел находиться в тепле и сытости и при этом не работать тяжело с утра до ночи – то уж он бы такую возможность не упустил и, конечно же, не стал бы есть никаких дурацких запретных яблок.

После того как вызрел хлеб, отец напомнил Каину и Авелю:

– Близится время, когда надо принести жертву Господу Богу нашему. Обычно делали это мы с матерью, потом вы нам помогали. Сейчас мы научили вас всему, что знаем сами. И в этот раз вы уже принесете жертву Богу без нашей помощи.

Каин пожал плечами. Ничего сложного в этом жертвоприношении нет. Надо положить дары на жертвенник (перед домом давно уже лежат большие плоские камни, которые специально прикатил отец), помолиться. Потом на дары спускается огонь небесный – знак того, что Господь принял жертву.

Авель улыбнулся:

– Отец, какое же это счастье – благодарить Господа за то, что Он так добр к нам.

Дары для жертвенника Каин собрал быстро. Наполнил плошку крупным золотистым зерном, собрал самого спелого винограда и других плодов, обильно вызревших в саду.

Авель тоже времени даром не терял – заколол, наверное, жирнейшего барана в своем стаде. Также заколол он коз и ягнят.

«Ну и зачем Богу такая грудища мяса?» – подумал Каин, но вслух ничего не сказал.

Авель, опустившись на колени перед жертвенником, уже исступленно молился.

Каин тоже стал на колени, начал читать молитву.

Не успел Каин проговорить текст – как полыхнуло жаром. Каин даже отшатнулся: огонь, спустившийся на жертвенник Авеля, был очень сильным.

Потом Авель благодарил Бога за то, что тот призрел дары его.

Каин закончил молиться. Но никакого огня на его жертвенник почему-то не снизошло.

Каин читал молитвы до ночи. Продрог, мучительно ныли колени. Авель помогал ему, потом ушел в дом и, должно быть, позвал всю семью. Краем глаза видел Каин сестер и родителей – они тоже молились в некотором отдалении.

Хлеб и плоды лежали себе целехонькими на его жертвеннике.

– Ничего, Господь принял жертву Авеля за всю нашу семью, – утешала его за ужином мама.

– А может, мы проснемся, а твоих даров нет, – вторил отец.

Но и утром жертвенник был по-прежнему полон…

– Иди работать, – распорядился Адам, сочувственно глядя на сына. – Это отвлечет тебя от грустных мыслей.

И он ушел в поле. Правда, никакого облегчения монотонный труд не приносил. В груди давила страшная тяжесть, а еще отчего-то сильно хотелось плакать.

Каин убирал на поле солому, когда вдруг появился Авель.

– Я уже управился и помогу тебе!

Вид его улыбающегося лица Каина взбесил.

Надо же, какой добрый! Ему помогает, Богу молится правильно! И все-то у него легко, все радостно!

А вот интересно. Коли возьмет он острый нож и перережет Авелю горло – как тот перерезал недавно барану для жертвенника, – поможет ли ему его Господь? Или же брат будет таким же мертвым, как те козы и ягнята? Адам с Евой говорили, что человек – не как животное, он бессмертен.

Вот и проверим…

Каин снял с пояса нож, осторожно потрогал пальцем лезвие. Было оно острым, затупиться не успело – ведь недавно он хорошо наточил его.

Бесшумно подкравшись к наклонившемуся брату, он одной рукой схватил его за плечо, а другой чиркнул по шее. Авель упал лицом вниз, потом перевернулся, схватился руками за окровавленное горло. В его голубых глазах мелькнуло изумление. А потом они закрылись.

Авель был мертв! Ну точно заколотый ягненок – лежал без движения, и грудь его не вздымалась от дыхания…

Каин и сам не понял, отчего захотелось ему сорвать кольцо с крупным зеленым камнем, которое Авель всегда носил на правой руке.

Он надел его на свой палец и едва не закричал. Казалось, золото расплавилось и жжет кожу яростным огнем. Постанывая от боли, Каин попытался стащить кольцо – но оно не снималось, словно бы вплавилось в руку.

– Каин, где же брат твой, Авель?

Каин обернулся по сторонам, пытаясь понять, откуда раздается громкий голос. Но вокруг никого не было.

Понимая, с кем разговаривает, он с деланой беспечностью пробормотал:

– Разве я сторож брату моему?

Но голос не умолкал:

– Что ты сделал? Голос крови брата твоего вопиет мне от земли. И ныне проклят ты от земли, которая отверзла уста свои принять кровь брата твоего от руки твоей. Когда ты будешь возделывать землю, она не станет более давать силы своей для тебя; ты будешь изгнанником и скитальцем на земле[1].

У Каина невольно вырвалось:

– Наказание мое больше, нежели снести можно. Вот, Ты теперь сгоняешь меня с лица земли, и от лица Твоего я скроюсь, и буду изгнанником и скитальцем на земле; и всякий, кто встретится со мною, убьет меня[2].

– За то всякому, кто убьет Каина, отмстится всемеро[3].

Эти слова были последними, что Каин услышал от Него.

Когда он вернулся домой, вся семья уже знала о произошедшем. Господь оказался неимоверно болтлив. Мать рыдала, отец, как следует размахнувшись, ударил Каина по лицу.

Он забрал Аду, сестру и будущую жену свою, и ушел из родительского дома куда глаза глядят.

* * *

– Я пою в Дубае в ночном клубе. Получаю две тысячи долларов, и мне при этом не надо платить за еду и жилье. Мы живем в отеле, а едим в клубе. Мне очень нравится, что зимы нет. Хотя во всем есть и минусы. Там везде кондишены, кожа сохнет и стареет…

На месте этой девчушки, сидящей на соседнем кресле комфортабельного «Боинга», я бы переживала о другом. Все ее органы – наверное, вследствие какой-то механической травмы или неудачного падения – смещены ближе к низу брюшной полости. Это нарушает кровообращение, сдавливает сосуды, и, похоже, стопроцентно хорошего самочувствия эта девочка не имеет никогда. А еще мне очень не нравится темное пятно в ее левом легком[4].

Впрочем, я уже давно избавилась от привычки озвучивать людям их диагнозы. Своими словами я наносила тот же вред, что и официальная медицина, снимающая симптоматику, но не устраняющая причину заболевания. Болезнь возникает, когда у человека что-то нарушено во взаимоотношениях с миром, когда он не испытывает внутренней гармонии. И боль – это стимул к правильным изменениям, к тяжелому пути, по которому должен идти человек, желающий обрести здоровье. Хотя, конечно, у официальных медиков не отнять одного очень важного достоинства – они умеют проводить реанимационные мероприятия и давать тем самым пациентам время для осмысления проблемы.

Мне и самой есть за что благодарить врачей. Не так давно мне пришлось обращаться за помощью к наркологу[5]. В какой-то момент мне даже казалось, что я не справлюсь, что возврата к нормальной жизни без инъекций хотя бы метадона никогда не будет. Но я очень хотела жить, не разрушая ни свое тело, ни личность. И я справилась с этой зависимостью…

Я рассеянно слушаю воркующую певицу, иногда выдаю ожидаемые от меня реплики – но мысли упрямо возвращаются в Москву.

Три недели назад мне позвонил мой любовник Денис Муратов[6], и от его голоса мир, как всегда, сначала застыл, а потом разлетелся на сотни мельчайших переливающихся осколков.

Меня убивали наши отношения. Я – человек прямой и стараюсь относиться к людям так, как хотела бы, чтобы они относились ко мне. Когда я смотрела в любящие глаза мужа, мне казалось, что нет женщины грязнее, циничнее и отвратительнее.

Но я ничего не могла поделать с этой неконтролируемой зависимостью от губ Дениса, его запаха и нежных рук. Понимала, что мы мучаем друг друга; что я старше, а значит, должна быть умнее и отпустить мальчика в счастливую светлую жизнь. Однако наша страсть напоминала стихию, ураган. Мы оба ничего не могли с этим поделать.

Денис предложил встретиться в кафе, и это меня обрадовало. По крайней мере, в публичных местах мне хватало сил не впиваться в его губы, а ему – не сдирать с меня одежду. Хотя, конечно, для меня просто присутствие рядом этого мальчика превращалось в лихорадку, разрывало мысли и в принципе разносило всю личность вдребезги.

– Это тебе, – он положил на столик красивую черную шкатулку.

Я ахнула:

– С ума сошел!

Шкатулка была довольно большой, и у меня промелькнуло в голове, что там, наверное, должно быть какое-то ювелирное украшение вроде колье. Но на черном шелке оказался прямоугольный флакон парфюма.

«Sweet redemption by Kilian the end», – прочитала я гравировку на серебристой пластинке.

Сладкое искупление, конец? Или как еще переводится redemption? Избавление, освобождение, спасение?

Пока redemption проводил ревизию в моей памяти, где хранились когда-то довольно приличные запасы английских слов, покрытые теперь толстым слоем пыли, я достала флакон и брызнула на запястье.

У меня на глазах выступили слезы.

Аромат открывался сладким, радостным спелым виноградом, головокружительным и невероятным (правда, потом я посмотрела пирамидку и в первых нотах никакого винограда не нашла, наверное, апельсиновый цвет, переплетаясь с ванилью, превращался в запах спелой «Изабеллы»). Довольно быстро виноград стал дымиться и умирать. Все кончено: плавятся восковые медовые свечи, свежевыструганный деревянный гроб стал последним приютом, и в клубах ладана даже слышны слова поминальной молитвы. В базе парфюм опять становился легким, сладким, более свежим. Да, в волосах еще запутался ладанный след. Но приходит новый рассвет, и свежий ветер дарит ароматы росы, просыпающихся цветов, новых открытий…

– Спасибо, – сглотнув комок, сказала я, чувствуя, как парфюм буквально впитывается в кожу, становясь моим собственным запахом. – Ты пришел в очередной раз со мной попрощаться?

Денис пожал плечами:

– Попробовать-то можно. Мы с Юлей подали заявление. Свадьба через месяц.

– Это хорошо. Знаешь, сейчас я могу зареветь. Ты не пугайся, если что. Но вообще я считаю, что все правильно. Ты молодец.

Мне действительно очень нравилась его девушка. Ему нравился мой муж. Мы оба пытались вырваться из сладкой, подлой бесперспективности наших отношений. Пускай у мальчика все получится. Пускай мы оба встретим тот новый рассвет, оставляющий пахнущую виноградом болезнь в прошлом.

– И это тоже тебе, – Денис вынул из кармана куртки лотерейный билет. – Я почувствовал в нем очень крупный выигрыш. Тебе предстоит непростой период на работе. А весь свой отпуск ты, мягко говоря, не отдыхала[7]. Потом еще наркотики… Тебе надо куда-нибудь съездить.

Я мечтательно вздохнула. Зима в этом году выдалась не слишком свирепой, без больших снегопадов и выстуживающих счастье морозов. Да, в Москве сейчас очень даже неплохо. Но мир такой большой! И есть куча стран, где в феврале еще лучше, где уже светит солнце и можно загорать и купаться. Только вот кто мне разрешит понежиться на солнышке? График отпусков составлен, моя очередь во второй половине сентября.

– С отъездом проблем не будет, – прочитав мои мысли, Денис встал, махнул рукой, сделал пару шагов. Потом быстро вернулся, чтобы почти убить меня снайперским поцелуем в висок.

Без нового парфюма я бы точно разрыдалась. Но аромат нежно обнимал меня и сладко нашептывал, что скоро, очень скоро все внутри меня перестанет сжиматься болью и я смогу просто дышать, а потом и улыбаться…

На следующей неделе я выиграла почти триста тысяч рублей. Конечно, меня это здорово удивило! Я знала, что у Дениса большие способности, позволяющие порой проникать и в прошлое, и в будущее. Но то, что эту силу можно использовать так практично, для меня стало сюрпризом. Я думала купить подарки мужу, сыну, невестке и внучке, а большую часть денег передать в собачий приют, которому я помогаю.

Обожаю дворняжек, ненавижу мучающих их людей! У нас с мужем живет целая стая, три самые лучшие собачатины – Дина, Лайма и Босяк, доставляющие нам много радости.

Однако помощь приюту оказалась меньше, чем я предполагала; деньги понадобились мне самой и срочно. Денис не ошибся и с прогнозом насчет проблем на работе…

Все началось с трупа мужчины с явными признаками удавления веревкой с последующим повешением для имитации самоубийства. Случай был совершенно ясный и понятный, не вызывающий ни малейших вопросов. Я не нашла признаков прижизненного повешения. Ни осаднений и внутрикожных кровоизлияний по ходу странгуляционной борозды, ни кровоизлияний в подкожную клетчатку и мышцы шеи, ни кровотечения из носа, рта и ушей – ничего. Зато наличествовали жесткая странгуляционная борозда с четкими краями и выраженным осаднением и даже синяки на шее (похоже, жертва сопротивлялась, и в какой-то момент убийца, ослабив петлю, душил мужчину руками). К тому моменту, когда я дописала акт, пришли результаты исследований, не выявивших на ладонной поверхности рук микрочастиц петли. Постановка судебно-медицинского диагноза была очевидна. Поэтому мой начальник Валера сказал прямо:

– Рыжая, на меня конкретно давят по этому случаю. Следователь вменяемый, заинтересован в нормальном расследовании. Но у родственников подозреваемого есть выход на наше руководство, хотят другое экспертное заключение с формулировкой «самоубийство».

– Валерочка, иметь подобные желания – это прекрасно, – протянула я, рассматривая стоящую на столе шефа табличку: «у всех заботы – у меня забавы, у всех работа – у меня игра, у всех проблемы – у меня задачки на сообразительность». – Но ты же понимаешь, на меня где сядешь – там и слезешь. Я на старости лет такой ерундой заниматься не буду.

– И это правильно, – начальник кивнул. – Но я не могу послать свое руководство в задницу. Поэтому мы со следователем договорились так: ты сваливаешь в отпуск, он пока роет доказательства. А я вешаю нашим лапшу, что акт экспертизы будет переделан тем экспертом, который выполнял вскрытие, как только, так сразу. Мы типа всей душой рады вам помочь, вот человечек вернется, и все будет, не проводить же эксгумацию.

– Как-то это противно.

Валера пожал плечами:

– Рыжая, не бухти. Обычные шахматы. Не прямая атака, а небольшой обходной путь.

Уезжать надо было, во‑первых – срочно, а во‑вторых – далеко.

В туристическом агентстве мне посоветовали Арабские Эмираты. Так я оказалась в самолете, летящем в Дубай. С моих запястий пахло виноградом, из окошка уже виднелись небоскребы и голубые лоскутки воды, освещенные ярким солнцем. Все это предвещало беззаботный отдых. Но я ошиблась…

* * *

«А мне здесь нравится, – решила я, рассматривая Дубай из окна отельной машины. – Небоскребы в сочетании с пальмами прекрасны. Я думала: огромные здания будут подавлять. Странно, ничего подобного. Они легкие, сияющие, наполненные небом и солнцем. Восхищают – да. Напрягают – нет… Самая распространенная машина – белоснежный «Ланд Крузер». В джипах восседают мужчины в национальной одежде – белых длинных рубашках, красно-белых клетчатых платках. Интересно, куда они едут? Может, в мечеть? Я не представляю таких колоритных арабов за работой в офисе… Да, похоже, местное население живет очень неплохо. Количество «Порше» и «Мазератти», пожалуй, будет посерьезнее, чем на Рублевке! И еще, конечно, своими хиленькими экстрасенсорными способностями я чувствую здесь невероятную в сравнении с Москвой безопасность и отсутствие агрессии. В путеводителе было написано, что за кражу тут до сих пор отрубают руки. Похоже, очень действенное средство в плане наведения порядка».

– Вы правильно сделали, что выбрали отель в Шардже, – сопровождающая меня девушка-гид приветливо улыбнулась. – В Дубае очень комфортные гостиницы. Но вы видите – стоит шикарное здание посреди пустыни, рядом – только рестораны и бутики. Отелей с собственным пляжем в Дубае немного, и они стоят дорого. Да, в Дубае есть пляжи – и платные, и муниципальные. Но туда надо добираться. А в феврале погода еще неустойчивая. Одно дело, не обнаружив солнышка, вернуться в номер, и совсем другое – ждать трансфер или искать такси. Хотя такси тут дешевое. Все-таки за доллар можно купить два с половиной литра бензина. Туристов в феврале немного. Сегодняшним рейсом только вы одна и прилетели, поэтому трансфер на машине, а не на микроавтобусе. Хочу вас предупредить насчет алкоголя и одежды. Здесь нахождение подшофе в публичных местах является основанием для задержания. До нескольких дней можно провести в полиции. По одежде: плечи и колени должны быть закрыты. В отеле вы можете ходить в шортах. Но если ехать в город – то только в длинной юбке или джинсах.

Я кивнула:

– Понятно. А Шарджа далеко от Дубая?

– Если без пробок – полчаса. Но вообще машин тут много, и движение совершенно непредсказуемо.

В реальности мой отель оказался еще прекраснее, чем в рекламном буклете. Выполненный в форме пирамиды, он казался почти полностью стеклянным. За огромными окнами были щедро рассыпаны пригоршни звезд, большую часть холла занимал зимний сад с водопадом. Я смотрела на сбегающие по светло-коричневым камням серебряные струйки воды; на пальмы, обвитые сияющими нитками гирлянд; на разноцветных карпиков, лениво шевелящих плавниками в своем пруду, – и улыбалась.

Я в лете!

Я в восточной сказке!

Ура!!!

Ни за что не позволила бы себе такой отдых, если бы не обстоятельства. Приюту постоянно требуются средства: то обновить вольеры, то поставить новую ограду, да и ветеринарам надо платить за лечение и стерилизацию животных.

Но так сложились обстоятельства, что мне предстоит провести две недели в чудесном месте! И я буду радоваться каждому мгновению!

Девушка с рецепции вручила мне карточку-ключ от номера, улыбчивый носильщик помог с чемоданом.

Номер не разочаровал – чистый, просторный, с видом на Персидский залив.

«Добралась хорошо, – написала я в скайп мужу. – Погода чудесная, отель шикарный. Зачем-то в комнате целых две двуспальные кровати».

«Две кровати и ни одного мальчика? Вот облом! Отдыхай, дома все хорошо», – отозвался Леня.

Очень хотелось позвонить Денису. Но я напомнила себе, что парень готовится к свадьбе. И не надо ему вгонять очередную занозу в сердце.

Приняв душ, я открыла чемодан, быстро разложила-развесила одежду. И, глядя на вешалки с платьями, задумалась.

Наряды мои явно не подходили для прогулок по строгим Арабским Эмиратам.

Вообще-то мне уже сто пятьдесят лет. Но я выгляжу сестрой собственного сына Димки, причем младшей. Генетика такая – ни морщин, ни лишних килограммов. А с легкой сединой в гриве рыжих волос легко справляется упаковка краски.

Конечно, употребление наркотиков, мягко говоря, женщину не украшает[8]. Когда я после освобождения из плена увидела, во что героин превратил мое лицо, – мне стало страшно. После больницы я первым делом отправилась к косметологу. И была просто поражена, сколько всего придумано для восстановления красоты. Через месяц регулярных процедур, пожалуй, я выглядела даже лучше, чем до всей этой истории.

Не то чтобы я старательно выбираю мини-платья. Но у меня высокий рост, и если только у платья талия и плечи садятся хорошо – я покупаю его, не обращая внимания на то, что там с линией низа.

Получается, у меня с собой в наличии только одно платье, более-менее подходящее под местный дресс-код, – темно-синее, с асимметричным подолом в пене кружев, рукавом три четверти и целомудренно закрытой грудью.

Его я и надела, чтобы не переодеваться после ужина, а сразу отправиться на прогулку вдоль небоскребов.

Так, что мне надо взять с собой?

Карточку-ключ, мобильник. Портмоне, пудру, расческу. Все, сумочка собрана.

Побрызгавшись подаренным Денисом парфюмом, я вышла из номера, спустилась в холл и остановилась возле стрелочек-указателей на английском. В общем, все было понятно: ресторан – налево, пляж – направо. Не посмотреть ли мне пляж перед ужином? Купаться точно не буду: по вечерам в феврале тут градусов пятнадцать, не жарко. Зато можно все осмотреть, и…

– Ой, здравствуйте! А мы заселялись после вас. Вы что, одна путешествуете? И не боитесь?

– А вы в разводе, да? И я тоже развелась. Мужики такие кобели, им все молоденьких подавай.

Меня атакуют мама и дочка – обе похожи красивыми ямочками на щеках и некрасивыми валиками жирка в районе талии. Мамочке лет пятьдесят, дочке около тридцати. Обе замолчали, увидев обручальное кольцо на моей правой руке.

Представляюсь:

– Наталия.

Нагло вру:

– Рада знакомству.

Конечно же, меня ничуть не тяготит ни одиночество, ни самостоятельные путешествия. Я говорю по-английски (все-таки английская спецшкола свое дело сделала) и в случае каких-либо проблем смогу обратиться за помощью. И мне очень комфортно с собой. Люблю оставаться наедине с собственными мыслями, наблюдать за красотой проявлений жизни, прислушиваться к природе. Это редко получается у меня в Москве. И, кажется, уже вряд ли получится в Шардже.

Как я и опасалась, барышни – Мария (маман) и Катерина (великовозврастное дитятко) – приклеились ко мне намертво, со всей страстностью изголодавшихся пиявок.

Мы вместе осматриваем пляж (с прекрасным, на мой взгляд, белым песочком, удобными лежаками и зонтиками), вместе прохаживаемся по пальмовой аллее.

Моим спутницам увиденное активно не нравится.

– А где волны? – вопрошает Мария, сурово сдвинув аккуратные светлые брови. – Мне так нравится входить в море и чтобы волны плескались.

– И кафе далеко от пляжа, – ворчит Катя, ну точно яблоко от яблони. – За водой и мороженым пока дойдешь.

Иногда мне хочется побыть сукой.

Кошусь на Катины телеса и улыбаюсь:

– Некоторым очень даже полезны прогулки.

И не оставлять же Марию без комментария:

– Вообще-то залив – это не совсем море, надо было географию лучше учить.

Расчет на то, что дамочки обидятся, не оправдался.

На ужин они тащатся вместе со мной, заставляют весь стол тарелками с пирожными, критикуют мою горстку риса с креветками…

В целом публика в ресторане мне нравится. Как ни странно, похоже, большинство туристов в нашем отеле – русские. Но это какие-то совсем не те русские, которые отдыхают в Турции и Египте. Запрет на алкоголь отфильтровал любителей крепких напитков. И в итоге тут оказались спокойные супружеские пары средних лет, многие приехали с детьми-внуками. И еще приятное впечатление производит обслуживающий персонал. Он приветлив, но без этой турецко-египетской страстности. Помню, в Египте я не могла спокойно поглощать еду. В ресторане за каждым столбом стояло по местному горячему парню, они взирали на меня, как на богиню, открыв рот. Богиня отчаянно давилась и смотрела строго в собственную тарелку, ибо любой мимолетный взгляд явно зажигал в страстных сердцах надежды, оправдаться которым было не суждено. В отелях Эмиратов работают в основном эмигранты, пакистанцы, индусы, филиппинцы. Они более чем спокойно реагируют на русских женщин. Да, приветливые. Но в ступор от славянской внешности не впадают.

– Ой, Наташ, а может, ты с мужчиной хотела познакомиться? – прожевав кусочек сто девяносто второго круассана, интересуется Мария. – А мы тут тебе мешаем?

Катерина (в активе всего сто двадцатый круассан, эх, молодежь, вот, наверное, матушка в твои годы давала стране угля) глубокомысленно изрекает:

– Мужик-то сейчас трусливый пошел. К одной женщине он бы, может, еще и решился бы подойти. А к трем уже никогда не подойдет!

С трудом сдерживаюсь, чтобы не пуститься в пляс.

Вот оно, избавление! Девчонки сами подсказали, как мне слинять из их компании.

– Маш, ты видишь меня насквозь. Только за этим я сюда и приехала! – говорю я и чувствую, что даже начинаю вдохновляться собственной ложью. – Мужик мне реально во как нужен, – стараясь не расхохотаться, провожу рукой по горлу. – И мужик сейчас действительно пугливый пошел. Так что я отправлюсь десерт за другой столик есть. Вдруг сработает!

Они провожают меня как родную. Поправляют волосы, чуть ли не осеняют крестом.

Простодушные.

Но мне не стыдно их дурачить.

Хочу в арабскую сказку. А глупых недовольных комментариев над ухом не хочу…

Глава 2

Урбино, 1491–1493, Рафаэль Санти[9]

В мастерской отца все интересно. Разглядывать, как подмастерья отмывают кисти скипидарным раствором или толкут мел в ступках; наблюдать за тем, как надо грунтовать холст, смешивать краски, делать эскизы или даже просто золотить самые обычные шпоры и эфесы шпаг.

Рафаэль сделал несколько шагов по залитой светом просторной комнате, подошел к новенькому юноше, недавно нанятому Джованни[10] на работу. Паренек увлеченно шлифовал поверхность доски для картины, пропитывая ее терпко пахнущим лаком, и не обращал на сына хозяина никакого внимания. Улыбнувшись, Рафаэль пожал плечами и направился к стоящему у мольберта мужчине.

– Добрый день, Джироламо, – поприветствовал его Рафаэль, с любопытством поглядывая на его работу, уже отчетливо угадываемое Святое семейство: нежную задумчивую Марию с серьезным младенцем Иисусом на руках, седовласого благородного Иосифа.

Джироламо бросил на Рафаэля благодарный взгляд, значение которого сразу же стало ему понятно. Никто в мастерской не обращался к этому подмастерью по имени. Его звали Неряхой, хотя на его фартуке никогда не было пятен красок. Просто его фамилия Дженга на тосканском диалекте переводилась как «неопрятная женщина», и прозвище «Неряха» намертво приклеилось к Джироламо.

Рафаэль уселся прямо на пол, достал из висевшей на плече сумки альбом и карандаш. Он решил провести пару часов за своим любимым занятием – копированием работы подмастерье.

– А ты попробуй нарисовать по памяти. Копировать-то ты мастак! – Джироламо сверкнул белозубой улыбкой и передвинул мольберт так, чтобы начатая картина была не видна сыну хозяина.

Рафаэль запустил пальцы под черную беретку, почесал затылок, поправил светлые локоны. И кивнул.

– Хорошо! По памяти так по памяти!

Закрыв глаза, он вдруг словно увидел ту картину. И понял, что воспроизвести Святое семейство в своем альбоме ему не составит ровным счетом никакого труда.

Быстрыми штрихами он очертил профиль Марии, ее фигуру, потом на листе появились глаза, нос, губы Иосифа.

– Вот ты где! Гости уже собрались, я запек шикарного цыпленка! А ты в мастерской прячешься, и…

Увидев рисунок сына, Джованни замолчал, схватил альбом, подошел с ним к мольберту, где работал подмастерье. И разразился восхищенными возгласами:

– Как точно переданы все детали! И ты нарисовал это по памяти? Молодец, сын! Тебе надо и дальше развивать наблюдательность! Умение видеть детали, замечать мельчайшие особенности – нет ничего важнее для художника!

Скоро Рафаэль уже шагал рядом с отцом, предвкушая великолепный обед.

Страсть отца к приготовлению разных блюд сначала была встречена в семье насмешками. Тетушки, две незамужние сестры отца, звонко возмущались на весь дом.

– Где это видано, чтобы знатный мужчина занимался кухней! – всплеснула руками Маргарита.

Санта ее поддержала:

– Да и не знатный тоже! Для готовки есть если не служанка, то жена! Что, может, уже мужчины и детей рожать примутся?!

Отец обнял их и рассмеялся:

– Мне нет никакого дела до обычаев! Я хочу на кухню, и я буду там! Стану смешивать специи как палитру! Вот прямо сейчас сготовлю вам вкусное блюдо. За добавку подеретесь!

Мама пробовала сваренный отцом суп с напряженным лицом. А потом, отбросив ложку, бросилась ему на шею.

– Как вкусно, милый! Такой нежный ароматный минестроне! Наши слуги никогда такого не готовили! – восхищалась она.

Маргарита и Санта молча орудовали ложками.

Конечно, отец не баловал готовкой каждый день. Но когда приходили гости, он всегда с удовольствием занимался обедом. А мама пела. Приглашенный на вечер музыкант подыгрывал ей на лютне, и соседи восхищенно перешептывались:

– Повезло Джованни с женой. У Маджии превосходное контральто, и она – такая красавица!

– А вы знаете, что Джованни специально прячет ее от двора. И не вывозит больше на балы. Слишком большим успехом пользуется там Маджия!

Рафаэль наблюдал за матерью и отцом и улыбался.

Как красивы его родители! Отец – высокий, худощавый, с седыми волосами, красиво обрамляющими смуглое лицо. Колет[11] и узкие штаны подчеркивают стройность и пропорциональность его подвижной фигуры.

Мамочка, которой не исполнилось еще и тридцати лет, – большая кокетка. Каждый день ее густые темные волосы собраны в новую затейливую прическу. Атласных и парчовых платьев у нее множество, и каждое из них является предметом острой зависти соседок. Ведь платья мамы портной шил по эскизам отца. И ни у одной дамы в Урбино нет таких изысканных нарядов.

Когда мать с отцом смотрят друг на друга, их лица светлеют, светятся счастьем и покоем, становятся невероятно красивыми. Так солнце высвечивает всю красоту налившейся соком виноградной грозди, всю нежность распускающейся розы и сверкающей в бутоне капли росы. Так и любовь родителей, как то солнце…

Отяжелев от еды, устав от разговоров, Рафаэль удрал в сад. Он думал еще немного порисовать в своем альбоме, но изумрудная трава оказалась маняще-мягкой, а крона пинии создала настоящий островок прохлады в жарком саду, и Рафаэль незаметно для самого себя задремал.

Ему снились фрески. Место для их нанесения уже было подготовлено, а в распоряжении Рафаэля имелись все краски, даже дорогущая ляпис-лазурь для рисования синего неба. И вот он с увлечением расписывал стены уверенными мазками, приходя в восторг от переполнявшего его чувства свободы, счастья, невероятного полета и всемогущества. А потом на одной из картин вдруг проступило взволнованное лицо Джованни Санти.

– Рафаэль, вот ты где! Слава богу, нашел тебя. Пойдем скорее в дом!

В голосе отца слышались такие боль и тревога, что Рафаэль мгновенно проснулся и вздрогнул, как от удара хлыстом. Сердце стиснули нехорошие предчувствия.

– Мама пела, потом все сели играть в карты, – рассказывал Джованни, быстро шагая по дорожке. Рафаэль едва поспевал за ним. – Потом мама ушла сказать служанкам, что можно подавать сладкий пирог. Но вдруг пошатнулась и упала. Лишилась чувств. За доктором уже послали. Надеюсь, кровопускание поможет и Маджия быстро поправится.

– Конечно, папа, – Рафаэль взял отца за руку, чтобы хоть немного его подбодрить. – Так все и будет!

Джованни похлопал сына по плечу:

– Какое же счастье, что ты у нас есть! И как жаль, что твой старший брат умер. Кормилица заразила его оспой. Это я настоял, чтобы Маджия кормила тебя сама. Сестры мои так орали, что я чуть не оглох. Где такое видано – знатная дама кормит грудью как какая-то простолюдинка. А ты им назло рос здоровым и веселым малышом. Больше всего нам с матерью нравилось, что ты всем даешь поиграть свои игрушки. Обычно детки бывают жадными. Тебе никогда не было жаль игрушек.

Рафаэль слушал знакомый голос отца, но тревога, терзавшая сердце, все не проходила.

Когда они дошли до дома, в спальне Маджии уже был доктор. Он знаком показал застывшему в дверях Рафаэлю, что пока не время беспокоить матушку. Рафаэль, вздохнув, посмотрел на непривычно бледное лицо мамы и пошел к себе в комнату.

Рисовать не хотелось, играть тоже.

Наверное, ближе к ночи сон все-таки сморил его.

Проснулся Рафаэль от дикого крика отца.

Джованни рыдал на весь дом:

– Нет, нет! Маджия, вернись ко мне!

Рафаэль вскочил с постели, выбежал в коридор и увидел, как отец яростно избивает доктора, неловко закрывающего лицо руками. И хотя уже было понятно, что случилось то самое, страшное, о чем все они боялись даже думать, Рафаэль попытался спросить у папы, что произошло. Он хотел задать вопрос – и вдруг осознал, что больше не может говорить. Изо рта раздавалось только странное мычание.

Слова закончились, слез не было, и все его существо просто разрывалось от дикой боли, едва позволяющей дышать…

Воспоминания тех дней заволокло туманом.

Рафаэль только помнил, как на кладбище Джованни все отворачивал его лицо, когда землекопы опустили гроб матери в могилу и принялись закапывать яму. Земля по обтянутой черным бархатом деревянной крышке, казалось, стучала громче, чем колокол, зовущий прихожан на службу.

Воздух в доме сразу стал горьким. Привычные комнаты казались темными и мрачными. И было совершенно непонятно, куда идти, что делать и какой вообще смысл во всем, если мамочка лежит уже закопанной на кладбище.

Испуганный немотой сына, Джованни увез Рафаэля в Пезаро, к приятелю-скульптору, жившему в небольшом домике на самом берегу моря.

Рафаэль не помнил, сколько вечеров они с отцом прогуливались по пляжу, невидящими глазами провожая убегающие к горизонту волны.

Однажды он нашел на берегу чудесный золотой перстень с крупным изумрудом. Надел его на палец – и вдруг почувствовал запах соленого ветра; увидел, как отражается краснощекое закатное солнце в темно-синей воде; услышал крики чаек, кружащих у берега.

– Красивый вечер сегодня, папа! – пробормотал Рафаэль и улыбнулся. – Я снова могу говорить. Моя речь вернулась ко мне!

– Какое чудо! – воскликнул отец, обнимая сына. – Все, сынок, теперь я счастлив! Все самое плохое уже в прошлом.

И Рафаэль поверил – дурной сон больше не повторится. Но, как оказалось, совершенно напрасно…

Для всех домашних скорая женитьба отца стала шоком. Никто так и не понял, когда Джованни успел предложить крикливой вульгарной Бернардине стать его женой. Он просто как-то вечером вернулся из мастерской и объявил, что надлежит готовиться к свадьбе.

Рафаэль, поперхнувшись лепешкой, изумленно уставился на отца. «Папе уже скоро шестьдесят. Бернардине едва минуло двадцать. Он что, вообще ничего не соображает?» – пронеслось у него в голове.

Тетушки, отложив ложки, сначала просто хватали ртом воздух, как выброшенные на берег рыбы. А потом в своей обычной манере разразились криками.

– Ты только недавно снял траур по Маджии! У тебя совесть есть?! Кости бедняжки не истлели в могиле, а ты уже ведешь в дом мачеху! Рана Рафаэля еще не затянулась! Ты подумал о своем мальчике?! – орала Санта. Она даже встала из-за стола, чтобы ей было удобнее.

– А какая семья у этой Бернардины! Жалкие ничтожные людишки! Вечно судятся, кляузничают! И эту кровь ты будешь мешать со славной кровью рода Санти? – вторила Маргарита.

Отец пожал плечами:

– Сестрички, вы же меня знаете. Я не буду вам ничего объяснять. И мне плевать, что скажут соседи. Венчание у нас через неделю…

Рафаэль предполагал, что новая жена отца будет его недолюбливать. Но он и подумать не мог, что душа одной женщины может вмещать столько ненависти ко всем без исключения людям. Обвенчавшись с отцом, Бернардина на следующий же день назвала тетушек старыми дурами, выбросила из окна корзину с котятами, открыла клетки с канарейками и щеглами (видите ли, звонкое радостное пение милых пташек нарушило ее драгоценный сон).

Котяток Рафаэль нашел, к счастью, они упали на мягкую травку и совершенно не пострадали. А вот птиц, принесенных в дом еще дедом, конечно же, вернуть не удалось. Они, радостно чирикая, упорхнули в яркую синь неба и скоро превратились в маленькие черные точки, а потом и вовсе исчезли.

Рафаэль ушел в сад, в тень пинии, и долго-предолго там плакал. А потом отправился в мастерскую отца. Идти домой, где Бернардина начинала наводить свои порядки, ему совершенно не хотелось, несмотря на все острее ощущаемый голод…

* * *

Я не знаю итальянский язык, но смысл пламенных тирад и так совершенно понятен.

Невероятная женщина, любовь с первого взгляда, неземная страсть – и это все обо мне.

Оборачиваюсь на голос за спиной и едва удерживаюсь от улыбки.

На сей раз я восхитила итальянского дедушку лет трехсот от роду – с палочкой, слуховым аппаратом и артритными суставами дрожащих рук.

Спасаюсь от него бегством в подъехавший к отелю микроавтобус.

Вообще-то возле входа их стояло несколько – для посещения разных торговых центров.

Уже внутри выясняется, что я очень удачно сделала выбор – наш автобусик едет в Дубай-молл, расположенный на первых этажах самого высокого небоскреба мира Бурдж-халифа. Там же находится еще одна достопримечательность – аквариум. А по соседству – площадь с «поющими фонтанами».

«Сначала похожу по магазинам, потом выпью кофе – наверное, он тут изумительный. А после посмотрю шоу фонтанов, – составляла я примерный план действий. – Жалко, на смотровую площадку Бурдж-халифа подняться не получится – билеты надо покупать заранее. Хотя гид предупреждала, что у нее все схвачено, так что обращусь потом к ней…»

Не думала, что растеряюсь внутри молла – но так оно и случилось.

Молл оказался таким огромным, сверкающим, многолюдным! Непонятно, где какие магазины находятся, только взгляд лихорадочно мечется от ярких вывесок кафе к композициям из живых цветов, от колоритных девчонок в черных длинных одеждах к хрустальным фонтанам. Впрочем, повсюду находились информационные стенды с консультантами, предлагающими карты на разных языках. С планом ориентироваться в мраморных коридорах стало на порядок легче.

Оказалось, что буквально в двух шагах находился грин-шоп, торгующий телефонами и ноутбуками. Моя внучка взорвала родителям мозг, умоляя подарить мобильник этой фирмы. Сын с невесткой стойко держали оборону, доказывая дитятке, что такая дорогая игрушка ей совершенно ни к чему. Но везде писали, что в Дубае более низкие цены, и Димка попросил меня при существенной разнице в стоимости все-таки купить для детки вожделенный телефон.

Я оглянулась по сторонам, увидела логотип с зеленым листком – и пошла в том направлении.

– How are you? Do you like Dubai? How was your flight?[12] – застрелял вопросами консультант, пока я пыталась мысленно перевести свой вопрос.

К нам тут же подскочил еще один консультант.

– Would you like tea, coffee, water? We’ve got the best sweets and biscuits for our distinguished clients![13]

У меня стала раскалываться голова.

Нет, я совсем не против, когда консультант интересуется, чем можно помочь. Но этот восточный напор – как сам, как семья, выпей чаю – не слишком ли он утомителен? Если надо совершить много покупок, и в каждом магазинчике ждет такой страстный прием – то так запаришься общаться, что никаких шмоток уже не нужно будет!

Выдавая привычный набор банальностей про Москву, наличие в ней снега и отсутствие медведей, я вдруг почувствовала чей-то пристальный взгляд.

Обернулась – и замерла.

Стоявший у витрины с ноутбуками мужчина напоминал обычного европейского туриста: надвинутая на глаза бейсболка, футболка с жизнеутверждающей надписью «I am ok», светлые брюки. Только массивное кольцо с изумрудом на загорелом пальце как-то не гармонировало со стильным спортивным образом.

Этот мужчина обладал невероятно сильной высокочастотной энергетикой, думаю, раза в три-четыре превосходящей «мощность» обычного человека.

Безусловно, незнакомец был вегетарианцем. Вообще-то я считаю, что животный белок нужен стандартному человеческому организму, там много питательных веществ, играющих важную роль для крови, мышц, костей и так далее. Однако многолетние энергетические практики меняют организм и его потребности. Мне приходилось общаться со многими людьми, занимающимися йогой или энергетическими упражнениями, которые со временем сократили употребление мяса или вообще отказались от него. С точки зрения энергетики животный белок – низкочастотная энергия, которая дает силы физическому телу, но понижает уровень энергий тонких тел. Денис ел мясо, только если ему приходилось работать с тяжелобольными клиентами, забирающими слишком много энергии.

Впрочем, незнакомец в грин-шопе не был ни экстрасенсом, ни целителем. Это я тоже почувствовала довольно четко. Его энергетическое поле ощущалось спокойным, умиротворенным, однородным и мощным. В нем не было горечи, которую оставляют рядом с экстрасенсами чужие боль и проблемы.

Этот мужчина… Он был… как Бог. Мы часто употребляем это сравнение, говоря о красоте. С внешностью в данном случае действительно все было в полном порядке. Но у незнакомца имелось кое-что посерьезнее симпатичного лица и явно знакомого с тренажерным залом тела. Он обладал колоссальной творческой силой, он наверняка умел вдыхать свою энергию в проекты, планы, в конкретных людей. Я почти уверена, что, оказавшись рядом с таким генератором, даже обычные люди менялись: их состояние здоровья улучшалось, карьера шла в гору.

И при всем энергетическом богатстве у этого невероятного мужчины были закрыты почти все чакры! Сейчас я попытаюсь объяснить причины моего изумления.

В йоге и эзотерике говорится: у каждого человека имеется семь чакр, расположенных на разных уровнях тела – от переносицы до копчика. Обычно, когда у меня происходит неконтролируемое сканирование внутреннего строения человека, я вижу чакры как источники света, направленные на те или иные органы.

В этом же мужчине, если можно так выразится, «чакральные прожектора» были выключены – кроме «семерки», расположенной на макушке. Так бывает только в одном случае – если душа человека готовится расстаться с физическим телом. Именно через «семерку» осуществляется выход души после физической смерти.

Глядящий на меня в упор мужчина был близок к переходу на другую сторону бытия как никогда.

Но почему умрет такой молодой (ему явно нет еще и сорока), сильный и, скорее всего, очень хороший человек?

Перед глазами у меня замелькали картинки его внутренних органов. Они были просто как иллюстрации из медицинского атласа – здоровые, красивые, идеальные…

Потом этот калейдоскоп прекратился.

Мужчина подошел ко мне, протянул руку и улыбнулся.

– Let me introduce myself. Johnny Green…[14]

* * *

И тут я его узнала. И поняла причины повышенной суетливости консультантов. А еще удивилась: что он делает в Дубае? Насколько я помнила по фоновому новостному потоку, протекающему через мое сознание из Интернета, вроде бы этот красавчик живет в Нью-Йорке.

Справившись с секундным замешательством, я представилась и пожала протянутую мне руку.

Она оказалась сильной, сухой и теплой. Джонни задержал мои пальцы чуть дольше положенного. И, судя по взгляду, мысленно уже стащил с меня строго-целомудренное платье и остался вполне доволен увиденным.

– Неужели вам нужен гринфон? – Он улыбнулся так эффектно, что папарацци из глянцевых журналов могли бы подраться за этот кадр. – Вы не похожи на тех женщин, которые сходят с ума по девайсам. Судя по вашему парфюму, у вас другая страсть – секс.

Стоявшие рядом консультанты сразу же слились в дальний угол магазина, а потом стали старательно притворяться, что заняты своими делами, пытаясь при этом подслушать наш разговор.

– Я думаю, что ваша техника на порядок выше того, что делают конкуренты. Вы задаете тон, вас копируют и догоняют только спустя многие годы. Но вы правы, гринфон нужен не мне, моей внучке. А насчет секса – мне кажется, люди преувеличивают его значимость. В конце концов, это всего лишь пара простых движений. И есть много вещей, которые тоже доставляют огромное удовольствие.

– Какие же? Что это за вещи? – Он прищурился. Если бы папарацци вдруг выжили в битве за предыдущий кадр, то шансы уцелеть сейчас были близки к нулю. – Шутка насчет внучки мне понравилась.

Открыв сумочку, я извлекла портмоне и, демонстрируя фотографию нашей Мышки, ответила:

– Просто секс не представляет для меня ценности вообще. Секс с любимым мужчиной – это, конечно, большая радость. Но может ведь случиться так, что любимого мужчины не будет. Или он не сможет делать это. Или я не смогу. Абсолютизировать секс и делать его центром Вселенной глупо. Он – как пирожное, можно съесть и будет вкусно. Ну а если десерт не предусмотрен – то ничего страшного. Самое большое счастье мне доставило рождение ребенка. Когда я увидела своего сына – это было так мощно, что я и описать не могу. Вообще я часто испытываю счастье. Несколько лет назад я пережила клиническую смерть. Я думала, что умерла и больше никогда не смогу обнять своих близких. После этого я счастлива каждый день. Я вижу солнце, своего мужа, наших собак, красивые лица, интересные здания – и все это мне нравится. Я очень многое люблю. Мне нравится вкус чая улун и ехать по утреннему проспекту. Я радуюсь, когда у меня имеется возможность помочь друзьям. Вообще, знаете, с годами я поняла: не важно то, что у тебя есть, – важно то, умеешь ли ты видеть и ценить красоту жизни.

На выразительном лице мужчины вдруг отпечаталась зависть:

– Круто. Я бы хотел получить такой опыт, как у вас. Да, я читал об этом – клиническая смерть все меняет.

«Скоро ты получишь похожий опыт», – подумала я, испытывая горечь.

Молодой, красивый. Очень искренний, настоящий. Мог бы еще пожить. Не помню, есть ли у него дети? Жена, кажется, точно есть, ее именем названа модель ноутбука для девушек.

– Да, да. Вы все правильно сказали. Чем меньше привязанностей и желаний – тем сильнее человек. Но для того, чтобы избавиться от привязанности, надо сначала ее получить. Мой отец мог себе позволить только старенький автомобиль. А я в детстве мечтал о крутой тачке. Купив пять машин, я стал часто ездить на работу на велосипеде. Мне нравится. Значит, вашей внучке… А это точно ваша внучка? Может, фотография для того, чтобы шутить с парнями?

– Никаких шуток. Все очень серьезно! Мне сто пятьдесят лет.

– Ладно, – он подошел к витрине и извлек последнюю модель гринфона, инкрустированную бриллиантами. – Мой подарок вашей внучке.

Я покачала головой, достала пластиковую карту.

– Вы что, хотите, чтобы ребенка убили? Мне что-нибудь попроще, с минимальной памятью. И я оплачу.

Консультанты, как джинны, опять материализовались перед нами и с явным облегчением принялись за свою работу.

Не удержавшись, я спросила:

– А что вы тут делаете?

– У меня вилла на Джумейре[15]. Вообще я часто бываю в Арабских Эмиратах. Тут спокойно, можно хорошо поработать. На Манхэттене за кепкой и очками не спрячешься. Здесь меня вообще никто не узнает. И это классно! Внимание людей меня напрягает. Я сам выбираю, с кем и где общаться. Как с вами, например.

– Я должна чувствовать себя польщенной? Но я ничего такого не чувствую, – я ввела пинкод, потом мельком посмотрела на переданный мне вместе с картой чек. Телефон обошелся долларов на 80 дешевле, чем в Москве; не сказать, что такая уж серьезная экономия с учетом невозможности воспользоваться гарантией.

Забрав пакет с коробкой, я задумчиво посмотрела на Джонни.

Почему мне не хочется уходить, не предупредив его о смертельной опасности?

Я знаю: никто не должен стоять на перекрестке судьбы – сомнет так, что мало не покажется.

Но и безучастно смотреть, как человек идет прямиком к катастрофе, тоже невозможно…

Он истолковал мой взгляд по-своему:

– Даже не сомневайтесь, с удовольствием составлю вам компанию. Куда вы собирались? Пройтись по магазинам? А хотите на Бурдж-Халифу?

– Хочу, – вырвалось у меня. – Только гид говорила, что билеты надо заранее покупать.

– Пойдемте, – надвинув на глаза кепку, он схватил меня за руку и пулей вылетел из магазинчика.

«Блин, ваще спятила тетка на старости лет, – заругала я себя мысленно. – Что я делаю тут, с молодым миллиардером, держащим меня за ручку?! Мало мне проблем с Денисом, так еще этот американец стал клеиться. А если его узнают? А если кто-то сделает фото? Как я буду потом объясняться с Ленькой? И Джонни этот – идиот. Что, супермодель было слабо найти, если уж решил погулять? Хотя, конечно, тут не в моей внешности дело. Он даже сам не осознает, что делает. Умирающий хватается за последнюю соломинку. И уверен, что все ок, надпись на футболке соответствующая…»

Джонни протащил меня мимо очереди, подошел к охраннику и показал ему какую-то карточку. Нас сразу пропустили через турникет, и мы оказались в торце длинного коридора.

– У нас тут офис, – шепнул Грин, косясь на приблизившихся к нам китайских туристов. – Представительство в Эмиратах. А еще, – выражение его лица стало совсем мальчишеским, предвкушающим новую игрушку, – я выиграл тендер на застройку земли. Слушай, тебе вообще интересно то, что я рассказываю?

– А это имеет значение?

Он рассмеялся:

– Опять ты меня поймала. Ты не подумай, я не заносчивый. Но я сколько себя помню – как по программе живу. Четко знаю: сначала надо сделать так, потом вот так. Каких-то людей я отсекаю, если они начинают мешать. Я думаю, они могут обижаться на меня. Но я должен следовать своей программе.

– У тебя миссия, – я улыбнулась. – И она невыполнима.

Его глаза стали серьезными:

– Конечно, миссия. Мой интеллект облегчил жизнь миллионам людей. А сейчас у меня такое странное чувство…

– Какое?

– Как будто бы я шел по лестнице, и ступени закончились. Ерунда!

– А если нет? – вырвалось у меня, прежде чем я успела подумать. Потом добавила: – Никто из нас точно не знает, что будет завтра.

Он беззаботно рассмеялся:

– Завтра меня не волнует. А сегодня я встретил забавную женщину. Ты интересная.

– Мой муж тоже так считает.

– Наташа, мы в очень консервативной стране. К замужним женщинам я отношусь с уважением. Да, я позволил себе пару намеков, но это все твои духи.

Мы остановились у лифта, где уже собралась группа туристов.

Внутри кабины, стремительно взлетающей ввысь, у меня заложило уши.

– Потерпи, – шепнул Джонни, отодвигая прядь моих волос. – Смотровая площадка на сто двадцать четвертом этаже. Подъем займет меньше минуты.

Через пару секунд действительно раздался негромкий мелодичный звук, двери распахнулись, и мы оказались среди облаков, ветра, сияющих огней, звезд…

Панорама ночного Дубая оказалась настолько потрясающей, что у меня на глазах выступили слезы. Я старалась запомнить простирающуюся передо мной красоту – и понимала, что у меня не хватит никаких слов, чтобы описать хотя бы ее подобие…

Глава 3

Перуджа 1501 – Сиенна 1504

Перед светло-серым домом с богатой лепниной, где располагалась мастерская Перуджино, Рафаэль замедлил шаг.

– Волнуешься? – сочувственно поинтересовался Пьяндимилето, вытирая выступившие на лбу капли пота рукавом белоснежной сорочки.

Облизнув пересохшие губы, Рафаэль кивнул.

– Волнуюсь. Наверное, первый раз после того, как отец вернулся от маркизы Изабеллы д’Эсте, весь измученный болотной лихорадкой. Вот тогда мне еще было больно и страшно. Потом…

Подмастерье, назначенный согласно завещанию Джованни Санти душеприказчиком, горько вздохнул.

– Я думаю, не капризная графиня-заказчица и не болотная лихорадка доконали твоего отца. А эта его молодая змея Бернардина! Ладно, что уж сейчас об этом говорить.

– Конечно. Папа умер, его не вернешь. Бернардина вечно судится с нами, пытаясь заполучить то дом, то деньги, то дом заодно с деньгами. Меня спасала мастерская, мои картины. Я просто уходил туда, в краски и образы, и мне было хорошо. Там долгое время я не чувствовал ни волнений, ни тревог. Я ведь потерял все, что мне было дорого. Чего еще бояться?

– Пойдем же, – Пьяндимилето толкнул кованую калитку и сделал несколько шагов по выложенной крупным булыжником дорожке. – Джованни мечтал, чтобы ты учился у Перуджино.

Сжимая папку, в которой были рисунки, Рафаэль последовал за верным другом, сопровождавшим его с того самого момента, как он решил уехать из Урбино и полностью посвятить себя живописи.

Войдя в дом, они сразу же наткнулись на подмастерье Перуджино, Бартоломео ди Джованни. Когда-то отец знакомил с ним Рафаэля, но поприветствовать Бартоломео молодой человек не успел.

– Мастера нет. Уехал во Флоренцию к семье, будет на следующей неделе, – выпалил подмастерье. На его щеках проступили красные пятна, и Рафаэль сразу же понял, что мужчина беззастенчиво врет.

И, правда, в то же мгновение с лестницы раздалось громогласное:

– Рафаэль, приветствую тебя, мой мальчик! Ты стал совсем большим! Твой отец много рассказывал о тебе!

Коварный Бартоломео побагровел от стыда и тут же испарился.

Перуджино спустился, отер выпачканные краской руки о фартук и выхватил папку из рук Рафаэля.

– Твои работы? Алтарный образ – недурно! Я бы даже сказал, хорошо. Но только надо добавить жесткости. Четче линии, ярче краски. Ты пишешь слишком нежно. И приодень святых, они у тебя почти полностью обнажены!

Вернув папку Рафаэлю, Перуджино потрепал его по плечу:

– Рад был повидать тебя, мой мальчик. Забегай при случае!

Он уже повернулся, чтобы уйти, когда Пьяндимилето пришел в себя:

– Эй, подождите! Разве вы не возьмете в ученики сына Джованни Санти?

Перуджино повернул голову:

– Упокой Господь душу Джованни. Талантливый был художник. А в ученики взять не могу. Слишком много заказов, постоянно в разъездах. Подмастерья давно имеются. Да и не нужен Рафаэлю учитель. Он уже знает и понял довольно для самостоятельной работы. В Перудже достаточно моих работ, пусть посмотрит. Все равно я не смогу дать больше, чем есть на тех картинах[16].

На обратном пути Пьяндимилето ворчал не умолкая:

– Это ж надо! Презреть волю покойного! А ты видел, как он смотрел твои работы? Да он просто завидует твоему дару! Вот поверь мне – он учуял соперника в тебе! Увидишь, еще и копировать твою манеру станет!

Рафаэль, чтобы не обидеть своего верного спутника, согласно кивал, но в глубине души совершенно не обижался. Ведь вокруг столько красоты, столько жизни! Яркое солнце бросает блики на изумрудно-зеленые виноградные листья, вниз стекают тонкие полупрозрачные тени. От восторга перед бездонной синевой неба захватывает дух. А как нежны женские лица! Сколько неописуемого любопытства в глазах ребенка, еще неуверенно делающего первые шаги свои, но уже бесстрашно стремящегося познать этот мир…

Невероятно велик Господь, невероятно красивы славные творения его…

– А ты, похоже, зла на него не держишь, – буркнул Пьяндимилето, недовольный молчанием улыбающегося своим мыслям Рафаэля. – Ну что, осмотрим то, что тут натворил Перуджино, и вернемся в нашу мастерскую?

– Хорошо. Я думаю, сегодня мы посмотрим его фрески, которые выполнил он в здании биржи. – Рафаэль поправил сползшую на глаза беретку и проводил задумчивым взглядом удалявшуюся горожанку. Волосы девушки были забраны в высокую прическу, однако из нее выбивалось несколько завитков, подчеркивающих бархатистую нежность белоснежной шейки. – Ты голоден? Я бы зашел в таверну.

– Тогда надо повернуть вот сюда, – Пьяндимилето дернул Рафаэля за рукав. – Тут есть одно местечко, где всегда подают свежайший сыр, изумительные оливки и холодное молодое вино!

Возвращаться в Урбино Рафаэлю не пришлось. Он не успел еще осмотреть все работы Перуджино, а Пьяндимилето уже договорился о работе. Плата за заказ – фрески для строящейся церкви – была совершенно смешной; может, четверть того, что запросил бы за такую работу Перуджино. Но Рафаэль с радостью взялся за заказ. Только вот ляпис-лазурь пришлось заменить более дешевым лазуритом[17] – иначе заказ не только не принес бы дохода, но и совершенно расстроил бы их денежные дела.

Как-то вечером Пьяндимилето привел Рафаэля к дому на окраине города и лукаво улыбнулся.

– Там тебя ждут прекрасные девушки. Хватит тебе уже монахом жить! – И он вложил в ладонь Рафаэля несколько монет. – Пришло время становиться взрослым!

Художник улыбнулся и быстро направился к воротам…

Вернулся в нанятые в Перудже комнаты он под утро.

– Ну что, как все прошло?

Спросонья Пьяндимилето споткнулся, влетел головой в угол мольберта, и на его лбу тотчас же стала расти и наливаться синевой внушительная шишка.

– Все было чудесно, – Рафаэль старался, чтобы его голос звучал спокойно, хотя ему очень хотелось расхохотаться. – Девушки оказались милыми и нежными.

– Там есть одна такая рыжеволосая бестия… – Пьяндимилето закатил глаза и причмокнул. – Она – это что-то.

– Да-да, – художник попытался незаметно положить альбом с набросками, которые он сделал сегодня ночью. – Рыженькая – это что-то!

Рассказывать Пьяндимилето о том, что плотская любовь оказалась приятным, но, в сущности, совершенно малоинтересным делом, Рафаэлю не хотелось.

Его друг, постоянно ворчащий из-за того, что все свое время Рафаэль проводит за работой, только разразился бы новой порцией брани.

Но девушки легкого поведения, как оказалось, могут предложить кое-что поинтереснее постельных утех. Они радостно и с удовольствием позируют обнаженными. Если натурщиц всегда требуется уговаривать хотя бы расшнуровать платье, то проститутки снимают с себя все, вплоть до нательных сорочек, принимают любые позы, позволяющие изучить анатомию женского тела. Одна минувшая ночь дала в плане понимания пропорций женщин больше, чем месяцы работы с натурщицами!

Рафаэль очнулся от своих мыслей, поняв, что Пьяндимилето шелестит страницами его альбома. Отложив рисунки, он покачал головой.

– Вот это да! Ты чем всю ночь занимался? Набросками?! Ты вообще в каком мире живешь?!

– В самом прекрасном! – искренне признался Рафаэль, чувствуя себя, несмотря на бессонную ночь, полным сил и совершенно счастливым.

Он действительно видел жизнь как невероятно красивый мир – яркий, чистый, светлый. Хотя боль в него тоже порой врывалась – мучительная и непонятная…

«Ах да, помню – Пьяндимилето говорил: в городе неспокойно, – Рафаэль, направлявшийся в мастерскую Перуджино с тем, чтобы выяснить особенности техники его новой фрески, с удивлением вертел головой по сторонам. – Поэтому закрыты все лавки и таверны, и на улицах ни души. Наверное, люди просто боятся выходить из домов. Только бы Перуджино не сбежал от беспорядков во Флоренцию».

Путь художника лежал через главную площадь, которую он пересекал бессчетное количество раз.

Но в тот день Рафаэль не узнал ее.

Вместо торговцев, расхваливавших свои товары, на площади возвышался помост с несколькими виселицами. Ветер раскачивал висевшие в петлях трупы, толпа горожан, наблюдавших за этим зрелищем, негромко гудела.

– Согнали, как скот. Какие же они нелюди, семейство Бальони!

– Да, победили семью Одди и решили перерезать их, как куропаток!

– А у меня жена на сносях. Все равно дома остаться не позволили. Сейчас еще родит тут, не приведи Господи!

Голоса, доносившиеся до Рафаэля, были негромкими. Он понял: горожанам панически, до тошноты страшно.

Тем временем палачи убрали трупы, сунули в петли новых людей, выбили опоры из-под их ног.

Закрутивший колючие вихри ветер вдруг непостижимым образом сорвал веревку с шеи одного из несчастных. Воистину произошло чудо: приговоренный к казни хотя и болтался в петле, не успел задохнуться.

«Пощадят его. Есть же такая примета – волей Бога дарована жизнь ему», – пронеслось в голове у Рафаэля.

В тот же миг к счастливо улыбнувшемуся мужчине метнулся палач и ловко перерезал бедолаге горло.

От жестокости убийц и разгулявшейся непогоды в толпе началась паника. Люди обступили Рафаэля со всех сторон, дышать стало тяжело. Но когда ему уже начало казаться, что все кончено, его спас перстень с изумрудом, с которым художник никогда не расставался. Крупный камень зацепился за платье беременной горожанки. Ее муж, пробивавшийся вперед, сумел освободить проход, потащил за собой и жену, и теряющего сознание художника…

– Надо уезжать из этих мест, – заявил Пьяндимилето, когда Рафаэль поведал ему о своих злоключениях. – Ты паришь в облаках, думаешь об ангелах. А мир жесток, мой мальчик. В этих беспорядках тебе в два счета могут свернуть голову!

Рафаэль пожал плечами:

– Смерть меня не пугает. Там, на площади, мне и страшно-то не было. Но я весь измучился. Никак не могу понять людей. Они видят те же солнце и небо, что и я. Почему мне этого достаточно для счастья – а они убивают друг друга?

– Потому что ты немножко чокнутый, – в голосе опекуна зазвучала нежность. – На тебе знамение Божье. Жизнь твоя должна пройти во славу Божью. И я не позволю, чтобы кто-нибудь походя вышиб твои гениальные мозги!

Пьяндимилето все устроил. В Перудже как раз находился художник из Сиены Пинтуриккьо. Опекун договорился, что тот заберет с собой Рафаэля и позволит тому работать в его мастерской. А сам засобирался в Урбино – мачеха затеяла новую судебную тяжбу, и надо было срочно возвращаться домой, чтобы спасти хотя бы остатки наследства Рафаэля.

– Надеюсь, в Сиене тебе будет хорошо, – при прощании у Пьяндимилето градом лились слезы. – Я буду скучать по тебе.

– Я тоже, – соврал Рафаэль.

В сущности, грустить по людям было ему не свойственно, его волновало в жизни только одно – чтобы был угол, где можно поставить свой мольберт.

Мастерская в Сиене оказалась замечательной – светлой, просторной. Она напоминала мастерскую отца, и Рафаэль подумал, что, должно быть, рисовать тут ему будет легко и радостно.

Однако он ошибся.

Насколько приятно было работать рядом с молчаливым Пьяндимилетто – настолько невыносимым оказался новый сосед и хозяин мастерской Пинтуриккьо.

Его рот не закрывался ни на мгновение. Он постоянно жаждал обсуждать все на свете: погоду, картины, соседей, еду. Причем ему было мало самому сотрясать воздух. Он нуждался в поддержке и одобрении, то и дело засыпал Рафаэля вопросами:

– Ну, ведь я прав? Я правильно поступил?

Погруженный в свои мысли, художник то и дело отвлекался, пытаясь понять, в чем именно был прав или не прав сосед.

Вдобавок Пинтуриккьо оказался весьма и весьма неравнодушен к натурщицам. Он то и дело шутил с ними, пытался помочь им снять одежду, девушки визжали…

Получив деньги за первый же заказ, Рафаэль нанял собственную мастерскую – и вздохнул с облегчением.

Бродя по городу в поисках натурщицы, он как-то заметил невероятно красивую девушку с грустными глазами. Она выходила из церкви, и ее лицо показалось Рафаэлю самым чистым и прекрасным на свете.

«Вот черты моей новой мадонны», – решил он, устремляясь за тонкой фигуркой в неброском, но очень красивом светло-розовом платье.

– Вы художник? Позировать вам? Нет, нет! – Девушка замахала руками, бросила на Рафаэля испуганный взгляд и поспешила уйти.

Настойчивость была не свойственна художнику.

Но когда от тебя удаляется твоя лучшая картина и ты еще не успел впитать в себя и запомнить тонкие брови, и нежный румянец, и плавную округлость груди – то можно сделать все, что угодно.

Рафаэль обогнал незнакомку и упал перед ней на колени.

– Как вас зовут? Умоляю вас, всего пару сеансов! Я не причиню вам вреда. Если вы не согласитесь – я погибну…

К огромному его облегчению, она улыбнулась:

– Я – Джойя. Не погибайте, пожалуйста. Так и быть, приду – если это ненадолго.

– Ненадолго, ненадолго, – поспешил заверить красавицу Рафаэль, отряхивая штаны от пыли. – Позвольте проводить вас!

Джойя кивнула, и художник снова радостно улыбнулся.

Отлично! Если вдруг все-таки Джойя передумает и не дойдет до его мастерской – он подкараулит ее возле дома и уговорит, должен уговорить, обязан!

Но Джойя не подвела, пришла на сеанс, послушно села в кресло с книгой на коленях.

Немногословная, застенчивая, она казалась Рафаэлю ангелом во плоти. И художник просто разрывался между двумя противоречивыми желаниями. Вдохновение толкало его как можно скорее закончить картину. Нежность и тоска по Джойе умоляли писать как можно медленнее.

Увидев свой портрет[18], девушка разрыдалась.

– Как прекрасна Мадонна! Какой хорошенький мальчик, младенец Иисус! А у меня никогда, никогда не будет своего ребенка!

Сердце Рафаэля разорвалось от жалости. Он обнял Джойю и прошептал:

– Конечно, будет! Ты так юна и красива! Ты полюбишь хорошего человека, он возьмет тебя в жены, и у вас будет много детей!

Она чуть отстранилась, с болью посмотрела в его глаза:

– Чудак ты. Ты точно сам веришь в то, что говоришь? Веришь, вижу, веришь… Ты чистый и добрый, потому я и согласилась прийти. А в жизни все не так. Я полюбила, как мне казалось, хорошего человека. Только узнав о том, что у нас будет ребенок, он не женился. Он бросил меня. И от горя ребенка я потеряла. Столько много крови вытекло, ужас. Думала, что умру. И даже хотела, чтобы Господь забрал меня. Но не умерла почему-то…

Закончив говорить, она сама поцеловала застывшего Рафаэля прямо в губы. А потом расстегнула платье и положила руку художника на свою грудь, прямо туда, где быстро-быстро колотилось ее сердечко.

И хотя не было никаких сомнений в желаниях Джойи, Рафаэль чувствовал себя смущенным.

Ему казалось, что он своей жадной распалившейся плотью обидел прекрасного нежного ангела…

Но Джойя все приходила в его мастерскую. Говорила о любви, рассматривала картины, улыбалась. И Рафаэль стал чувствовать себя невероятно счастливым.

Он любит. Он любим. Как же это придает сил! И окрашивает жизнь еще более яркими сочными красками!

– А я тебя недооценил! Тоже мне, тихоня! Окрутил любовницу знатного банкира – и не боишься ничего!

Столкнувшись на рынке с Пинтуриккьо, Рафаэль опешил и чуть не выронил головку прекрасного свежего сыра.

– Это ты о чем, приятель?

– Да ладно тебе! Вся Сиена уже знает, что ты спишь с Джойей!

– Мы любим друг друга, – просто сказал Рафаэль.

– Ну, любит-то она, может, и тебя, – на лице приятеля промелькнуло сочувствие. – А вот спит не только с тобой, но и с банкиром. Послушай, ты бы лучше уехал из наших мест. Не хочу тебя расстраивать, но ты не первый любовник этой девицы. Год назад банкир нанял головорезов, и тому парню, с которым Джойя наставляла рога своему покровителю, перерезали горло!

Послушав совета приятеля, Рафаэль на следующий же день покинул Сиену. Он понял, что приятель прав и Джойя многого не говорила ему.

Наличие банкира-любовника все объясняло: и их встречи только по утрам, и напряженную складку между тонких бровей девушки, когда они вдвоем шли по улице. Конечно же, она могла свидетельствовать только о том, что Джойя опасается, как бы ее не увидели в обществе художника и не доложили об этом ее покровителю.

«Я нарисовал в светлом образе падшую женщину, – думал Рафаэль, глядя на проносившиеся за окошком кареты улицы Сиены. – Наверное, это не очень правильно. Но что сейчас я могу изменить? Мир большой, я хочу доверять людям. Если они обманывают – это их дело. А я не стану жить в ожидании боли и удара…»

* * *

Возможно, со стороны мы напоминали влюбленную парочку. Прошлись по огромному тоннелю-аквариуму, разглядывая стайки ярких, как цветы, рыбок. Поглазели на поющие фонтаны, рисующие под великолепный голос Уитни Хьюстон замысловатые завитки. Потом съели мороженое, зачем-то дополнили его в другом кафе суши, после чего Джонни вдруг вспомнил, что самое вкусное в Дубае – финики в шоколаде, и сразу же потащил меня в супермаркет, купил большую коробку. Устроившись напротив вновь запевших фонтанов, мы уничтожили и финики – они, и правда, оказались очень вкусными, рука так и тянулась к лакомству.

– Слушай, не понимаю, что со мной происходит, – с набитым ртом (что, как ни странно, совершенно его не портило) пробормотал американец. – У меня никогда не было такого аппетита! Мой тренер по йоге будет недоволен. Ладно, пообещаю ему больше времени провести на беговой дорожке.

Зато я прекрасно понимала, почему Джонни так тянет ко мне и почему он с таким наслаждением набросился на еду.

Когда душа готовится к выходу из тела и чакры закрываются, получение человеком энергии ограничивается.

У Джонни очень высокий энергетический потенциал (думаю, отчасти это обусловлено врожденным «базовым пакетом», отчасти наработано – он же сам признался, что практикует йогу). У него мощное энергетическое поле – как у нескольких человек, вместе взятых. Но даже он, как и все люди, постоянно получает энергию через чакральную систему. Сейчас ее приток ограничен. Энергия, получаемая через пищу и еду, – она другая и не может заменить ту, которую организм получает через чакры. Мы долго обсуждали это все с Денисом. По его наблюдениям, закрытие чакр может начинаться за неделю-две до выхода души из физического тела. И да, вначале у готовящегося к переходу человека может наблюдаться повышение аппетита – но ненадолго, он понимает, что не энергия пищи нужна, что не заменить недостающего сытостью. Потом аппетит пропадает, появляется бессонница. Все тоньше связи души и тела. Все сильнее готовящегося к переходу человека мучают дурные предчувствия.

Конечно, рядом с Денисом, обладающим более сильной энергетикой, чем у меня, Джонни было бы еще лучше. Но за неимением настоящего мощного генератора он «вампирит» то, что находится в непосредственной близости. Мое энергетическое поле немного сильнее, чем у обычных людей. И это качественно другая энергия. Я вижу астральные тела умерших и внутренние органы живых. Это значит, что, вернувшись в физическое тело после клинической смерти, я принесла с собой и высокочастотные энергии тонкого плана. Это похоже на навык плавания: один раз научившись, рефлекс всегда будет с тобой. У всех людей, которые переживали клиническую смерть, начинается другая жизнь: с новыми знаниями, необычными способностями. Кстати говоря, еще можно поспорить, что лучше: быть посвященным в нюансы взаимоотношений человека и Высших сил или находиться в беззаботном неведении. Иногда, общаясь с мертвыми, я каждой клеточкой чувствую все их муки, предшествовавшие разделению с физическим телом. И тогда я малодушно хочу вернуться в прошлое, где все было намного понятнее. Пытаюсь пристыдить себя, напомнить, что никогда Бог не дает человеку креста, который ему не под силу. Но моменты недовольства и сомнений все равно присутствуют.

Через «семерку» Джонни чувствует дополнительный приход моей энергии – и поэтому ему не хочется со мной расставаться…

«Посмотри, пожалуйста. Рядом со мной человек с закрытыми чакрами. Можно ли предотвратить его смерть?» – написала я Денису, отправила смс. А потом глянула на часы и ужаснулась: почти три ночи! А если парень не один? Я бы на месте его Юльки все глаза выцарапала за ночную переписку! Или не выцарапала бы? Все-таки повод более чем серьезный…

– Что, твой муж не отвечает? – Джонни ехидно улыбнулся. – А почему он не приехал вместе с тобой? Я бы тебя никуда не отпустил!

Я не осталась в долгу:

– А где твоя жена? Кажется, Мэри – это в честь ее названа модель ноута для девушек?

– А Мэри здесь, в Дубае, на вилле. Она всегда путешествует вместе со мной. Мэри – талантливый дизайнер, она может работать в любом уголке мира.

– У вас есть дети?

Он кивнул:

– Двое своих и трое усыновленных. Дети в Америке с няней. Им надо ходить в колледж.

– Твоя Мэри не очень-то ревнива.

– Вообще мы с женой договорились не претендовать на физическую свободу друг друга. Секс – это менее важно, чем то, что есть между нами.

Я заинтересовалась:

– У вас есть любовники и вы спите друг с другом?

Он пожал плечами:

– Если нам хочется. На самом деле я не сексуальный маньяк, правда. Мэри говорит, что больше всего меня интересуют компьютеры. И она права, и…

Джонни стал сыпать какими-то техническими терминами, и я перестала его понимать.

Ответа от Дениса все еще не было.

На меня вдруг навалилась, как тяжеленная плита, усталость.

Должно быть, что-то подобное чувствуют после работы с больными экстрасенсы-целители. Как я понимаю, они лечат не своей энергией. Через них Высшие силы помогают (или не помогают) пациентам. Но, даже выступая как проводники, они теряют и собственную энергию. Я не умею работать с целительными энергиями тонкого плана. Джонни забрал часть моей собственной энергии. Мне надо побыстрее уйти от него, чтобы отдохнуть и восстановиться. И вместе с тем прощаться страшно: а вдруг мы расстанемся и он помрет? Ох, Денис… Мог бы уже и ответить, и…

Словно подслушав мои мысли, пискнул мобильник.

«Пусть снимет с пальца изумруд и выбросит в воду. Это может спасти его».

Мне сразу стало легче. По крайней мере, Денис предложил хоть какой-то вариант действий. Каждый раз, сталкиваясь с уникальными способностями Дэна, я удивляюсь, словно ребенок. Это же надо, увидеть кольцо на пальце моего спутника, находясь за тысячи километров! Как такое возможно?!

– А ты любишь своего мужа, – с ревнивыми нотками прокомментировал Джонни мое, видимо, изменившееся выражение лица.

– Конечно, люблю, – я решила не озвучивать детали своей смс-переписки и покосилась на перстень. А ведь он, как ни странно, мне сразу активно не понравился. Еще тогда, в грин-шопе, мне казалось, будет лучше, если мужчина его снимет. – А ты любишь Мэри?

– Она – мой самый близкий и родной человек. Без нее я бы никогда не смог выполнить свою миссию.

– Откуда у тебя это кольцо?

Джонни схватился за перстень, попытался снять его – но костяшка пальца помешала это сделать.

– Я нашел его, когда мне было пятнадцать. Он показался мне старомодным. Надел на палец шутки ради. Снять его не получилось.

– Я вижу. И что, ты никогда не пытался решить эту проблему?

Он пожал плечами:

– Да я и не думал, что это проблема. Работать мне кольцо не мешало, бегать и плавать тоже. Привык к нему.

Я набрала в легкие побольше воздуха, сделала глубокий выдох и серьезно сказала:

– Тебе надо избавиться от этой вещи. Прямо сейчас. Иначе ты умрешь. Просто поверь мне.

В его взгляде промелькнуло веселье. Но он не стал смеяться и улыбаться. Наверное, почувствовал, что все очень серьезно.

– Пойдем, – он протянул мне руку. – В торговом центре полно ювелирных магазинов, думаю, что-нибудь они сделают.

Через двадцать минут все было кончено. Каким-то хитрым инструментом перстень сначала сплюснули, а потом растянули.

Мы вернулись на набережную. Как следует размахнувшись, Джонни выбросил украшение в дрожащую отражением звезд воду.

– Отвези меня в отель, – попросила я со спокойным сердцем.

Чакры Джонни оставались закрытыми. Но я решила, что нормализация их работы – это просто вопрос времени.

– В отель? – изумился американец, потирая палец с белой полоской, оставленной перстнем. – Я хочу пригласить тебя в гости, познакомить с Мэри.

– Спасибо за приглашение. Но я устала и хочу отдохнуть.

– Отлично. Я точно не помню, сколько на вилле спален. Может, что-то около двадцати.

– Ты наглый.

Он рассмеялся:

– Я знаю. Но людям с миссией это простительно. Я никогда не знакомился в гриншопах с женщинами, не гулял с ними по торговым центрам, не кормил финиками и не выбрасывал в Персидский залив кольца. Я никогда не был так откровенен, никогда не обсуждал секс и свою работу. И вот сейчас мне очень интересно, почему рядом с тобой все это произошло.

– А если мне это неинтересно? Я хочу в Шарджу, в свой отель!

Он схватил меня за руку и потащил к паркингу. По дороге пробормотал:

– Извини, но желания других людей для меня всегда менее важны, чем собственные.

Скоро мы уже мчались в какой-то красной дико ревущей машине, марки которой я даже не знала…

* * *

Увидев виллу Джонни, я невольно подумала, что у дома невероятное сходство с мобильниками и ноутами, которые выпускает его корпорация. Здание являло собой какую-то космическую конструкцию из серых стальных плит и голубого стекла. То ли звездолет, то ли гигантская пирамида, сложенная великаном из множества ультрабуков.

Внутренняя отделка тоже мерцала холодным металлическим блеском, немного смягчаемым малочисленной белой мебелью.

Наверное, мы вошли в цокольный этаж. Прошли мимо большого тренажерного зала, сауны, бассейна. И оказались в овальной комнате с прозрачным потолком и белым кожаным диваном, на котором в джинсах и футболке, с гринбуком на коленях, лежала худенькая блондинка. В ее ушах были наушники, наших шагов девушка явно не слышала.

– У Мэри привычка – работать по ночам в любом часовом поясе, – сказал Джонни, и в его голосе мне послышались теплота и нежность.

Он подкрался к ней сзади, заключил в объятия и чмокнул в щечку. Мэри повернула голову и, увидев меня, вздрогнула от неожиданности.

Девочки, как бы вы отреагировали, если бы благоверный появился под утро в компании посторонней бабы?

Я бы двинула сковородкой – сначала девке, потом супругу. Ну или наоборот – как получилось бы. А потом, может быть, поинтересовалась бы, что сие пришествие значит.

Жена Джонни, видимо, прошедшая суровую школу выживания рядом с миллиардером, вышколенно улыбнулась и с деланой приветливостью защебетала:

– Привет, как поживаете? Я – Мэри, рада знакомству!

В ее глазах заплескались страх и тоска.

Интересно, через что пришлось переступить этой девочке? Через гордость, достоинство? Наверное, дома он ни в чем себе не отказывает – этот король девайсов? Притаскивает шлюх, устраивает совместные оргии? Употребляет кокаин?

Когда у человека есть такая сила, как у Джонни Грина, – в общепринятых рамках приличия оставаться сложно. Он отдает миру гениальные творения. И с той же страстью разрушает себя.

Я права. Иначе во взгляде Мэри не было бы страха…

Пожимаю протянутую мне лапку.

Отсыпаю пригоршню приветливых банальностей: тоже рада, поживаю замечательно, чудесный дом.

Все это дается мне с большими усилиями.

Я чувствую себя выжатой как лимон. Очень хочется спать. Я понимаю, что Джонни продолжает поглощать мою энергию – и он, наверное, сожрал ее уже слишком много. Инстинкт самосохранения отключился. Мне совершенно все равно, что со мной происходит. Теперь я – отмороженная красавица из старой советской сказки. «Что воля, что неволя – все одно» – помните?

– Я принесу выпить, – говорит Мэри. И мне кажется, что я слышу ее голос, находясь внутри стылого ледяного замка. – Что вы предпочитаете?

– Минеральную воду без газа.

– О, это несерьезно! В стране, где алкоголь запрещен, вы просто обязаны выпить что-нибудь покрепче, – восклицает Джонни и вдруг бледнеет.

Любящее сердце – мощный локатор. Мэри уже возле мужа, встревоженно вглядывается в его глаза.

Вместо ответа Джонни вытаскивает из кармана руку, разжимает пальцы. На его ладони изумруд. Лишенный золотой оправы, он стал еще красивее. Электрический свет разбивается в его гранях сотней зеленых бликов.

– Это из твоего кольца камень? – взволнованно интересуется Мэри. – Ты снял свое кольцо? Вот и хорошо, оно никогда мне не нравилось.

– Ничего не понимаю, – пробормотал Грин, ошеломленно глядя на камень. – Наверное, он выпал из перстня. На набережной было темно. Я особо не вглядывался, что выбрасываю. А сейчас сунул руку в карман – и там оказался изумруд.

Я смотрю на Джонни Грина, и мне становится страшно. Я вижу, как из седьмой чакры, расположенной на макушке, начинает подниматься едва различимый столбик пара.

Денис рассказывал, что происходит потом. Столб темнеет, и, как яркая точка, душа взмывает вверх.

Я не видела прежде этого со стороны – но я сама была в такой ситуации, когда переживала клиническую смерть и выходила из физического тела. Этот темный столб душа видит как тоннель, в конце которого сияет яркий свет божественной любви и спокойствия.

Совладав с собой, я схватила мобильник и набрала номер Дениса.

Он ответил через пару секунд сонным-пресонным голосом.

– Дениска, изумруд вывалился из кольца. Он сейчас с тем человеком. Что нам делать? Вызывать «Скорую»? Бежать выбрасывать камень в воду? Я могу это сделать за него? Мужчина выглядит слабеющим. Похоже, все развивается стремительно.

Денис замолчал, наверное, пытаясь сосредоточиться и настроиться на Грина.

Потом я услышала его грустный вздох.

– Наташ, прости меня. Я ошибся. Этот мужчина уйдет в любом случае, как бы ты за него не боролась. Ты оказалась не в том месте и не в то время. Ты ничего не изменишь. Прости. Я не видел, что с тобой так случится. Будущее многовариантно. И я не знаю, что тебе делать и что мне делать, как помочь. Мне повисеть на линии? Я могу говорить с тобой. Если это нужно, если это тебя успокоит.

– Сначала я вызову врача, – решила я и прервала разговор.

От волнения слово «скорая» на английском вылетело у меня из головы.

– Надо позвонить врачу. Джонни может быть плохо. Это плохой камень, – сказала я, протягивая ладонь. – Отдай мне изумруд.

Джонни передал мне камень, а Мэри пробормотала:

– На вилле есть доктор, позвать его?

– Да. Но надо позвонить и другим докторам, которые приезжают на машине. Спасать жизнь, быстро. Реанимация, понимаешь?

Мэри кивнула и быстрым шагом удалилась.

Грин, казалось, слабел прямо на глазах. Он сел на диван, откинул голову и тяжело задышал.

Я почувствовала, что надо унести этот проклятый камень как можно дальше от Джонни. Вода, не вода – неважно. Просто подальше от него.

– Я скоро буду, – прошептала я, выбегая из комнаты.

Что было потом – помню плохо.

Пол вдруг ударил меня по лицу, одновременно с этим я услышала хруст в затылке – и мир выключился.

Я пришла в себя от дикого крика Мэри.

Приподнялась на локтях и застонала.

С того места, где я лежала, был виден белоснежный диван, залитый кровью. Похоже, у Джонни было перерезано горло. Упав на колени, Мэри пыталась зажать руками заливающий все вокруг алый фонтанчик…

Глава 4

Рим, 1509–1520, Себастьяно Лучани

«Нет, не таким представлял я себе Рим, – думал художник Себастьяно Лучани[19], пробираясь по узким, грязным и шумным улочкам. – На развалинах Форума пасутся козы, Колизей стал пристанищем бродяг и грабителей, руины великолепных дворцов на Авентийских холмах превращены в притоны, где властвуют разврат и похоть. Повсюду валяются кучи мрамора, и в них различимы то изящная рука статуи, то капитель дорической колонны. Вместо того чтобы восстанавливать былую красоту, все это дробят, измельчают, дабы использовать в современном строительстве. Действительно, в Риме полный бардак. Венеция в плане порядка и уважительного отношения к искусству нравится мне куда больше. Но здесь Рафаэль, и…»

При мыслях о гениальном Рафаэле сердце Себастьяно Лучани забилось сильнее.

Он снова словно увидел себя, уже признанного ученика Тициана, стоящего с открытым ртом перед алтарным образом в церкви Сант-Агостино[20].

Конечно, разговоры о молодом гениальном урбинце велись среди художников давно. Молва приписывала ему невероятную легкость в пейзажах, и ангельскую красоту лиц, и совершенное чувство пропорций тела и объема пространства. Но Себастьяно в глубине души считал, что сила таланта Рафаэля значительно преувеличена. Так часто нахваливают загадочных красавиц. А встретишь их в церкви, присмотришься – и поймешь, что ничего особенного в принципе в девушках нет.

Но когда довелось воочию увидеть работу Рафаэля – у него просто заняло дух. Техника Рафаэля – простая, светлая, наполненная воздухом, заставляла сразу же позабыть о том, что стоишь перед картиной. Изображение манило в глубь себя, и в нем было легко, тепло, солнечно – даже лучше, чем в настоящей жизни.

Себастьяно потерял покой. Как только у него выдавалось время между заказами, он колесил по Флоренции, рассматривая невероятных мадонн Рафаэля и не менее выразительные портреты знатных заказчиков. Потом, надышавшись картинами гения до головокружения, он пытался писать тем же стилем – но собственные работы все равно казались ему слишком темными, мрачными, тяжелыми.

Себастьяно казалось, что он впитал в себя каждый штрих, от «Обручения девы Марии Иосифу» и «Мадонны Конестабиле»[21] до «Мадонны Грандуки», «Мадонны со щегленком» и «Прекрасной садовницы»[22]. Он мог легко представить малейшие нюансы и детали рафаэлевской манеры. Но только осветить свой холст хотя бы подобием того света, который щедро струился с работ урбинца, у него не получалось.

Рафаэль был невероятно, непостижимо плодовит. Над большим портретом для дворца или алтарным образом другой художник мог работать и полгода, и год. Рафаэль же писал своих мадонн буквально за пару недель, и при этом они выходили настолько совершенными, как будто бы на холсты были потрачены годы упорнейшего труда.

Когда до Венеции дошли вести, что Рафаэль в Риме и ему даже заказали расписывать станцу[23] Ватиканского дворца, Себастьяно Лучани окончательно утратил сон, аппетит и интерес к жизни. Собственная работа, хотя и хвалимая заказчиками, ему опостылела. «Пойду к урбинцу просто учеником, – решил он с отчаянием. – Говорят, Папой заказаны фрески на все стены, работы большие. Ему, должно быть, нужны люди. Все равно пока я не смогу хотя бы немного научиться тому, что может Рафаэль, – не будет мне покоя».

И вот от мечты – мастерской великого гения – Себастьяно отделяют всего каких-нибудь несколько улиц…

Перед тем как отправиться к Рафаэлю, художник зашел в таверну, выпил охлажденного вина, спросил воды, чтобы почистить запылившийся костюм и башмаки. И, невероятно волнуясь, продолжил свой путь.

– А нашего мастера нет, – отворивший дверь юноша с перепачканным краской лицом сразу же посторонился, давая возможность гостю войти. – Но вы подождите его, он скоро будет.

Себастьяно украдкой оглядел мольберты учеников Рафаэля и завистливо вздохнул. Похоже, урбинец не только гениальный художник, но и хороший учитель.

«Что ж, если он их научил так писать – научит и меня, – Себастьяно пытался унять охватившее его раздражение. Какие-то мальчишки легко переняли манеру Рафаэля, а он, признанный художник, так и не смог продвинуться по этому пути. – Я верю: у меня достаточно таланта для того, чтобы постичь Рафаэля, а потом превзойти его. Я готов отдать этому всю свою жизнь».

Тем временем один из учеников, смуглый и высокий (Себастьяно услышал, как его называли Джованни), очевидно, продолжил нарушенный появлением гостя рассказ.

– И вот, значит, Леонардо да Винчи решил спросить у Микеланджело его мнение о Данте. А Микеланджело как сверкнет глазами: «Чем спрашивать меня о Данте, вы бы лучше подумали о миланцах! Вы оставили их с носом, не выполнив заказ на конную статую!» Микеланджело нахамил, ну и в своей обычной манере – не прощаясь – удалился. Что, думаете, Леонардо догнал его и ударил? Ничуть не бывало! Он улыбнулся и сказал, что, когда художники во власти идеи, им наплевать на все правила приличия. А потом анекдот рассказал.

Себастьяно заинтересованно посмотрел на рассказчика:

– Анекдот? Леонардо да Винчи? Никогда бы не подумал, что он способен на такое! Он всегда выглядит таким серьезным.

Ученик кивнул:

– А вот тем не менее. Слушайте. Спросили как-то у одного художника – отчего его картины так прекрасны, а конопатые сопливые дети так неказисты. А он говорит: «Так картины я пишу днем, а детей делаю в потемках…»

– И тогда я понял, что Леонардо да Винчи не просто великий художник и ученый – он еще очень добрый, веселый человек с большим сердцем! А Микеланджело – он, конечно, тоже гений.

«Вот это да! Как легкомысленно он ведет себя! – поразился Себастьяно при виде вбежавшего в мастерскую и сразу же присоединившегося к беседе Рафаэля. Он выглядел юным, красивым и беззаботным, совершенно не походил на знаменитого художника, пользующегося поддержкой Папы. Вдобавок ко всему с ним была девушка, по виду натурщица. Болтая с учениками, Рафаэль то обнимал ее за талию, то нежно щипал за бочок. – Он смеется, тратит время на любовные утехи! В то время как я месяцами не отходил от мольберта, пытаясь добиться хотя бы намека на прозрачность воздуха с его полотен…»

Рафаэль продолжал:

– Знаете, что для меня, конечно, большая честь жить в одно время с Леонардо и Микеланджело. Но вот характер у Микеланджело несносный. И я никак не могу понять – как он может делать такие гениальные работы и раздражаться из-за каждого пустяка. Недавно выговаривал мне за то, что я тайком пробрался в Сикстинскую капеллу. Ходят слухи, что он расписывает плафон в одиночку, и мне было так любопытно посмотреть! Браманте[24] все устроил, у него оставался ключ. Мы поднялись на леса. Да, там везде только его рука. Микеланджело сотворил невероятную красоту, без помощи Бога никто не может сделать такое. Но когда Микеланджело узнал о моем поступке – то перестал здороваться! Как увидит, так специально на другую сторону улицы переходит, и…

Рафаэль вдруг замолчал, заметив стоявшего за учениками незнакомца. На его лице появилась приветливая улыбка. Оставив свою спутницу, не спускавшую с него влюбленного взгляда, он подошел к Себастьяно и протянул руку.

– Приветствую вас! Узнал, вы – Дель Пьомбо. Я помню, мне показывали вас, когда вы приезжали в Перуджу. Я только начинал рисовать, и мне было любопытно видеть ученика самого Тициана.

Пожав теплую ладонь, Себастьяно попытался вспомнить, о какой такой случайной встрече может идти речь – но в голову не лезло ничего путного.

– Вам нравится эта работа? – Рафаэль неправильно истолковал напряженный взгляд гостя и пошел к мольберту, снял с него изображение прекрасной нежной мадонны. – Прошу вас, примите ее в дар! Я так рад, что вы заглянули ко мне засвидетельствовать свое почтение!

И они пошли по мастерской.

Рафаэль показывал эскизы к своим фрескам, рассказывал о том, что придумал невероятную технику грунтовки. Он относился к нему как к равному, как к уважаемому гостю.

Попроситься в ученики после такого приема у Себастьяно просто не хватило духа.

«В Риме полно его работ. Мы подружились. Останусь здесь, буду работать самостоятельно, – решил Себастьяно Лучани, возвращаясь после встречи с Рафаэлем на постоялый двор, где им были наняты комнаты. – Конечно, я очень зол на себя из-за своей гордыни и нерешительности. Но, может, я еще наберусь смелости? Перенять манеру Рафаэля – это все, что мне надо…»

Успехи Рафаэля в Риме были оглушительными.

Станца делла Сеньятура стала предметом всеобщего обсуждения еще задолго до окончания работы.

Рафаэль задумал там четыре фрески: «Диспут», «Правосудие», «Парнас» и «Афинская школа». Конечно, художники больше всего интересовались «Афинской школой». Безусловно, Апполон с «Парнаса» был чудо как хорош, но в «Афинской школе» Рафаэль написал Платона в образе Леонардо да Винчи, Гераклита в образе Микеланджело. А стоящий у края Птолемей слишком сильно напоминал самого Рафаэля, чтобы это оказалось простым сходством.

Господи, господи, одной этой станцы было достаточно для того, чтобы любой художник считал, что сделал в жизни немало!

Но Папа, не успел еще Рафаэль закончить деллу Сеньятуру, попросил его расписать фресками еще целых три станцы! Они были заказаны другим художникам, и даже сам Перуджино успел сделать несколько эскизов – но Папа, покоренный гением Рафаэля, и слышать больше ничего не хотел. Рафаэль умолял сохранить уже сделанную работу других мастеров, клялся, что впишется в свободное пространство. Но фрески в тех станцах загрунтовали…

Потом Рафаэль занялся картонами для гобеленов для Сикстинской капеллы, оформил чудные лоджии во внутреннем ватиканском дворе, выполнил невероятно пышные и легкие алтарные образы для множества церквей и вряд ли мог бы сам сосчитать своих новых мадонн. И каждая новая мадонна выходила совершенно не похожей на своих предшественниц и еще более гениальной.

Этот темп и эта мощь Рафаэля забрали у Себастьяно Лучани всякую надежду когда-либо приблизиться к гениальному урбинцу. И весь пыл, который направлялся на восхищение им, на изучение его работ, – сейчас все это стало испепеляющей ненавистью.

И понять эту ненависть не мог почти никто. Рафаэля обожали все: папы и кардиналы, знатные женщины и простые натурщицы, художники и даже те, кто не имел к ним никакого отношения.

Наверное, на весь Рим был только еще один человек, который ненавидел Рафаэля, – Микеланджело…

Они познакомились поздно ночью, в Ватиканском дворце, куда оба пришли в очередной раз посмотреть на фрески Рафаэля.

– А ведь говорят, после того, как он увидел мой плафон, не мог рисовать пару дней. Его собственная работа показалась ему плоской, – бормотал Микеланджело, поднося к фреске подсвечник. – Рафаэль все-таки гений. Хорошо, что я закончил большую часть плафона, пока еще не видел этих фресок.

Себастьяно приблизился к художнику и льстиво улыбнулся:

– Смею вас заверить, что Сикстинская капелла не идет ни в какое сравнение с этими фресками. Говорят, Рафаэль рвал на себе волосы и стонал, что Бог на вашей стороне, что без поддержки Высших сил создать такую красоту никто бы не смог.

Микеланджело кивнул:

– А вы, я смотрю, хорошо разбираетесь в искусстве.

Скоро они уже сидели в мастерской Микеланджело, остро воняющей едкой кошачьей мочой.

Кошек Микеланджело обожал. Каких только у него не было! И рыжие, и черные, и белые!

Себастьяно попытался было их сосчитать, но потом сбился – кошки все время вертелись возле хозяина, терлись о ноги, одна даже вскочила ему на шею и улеглась там серым пушистым воротником.

– Всем, что Рафаэль умеет, он обязан мне, – разглагольствовал Микеланджело, разливая по бокалам красное вино из глиняного кувшина. – Просто противно смотреть на его вечно улыбающееся лицо! Пройдоха, как ловко он подлизался к Папе.

Вино оказалось кислым и невкусным, в словах Микеланджело было мало правды. Но Себастьяно горячо поддакивал художнику, понимая, что этот человек – единственная возможность выплеснуть из своей души обжигающую ненависть. Микеланджело все поймет. Ведь он, пусть и в меньшей степени, тоже болен этой болезнью…

Ученик, подмастерье, друг – Себастьяно точно не смог бы определить, какие отношения его связывают с Микеланджело. Тот никогда не поручал ему помочь в своих работах. Но часто, поправляя заказы Себастьяно, мог, увлекшись, нарисовать половину портрета, а потом махнуть рукой:

– Не стоит благодарности. Что я помог? Ерунда, пара мазков.

Со временем Себастьяно даже полюбил мрачного молчаливого Микеланджело. Да, художник часто хамил, не выбирал выражений. Но он был честным и прямым человеком. Большая редкость в среде творческих людей, где принято в глаза улыбаться, а за глаза обливать помоями самых гнусных сплетен.

– Хочу заказать вам «Воскрешение Лазаря». Я знаю ваш талант и тонкий вкус. Уверен, нас ждет настоящий шедевр…

Себастьяно стал прикидывать, как бы ловчее выпросить побольше денег у заказчика, но вдруг отвлекся от своих мыслей.

– …Рафаэлю.

Художник вздрогнул:

– Что, простите?

Представитель Папы повторил:

– Это будет подарок Джулио Медичи, назначенному недавно епископом Нарбонна[25]. Мы хотим подарить ему две картины – вашу и Рафаэля. Папа полагает, что заказ двух картин с одинаковым сюжетом позволит наилучшим образом показать мастерство обоих художников.

Все мысли об оплате сразу же вылетели у него из головы.

Даже не думая торговаться, Себастьяно пробормотал:

– Буду весьма польщен!

Все его мысли сразу умчались в композицию, сюжет, краски.

Подумать только, какой шанс дала ему судьба! Состязаться с самим Рафаэлем! Ему заказана точно такая же работа, как урбинцу! Значит, они все-таки художники одного уровня! Значит, не напрасны были все эти годы тяжелого напряженного труда…

Узнав новость, Микеланджело пришел в восторг и быстро выполнил эскизы будущего полотна.

– Себастьяно, ты только представь – ваши работы перед отправкой во Францию будут выставлены в Ватикане, – бормотал Микеланджело, рисуя как одержимый. – Я уверен: твой Лазарь выйдет намного лучше, чем мазня этого прощелыги.

Увы, этим надеждам было не суждено сбыться.

Рафаэль отложил работу над своим Лазарем, так как был загружен другими заказами.

Говорят, узнав, что вечные его соперники увлеченно работают над полотном для Франции, он сказал:

– Для меня большая честь состязаться с самим Микеланджело.

«Он не мог не знать, что это мой заказ, – узнав о словах Рафаэля, Себастьяно Лучани отправился в таверну, потребовал большой кувшин вина и выпил его полностью, не закусывая. – Он вообще меня не замечает! Для него меня в искусстве просто нет! И уж вот этого я стерпеть и простить не смогу!»

План действий сложился в голове Себастьяно Лучани мгновенно.

Маргарита Лути, или Форнарина[26] – вот кто ему поможет.

Строго говоря, молоденькая возлюбленная Рафаэля, ангел во плоти – это на самом деле настоящий демон. Куртизанка, которая дарит свою любовь всем, кто только ее об этом попросит. Она переспала со всеми учениками Рафаэля, со многими его заказчиками. Рафаэль все прощает. Он видит и любит ее другой. И весь мир скоро узнает и полюбит ее другой. Такое чистое лицо, как у «Сикстинской мадонны», будет сиять, вдохновлять и дарить умиротворение и покой веками – это все, конечно же, совершенно ясно…

Нет, Марго – не мадонна. Она тварь, каких свет не видывал. Но ничего, сейчас все это – только на руку…

Любовница Рафаэля с легкостью согласилась на свидание с Себастьяно.

Его поразила страстная ненасытность девушки.

– Еще, я еще хочу тебя, – шептала Марго, покрывая тело Себастьяно жаркими поцелуями.

Потом она, уставшая от ласк, наконец задремала.

Себастьяно встал с постели, дошел до стола, где лежали два приготовленных для Марго бархатных мешочка. В одном из них, красном, были деньги. В синем находился отравляющий порошок, купленный у знающего человека. Продавец уверял, что щепотка порошка, добавленная в питье, приведет через пару дней к смерти того, кто отведает отравленного напитка. Причем даже доктора не поймут, что смерть наступила от яда, так как никакой тошноты, случающейся при отравлении, не возникнет. Смерть наступит от проявлений обычной лихорадки.

Он вздрогнул, почувствовав, как Марго прижалась к его спине упругой грудью.

– Зачем же мне убивать Рафаэля? – простодушно удивилась девушка, когда Себастьяно изложил ей свой план. – Он закрывает глаза на мои похождения. И дарит мне подарки.

– Глупая, ты что, не знаешь его доброго сердца? На пороге смерти он сделает тебя наследницей! И ты получишь все! Ты хоть понимаешь, насколько богат твой любовник?

– Спасибо за совет, – Марго улыбнулась и взяла мешочки. – Значит, добавить в вино? Очень хорошо…

– Когда все будет сделано, забери его перстень с изумрудом и принеси мне. Рафаэль никогда с ним не расстается. Так я пойму, что ты не обманула меня.

– Конечно, принесу. Он стоит немало, но ведь меня ждет большое наследство…

Когда она одевалась, Лучано хотелось разрыдаться.

Сосредоточенно обдумывая коварные планы, Марго так напоминала Сикстинскую мадонну, что это уже казалась наваждением.

Через неделю Рафаэля не стало.

Оплакивая его, весь Рим был уверен, что художник, торопясь к Папе, простудился под проливным дождем.

Лучано надел на палец перстень Рафаэля и вздрогнул. Казалось, кольцо просто обжигает кожу, распространяя вокруг тошнотворный запах паленого мяса. И снять его, несмотря на все усилия, не получалось…

* * *

Держась за голову, я попыталась встать. Ноги были ватными, суставы не сгибались. Я доползла до стены и, придерживаясь за декоративные ниши, поднялась и пошла вперед.

Нож, которым Грину вспороли горло, валялся рядом с диваном.

– Кейт! Кейт! На помощь! – закричала Мэри, и надежда, мелькнувшая в ее взгляде, при виде меня погасла. – Мистер Грин умирает! Помоги мне!

По телу Джонни прокатилась волна конвульсии. Он выгнулся, задрожал. Потом конечности расслабились, свистящее дыхание прекратилось, интенсивность кровотечения снизилась.

Я поняла, что сердце мужчины остановилось. И что Кейт, видимо, тот самый домашний доктор, ничем помочь уже не сможет. Тут любой врач окажется бессильным.

Мэри обняла окровавленное тело супруга и зарыдала.

Моя психика, стараясь защититься от шока, вдруг словно переместила меня на рабочее место, в секционный зал.

Я смотрела на искромсанное горло Джонни – и равнодушно-беспристрастно думала о том, что шея перерезана посторонней рукой. Грин – правша, и если бы он резал своей рукой, то левый конец раны находился бы выше, чем правый. Судя по особенностям раны, преступник тоже был правшой, он подкрался к Грину сзади. К нам в морг редко в последнее время привозили такие трупы, с перерезанным горлом. Но, конечно, я прекрасно помню подобные случаи. Кожа вокруг раны на шее подсыхает и покрывается засохшей кровью. Ее надо протереть, возможно, размочить мокрой тряпкой. Это важный момент – выяснить, самостоятельно ли нанесена рана. На шее по переднебоковым поверхностям проходят крупные артерии и вены: сонная артерия и яремная вена с каждой стороны. Если они повреждены, то кровищи много. А вот кровоподтеков в таких случаях по краям раны нет, кровоизлияния в подкожных тканях (клетчатке и мышцах) слабо выражены, потому что большая резаная рана – это ворота, в которые свободно льется кровь. Тут же на шее спереди гортань и трахея (последняя пониже, в нижней трети шеи). Они тоже могут быть повреждены. Причиной смерти может быть массивная кровопотеря, воздушная эмболия, аспирация (вдыхание) крови. Все это в комплексе или что-то одно, в зависимости от того, что ранено…

Ну, кровопотеря – это и ежику понятно. Воздушная эмболия – если повреждена яремная вена. В ней отрицательное давление, воздух присасывается и поступает в сердце. Это хороший признак прижизненности. Аспирация крови происходит, когда повреждены гортань или трахея и кровь поступает в дыхательные пути. Пробу на воздушную эмболию делают на вскрытии. Выделяют грудину не полностью, а верхнюю часть (рукоятку) оставляют на месте. Заливают воду в сердечную сумку и под водой прокалывают ножом правую половину сердца. При воздушной эмболии из сердца выделяются пузыри воздуха. Гемаспирация – классный признак прижизненности ранения. Выглядит шикарно на обескровленных легких. Разрезаешь их, и вид у них красивого ситчика («ситцевое легкое»): на розовом фоне много-много темно-красных пятен диаметром меньше сантиметра, обычно до 0,5–0,7 см, в трахее и крупных бронхах кровь…

Чьи-то шаги.

Вылетаю из воспоминаний, понимаю, что я на вилле и ее хозяин убит.

Полненькая светловолосая девушка, по виду американка, влетает в комнату и испуганно восклицает:

– О боже! Мисс Грин, мистер Грин! Что случилось? Мисс Грин, вы убили вашего мужа?

Мэри оторвалась от Джонни и сверлит непосредственную девицу безумным взглядом. Она пытается что-то сказать – но шок от произошедшего сдавил все ее мышцы и внутренние органы. Мэри часто и неглубоко задышала. Потом у нее хлынули слезы.

Кейт приблизилась, посмотрела на Грина. И явно уже мысленно поставив безнадежный диагноз, попыталась найти пульс на окровавленном запястье.

– Я постучалась в комнату Кейт, – всхлипнула Мэри, раскачиваясь из стороны в сторону. – Она сказала, что сейчас оденется и придет. Потом я пошла на кухню, взяла воду для вас, сделала колу со льдом для Джонни и апельсиновый сок для себя. Джонни любит колу. Любил колу… Я пошла с подносом обратно. Вы лежали в коридоре без сознания. А Джонни… Джонни… он уже даже говорить не мог. Посмотрел на меня в последний раз, закрыл глаза – и все…

Вроде бы рассказ выглядел вполне складно.

Но у меня сразу же возникли подозрения.

Я осмотрелась по сторонам. Поднос, о котором говорила Мэри, аккуратно стоял на столике. То есть она прошла мимо меня, валяющейся без сознания; увидела мужа с перерезанным горлом, поставила поднос на столик – и потом устроила плач Ярославны?

Хотя, с другой стороны, может, все эти выпавшие в чрезвычайной ситуации из рук предметы – плод воображения кинематографистов?

Я вспомнила, как мы подъезжали к вилле, практически невидимой со стороны дороги из-за высокого забора, утыканного видеокамерами. На доме тоже имелись камеры. После того как автомобиль въехал на участок, ворота автоматически закрылись. В темноте я разглядела будочку, а в ней – охранника.

Да, Джонни не сопровождали телохранители. Его, к моему огромному удивлению, и в лицо-то не узнавали. Сытым добропорядочным дубайцам и туристам мидл-класса и выше, в общем, до голубой звезды, кто там ходит с ними рядом с лицом, прикрытым бейсболкой.

Но я не могу себе представить, чтобы в дом миллиардера проник убийца. Да, Эмираты – страна с высоким уровнем безопасности. Но жилье людей вроде Грина в любом случае обеспечивается надежной охраной.

И потом – нож, перерезанное горло. Это вообще нетипичная архаика. Если бы ему разнесли череп из снайперской винтовки или пистолета – все было бы понятно.

Итак, если к произошедшему не причастен наемный убийца – то под подозрение попадает обслуживающий персонал. Конечно, во взаимоотношениях с работодателем может случиться всякое. Но мне кажется, что таких рабочих мест, как в доме Джонни Грина, намного меньше, чем претендентов на них. Конечно, Грин – не подарок. У него тяжелый характер, он эгоцентрик. И запросто мог причинить боль всем, кто его окружает. Он и на меня давить пытался. И надавил в принципе, заставив приехать на виллу. Я закрыла на это глаза из-за его харизмы и собственной тревоги. Персонал, наверное, легко засунул бы свою гордость подальше из материальных соображений. Но даже если предположить, что Грин нанес какому-то повару или врачу настолько серьезную травму, что тот решил убить Джонни, то он мог бы улучить момент и поудобнее.

Все произошло в очень сжатый временной промежуток.

Вот Мэри говорит – она пошла на кухню за напитками. А если бы не пошла?

Опять-таки я находилась в гостях. Меня пришлось отключать. А если бы я не потеряла сознание? Или очнулась раньше и заметила убийцу? Что, нельзя было для реализации гнусного замысла подобрать денек, когда в доме, по крайней мере, нет посторонних?

А вот если предположить, что убийца – Мэри, то пасьянс сходится.

Убийства, совершаемые женщинами, – это, как правило, не запланированные убийства. Они происходят в пылу эмоций. Дамочку обидели – она схватилась за нож, наиболее частое в таких случаях орудие преступления, – и, как правило, попала обидчику прямо в сердце. Как медик, могу сказать: вообще убивать человека – занятие непростое; человек невероятно живуч, а его внутренние органы зачастую располагаются не совсем так, как нарисовано в медицинском атласе. Но оскорбленные дамочки умудряются прирезать обидчиков быстро и надежно. Не каждый врач так метко попадет в сердце, как это делает разгневанная женщина!

Итак, под утро Джонни притаскивает меня. Мэри чувствует себя оскорбленной. Я помню, как она сверкала на меня очами. Говорила приветливо – а сама так и зыркала. Наверное, я стала той самой последней каплей, которая переполнила чашу терпения.

А может, она как раз и собиралась расправиться с мужем – а тут еще я непонятно с какого бока нарисовалась? Чакры-то у Джонни были закрыты еще до нашей встречи. Но светлый столбик вроде пара над «семеркой» начал проявляться на вилле. Мэри могла планировать убийство через несколько дней – но сорвалась…

Все выглядит логично. Она обижена. Отправляется звать врача. Идет на кухню, возвращается. Лупит меня по башке. Прирезает мужа (кстати говоря, валяющийся на полу в луже крови нож по виду кухонный). Если бы я ее увидела или очнулась бы раньше – Мэри и меня бы добила. А так я – вроде как свидетель в пользу ее невиновности, при общении с полицией буду вынуждена подтвердить ее версию.

Конечно, для того, чтобы вот так быстро все провернуть, надо обладать крепкими нервами. Но кто сказал, что Мэри – слабая? Это только в фильмах богачи женятся на хорошеньких глупышках. Думаю, в реальности они предпочитают прежде всего умных женщин. С идиотками, несмотря на красоту, сложно иметь дело…

– Я вызову полицию, – решительно заявила Кейт, доставая из кармана джинсов гринфон. – И, думаю, надо поставить в известность американское посольство. Смерть мистера Грина потрясет всю Америку.

Мэри всхлипнула:

– Не хочу ничего слышать о смерти! Сначала вызови врача!

– Мисс Грин, примите мои соболезнования, – Кейт сосредоточенно набирала номер. – Врача вызывать уже, к сожалению, бесполезно.

В ее вежливо‑корректном тоне я не услышала ни намека на сочувствие. Думаю, она, так же как и я, подозревала Мэри в убийстве мужа…

* * *

Через полчаса комната, где произошло убийство, наполнилась людьми.

Возле тела Джонни работали криминалист и судебно-медицинский эксперт, один полицейский писал протокол, несколько его коллег беседовали с Кейт и Мэри, а я попала в цепкие лапы какого-то араба, похоже, представляющего местную спецслужбу. Он говорил по-английски с сильным акцентом, который мешал мне понять смысл его вопросов. И у меня возникало стойкое ощущение, что мужик явно настроен сделать из меня преступницу – потому что активно спрашивал, были ли у меня намерения убить Джонни, имела ли я при себе оружие.

От его английского и явной агрессии у меня разболелась голова.

А ведь в этой стране оказаться в тюрьме проще простого… Вспомнив сей факт, я поставила араба в известность, что работаю судебным медиком в России, понимаю его плохо, нуждаюсь в переводчике. А также настоятельно прошу проинформировать о произошедшем представителя посольства России. Араб недовольно нахмурился – но, уточнив мои имя, фамилию и место работы, стал куда-то звонить, что-то выяснять.

Получив небольшую передышку, я задумалась.

Положение у меня было, мягко говоря, не фонтан.

Такие истории вроде моего знакомства с Грином хороши только для кинематографа. Любому представителю правоохранительных органов любой страны она взорвет мозг и не вызовет доверия.

Итак, красивая, но не первой свежести дамочка знакомится с миллиардером. Они сразу же проникаются друг к другу глубинным доверием. Гуляют, а потом решают продолжить общение на вилле, где мужчину ждет верная жена. Далее приходит злой преступник, и все заканчивается плачевно.

Ну и как, я бы сама поверила в реальность такой версии? Да ни за что!

Но врать я тоже не могу. Конечно, информация о том, что мы с Джонни пуд соли вместе съели и сто лет поддерживаем дружеские отношения, сыграла бы в мою пользу. Но установить, что я недавно прилетела в Дубай и не была ранее знакома с Джонни, проще простого. Полицейские поговорят с консультантами грин-шопа, возьмут видео с камер молла… И вот тогда со мной уже заговорят по-другому.

Нет, придется выкладывать правду. Эзотерику оставим за скобками. Просто скажу, что мне было любопытно пообщаться с Грином, что я никогда раньше не была знакома с такими людьми. Пусть я буду выглядеть легкомысленной – наплевать…

– Мистер и мисс Грин часто ссорились, – рассказывала тем временем Кейт внимательно слушавшему ее полицейскому. – Особенно после того, как в доме появилась Синди.

– Кто такая Синди?

– Синди – любовница мистера Грина. Он иногда приводил домой девушек. Но они никогда не оставались на вилле после того… Ну, вы понимаете?

Полицейский кивнул, и Кейт продолжила:

– А Синди стала жить с нами, переезжать с нами.

– Она сейчас на вилле?

– Да, наверное, еще спит. Дом очень большой, и здесь хорошая звукоизоляция. Мистер Грин любил, чтобы в его домах ничто не отвлекало – ни разговоры, ни телевизор. На всех виллах мистера Грина при строительстве применялись специальные шумоподавляющие материалы.

«Отлично, тут еще и Синди где-то почивает, – пронеслось у меня в голове. – Конечно, жена с катушек съехала. Одну постоянную любовницу привел, какие-то бабы другие то и дело появляются. Понятно, почему Грин так Эмираты любил. Близка его сердцу идея гарема! А Мэри, наверное, в пеший эротический тур мужа послать не могла. Судя по страдающей мордашке – любила. И как тут за нож не схватиться?..»

Пользуясь тем, что «мой» араб все еще беседовал по телефону, я вышла из комнаты в коридор, где недавно как следует получила по затылку.

Осмотревшись по сторонам, я пришла к выводу, что мне двинули тяжелой деревянной статуэткой, стоящей слева от двери, – на ней даже осталась пара моих рыжих волосков. Надо будет сказать про это арабу. Может, снимет отпечатки и прекратит видеть во мне злодейку?..

Честно говоря, статуэтку я обнаружить не ожидала. На самом деле я искала изумруд. Он ведь был в моей руке, когда убийца напал на меня сзади. Скорее всего, камень выскользнул. Но на полу его не видно… Причем, что странно – он и завалиться никуда не мог. Пол тут гладкий, ровный. Мебели нет. Надо будет спросить, может, камень подобрала Кейт или полицейские? Или его забрал убийца? В последнем случае я бы не расстроилась – камень явно приносит беду, и для убийцы это было бы справедливо…

– Мисс Писаренко, вы где? Я готов продолжать с вами беседу!

Увидев в дверном проеме «своего» араба, я заторопилась к нему.

И войдя в комнату, подняла руку:

– Минуту внимания. Перед тем как убили мистера Грина, меня кто-то в коридоре ударил по голове статуэткой. В тот момент у меня в руке был крупный изумруд, принадлежащий мистеру Грину. Сейчас камень пропал. Может, кто-нибудь его взял для экспертизы?

Полицейские, пожимая плечами, недоуменно переглядывались. Криминалист что-то сказал судмедэксперту по-арабски – и, судя по выражению лиц, мужчины впервые услышали об этом камне. Ну, или вполне высокохудожественно делали вид, что не понимают, о чем речь.

– Я и забыла об изумруде, – всхлипнув, пробормотала Мэри.

Кейт растерянно развела руками:

– Я всегда видела кольцо с изумрудом на пальце мистера Грина. Думала, что это его талисман. А сейчас оно исчезло.

«Неужели все, как у нас дома? Увидев дорогую вещичку, кто-то из полицейских ее прихватил? Кейт и Мэри, наверное, испугавшись обыска, признались бы. Да и зачем вообще Мэри что-то скрывать, если она взяла камень… А здешних полицейских, как и наших оперов со следаками, никто не обыскивает…» – пронеслось у меня в голове.

– Мы будем разбираться с этим, – пообещал «мой» араб, кивая на стул. – По моей просьбе мои коллеги звонили в Россию, нам подтвердили вашу личность и место работы. Также я проинформировал посольство России. Вы можете сейчас ответить на мои вопросы об обстоятельствах дела. Или можете поговорить со мной завтра, в присутствии юриста из российского посольства.

Лицо араба выглядело расстроенным. Он напомнил мне нашего среднестатистического следака, у которого одна цель – дело не возбуждать. Исключительно ради этой низменной цели в постановлении на экспертизу какой только бред у судмедэксперта не спрашивают – мог ли сам себя младенец удушить, мог ли мужик спиной на нож пять раз случайно напороться? Может, сидящий передо мной кадр – некий местный аналог недобросовестного следака? Уже представил, как меня разоблачит – а тут облом? Не похоже, что разговор с ним теперь может представлять для меня опасность.

И я кивнула:

– Я готова сейчас рассказать все, что мне известно…

Глава 5

1777–1780, Мангейм – Париж – Зальцбург,

Вольфганг Амадей Моцарт[27]

– Говорят, ты написал первый концерт, когда тебе едва минуло четыре года? Как только такое возможно?! Ведь ты же был совсем маленьким!

Алоизия Вебер чудо как хороша собой: тоненькая, смуглая, с карими глазами, пухленьким вишневым ротиком и копной густых смоляных локонов. Но, конечно, дело не только в красоте пятнадцатилетней девушки. Красавиц много. Но лишь рядом с Алоизией все кажется невероятно восхитительным: и музыка, и люди, и даже косой холодный дождь, выбивающий ритм на оконном стекле.

Какая жалость, что в детстве он переболел оспой и кожа его лица изрыта темными ямками. Да и рост мог быть поболе… Впрочем, такие мысли мелькнут и исчезнут. Они почти не нарушают теплого солнечного счастья. Сладко кружится голова. И кажется, вот-вот взлетишь в ослепительную синь неба, пронесешься стремительной птицей над Мангеймом с его красными черепичными крышами…

– Вольфганг? О чем ты думаешь?

Он встрепенулся, поправил постоянно сползающий на лоб парик и улыбнулся. Признаваться в своих мыслях (а значит, и чувствах) он стеснялся. Говорить о музыке тоже не хотелось.

Музыка – его воздух, его дыхание, весь мир и вся жизнь его.

Это первое, что он помнит.

Еще нет в памяти ни лица матери, ни лица отца. Но уже льются из окон невероятные завораживающие звуки клавесина.

Их слышишь – и понимаешь: надо к ним, туда, только это важно, лишь это интересно.

Но к звукам не пускают. Толстая нянька пытается заинтересовать совочком и ведерком, бормочет:

– Герра Леопольда нельзя отвлекать, когда он занимается с учениками.

Потом пришло на ум тайком пробираться к отцу, прятаться в его кабинете.

Музыка стала ближе. И была далека как никогда.

Это невыносимое ощущение огромного клавесина. Не добраться до него, никак, решительно невозможно. Да что там клавесин – даже стул подле него кажется непреодолимым препятствием…

К счастью, отец очень быстро заметил интерес своего сына к музыке. Вот тогда началась жизнь! Отец сажал Вольфганга на колени, наигрывал мелодию – и восторгался, когда Вольфганг в два счета повторял ее.

А та пьеска, про которую говорит Алоизия… Всего лишь небольшая незамысловатая вещица в фа-мажоре, на три четверти, с простеньким ритмическим рисунком – две восьмушки и две четверти, две восьмушки и снова две четверти плюс нехитрый аккомпанемент, четверти. Она как-то сама собой придумалась в его голове. Но записывать музыку тогда он еще не умел. Наиграл отцу, тот пришел в восторг. Еще бы, сын сочинил менуэт! Пусть пока он был похож на другие образцы, но это уже была собственная музыка, к тому же написанная ребенком! Отец, быстро выправив ошибки в голосоведении баса, покрыл листы в специальной тетради нотными знаками. И скоро уже в той тетради, куда он записывал сочинения Вольфганга, свободных страниц почти не осталось.

– Наверное, я был потешным ребенком, – Вольфганг подал Алоизии руку, и они пошли вдоль залы, где ожидался концерт, и музыканты уже настраивали инструменты. – Помню, пригласили нас в Вену. Во дворце был так хорошо начищен паркет, что я, идя к фортепьяно, просто шлепнулся. Лежу, дергаюсь, подняться не могу, не выходит! Родители оторопели. Не знали, могут ли они в присутствии монархов помочь мне. Тогда императрица попросила свою дочь подойти ко мне. Девочка пришла, протянула руку. И я сказал на весь зал: «Ты добрая! Женюсь на тебе!»

Алоизия рассмеялась, а Вольфганг добавил:

– Ох уж эти мне дворцовые штучки! Мою «Притворную пастушку»[28] так и не поставили. Интриганы!

Девушка вздохнула:

– Мне жаль. Не сомневаюсь: твоя опера прекрасна! Слушай, но ведь получается, у тебя совсем не было детства? Одни разъезды да овации!

Вольфганг хотел сказать, что никакого детства ему было и не надобно никогда. С самых ранних лет он понимал: его музыка – это воля Бога, и он должен много и усердно работать. И даже нет, слово «должен» тут нельзя говорить. Он не мог этого не делать, никакие детские забавы его не интересовали. Но если родители заставляли отдохнуть от сочинения музыки или упражнений на инструментах и отдых этот затягивался – ничего печальнее и придумать было нельзя.

Разъезды радовали Вольфганга. Интересно колесить по городам, смотреть на самых разных людей. И не просто смотреть – играть свои новые сочинения.

А вот овации и восторги казались ему более чем смешными. Кто восторгается? Монархи, которые сегодня слушают прекрасную музыку, попивая вино, а завтра с таким же интересом взирают на бои человека с тигром? Мало кто из знатных людей понимает музыку. Для них иметь своего композитора, все равно что владеть хорошей каретой и лошадьми. Нет, похвалы Вольфгангу совершенно безразличны. Но от знатных людей зависит доход семьи. Какие же они жадные и рассеянные! Могут дарить пятые часы – а денег за уроки для своих детей не давать совсем. Слуги ведь всегда принесут им обед. О том, что многие за обед и за крышу над головой должны платить деньгами, они и не думают…

Впрочем, все эти рассуждения показались Вольфгангу слишком обременительными для прелестной головки Алоизии Вебер. Поэтому озвучивать он их не стал, а спросил другое:

– Скажи, отчего ты всегда торопишься уйти, когда я прихожу в ваш дом? Твои мать и отец мне рады, сестры тоже охотно болтают о всякой всячине. Ты же, едва поздоровавшись, уходишь в другую комнату…

– Мне надо заниматься, Вольфганг. Если я хочу стать певицей, придется все свои силы отдавать этому. Ты понимаешь?

Не найдясь с ответом, он кивнул.

Музыка действительно требует всей души, всех помыслов и устремлений. Только вот у него как-то так сейчас получилось, что в сердце нашлось место не только для музыки, но и для прелестной молоденькой девушки.

– И все же я надеюсь, мы будем разговаривать и встречаться чаще! – Он легонько пожал тонкие пальцы Алоизии.

Она бросила лукавый взгляд и кивнула:

– Мне пора распеваться, милый Вольфганг!

Топили в залах, как всегда, отвратительно.

Вольфганг весь продрог в своем фраке. В пальцах, обычно легко порхавших по клавишам, чувствовалась скованность. А ведь на Алоизии совсем тоненькое шелковое платьице…

Концерт, по мнению Вольфганга, прошел скучно. Музыканты были вполне талантливы, чтобы играть свои партии без серьезных огрехов. Публика оказалась достаточно воспитанной и переговаривалась приглушенным шепотом. Одна отрада – Алоизия была в голосе. И это отметила даже придворная певица, поцеловавшая девушку в щеку, а Алоизия очень мило покраснела от удовольствия.

Возвращаться к себе, на окраину города, в холодную комнату (обладавшую единственным достоинством – за нее можно было расплачиваться уроками игры на клавесине дочке хозяйки), Вольфгангу пришлось пешком. Даже пары монет, чтобы нанять извозчика, у него не оказалось. Впрочем, долгая дорога была Моцарту не в тягость. Он надеялся, что, когда он вернется, мать уже будет крепко спать – а это значит, никаких упреков не последует.

«Конечно, с одной стороны, очень жаль, что архиепископ не отпустил отца из Зальцбурга и он не смог поехать со мной в Мангейм, – думал Вольфганг, стараясь идти побыстрее – так морозный ветер казался менее колючим. – Матери тяжело было пускаться в путь и переносить все тяготы дороги. Но мне уже двадцать два года, я мог бы поехать и один. И все-таки я рад, что со мной сейчас мать, а не отец. Отец бы все понял о моих чувствах к Алоизии намного быстрее. И попросту увез бы меня. Он считает, что вправе распоряжаться моей жизнью, как своей собственной».

Вопреки надеждам Вольфганга, мать не спала.

Увидев сына, она отложила Библию, зажгла новую свечу от почти растаявшего огарка и протянула сыну пару листов, исписанных четким мелким почерком.

– Это опять от отца, – тихо сказала она и закашлялась.

– Если бы ты только не писала ему про Алоизию – он не забрасывал бы нас упреками и обвинениями, – вырвалось у Вольфганга.

Он взял письмо и погрузился в чтение.

«Умоляю тебя, мой дорогой сын! Прочти письмо мое внимательно, а прочитав, выбери время поразмыслить над ним. Терпеливо выслушай меня. Ты отлично знаешь, как нас угнетали в Зальцбурге. Ты знаешь, сколь плохим стало под конец мое материальное положение и почему я сдержал свое слово, отпустив тебя в столь дальний путь. Тебе известны все мои бедствия. Твоя поездка преследовала две цели: сыскать постоянную хорошую службу или же, если это не удастся, обосноваться в большом городе, где можно хорошо зарабатывать. И то и другое имело целью оказать помощь родителям и дорогой сестре, а главное – завоевать мировую славу и известность. Частично это уже свершилось в твоем детстве, частично – в юности твоей. Теперь лишь от тебя одного зависит, сможешь ли ты, постепенно возвышаясь, достичь величайшего почета, какого когда-либо удостаивался музыкант. К этому тебя обязывает твой необыкновенный талант, дарованный тебе Господом Богом. Хочешь ли ты помереть заурядным музыкантом, о котором позабудет весь мир, или знаменитым капельмейстером, о котором потомки будут читать в книгах; на соломенной подстилке, под башмаком у жены, в доме, переполненном полуголодными ребятишками, или же, проведя жизнь по-христиански, в довольстве, чести и славе, полностью обеспечив свою семью, почитаемый всем миром? И все это зависит только от твоего благоразумия и от того, какую жизнь ты поведешь. Прочь в Париж! Да поскорей! Бери пример с великих людей – или Цезарь, или ничто!»[29].

– Мы завтра же едем в Париж, – заметив, что Вольфганг закончил чтение, сказала мать. – Вещи уже уложены, карету я наняла.

От отчаяния ему захотелось разрыдаться.

Бросить ее, свою любовь, нежную прелестную девочку, с такими прекрасными глазами, что при виде их сердце сначала останавливается, а потом начинает биться как сумасшедшее? Не помочь ей в ее попытках стать певицей? Конечно, возможностей у него не так уж и много – но он бы старался, он бы что-нибудь придумал…

– Хорошо, мама. Завтра так завтра, – пробормотал он.

Противиться воле отца Вольфганг не мог. Считал, что тот не прав – но не возражал.

Если бы не отец, научивший его всему: нотной грамоте, игре на инструментах, композиции, – в его жизни бы никогда не было музыки. Но что тогда это была бы за жизнь?..

И вот – снова другой город.

Другие люди, запахи, краски. Все другое, за исключением самой скверной комнаты в самом скверном трактире и такого же скверного положения дел.

По приезде в Париж Вольфганг прилежно обошел всех знатных господ, к коим у него имелись рекомендательные письма. Нанять на работу никто не пожелал; все только требовали концертов, за которые, естественно, не платили ни единой самой мелкой монетки. С большим трудом Вольфгангу удалось выхлопотать уроки у дочери герцога де Гиня. И сначала даже казалось, что девушка не без способностей. К первому заданному менуэту она довольно сносно написала бас, приступила к трехголосию. Однако стоило чуть усложнить задание – попросить написать вариации на незатейливый менуэт – как вся работа застопорилась. Оказалось, что ученица лишена не только музыкального таланта, но и трудолюбия. Два месяца бился с ней Вольфганг – и вынужден был признать свое поражение. С оплатой уроков тоже вышла оказия.

«Вы только представьте себе, – жаловался Вольфганг отцу, – я приходил к герцогу де Гиню каждый день, занимался по два часа, дал двадцать четыре урока, а он преспокойно укатил за город, не расплатившись со мной (хотя обычно принято платить после двенадцатого урока). Дней через десять он приехал обратно в город и даже не посчитал нужным известить меня о своем возвращении. Если бы я сам, проявив нескромность, не осведомился, то до сего времени все еще не знал бы, что он уже здесь.

В конце концов, гувернантка вынула кошелек и сказала мне:

– Извините, что на сей раз плачу только за двенадцать уроков – у меня нет достаточного количества денег.

Вот вам и высокопоставленная знать! Заплатила три луидора и прибавила:

– Надеюсь, вы довольны? Если нет, прошу, скажите прямо.

Мсье герцог лишен совести. Он думает, коли молодой человек, да к тому же еще глупый немец – все французы называют так немцев, – то он обрадуется этим деньгам. Однако глупый немец не обрадовался, напротив: он не согласился с этим. Так что герцог пытался вместо двух часов оплатить лишь один час. Это в уважение за то, что уже четыре месяца он имеет от меня концерт для флейты и арфы, до сих пор все еще не оплаченный… Бегать по урокам отнюдь не удовольствие, порядком выбиваешься из сил. А не наберешь много учеников, мало денег заработаешь. Вы не подумайте, что я так рассуждаю от лени. Она совершенно противна моему таланту, моему образу жизни. Вы знаете, я, можно сказать, настолько погружен в музыку, что целый день только и занят ею одною: размышляю, учусь, обдумываю».

– Ох, сын, ты такой доверчивый и добрый, – вздыхала мать по вечерам, когда Вольфганг возвращался от учеников, падал на стул и у него даже не было сил, чтобы съесть холодную говядину, обычно составляющую их ужин. – Все-то тебя обманывают. Директор концертного общества «Духовные концерты» исключил из программы твои симфонии, которые ты написал в Париже. Какой успех был у «Безделушек»! Ты написал этот балет по заказу Новерра, а ведь даже имени твоего на афише не было! Какие же они все пройдохи! Так и норовят обмануть бедного мальчика. От зависти все это. От зависти к твоему таланту!

– Ничего, мама, все устроится, – он улыбался, но на душе кошки скребли.

Нанятая ими комната была маленькой и холодной. В нее даже не поместился клавесин, приходилось отправляться писать к друзьям, согласившимся приютить инструмент. Но Бог с ним, с клавесином.

Мама сильно кашляла, очень похудела. Во взгляде были лишь страх и боль…

Скоро уже не смогла она вставать с постели.

Вольфганг привел доктора, тот пустил Анне-Марии кровь, и это принесло облегчение. Но ненадолго. А потом больше уже ничего не помогало: ни микстуры, ни порошки, за которыми Вольфганг бегал в аптеку.

На похоронах Вольфгангу все казалось, что это слишком страшно для того, чтобы быть правдой; что мамочка выйдет из своего гроба, улыбнется, потреплет его по затылку.

Но чуда не произошло. На парижском кладбище появился холмик свежей земли…

Потеряв мать, Вольфганг больше всего боялся лишиться и отца. Мысли о том, что Леопольд уйдет вслед за Анной-Марией, сводили его с ума. Поэтому о том, что мама умерла, он сообщил не сразу. Сначала писал о жаре, лихорадке, слабости и бессилии докторов. Подготавливал к тяжелому известию…

Когда же наконец отец узнал печальные новости – стал умолять вернуться в Зальцбург; говорил о том, что выхлопочет место для сына, и будут деньги, и они уж больше не расстанутся. Возвращаться к самодуру-архиепископу Иерониму Колоредо Вольфгангу ужасно не хотелось. Но все-таки он с радостью покидал Париж. Ведь, вернувшись в Зальцбург, можно навестить Алоизию…

Сразу же по приезде войти в дом Веберов он не смог.

Мысли о том, что он увидит любимую, парализовали и лишали речи. От волнения дрожали руки. «Хорош я буду, трясущийся как осиновый лист», – решил Вольфганг, отправляясь обратно в трактир.

Но вот он набрался смелости показаться Алоизии – и едва узнал ее. Милая робкая девушка превратилась в надменную красавицу, ледяную и заносчивую.

– Ты выглядишь как лакей в этом костюме, – холодно кивнув, сказала она Вольфгангу. – Какая мрачная одежда!

– Я схоронил мать, – пробормотал Вольфганг, чувствуя себя совершенно жалким и ничтожным.

– А‑а, соболезную, – она вытянула шейку и посмотрела за окно, на подъехавшую к дому карету. – Все, мне пора! Отец мой скоро будет.

Как будто бы она не понимала, что не дела к отцу привели его в этот дом…

Алоизия удалилась, и сквозь стоящие в глазах слезы Вольфганг увидел, как из кареты вышел богато одетый господин и поцеловал девушке руку.

Тем же вечером Вольфганг нашел прямо на мостовой золотой перстень с крупным чистейшим изумрудом. Он лежал в желобке между двумя камнями, переливался зелеными бликами и, казалось, ждал именно его. Перстень пришелся впору. Вольфганг посмотрел на загадочно мерцающий камень и улыбнулся. Мешающая дышать тяжесть от встречи с Алоизией вдруг отступила. И на сердце стало так легко и спокойно, как будто бы сам Господь Бог заключил его во всепрощающие отцовские объятия…

* * *

Вернулась в гостиницу я ранним утром. В принципе беседа с полицейскими заняла даже меньше времени, чем я предполагала. Потом мне вызвали такси и, кажется, мгновенно забыли о моем существовании.

Оказавшись в отеле, я решила сначала поесть, а уже потом заниматься всем остальным: обдумыванием произошедшего, специальными упражнениями для восстановления энергии, разговорами с Денисом и Леней. Да и выспаться наконец мне бы совсем не помешало.

Нахождение рядом с Грином, нападение и бессонная ночь так меня измотали, что я едва стояла на ногах. И поняла, что мне срочно требуется глюкоза вкупе с быстрыми углеводами; сладкий чай и круассан подойдут.

Я посмотрела на часы, поняла, что ресторан уже открыт для завтрака, и заторопилась к еде.

– Как проходит отдых? А ты в номере-то не ночевала. Молодец, времени даром не теряешь! А что муж – он дома. И еще неизвестно, хорошо ли вы живете, – раздалось за моей спиной, и я мысленно выругалась. – От добра добра не ищут. Значит, не ценит муж такую женщину, как ты…

Вот кого мне меньше всего сейчас хотелось видеть, так это коммуникабельных маман с дитятком.

Я обернулась. Меня действительно догнала Мария. Крупноформатного чада поблизости не наблюдается – и то ладно; один раздражающий фактор лучше двух.

– Моя Катерина спит еще. Вчера за ужином с мужчиной познакомилась, полночи в лобио проболтали, – счастливым голосом поведала Мария.

– И вы решили меня отыскать в ночи, чтобы рассказать об этом знаменательном событии? Или вам просто нравится шпионить за мной – привлекает сам процесс? Или у вас такая обязанность – следить, кто в каком номере ночует?

Мария надула пухлые губки:

– Ну чего сразу шпионить? Я духи твои хотела попросить. Для Катеньки. Они у тебя такие, что прям мужику крышу снесет. А что тут плохого, всем надо жизню свою устраивать! Катюша в разводе, что ей одной маяться?

Вздохнув, я достала из сумочки ключ от номера. И, вручив его женщине, отчеканила:

– Духи в ванной. Берете, поливаете вашу Катеньку – или шмотки Катеньки. Запах очень стойкий, до вечера продержится. Потом идете сюда – с ключом и духами. Вообще это подарок, и он мне дорог. Так что поаккуратнее. Все понятно?

Просияв, она кивнула:

– Понятно, понятно. Спасибочки.

И неожиданно резво для своей комплекции побежала вверх по лестнице.

«Надо поесть побыстрее, – войдя в ресторан, я направилась прямиком к корзинке с булочками. – Сейчас мадам назад притопает. От такой непосредственности и подавиться можно!»

Я быстро проглотила пару круассанов, выпила большую чашку сладкого чая. Потом, уже не торопясь, расправилась с фруктовым салатом и чашкой кофе со сливками.

Мария все не возвращалась.

И тут до меня дошло, что номера ее комнаты я не знаю.

Ну и куда дамочка запропастилась?

Где мне искать свою карточку-ключ?

Конечно же, по закону бутерброда, мне сразу же захотелось всего сразу – в туалет, в душ и спать.

Вздохнув, я потащилась на рецепцию. Где, объяснив в общем и целом сложившуюся совершенно глупую ситуацию, попросила дополнительный ключ. Мне сразу же сделали новую карточку. Я поднялась на лифте на восьмой этаж, где находился мой номер, открыла дверь и закричала.

В коридоре лежала Мария…

Я бросилась на колени и трясущимися руками схватила ее запястье.

– Ну, слава богу! Живая, – выдохнула я, чувствуя, как по лицу расползается идиотская улыбка. А я так люблю эту живую тетку, что просто и описать невозможно!

Она шевельнулась, открыла глаза и застонала.

– Ревнивый у тебя мужик. Наверное, подумал, что ты другого привела. И решил убить вас обоих. В сериале про Фатиму так было.

– Не смотрела, – пробормотала я, чувствуя, как по щекам побежали слезы.

Святая простота, наивная душа. Хорошо, Мария не догоняет, что тут, кажется, начинается совсем другое кино. И мне оно совершенно не нравится…

– Так я за духами, да? – держась за затылок, Мария поднялась и пошла в ванную. – Катеньке моей жизню надо устраивать. Свои духи мы-то взяли. Но твои получше будут…

Я разрыдалась.

Слишком много на меня всего свалилось в последний день, нервы не выдержали.

А тут еще эта тетечка. Чуть по моей вине на тот свет не отправилась, еле оклемалась – а уже бежит дочке помогать.

Сколько же у нас таких баб, которые все на себе тянут – и работу, и мужей, и детей бестолковых…

А тот, кто ударил Марию, – он ведь поджидал меня.

Зачем? Как удалось узнать, где именно я остановилась? Как он прошел в номер?

И что мне сейчас делать? В отеле больше небезопасно? Мне надо менять билет, возвращаться в Москву? Но ведь весь смысл затеянных моим шефом Валерой шахмат – в том, чтобы убрать меня из города и вообще из России. Тогда он на голубом глазу будет уверять, что с удовольствием вызвал бы эксперта из отпуска, но нет возможности…

– Бросай ты этого своего мужика!

Увидев, что я сижу в слезах-соплях, Мария опять сходила в ванную, принесла мне коробку с салфетками.

– Бросай, не дело это – так крепко драться. Все это неправда, бьет – значит любит.

Высморкавшись, я спросила:

– А где вообще этот мой мужик на тебя набросился? В коридоре?

Она покачала головой.

– В номере. Наверное, ты завтракать пошла, а он еще спал. Потом в мозгах у него переклинило, и он решил, что ты ему изменяешь. Ну, как Фатима. Я захожу – а он из-за двери внезапно бросается… Я тебе вчера все по телефону названивала и даже в номер стучала. Мешала, наверное, вам кувыркаться? Ты прости. Но мужика этого бросай, он придурок.

Отлично…

Посторонний человек – в моем номере…

Час от часу не легче…

Выпроводив Марию, я внимательно осмотрела свои вещи.

Возникало впечатление, что вроде бы никто ни к чему не прикасался. Ноутбук лежал именно в том положении, в каком я его оставила, паспорт с обратным билетом, которые я забыла положить в сейф, тоже находились на своем месте.

И все-таки мне было неспокойно.

Возникла мысль позвонить моей палочке-выручалочке, Денису, и поинтересоваться, насколько мне безопасно находиться в этой комнате.

Но я решила этого не делать.

Мальчик разволнуется.

Он экстрасенс, у него повышенная чувствительность. Его беспокойство – это сто моих тревог в сотой степени.

Не хочу его волновать и мучить.

И потом – у нас вроде как стадия очередных попыток отдалиться друг от друга…

Я приняла душ, надела легкий оранжевый сарафанчик. И, набросав в скайп мужу бодрых сообщений, решила отправиться на пляж.

По крайней мере, там в ближайшее время со мной точно ничего не случится.

Не знаю, у кого есть возможность проникать в мой номер, но на пляже при большом количестве свидетелей мне вряд ли причинят вред.

Впрочем, дойти до шезлонгов я не успела.

– Натали, добрый день, мне надо с вами поговорить, – раздался знакомый голос с одного из диванчиков в лобио, мимо которых я пролетала.

Я остановилась и удивленно уставилась на Мэри.

Она-то здесь что делает?

Ей, мягко говоря, есть чем заняться – похоронами мужа, общением с полицией, комментариями для прессы.

– Не могу сказать, что рада вас видеть, – вырвалось у меня…

* * *

Мы сидим в шикарном белоснежном авто с отделанным светлой кожей салоном. Возможно, это «Ягуар» – кажется, я мельком заметила эмблему-фигурку на капоте.

Мэри напугана.

Она отказалась говорить и в отеле, и на улице.

«Нас могут подслушать…»

Можно было бы объяснить, что в машине подслушать разговор намного проще.

Можно было бы вообще развернуться и уйти – в конце концов, я ничего не должна ни Джонни Грину, ни его супруге.

Меня остановили страдающие заплаканные глаза Мэри.

Послушно притащилась к ее тачке, села, внимаю.

Кажется, Мэри сошла с ума. Умоляет меня найти убийцу ее мужа!

Меня! Ну-ну…

– Мэри, я не частный детектив, – мягко объясняю ей и опасаюсь, что вот-вот отрублюсь от усталости. – Может, вы неправильно поняли суть моего разговора с полицейскими. Я – врач, судебный медик. Моя работа – мертвое тело, а не поиск преступников.

Она кивнула:

– Я знаю. Я даже толком не могу объяснить самой себе, зачем я пришла к вам. Расследование будут проводить отличные специалисты. Уже приехали представители ФБР и Интерпола.

– Тем более! Вы думаете, они потерпят, чтобы какие-то дилетанты путались у них под ногами?!

– Мне все равно, что они подумают. Мне важно, чтобы убийца Джонни был наказан.

– У ФБР колоссальные возможности. Скоро преступник будет пойман.

– Натали, я не знаю, как это объяснить… Мне кажется, что они не смогут никого найти. Я думаю, смерть моего мужа – это что-то очень страшное… Это не обычное преступление, понимаете?

– Нет.

Она вздохнула:

– Несколько недель уже Джонни места себе не находил. Мы переезжали из одной страны в другую, горничные не успевали распаковывать чемоданы. Грина мучили нехорошие предчувствия. Он давно практиковал антистрессовую медитацию, но тут ему ничего не помогало. Муж говорил мне, что боится умереть. Мы снова стали близки и дружны – как после знакомства, когда я в него влюбилась, словно девчонка. А потом он познакомился с вами… Вообще на него это совсем не похоже. На самом деле, несмотря на имидж открытого и общительного человека, Джонни был интровертом. Наш семейный психоаналитик рекомендовал Джонни воздерживаться от формирования широкого круга общения, так как люди его обессиливают. Я не помню, когда муж сам знакомился с кем-либо. Специалистов ему на работу принимал соответствующий персонал, девушек для развлечений привозил владелец модельного агентства. А друзей у нас не было. Мои подруги Джонни раздражали, и я отказалась от общения с ними. А своих друзей он потерял. Он уволил их из компании, которую они вместе создавали, так как понял, что они в своей реализации уже достигли потолка и компания нуждается в свежих идеях и новых людях. Никаких вечеринок или светских мероприятий мы не посещали. Наши дома спроектированы так, что дети не могут пройти в комнаты Джонни. Он не мог выносить их долго, хотя был очень привязан и к нашим родным детям, и к приемным.

– Извините, но, кажется, мистер Грин был не самым хорошим человеком.

Мэри кивнула:

– Он был эгоистичным и заносчивым. Я очень страдала из-за него. Иногда он делал мне так больно, что я хотела умереть. Мы расходились два раза. И оба сразу же после ссоры больше всего хотели помириться. Без него мне было все-таки хуже, чем с ним. А муж говорил, что я для него – самый близкий человек и он нуждается во мне. Мы пытались договориться о том, что предоставляем друг другу физическую свободу. Я даже пробовала завести любовника, думая, что это вылечит меня от Джонни. Ничего подобного. Каждый раз, когда я ложилась с любовником в постель, мне казалось, что это изнасилование. Хотя он был очень нежен, и я всегда испытывала оргазм. Но я могла принадлежать только мужу… А он – да, он своим правом на свободу иногда пользовался. Полгода назад к нам переехала его любовница, Синди. Я жила с Джонни уже слишком долго, чтобы расстроиться по этому поводу. Со временем я просто стала принимать его таким, каким он был. У Джонни на самом деле имелось много достоинств при всем его раздолбайстве… Понимаете, он никогда ни с кем не знакомился. Никого не приводил домой. И вот появляетесь вы. И сам Джонни Грин… слушается вас, как ребенок. Я не знаю, кто вы. Но вы быстро получили над Грином фактически неограниченную власть. Мне очень понравилось, что он вас привел. Мне просто хорошо находиться рядом с вами, я словно очищаюсь и становлюсь сильнее.

«Отлично, еще одна вампирша, – грустно подумала я, сразу чувствуя новый приступ мучительной слабости. – Мне надо срочно сделать энергетические упражнения, иначе я заболею…»

– Хотите, я вам заплачу миллион долларов за поиск убийцы Джонни?

Голос Мэри совершенно спокоен.

Ну да, чего ей волноваться. Миллионы – это ее реальность.

А у меня внутри все напрягается, и я злюсь на себя за это.

Я никогда не видела таких денег.

Примерно предполагаю, что на них можно построить еще пару приютов для собак, купить несколько машин или хороший дом.

Я пытаюсь не привязываться к материальному. Мне кажется, что так я буду чище и свободнее. Теоретически с деньгами можно сделать много хороших дел. Практически те люди, которые обладали большими доходами, никаких хороших дел особо не делали – ну или не в том объеме, как могли бы. Зато в каких моральных и нравственных уродов они трансформировались!

Может быть, мне уже много лет, чтобы пасть слишком низко. Мне нравится думать, что меня лично большие деньги не испортили бы.

Но вот это екнувшее сердце – «хотите миллион» – я на него сержусь, мне бы хотелось более спокойной реакции.

Мэри протягивает мне конверт:

– Тут карта и пинкод, сто тысяч, аванс. Если необходимо больше, скажите. Я думаю, вам надо переехать на виллу. Мне кажется, убийца – кто-то из нашего персонала.

Улыбаюсь:

– Если бы вы были убийцей – что бы вы сделали с сыщиком, который находится под одной крышей?

Она достает из сумочки гринфон, проводит пальцем по экрану:

– Вот, видите, это Фред Мердок. Лучший телохранитель Джонни, руководитель службы личной безопасности. Он уже летит в Дубай. Он постоянно будет находиться рядом с вами, будет выполнять все ваши поручения. К тому моменту, как вы соберете вещи в своем отеле, самолет Фреда как раз приземлится.

Кошусь на демонстрируемое мне изображение.

Да он просто красавчик. Если профессиональные навыки идентичны внешности – за собственную безопасность можно не переживать.

Жаль, что этот парень не сопровождал Грина. Наверное, Джонни считал, что в Эмиратах ему ничего не угрожает? И легкомысленно отказался от охраны…

Мэри молитвенно складывает ладошки:

– Я вас очень прошу – помогите мне. Джонни был для меня всем. Наши дети остались без отца. А сколько всего интересного муж мог бы придумать в плане техники! Да, Грин был несносен. Но он сделал жизнь множества людей проще и удобнее!

После таких пламенных речей и материальных посулов у меня вырывается:

– Я могу попробовать.

По крайней мере, в отъезде из отеля есть свои преимущества. Думаю, на вилле с персональным бодигартом я буду в большей безопасности, чем в гостиничном номере…

Глава 6

1782–1791, Вольфганг Амадей Моцарт

Пинок, которым граф Арко наградил Вольфганга, оказался невероятно сильным. Кубарем скатился Моцарт по крутой лестнице, разодрал до крови костяшки пальцев и напоследок больно ударился головой об угол двери.

– Убирайся! Чтобы и ноги твоей больше не было у архиепископа! – раздалось сверху.

Держась за дверной косяк, он с трудом поднялся на ноги. И, выплюнув перемешанную со скрипящим песком горькую слюну, с фальшивым весельем прокричал:

– Мне только того и надобно! Чтобы и ноги моей тут не было!

Он вышел из дома Иеронима Колоредо, и его вырвало прямо на мощенную серым крупным булыжником мостовую. Но легче не стало – противно ныли ребра, кружилась голова.

Вольфганг представил, какие теперь гневные письма станут приходить от отца (ну как же, сын осмелился остаться в Вене и отказался от верного черствого скучного куска архиепископского хлеба!), и ему стало еще хуже.

Но он быстро выкинул грустные мысли из головы.

Какая разница, как именно унижал его в последние месяцы архиепископ Зальцбурга. Теперь все кончено. Он наконец уволен с постылой службы, он остается в Вене. И пусть в карманах гуляет ветер – у него есть главное: прекрасная музыка, которую он обязательно тут сочинит…

Прихрамывая, Вольфганг добрался до дома фрау Вебер (уже несколько лет, как Веберы перебрались в Вену. Красавица Алоизия вышла замуж за актера Ланге, глава семейства умер, и фрау Вебер с двумя дочерьми охотно согласилась сдать Моцарту комнату, когда архиепископ выгнал того с казенной квартиры), незаметно прошмыгнул в свой закуток, подошел к клавесину.

– Сейчас я принесу тебе кофе. И свежих булочек. Ты голоден? – раздался нежный женский голосок.

От неожиданности он вздрогнул.

Констанца любила так поступать – пробраться в комнату и ожидать его возвращения. Даже если время было за полночь, она всегда с радостью разогревала ему ужин и участливо расспрашивала о делах.

Вольфганг в такие минуты невольно думал о том, как несправедлива судьба. Ну почему не та из сестер Вебер, которая разбила ему сердце, садится по вечерам напротив и, подперев щеку рукой, бросает влюбленные взоры?.. О, он отдал бы все на свете, если бы только Алоизия позволила ему приблизиться к себе…

Улыбаясь, Констанца переспросила:

– Так ты голоден?

Вольфгангу было настолько плохо, что он не нашелся, что ответить. Кивнул – и почувствовал, как предательски дрожат губы и увлажняются глаза.

– Ну что ты, милый, не плачь. Все будет хорошо, – Констанца обняла его, стала покрывать лицо поцелуями. – Я так люблю тебя! Ты самый талантливый, самый красивый, самый лучший!

Нежные волнующие прикосновения девушки становились все настойчивее.

Оказываясь ранее в таких ситуациях, Вольфгангу всегда доставало сил оторваться от страстных губ и вести себя так, как должно вести порядочному человеку с молоденькой незамужней особой.

Но в этот раз он не мог думать о приличиях. На смену недавней сильной боли пришла такая искренняя, обжигающая любовь Констанцы, что Вольфганг потерял голову и весь растворился в сладких поцелуях и горячих объятиях…

Засыпал он с улыбкой. Ему почему-то казалось, что теперь судьба наконец станет к нему благосклонна. И что вслед за любовью Констанцы Вебер будут и другие чудесные подарки.

Предчувствия его не обманули.

Скоро уже он с увлечением работал над «Похищением из сераля» и с трудом заставлял себя отдыхать.

Все хотелось скорее закончить оперу.

Ведь она обещала звучать невероятно красиво, потрясающе!

Повезло, очень повезло с заказом. Кто бы мог подумать, что горячий поклонник Италии Иосиф II распорядится сочинить зингшпиль? Опера на немецком языке – тут есть от чего прийти в полный восторг!

В порыве вдохновения Вольфганг надумал дополнить вокальные партии оркестром. Нет, инструменты больше не должны просто аккомпанировать певцам, как это принято у итальянцев! Они тоже будут передавать душевные переживания героев. Поэтому во второй арии Бельмонта «О, как робко» биение переполненного любовью сердца выражено двумя скрипками в октаву. Трепет, колебание, взволнованно вздымается грудь – все это передаст крещендо; шепот и вздохи хорошо зазвучат засурдиненными первыми скрипками и флейтой, играющей в унисон…

Чем больше он работал – тем тверже становилась уверенность, что сам Бог помогает ему и музыка сочиняется такая же легкая, чистая и стремительная, как горный ручей.

Единственное, что омрачало его работу, – так это фрау Вебер.

Узнав про его отношения с Констанцей, она принялась постоянно заводить разговоры о свадьбе – и ее визгливый голос нарушал гармонию прекрасных мелодий, звучавших в голове Вольфганга.

– Конечно, я скоро женюсь на вашей дочери, – покладисто бормотал Вольфганг, покрывая нотную бумагу знаками. – Я уже написал Леопольду и жду ответа.

На самом деле, конечно же, никакого письма отцу еще не отправлялось.

Можно только представить, какими проклятиями осыплет его Леопольд, когда узнает о намерениях сына жениться на «очередной Вебер»! И опять будет вся эта нервная неприятная переписка – а она так отвлекает от работы.

Хотя, конечно, фрау Вебер права – и не жениться ему теперь, после всего того, что меж ними произошло, вроде как неприлично. Но он и не против свадьбы. Хоть и нет у него особой любви к девушке, но у Констанцы легкий характер, и она заботливая. Только вот пусть вся эта история будет его отвлекать потом, позже, после того, как он закончит «Похищение из сераля».

К огромному облегчению Моцарта, сразу же после того, как он окончил оперу, начались ее репетиции. И он с утра до ночи пропадал в театре, куда фрау Вебер со своими свадебными разговорами уже пройти никак не могла.

Увидев как-то в зрительном зале придворного композитора Антонио Сальери, Вольфганг удивился.

Итальянец всегда держался с ним приветливо и учтиво. Но почему-то Моцарт в глубине души был уверен, что за этим дружелюбием скрываются не самые добрые чувства.

– Ваша музыка восхитительна! – воскликнул Сальери, когда Вольфганг поинтересовался его мнением об опере. – Даже если бы вы больше ничего другого в жизни своей не написали, вы уже вошли бы в историю музыки как гениальный композитор.

Увидев на глазах Сальери слезы, Вольфганг стушевался. Ему стало так стыдно за свои мысли о Сальери – а ведь придворный композитор, похоже, искренне восторгается его талантом.

– Я польщен вашей оценкой, – пробормотал Моцарт, обнимая высокого худощавого итальянца.

В тот же вечер он разукрасил арию для любовницы Сальери Кавальери колоратурными завитушками, которых сам лично терпеть не мог. Но певцы их всегда обожали, и Кавальери очень просила добавить эти рулады.

Перед премьерой Вольфганг ни капельки не волновался. Он был уверен, что его ждет успех; пригласил в ложу для гостей фрау Вебер с Констанцей.

Но, увы, в театре оказалось слишком много поклонников итальянской оперы. Они зашикали бы все, что угодно!

Недовольным остался и император. После того как Моцарт вышел на сцену вместе с актерами, Иосиф II с кислой улыбкой пробормотал:

– Слишком красиво для наших ушей и чересчур много нот, милый Моцарт.

Вольфганг с трудом сдержался, чтобы не расхохотаться. И с деланой учтивостью заметил:

– Нот в этой опере ровно столько, сколько требуется, ваше величество!

Конечно, прознав о такой оценке оперы императором, критики принялись на каждом углу ругать «Похищение из сераля». Но Вольфганг все равно был счастлив, так как четко понимал: он сделал очень хорошую работу. Вот только денег она, как обычно, не принесла. За оперу заплатили мало, основной доход композитору давали бы постановки. Однако «Похищение» буквально после трех показов исчезло из репертуара…

Вырученных денег едва хватило, чтобы расплатиться с фрау Вебер.

Какое-то время она довольно улыбалась, потом стала вновь приставать с женитьбой. Невероятно, но она даже умудрилась вытребовать с Вольфганга расписку в том, что если он не женится на Констанце, то будет платить 300 флоринов неустойки ежегодно (к счастью, Констанца потом выкрала странную бумагу и, смеясь, разодрала ее на мелкие клочки). В конце концов, фрау Вебер просто побросала одежду Вольфганга в сундук и заявила:

– Съезжайте от нас сегодня же! Не хотите жениться – так чтобы и ноги вашей в моем доме больше не было!

Пришлось искать новую комнату. «Как ты устроился, сынок?» – интересовался Леопольд, из-за упрямства которого, собственно говоря, и возникла вся эта ситуация.

Вольфганг описывал «прелести» нового жилища предельно честно: «Для крыс и мышей эта обитель, а не для людей. Лестницу надо в двенадцать часов дня разыскивать с фонарем. То не комната, а каморка, с ходом через кухню. В двери комнаты находится окошко. Правда, мне было обещано, что его закроют занавеской, но одновременно меня попросили снова раззанавешивать его, как только я буду одет, иначе в кухне ничего не увидишь – свет в нее проникает из моей каморки. Хозяйка сама называла сие жилище крысиной норой. Одним словом, на эту комнату страшно взглянуть… Прошу вас, ради всего на свете прошу – разрешите мне жениться на моей любимой Констанце. Не думайте, что дело касается только женитьбы, если бы так, я охотно подождал бы еще. Но это абсолютно необходимо ради моей чести, ради чести девушки, ради моего здоровья, ради моего душевного спокойствия. Сердце мое неспокойно, мысли мои в смятении. Как же в таком состоянии думать о чем-либо разумном, работать?.. С нетерпением ожидаю вашего разрешения, родной мой отец. С уверенностью ожидаю, ибо от него зависят и честь моя, и слава».

Через полгода отец не выдержал и все-таки дал разрешение на брак.

Вольфганг стоял рядом с Констанцей перед алтарем собора Святого Стефана и счастливо улыбался.

Ну, наконец-то кончилась вся эта долгая тяжелая история! Он выполнил свой долг. Отец, хоть и без радости, дозволил свадьбу. Значит, наконец будут все условия для того, чтобы заняться музыкой и более уже не отвлекаться на все эти житейские мелочи!

Жизнь с Констанцей оказалась немного не такой, какой представлялась Вольфгангу. Очарованный ее заботой, он почему-то был уверен, что Констанца – хорошая хозяйка. Однако оказалось, что в ведении хозяйства жена, может, еще более легкомысленна, чем он сам. Констанца быстро потратила его нехитрые сбережения, и обедать пришлось в долг, а купить дров и вовсе было не на что. Правда, Констанца, отчаянно зябнувшая, этому совершенно не огорчалась. Она придумала, что можно согреваться танцами – и, хохоча, вальсировала с Вольфгангом по их маленькой комнатке. У нее был легкий нрав. Впрочем, к сожалению, это никак не способствовало появлению любви. Через пару месяцев совместной жизни Вольфганг осознал: полюбить жену так, как он любил Алоизию, у него не получится никогда. Он даже не удержался и пожаловался в письме к отцу: «В истории с Ланге[30] я был дуралеем, это правда. Но кем только не бываешь, когда влюблен! Я на самом деле любил ее и чувствую, что она и сейчас мне небезразлична. Мое счастье, что ее муж – ревнивый дурень, никуда ее не пускающий…»

А еще ему дико хотелось написать музыку на Бомарше.

Общаясь с женой, бегая по ученикам и давая концерты, Вольфганг настойчиво убеждал себя в том, что его новая идея – очень плохая идея.

Ему уже даже все отчетливее слышалась в голове увертюра к «Свадьбе Фигаро». Но пьеса была запрещена к постановке в Австрии указом императора. А зачем писать то, что никогда не увидит сцены? Работать, не имея надежды на оценку слушателями, очень грустно. К тому же такая работа занимает много времени, а вот много денег не сулит – а ему надо содержать семью…

– Пиши оперу. Либретто будет. А постановка – это не твоя забота, – сказал Моцарту де Понти, не унывающий, как все итальянцы.

Вольфганг сочувственно улыбнулся. Недавно у известного либреттиста произошел конфуз. Написанная им по заказу Сальери опера «Богач на час» с треском провалилась. И во всех салонах капельмейстер бурно возмущался и говорил, что никогда в жизни не закажет де Понти ни единого либретто. Пожалуй, ему сейчас просто нечем заняться – вот он и цепляется за самые невероятные прожекты.

Тем не менее, вернувшись домой, Моцарт шутки ради записал обрывки многочисленных мелодий, вихрем проносящихся в сознании.

Либреттист оказался невероятно искусен в дворцовых интригах. Точно неизвестно, что именно он говорил Иосифу II, однако император отменил собственное же решение и дозволил ставить оперу.

– Как быстро ты работаешь! – удивлялась Констанца, едва успевая складывать исписанные листы. – Вот если бы еще и денег у нас было так много, как много этих черточек-ноток на бумаге!

– Боюсь, много денег «Фигаро» нам не принесет, – вырвалось у Вольфганга, и он тут же пожалел о своих словах: на ясное личико жены словно туча набежала. Констанца явно ждала объяснений, и пришлось их давать: – Сейчас черед Сальери ставить в театре свою оперу. Мы с де Понти его вытеснили. Иосиф II заинтригован «Фигаро». А Сальери ждать не хочет. Мы узнали, что он подговаривает музыкантов провалить премьеру.

– Да он просто завидует твоему таланту!

Вольфганг пожал плечами. Его отношения с Сальери сложнее, многограннее. Да, он чувствует с его стороны жгучую зависть. Но нет среди композиторов другого такого, который бы всей душой любил каждый такт его мелодий и понимал, насколько яркий талант выпускает в мир эту музыку.

Опасения Вольфганга оказались напрасными.

Интриги Сальери никак не сказались на постановке, император пришел в полный восторг. И скоро «Фигаро» напевали в каждом трактире и постоялом дворе, а полученных денег хватило на то, чтобы расплатиться с долгами и купить дров. Вдобавок Вольфганга пригласили в Прагу, заказали оперу, и гонорар обещали более чем заманчивый.

В карете, быстро удаляющейся от Вены, Констанца болтала без умолку:

– Мы вырвались из нищеты! Твой талант наконец оценен по заслугам! Я знала, всегда знала, что так оно и случится!

Вольфганг закрыл глаза и улыбнулся. По крайней мере, в Праге у него будет работа. И возможность ею заниматься, не думая о крыше над головой и куске хлеба…

Как быстро проходит счастливое время.

Как долго и мучительно тянется полоса неудач…

Годы в Праге пронеслись как одно мгновение. Успех «Фигаро», успех «Дон Жуана»… И хочется работать еще для этого теплого города под пронзительно голубым небом. А только публике уже наскучило, она жаждет новых развлечений, новых имен, новых лиц.

– Они относятся к тебе как к комнатной собачке, – жаловалась Констанца, пересчитывая небольшую горстку монет, принесенную пражским антрепренером. – Пока им хочется – забавляются. А надоест – все, пошел вон, с глаз долой.

Вольфганг вздохнул:

– Ты права. Но, кажется, мы были счастливы в этом городе?

Жена кивнула.

– Тогда, – Моцарт обнял ее, прижался лицом к каштановым локонам, – будем благодарны судьбе хотя бы за это. Я предлагаю поехать в Вену. Нам есть что предложить венцам – в «Дон Жуане» я достиг таких высот, которых нет в «Фигаро». Я верю: на родине опера придется по вкусу!

После Праги Вена показалась какой-то очень неуютной – серой, чопорной, ледяной.

В нанятых комнатах было так холодно – зуб на зуб не попадало. Вольфганг с Констанцей согревались в постели любовными ласками, и последствия такого времяпрепровождения не заставили себя ждать. Констанца снова забеременела. И это скорее огорчило, чем обрадовало Вольфганга: двое их детей уже умерли вот в такой стылой промозглой безнадежности. А выживший сынишка постоянно болел и вконец измучил их жалобным плачем, от которого просто сердце разрывалось.

Ловкий де Понти и на сей раз помог с постановкой оперы в театре.

Но вердикт императора обрушился как беспощадный нож гильотины.

– Музыка божественная, – заявил он после премьеры. – Ничего лучшего в жизни моей слышать не доводилось. Думаю, «Дон Жуан» слишком хорош для венцев. Им надо что-то проще.

Могла ли после такой оценки Иосифа II опера не исчезнуть из репертуара?

Не могла.

И, конечно же, исчезла.

Для слишком хорошего Моцарта не было службы. В его уроках музыки не нуждались. Даже на концерты собрать публику не удавалось.

Так плохо, пожалуй, они с Констанцей еще никогда не жили.

В лавках не давали в долг, трактирщики тоже отказывались кормить без оплаты.

Все письма к друзьям с отчаянными мольбами одолжить денег редко когда позволяли получить помощь.

Жена заболела, а денег на врача и лекарства не было. Вольфганг заложил перстень с изумрудом, счастливый свой талисман – но за него дали совсем немного, и скоро средства опять закончились. Проклиная нищего зятя, доктора привела фрау Вебер. А затем, когда Констанца встала на ноги, фрау Вебер настояла на ее отъезде на воды.

Впрочем, последнее обстоятельство Вольфганга расстроило мало. Болея, Констанца становилась невероятно раздражительной, ворчала с утра до вечера. И это отвлекало от работы. Недавно Шиканедер[31] заказал оперу. Браться за нее сначала Вольфганг не хотел; боялся, что если увлечется работой, то не сможет заниматься с учениками – и тогда точно помрет с голода. Но, помимо его желания, мелодии будущей оперы прорастали в сознании, заполняли все его существо. Освободиться от этих вихрей можно было только одним способом – перенести на бумагу. Так что отъезд ворчащей Констанцы оказался более чем кстати.

Он работал – и почему-то так же ясно, как структуру оперы, видел свою собственную смерть.

Вольфганга это не пугало. Скорее удивляло. И вместе с тем он понимал: изменить что-либо не в его власти, судьба его будет такой – и только такой. А еще было очень странное ощущение… Как будто бы он уже слышал эту мелодию, как будто бы все, что должно случиться с ним, уже происходило, причем не единожды…

«Так как смерть (если быть точным) – действительный конец нашей жизни, то я вот уж пару лет настолько близко познакомился с этой подлинной и наилучшей подругой людей, что образ ее отнюдь не устрашает меня, а, напротив, успокаивает и утешает. И я благодарен Богу за то, что он осчастливил меня, предоставив возможность (вы меня понимаете) узреть в смерти ключ к истинному блаженству. Я – как бы молод я ни был – никогда не ложусь в кровать, не подумав, что на другой день, быть может, меня не станет. И все же ни один человек из всех знающих меня людей не может сказать, что я мрачен или печален в обращении с другими. Вот за это блаженство я вседневно и благодарю Создателя и от всего сердца желаю каждому ближнему сим блаженством наслаждаться», – написал он отцу. Но не отправил. Туда, на небеса, где находится сейчас отец, письма не доставляют…

Когда на пороге его дома возник незнакомец в черной маске, Моцарт почему-то сразу же совершенно ясно понял: он пришел заказать похоронную мессу, реквием. Это его восхитительные мелодии он слышит на фоне музыки «Волшебной флейты».

«Реквием» станет прекрасным произведением. Последним произведением Моцарта…

– Заказчик пожелал остаться неизвестным, – сказал незнакомец, опуская в ладонь Вольфганга тяжелый мешочек с деньгами. – Чем быстрее вы закончите – тем выше будет гонорар.

Вольфганг собирался было спросить, сколько времени у него есть на работу, но таинственная маска в черном плаще как сквозь землю провалилась! Вольфганг бросился к окну, прижался носом к ледяному стеклу. Долго он стоял так, чувствуя, как покалывают лицо тонкие струи холодного воздуха. Однако из дома так никто и не вышел…

От охватившего все его существо парализующего страха и мешающей дышать печали можно было избавиться только одним способом – сесть за стол и выплеснуть всю свою боль в музыку.

Работал Вольфганг в невероятном исступлении. Забывая про сон и еду, он писал «Реквием» и «Волшебную флейту» и отчего-то точно знал, что скоро уже больше ничего писать ему не придется.

Поскольку в деньгах сейчас недостатка не имелось, Вольфганг выкупил из ломбарда перстень с изумрудом. Но зеленоватое мерцание камня не принесло обычного спокойствия.

Сразу после премьеры «Волшебной флейты», невероятно тепло встреченной зрителями, Вольфгангу стало совсем дурно.

Все тело покрылось липким ледяным потом, голова раскалывалась. А сил, чтобы подняться с кресла и выйти на сцену, к раскланивавшимся актерам, у него не было.

– Давай же, Моцарт, приходи в себя! Поедем отмечать наш успех! Напьемся пьяными и будем кутить до утра! – толкнул его в бок Шиканедер, явно раздосадованный тем, что композитор разболелся. – Сегодня наша ночь!

– Я вижу, что вы плохо себя чувствуете. Дозвольте отвезти вас домой!

Моцарт обернулся, увидел Сальери, и ему вновь стало стыдно за свои недобрые мысли об этом человеке, столь любезно предлагающем ему помощь.

Сальери приобнял Вольфганга за талию и повел его из ложи.

– Опирайтесь на мою руку! Смелее! Ваша опера прекрасна! Наверное, вы много работали над ней. Неудивительно, что силы покинули вас. Но ничего, сейчас я отвезу вас домой, поручу заботам Констанцы.

Облизнув пересохшие от жара губы, Вольфганг пробормотал:

– Констанцы нет. Она на водах.

И лишился чувств…

Все плыло перед его глазами.

Сначала видел он черноту, расшитую сверкающими алмазами звезд. Потом вдруг перед ним оказалось смуглое худощавое лицо Сальери, освещенное светом свечей.

– Ненавижу тебя! – пробормотал Сальери.

– Что?

– Не вижу, где ваш «Реквием». Там на пороге заказчик, спрашивает…

– Не пускайте его! Ради всего святого, не пускайте, – лихорадочно зашептал Вольфганг, осеняя себя крестом.

Возле его лица вдруг очутился стакан с водой.

– Выпейте, – распорядился Сальери.

Моцарт, приподнявшись на подушке, послушно сделал глоток, потом еще один.

Желудок обожгло болью. И мир погас. Как Сальери снимал с остывающего пальца перстень с изумрудом, Вольфганг уже не чувствовал…

* * *

Я сижу на кровати в комнате, куда меня провела Мэри. Это одна из гостевых спален, расположенных на втором этаже.

Ориентироваться в доме сложно. Он спроектирован из нескольких «лабиринтов», не имеющих переходов внутри здания. К каждому из «отсеков» сделан специальный вход. И, как я поняла, для того, чтобы из «гостевой» части пройти на половину самого Грина – нужно выйти наружу, обойти дом – и выбрать правильный вход из нескольких имеющихся.

Я попросила Мэри принести мне план помещения и список работающего на вилле персонала – с указанием возраста, образования, по возможности каких-то психологических характеристик. Моя просьба не вызвала у нее никаких затруднений. Оказывается, в доме было что-то вроде базы на всех сотрудников, и распечатать пару страниц много времени не заняло.

Подложив под спину подушку, погружаюсь в чтение.

Майкл Беннет, охранник, 38 лет. Родился в Далласе, служил в морской пехоте, работал в полиции. С 2012 года принят в службу безопасности «Грин-корпорейшен». Разведен, детей не имеет. Увлечений и недостатков нет.

Я смотрю на фото мистера Беннета – этакий Арнольд Шварценеггер на пике формы – и невольно думаю о том, что мне подсунули какую-то некачественную информацию. Минимум одно увлечение у парня имеется. Наверняка таскает штангу с утра до вечера. Такую грудищу мышц поддерживать – это тяжелый труд. А вот мозгов у Майкла, судя по пустым светло-серым глазам, словно обращенным внутрь, наверное, точно нет. Я не утверждаю, что все качки – идиоты. Но Майкл – явно тот самый случай. И это именно Майкл дежурил на улице, когда мы с Джонни приехали под утро на виллу. Я вспоминаю его мелькнувшее за стеклом бледное широкоскулое лицо.

Наверное, теоретически он мог бы выйти из своей будочки, пройти в дом и перерезать Грину горло.

Но, насколько я помню, вилла, по крайней мере снаружи, оборудована видеокамерами. Надо будет взять видеозапись, чтобы проверить эту версию. Хотя, конечно, каким бы ни был результат, к нему надо относиться осторожно. Охранники имеют возможность узнать, какой участок не простреливается камерами, и очень ловко воспользоваться этой информацией.

Стив Ричардсон, охранник, 54 года. Родился во Флориде. Профессиональный военный, участвовал в операциях на территории Афганистана и Ирака. В 2009 году принят на работу в службу безопасности «Грин-корпорейшен». Женат, есть сын и внуки. Увлекается компьютерными играми. Склонен к жестокости и насилию. Привлекался к ответственности за избиение военнопленных.

Внешность бывает обманчива. С фотографии на меня смотрит вполне себе приличный добродушный дядечка – кареглазый, темноволосый. И даже типично боксерский нос – изломанный, явно смещенный в сторону – его совсем не портит.

Вообще на вилле, как рассказала Мэри, работает еще смена охранников. В их обязанности входит круглосуточное дежурство. И постоянные бессонные ночи – это, конечно, очень утомительно, поэтому охрана работает посменно. Но приезд Джонни Грина в Эмираты был совершенно спонтанным. Вторую смену охранников как раз отпустили на две недели, и они улетели в Штаты. Грин предполагал провести на своей вилле на Джумейре всего пару дней – поэтому было принято решение не выдергивать ребят из отпусков.

Кейт Миллер, врач-терапевт, 32 года. Родилась и получила медицинское образование в Нью-Йорке, стажировалась в ряде престижных клиник, открыла частную практику. В 2013‑м принята на работу в «Грин-корпорейшен». Не замужем, детей нет. Интересуется нетрадиционными методиками оздоровления (акупунктурой, остеопатией, кинезиологией).

Кейт, Кейт Миллер… Что-то меня тревожит в этой девушке? Я чувствую присутствие смутно-тревожных ощущений – но не могу пока понять, чем они вызваны. Хотя… Пожалуй, сейчас мне вспоминается еще один момент. Почему она, после того, как ее разбудила Мэри, шла к нуждающемуся в помощи Грину так долго? Мэри сказала: Кейт пообещала одеться и прийти. На девушке были футболка и бриджи, натянуть их – минутное дело. Тем более если ты врач, тебя вызывают к больному. Конечно, на тот момент, когда Мэри разговаривала с Кейт, обе еще не знали непосредственно об убийстве. Джонни нашел изумруд, побледнел, я почувствовала, что он слабеет… Но все равно врач, которого зовут к пациенту, должен не копаться, как курица, а бежать к больному сломя голову!

Я вытащила из вороха бумаг план дома, на котором по моей просьбе было подписано, кто какую спальню занимает, и в очередной раз удивилась. Комната Кейт оказалась самой близкой от примыкающего к бассейну овального помещения, где разыгралась трагедия. Почему она шла так долго? Или там есть какие-то конструкционные особенности, не отраженные в плане? В любом случае мне надо пройти этот путь, засекая время. А потом поговорить с Кейт.

И еще один момент, связанный с медициной. Я просила Мэри вызвать не только домашнего врача, но и «Скорую». Мэри забыла о моей просьбе? Или ее отговорила Кейт? Уточню и этот вопрос тоже.

А теперь изучаем персонал дальше.

Франсуа Дюпон, повар, 47 лет. Родился и жил в Париже, работал в одном из лучших парижских вегетарианских ресторанов. Принят на работу лично Джонни Грином в 2008 году, когда тот посетил в Париже ресторан, где работал Франсуа. Не женат. Гей, в отношениях не находится. Крайне мнителен, тяжело сходится с людьми.

Вот тебе на! Французская кухня и вегетарианство? Французский мужчина – и при этом гей? А что насчет мяса по-французски и репутации французов как гениальных традиционных любовников? Воистину не стоит мыслить стереотипами. Реальная жизнь с легкостью ломает все рамки, под которые мы пытаемся ее подогнать…

Андрей Шульгин, 38 лет, тренер по йоге.

Андрей Шульгин?! Русский – и тренер по йоге?! Нормально… Это даже круче, чем французский повар-гей, специалист по вегетарианской кухне!

Так, что там про него написано?..

Родился в Москве, окончил институт физкультуры, работал в фитнес-центре. Познакомился с Грином в ошраме Брата Равви, был приглашен на работу лично Джонни…

Фотография Шульгина мне нравится. Какой-то он, судя по фото, просветленный, спокойный, флегматичный. Типично славянская внешность: светло-русые волосы, голубые глаза, красиво очерченный рот.

Русский тренер по йоге! С ума можно сойти! Я бы в такой ситуации индуса пригласила на работу, это было бы логично.

Все-таки Грин, похоже, был парнем с очень активными тараканами. Но, наверное, нормальным людям определить вектор развития целой технической отрасли не дано.

Дальше в списке идут две горничные, Джуди Брейв и Крис Вильсон. Девушкам по 25 лет, и их, наверное, подбирали в модельном агентстве. Хорошенькие, без лишнего веса, блондинка и брюнетка. Они выглядят предсказуемо гламурными. И мне кажется, я даже вижу их нехитрые мысли, словно ярких пестрых рыбок. Надо успеть на распродажу, ах, какой классный лак для ногтей, вот это парень – перепихнуться бы в его крутой тачке. Стандартный такой аквариум – незамысловатый и жизненный.

Я откладываю листок с информацией про горничных, смотрю на следующую страницу, и у меня от страха вдруг мурашки ползут по коже.

Почему – я даже объяснить толком не могу. Вроде бы в лице советника по креативу Лукаса Картера нет ничего отталкивающего. Он даже красив, хотя, возможно, у него неправильный прикус, есть что-то непропорциональное в области челюсти. Но от взгляда голубых глаз у меня буквально кровь в жилах стынет.

Пытаюсь проанализировать свой ужас. Хватаю обрывки разорванных мыслей: не человек, нет в нем человеческой души, очень страшно, сжимаются внутренности, убегать, больно…

Да уж, я, мягко говоря, впечатлена каким-то диким, совершенно демоническим эффектом – при более чем приятной внешности 43‑летнего мужчины.

Он родом из Бостона, учился в Гарварде, прошел школу MBI. Работает в «Грин-корпорейшен» с 2003 года. Не женат, детей нет. Увлекается охотой и альпинизмом.

Охота… Как-то мне не нравится такое хобби в сочетании со зверским взглядом советника по креативу. Такой горло перережет в два счета! Вот только зачем ему это нужно? Он очень давно работает с Грином. Можно даже сказать – уже вечность. Джонни, как рассказала Мэри, довольно часто обновлял команду, требуя все новых и новых свежих решений. Но место Лукаса в «Грин-корпорейшен» оставалось незыблемым при любых кадровых бурях…

Последнее имя, последний листок с информацией.

Джамаль Омар эль-Дин, 45 лет, управляющий виллой. Родился и вырос в Дубае. Работает на вилле с момента ее постройки, с 2008 года. Занимается всеми текущими вопросами: закупкой продуктов, садом, ремонтом; нанимает в случае необходимости дополнительный персонал. Женат, четверо детей. Увлекается ландшафтным дизайном, сам оформил участок.

Информацию про Синди мне пока не принесли.

Как мне рассказала Мэри, постоянно на вилле находятся только охранники и управляющий. Все остальные входили в ближний круг Джонни и всегда переезжали вместе с ним.

Пожалуй, только сладкие горничные при беглом знакомстве не вызвали у меня совершенно никаких подозрений, и…

Мои мысли прервал стук в дверь.

– Входите, – прокричала я, вскакивая с постели.

В спальне появились Мэри и красавчик Фред Мердок, фото которого я изучала пару часов назад.

После того как Мэри нас представила друг другу, Фред протянул мне руку:

– Приятно познакомиться. Буду рад выполнить любые ваши просьбы. Откровенно говоря, я поддерживаю решение Мэри, надо провести самостоятельное расследование. Я не сомневаюсь в опыте ФБР. Но Грин был очень специфическим человеком. Думаю, обычные подходы в расследовании его убийства могут оказаться нерезультативными.

Пожимаю протянутую мне ладонь и невольно морщусь. Недавно Фред Мердок или был ранен, или перенес сложный перелом. У него на диафизе, длинной части кости, прикручена пластина. Так делается для фиксации осколков. Я немного отворачиваюсь от Фреда и Мэри. Говорят, что когда мне «прилетает» картинка внутренних органов, у меня начинают быстро двигаться зрачки. Не хочу никого пугать. Отчетливо вижу шурупы, которыми пластина прикручена к кости Фреда…

* * *

– У Джонни имелись враги? Он с кем-то конфликтовал накануне убийства? Кому была выгодна его смерть? У вас есть подозреваемые?

Мы идем с Фредом от спальни Кейт к залу за бассейном, где был убит Джонни. Я засыпаю Фреда вопросами и поглядываю на часы.

– Враги были, конфликты тоже. Он высасывал людей, их идеи и энергию – а потом выбрасывал их и нанимал новых. Так что обиды и конфликты – его нормальное состояние. Смерть выгодна, наверное, Мэри.

– Мэри?

– Она унаследует все деньги и имущество мужа, а это миллиарды.

– Вы подозреваете ее?

Он пожал плечами:

– Я полагаю, если бы терпение Мэри лопнуло, она бы придумала другой способ избавиться от мужа. Персонал виллы у меня подозрений не вызывает. Горничные безмозглые, ребята – охранники надежные, повара недавно бросил партнер, и он страдает.

– А Лукас Картер? Андрей Шульгин?

Фред удовлетворенно кивнул:

– Я вижу, вы времени зря не теряли. Лукас – особенный человек. Невежливо называть его сумасшедшим. Но все-таки его психика, думаю, отличается от психики обычного человека. В детстве он попал в лапы маньяка. Его несколько лет удерживали в подвале, насиловали и пытали. Картеру не повезло, его похитил настоящий садист. Я видел материалы того дела. Это ужас, через что ему пришлось пройти – маньяк прожигал ему кожу сигаретами, испытывал на нем разные кислоты. Он выжил только потому, что придумал какую-то техническую конструкцию, которая свалилась маньяку на череп. Он был вынужден стать очень креативным. В работе Лукасу нет равных. Никто и никогда не сможет заменить его. Его талант сформировался в таком аду, через который если кто и проходил – то редко возвращался. И Грин это понимал.

«Так вот почему у него такой жуткий взгляд, – прокомментировала я мысленно рассказ Мердока. – Картер просто слишком много пережил. И он уже, наверное, действительно не совсем человек, лишен каких-то человеческих характеристик. Лукас вряд ли научится доверять, любить…»

– А Андрей Шульгин вообще никого обидеть не может. Он добрый человек, хоть и русский, – Фред закрыл лицо ладонями. – Извините. Я не то хотел сказать. Я совсем не имел в виду, что все русские – злые преступники.

Я саркастически улыбнулась:

– Конечно-конечно, я так и подумала. Знаете, а ведь и я не считаю, что все американцы толстые и тупые.

– Один-один, брейк, – прокомментировал Мердок.

Мы подошли к тому залу, где был убит Джонни.

На дорогу у нас ушло ровно шесть минут. А Кейт появилась, по моим ощущениям, минут через пятнадцать после того, как я очнулась. То есть еще минут пять-десять можно смело добавлять. И что все это значит?

Но обсудить с Фредом возникшие вопросы я не успела. Нас догнала зареванная брюнетка. Увидев Фреда, она застонала:

– Ты где был? Почему все это случилось? Джонни доверил тебе свою безопасность! А ты… ты…

Девушка размахнулась, чтобы залепить Мердоку пощечину. Тот уклонился, схватил ее за руку:

– Синди, успокойся!

Брюнетка уткнулась в светлый пиджак Фреда и зарыдала.

Так вот она какая, «вторая жена» Джонни Грина… Наши олигархи, может быть, такой выбор бы и не сделали. Синди – невысокая, не сказать, что обладает идеальной фигурой. С таким ростом 46‑й размер одежды – это все-таки многовато, я бы сбросила пару килограммов. И «молодая была уже не молода», ей явно больше тридцати лет. Мне кажется, худенькая холеная Мэри – настоящая красотка в сравнении с Синди.

Впрочем, ладно. Я уже поняла: логика действий и поступков Джонни Грина для меня – это что-то запредельное…

Тем временем Синди прекратила заливать слезами грудь бодигарда и, шмыгая носом, пошла в овальный зал.

Тело уже увезли, но уборку в комнате еще не делали: диван был залит кровью, на полу виднелись цепочки следов обуви, а еще, похоже, криминалист, «снимающий пальцы», не пожалел порошка – многие поверхности присыпаны «пеплом».

Увидев кровь, Синди опять залилась слезами.

– Это Мэри! Она не смогла смириться с нашей любовью! И убила мужа! Джонни любил меня, только меня!

Я невольно подумала о том, что если Грин кого-то и любил, то прежде всего исключительно себя. Ну, может, еще компьютеры. Привык к своим железкам – и забыл, что люди – живые, что им может быть горько и больно.

Что же касается подозрений в отношении Мэри, то у меня лично они исчезли. Если бы она была причастна, стала бы тут огород городить с дополнительным расследованием? Хапнула бы миллиарды мужа и зажила бы припеваючи. И потом, дело не в деньгах. Я помню ее глаза, когда она поняла, что Джонни мертв. В них было столько боли и ужаса…

– Фред, а когда и где будут похороны? – всхлипнула Синди. Осторожно обходя пятна крови, она подошла к дивану, упала перед ним на колени.

– Точная дата еще неизвестна. В полиции сказали, что Грина можно будет забрать для перевозки в Штаты завтра.

– Тогда и я завтра полечу вместе с Джонни в Америку. Пусть только Мэри попробует не пустить меня в самолет Грина! Я тоже имею право находиться вместе со своим любимым!

– Не думаю, что все случится так скоро, прямо завтра.

«Отлично, – невесело подумала я, потирая двумя пальцами виски. От воплей Синди вкупе с бессонной ночью у меня разболелась голова – потенциальные подозреваемые расползаются с виллы, как тараканы. Мне надо убедить Мэри и Фреда обеспечить тут постоянное присутствие всех, кто был на вилле на момент убийства. Иначе просто невозможно будет ничего уточнить. А убийца легко может ускользнуть. Не могу сказать, что первое знакомство с Синди вызвало у меня подозрение. Скорее я удивилась, зачем было заводить любовницу, менее симпатичную, чем жена. И все-таки я возражаю против ее отъезда. Мало ли что может выясниться в ходе расследования…»

Я наблюдала за всхлипывающей у дивана Синди – но на самом деле хотела бы увидеть другое.

Я ждала Джонни Грина…

Обычно мертвые, особенно сразу же после смерти, часто приходят на то место, где произошло разделение с физическим телом. Порой достаточно упомянуть имя – и астральная оболочка появляется рядом.

Я пыталась научиться управлять этим процессом. Вызывать мертвых тогда, когда это нужно мне, а не ждать, пока они сами соблаговолят явиться.

Руководствуясь информацией из Интернета и личным опытом, я выработала что-то вроде техники, настраивающей меня на контакт с мертвым.

Сначала я отключаю все мысли и картинки, возникающие в сознании. Представляю, что нахожусь в темной комнате, где нет ровным счетом ничего, где стоит тишина. Потом в этой тишине начинает звучать голос мертвого или появляется его образ (в том случае, если я не знала человека лично, но, например, видела его фото). Это еще сила моей мысли, моя энергия, призывающая чужую астральную оболочку. Иногда у меня получалось вот так «притащить» мертвого. Внезапно я осознавала, что передо мной находится умерший человек, что я могу задавать ему вопросы. Правда, не могу сказать, что мертвые отличаются повышенной коммуникабельностью. Часто добиться от них внятных ответов сложно. Они находятся в шоковом состоянии после разделения с физическим телом, не могут осознать, что земная жизнь закончена. Тела нет – но эмоции остаются. Зависть к живым, раздражение, обиды… Редко когда мне доводилось услышать внятный ответ о том, кто именно убил.

Впрочем, Джонни Грин и в этом плане оказался особым случаем. Он не желал являться сам. И не приходил на мой зов…

Мердок легонько трогает меня за плечо и шепчет:

– Похоже, она страдает даже больше Мэри. Или Мэри не может себе позволить слезы? Убийство Грина потрясло весь мир. Жене надо решать много вопросов, а не плакать.

– А где Грин познакомился с Синди?

– Она была корреспонденткой экономического журнала, пришла к нему брать интервью. У Синди уникальные математические способности, она умеет в уме умножать трехзначные числа, она легко запоминает цифры. Джонни говорил, что он очарован таким мощным мозгом в женском теле.

– Если бы я была мужчиной, я бы выбрала тело Мэри.

– А если бы Грина не убили, вы стали бы его третьей женой. Думаю, у вас были неплохие шансы…

– Штат мужчин в моей жизни уже полностью укомплектован. У меня все есть – муж, сын. Даже любовник – к моему сожалению.

– Если бы Грин захотел, вы влюбились бы в него еще посильнее Синди…

Еще какое-то время я думаю о любовнице Джонни Грина. Журналистка, с аналитическим мышлением, с математическими способностями. Таких людей, пожалуй, лучше не обижать. Они вполне могут выстроить филигранный план мести…

К обеду мы с Фредом переделали кучу работы.

Отсмотрели видео с камер наблюдения – и убедились, что Майкл Беннет сидел, как и полагается честному охраннику, в своей будочке и никуда не отлучался. Второй охранник, Стив Ричардсон, находился в комнате с мониторами, принимающими изображение с камер. Выяснилось, что в доме есть тревожные кнопки для вызова охраны. Но в ту роковую ночь никто ими не пользовался. Джонни, похоже, просто не успел. А Мэри находилась в таком шоковом состоянии, что позабыла обо всем на свете. Камер внутри дома не было.

Мы поговорили с Кейт. Она призналась, что в ту ночь в ее спальне находился Лукас Картер, с которым у нее давний роман. Мэри стала ломиться в дверь в самый пикантный момент, и ребята, как это ни цинично, заканчивали то, от чего их отвлекла жена Грина.

Фред по своим каналам узнал, как обстоят дела в полиции. Хвастать там было нечем: отпечатков пальцев не оказалось ни на ноже, ни на статуэтке, которой меня шандарахнули. Опрос жителей соседних вилл тоже пока ничего не дал.

– Нам надо составить план дальнейших действий и…

– Потом, – пробормотала я, чувствуя, что бесконтрольно проваливаюсь в сон, – все потом, мне надо сначала отдохнуть…

Глава 7

1824–1825, Михайловское, Александр Пушкин[32]

Александр вошел в гостиную и замер.

Вне всяких сомнений, отец распечатал письмо к нему от Вяземского! Не узнать мелкий изящный почерк друга с размашистыми вензелями невозможно. Да-да, отец вскрыл письмо к собственному сыну и сейчас читает его!

– Какие новости у Петра Андреевича? – приблизившись к старому потертому креслу, ледяным тоном поинтересовался Александр, хотя внутри него все клокотало от ярости.

От неожиданности отец вздрогнул (вообще-то половицы в усадьбе скрипели нещадно, да и сам дом обветшал и требовал ремонта. Однако Сергей Львович, туговатый на ухо, не слышал душераздирающего плача пола). Александр пытался разглядеть в его лице хотя бы тень вины и сожалений – но нет, знакомые черты ничего такого не выражали.

– Comment peut-on lire les lettres d’un autre! Je ne l’ai pas attendu de vous[33]. – Он выхватил листки, сделал глубокий вдох, пытаясь унять исступленно колотящееся сердце.

– Но ведь ты находишься под моим надзором, – растерянно пробормотал Сергей Львович, теребя пальцами рукав потертого сюртука.

От возмущения поэт чуть не задохнулся.

Ну да, формально отец прав! Действительно, сейчас, после кишиневской ссылки (одно хорошо там было: старик Инзов благоволил и жить не мешал), после Одессы (а граф Воронцов оказался мерзким человечишкой, извел придирками и высокомерием) въезд в Петербург и Москву по-прежнему запрещен. Вот уж воистину много лет назад бес попутал, толкнул на строки «Гаврилиады»[34]. Потом из сущего баловства уже раздули целое государственное дело и отправили богохульника и преступника Пушкина с глаз долой, в чужие далекие края, где иногда приходилось так тяжко, что душу Богу можно было отдать. Когда выслали сюда, в Михайловское, в родные пенаты, в груди потеплело от счастья. Ну и что ж – под надзор отца; из родного человека разве получится строгий-то надзиратель?! Наконец-то дома, с семьей…

Вздор! Какой же все это вздор!

Не было у него никогда ни семьи, ни понимания с близкими людьми! Маменька его всегда терпеть не могла. То он казался ей слишком толстым, то слишком худым, то слишком сонным, то слишком подвижным. Бывало, свяжет Надежда Осиповна сыну руки за спиной – и не развязывает целый день, даже покушать никакой возможности не имеется. Как же ныли потом запястья, как будто бы сотни острейших игл впивались в них самым беспощаднейшим образом! Но маменьку сие обстоятельство совершенно не волновало. Она всегда была на стороне гувернеров, всегда была против сына. А как-то раз невесть из-за чего обиделась – и вообще целый год с «этим Сашкой» не разговаривала.

Папенька – уже другая история. Нет, сына он не третировал – просто не замечал его, все время был погружен в свои мысли, дела. Прислуга ворует, имение в запустении. Да что там – когда много гостей к обеду приезжает, иногда и к соседям за приборами посылать приходится, в своем-то хозяйстве все растеряно! Но отец никакого неудобства от такого положения дел не испытывал, интересовался исключительно своей собственной персоной – и, видимо, был ею вполне доволен.

Ольга и Левушка, брат и сестра. Родная кровь – но сколько же зависти и ненависти в них! Даже не считают нужным скрывать. Ольга ехидно заявляет:

– А что, и правда, стихи нашего Сашки настолько хороши, как о них все говорят?

Левушка же не утруждал себя ответами на письма ссыльного брата. Ему было лень написать пару строк; он делал вид, что не понимает, насколько ценна вдали от дома любая весточка от близкого человека. Попытки устраивать через Леву дела с публикациями стихов успехами не увенчались. Печатать-то он их печатал, только гонорары не высылал. Как будто бы не знал, что прожить на 700 рублей жалованья невозможно!

Нет, никогда дома покоя не было. С самого раннего детства, когда он вырвался в лицей, он понял – вот где благодать, настоящие чудесные времена. Никаких ссор, никаких криков. Преподаватели относились к лицеистам вежливо и уважительно. У каждого из мальчиков имелась отдельная комната с конторкой (уже тогда освещаемая, между прочим, масляной лампой, а не свечами и тем более не лучиной, как в бедных домах) и синий форменный красивый мундир, а еще в обед подавали портер. Вот там, избавившись от душной домашней атмосферы, Александр понял: слова могут литься стихами – ритмичными, страстными, завораживающими. И эти стихи невозможно не записывать, как будто бы какая-то неотвратимая сила заставляет взяться за перо. И эти стихи нравятся людям, нужны им. В них много света и легкости, они как вкусный прохладный воздух – не надышаться.

Открытый в самом себе (или все-таки проходящий через него по воле Неба?) стихотворный источник изумлял. Даже выступая на экзамене перед самим Державиным, он так и не верил, неужто ему самолично действительно довелось записать эти чудесные строки:

Навис покров угрюмой нощи

На своде дремлющих небес;

В безмолвной тишине почили дол и рощи,

В седом тумане дальний лес;

Чуть слышится ручей, бегущий в сень дубравы,

Чуть дышит ветерок, уснувший на листах,

И тихая луна, как лебедь величавый,

Плывет в сребристых облаках[35].

Старик Державин растрогался, воскликнул:

– Вот тот, кто меня заменит!

А отец, тоже присутствовавший на экзамене, равнодушно пожал плечами:

– Вообще-то я больше хотел образовать моего сына в прозе!

– О, оставьте его поэтом! – взмолился Державин…

Нет, никогда семья не была с ним! Не радовалась его успехам, не сопереживала его горестям!

Отец мог бы отнестись к своим новым обязанностям – шпионству за собственным сыном – без такого яростного непонятного рвения. Но нет, Сергей Львович, кажется, находил в придирчивом контроле особенное удовольствие – интересовался, какие книги читает Александр; спрашивал, не приходят ли ему дурные мысли о государе и церкви. А сейчас вот он даже опустился до чтения писем!

– Je trouve votre conduite révoltante![36] – отчеканил Александр, развернулся и выбежал вон.

Его догнал и наотмашь ударил, как плетью, насмешливый голос отца:

– А больше ты ничего не находишь?! Молоко еще на губах не обсохло меня учить!

Едва сдерживая желание вернуться и высказать все, что накопилось в душе, Александр выбежал из дома, быстро оседлал коня (сломав, к огромному своему сожалению, длинный ноготь на указательном пальце) и помчался в Тригорское.

Болтовня с Прасковьей Александровной Осиповой, смешливыми ее дочерями и падчерицами быстро успокоила Пушкина.

«А ведь сначала казались мне соседки такими скучными, недалекими дамами, – думал он, наблюдая за склонившимися над вышиванием девушками. – Сейчас уже понимаю: кабы не они, не их доброта ко мне и поддержка – и вовсе с ума сошел бы. Нет, решительно в Михайловском хуже, чем в Одессе. Южное небо, море, театр… И писалось мне хорошо. А тут ни строчки не могу сочинить, вот что печально. И никакой надежды на то, что тяжелое мое положение переменится к лучшему…»

– Не печальтесь, Александр Сергеевич. Утро вечера мудренее, – словно прочитав его мысли, вдруг сказала Прасковья Александровна. – Не век же вам быть в заточении!

Соседка оказалась частично права.

Ссоры с родителями действительно стали не такими частыми. А потом Надежда Осиповна с Сергеем Львовичем, Ольгой и Левушкой и вовсе укатили в Петербург, оставив ссыльного сына в имении в обществе лишь старенькой няни Арины Родионовны. Вскорости и само заточение вдруг стало сладостным пленом, вырываться из которого больше уже не хотелось. Ведь в соседскую усадьбу приехала Анна Керн…

Увидев ее за обеденным столом, Александр едва не задохнулся от восторга.

Она была чудо как хороша собой! Золотистые локоны, светло-карие глаза, красивый пухленький ротик, нежный румянец на круглых щечках… Не насмотреться на эти совершенные черты, не надышаться ими!

«А ведь мы уже встречались раньше на балу у Олениных, – пронеслось в голове у Александра. – И я даже был влюблен в нее, как влюбляюсь во всякое хорошенькое личико! Но тогда я был для нее просто вертлявым кучерявым юнцом. Сейчас же она писала тетке, что хочет быть представлена мне, что читала мои стихи и совершенно без ума от них».

Светло-бежевое платье, обнажавшее точеные плечи Анны, породило в сознании Александра множество игривых фантазий.

Прижаться к коленям, обтянутым струящимся шелком… Обнять тонкую талию, перехваченную поясом…

Вдохнуть нежный аромат духов, струящийся из корсажа…

Как же он отвык от всего этого!

Конечно, дворовые девушки каждый день заходят в его спальню, ложатся в кровать (от которой, кстати, давно отвалилась ножка, и роль опоры играет простое березовое полено). Однако эти женщины – другое, они дарят пару приятных мгновений, но к ним невозможно писать письма, их вид не превращает кровь в бурлящее шампанское, а мысли – в стайку разлетающихся шаловливых птиц…

– Alexandre Serguéévitch, que faites-vous là? A table, s’il vous plaît![37] – Прасковья Александровна махнула рукой на угол, где имел обыкновение располагаться Пушкин. – Permettez-moi de vous présenter ma nièce Anne[38].

Александр рассыпался в приличествующих случаю любезностях, и одновременно с произносимыми вслух словами где-то внутри него начинало все сильнее биться сердце нового стихотворения.

Я помню чудное мгновенье:

Передо мной явилась ты,

Как мимолетное виденье,

Как гений чистой красоты.

В томленьях грусти безнадежной,

В тревогах шумной суеты,

Звучал мне долго голос нежный

И снились милые черты.

Шли годы. Бурь порыв мятежный

Рассеял прежние мечты,

И я забыл твой голос нежный,

Твои небесные черты.

В глуши, во мраке заточенья

Тянулись тихо дни мои

Без божества, без вдохновенья,

Без слез, без жизни, без любви.

Душе настало пробужденье:

И вот опять явилась ты,

Как мимолетное виденье,

Как гений чистой красоты.

И сердце бьется в упоенье,

И для него воскресли вновь

И божество, и вдохновенье,

И жизнь, и слезы, и любовь.

Когда стихотворная мелодия завершилась, Пушкин улыбнулся.

«Руслана и Людмилу» он переписывал бессчетное количество раз, и главы Онегина правил нещадно, выбирая самые чистые, самые звонкие и мелодичные слова. Но есть стихи, в которых настолько много сердца, что любая правка станет весьма болезненной.

– Расскажите нам что-нибудь, – мягко улыбнулась Анна, отставляя чашку. – Вы ведь много где бывали, много что видели.

– В некотором роде да… Конечно же, всенепременно… Вы можете быть уверены, и…

Он запинался и робел, как мальчишка. Это было совершенно необычно – в этом Александр тоже отдавал себе отчет. Находясь подле хорошенькой женщины, он всегда чувствовал невероятный прилив красноречия. Друзья шутили, что его обольстительные речи в гостиных на балах стоят вровень с его стихами. Но только рядом с Анной все иначе.

Неимоверно волнуясь, Александр пригласил Анну на прогулку. А затем украдкой подобрал сорванный ею в задумчивости цветок гелиотропа, привез его в Михайловское, заложил в томик Байрона. Потом все открывал книгу, мучительно остро завидовал увядающим лепесткам, которых касались нежные пальчики…

Жизнь наполнилась дивным светом.

Александр просыпался утром с улыбкой. Потому что сразу вспоминал, что к обеду можно поехать в Тригорское, а там Анна будет петь, а потом они славно погуляют вместе и, уединившись в тенистой аллее, обменяются быстрыми жадными поцелуями.

– А что, если оставить вам вашего генерала? – как-то с деланым равнодушием поинтересовался Александр, не в силах оторвать взгляд от нежной шейки Анны. – И приехать ко мне в Михайловское. Будет форменный скандал, но что такое мнение света?.. Да, я в опале. Но уже неважно, к кому вы поедете; все станут говорить – мужа оставила, решилась…

Она мгновенно все обратила в шутку:

– N’avez-vous pas peur de mon général? Oui, il n’est pas jeune, mais il est toujours un bon tireur[39].

То, что к мужу Анна ни капельки не привязана, Александр понимал четко. Вообще-то женитьба на Анне в его планы не входила. Но он просто умирал от ревности: вслед за Керн в Тригорское приехал ее кузен, Алексей Вульф. Конечно же, Вульф не остался равнодушным к красоте Анны. И та вроде бы тоже начинала посматривать на Алексея благосклонно. При мысли о том, как легко, находясь в одном доме с Анной, устроить все понятно каким образом, Александр сходил с ума. И был готов на любые безумства, лишь бы удержать подле себя Анну.

Александр строил самые невероятнейшие прожекты, однако осуществиться им было не суждено.

– Тетка увозит меня в Ригу. Мы едем на купания, – запыхавшись, сообщила Анна. Не в силах дожидаться прихода Пушкина, она сама прибежала в Михайловское, и Александр умирал от стыда за свое старое запущенное имение с его оборванными обоями и вытертой мебелью.

Но, конечно, после сообщения столь неприятного известия все эти мысли про обветшалые диваны исчезли.

Да уж, Прасковья Александровна, чай, не слепая! Она замечала, какими взглядами обмениваются сосед и племянница. И вознамерилась не допустить того, что вот-вот должно было случиться…

Перед отъездом Александр подарил Анне вторую главу Евгения Онегина. И то самое стихотворение, которое родилось, когда он увидел Анну в Тригорском, – «Я помню чудное мгновенье…»

Анна уехала и увезла с собой счастье и солнце. Только и оставалось, что писать ей – такой далекой, желанной и несносной…

«Читаю и перечитываю ваши письма и говорю – милая! прелесть! божественная!.. а потом – ах, мерзкая! Простите, моя нежная красавица, но так оно есть. Что вы божественная, в этом нет сомнения. Но иногда у вас совсем нет здравого смысла. Еще раз прошу прощения, но вы должны утешиться тем, что это делает вас еще красивее…

Вы говорите, что я не знаю вашего характера. А какое мне дело до вашего характера? Мне это решительно все равно. Разве у хорошеньких женщин должен быть характер? Важно только, какие у них глаза, зубы, руки, ноги (я прибавил бы – сердце, но ваша кузина слишком много о нем разглагольствует). Вы говорите, что вас не трудно понять, вы хотите сказать, полюбить? Я согласен. Я сам доказательство, что это так, а вел я себя с вами как четырнадцатилетний мальчик – это просто возмутительно… Но поговорим о другом. Как подагра вашего супруга? Надеюсь, что после вашего приезда у него был здоровый припадок. И поделом ему! Если бы вы знали, какую смесь отталкивания и уважения этот человек во мне вызывает! А что вы делаете с вашим кузеном? Отправьте его поскорее в университет, не знаю почему, но я так же не люблю этих студентов, как и г. Керн. Г. К., очень достойный человек, разумный, осторожный и т. д. У него только один недостаток, что он ваш муж. Как это можно быть вашим мужем? Я просто не могу себе этого представить, как не могу себе представить рая», – писал Александр, покусывая кончик гусиного пера.

Однако весьма скоро переписка прекратилась.

Ему рассказали, что кузен Вульф более чем преуспел в покорении сердца Анны.

О, женщины! Коварные создания! Вы будете отвечать на ухаживания одного мужчины, а потом писать нежные письма другому!

Но тот, другой – он все-таки не настолько глуп, чтобы делать вид, будто ничего не происходит…

Раненное Анной сердце болело недолго. Она все-таки решилась оставить мужа, и свет не успевал обсуждать ее романы: то с Вульфом, то с Иличевским, то еще бог весть с кем. Вспоминая строчки «Я помню чудное мгновенье», Пушкин улыбался. Да, он ошибся, называя «гением чистой красоты» непостоянную капризную женщину. Но стихи получились превосходные. И какая разница, что на самом деле за ними скрывается…

* * *

Держась за руки, мы с Денисом идем по залитой солнцем лесной полянке.

Ярко-синее небо и зеленая трава, сверкающая алмазной росой, наполняют меня невероятной легкостью и восторгом. Я хочу сказать Денису, что все-таки жизнь – это непостижимое чудо, и красота, и много радости. Я оборачиваюсь – и вдруг чувствую, что рядом со мной никого нет. Парень исчез, я стою одна в незнакомом лесу. Погода начинает стремительно портиться: небо затягивают тучи, поднимается ветер, буквально сбивающий с ног. Я бегу, совершенно не понимая, где можно укрыться от непогоды, верчу головой по сторонам – и замечаю, как за мной мчится мужчина. Выражение его лица не предвещает ничего хорошего. Фиолетовые облака прошивает молния. Вижу зеленый блик – на пальце догоняющего меня мужчины сверкает изумруд…

– Наталия, просыпайтесь! Успокойтесь, хватит кричать… Эй, все хорошо. Никакой опасности нет!

Открываю глаза, вижу сидящего на моей постели Фреда – и сначала испытываю дикую радость.

Мердок явно лучше того урода из моего сна. Как же страшно мне было оказаться одной в незнакомом месте наедине с реальным отморозком… Как хорошо, что в действительности все по-другому: мягкая свежая постель, Персидский залив за окном и никаких угроз!

Потом накатывает волна раздражения.

– Что вы делаете в моей спальне?

– Обеспечиваю вашу безопасность.

– В спальне?

– Я буду обеспечивать вашу безопасность везде, где посчитаю нужным. Не думаю, что в нашей ситуации стоит обращать внимание на комфорт.

– Вы и ночью тут торчать будете? Не боитесь сексуальных домогательств?

– Я? Да я мечтаю об этом!

– Вот! Именно этого я и опасаюсь!

Все-таки я его доконала! Гневно полоснув взглядом, Фред заявил:

– Я выйду ненадолго. Мне надо принять витамины. Пожалуйста, закройте комнату изнутри и до моего возвращения никуда не выходите.

Если бы я знала, как по-английски будет «слушаюсь и повинуюсь», я бы непременно озвучила. Но спросонья соображалось мне туго, поэтому я просто неопределенно пожала плечами.

Дождавшись, пока за Фредом закроется дверь, я схватила ноутбук, подключилась к беспарольной «Greennetwork» и набрала по скайпу Дениса.

Изумруд из недавнего сна все не шел у меня из головы.

Может, Джонни убили из-за этого камня? Ведь сначала Денис говорил, что избавление от перстня – шанс для Джонни сохранить жизнь. Но камень выпал из украшения и остался с Грином – и потом, наверное, ситуация стала развиваться так стремительно, что просто уже было невозможно что-либо предпринять…

– Ты что, на вилле Джонни Грина? У тебя все хорошо? – застрелял вопросами Денис, забыв поздороваться. – Все СМИ уже на ушах стоят!

– У меня все хорошо, – я поправила волосы и мысленно заругала себя: вот я балда, хоть бы в зеркало глянула, умылась и расчесалась… – Жена Грина Мэри пригласила меня помочь в расследовании. Обещала миллион долларов гонорара. Сегодня я перебралась из отеля в их дом. Сто лет тебя знаю – и все равно удивляюсь. Иногда мне кажется, ты смотришь онлайн трансляцию моей жизни.

– Красивая сумма, хорошее вознаграждение. Но я бы советовал тебе отказаться.

– Почему? Мне что-то угрожает?

– Иногда мне кажется, что тебе всегда что-то угрожает. Спокойная жизнь без приключений – это не для тебя.

– Очень мило, что ты решил поучить меня жизни. Яйцо с педагогическими наклонностями – мечта каждой курицы. Лучше помочь материально не предлагаю. Благодаря твоему лотерейному билетику и будущему гонорару я девушка не бедная.

Денис заулыбался:

– Блин, я никогда не смогу забыть тебя. Про язву желудка забыть невозможно.

– А мне казалось, некоторые твои органы реагируют на меня очень даже положительно.

Его лицо становится серьезным:

– Да ну тебя. Если честно, то мне все, что с тобой происходит, активно не нравится.

– Почему?

– Потому что я почти ничего не могу увидеть. Не идет картинка.

– Я помню, что-то похожее у тебя было, когда мы искали карты Алистера Кроули. Ты думаешь, тут кто-то магией занимается? В принципе в этом доме вроде как никто в таких пристрастиях не замечен. Но, может, просто не афиширует.

Он пожал плечами:

– Я не знаю. Говорю ж тебе – как пелена, не вижу ничего. Если это магия – то, по крайней мере, очень профессиональная и экологичная.

– В каком смысле?

– Можно сделать надежный забор, а можно подавать дополнительно на него электрический ток. В первом случае преступник не сможет войти, во втором – еще и пострадает. Вот с Грином твоим тот случай, когда ущерба другим магам не причиняется. Среди «черных» такой гуманной защиты не делается, они по голове могут шандарахнуть за одно намерение повлиять на их планы.

– Может, я пришлю тебе фото персонала, который тут работает?

– Присылай. Возможно, фотографии что-то откроют.

– Денис, изумруд, который выпал из перстня Джонни, пропал. Ты не видишь, кто мог взять его?

Денис закрыл глаза.

Прошло пару минут, и он покачал головой:

– Не знаю. Но сейчас он где-то рядом с тобой.

– Прямо в моей комнате?!

– Не думаю. Я чувствую возле изумруда воду. Много воды.

«Бассейн, – пронеслось у меня в голове, – моя спальня прямо над ним».

– Ден, ты умница!

Я послала ему воздушный поцелуй, пообещала быть осторожной и захлопнула крышку ноутбука.

Первый порыв – побежать к бассейну.

Наверное, когда убийца Джонни заехал мне по затылку, я упала и выронила камень. Он полетел прямо в бассейн. Полицейским такое в голову не пришло, бассейн они не осматривали. Или осматривали, но камня не заметили. Надо пойти туда и забрать изумруд.

Только… Пожалуй, лучше для такого дела запастись купальником. Не в одежде же нырять!

Я отыскала купленное специально для Эмиратов алое бикини, надела висевший в ванной белый пушистый халат. И заторопилась к бассейну.

Увы, там меня ждало разочарование.

Вода была идеально чистой.

Дно, выложенное светлой плиткой, просматривалось совершенно четко.

Никакой драгоценности…

«Может, камень находится в другом бассейне? – подумала я, присаживаясь на шезлонг. – Но тогда Денис не говорил бы, что изумруд рядом со мной – второй бассейн на улице, с учетом огромных размеров дома и его местоположения, к нему минут пятнадцать придется идти. Ничего не понимаю…»

В конце концов, я решила искупаться.

Голубая теплая водичка манила в свои нежные объятия. Захотелось нырнуть, смыть напряжение последнего дня, взбодриться и проснуться.

Сбросив халат, я прыгнула в бассейн и с наслаждением поплыла.

– Я же просил вас не покидать комнату! – закричал Фред, приближаясь к бассейну. – Почему я должен вас искать? Давайте с вами договоримся! Вы не обсуждаете мои распоряжения. Вы их выполняете. Это понятно? Вы поняли меня?!

Если бы у меня был пульт от мистера Мердока, я бы уменьшила громкость визгливого голоса.

Но поскольку такой девайс был опционально не предусмотрен, я набрала в легкие побольше воздуха, нырнула и…

Вообще-то я всегда зажмуриваюсь, когда плыву под водой. Но в этот раз все изменил луч солнца, упавший в бассейн в ту самую секунду, когда я почти уже закрыла глаза.

Я вдруг увидела под водой зеленый блик.

Слева, в полуметре, находилась белая пластиковая решетка, а за ней мне почудилось яркое мерцание.

Я подплыла к решетке и безо всякого труда сняла ее. Внутри оказалось небольшое углубление. И в нем лежал изумруд. Тот самый, который выпал из перстня Джонни! Второго камня такого огромного размера и с такой рассыпающей пригоршни бликов огранкой быть просто не может!

Оставив изумруд там, где он находился, и снова закрепив решетку, я вынырнула. И, наглотавшись под укоризненным взором Мердока вкусного воздуха, ухватилась за бортик, поманив Фреда пальцем.

– Скажи, а мы можем незаметно установить тут камеру?

Он кивнул:

– Думаю, да. А зачем?

Я прошептала:

– Я нашла тот самый изумруд, который был в перстне Джонни. Его спрятали в углублении за решеткой. Думаю, это сделал убийца. И когда он придет за камнем, мы его схватим.

– Тогда, получается, придется ставить в известность Ричардсона и Беннета.

– А зачем?

– Ты сама хочешь сидеть перед монитором и ждать?

Я промолчала. Об этом аспекте, честно говоря, я как-то не задумывалась. Нет, наверное, я не хочу круглые сутки сидеть у экрана. А если я засну и в это время камень вытащат?

– Может, ты подежуришь? – робко поинтересовалась я, глядя в красивые, но какие-то холодные глаза Мердока.

Мне приходилось раньше видеть представителей российских спецслужб. Выглядели они менее гламурно, чем Мердок, напоминающий Джеймса Бонда. Но вот этот ледяной взгляд… Кажется, у них это – профессиональное.

– Натали, я должен находиться рядом с вами. Преступник в доме. За ужином вас представят. Я поговорил с Мэри – мы объясним персоналу, что вы старый друг Джонни и сейчас находитесь на вилле, чтобы поддержать его жену в трудной ситуации. Но вы должны понимать, что настоящего преступника такое объяснение не обманет. Мэри мне говорила, что в ваш номер в отеле кто-то пробрался. Давайте соблюдать осторожность.

– Давайте, – вздохнула я.

Фред прав: я как-то подзабыла о том, что могла бы легко оказаться на месте русской туристки, крепко получившей по голове. Нет-нет, мне больше такого счастья не надо. Один раз сотрясения не случилось – но постоянно так везти не будет.

– А если кто-то из охранников – преступник? – подтянувшись, я выбралась из бассейна. Плавать мне расхотелось. – А мы вот так лихо откроем им карты?

– Я почти уверен, что это невозможно. И потом, если никто не придет за изумрудом, то мы поймем, что Ричардсон или Беннет причастны. Кстати, мониторы находятся в комнате охраны. Я могу легко и незаметно поставить датчик в бассейне. Но если переносить монитор, устанавливать соединение – мы привлечем излишнее внимание.

– Послушайте, но убийца же не дурак к тайнику бежать. Он еще неделю может к нему не подходить! А мы будем ждать?

Фред покачал головой:

– Не будем. Сегодня за ужином я расскажу о том, что закажу оборудование для поиска драгоценных камней. И что если изумруд в доме – то я его обнаружу. И еще совру про какой-нибудь хитрый способ сохранения отпечатков на поверхности. Или даже волокон? Похоже, преступник был в перчатках. Ведь на ноже, которым убили Джонни, и на статуэтке, которой вас ударили, отпечатков нет. Мы спровоцируем убийцу.

Я набросила халат, убрала с лица намокшие пряди волос. И кивнула:

– В общем и целом идея мне нравится…

* * *

Мы собрались в столовой за идеально приготовленным и сервированным ужином. С обилием серебряных приборов я более-менее разобралась. А вот удержаться от восхищенных стонов (ну неэтично же хвалить еду, когда за столом рядом минимум две вдовы Грина, не тот случай) мне было сложновато.

Нет, я не то чтобы абсолютно адаптировалась к смерти. И эксперт, жующий бутерброд в секционной, – это просто бред больных писателей и кинематографистов. Никто и никогда не ест в секционных! Это просто неэтично!

Большинство тех людей, которых я вижу на секционном столе, мне незнакомо. И это позволяет воспринимать труп как уравнение, которое надо решить правильно. Произошедшее с Джонни меня, несмотря на профессионально адаптированную к смерти психику, шокировало. Я упрекаю себя, чувствую свою вину…

Но этот вкус овощей, приготовленных Франсуа Дюпоном… Это шедеврально! Признавать величественность Моны Лизы, как мне кажется, можно в любом состоянии, все равно понятно – картина написана гением.

Мне не приходилось ранее сталкиваться с гениями от кулинарии. Франсуа Дюпон, вяло ковыряющий в тарелке напротив меня, внешне производит приятное впечатление. Он немного полный, с круглыми щечками, интеллигентными очками в тонкой оправе. По виду не скажешь, что гей, – и мне кажется, это его прекрасно характеризует; ни к чему выпячивать свою нетрадиционную ориентацию или вульгарно подчеркивать свою сексуальность в принципе. Фред говорил, что повар переживает разрыв отношений с партнером. Верю – в нем есть какая-то депрессивная подавленность. А еще у Франсуа анастомоз. Когда делают операции по удалению части желудка (из-за язвы или опухоли), конец желудка пришивают к тонкой кишке, или шьют конец в конец, или конец отводят вбок. Вот так и поступил хирург, оперировавший Франсуа. Я вижу тонкий валик на границе желудка и кишки, в целом же слизистая желудка без патологий.

Зачем Франсуа убивать Джонни? Не могу придумать мотива. Грин был доволен его работой, они познакомились много лет назад, и совершенно случайно. Не слишком ли разные у них были интересы для конфликтного пересечения, повлекшего смерть Джонни?

– Очень жаль, что все это произошло с Грином, – рядом со мной сидит тренер по йоге Андрей Шульгин. Я воспринимаю его энергию как мощную заполняющую пространство силу. – Я до сих пор не могу поверить, что все это случилось. Грин очень серьезно относился к тренировкам… Знаете, я рад, что вы здесь. Хоть вспомню, как по-русски говорить. А вы давно знали Джонни?

Машинально наблюдая за тем, как Андрей ест (он левша, поэтому и приборы держит наоборот, нож в левой руке, вилку – в правой), я неопределенно пожимаю плечами.

Я немного опоздала на ужин и поняла, что Мэри уже говорила присутствующим обо мне. Понятия не имею, что именно она озвучила. Поэтому, чтобы не проколоться, не стоит вдаваться в детали.

То, что произошло в следующую минуту, осознать я не успеваю.

Столовая вдруг наполняется запахом пороха и выстрелами. А я лежу на полу, прижатая телом Андрея. Причем тренер по йоге уже истерично хохочет.

– Простите, – Андрей помогает мне подняться. – Я когда-то в Чечне служил. Такой опыт бесследно не проходит.

Возле двери вовсю набирает обороты темпераментная разборка. Управляющий виллой, симпатичный смуглый Джамаль, одетый по-европейски, кричит и размахивает руками перед женщиной в черной одежде, с закрытым лицом. А за женщиной прячется мальчик лет пяти, сжимающий в руках пистолет. Не понимаю арабского, но смысл и так ясен. Мальчик, несмотря на запреты матери, дернул к папе, пальнул из пистолета и даже не подумал, что это перепугает всех до смерти.

– Прошу прощения, – сказал по-английски Джамаль. – Жена с сыном заехали ко мне. У сына новая игрушка. Я сожалею.

Происшествие с ребенком как-то разрядило царившую за столом довольно мрачную атмосферу. Повар о чем-то вполголоса заговорил с Кейт, Лукас (от него, кстати, реально веяло холодом, я понимала, что дико боюсь его взгляда) показывал Мэри на гринфоне какие-то наброски.

– А охранники едят отдельно? – поинтересовалась я у Андрея, заметив отсутствие Беннета и Ричардсона.

– Я видел, им горничные относили подносы. Вообще на виллах Грина больше охраны. Просто накануне одна смена ушла в отпуск. Наверное, ребята сейчас круглые сутки при исполнении и жутко замотались. Обычно у них есть помощники.

– Я знаю.

– Джонни рассказал?

Андрей смотрит на меня вполне доброжелательно. Но мне почему-то кажется, что он напряжен, излишне любопытен.

И эти его слова о том, что опыт службы в Чечне не забудешь…

Он воевал на стороне федералов? Или моджахедов, ловко отрезающих русским головы? А ведь уточнять бесполезно: если рыльце в пушку, правду не скажет…

Пытаюсь придать голосу беззаботность:

– Не помню, кто говорил. Может, Фред.

– Кажется, вы ему нравитесь. Фреду Мердоку. Он на вас часто смотрит.

– А вам кто нравится? – пытаясь сменить тему, киваю на горничных, Джуди и Крис, вяло ковыряющихся в тарелках. – Выбор неплохой. Джентльмен предпочитает блондинок или брюнеток?

Андрей пожимает плечами:

– Для меня они не представляют интереса. Я хорошо говорю по-английски. Но мы, русские, другие. Не нужны мне отношения с американкой.

– Почему?

– Строго говоря, у человеческой души нет ни национальности, ни пола.

– Даже так?

– Да. Мужское или женское тело дается для наработки тех качеств, которые нужны душе. Я во всех воплощениях был мужчиной, и…

По лицу Андрея вдруг прокатилась судорога. Он махнул рукой:

– Ладно, вся эта эзотерика вам малоинтересна. В общем, национальности у души вроде как нет. Но я не воспринимаю американок как женщин. Среди них найти родственную душу – по крайней мере, мне – невозможно. Они очень отличаются от наших девушек. Не смог бы в американку влюбиться.

– Вообще я знаю Джонни уже достаточно давно, – я говорила и жутко волновалась, что сболтну лишнее. Все-таки врать очень тяжело, легенда должна быть продумана идеально. – Но мне не приходилось вот так общаться с его семьей. Тут всегда было настолько демократично, все за одним столом? Дети тусуются, жены… Или это в связи с чрезвычайной ситуацией?

– Всегда. Джонни был чужд снобизм. И при всем этом он мог с легкостью избавиться от любого сотрудника. Иногда он прощал серьезные промахи. Чаще мог прицепиться к мелочи. Мы привыкли жить на вулкане.

– Как вы думаете, кто-нибудь из персонала мог убить Джонни?

Андрей покачал головой:

– Это исключено. У Грина было чутье на людей. Все, кто работал с ним рядом, его любили и принимали со всеми недостатками. Гениям многое простительно. И я всегда буду благодарен судьбе, что она привела меня к Джонни.

– А Джамаль? Все-таки другая культура… Я помню, мы, еще в советские времена, поехали с мужем в Сочи. И он там в горах на фоне водопада какую-то местную кавказскую девицу сфотографировал. Просто так – колоритная темноволосая девушка, с кувшином каким-то, там кафе рядом было. Только фотография, ничего личного. А нам потом брат этой девушки претензии стал предъявлять. Пол-аула на разборку сбежалось. Нам пришлось засветить пленку – иначе нас бы убили…

Андрей покачал головой:

– Ну что вы, управляющий виллой – замечательный человек. Он из семьи, состоящей в родстве с кем-то из местных шейхов. Джамаль – состоятельный человек, работа для него – просто хобби. Он очень педантично относится к своим обязанностям, у Грина никогда не было повода упрекнуть его за плохую работу. А если Джонни не мог придраться к человеку – то он попросту его не замечал…

Принесли десерт, и его вкус заставил меня на какое-то время забыть о расследовании.

В принципе в креманке не было ничего необычного – думаю, творог, взбитый с маскарпоне, может, с добавлением сметаны и свежих фруктов. Но эти нехитрые ингредиенты превращались в такую уникальную нежно-сливочную симфонию, что у меня едва не выступили слезы.

Вкус десерта напомнил мне мою первую школьную любовь. Наверное, все через это проходили: когда сердце замирает и страшно посмотреть на того единственного мальчика, и не смотреть на него невозможно тоже. И это квинтэссенция любви, абсолют чистоты – потому что секс и само желание обладания любимым еще не присутствует в сознании. Есть только радость любви, радость жизни – как нежный рассвет, свежий утренний воздух…

– У Джонни Грина после убийства пропал изумруд, – услышала я голос Фреда, пробуждающий меня от сливочно-любовных мыслей. – Полиция его не нашла. Но ты, Мэри, не волнуйся. Я уже заказал оборудование, которое позволяет отыскивать драгоценные камни. Датчик срабатывает на расстоянии метра от камня.

– А если камень спрятан? – интересуется Мэри.

Она слишком явно повышает голос, это выглядит театрально. Но, может, перепуганный преступник не обратит на это внимания?

– Да пусть хотя бы в космосе изумруд затерялся – все равно сигнал пройдет. При помощи таких приборов даже клады на дне моря искать можно!

Что ж, браво, Фред! А вот твой голос звучит вполне естественно. Про воду ты тоже удачно намекнул. Неплохие актерские способности. Наверное, сотрудники спецслужб должны обладать и ими тоже.

* * *

– Ну что, теперь наконец мы можем прекратить притворяться, что у нас роман?

Оказавшись в своей спальне, я с облегчением убираю руку Фреда с талии и показываю ему язык.

Мердок решил для маскировки делать вид, что у нас вспыхнули страстные чувства. Он, как всегда, прав – по крайней мере, видя нас обнимающимися, преступник более-менее успокоится, найдя для себя логичное объяснение нашего тандема. Поэтому мы, держась за руки, совершили прогулку по территории виллы, старательно целуясь напротив окон комнат персонала. Потом посидели в баре, выпили немного мартини. Я упрашивала Фреда пройти мимо бассейна, чтобы убедиться, что уже установленная камера не привлекает внимания. Однако Мердок нахмурился и стал нудеть про то, что преступник может насторожиться, а у Ричардсона, дежурящего за монитором, инструкция – сообщать Беннету обо всех, кто появляется в бассейне. Тогда Беннет со своего поста на улице переместится в бассейн, а Ричардсон останется у экрана, чтобы наблюдать за происходящим и по рации давать коллеге информацию. Мне пришлось поверить Мердоку, что все организовано без сучка без задоринки. Фред сказал, что первоначально у него были планы изъять изумруд. Но потом он решил оставить камень в бассейне, так как подумал, что вечером, когда включается подсветка бассейна, преступник может через решетку заметить, что хранилище опустело. И в чем его тогда можно обвинить? В желании искупаться перед сном. Только это уголовно ненаказуемо…

Фред тоже в долгу не остается, корчит рожу и заявляет:

– Очень надо мне с тобой обниматься!

Он подходит к столику, берет пульт от телевизора и включает огромную, во всю стену, «плазму».

– Выберу музыкальный канал. Мы ведь влюбленные – это логично. Не новости же смотреть – там до сих пор говорят про Грина.

Я вздыхаю. Мердок прав, печальная новость в топовых заголовках. Я просматривала информационные сайты. Версий навыдвигали – выше крыши: и атака на Америку террористов через ликвидацию наиболее знакового ее представителя, и разборки между конкурентами. Про не совсем обычную личную жизнь, впрочем, ни слова. Можно представить, как бы стервятники от журналистики возбудились новостью о той же Синди. «У Грина был гарем». «Любовница и официальная жена жили под одной крышей»… Ага, это сколько грязного белья можно было бы перетряхнуть, сколько денег заработать! Но пока американские и местные полицейские явно не допустили утечки. Кстати, и сама Синди скрывает отношения с Грином. Надо думать, что по его просьбе. А ведь ей было бы легко все озвучить и прежде подробности романа, и вот теперь – детали убийства. Бывших репортеров не бывает, у Синди наверняка все имеется для полноценного пиара – и связи, и возможности разместить любую информацию. Если она этого не сделала – похоже, и правда, любила своего психопатически-интровертного Джонни…

– Фред, а как вы попали в ФБР? У вас есть семья, дети?

Мердок устраивается в кресле и улыбается:

– Вам какую из моих легенд рассказать? У меня их несколько.

– Но правда – она ведь одна.

– Правды нет. Есть субъективное восприятие реальности. Дорогая, моя задача – вас охранять, а не исповедоваться.

Через минуту он уже сладко посапывает.

Ну да, я отоспалась. А Фред, похоже, нет. Убийство Грина, перелет, смена часовых поясов, стресс – даже железные сотрудники спецслужб, в конце концов, не выдерживают.

Устроившись на постели, я открыла ноутбук и попереписывалась в скайпе с Леней. Муж сказал, что дома все в порядке. Но попросил быть поосторожнее, а то «в этих твоих Дубаях даже миллиардеров вон убивают». Я не стала ему сообщать о том, что убивают их практически на моих глазах и что я переехала из отеля и занялась расследованием. Леня начнет переживать, нервничать. Зачем? Меньше знаешь – спишь спокойнее…

В почте меня ждало письмо от Дениса: «Фотки персонала получил. Распечатать пока не смог, у меня дома принтер навернулся. Береги себя».

Денис всегда распечатывал фотографии для того, чтобы, как он выражался, «снять информацию». Работать с изображениями людей через экран компьютера, по его словам, было невозможно. Как некстати у парня сломался принтер…

Потом я отложила ноутбук, приняла душ, забралась в постель.

Сон не шел.

В голове выстраивались какие-то схемы относительно возможного преступника. Я попыталась думать о другом – но переключиться не вышло, нахлынуло волнение. А вдруг преступник пойдет за камнем, охрана позвонит Фреду – а тот спит сном младенца и все прохлопает? А вдруг охранник уснет перед монитором? Ребята действительно уже который день работают очень напряженно, и от усталости отрубиться проще простого…

Измучившись, я решила пойти на кухню и выпить стакан молока.

Вообще-то Мэри мне говорила, что, если что-то такое понадобится, я могу позвонить горничным и они все принесут. Но я сразу поняла, что мне будет неудобно напрягать девочек своими просьбами. К тому же кухня совсем недалеко от моей спальни.

Я подошла к двери и замерла.

Шаги. Вот прямо совсем у моей двери. А теперь удаляются. Удаляются в сторону лестницы, ведущей к бассейну…

Я осторожно выглянула наружу. В бассейн направлялся тренер Джонни Грина по йоге Андрей Шульгин. Он был одет в халат – такие белые махровые халаты находились, наверное, в каждой спальне на этой вилле. Но не узнать эту подтянутую тонкую фигуру и светлый стриженый затылок невозможно.

«Ну, все, приплыли, – пронеслось у меня в голове. – Убийца – русский. Очередной гвоздь в гроб нашей национальной репутации».

Я шла к бассейну и убеждала себя: да нет же, Андрей просто решил поплавать через пару часов после ужина. Имеет право. Он – спортсмен, а вода перед сном успокаивает и расслабляет.

Но нет. Когда я добралась до нужного помещения, Андрей уже был в воде. В той самой части бассейна, где находилась решетка. Почувствовав мой взгляд, он испуганно вздрогнул. А потом выскочил из воды и бросился ко мне. Я развернулась, чтобы удрать, однако было слишком поздно. Он сгреб меня в охапку, прыгнул в бассейн.

Воздух в моих легких закончился быстро. Я пыталась выскользнуть из цепких мускулистых лап, но Шульгин крепко держал мою голову под водой…

Глава 8

1826–1837, Санкт-Петербург, Александр Пушкин

– А где бы вы были, если бы четырнадцатого декабря имели возможность находиться не в своем имении, а вот прямо тут, в Петербурге? – поинтересовался император Николай Павлович, пристально вглядываясь в лицо Пушкина.

Александр спокойно выдержал холодный взгляд серо-стальных глаз.

Совесть его была совершенно чиста. О том, что планируют «декабристы», он действительно ничего не знал. Сидящий безвылазно в Михайловском, чем он мог помочь тем, кто собирался на Сенатскую площадь? Да любое общение с опальным поэтом только бы привлекло к заговору ненужное внимание – а это менее всего входило в планы заговорщиков.

Но что было бы, если бы Александр действительно все знал?

А он любопытный человек, император. Умеет задавать вопросы, на которые при всей живости ума вот так с ходу найти ответ невозможно. А когда этот ответ все-таки находится, то озвучивать его боязно.

«Ну все, прощай, столица! Приветствую тебя вновь, моя унылая Псковщина», – пронеслось в голове Пушкина.

Тем не менее он твердо сказал:

– Ваше Величество, если бы я знал о планах мятежников, то был бы в их рядах. Я не одобряю ни их цели, ни их методы – но среди них много моих друзей. И изначально было понятно, к каким последствиям приведут их необдуманные действия. Однако же оставлять друзей в беде я считаю неприличествующим для людей чести, к коим отношу и себя…

Николай улыбнулся. Видно было по лицу, что ответ Пушкина пришелся ему по сердцу своей прямотой и откровенностью.

– Je vois que vous avez beaucoup de bonnes idées. Elles pourraient être très utiles dans l’éducation de la jeune génération[40], – промолвил Николай, усаживаясь за стол. Потом он сделал Пушкину знак, что тот тоже может присесть, и Александр опустился в кресло, стараясь скрестить ноги так, чтобы запылившийся низ брюк скрылся за гнутой ножкой.

Пушкин предполагал, что по приезде в Санкт-Петербург он успеет заехать к родителям и приведет себя в порядок перед встречей с императором. Однако в пути сломалась карета, и, чтобы не заставлять ждать Его Величество, пришлось отправляться во дворец прямо в пыльном дорожном платье.

– Я надеюсь, ваш образ мыслей переменился и вы не заставите меня жалеть о решении дать вам свободу, – продолжил Николай.

Александр счастливо улыбнулся. Неужто сбылось: можно ехать куда угодно, останавливаться и в Москве, и в Петербурге?! Как давно он был лишен всего этого!

Да что и говорить – он даже нормального паркета, которым выложены полы в Зимнем, сто лет не видывал, не говоря уже о танцах!

– Цензуры никакой для вас не будет, – пообещал государь. – Сам я буду вашим цензором. Вы согласны присылать мне все свои стихи и поэмы перед тем, как отдать их издателям?

– Для меня это большая честь. Буду рад и весьма польщен, – кивнул Пушкин, едва сдерживаясь, чтобы не заключить императора в объятия.

Он находился в каком-то странном состоянии, не очень отчетливо понимал то, что с ним происходит. Слова Николая звучали как в тумане. И Александр то радовался невероятной милости, ему оказанной, то вспоминал те пять виселиц, которых могло бы не быть по воле императора. Но мятежников казнили, причем некоторые срывались с петель, их вешали повторно…

В сознании вдруг возникло хорошенькое личико Маши Раевской, вышедшей замуж за Сергея Волконского. Не по любви был этот брак, но Маша решила, что долг ее – следовать за супругом; вслед за ней в Сибирь потянулись и другие…

Потом вдруг подумал Александр, какому невероятно огромному количеству друзей можно нанести визиты – и чуть не задохнулся от счастья. В висках сразу же застучали строчки:

Текла в изгнаньи жизнь моя,

Влачил я с милыми разлуку,

Но он мне царственную руку

Подал – и с вами снова я.

Во мне почтил он вдохновенье.

Освободил он мысль мою,

И я ль в сердечном умиленье

Ему хвалы не воспою?

Конечно, после встречи с Николаем все стало происходить не совсем так, как представлялось Пушкину. И контроль оказался жестоким, Бенкендорф[41] ни шагу не позволял ступить без уведомлений. И во всех гостиных шушукались – надо же, Пушкин склонил голову, покорился, променял друзей на милость императора. Но после заточения все это не могло уменьшить невероятно радостное опьянение свободой.

Сначала кинулся он в Москву, поселился у Соболевского. Там выделили ему широкий диван и письменный стол. Однако работать за столом Александру не нравилось. А вот на диване, как ни странно, стихи сочинялись весело и легко; особенно когда по постели еще прыгали два смешных датских щенка. Над письменным же столом Александр с удовольствием повесил портрет Жуковского с его подписью «Победителю-ученику от побежденного учителя». Вдоволь нагулявшись по Москве, наслушавшись цыганских песен и натанцевавшись на балах, он переехал в Петербург. Многие друзья к себе звали, но тут уж решено было никого своим присутствием не обременять, а снять номер в трактире Демута, в самом центре Петербурга, в двух шагах от Зимнего.

Номер, нанятый Александром, состоял из двух комнат: спальни и гостиной. На беду, в гостиной стоял карточный столик, а на нем была пара колод. Александр и сам не понял, как очутился у столика, откуда появились в его номере люди, с которыми бросился он увлеченно играть… Очнулся от угара только через пару дней, когда понял, что проигрался в пух и прах, и денег больше не имеется, и откуда их взять, совершенно непонятно.

– Жениться тебе надо, Александр Сергеевич, – сказала Вера Вяземская, выслушав рассказ о том, как Пушкин буквально провалился в игру на несколько дней. – Разве позволила бы жена, чтобы муж ее в трактирном номере неизвестно с кем в карты играл?!

«А ведь Вера права, – подумал Пушкин, и эта мысль отдалась в сердце тонкой ноющей болью. – Мне тридцать лет, и у меня своего угла не имеется. Прежде меня пугала необходимость быть как все, жить как все. И сколько было моих сил – я сопротивлялся всеобщим этим правилам и привычкам. Но сейчас я чувствую, что одинок. Я устал от женских лиц и ножек. Кому нужна слава моя, если не будет детей и род мой на мне прервется?..»

Он погрузился в какое-то странное, возбужденное и изменчивое состояние.

Мысль о женитьбе заставляла сердце сладко замирать – а потом вдруг пугала. И уже становилось непонятно, чего хочется больше – найти хорошенькую жену или остаться свободным, свободным от забот, свободным прежде всего для стихов своих…

У Александра словно открылись глаза. Он увидел, как много на балах девиц на выданье, и терялся в сомнениях, кого лучше избрать невестою, отдадут ли родители дочь за поэта или же посчитают такого человека недостаточно хорошей партией.

В таком состоянии посватался он к дальней своей родственнице, Софии Пушкиной, получил отказ. Потом бросился к другой девице, к третьей. Все одно – для своих дочерей матери и отцы хотели другого мужа, более богатого, не находящегося под постоянным негласным присмотром Бенкендорфа.

К красавице Натали Гончаровой, едва начавшей выезжать, Пушкин сватался уже просто от отчаяния, про себя решив: коли и здесь окажется он нежеланным, то больше уже смысла не имеется выставлять себя посмешищем в свете. Но Гончаровы, к огромному его удивлению, и не отказали, но и согласия не дали.

«Матушка Наталии будет выжидать, не подвернется ли жених побогаче, – понял Александр, выйдя из дома Гончаровых. – Как же все это противно и низко! Но ради прелестного личика Натали я готов забыть о своей гордости. Или послать все к черту? Она смотрит на меня как на чудовище. Этот ребенок никогда не полюбит меня…»

Период жениховства запомнился Александру собственными муками, претензиями будущей тещи и совершенной безучастностью невесты ко всему происходящему.

«Ваша дочь может привязаться ко мне только в силу привычки, после долгой близости. Я могу надеяться, что, в конце концов, заслужу ее расположение, но во мне нет ничего, что могло бы ей нравиться. Если она согласится отдать мне свою руку, я увижу в этом доказательство только ее спокойного, сердечного равнодушия. Но сохранит ли она это спокойствие, когда будет окружена восторгами, поклонением, соблазнами? Ей будут говорить, что только несчастная судьба помешала ей заключить союз более равный, более достойный, более блестящий… Не начнет ли она тогда раскаиваться? Не будет ли смотреть на меня как на помеху, как на обманщика и похитителя? Не стану ли я ей тогда противен? Бог свидетель, что я готов умереть за нее, но умереть, чтобы оставить ее блестящей вдовой, свободной выбрать нового мужа, – это адская мысль… Поговорим о моем состоянии. Я этому не придаю значения, и мне моего состояния до сих пор хватало. Но хватит ли, когда я женюсь? Ни за что на свете я не потерплю, чтобы моя жена терпела какие бы то ни было лишения, чтобы она не могла появляться там, где она призвана блистать и веселиться. Она имеет право это требовать. Чтобы ее удовлетворить, я готов пожертвовать всеми своими вкусами, всеми увлечениями, пожертвовать для нее жизнью свободной и полной приключений. А все-таки не будет ли она роптать, если ее положение в обществе не будет таким блестящим, как она этого заслуживает и как я хотел бы. Вот что меня тревожит, и я в страхе, что Вы найдете мою тревогу основательной…» – писал он матери Натали в частые горькие минуты полного отчаяния.

Что ответствовали будущие родственники? Расплывчато намекали, что доходы будущего зятя не соответствуют красоте жены; требовали привести в порядок дела. Иногда доходило до смешного. Дед Натали дал Александру важное поручение – получить разрешение на переплавку огромной медной статуи Екатерины II. Статую ту заказал в Берлине Потемкин, там ее прадед Натали и купил. Екатерину привезли в Россию, но установить статую было решительно невозможно в связи с ее вопиющим уродством. В общем, лежала она себе в сарае, пока дед, пользуясь случаем, не решил на ней подзаработать. После помолвки пришлось писать Бенкендорфу о том, что свадьба внучки, быстро налаженная, застала семейство совершенно без денег, и вывести всех из этого затруднения может только Государь Император и его августейшая бабка.

Перед свадьбой Пушкин написал, как выдохнул, «Моцарт и Сальери». Друзья поэму похвалили, но засомневались: неужто и правда, Моцарт был отравлен Сальери?

Александр лишь пожимал плечами. Никаких документов, подтверждающих сей печальный факт, он не изучал. Ему это было совершенно не нужно. Каким-то непонятным образом он просто четко знал: именно так оно все и было.

Мне день и ночь покоя не дает

Мой черный человек. За мною всюду

Как тень он гонится. Вот и теперь

Мне кажется, он с нами сам-третей

Сидит.

Он писал про «Реквием» Моцарта и, казалось, сам испытывал тот леденящий страх композитора…

Но еще страшнее оказался долгожданный день свадьбы.

Приметы не предвещали ничего хорошего. Волнуясь от того, что вот-вот по праву сможет он называться мужем Натали, Александр задел локтем аналой, и лежавший на нем крест упал на пол. Потом в руке Александра погасла зажженная свеча. Когда священник, подавая кольца, уронил золотой ободок, Александр окончательно расстроился. Ему казалось, что все это знаки: счастья в этом браке никто не найдет…

Обосновались сначала в Москве.

То, что жизнь семейная будет дороже холостой, Александр предполагал. Но расходы выросли не втрое – вдесятеро. Хорошо еще, что царь вновь причислил к Иностранной коллегии и жалованья дал 5 тысяч рублей, а никаких обязанностей и не было вовсе.

Но денег все равно не хватало. Осознав, что от Натали в практических делах толку немного, что это дитя безжалостно обманывают все – от кучера до горничной, Александр сам стал разбираться с прислугой, счетами, закупками. Как ни странно, хозяйские хлопоты были ему приятны, хотя и отнимали изрядно времени. Равнодушие в глазах Натали сменилось теплотой и лукавством. Жена становилась все более красивой – и все более влюбленной в своего мужа. Когда же стало известно, что скоро и ребенок родится, Александр понял: то, что раньше он принимал за счастье, было на самом деле не счастьем, а только лишь его половиной, если не четвертью.

В Петербурге (конечно же, усидит такая красавица в Москве, ей надобно туда, где балы чаще, где поклонников больше) пришлось часто переезжать. Сначала поселились на Галерной – но квартира оказалась такой сырой, никакими дровами не протопить. Съехали на Фурштадтскую, потом на Черную речку, а оттуда на Морскую…

Переезды, детский плач, постоянные балы… Все это по отдельности можно еще было бы вынести. Но все это вместе решительно не позволяло работать.

– Поеду в Болдино, напишу хоть что-нибудь, что можно предложить издателям, – сказал жене Александр за ужином. – Завтра же хочу отправиться в путь.

Натали погрустнела:

– Et comment est-ce que je vais venir à bout de tout ça?[42]

– Tu m’écriras. Je t’expliquerai dans mes lettres ce que tu dois faire. Nous avons besoin d’argent[43].

– Хорошо. Ты же ненадолго едешь? Ты скоро вернешься?

В горле застрял комок. В этот момент любовь жены он чувствовал так ясно, так отчетливо. Да, Натали считают кокеткой. Она, и правда, чудо как хороша собой. Она обожает танцевать, любит кружить головы. Но это все не заслоняет главного – искренней теплой привязанности.

– Я приеду как можно скорее, – пообещал Пушкин, нежно обнимая Натали за плечи.

Он очень скучал по семье в Болдино. Писал Натали много, часто. Злился, если письма от нее задерживались.

«Получил сегодня письмо твое от 4‑го окт. и сердечно тебя благодарю. В прошлое воскресенье не получил от тебя письма и имел глупость на тебя надуться; а вчера такое горе взяло, что и не запомню, чтоб на меня находила такая хандра. Радуюсь, что ты не брюхата и что ничто не помешает тебе отличаться на нынешних балах… Кокетничать я тебе не мешаю, но требую от тебя холодности, благопристойности, важности – не говорю уже о беспорочности поведения, которое относится не к тону, а к чему-то уже важнейшему. Охота тебе, женка, соперничать с графиней Сологуб. Ты красавица, ты бой-баба, а она шкурка. Что тебе перебивать у ней поклонников? Все равно кабы гр. Шереметев стал оттягивать у меня кистеневских моих мужиков. Кто же еще за тобой ухаживает кроме Огарева? Пришли мне список по азбучному порядку. Да напиши мне также, где ты бываешь… Благодарю мою бесценную Катерину Ивановну, которая не дает тебе воли в ложе. Целую ей ручки и прошу, ради Бога, не оставлять тебя на произвол твоих обожателей – Машку, Сашку[44] рыжего и тебя целую и крещу. Господь с вами!»

Вернулся из Болдина, бросился сразу же домой – Натали на балу. Поехал туда, велел послать за женой – а потом долго целовал в карете ее вспыхнувшее радостью родное милое личико…

В тот день, когда по почте принесли странный пакет, Александру было неспокойно. Одолевали мысли о том, что если вдруг с ним что-то случится, то как будет выживать его семейство? Денег он им оставить не может, зато долгов за последние годы накопилось множество.

В неимоверном раздражении он распечатал присланный по почте пакет – и замер. Там было каких-то три дурацких диплома на звание рогоносца.

«Какой же это вздор, – пронеслось в голове. – Натали верна мне и любит меня».

Но непонятная тревога и дурные предчувствия не отпускали.

Со стороны, наверное, дальнейшее развитие событий выглядело фарсом, не предвещающим ничего ужасного.

Быстро выяснилось, что пакет прислал голландский дипломат Геккерн, давно уже нашептывающий Наталии Николаевне о любви своего приемного сына, Жоржа Дантеса. Наталия к ухаживаниям Жоржа относилась холодно, так как, несмотря на всю красоту молодого француза, в свете шептались чуть ли не о любовной связи Жоржа и приемного отца его. Старший Геккерн вызывал у Наталии такое отвращение, что она старалась проскользнуть мимо него незамеченной, чтобы лишний раз не здороваться с этим пренеприятным человеком.

Александр вызвал Дантеса на дуэль – тот стал юлить, делать вид, что его неправильно поняли, что он влюблен не в Наталию Николаевну, а в ее незамужнюю сестру, давно уже к нему не равнодушную.

И вроде бы не происходило ничего, что могло бы предвещать беду. И можно было бы легко остановиться, не идти навстречу смерти.

Но отчего-то в глубине души Александр уже знал, что путь его земной подходит к концу и что скоро бытие его закончится. Пытаясь отвлечься от грустных мыслей, Александр достал из шкатулки свой перстень с изумрудом и надел его. Красивое кольцо всегда приносило и удачу, и покой. Только в этот раз чистое зеленое сияние отчего-то спокойствия не дарило…

* * *

Я прихожу в себя от интенсивного массажа грудной клетки. Закашливаюсь, махаю рукой продолжающей надавливать мне на грудь Кейт:

– Спасибо, я в порядке. Хватит, остановись! Ребра мне сейчас сломаешь!

Осторожно встаю, оглядываюсь по сторонам – и замираю. Вижу слева труп Андрея Шульгина. Тело лежит на спине. В спину, похоже, и стреляли, выходного отверстия в груди нет; сбоку натекло немного крови.

Неподалеку на шезлонге, в мокрой черной футболке и шортах, сидит Фред, рядом лежат кобура и пистолет с глушителем.

– Он не оставил мне выбора. Я предупредил его о том, что буду стрелять, если он тебя не отпустит. Андрей, кажется, еще с большим удовольствием продолжил тебя топить. Вот, видишь, – он показал на потолок, и я увидела в белоснежной поверхности дырочку, – первый выстрел был не в него. Правда, пистолет с глушителем. Андрей мог не услышать. Все произошло за полминуты. Тут были Ричардсон и Беннет, отправил их обратно на свои места. Хороши помощники, прибежали, когда все было кончено, и толка от них никакого…

– Что здесь происходит? Охрана толком ничего не объяснила… – в бассейн входит Мэри и крутит головой, словно пытаясь отогнать дурные видения.

Труп Андрея, естественно, никуда не исчезает. Она ошеломленно смотрит на него, потом откидывает назад волосы:

– Что все это значит? Это он убил Джонни?

– Мэри, у тебя есть телефон? – Мердок делает вид, что не слышит вопросов женщины. – Надо вызвать полицию.

Мэри протягивает Фреду гринфон, и Мердок набирает номер.

Дожидаясь ответа, он выразительно смотрит на Мэри, а потом говорит:

– Вопрос с полицией я улажу сам. Пожалуйста, идите в свои комнаты. Если полицейским что-то понадобится, они вас позовут и уточнят.

Кейт возмущенно фыркает:

– Фред, а если я не хочу ждать?! Ты поднимаешь меня среди ночи, я вижу практически два трупа – и у меня не появляется ни одного вопроса?! Ты считаешь, это нормально? А я считаю, что имею право знать, что происходит!

– Все в свои комнаты, – отчеканил он. – И чтобы носа никуда не высовывали!

Мне кажется, что я понимаю, почему Фред так поступает.

Наверное, он не хочет посвящать Кейт во все детали происходящего. Возможно, подозревает, что у Шульгина есть сообщник.

Думаю, с полицией у него все получится уладить достаточно быстро. Корпоративная солидарность: легко поверят в версию о самообороне. Возможно, даже обрадуются стремлению все это дело особо не афишировать. Местные заботятся о репутации своей страны как надежной с точки зрения безопасности. А тут что ни день, то труп. То Джонни Грин, то какой-то подозрительный русский… Или Фред это по-другому вывернет, а местные обрадуются? Да, тоже вполне логичный вариант. Убийца Джонни Грина Андрей Шульгин понес заслуженное наказание. Дело раскрыто по горячим следам. Похороны еще не состоялись, а преступник уже найден.

От мокрой одежды и всего произошедшего меня начинает знобить.

Но я все равно делаю то, что собиралась сделать, – подхожу к краю бассейна и прыгаю.

– Наталия, вам нельзя переохлаждаться! – кричит Кейт.

Выныривая на поверхность, порчу свою карму ложью:

– Я обронила кольцо. Но на дне его нет. Может, я его в своей комнате оставила?..

Мое несуществующее кольцо тут, конечно, совершенно ни при чем.

А вот изумруд, который находился в бассейне, исчез.

Не похоже было, чтобы Андрей успел его вытащить. Я точно помню, что, когда он затащил меня в воду, я видела зеленоватые блики за решеткой.

Вряд ли он одной рукой топил меня, а второй вытаскивал камень.

На дне изумруда тоже нет.

Скорее всего, его достал Фред. Только вот он не понимает, что…

– Меня убили! В это невозможно поверить – но меня убили! Не может быть! Как я счастлив!

Я вытираюсь поданным мне Кейт махровым полотенцем и замираю. Рядом со мной стоит Андрей Шульгин. И улыбается так радостно – ну просто рот до ушей. Никогда при жизни не видела у этого человека настолько довольной искренней улыбки. Астральное тело, откровенно кайфующее от расставания с физическим, я никогда не видела тоже.

– Меня убили! Как это странно! – не унимается Шульгин. – Быстрая смерть, безболезненная!

– Фред, ты прав. Будет лучше, если мы вернемся в свои комнаты, – говорю я, заворачиваюсь в полотенце и быстро направляюсь к выходу.

«Иди за мной», – прошу мысленно Шульгина.

Андрей послушно двигается следом.

И этим он тоже отличается от большинства мертвых, с которыми мне приходилось общаться. Обычно те, кто покидает физическое тело, находятся в шоковом состоянии. Они часто не понимают, что умерли; обвиняют в своей смерти всех и каждого. Не всегда от мертвых можно добиться четкого ответа на вопрос. Они издеваются, переводят разговор на другое, упрекают. Любую просьбу игнорируют – или выполняют с точностью до наоборот.

Шульгин ведет себя странно, нетипично.

Оказавшись в своей комнате, я сразу же забираюсь в постель, под одеялом выскальзываю из влажного полотенца. Меня знобит, гудит голова, а в легких такая тяжесть – словно туда свинец закачали. Но это все ничего, потерплю. Какая все-таки удача, что Андрей сейчас находится рядом.

«Зачем ты хотел меня убить?» – интересуюсь я, стараясь не придавать своим мыслям излишнего негатива.

Астральные оболочки мертвых очень чувствительные. Я обращала внимание, что часто вопрос, заданный на пике эмоций, ведет просто к исчезновению такого специфического собеседника.

Андрей, с ногами забравшийся в кресло, качает головой:

«А я не хотел тебя убивать. С чего ты взяла?»

«С того, что ты меня чуть не утопил!»

«Да я просто решил, что это ты мне прислала странное письмо по электронке. Ну и решил быстро вытряхнуть из тебя все детали. Мне показалось, что ты можешь быть причастна к убийству Джонни. Я не поверил, что вы давно знакомы. Мы были очень близки с Джонни. Грин обязательно мне рассказал бы, что он общается с кем-то из русских. И вот ты появляешься в доме, Джонни перерезают горло. Ты врешь о том, что вы давно знакомы. А потом еще письмо какое-то странное. Что я мог подумать?..»

«Какое письмо? Ты можешь рассказать обо всем по порядку?»

«Это долго».

«А мы куда-то торопимся?»

«Наверное, нет. Особенно я. Хорошо, слушай…»

…У припоя был самый вкусный на свете запах, терпкий, смолистый, дымный. Паяльник в тонких отцовских пальцах казался Андрею настоящей волшебной палочкой. Пара прикосновений – и происходит чудо, предохранитель бобинного «Грюндика» прикреплен туда, куда и полагается. И в комнате уже вовсю поют «Битлз».

Игрушки Андрея не интересовали. Мальчишки в детском саду хвастались машинками и пистолетами, купленными для них родителями. Андрей же с замирающим сердцем вспоминал о том невероятном дне, когда у них сломался телевизор. Отец взялся сам чинить его, отвинтил крышку корпуса – и от восхищения у Андрея заняло дух. Внутри находилось невероятное царство‑королевство, состоящее из разноцветных проводков, микросхем, плат и всяких других деталей, названия и назначения которых он пока не знал. Но хотел узнать безумно!

Через пару лет, устав от нытья сына, отец заказал на «Рубине» детали – и они самостоятельно собрали самый настоящий телевизор. Пришлось долго повозиться с установкой лучевой трубки, паянием микросхем. Но то чувство, которое испытал Андрей, когда они увидели картинку на собранном своими руками телевизоре, стало самым ярким и счастливым воспоминанием о детстве.

Вообще время для Андрея проходило каким-то особым образом. Он не отличал весны от лета, не осознавал празднования Нового года или своего дня рождения и часто замечал снег, только когда понимал, что идет по сугробам в сандалиях. Но он четко помнил, что сначала научился чинить радиоприемники, потом появившиеся кассетные магнитофоны, а что-то вроде электронной игрушки удалось собрать за пару лет до того, как все стали увлеченно резаться в «Ну, погоди», стоившую целых двадцать пять рублей.

Каким-то краем сознания Андрей улавливал, что жизнь намного шире, чем всосавший его в себя практически полностью мир техники. И были тройки по русскому языку в дневнике, и глупые книжки про Раскольникова и Наташу Ростову. Пацаны из параллельного класса иногда норовили затеять драку, но с ними Андрей разбирался очень быстро, легко и жестоко.

– Ваш сын – хулиган! Он сломал мальчику нос! – жаловалась родителям толстая тетка, мамаша драчуна то ли Васи, то ли Сережи, но точно из 8 «Б».

– Андрей никогда первым в драку не вступает! – уверял отец.

Мама вторила:

– Андрюшу интересуют только микросхемы. Но если его задирать – конечно, мальчик будет защищаться!

Вскоре, к собственному удивлению, у Андрея начался самый настоящий роман.

Было бы неправильно сказать, что он уж совсем не обращал внимания на девочек. Некоторые казались ему очень даже симпатичными. Особенно рыженькие – если цвет их волос был точь-в‑точь как медные провода на катушке индуктора.

Но Сашка, впрочем, не обладала ни яркой шевелюрой, ни хорошей фигурой. Пухленькая, незаметная серая мышка – она сидела с Андреем за одной партой. И даже если бы его пытали, выспрашивая особенности ее внешности, то ничего внятного Андрей сказать бы не мог.

Все началось с английского журнала о технике, который она притащила в школу.

К тому моменту Андрей уже знал, что есть за океаном такой самородок, Джонни Грин. Еще будучи школьником, с приятелями в отцовском гараже он собрал первый персональный компьютер для бытового использования. Потом уже зашевелилась американская промышленность, потом на советских предприятиях стали собирать бытовой компьютер даже на более мощном, чем в США, процессоре. Но схемы техники Джонни Грина были засекречены – в них применялись детали, используемые в оборонной промышленности, и считалось, что советским людям вовсе не обязательно вникать во все нюансы. Большинство тех, кто интересовался техникой, относились к этой закрытой информации равнодушно. Какая разница, что там у Грина за схема сборки, – деталей для ее воспроизведения в Советском Союзе все равно не купишь. А начнешь договариваться неофициально – и сам срок получишь, и тот, кто на оборонке нужные микросхемы мог бы толкнуть, надолго сядет. Лучше уж довольствоваться тем, что печатают в отечественном журнале «Радио».

Но только для Андрея эти схемы были как дырки в сердце. Он и сам четко не знал, зачем они ему нужны. Нужны – и точка. Он весь мозг себе сломал, пытаясь понять, ну как, КАК этот Грин, который старше его совсем чуть-чуть, умудрился обеспечить высокую производительность работы машины.

И вот – тот самый журнал!!! С ответами на все интересующие его вопросы!!!

– Сашка… откуда он у тебя? – Наверное, он впервые посмотрел на соседку по парте с интересом. От нетерпения у него дрожали руки и сердце ухало как сумасшедшее. – Где ты его достала?

– У мамы брат – дипломат. Правда, пришлось год ждать, пока он в отпуск приедет. По почте отправлять было рискованно. Я знала, что для тебя это важно.

– Откуда? Я же никогда тебе этого не говорил!

– Просто я люблю тебя. Я знаю, что тебе интересен Джонни Грин и что ты по утрам бегаешь в парке. В обед ты ешь булочку с творогом и запиваешь ее чаем. Когда любишь, то все про человека знаешь, все это становится важным.

Андрей замер, теряясь в догадках, как отреагировать на неожиданное заявление. Понимал, что, наверное, надо Сашке что-то сказать, – и одновременно умирал от нетерпения заглянуть в журнал.

Она улыбнулась, открыла журнал на той самой странице, со схемой. Осторожно погладила его руку:

– Смотри уже. Потом поговорим.

И до того, как раствориться в схеме, Андрей вдруг понял, что тоже Сашку очень-очень любит. Она такая классная! Она его понимает, как никакая рыжеволосая кукла никогда понимать не будет!

Внезапно ему даже захотелось притянуть Сашку к себе и чмокнуть в щеку. Что он с удовольствием и сделал.

Учитель по физике (а дело, оказывается, прямо на уроке происходило. Андрей, поглощенный своими мыслями, в принципе не всегда хорошо осознавал, где находится. А уж увидев журнал, вообще забыл обо всем, кроме схемы и Сашки) сначала дар речи потерял. А потом стал возмущаться:

– Молодежь! Ни стыда ни совести у вас нет! Эх вы, дети перестройки! Моральные принципы перестроили быстро!

Действительно, тогда же уже начинали говорить о перестройке.

Он смутно припоминал: вроде бы был какой-то период, когда жизнь, с бытовой точки зрения, стала сложнее.

В фоновом режиме Андрей улавливал: мама жалуется на очереди и продукты по талонам, отец боится, что его НИИ закроют.

Но он уже вовсю собирал компьютеры, жил только ими. В конце 80‑х компьютеров выпускалось множество: «Сура», «Нейрон», «Микроша» и другие. Потом вышел 8‑разрядный ZX Spectrum, комплектующие к нему можно было купить свободно. И умельцы-кустари принялись за свою сборку, зачастую делая модели куда более продвинутые, чем оригинал.

Программного обеспечения, как такового, еще не существовало.

Это было невероятно захватывающе: изучать языки программирования, обдумывать малейшие нюансы (первые машины быстро перегревались, поэтому многие предварительные расчеты приходилось делать на бумаге).

Интуитивно Андрей понимал: нужна самостоятельная оболочка, на которую будут вешаться все программы, от текстового редактора типа Лексикон до игрушек. Когда появились первые версии windows, фактически еще ставящиеся на dos, он едва не разрыдался. Решение было таким простым! Почему не он, не он дошел до всего этого?!

Про Джонни Грина, исправно наводняющего рынок новой техникой и программным обеспечением, он вообще предпочитал не вспоминать. Какой-то хлыщ с легкостью делал то, что для Андрея было важнее всего на свете!

А вот Сашка не теряла оптимизма. На Андрея часто накатывали приступы дурного настроения (и они, наверное, были ужасными. Накануне Сашкиного дня рождения появился первый портативный гринбук, в котором системный блок соединялся с клавиатурой, и это так восхитило и одновременно расстроило Андрея, что он уехал в деревню, в опустевший после бабушкиной смерти дом, и провел там неделю. Естественно, Сашку не предупредил и не поздравил). Но девушка никогда не обижалась, а всегда поддерживала Андрея и в любой ситуации уверяла: все будет хорошо.

– Ты поступишь в институт, выучишь кучу языков программирования, – мечтала она, обнимая уткнувшегося в очередную материнку Андрея. – Научишься собирать еще более крутые компьютеры. А потом придумаешь и свой компьютер, и софт для него.

В том, что он поступит в радиотех, Андрей не сомневался.

Конкурса аттестатов в тот год не проводилось. А по всем техническим предметам у него всегда было только «отлично». Кому же поступать в такой вуз, если не ему?!

Даже не найдя своей фамилии в списке новоиспеченных студентов, Андрей Шульгин не сомневался: произошло просто досадное недоразумение.

Но в деканате ему показали экзаменационные работы по математике и физике – с кучей зачеркиваний-перечеркиваний ошибок.

– Я не делал этих исправлений, – растерянно пробормотал Андрей. Он пару раз моргнул – ему все казалось, что надписи на его выполненных без единой помарочки работах исчезнут. – Это же не мой почерк! Задания показались мне совсем простыми!

– Все так говорят. Вы можете обратиться в апелляционную комиссию, – равнодушно зевнула толстая тетка, забирая листки. – Завтра будем разбираться.

Но и на следующий день ничего доказать не получилось. Андрей принес свои дипломы с олимпиад, а еще математический журнал, где его фамилия была в числе тех, кто безошибочно решил самые сложные задачи.

– На следующий год поступите, – пряча глаза, говорили ему преподаватели.

Тогда с ним впервые случился приступ неконтролируемой ярости, совершенно не отпечатавшийся в памяти.

– Ты кричал, что всех убьешь, что никогда не будешь поступать в их убогий институт. Говорил, что ты умнее всех, выше всех, кричал, что у тебя талант, – рассказывала потом Сашка, вместе с ним ходившая на заседание комиссии. – И ты прав, милый. У тебя действительно талант.

Он же ничего не помнил. Глаза заволокло пеленой… мелькали какие-то странные картины… то поле с молодой рожью… потом за ним вдруг начинался какой-то старинный город… а еще появился театр с оглушительно звенящей музыкой… и снежное поле… А ярость клокотала такая, что дышать получалось с трудом…

Родители тоже его утешали и поддерживали.

– Ничего, сынок, нет худа без добра, – уверяла мама. – Отдохнешь после школы.

Отец кивал:

– Наверное, им требовалось срочно ребенка нужного человека на твой факультет пропихнуть. Прикинули, что семья Шульгиных простая, неприятностей от нас не будет, и сделали тебя крайним. Да тебя сразу на третий курс можно было брать!

В следующем году Андрей поступать уже не стал. А смысл тратить время на кучу ненужных лекций, если самостоятельно можно заниматься тем, что интересно и что приносит хорошие деньги?

У него к тому времени уже появилась своя фирма, где одни талантливые пацаны собирали компы, другие ставили только-только появившуюся винду‑95, и был еще толковый паренек, умудрявшийся продавать любой товар по любой цене с ходу, как горячие пирожки.

Андрей, решив организационные вопросы, все свое время уделял собственным разработкам. Когда он был близок к тому, чтобы догнать Джонни Грина, когда понял, как сделать производительную машину и каким софтом ее можно начинить, – ему пришла повестка из военкомата.

– Андрюш, в армию тебе идти нельзя, – сказала вечером Сашка. К тому времени они уже жили вместе в хорошей съемной двушке. Могли бы позволить уже и свою квартиру, но фирма постоянно требовала средств – то новый офис, то дополнительные объемы комплектующих, то реклама. – Ты что, два года, вырванных из жизни! Да ни в коем случае! Зачем это надо?! Я узнаю, сколько мы должны заплатить и кому. Не беспокойся, работай спокойно.

Он и не беспокоился.

Ведь у него же есть Сашка. Его верная любимая Сашка, которая с ним с детства, которая все понимает, которая вообще-то после компов – самое лучшее, что есть на свете.

Она умело вела хозяйство, потрясающе готовила, заботилась о каждой мелочи. Андрей всегда знал, что каждое утро найдет свежую отутюженную рубашку, что каждый вечер Саша не заснет, пока он не вернется с работы, и они будут ужинать, болтать и запивать чаем приготовленные Сашкой свежие булочки с творогом.

Андрей даже толком не знал, сколько он зарабатывает. Просто приносил домой пачки денег, клал их в тумбочку, а Сашка брала сколько нужно на еду, шмотки и все, что ей хотелось.

О той повестке он благополучно забыл, продолжая заниматься только расчетами по собственному компу и софту.

Все дальнейшее напоминало дурной сон.

В разгар рабочего дня в офис вдруг ввалились какие-то дядьки в военной форме. И заявили, что неоднократно предупреждали гражданина Шульгина: безосновательное уклонение от прохождения срочной воинской службы уголовно наказуемо. Но поскольку гражданин Шульгин все уведомления игнорировал, они намерены принудительно доставить его на призывной пункт.

Андрей еще из офиса позвонил Сашке. Якобы для того, чтобы попросить жену собрать вещи, а на самом деле предупредить: дело запахло керосином. Он был уверен, что Сашка или дала мало денег, или что-то перепутала и заплатила не тому, кому нужно, – и надо как-то разруливать эту ситуацию.

Но Саша к телефону не подходила.

Когда Андрей в сопровождении военных приехал домой, там не было ни Саши, ни ее шмоток, ни денег.

– Сколько вы хотите, чтобы оставить меня в покое? – поинтересовался Шульгин, стараясь сохранять спокойствие. Он все еще не верил в предательство девушки, ему казалось, что есть какое-то рациональное и, возможно, трагическое объяснение всему произошедшему. – Вы же видели, у меня фирма, мы сможем договориться.

– Не сможем, – ответил полный мужик, ехидно усмехаясь. Военная форма трещала на его необъятном пузе.

Его худощавый напарник нервно распорядился:

– Что мы тут стоим и разговоры разговариваем? Собирай бритву-щетку и поехали.

И тут Андрей по их полному отсутствию заинтересованности понял: да им же заплатили именно за то, чтобы они его забрали в армию! Сашка на это и рассчитывала. Денежки хапнуть – а его сплавить подальше.

Правильно ребята говорили: все бабы – суки. Он думал, его Сашка – особенная. И облажался, как последний кретин!

И чего же Сашке не хватало? Не нравилось жить с ним – так ушла бы. Зачем такую подставу делать?..

Понурившись, Андрей отправился собирать вещи.

«Ничего, Леха меня вытащит, – думал он, трясясь в «уазике», направлявшемся в призывной пункт. – Леха – компаньон надежный, найдет деньги, добазарится».

Правда, потом выяснилось: компаньон уже давно был Сашкиным любовником. Они эту схему вместе и придумали, и провернули. Леха умудрился даже лихо переоформить документы, и получалось, что Андрей собственником своей же фирмы больше не является.

Вся эта засада случилась с Андреем Шульгиным в конце ноября 1994 года.

Мысли о побеге в голову ему не приходили. Прятаться, скрываться – все это очень утомительно. Надо придумать какой-то другой вариант. Андрей обязательно его придумает – он же все-таки умный.

Но 31 декабря, еще не умея толком стрелять, не имея никакого опыта использования средств военной радиосвязи и управления армейской техникой, Андрей оказался в числе тех новобранцев, которых перебрасывали в Чечню для штурма Грозного. Он, не державший в руках ничего, кроме отвертки и паяльника!..

По дороге туда Андрей узнал для себя, никогда не читавшего газет и не смотревшего новости, очень много нового. Узнал о том, что Чечня давно вышла из состава России. О том, что там творится полный бардак: все русское население, исконно жившее на тех землях, вырезали подчистую. О том, что министр обороны Павел Грачев распорядился оставить в Чечне массу оружия и бронетехники – якобы в связи с тем, что вывозить ее слишком опасно.

Отправлять на штурм новобранцев почему-то опасным не считалось…

Накануне в Грозный для обеспечения блокировки города были направлены бойцы спецподразделений. Но выполнить эту задачу у них не получилось: боевики, вступившие в бой с южной стороны Грозного, обладали численным превосходством и разбили наших ребят подчистую.

Перед началом операции Андрею было так страшно, как никогда в жизни. Его тошнило, кружилась голова, и смерть уже, казалось, сжимала на горле ледяные пальцы.

Если бы он мог тогда отключить свой аналитический ум, просто вырубить его на фиг!

Но прекратить ловить обрывки разговоров командования и делать на основании этого выводы не получалось.

– У нас нет карт Грозного.

– Наши радиочастоты ловят боевики.

– Численность бойцов для штурма недостаточна.

– Патронов слишком мало. Даже автоматами обеспечены не все.

– Приказ не занимать гражданские объекты и дома нас уничтожит. Если там засядут боевики – мы что, не имеем права их оттуда выбить? Они пусть поливают нас свинцом – а мы смотри на это?..

Все было ясно изначально. Подготовка никакая, большие потери среди личного состава неизбежны.

Особенно доконал Андрея инструктаж в танке.

Все члены экипажа ранее друг друга не знали. Двое ребят служили во флоте и с мачтами и парусами разбирались лучше, чем с орудиями.

Когда педантичный Андрей попросил ему показать, как ставить новый боекомплект взамен израсходованного, командир махнул рукой:

– Дай бог, чтобы вы успели расстрелять заряженный до того, как танк подобьют…

Механик-водитель танка побледнел:

– У меня наезд меньше десяти часов. Я не смогу вывести машину из-под огня. Замените меня.

– Ты думаешь, у кого-то тут наезд больше? – Командир криво усмехнулся.

Зачем все эти генералы и полковники выполняют такие дурацкие приказы? Почему они ведут неопытных пацанов на смерть? Да неужели командирские бабки или какие там у них есть бытовые привилегии стоят человеческой жизни?

Вопросы, вертевшиеся у него в голове, Андрей озвучивать не стал. Не та ситуация. Все происходящее казалось ему дурным сном. Очень хотелось проснуться – но кошмарный сон продолжался, колонна двигалась в сторону столицы Чечни.

Похоже, недавно в Грозном работала авиация – вокруг было много разрушенных домов, и на улицах ни души.

«Все обойдется, – думал Андрей, прикидывая, что их экипаж уже практически выполнил поставленную задачу – прибыл к видневшемуся впереди зданию железнодорожного вокзала. – Боевиков нет, они покинули город, и…»

И начался ад.

Отовсюду ливнем захлестал свинец, загромыхали взрывы, ребята пытались стрелять – но сверху полыхнул огонь, и мысли закончились. Просто стало понятно, что надо прорваться туда, вверх, прямо через разгорающееся пламя. И, возможно, получить пулю. Но если не прорваться, то еще немного – и сгоришь в танке заживо. И Андрей, схватив оглушенного взрывной волной матросика, бросился к люку.

Он хотел спасти парня, а подставил его прямо под пули.

Наверное, где-то работал снайпер. Голова парнишки треснула как арбуз, забрызгав лицо Андрея кровавой кашей. Зарычав каким-то звериным нутряным рыком, Шульгин метнулся за горящий танк.

Но, казалось, снайперы лупят отовсюду, они везде, и пули взбивают струйки песка, и никуда спрятаться от них невозможно. А потом мир сначала взорвался, а затем погас…

От неминуемой смерти Андрея спасла русская женщина. Просто увидела через окно, как он шевелится, не побоялась выбраться наружу и затащила его ночью в дом – иначе боевики, добивавшие на следующее утро русских раненых, быстро бы пустили ему пулю в лоб.

Потом дом заняли русские солдаты. У них очень кстати оказался морфий – Андрея ранило в ногу, и от боли он стонал не переставая. Инъекции на пару часов превращали мир в чудесную звенящую сказку, и небо казалось волшебно-голубым, и хотелось на него смотреть до бесконечности, а никакого страха не было и в помине. Через пару дней замолотила российская же артиллерия – и погибла та самая женщина, и ребята-бойцы.

Андрей жалел, что имени своей спасительницы он так и не узнал…

Измученный жаждой, Шульгин собрал все силы и выполз на улицу.

Страха у него больше не было. Собственная судьба волновала мало. Просто очень сильно хотелось пить…

Он полз, полз – и практически уткнулся в берцы. Поднял голову, застонал: «чех» с автоматом в руках ухмыляется, рожа бородатая. Боевик расстегнул штаны и помочился ему на лицо. Нанося колющие раны штык-ножом, заставил подняться на ноги и идти за ним.

Потом Шульгин поймет: с пленом ему повезло. Над ним особо не издевались, его не пытали. Просто сковали ноги, бросили в подвал. И по мере необходимости заставляли выполнять то строительные работы, то копать огород.

Андрей все реже думал о том, как там, в Москве, мать и отец. Все реже злился на Сашку, из-за которой он и оказался в сыром подвале. Он понял, что, сохранив жизнь, все же потерял главное – веру в людей и возможность придумать самый крутой комп. Ощущение времени для Андрея изменилось. Он стал различать смену сезонов, понял, что находится в горном ауле уже пять лет. Это означало катастрофу. Техника мчится вперед семимильными шагами. Задержавшись на старте, догнать потом уже невозможно.

Освобождение российскими грушниками, проводившими в селе какую-то спецоперацию, Андрей воспринял если не с полным безразличием, то без особой радости уж точно.

Он отчетливо понимал, что проиграл, потерял все, что ему было дорого. Поэтому жить дальше не имеет смысла…

– Сынок! Живой! Живой, слава господи! – причитала мать, похудевшая и постаревшая так, что Андрей ее едва узнал. – А мы сначала похоронку на тебя получили. А потом косточки твои из Ростовской лаборатории пришли, мы их и схоронили. Жаль отца, не пережил…

Андрею было не просто жаль – ему было ТАК БОЛЬНО, что облегчило бы эту боль только одно: смерть Сашки-сучки и Лехи-дурака. Но, как оказалось, расправляться уже не с кем. После своей подставы предатели куда-то слились, затихарились на пару месяцев. А потом вернулись в Москву, на ворованные деньги купили джип. И разбились на нем в тот же день, сразу же после того, как забрали тачку из автосалона.

Вспомнив о том, как быстро наркота превращает любую боль в чудесную светлую яркую сказку, Андрей подсел на героин.

Какое-то время он работал грузчиком, таскал ящики в супермаркете возле дома. Но такая работа не для наркомана, а больше ничего делать Андрей не умел.

И начался тот ад, через который рано или поздно проходят все родственники «торчков»: исчезающие вещи, украденные деньги, «Скорые», пока успевающие откачать после передоза.

Мама прятала деньги, так как понимала: если этого не сделать, Андрей в два счета спустит их на героин и в доме будет нечего есть.

Андрей ждал ее пенсии как панацеи. Представлял, как вкатит себе полноценную дозу. Не полкубика, чтобы отходняк снять, а нормально, по-крутому – и сразу в сказку.

Ну, вот и она. Вернулась. С деньгами…

– Андрей, нет! Я не дам тебе денег! Нельзя, хватит! Тебе надо лечиться!

Мама зажимала купюры в кулачке и прятала их за спиной.

Андрей в два счета разжал мамины пальцы, но она снова выхватила деньги, тогда он замахнулся и…

Тот взгляд матери, наполненный страхом и ужасом, хлестнул его плетью.

Он не человек больше.

Он может ударить или даже убить свою мать.

Сколько пацанов превратились в головешки в танках, разлетелись на клочки со взрывами снарядов – а он, Андрей Шульгин, выжил и стал дерьмом.

Отпустив мамину руку, Андрей пробормотал:

– Прости.

И пошел в наркологическое отделение больницы.

Если бы не Женька, его лечащий врач, Андрей бы сорвался.

Ломало его жестко. И даже потом, когда он понял, что уже может просто дышать, и ходить, и спать, и есть – и все это без наркоты, даже тогда все мысли были об одном. Выйти из больницы и ширнуться.

Только вот Женька…

Он был немногим старше Андрея. Но он так искренне любил своих наркош-пациентов, так радовался их успехам… Когда Андрея ломало, Женька неделю с ним по ночам сидел. Рассказывал, что каждую минуту, проведенную без наркоты, Андрей становится все более чистым, его организм адаптируется, перестраивается…

Он угощал пациентов мамиными пирожками и рассказывал анекдоты, жестоко ругал за срывы и поощрял малейшие успехи.

И Андрей больше просто не смог думать о том, как он ширнется после выхода из больницы. В глазах стояло укоризненное Женькино лицо – и Андрей понял, что предать врача не сможет. На своей шкуре знает: когда тебя предают, это больно.

В больнице постоянно ошивались какие-то чудики в оранжевых длинных рубашках. Они говорили с пациентами о Боге, учили дыхательной гимнастике и пению мантр.

Андрей по приколу как-то попробовал дышать животом и завывать:

– О‑м‑м‑м… О‑м‑м‑м…

Невероятно, но эти глупые фокусы действовали, приносили облегчение, снимали боль. Да и настроение вроде бы становилось получше.

Когда Андрей закончил лечение, Женька устроил его на работу. К своему родственнику – у того был магазин, где продавали ноутбуки.

Никто никогда не взял бы наркомана на такую работу. Но Женька, наверное, сумел как-то убедить владельца.

Андрей с утра до вечера находился среди гринбуков. И начинал чувствовать к Джонни Грину невероятную, испепеляющую ненависть.

Его ноутбуки были самым прекрасным, что только существовало на свете!

Андрей смотрел на фотографию Джонни, опубликованную в «Форбсе». И мысленно с ним разговаривал: «Ты похож на Иисуса Христа, Джонни Грин. У тебя карие глаза, каштановые волосы до плеч и такая улыбка, как будто бы ты готов обнять целый мир. Вот только меня обнимать не надо, сукин ты сын и мерзкий ублюдок. Я тебя ненавижу. В принципе в моей жизни сейчас осталось только одно – ненависть к тебе.

Мистеру Грину, впрочем, от этой ненависти не холодно и не горячо. Я прав? Конечно, прав; где ты и где я?! Кто ты и кто я?! Ты плевать хотел на таких мелких сошек вроде меня, они просто находятся за пределами твоей вселенной. Прибыли твоей компании исчисляются миллионами. Твоя улыбка не сходит с обложек глянцевых журналов. Тебя хотят все женщины мира, и ты – кумир всех подростков. На твоих комфортных, разбросанных по самым лакомым кусочкам мира виллах есть все условия для персонального рая. Ты, правда, раю предпочитаешь офис. Поэтому сегодня каждый владеет ноутбуком, планшетом или мобильником с зелененьким листочком – логотипом твоей компании. А если не владеет – продукция твоей конторы не из дешевых, но она того стоит, – то страстно жаждет владеть и копит бабки для того, чтобы зайти в грин-шоп и купить заветный девайс.

Ты действительно гений. Не признавать это глупо. Весь мир у тебя в кармане – и ты изменил этот мир, ты сделал его таким, какой он есть.

И все-таки я не могу согласиться, что твой успех – заслуженный. Ты, наверное, даже не подозреваешь, насколько тебе повезло, – ты родился в Штатах. Это вроде бы такая мелочь, которая на самом деле определила все.

Ты мог просто позволить себе паять свой первый ноут. Тебя не посылали подыхать в Чечню, ты не лечил простреленную ногу, ты не подсаживался на серьезную наркоту, потому что иначе перенести боль было невозможно (твоя марихуана, невинный наркотический петтинг, разумеется, не в счет).

Ты просто тупо родился в Штатах. Поэтому теперь где ты и где я?..»

Андрея мало волновало, что лично Джонни Грин никаким боком не виноват в обрушившихся на него бедах.

Он просто больше всего на свете захотел его уничтожить. И был этому очень рад. По крайней мере, ему хоть что-то захотелось в этой жизни…

Сначала он решил убить Джонни Грина.

А потом понял, как именно это сделает.

Ему помогут те самые чудики в оранжевых рубашках, которые бродили по больнице.

Они раздавали буклеты с пейзажами загадочной Индии. На фоне дивной красоты природы просветленно улыбался толстый дядька с бородой – Брат Равви. В буклете говорилось, что дядька – живое воплощение Бога и в его ашрам в Индии приезжают сотни паломников для того, чтобы просто провести пару дней с Братом Равви, постигнуть смысл жизни и осознать свое место в этом мире. Якобы в этом месте такая невероятно крутая энергия, которая оздоравливает человека и помогает увидеть свой путь. Среди паломников есть и известные люди – голливудские звезды, политики. Джонни Грин приезжал в ашрам к Брату Равви каждую весну, на целый месяц.

Андрей наведался к своим знакомым, московским адептам Брата Равви, пару вечеров побормотал с ними:

– О‑м‑м‑м! О‑м‑м‑м!

Чудики впали в экстаз, помогли ему забронировать невероятно дешевые билеты в Индию, написали письмо помощникам Брата Равви, чтобы те помогли «новому ученику» разместиться в ашраме.

И вот уже он, Андрей Шульгин, в Индии…

Сначала он был оглушен всем и сразу: яркой одеждой и смуглой кожей местного населения, бесцеремонностью мальчишек-нищих, пылью и грязью, нежными цветами и тонко пахнущими сладостями, острой вегетарианской едой, хулиганящими обезьянами, невероятной физической нагрузкой (в ашраме трижды в день практиковали часовые молитвы, сопровождавшиеся выполнением йоговских комплексов). А самое ужасное, что обсудить все это не было никакой возможности! Каждый новоприбывший ученик должен был пройти через неделю молчания. Как объяснил Андрею один более продвинутый «ученик» из России, молчание позволяет понять человеку истинную природу своих желаний и тем, которые действительно стоит обсудить.

Сначала Андрею было дико некомфортно. Молитвы с обязательным ритуалом лобызания руки Брата Равви вызывали у него стойкое ощущение нахождения в сумасшедшем доме.

Но потом все изменилось.

Андрей как от сна очнулся.

И увидел, как же красив этот мир. Понял: жить в нем – это большое счастье.

Правда, желание убить Джонни Грина никуда не исчезло.

А потом пришли воспоминания…

Жаркий полдень, поле. Нож в его руке – и пелена в глазах. Убить, убить! Отомстить Авелю за все – за дебильную улыбку, за вечно хорошее настроение, за то, что Господь призрел на его дары…

Римские улочки, толпы людей. Ватикан, станца Рафаэля. От ненависти невозможно дышать. Художник – гений. К его таланту нельзя приблизиться, но его можно убить…

Венская опера. У слез соленый вкус. Моцарт не пишет музыку – он слышит голос Бога…

Санкт-Петербург, бал, раскрасневшееся женское личико в обрамлении смоляных локонов. Натали так прекрасна! И этот ее муж, жалкая обезьяна, каждую ночь обладает ею. Тогда почему Натали боится уступить ему?..

Андрей понял ВСЕ.

Он осознал, что он на самом деле есть такое и чья душа сейчас находится в теле Джонни Грина, – и ему стало страшно.

Произошедшее с ним казалось несправедливым!

Так вот почему с ним происходило столько бед – чудики в оранжевых одеждах, верные адепты Брата Равви, называют это отработкой кармы.

И это все – из-за какого-то урода Авеля, много лет назад выведшего его из себя… Или дело не в Авеле? Конечно, нет. Это Бог сделал Каина таким. Это Бог спровоцировал ярость! Это Бог во всем виноват…

Андрей задыхался от боли, обиды, ненависти.

Но он не сомневался: все странные воспоминания, промелькнувшие у него перед глазами как кошмарное кино, – все это по-настоящему, все это чистая правда.

Он запомнил одно ощущение по Грозному – когда возле виска проносится струя теплого воздуха от пули… Вот это чувство – смерть рядом – это полное осознание происходящего, это почти физическое ощущение истинности…

И сейчас было то же самое. Андрей негодовал. Но понимал, что он на самом деле есть такое…

В тот же вечер, после вечерней молитвы, Брат Равви сделал ему знак, позвал его за собой в комнату, находящуюся в алтарной части. Он всегда появлялся из нее для участия в церемониях с паломниками.

Андрей под завистливыми взглядами присутствовавших в храме людей направился за Братом Равви. Тот вошел в комнату, опустился на подушку. И Андрей замер. В комнате рядом с Братом Равви сидел Джонни Грин.

Он произнес такие слова, от которых у Андрея мурашки по спине побежали:

– Здравствуй, брат Каин…

Получается, Авель тоже все помнит?

Как себя с ним вести?

Что делать?

Извиниться? А за что извиняться, если Бог сделал Каина таким?..

Мысли лихорадочно метались.

Андрей сел рядом с Джонни, пытаясь унять бешенно колотящееся сердце.

Брат Равви что-то залопотал по-английски, но с таким жутким акцентом, что Андрей его не понимал.

Потом Джонни повторил более понятно то, о чем говорил Учитель.

Брат Равви сказал, что новая встреча Каина и Авеля может стать очень важной. Они оба увидели и осознали свою карму. Они поняли все про свои прошлые реинкарнации. Эта информация им открыта для того, чтобы они научились тому, чего хочет от них Господь. Каин должен научиться без злобы принимать то, что кто-то обладает большим, чем дано ему, Каину.

Андрей криво усмехнулся.

Ну ладно, допустим, он – злодей и козел полный.

Но Авель-Джонни тоже ходит по этому же замкнутому кругу. И ему тоже не позавидуешь. Он-то в чем виноват?

– А я, – Джонни вздохнул, – должен научиться не чувствовать своего превосходства над теми, у кого есть меньше, чем у меня.

Андрей удивленно вскинул брови:

– То есть ты все-таки его чувствовал? Ты не святой?

Грин кивнул:

– Естественно. Я думаю, моя задача даже сложнее, чем у тебя… Знаешь, я считаю, какое-то время нам надо побыть вместе. Я предлагаю тебе работать у меня, находиться рядом. Это поможет нам сделать то, чего от нас давным-давно добиваются…

Андрей саркастически улыбнулся:

– Представишь меня как брата? Я читал, у тебя жена, дети. Ты уверен, что они будут рады со мной познакомиться?

– Не стоит их впутывать в наши кармические отношения. Допустим, ты будешь моим инструктором по йоге. Вообще я не должен никому ничего объяснять.

– Конечно. Ведь ты же сам Джонни Грин!

Брат Равви, с интересом прислушивавшийся к разговору, после последней фразы Андрея расхохотался…

…«Находясь рядом с Джонни, я понял одну вещь. Принять чужой талант; принять то, что кто-то другой обладает большим, чем есть у тебя (причем неважно, чего это касается, милости Божьей, как это было у Каина с Авелем, способностей, как это произошло с реинкарнациями Рафаэля, Дель Пьомбо, Моцарта или Сальери, или женщины, камня преткновения Пушкина и Дантеса…). Так вот, смириться с тем, что у кого-то есть больше, чем у тебя, может быть, все-таки проще, чем находиться на той стороне, где этим большим обладают. Гордыня – это самая серьезная опасность. Авель все-таки чувствовал себя польщенным, что на его жертвенник призрел Господь. Рафаэль и Моцарт не были добры к тем, кто обладал талантом меньшей силы. Пушкин не смог простить того, что кто-то захотел жены его – всего лишь захотел, а не взял, уж я‑то это точно знаю… И вот сейчас я, наверное, смог преодолеть свою природу. Я смог убрать из своего сердца неистовую зависть и отчаянную ненависть. Я действительно заполнил свое сердце теплом и светом. И поэтому я заслужил прощение…»

«Какое прощение?» – поинтересовалась я, чувствуя, что от всего услышанного у меня просто голова кругом идет.

«Самое настоящее прощение. Прощение Бога!»

«Тебя же убили! Нормальное такое прощение!»

«Если бы ты только знала, как долго этого никто не мог сделать! Я прекрасно помню, что происходило с Каином после очередного убийства Авеля. Долгие годы я был вынужден жить с осознанием того, что я убийца. Время тянулось неимоверно долго. Никто не мог причинить мне вреда. Я не мог покончить с собой. Когда на твоих руках кровь – это невозможно забыть. Все сразу меняется, все сразу становится мрачным. Жизнь превращается в вязкое серое болото, наполненное кошмарами… Нет ничего хуже, не приведи Господь кому-то испытать такое…»

«Послушай, но Каин и Авель были братьями. Во всех последующих воплощениях, про которые ты рассказывал, ни о каких родственных связях речи уже не шло».

Андрей пожал плечами:

«Все люди – братья и сестры. Мы все родные по крови, так как у нас одни родители, Адам и Ева. Неважно, как потом переплетались генеалогические линии. Кровь уже изначально одна. Не суть важно было вырасти в одной семье. Каин и Авель оказались так близко, потому что тогда еще иных вариантов и быть не могло. Не родство было важно. Мы учились менять себя, приближаться к Богу».

«Но я не понимаю… Ты ведь не убивал Джонни…»

Он перебивает меня:

«Конечно, не убивал. Может, у меня не такая уж и умная душа. К пятому воплощению в физическом теле я наконец научился принимать чужие достоинства без ненависти. Я бы ни за что не причинил вред Грину».

Я точно знаю, что Андрей прав. Он просто не мог убить Грина. Потому что он не мог бы нанести ему те раны, которые были нанесены.

Шульгин был левшой. Горло Джонни, судя по характеру нанесения ран, перерезал правша. Он подкрался к нему сзади (когда режут шею, подходя спереди, рана получается иной), чикнул по горлу. Разрез был сделан слева направо. Так нанес бы удар правша. Андрей в этом положении перерезал бы горло жертве справа налево. Все это я хотела сказать Фреду, когда только увидела труп Шульгина. То, что Мердок застрелил не убийцу, было мне очевидно.

«Но если Каин больше не убивает Авеля, а Авель все-таки мертв, что это означает?»

«Что я прощен. А Авелю надо идти дальше и продолжать работать. В этом воплощении Грин уже сделал все, что мог. Он создал гениальную технику. Но не смог создать себя без гордыни. К чему он бы пришел, оставаясь в оболочке этого физического тела? К новой модели гринфона, новой любовнице? Это никак не позволило бы ему решить свои проблемы и отработать карму. Для меня очевидно: у него будет другая жизнь, и другое тело, и какой-то иной талант. Чтобы, обладая многим, он продолжал учиться принимать тех, кто этим многим не обладает. Современным языком выражаясь, ему надо научиться жить без понтов. Недаром говорят: испытание медными трубами – это самое тяжелое испытание».

«Перерезанное горло – не слишком ли высокая цена для такого обучения?»

Андрей хмурится:

«А что произошло с Иисусом Христом? Через какие муки пришлось ему пройти, расставаясь с физическим телом?.. Я думал об этом… И моей душе не позавидуешь, но и душа Авеля тоже не всегда наслаждается. Я понял вот какой момент. Насильственная смерть, особенно в молодом возрасте, – это как импульс, как ускорение. Это дополнительная сила, которая позволяет легче пройти к новому воплощению».

«Может быть, поэтому я не могу поговорить с Джонни Грином? Он как будто бы исчез с тонкого плана со всеми оболочками – эфирным телом, астральным, ментальным…»

Андрей пожимает плечами:

«Я тоже его не вижу. Конечно, хотелось бы знать, кто его убил. Я понимаю, что Грину, наверное, надо было пройти через эти мучения. Но во мне еще слишком много эмоций. Я не могу смириться с тем, что убийца остается безнаказанным…»

«А что это за кольцо с изумрудом, которое носил Джонни? Этот камень и погубил его?»

«Кольцо, думаю, помогало нашим душам притянуться друг к другу, в каких физических телах мы бы ни находились. Изумруд изначально был у души Авеля, потом его забрал Каин. Это кольцо было как магнит судьбы. Когда я понял, кем являюсь, я назвал про себя этот изумруд “печатью Каина”. Кольцо появлялось и исчезало совершенно внезапно. Когда мы с Грином выяснили все про наши прошлые воплощения и про изумруд, который все эти тысячелетия был между нами, Джонни решил все-таки не снимать украшение. Он привык к энергии этого камня и не думал, что изумруд представляет опасность».

«Кто-нибудь мог хотеть этот камень настолько сильно, чтобы убить Джонни?»

«Не знаю. Джонни говорил мне о том, что его мучают дурные предчувствия, что он ощущает приближение смерти. Я шутил: “Дорогой братик, никто, кроме меня, тебе не угрожает. А я твердо намерен взять себя в руки”. Но о том, что надо избавиться от изумруда, мы с Джонни даже не думали. То есть это кольцо вообще как-то находилось за скобками. Джонни привык к нему как к части собственного тела. Вы же не думаете о вашей левой ноге?»

«Нет, если она не болит».

«Здесь был точно такой же случай. А сегодня вечером, когда я читал, что пишут про смерть Грина, мне вдруг пришло письмо по электронной почте».

«Ты помнишь его текст?»

«А что там помнить? “Изумруд Джонни спрятан в бассейне в правом углу за решеткой”. Сначала я хотел поставить в известность охрану. Потом подумал, а вдруг кто-то из мужиков причастен к убийству Джонни? И еще хотел бы я знать, почему это письмо пришло именно мне? Ответа на этот вопрос я так и не нашел. Я решил сходить в бассейн, чтобы проверить, действительно ли камень находится там. Прыгнул в воду, увидел за решеткой изумруд. Потом в бассейн пришла ты. У тебя было такое лицо – испуганное, взволнованное. И у меня просто сдали нервы. Я знаю, что, когда с женщинами начинаешь миндальничать, они не говорят ничего определенного. Поэтому я решил, что профилактическое окунание в водичку хорошо скажется на твоей разговорчивости и откровенности. Потом прибежал Фред. И все было кончено. Я очень удивлен тем, что ему удалось меня убить. И я по-настоящему счастлив!»

«Ничего не понимаю. Андрей, про то, где находится изумруд, знали только пять человека: я, Мэри, Фред, Беннет и Ричардсон. Кто мог написать тебе письмо?»

«И зачем?»

«Ну, зачем – это мне как раз-таки понятно. Чтобы подставить тебя. Чтобы выставить тебя убийцей… очень кстати погибшим без подробного рассказа… Но ведь тебя застрелил Фред. Что получается, Мердок может быть причастен к убийству Джонни Грина? Он действительно предупреждал тебя о том, что будет стрелять?»

«Наташ, я не знаю. Мы были в воде, ты плескалась, я не слышал ничего».

«Но в бассейне как раз-таки очень хорошая акустика».

«Когда я служил в Чечне, в дом, который мы удерживали, попал снаряд. Он разорвался в соседней комнате, там все пацаны погибли. А я оглох. Полностью слух так и не восстановился…»

«Я так понимаю, то письмо, которое тебе пришло, – оно сохранилось в электронной почте?»

«По крайней мере, я его не удалял. Адрес отправителя был мне незнаком».

«У тебя есть пароль на компе?»

«Как и на всех гринбуках по умолчанию – четыре единицы».

Я собираюсь еще спросить, есть ли на вилле компьютерщик. Может быть, Джамаль кого-то привлекал для настраивания Сети? Вряд ли Джонни Грин, самый крутой специалист в этой сфере, все-таки сам занимался такими техническими мелочами.

Если бы установить, с какого айпи-адреса писали Андрею… Это могло бы нас приблизить к настоящему преступнику… Увы, я не настолько продвинутый пользователь, чтобы решить этот вопрос самостоятельно…

Правда, озвучить свои мысли я не успеваю.

В мою спальню входит Фред Мердок. Я машинально перевожу на него взгляд, а потом поворачиваюсь к креслу, где сидел Шульгин. Андрея там уже нет…

* * *

Фред протягивает мне стакан с виски.

– Выпей, тебе не повредит. Я тоже уже снял напряжение. Это же надо: Шульгин – убийца!

– Шульгин на самом деле никого не убивал, – вырывается у меня, прежде чем я успеваю что-либо подумать.

Мердок встревоженно смотрит, прикладывает к моему лбу ладонь:

– Эй, ты себя нормально чувствуешь? Он убил Грина, а потом чуть не утопил тебя! Хорошо, что мы установили камеру. Велась видеозапись, полицейские ее посмотрели – и все вопросы к нам отпали. Мои действия признали соответствующими и адекватными ситуации. Хорошо, что я и предупредил о том, что буду стрелять, и сделал предварительный выстрел в сторону. Никаких претензий мне предъявляться не будет. Труп уже увезли, сказали, что будут искать родственников Андрея, чтобы сообщить им о случившемся.

Продолжать озвучивать свои мысли или нет?

Если Мердок причастен к убийству Грина – мне крышка. А он может быть причастен. Слишком уж легко он застрелил Шульгина! И это профессиональный сотрудник спецслужбы, который должен сначала думать, а потом из своего пистолета палить! Он даже не попытался ввязаться в драку, даже не подумал, что, убив Андрея, он никогда не узнает никаких подробностей…

Но что будет, если я не поставлю его в известность о своих подозрениях? А ничего хорошего. Формально преступник найден, дело раскрыто. Я могу получать свой офигенно большой гонорар и отбывать восвояси – к полной радости того, кто на самом деле убил Джонни Грина…

Внезапно у меня появилась идея. Из разряда «и рыбку съесть, и на люстре покататься».

– Фред, нам надо осмотреть компьютер Шульгина. Полиция его не изъяла?

Он покачал головой:

– Да они вообще его вещи пока не осматривали. Думаю, горничные соберут их, чтобы родственникам передать. По моей информации, у него в Москве мать осталась. А в связи с чем интерес к компьютеру?

Легкая неискренняя импровизация с моей стороны:

– Фред, когда он меня пытался утопить, то все время бормотал: «Зачем ты послала мне письмо?»

– А зачем ты послала ему письмо?

У Мердока на смазливой физиономии такое искреннее недоумение, что я теряюсь.

Все-таки американцы – тупые. Ну или, по крайней мере, отдельные представители точно не отличаются быстрой сообразительностью.

– Фред, в том-то и дело, что я никакого письма Андрею не посылала!

– Тогда его послал кто-то другой, – глубокомысленно изрек Мердок. – И нам действительно надо посмотреть его почту.

– Отвернись, пожалуйста, – попросила я, выбираясь из постели. – Мне надо одеться.

Когда мы разговаривали с Андреем, я, отбросив влажное полотенце, закуталась в одеяло. И вроде бы немного согрелась. Но все-таки теперь меня снова сильно зазнобило. Даже сильнее, чем тогда, в бассейне. Да уж, попытки утопления для здоровья даром не проходят!

Я надела черные джинсы и теплый бежевый шерстяной свитерок, залпом выпила виски. И провозгласила:

– Все, я готова!

Фред втянул ноздрями воздух:

– Твой запах… Я бы в тебя влюбился.

Я оставила эту фразу без комментария. А про себя подумала, что, пожалуй, подаренным Денисом парфюмом надо пользоваться в микроскопических дозах. Если свитер просто полежал рядом с платьем, на которое пару дней назад брызгали туалетной водой, – и люди начинают чувствовать аромат, то легко задушить окружающих буквально одним пшиком.

Спальня Андрея, казалось, была начисто лишена личных вещей.

Я осмотрелась по сторонам, рассчитывая увидеть хоть что-то из фотографий, сувениров или просто неубранной одежды.

Но ничего такого я не заметила. Комната Шульгина напоминала гостиничный номер, идеально убранный в ожидании очередного постояльца. Для меня загадка, как можно оставлять настолько безликим собственное пространство!

– Смотри, его компьютер здесь, – Фред подошел к столу, где лежал гринбук, открыл крышку и разбудил комп. – Но тут пароль.

Я подошла к Фреду, четыре раза набрала единичку на клавиатуре ноута, невольно залюбовалась его совершенным внешним видом. Все-таки надо отдать Джонни Грину должное: он придумывал идеальную технику, фантастическую как по дизайну, так и по функциональности.

– Ну, Андрей же не дурак сохранять пароль по умолчанию, – прокомментировал мои действия Фред. И в этот же момент рабочий стол стал загружаться. – Получается, все-таки дурак. Никогда бы не подумал.

Глядя на монитор, я пыталась понять, в каком состоянии находится Мердок.

Если он в сговоре с преступником, то должен напрягаться и нервничать.

Но Фред, похоже, был довольно спокоен, испытывал в связи с происходящим не страх, а искреннее любопытство.

Открываю последнее письмо в почтовой программе.

Фред читает вслух уже знакомый мне текст:

– Изумруд Джонни спрятан в бассейне, в правом углу за решеткой.

Я же во все глаза смотрю на адрес отправителя.

«Columna_vertebralis» значилось перед ящиком на международном популярном почтовом сервере.

Конечно, Шульгин был прав, говоря о том, что такой адрес ему незнаком и не вызывает никаких ассоциаций.

Просто Андрей – не медик.

А вот я прекрасно знаю о том, что такое «columna vertebralis».

Все врачи об этом знают более чем хорошо.

С латыни переводится просто – «позвоночный столб».

Кажется, я даже без уточнения айпи-адреса могу сказать, кто отправил письмо Андрею Шульгину.

Это сделала Кейт Миллер. Насколько я знаю, других людей с медицинским образованием на этой вилле нет…

– Фред, у меня идея, – говорю я, хватаю его под руку и вылетаю из комнаты Шульгина. – Надо послать с моего компа письмо по этому адресу. И назначить встречу где-нибудь на вилле.

– Отлично! Текст должен быть таким: «Я знаю все. Мое молчание стоит сто тысяч долларов». Тогда тот, кто писал Шульгину, испугается и попытается договориться с шантажистом.

– Договориться или убить.

– Тебя что-то смущает? Мне кажется, я смогу обеспечить твою безопасность.

– Меня – смущает?! Вовсе нет.

Через пару минут мы уже в моей спальне.

Беру свой ноутбук и нахожу в почте письмо от Дениса.

«Остерегайся Андрея Шульгина и Кейт Миллер, – написал мой любовник. – От их фотографий я почувствовал угрозу по отношению к тебе, какие-то криминальные задумки. Пожалуйста, будь осторожна».

Что ж, Денис, как всегда, на высоте.

Жаль, что я не нашла это письмо раньше. А вдруг тогда Шульгин остался бы жив?..

Какое-то время мы с Фредом обсуждаем, где лучше назначить встречу. Мердок уверяет, что для этих целей идеально подходит спортзал. Среди его зеркал легко спрятать камеру, охрана сможет быстро туда добраться; к тому же помещение оборудовано тревожной кнопкой. Я соглашаюсь, и Фред исчезает, чтобы обеспечить работу видео.

Тем временем я пытаюсь понять, зачем Кейт Миллер могло понадобиться убивать Джонни Грина.

У них был роман? Или наоборот – романа не было, а она хотела?..

Пододвигаю к себе компьютер, захожу на англоязычный поисковик, ищу страницы врача в социальных сетях. Да, Кейт Миллер, похоже, не большая любительница виртуального общения. По крайней мере, профилей на популярных страничках в социальных сетях у нее нет. Хотя она зарегистрирована на нескольких медицинских форумах, где принимает активное участие в обсуждении различных заболячек.

А что, если попробовать немного иначе…

Так вот, ввожу в поисковик электронный адрес Кейт, с которого она отправила сообщение.

И получаю…

Ого!

Да эта тема – она же просто бомба!

Этот же мейл указан на профиле некоей «Inferno», зарегистрированной на форуме тех, кто практикует магию вуду…

Теперь, кажется, я понимаю, почему Денис, при всех его способностях, испытывал затруднение при работе с информацией по Джонни и по другим обитателям этой виллы.

Магия вуду – это мощная темная сила. Наверное, Кейт просто подстраховалась, постаралась сделать так, чтобы о ее планах и целях никто ничего не узнал.

С учетом открывшихся обстоятельств у нее мог быть вагон и маленькая тележка поводов убить Грина – забрать силу его души, похитить камень для магических ритуалов… Кейт могла узнать про изумруд, просто считывая информацию с меня и Фреда. Даже не знаю, насколько удачна идея с шантажом. Кейт просто не придет на встречу, удалит свой электронный ящик – и мы никогда ничего не докажем.

Хотя…

Наша пассивность и осторожность никак не будут способствовать раскрытию преступления.

И что, Кейт убила сначала Джонни, потом спровоцировала убийство Андрея – и останется безнаказанной?

Нет!

Надо действовать!

Если идея с письмом окажется неудачной, мы придумаем что-нибудь еще. В конце концов, путь к любой цели состоит из шагов. И иногда важно просто задвинуть свои сомнения куда подальше и идти вперед…

Перекрестившись, я пишу письмо Кейт Миллер. И назначаю встречу в спортзале через полчаса.

Как только я отправляю мейл, в моей комнате появляется Фред. И довольно сообщает, что у него все готово.

Рассказываю ему об отправленном письме – и прикидываю, как бы я поступила в такой ситуации: прислала бы подтверждающее сообщение или же просто оказалась в указанное время в указанном месте? Или не оказалась бы? Ясно ведь, что это может быть ловушка…

Внезапно вся вилла наполняется истошным воем.

– Это пожарная сигнализация, – шепчет Фред, деловито извлекая пистолет. – Чувствуешь, дымом пахнет?

Запах гари действительно распространяется очень быстро. Мы выскакиваем в коридор – и видим, что он уже весь заполнен белыми плотными клубами.

Мердок уходит куда-то вперед, а рядом со мной вдруг оказывается Лукас Картер.

У меня и в менее тревожной обстановке его присутствие вызвало бы шок. А сейчас я и вовсе превращаюсь в кролика, покорно взирающего в гипнотические глаза удава.

– Кейт получила твое письмо. Все не так, как ты думаешь, – шепчет Лукас, разгоняя ладонями дым. – Ты ошибаешься насчет Мердока. Ему нельзя доверять. Мы будем ждать тебя завтра в десять часов у «поющих фонтанов» возле «Дубай-молл». Приходи одна. А если ты не веришь нам насчет Фреда – спроси у него, когда он прилетел в Дубай. И попроси его показать билет!

И он исчезает так же внезапно, как и появился.

Я возвращаюсь в свою спальню.

Минут через десять ко мне заглядывает Фред.

– Горели дымовые шашки. Тут готовили какую-то театральную мистерию на берегу и для тумана купили специальные дымовые шашки, – поясняет он, подходя к компьютеру. – Совершенно непонятно, с чего бы им загореться. Сигнализация сработала, но угрозы пожара не было. Они не горят, а дымят. Надеюсь, нашим планам насчет Кейт это не помешает. До назначенной встречи, я так понимаю, еще есть время. Ты проверяла почту? Она ответила?

Я покачала головой:

– Нет. Фред, скажи, а ты прилетел в Дубай после убийства Грина?

– Да. Мне Мэри позвонила. А что?

– Да ничего, – я нервно засмеялась. – У меня был какой-то вопрос, а потом я его забыла.

– Вспомнишь – скажешь.

Я кивнула, улыбнулась, хотя внутри меня все напряглось. Я поняла, почувствовала на физическом уровне, что Мердок мне врет. И что ему на самом деле очень не понравился вопрос о точной дате прилета…

* * *

– Нет, конечно, мне не стало легче. Я очень любила Джонни. И никогда не смогу его забыть.

– Еще очень мало времени прошло.

– Я тоже надеюсь, что со временем мне будет хотя бы не так больно.

– Может, Фред сможет помочь тебе? Не отталкивай его.

– Послушай, Фред – это исключено. Мои отношения с ним были ошибкой. Я стала с ним спать, не любя его. Мое сердце было наполнено Джонни до краев. И столько же во мне было боли. Я решила попробовать жить так, как живет он. В конце концов, он в ответ на все мои упреки повторял, что я обладаю точно такой же свободой, которой обладает он. И тоже могу делать все, что мне заблагорассудится. Джонни говорил, что мы оба с ним – не обычные люди, поэтому и стандартной традиционной семьи у нас быть не может. Он был уверен, что это здорово! Я не считала, что это круто. Но решила – ладно, если ты так настаиваешь, чтобы твоя женщина принадлежала не только тебе, пусть оно так и будет. Правда, до частой смены партнеров дело не дошло. Мне хватило одного Фреда. Это очень странные ощущения – испытывать оргазм и одновременно чувствовать, что тебя изнасиловали. Оказывается, вот так я устроена. Если я люблю одного мужчину, то секс с другим превращается для меня в пытку. Я рыдала в подушку после секса с Фредом. Не от счастья, как ты понимаешь. Мне было себя жалко. Я была себе омерзительна.

– Но Фред любит тебя.

– Да, и в этом проблема. Он всегда считал, что я достойна лучшего мужа, чем Джонни. Он просто не мог понять, как можно любить такого мерзавца.

– Он снова пытался говорить с тобой о дальнейшем совместном будущем?

– Пока нет. Наверное, ждет, пока после убийства Джонни пройдет время и я пойму, что моего любимого нет – но мне надо как-то дальше жить самой и заботиться о наших детях.

– Мэри, послушай, а ты не думаешь… что это Фред посчитался с Джонни?

– Сара, да ты что! Фред никогда бы такого не сделал! Он профессионал, и он разделял работу и личную жизнь!

– Мэри, но ведь он приехал в Дубай за пару дней до трагедии.

– Ну и что? Он хотел поговорить, я согласилась. Мы и раньше так делали. Он всегда снимал комнату в отеле. Сначала для секса, потом для всех этих долгих разговоров. Я не могла приводить его в дом, я не Джонни! Все было как обычно. Не вижу ничего особенного. Фред прилетел, чтобы в очередной раз выяснить отношения. Не могла же я его послать! Все-таки это я его соблазнила, я заморочила ему голову!

– Но вы же поссорились. Фред просил, чтобы ты ушла к нему. Ты отказалась. Он мог решить вопрос радикально!

– Нет, глупости. Правда, он попросил меня не говорить полиции о наших отношениях. В доме никто не знал о том, что мы встречаемся. Но с учетом произошедшего это логично. Да, мы сказали, что Фред прилетел в Дубай после убийства. Послушай, если журналисты начнут копаться в нашем грязном белье – тут им одной Синди хватит. Не надо создавать дополнительный риск. Акции «Грин-корпорейшен» и так упали. Не хватало еще усугубить ситуацию. А желтая пресса на это способна.

– Кстати, с вступлением в права наследования проблем не будет?

– Думаю, что нет. Я выполнила все условия нашего брачного договора. В случае насильственной смерти Джонни вдова должна обеспечить расследование. Я ответила на все вопросы полицейских и даже наняла одну сообразительную русскую женщину. Она и нашла убийцу.

– Да ты что?! И ты молчишь! Кто же убил Джонни? А я была уверена, что это Фред!

– У Фреда только один недостаток – он любит меня. Да, убийцу нашли. Это тренер по йоге Джонни, русский, Андрей Шульгин. Правда, вчера он пытался убить Наталью, ту самую женщину, которую я наняла. И Фред застрелил его.

– Ну, это нормально. Ты только не переживай. Подумаешь, русского застрелил. Джонни не надо было брать его на работу. Все русские – бандиты! Посмотри на их президента! Отобрал Крым – и сделал вид, что так надо!

– Да, я тоже считаю, что русские – это угроза. В общем, расследование завершено. И после похорон я стану наследницей всего состояния Джонни. Муж, конечно, хотел бы, чтобы его работа была продолжена. Мне предстоит найти толковую замену. Наша техника должна выпускаться по-прежнему, и…

Я ухожу от двери в спальню Мэри, так в нее и не постучавшись.

Интересный вырисовывается расклад.

У Фреда Мердока, оказывается, был роман с Мэри Грин. Причем слово «был», видимо, не совсем уместно. Мердок считает, что у них есть роман. Что теперь уже ничто и никто не стоит на пути их любви. Вероятно, о таком положении дел он сам же и позаботился.

А что касается Мэри… Да, в беседе по скайпу с подружкой (ну а кто ей еще эта Сара, если секс и мужчин обсуждают) она уверяет, что не любит Фреда, что скорбь ее по поводу Джонни безмерна.

Но я ей не-ве-рю! Я не верю в любовь к человеку, который вытирал о тебя ноги, которому ты рожала детей – а он притаскивал домой шлюх, да еще и советовал делать то же самое. Конечно, «стокгольмский синдром», любовь жертвы к своему мучителю, никто не отменял. Но я сомневаюсь в длительной безропотности. Мне кажется, что привязанность жертвы – это временное явление, а не константа. Я думаю, что можно какой-то период времени, находясь в состоянии дискомфорта, надеяться на изменение ситуации. А потом приходит осознание того, что изменений не будет. Что надо действовать и мстить…

Я не знаю, убивала ли Мэри своего мужа.

Она могла это сделать самостоятельно.

Могла позволить Фреду это сделать.

Меня она наняла для того, чтобы у нее не было никаких вопросов в связи с получением наследства.

Джонни в случае насильственной смерти настаивал на том, чтобы вдова сделала все возможное для раскрытия преступления. Так вот она и сделала. Пожалуйста – наняла русскую бабу, которая нашла убийцу, русского мужика.

Пасьянс сходится.

Все могут быть довольны.

Все, кроме меня!

Я не позволю меня использовать.

Я не хочу и не буду пешкой в игре преступников.

Я вытащу из Мэри свой гонорар, а потом позабочусь о том, чтобы она оказалась за решеткой.

Потому что у меня тоже есть нервы и достоинство. И если я сделаю вид, что ни о чем не догадалась, то я просто перестану себя уважать!

Сегодня утром я схитрила – сказала Фреду, что Кейт прислала мне письмо, в котором говорится: она меняет место встречи, предлагает поговорить на берегу.

Фред умчался переставлять камеру, а я ускользнула к Мэри. Я хотела ей сказать, что больше не доверяю Мердоку и что мне нужна машина для того, чтобы добраться в Дубай-молл и переговорить там с Кейт и Лукасом.

Хорошо, что я не поторопилась войти, услышав, как Мэри говорит по скайпу.

Мои плохие манеры, оказывается, имеют массу преимуществ. Теперь вот выяснилось, что и Мэри доверять нельзя.

Что ж, сейчас мне надо быстро вернуться в свою комнату, переодеться, взять деньги. И просто удрать с виллы, не ставя никого в известность…

Добравшись до своей спальни, я вздохнула с облегчением: Фред все еще не вернулся.

Я за минуту поменяла шорты на джинсы, легкомысленно-розовую маечку на белую рубашку с длинным рукавом, схватила свою сумку – и устремилась вперед.

– Доброе утро, мисс! Как поживаете? Куда вы направляетесь?

Стив Ричардсон при виде меня вышел из своей будочки и улыбнулся, но взгляд его остался холодным и настороженным.

– Мне надо выйти купить средства гигиены. Средства гигиены для женщин.

Как я и предполагала, охранник смутился. Он вернулся в будку и нажал кнопку, открывающую калитку.

Я вышла за ворота и осмотрелась по сторонам.

Вокруг были только виллы, и ничего похожего на стоянку такси или отель, из холла которого можно это такси вызвать.

Правда, вдалеке виднелось здание, в котором мог бы находиться торговый центр. К нему я направилась – и не прогадала, возле входа стояло несколько белоснежных «Тойота Камри» с горящими на крышах вполне интернациональными шашечками.

Водитель за десять дирхам домчал меня до Дубай-молла. И хотя до встречи с Кейт и Лукасом оставалось еще более сорока минут, я решила не шататься по магазинам, а пойти прямо к поющим фонтанам.

Никакого настроения для шопинга, естественно, не было.

Я была зла на Мэри, Фреда – и весь мир в придачу.

«Подожду на улице, – думала я, лавируя в потоке людей. – Мне надо попытаться найти какие-то доказательства причастности вдовы и охранника к убийству Джонни. Мои рассуждения – это все теория. Для того чтобы они понесли наказание, надо позаботиться о доказательной базе для обвинения, и…»

Двое парней в светлой одежде вдруг синхронно взяли меня под руки.

– Нам поступила информация о том, что у вас при себе имеются наркотики. Мы просим пройти вас в комнату полиции для досмотра, – сказал один из мужчин с сильным арабским акцентом.

– Какие наркотики? Вы что-то перепутали!

– Пройдемте, или нам придется применить силу!

– Я гражданка России!

– Нам это известно. В случае необходимости ваше посольство будет проинформировано.

Пожав плечами, я пошла вслед за полицейскими. И через минуту едва не лишилась чувств. Из моей сумки мужчина вытащил два пакетика с белым порошком.

«А ведь за наркотики тут – смертная казнь», – пронеслось у меня в голове…

Глава 9

Уже неделю я сижу в дубайской тюрьме.

Вообще-то нахождение здесь с бытовой точки зрения – удовольствие, на которое и не на всяком курорте можно рассчитывать.

Четырехразовое питание, изумительно разнообразное и изысканное. Возникает впечатление, что заключенным приносят еду из ресторана.

В моей камере есть кондиционер, душевая кабина, туалет, благоухающий освежителем.

Думаю, стандартный российский зэк, увидев закрепленный на стене телевизор, проникся бы ко мне стойкой ненавистью. А окончательно его бы доконало то, что мне оставили мой мобильник с доступом к Интернету.

Когда я читала о том, что в Эмиратах полицейские экипажи рассекают на «Порше» и «Феррари», мне казалось, что журналисты несколько преувеличивают здешний уровень жизни и степень либерализма. Ничего подобного. Из окна камеры (кстати, без решетки, но окно не открывается в принципе, даже ручек на стеклопакете нет) я действительно могу видеть полицейский «Феррари».

Через несколько часов после задержания ко мне приехал сотрудник посольства России, некий Игорь Бондарев.

Я в двух словах изложила ему ситуацию, не скрывая и того факта, что меня наняла Мэри для проведения дополнительного расследования. Также я сказала, что наркотики мне были подброшены – правда, кем именно, не уточнила. Мне казалось, что это дело рук Фреда, позаботившегося о том, чтобы я не поговорила с Кейт о ее подозрениях. Но у меня не было доказательств, поэтому я просто не конкретизировала, кто тот злодей.

– Я сделаю все возможное для того, чтобы разобраться с вашим делом как можно скорее, – заверил меня Игорь, записав на листке бумаги мои имя-фамилию, место работы, контактные телефоны коллег. – Конечно, очень жаль, что с вами все это произошло. Не буду скрывать: ситуация сложная.

– Я читала, тут за наркоту – смертная казнь?

Сотрудник посольства покачал головой:

– До этого дело обычно не доходит. По крайней мере, за употребление только сажают.

– Но я же ничего не употребляла! И у меня брали анализы, они ничего не выявили!

– В прошлом году местные газеты стояли на ушах. Нескольких британцев задержали с наркотиками. Верите, они тоже говорили, что им эти пакетики подбросили.

– И что с ними в итоге было?

– Посадили на четыре года. Периодически по дипломатическим каналам обсуждается экстрадиция, но пока британцы все еще в Дубае.

– Но это же бред! Вы что, хотите сказать, что меня еще и осудят, и мне здесь наказание придется отбывать?! Послушайте, я – судебный медик!

Мужчина вздохнул:

– Поверьте, я сделаю все, от меня зависящее, чтобы вытащить вас отсюда. Ситуация у вас сложная. Да, в крови наркотических веществ не выявлено. Но у вас, как мне сказали, все вены исколоты.

Мое сердце оборвалось. Еще бы у меня не были исколоты вены! В моей жизни не так давно действительно наркотики занимали большое место. Но я справилась с этой проблемой. Только сейчас, с учетом контекста, посвящать никого в эти детали нельзя. Надо отпираться до последнего!

– Послушайте, я уже пожилой человек. Иногда мне требуется лечение. Не так давно мне ставили курс капельниц. Я вас уверяю, что не употребляю наркотики! И я понятия не имею, откуда они взялись в моей сумке.

– Будем разбираться. Вы можете рассчитывать на нашу помощь, – заверил меня сотрудник посольства.

После того разговора минуло шесть дней.

В Штатах прошли похороны Джонни Грина. Думаю, сам Грин с его интровертностью сошел бы с ума от того, что все действо показывали фактически в режиме прямой трансляции. Я смотрела новости и проглядывала новостные сайты, все ожидая, что будет объявлено об установлении личности убийцы и на Андрея Шульгина польется грязь. Однако никакой информации на этот счет не было, и это ставило меня в тупик. Казалось бы, Мэри должна быть заинтересована в обнародовании новости о поимке убийцы, это помогло бы ей быстрее получить миллиарды Грина. Но она почему-то молчала…

Мой муж Леня находился относительно произошедшего в счастливом неведении. Поскольку я изначально ему ничего не сказала о знакомстве с Грином, то поведать сей факт, находясь в дубайской тюрьме, мне совесть не позволяла.

Я все еще рассчитывала каким-то чудом выйти на свободу – но надежды становилось все меньше. Через пару дней я должна была бы вернуться в Москву. Страшно даже подумать, что произойдет, если я не прилечу. Мои родные и близкие с ума сойдут!

Правда, меня немного приободряли разговоры с Денисом. Любовник уверял, что не видит ни судебного процесса в отношении меня, ни приговора. Он говорил, что это временное затруднение и что скоро я выйду на свободу. Денис не мог рассказать, кто подбросил наркотики. Его, с учетом увлечения Кейт магией вуду, это не удивляло. Денис сказал, что он сам не работает с темными энергиями, поэтому ему сложно считывать информацию с тех, кто в этих энергиях фактически живет. «Прости, я пробовал, но у меня ничего не получилось, – оправдывался по скайпу мой любовник. – Я знаю, что Кейт относится к тебе плохо, у нее, образно говоря, в каждом кармане по две фиги для тебя. Но я не могу увидеть детали. Сразу становлюсь слабым, полный упадок сил, спать все время хочется…»

И вот я сижу в тюрьме, в довольно комфортных бытовых условиях – и схожу с ума.

А что, если меня, и правда, посадят на четыре года? Зачем я только поехала в эти Эмираты, познакомилась с Джонни Грином; зачем взялась за расследование его убийства?!

Правы мои муж и любовник: что у меня за характер, всегда найду приключений на свою пятую точку!

Дверь моей камеры открылась, и внутрь прошел полицейский.

Время было обеденным, обычно или этот толстенький парень, или его тоже полный, но более высокий напарник приносили мне поднос с едой.

Но сейчас никакого подноса в руках не оказалось, и я сразу приободрилась.

Меня отпускают?.. Хотелось бы!

– Пожалуйста, соберите ваши вещи. Я провожу вас в другую камеру, – с сильным арабским акцентом сказал паренек. – Обедать уже там будете.

Другая камера… Елки-моталки, да что же это такое… Неужели я тут застряну надолго?..

Я взяла зубную щетку, пасту (их и другие вещи первой необходимости заключенные могли покупать в небольшом магазинчике, находящемся в здании тюрьмы. Просто надо было поставить в известность охрану, и полицейский сопровождал на нехитрый шопинг) и кивнула:

– Все, я готова, можем идти. А почему меня перевели в другую камеру?

– Не знаю, – флегматично отозвался молодой мужчина. – Мое дело – всего лишь выполнять распоряжения.

Мы прошли через длинный коридор, поднялись по лестнице на этаж выше, полицейский открыл дверь.

Я сделала шаг внутрь и замерла.

Камера в отличие от моей одиночки была двухместной.

На кровати слева сидела личный врач Джонни Грина Кейт Миллер собственной персоной!

Дождавшись, пока охранник удалится, она грустно вздохнула:

– Здравствуйте, Натали! Я очень виновата перед вами. Мы с Лукасом решили подбросить вам наркотики. Вы подозревали меня, у вас были доказательства. И нам надо было что-то делать…

– Что-то делать?! Подбросили мне наркотики?! Ах ты, долбаная задница!

С самыми грязными английскими ругательствами, о знании которых я до недавних пор даже не подозревала, я вцепилась Кейт в волосы, попыталась стащить ее вниз и как следует приложить лицом об пол.

Но она весила вдвое больше меня, поэтому ничего из этих намерений не вышло. Противная девка легко справилась со мной, прижала мои руки к полу, навалилась сверху всей своей тяжестью. И забормотала:

– Я все вам объясню. Все совсем не так, как вы думаете…

…Она увидела Лукаса Картера через пару дней после того, как устроилась на работу к Джонни Грину. Только тогда Кейт еще не знала, что мужчина тоже работает у Грина. Рядом с головным офисом «Грин-Корпорейшен» был «Старбакс», она забежала туда за стаканчиком кофе – и погибла.

Вообще-то Лукас, конечно, очень красивый. Рост чуть выше среднего, тонкая пропорциональная фигура, удачная стрижка, подчеркивающая фактурную лепку лица: высокие скулы, четко очерченный рот, волевой подбородок. Такие лица, загорелые, с хулиганской челкой, любят использовать в рекламе мужского парфюма или одежды спортивных марок. Только вот именно Лукаса никто и никогда для рекламы не снял бы. У парня был такой взгляд, что мурашки от страха ползли по коже. Почему – Кейт этого себе объяснить не могла. У Лукаса очень красивые глаза, серо-голубые, миндалевидные. Только больше секунды посмотришь в них – и весь леденеешь от ужаса.

Но про все это Кейт думала уже потом.

А тогда, в кафе, увидев Картера, она застыла от неожиданности. И всеми фибрами своей души поняла: да вот же он, тот самый ее мужчина, предназначенный ей судьбой. Она может хоть сейчас развернуться и выйти на улицу, но это будет большой ошибкой, и еще неизвестно, появится ли потом шанс ее исправить.

С мужчинами Кейт не везло. Отношения продолжались от пары месяцев до нескольких лет, но предложения руки и сердца она не получала. Устав от этих мальчишек, сбегавших то к недалеким официанткам, то просто в никуда (что было, наверное, еще обиднее), Кейт стала посещать сначала психоаналитика, а потом группу терапии для женщин, объединенных одной проблемой – тем, что женщинами они являлись разве что физиологически.

«Мужчина по своей природе лидер и завоеватель, – объясняла Кейт Мэгги, один из самых лучших и дорогих психоаналитиков Нью-Йорка. – Он так устроен, что ему надо идти вперед, узнавать новое, покорять. Но сегодня общество и женщины не позволяют ему проявить свою природу. Мужчина боится обозначить свой интерес к потенциальной партнерше – его могут обвинить в домогательствах. Поэтому он ждет, когда женщина проявит инициативу, даст понять, что она хочет на свидание, что она желает секса. И, с одной стороны, это дает комфорт. Если женщина заинтересована, то мужчина не получит отказа, его самолюбие не будет задето. Но это временная передышка, временный тайм-аут. Зависимый от женщины, мужчина начинает испытывать недовольство. В конце концов, он бунтует и уходит. Наша гормональная система определяется полом. Ведомый мужчина не чувствует себя комфортно. Женщина-лидер может быть успешна в бизнесе и карьере – но это не даст ей гармоничного ощущения счастья. И то место, которое в ее жизни занимал бы мужчина, она заполняет чем угодно – едой, бессмысленным шопингом, собаками или орхидеями; в зависимости от своих пристрастий и мировоззрения». Сначала Кейт так и тянуло поспорить. Да, она, конечно, без мужчины – но с деньгами этот факт переносится легче, чем без денег. А что бы с ней стало, если бы она отказалась от работы, как просил Стив, или родила бы троих детей, как мечтал Билл?!. Но потом она поняла, что Мэгги права и ей на самом деле хочется не спорить, а меняться. Потому что без изменений она повторяет одну и ту же модель поведения и снова и снова получает новую порцию страданий. Которые в итоге заедает мороженым, а потом тратит много денег на массаж и фитнес-центр, но ничего не помогает. Килограммы прибавляются, личная жизнь отсутствует, и увеличение суммы на банковском счете воспринимается со все большим равнодушием…

Посещающим групповую терапию женщинам было запрещено проявлять инициативу напрямую, знакомиться или предлагать секс.

Поэтому Кейт, робко улыбнувшись, спросила разрешения присесть за столик Лукаса. Тот кивнул, отодвинул блокнот и уставился в окно.

– Хорошая сегодня погода, правда?

Как и учила Мэгги, перед тем как начать разговор, Кейт вспомнила свой самый радостный день, когда она получила диплом врача. И представила ту радость в виде теплого золотистого шара, поместила его мысленно в область солнечного сплетения, а затем отправила в сердце Лукаса.

Обычно после выполнения такого упражнения лица мужчин смягчались. Но Лукас остался невозмутимым.

Буркнул:

– Погода? Не думал об этом.

А потом снова уставился в окно.

И тогда Кейт вдруг неожиданно для себя самой сделала то, что на групповой терапии делать категорически запрещалось, – положила свою ладонь на руку Лукаса и заговорила:

– Знаете, вы мне очень нравитесь. Я чувствую, что мы должны быть вместе. Мое сердце сейчас кричит, попроси его не проходить мимо, потому что, если ты не попытаешься его остановить, ты никогда себе этого не простишь. Мне кажется, что я вас знаю всю жизнь. Вы настолько мой родной человек… Я очень рада, что мы встретились и что сейчас я нахожусь рядом с вами.

По его лицу прошла волна судороги.

И Кейт вдруг стало очень тяжело на душе. Она не боялась выглядеть смешной и нелепой, нет. Это было ощущение очень тяжелого креста, который судьба опустила ей на плечи.

– Мне никто не говорил таких слов, – хрипло сказал Лукас. – Я должен что-то ответить?

Она кивнула:

– Я вам нравлюсь?

Лукас открыл свой блокнот, там были различные варианты известного зеленого листочка, символа «Грин-корпорейшен».

– Мне нравится это. Это моя работа.

– А любовь? А личная жизнь? Вы же не гей?

Лукас криво усмехнулся:

– Я не гей. Ладно, рад был познакомиться. Мне пора.

Картер ушел, но Кейт это скорее обрадовало. Она поняла, что всегда сможет легко разыскать его. И ей требовалось время, чтобы разобраться в своих эмоциях, действиях и планах…

Групповую терапию пришлось бросить.

Невозможно же рассказывать, как ухаживаешь за мужчиной!

Лукас вел себя как-то странно послушно, неэмоционально.

Кейт пригласила его в кино – он сходил.

Позвала в гости – пришел.

Перестала инициировать встречи – не звонил.

Сдали нервы, соскучилась, набрала его – ровно поприветствовал, на вопросы «куда пропал?» и «скучал?» не ответил.

«Надо затащить его в постель, – решила Кейт, открывая сайт с дорогим сексуальным бельем. – Может, после занятий любовью все станет проще? Тогда мы станем ближе? Или лучше не форсировать развитие ситуации? А вдруг Лукас не торопится, чтобы наши отношения набирали обороты, потому что у него какие-то проблемы по части этого дела? Мало ли что: он может проходить лечение или ему просто требуется больше времени, чтобы решиться на близость. Тогда я только все испорчу».

И снова она ошиблась. Никаких проблем с сексом у Лукаса не было. Он оказался хорошим любовником, страстным, сильным и внимательным.

Но когда вроде бы все было как надо, когда пальцы Лукаса нежно ласкали ее грудь, когда его язык проводил дразнящую дорожку вниз, Кейт отчетливо понимала: на самом деле все не так, ВСЕ ПЛОХО!

Ей казалось, что она влюбилась в куклу или мишку Тедди, а теперь ждет от них ответной реакции, хочет оживить их, вдохнуть в них жизнь. Только ничего не получается.

Но сдаваться или чего-то недопонимать – это было не в характере Кейт. Она записала Картера на прием к Мэгги, посадила его в свою машину, отвезла к психоаналитику. А потом терпеливо ждала в приемной, пока закончится сеанс.

Из кабинета Мэгги он вышел со своим обычным жутко-спокойным взглядом.

– Не будешь ли ты против, если я поговорю с Мэгги? – спросила Кейт, с изумлением рассматривая Лукаса. Мэгги была классным специалистом. Из ее кабинета либо выползали в слезах-соплях, либо выпархивали радостными легкими бабочками. Но у Картера такой невозмутимый вид, как будто бы психоаналитик вообще с ним не работала!.. – Возможно, мы будем обсуждать вашу беседу. Ты не против?

Лукас пожал плечами, сел на белый кожаный диван и, открыв блокнот, ушел в свои записи.

Лицо Мэгги было встревоженным.

– Кейт, бросай его. Это не мужчина. Не человек.

– Я не могу его бросить. Я люблю его. То есть это больше, чем любовь. У меня такое чувство, что рядом со мной должен быть именно этот мужчина. Я чувствую, что все делаю правильно. Почему я должна оставлять Лукаса? Он милый, послушный. Правда, я бы хотела, чтобы он не был ведомым, и…

– Ты бы хотела, чтобы он просто был живым, – перебила Мэгги, откидываясь на спинку кресла. – Ты ждешь от него реакции как от живого человека. Но ты никогда ее не получишь!

– Почему?

– Потому что на самом деле твой Лукас умер много лет назад. Он тебе рассказывал о том, что в детстве попал в лапы маньяка и провел с ним несколько лет? Его били, насиловали. Он прошел через невероятные физические страдания. Ему надо ходить даже не к психоаналитику, а к психиатру. Я не обнаружила в его психике никаких реакций и откликов. Он как будто бы мертвец в живом теле!

От страха Кейт вся покрылась мурашками.

А Мэгги продолжала:

– Я точно не знаю, что с ним. Лукас рассказал, что маньяк, у которого он находился, практиковал черные магические обряды. Он использовал его кровь в каких-то диких ритуалах, заставлял принимать порошки, после которых закапывал мальчика в землю… Лукас как-то проснулся в могиле, понимаешь?

Громкость голоса Мэгги вдруг уменьшается.

И Кейт вспоминает одного своего пациента…

У мужчины была онкология, рак легкого. Мелкодисперсный, неоперабельный – в общем, смертельный. Локализация опухоли вблизи сердца не позволяла использовать лучевую терапию, химия ненадолго притушила стремительность болезни – а потом пошли метастазы, пришлось назначить сильнодействующие обезболивающие из группы морфинов, которые не приносили долгого устойчивого облегчения, а вызывали астматические приступы.

Ему оставалось жить неделю.

В этом Кейт не сомневалась. У нее уже были пациенты с подобным диагнозом, поэтому печальные перспективы больного тайной для нее не являлись.

– Его можно спасти, доктор! – вдруг заявила убиравшая палату женщина. Она, наверное, была недавно принята на работу, поэтому имени ее Кейт еще не знала, а бейдж с именем, видимо, ей еще не изготовили. – Я практикую вуду. Мы знаем много способов вернуть здоровье. Я могу попросить, чтобы мне сняли шкуру с козла и слили его кровь. Это поможет, я вас уверяю. Просто позвольте мне провести ритуал.

Кейт Миллер ахнула:

– Вы с ума сошли! Вы понимаете, где находитесь?! Здесь все стерильно, здесь больные с ослабленным иммунитетом! Какая на фиг шкура козла?!

И вдруг она почувствовала взгляд – он прожигал ее, как огонь.

Пациент ни о чем не просил. Он уже понял, что когда говорит, это дополнительная нагрузка на изгрызенные опухолью легкие, и даже дышать старался осторожно, неглубоко; так меньше страданий.

Он просто смотрел.

Смотрел так, что это было страшнее стонов и криков.

И Кейт решилась…

– Сегодня ночью я все принесу, доктор! – сказала уборщица.

Кейт позвонила коллеге, которая должна была ее сменить. И осталась на ночное дежурство.

В палату уборщица ее не пустила. Сказала, духи будут недовольны, не станут помогать. Но стены палаты были прозрачными, и Кейт с ужасом видела, как женщина начертила на полу круг, перетащила в него больного, накрыла его козлиной шкурой…

Уборщица проводила свой обряд два часа. Потом обтерла тело пациента, перенесла его на постель, вымыла пол.

Когда она складывала жуткую шкуру в большой пакет, Кейт заметила, что на полу стоит запечатанная бутылка. Уборщица обращалась с ней очень осторожно, положила ее в отдельный полотняный мешочек.

– Он поправится, доктор! – сказала женщина и, зевнув, прикрыла ладонью рот. – Все будет хорошо!

Кейт растерянно поблагодарила женщину.

Она была поражена: пациент столько часов провел без обезболивающих инъекций… А вдруг и правда эта кровь и шкура козла как-то помогают? Тогда надо использовать эту методику – при всей ее дикости.

– Я у него душу забрала, – на сером от бессонной ночи лице уборщицы появилась улыбка.

– Что значит, душу забрали?! Но пациент же жив!

– Конечно, жив. И будет жить, и поправится. Но большая часть его души со мной будет.

– Зачем?

– Мне пора, – женщина сделала вид, что не услышала вопроса, развернулась и направилась к выходу.

Пациент, бывший уже одной ногой в могиле, поправился.

Поправился полностью, словно и не было никогда серьезной смертельной болезни!

Этого не могло быть – но у него исчезли и опухоли, и метастазы. Мужчина ничего не помнил о проведенном той ночью обряде.

А еще на следующее утро в комнате, где уборщицы хранили тряпки, швабры и моющие средства, нашли связанную уборщицу Бетти. Кто ее оглушил и вставил кляп в рот, она не видела.

Рассказывать о какой-то странной женщине, под видом уборщицы проникшей в отделение, Кейт не стала.

Потому что тогда пришлось бы рассказывать и про прочие магические ужасы – а она не столько боялась наказания руководства, сколько понимала: не надо этого делать, не стоит обижать ту женщину. Если у нее есть возможности уничтожить неоперабельный рак, то жизнь человека она вообще прервет легко и непринужденно.

Потом Кейт попыталась узнать более подробно про вуду и их исцеляющие обряды. Если эти странные ритуалы помогают спасти жизнь пациентам, то надо изучить их подробнее!

Она даже нашла людей, которые занимались этим в Нью-Йорке. Но все это очень напоминало секту, в которую новичкам был вход заказан. Кейт объяснили, что для изучения вуду необходим обряд инициации, включающий принесение в жертву животного и выпивание его крови. Кейт прикинула, к каким последствиям для организма это может привести, и поняла, что не сможет этого сделать. Она врач и слишком хорошо представляет, как опасны могут быть инфекции…

Кейт помотала головой, разгоняя тяжелые воспоминания, и снова подключилась к голосу Мэгги.

– Тебе надо оставить Лукаса. У него нет критериев «хорошо-плохо», он не понимает, что такое категории «радость», «ответственность», «забота». Он болен. Он опасен. Он может убить тебя – просто для того, чтобы посмотреть, как выглядят твои кишки. Избавься от него, пока не поздно.

– Конечно. Хорошо. Ты права.

На самом деле Кейт думала оставить Мэгги, прекратить с ней общаться и выслушивать ее советы.

А вот что касается Лукаса…

Захвативший его маньяк явно практиковал вуду. Порошки, закапывание в землю – он пытался превратить Лукаса в зомби, подчинить своей воле, похитить его душу.

И в какой-то степени ему это удалось.

Живой Лукас кажется очень странным, ненормальным, бесчувственным.

Возможно, маньяк, как та женщина из больницы, забрал его душу, поместил в бутылку… Это делается с разными целями: увеличить собственную силу, заставить человека выполнять распоряжения, уничтожить его личность.

Все это очень страшно.

Но есть и положительный момент. Если Лукаса искалечили при помощи вуду, то вдруг получится его вернуть к нормальной жизни теми же приемами? Сила исцеляющих ритуалов этой магии огромна…

Кейт стала изучать вуду, зарегистрировалась на форумах. Умирая от страха, прошла инициацию в одной из магически-религиозных школ.

Все, что касалось души человека, относилось в вуду к техникам, доступным только опытным ученикам. Кейт, умолявшая сделать для нее и Лукаса исключение, никакого снисхождения не получила. Ей было обещано, что она сможет практиковать ритуалы с человеческой душой не раньше чем через пять лет обучения.

Прошло только два года…

…– Я получила ваше письмо с просьбой о встрече и сначала ничего не поняла. Как мне можно угрожать? Чего мне бояться? Я не убивала Джонни Грина. Естественно, я не имела никакого отношения к смерти Андрея Шульгина. Подумала следующее: может, вы просто что-то перепутали и письмо пришло мне по ошибке? Но потом я просмотрела свои отправленные письма – и испугалась до смерти! С моего компьютера кто-то писал Шульгину! Но я этого не делала, клянусь! Вообще пароля на моем компьютере не было. Двери комнат тут никто не закрывает. Любой мог войти и написать это письмо!

– Но почему вы просто все это мне не объяснили?

– Да я так и хотела! Но Лукас подозревал Фреда. Он видел его накануне в Дубай-молле – хотя считалось, что Мердок прилетел в Дубай только после убийства Грина. И сначала Лукас действительно собирался просто вам все рассказать; объяснить, что моим компом воспользовался кто-то другой. Но потом он решил, что вы заодно с Фредом. А из меня очень удобно сделать убийцу Грина и Шульгина. Ведь убийство человека вроде Грина не может остаться нераскрытым! И я испугалась. Не за себя, а за Лукаса. Если меня посадят в тюрьму, то кто ему поможет?

Я вздохнула. У меня сейчас были странные чувства, противоречивые. Я почувствовала проблемы Картера. Я, если можно так выразиться, правильно поставила ему диагноз; ощутила очень сильное отличие его энергетического поля от энергетики нормальных людей, даже «отсутствие души», насколько я помню, в рассуждениях о нем фигурировало. Мои способности развиваются, усиливаются? Ага, способная нашлась! Сижу в тюрьме, перспектив никаких…

Тем временем Кейт продолжала:

– Наркотики у меня имелись. Иногда Джонни просил. Не очень часто. Зависимости у него не было, так, баловался. Разумеется, каждый раз я его предупреждала о том вреде, который наносит употребление наркотиков. Но разве Грин кого-то слушал!.. В общем, накануне нашей предполагаемой встречи в Дубай-молле Лукас зажег в коридоре дымовую шашку. Вы с Фредом выбежали. Лукас с вами заговорил, следя, чтобы вы не вернулись в свою комнату. А я проскользнула внутрь и опустила наркотики в вашу сумку. Я подумала, что если встреча назначена в Дубай-молле, то вы обязательно возьмете сумку. А она у вас большая, пакетики на самом дне, скорее всего, ничего и не заметите… Лукас из таксофона позвонил в полицию. Вас задержали.

– А ты тут как очутилась?

– Меня сдал Фред. Он понял, что я причастна. В доме наркотики только у меня были. И вызвал полицию, мои запасы медикаментов проверили – и нашли наркотики. Я боюсь, что мы отсюда выйдем не скоро. Меня привлекут как распространителя, и срок будет огромный. Фред может быть доволен. Никто больше ему не угрожает. Шульгина можно официально объявлять убийцей. Мы с вами будем сидеть… Вот только Лукас…

И она зарыдала…

* * *

Раздумывая, как утешить Кейт, я рассеянно посмотрела по сторонам (новая камера была намного просторнее моей предыдущей). И вдруг заметила невероятное: входная дверь, закрывавшаяся автоматически, по какой-то причине не захлопнулась!

В тот момент я не думала, почему так получилось: заел доводчик или вниз закатился какой-нибудь мелкий предмет вроде авторучки, блокирующий снизу полное закрытие.

Я просто смотрела на крошечный зазор буквально в пару сантиметров – и мне казалось, что ничего круче этого зрелища я не видела. Для меня эти сантиметры сразу же стали прекрасным лицом свободы.

Я села на кровать Кейт и зашептала ей прямо в ухо:

– Смотри, дверь нашей камеры открыта! Мы можем убежать! Давай попробуем! Они нас все равно отсюда не выпустят! Ты что, хочешь сесть минимум на пару лет?

Лицо девушки вытянулось:

– Нет, что вы! Нельзя даже думать об этом! Вы выйдете в коридор – и вас опять задержат. Я уверена: тут везде полно видеокамер.

– Надо хотя бы попробовать!

– И тогда к обвинениям за наркотики добавятся обвинения в побеге?

– Скажи, а какая разница, сколько сидеть – четыре года или пять?

– Хорошо, допустим, мы сбежим. Выйдем из тюрьмы. Что дальше? Возвращаться на виллу?

Я пожала плечами:

– Можно уехать куда угодно! У меня с собой карта, которую мне дала Мэри. Не проверяла ее, но вроде как на ней – сто тысяч.

– Хоть миллион – как только вы станете ей рассчитываться, вас задержат. Вы оплатите картой авиабилеты, отель – а это все следы!

– С авиабилетами придется повременить. Не знаю, как твой паспорт, а мой оставался на вилле, а потом его забрали полицейские. Я видела свой паспорт у сотрудника посольства России. Да и вообще после побега из тюрьмы всякие авиаперелеты – штука нежелательная, в аэропорты и кассы первым делом направляют информацию о сбежавших заключенных. А что касается оплаты – необязательно постоянно рассчитываться картой. Можно попытаться снять наличные в банкомате, а потом удрать.

– Мне не нравится эта идея. Удрать здесь, удрать там, – Кейт, нахмурившись, отодвинулась от меня, явно давая понять, что тема закрыта. – Хотите убежать – пожалуйста. А я в этом не участвую!

Я подошла к двери, втянула воздух. Мне показалось, что он пахнет изумительно – свободой.

Правда, потом я рассмеялась – нежный аромат жасмина источал легкий шарф Кейт, наброшенный на спинку кровати.

Я взяла свой ноутбук и написала Денису в скайп сообщение:

«Хочу убежать из тюрьмы. Хорошая ли это идея?»

Он ответил довольно быстро, меньше чем через минуту: «Хорошая. Только подожди час».

У меня оборвалось сердце. Нам вот-вот должны принести обед. Тогда охранник заметит, что дверь открыта, захлопнет ее. Второй такой счастливый случай вряд ли представится…

«Я буду очень стараться тебе помочь, – написал Денис в ответ на мои мольбы. – Я постараюсь, чтобы все прошло максимально быстро. Включай местный новостной канал».

Я послушно щелкнула пультом, стала выискивать что-нибудь местное, вещающее по-английски.

Через пятнадцать минут я неожиданно почувствовала, как все здание, где находились тюрьма и отделение полиции, зашевелилось словно растревоженный муравейник. Через двадцать минут начался экстренный выпуск новостей.

«Поступила информация, что в аэропорту Дубай заложено несколько взрывных устройств. Идет их поиск. Пока пострадавших нет, но рейсы отменены. Прием самолетов в ближайшее время будет осуществлять аэропорт Абу-Даби…»

Так вот почему Денис просил меня обождать… Явно его рук дело. Точнее, его знакомого компьютерщика. Денис не настолько продвинутый пользователь, чтобы делать такие шутки, не оставляя следов…

– Ты со мной? – поинтересовалась я у Кейт.

Американка покачала головой. И я, захватив сумку, осторожно выглянула за дверь.

В конце коридора находился пост охраны. Стоявший там мужчина сразу же заметил мой маневр, что-то прокричал по-арабски и резво устремился ко мне.

«Ну, вот все и закончилось, – пронеслось у меня в голове. – Я – идиотка! Это ж надо было получить новую порцию приключений на свою пятую точку. А впрочем… Терять мне нечего!»

Когда полицейский подошел к двери камеры, я двинула ему по голове сумкой, потом оттолкнула и быстро-быстро побежала вперед.

Расположение лестниц-выходов уже было мне хорошо известно. Я несколько раз в сопровождении полицейского ходила в местный небольшой магазинчик – так что сейчас сориентироваться получилось безо всякого труда.

У выхода тоже сидел охранник.

Увидев растрепанную, прущую прямо на него женщину, он опешил от неожиданности – и у меня получилось выскочить наружу.

Я побежала вперед, не разбирая дороги.

И я точно знала, что, если меня не поймают прямо теперь, я отправлюсь в тот самый отель в Шардже, куда я заселилась сразу после прилета. Если бы я была местным полицейским, то искала бы сбежавшую гражданку России в посольстве. Про отель бы и не вспомнила…

Запыхавшись, я остановилась, обернулась – никакой погони! И торопливо пошла вперед.

Надо найти такси.

Такси – в отель, и…

– Наталия! Так ты еще здесь? У мужика местного подвисла?

Увидев женщин, с которыми я познакомилась сразу по приезде в Шарджу, я едва не разрыдалась.

Дамочки, выбежавшие при виде меня из какого-то кафе, показались мне такими родными, как близкие подруги, а может, и родственники.

Я с чувством обняла и расцеловала их обеих, причем Мария не переставала трещать:

– А вот нам не повезло, ничего так и не сложилось. Можно даже сказать, путевка сгорела… А твой мужик-то хоть нормальный?.. Слушай, а я‑то после твоего отъезда знаешь че заметила? Что камеры в коридорах работают! И тогда решила я посмотреть на того твоего мужика, с которым ты в отеле кувыркалась. Тебя нет. Отдыхающий мужчинка в наличии. А вдруг он на Катю мою западет? А она на него? А он дерется. Я не хочу, чтобы ребенка моего по голове шандарахали. Я Катю не для такой судьбины рожала. Ну, ты, как мать, меня понимаешь… Пошла я к охраннику в отеле. И говорю: показывай мне картинку. Вот прямо как есть – все показывай! Он что-то мычал, мычал. Типа не понимал. Так я ему Таню с рецепции привела, она и перевела ему. А че – как мать, я должна бдительность проявлять! Охранник запись со мной посмотрел и аж затрясся. Мужик тот, что в твой номер зашел, в нашем отеле не живет. Ну, красавчик он, конечно. Реально – фактурный мальчик. А все равно, увидела бы – глаза выдрала. А чего он дерется?..

Ко мне в номер заходил какой-то мужчина.

В отеле не проживает.

Красавчик.

Мне кажется, я знаю, о ком идет речь…

– А как он выглядел? Низенький, полный? – уточняю я у Марии.

Она машет рукой:

– Скажешь тоже! Я же говорю – красавчик. Глаза такие голубые, прямо яркие. Высокий, стройный – эффектный мужчина. Конечно, в такого влюбиться проще простого!.. Послушай, да вон же он! Ой, Кать, глянь, только глянь, за Натальей ходит… Прям как в сериале про Фатиму!

Я оборачиваюсь, и мне становится плохо.

Жизнерадостно улыбаясь, к нам приближается Фред Мердок собственной персоной…

* * *

– Ты приехал в Дубай, когда Джонни Грин был жив. Я точно не знаю, когда ты запланировал его убить. Думаю, это не особенно важно. Ты знал специфику работы охраны. Ты мог учитывать малейшие нюансы работы камер. В общем, у тебя получилось пройти в дом незамеченным. Так совпали обстоятельства, что в ту ночь, когда ты планировал убийство, в гостях у Джонни оказалась я. Ты подобрал момент, дождался, пока Мэри выйдет, вырубил меня… Возможности сегодняшней техники колоссальны. Может, ты установил камеру и смотрел видео из той комнаты, где мы находились. Вырубив меня, ты убил Джонни и ушел. Спрятал изумруд в бассейне. Не знаю, зачем тебе это понадобилось, но если ты знал про особенности той решетки, то тебе даже нырять не требовалось – ты мог просто сверху рукой дотянуться до ниши… Потом ты решил убрать меня в отеле. Не вышло, чуть не проломил череп посторонней тетке. И тут в отель явилась Мэри и стала меня умолять найти убийцу. Расправляться со мной стало рискованно, у Мэри могли возникнуть подозрения. И тогда ты решил «помочь» мне найти убийцу. Ты сделал концептуальный вывод, что Шульгин на эту роль подходит замечательно. Все русские – бандиты… Ты выманил его в бассейн. Это ты послал ему письмо с компа Кейт. Таким образом ты хотел сделать Миллер крайней? А если бы она стала выяснять, почему с ее компа кто-то писал Шульгину?.. Впрочем, ты мог просто не заморачиваться всеми этими деталями. Вы считаете, что русские – бандиты. А я считаю, что американцы – тупые. Ты мог просто не додуматься, что тебя вычислят через комп Кейт… Конечно, ты везунчик! У совершенно невиновного Шульгина сдали нервы, он решил макнуть меня в водичку – и ты его застрелил, получив дополнительное оправдание своим действиям, якобы возникшая угроза моей жизни… Но Кейт с Лукасом стали что-то подозревать. Тогда ты натравил на врача полицейских. Чтобы в тюрьму посадили еще и ее. Вот и все – расклад ясен. Между вами с Мэри больше не стоит ее муж. И никто не обвинит в преступлении тебя!

Мы сидим в машине Мердока.

Он дожидается завершения моего монолога, а потом начинает истерически хохотать.

Отсмеявшись, делает глоток воды и качает головой:

– Слушай, а ведь все, и правда, выглядит довольно логично. Ты так представила, что у меня действительно имеются и мотив, и возможности совершить преступление. Но только есть очень важный момент. Я не делал всего этого!

В эту секунду я всем своим сердцем чувствую, что Мердок не врет.

Он настроен ко мне без агрессии.

Он искренне переживает.

Он хочет на самом деле во всем разобраться…

Я не могу сказать, что читаю его мысли.

Скорее это чувствование его эмоций. Точно так же я чувствовала боль и затравленность Лукаса Картера.

Тем временем Мердок продолжает:

– Да, я действительно давно люблю Мэри. Но у меня и мысли такой не было – убить Джонни! Этот человек доверил мне обеспечение своей безопасности! Я подбирал охранников для каждой его виллы, я получал информацию о его распорядке дня. И после всего этого – убивать? Нет! Я был готов поговорить с ним, убедить его отпустить жену. Но перерезать горло – да никогда!

Не буду отрицать, я был в вашем отеле и в вашем номере. По просьбе Мэри. Она боялась, что вы откажетесь на нее работать. Я говорил Мэри, что хороший гонорар – лучший аргумент. Да и вообще, строго говоря, я не видел никакого смысла в вашем присутствии на вилле. Я сам бы со всем разобрался. Но Мэри уперлась, говорила, что вы какая-то необычная, что сразу получили власть над Джонни… Мэри и придумала эту хитрость с отелем. Она украдкой покопалась в вашей сумке, нашла карточку-ключ, запомнила отель и номер комнаты. Я следил за вами на автомобиле. Вы освободились после беседы с полицейскими и поехали к себе в отель. Я вас обогнал, пробрался в отель через черный ход. Номер вскрыл легко – у меня есть устройство, автоматически открывающее любую дверь с электронным замком. У вас в номере были задернуты шторы, поэтому я не сразу рассмотрел, что в комнату вошли не вы, а какая-то другая женщина… Собственно говоря, больше мне рассказывать особо нечего. Мы все время находились вместе. Я вас уверяю, что я не писал Шульгину никаких писем с компьютера Кейт Миллер. Я его застрелил, потому что был уверен: Андрей – преступник. После того как вас задержала полиция, с Мэри случилась истерика. Она испугалась, что Шульгин на самом деле не убивал ее мужа. А вы, главный сыщик, теперь в тюрьме. Последняя наша с вами подозреваемая – Кейт Миллер. Мэри была в отчаянии: против врача нет никаких улик… И тогда я придумал следующий вариант. Дал знать полиции о том, что у Кейт есть наркота. И попросил знакомых в полиции посадить вас в одну камеру. У Кейт гринфон последней модели. Он при наличии специальной аппаратуры работает как высокочастотный микрофон. Через аппарат Кейт мы слышали все, о чем вы разговаривали… И вроде как выходило, что Кейт не убивала Джонни Грина… Я поехал, чтобы вытащить из тюрьмы вас обеих – по каналам американской спецслужбы нам удалось решить этот вопрос, хотя дело было не из легких… Я изначально позаботился о том, чтобы ваше пребывание в тюрьме было максимально комфортным. Местные спецслужбы тоже заинтересованы в том, чтобы убийство Грина было раскрыто. И я их убедил, что создание у вас и Кейт иллюзии тюремного заключения будет способствовать расследованию… В общем, я поехал к вам, чтобы сообщить радостную новость – можно выходить на свободу. Но оказалось, что вы за пару минут умудрились всех поставить на уши. Сбежали из тюрьмы! А эта информация о взрывных устройствах в аэропорту – ваших рук дело? Кстати, впредь, когда будете сбегать из тюрем, выбрасывайте мобильник. Все понятно: связь нужна. Но только решайте, что важнее – звонить или обладать «маяком», который показывает любые перемещения.

Я молчала, тупо разглядывая песок перед ближайшим небоскребом.

Мэри не виновна.

Фред не виновен.

Кейт не виновна.

У меня больше нет ни одного подозреваемого.

Я не знаю, кто убил Джонни Грина.

И я понятия не имею, в каком направлении копать дальше.

– А кто сейчас на вилле из персонала? – поинтересовалась я, забирая у Фреда бутылку с водой. После спринта из тюрьмы или после осознания полного провала расследования мне вдруг резко захотелось пить. – Там вообще остался хоть кто-нибудь?

Фред кивнул:

– Все на месте, кроме Синди. Мэри с Картером вернулись сразу после похорон. Мэри еще младшего приемного сына привезла – он тяжелее всех воспринял информацию о смерти отца, и она поняла, что надо присматривать за мальчиком. Я предлагаю вам вернуться и приступить к расследованию.

– Поехали, – вздохнула я, сделав пару звонков.

Фред завел двигатель, и автомобиль резво рванул с места.

– Да, получается, Шульгин – не убийца. Ему же кто-то прислал письмо, – рассуждал Мердок, резво проскакивая перекрестки. – Камень, кстати, тоже исчез. Мне кажется, я всю виллу перерыл – нет изумруда.

– Дело не только в письме. Шульгин был левшой. А горло Джонни перерезал правша. Он подкрался сзади и чикнул по шее Грина. Об этом свидетельствовал характер раны. Разрез шел слева направо – это почерк правши.

Мердок резко затормозил, и я чуть не влетела лбом в стекло.

– Да с чего вы взяли, что Шульгин был левшой?

– Я сама видела, как он ел за ужином. Он держал приборы как левша.

– Да не был он левшой, Натали! – Фред притопил газ, и машина понеслась вперед. – Я точно это помню, он не был левшой. Он уже несколько лет работает с Грином, мы миллион раз ели рядом, мы в волейбол и теннис играли! Он не был левшой! Он вас зачем-то дурачил. Дурачил, понимаете… А письмо, посланное Шульгину, я тоже сейчас вам объясню. Просто у Шульгина был сообщник, и они что-то там не поделили.

Шульгин не был левшой?

Очень интересная информация…

Пожалуй, она все меняет…

Вообще все.

Я, кажется, начинаю понимать, что именно произошло.

На самом деле это Андрей Шульгин убил Джонни Грина.

И никакого сообщника у него не было…

* * *

…День рождения Джонни Грина.

Приглашенных гостей немного, человек десять. Они чинно беседуют на идеально постриженном газоне. Дети возятся с двумя грязнющими голденами и пищат от восторга. На лице Грина – маскируемая вежливой улыбкой скука. Но вот горничная выкатывает высокий многоярусный торт, Джонни с удовольствием разрезает его на куски. Камера наезжает на Андрея Шульгина. Тарелку с десертом он держит в левой руке, вилку – в правой.

…Хэллоуин. Легкие хрустальные сумерки делают тыквенные рожицы с горящими внутри свечками особенно зловещими. Какие у детей потрясающие костюмы – этих чертят и ведьмочек можно хоть сейчас отправлять на съемочную площадку фильма ужасов. Они играют в мяч. Мимо проходит Шульгин. Мяч летит в его сторону. Андрей отбивает его правой рукой.

– Я думаю, больше не надо видео, – Мэри закрывает крышку гринбука, отодвигает ноут на край стола. – Я совершенно точно помнила, что Андрей – не левша, и записи это еще раз подтвердили. То есть получается – убийца все-таки Шульгин? Но почему? Джонни взял его на работу, платил ему хорошую зарплату. Кстати, Грину никакой инструктор по йоге был не нужен. Он практиковал много лет, учил наших детей. У Андрея растяжка была даже хуже, чем у Грина. Почему он сделал это? Зачем он убил моего мужа?..

Я точно не знаю, как ответить на этот вопрос.

Тут просматривается несколько вариантов.

Сам Шульгин очень старался, чтобы никто и никогда не догадался ни о его причастности к преступлению, ни о мотивах.

Конечно, первое, что приходит в голову: повторение старой схемы. Каин всегда убивает Авеля, потому что ненавидит его. Да, Андрей говорил, что он смог принять дар у Джонни и отсутствие оного у себя, что он сумел избавиться от зависти и злобы. Но он нагородил такой огород лжи, что больше нет и не может быть доверия к любым его словам. Вообще мертвые часто врут, дурачат. У них уже нет возможности изменить ситуацию. И они часто пытаются изменить хотя бы мнение о ситуации в нужную для себя сторону.

Но все-таки я думаю, что истинная причина преступления в другом. Андрей убил Джонни не от ненависти, а от… ЛЮБВИ.

Да, именно так!

Последние годы жизни Джонни, при всей их глянцевой эстетичности, были полны страданий. Он запутался в отношениях с женой и любовницами; он понимал, что все, что он должен был придумать, он уже сделал. Джонни убегал от реального мира, меняя страны и пейзаж за окнами, он приглушал проявления жизни наркотиками, но он не мог убежать от самого себя, просто изматывался все больше и больше. Возможно, старые души, такие, как у Каина и Авеля, помнят прошлые воплощения. Они помнят финалы этих воплощений, смерть. Для большинства людей страх смерти носит иррациональный характер. Мне приходилось испытывать состояние клинической смерти – и сопровождавшие ее боль и ужас описать невозможно. Джонни все отчетливее понимал приближение «перезагрузки» – и это превращало его жизнь в ад.

Я думаю, если бы у нас было время пообщаться, Джонни рассказал бы мне о себе все подробно. Он ведь, как и его брат, тоже был неискренен со мной: делал вид, что хочет пережить состояние клинической смерти; притворялся, что ничегошеньки не помнит об изумруде. Теперь я понимаю, почему он так вел себя. Я понимаю, почему он не говорил правды. А кто мог бы признаться практически незнакомому человеку, что он – Авель? Как можно отреагировать на такое заявление? Разве что пальцем у виска покрутить… И так с учетом интровертного склада личности Грин в общении со мной проявил просто чудеса коммуникабельности.

Джонни понимал: он действительно уже придумал все, что должен был создать в нынешнем воплощении. Но у него не получилось создать иного себя – без гордыни, распущенности и высокомерия. У Каина получилось принять Авеля. А вот Авель Каина – нет, не смог воспринимать без легкого пренебрежения. Джонни было дико тяжело жить. Он предчувствовал смерть, хотел ее – и дико боялся, так как хорошо помнил всю мучительность перехода в иной мир.

Андрей говорил мне: нет ничего хуже ожидания и предательства. Каин решил не предавать Джонни. И не заставлять его ждать.

Он просто полюбил его. Он хотел ему помочь. И ради этого пожертвовал своей кармой.

Почему Андрей прямо не признался в содеянном? Почему пытался скрыть свои действия? Ведь в какой-то степени его мотивы были, ну, по крайней мере, менее низменны, чем в предыдущих воплощениях!

Он победил ненависть, он научился любить. Но гордыня – и об этом он мне говорил – самая большая проблема, это вытащить из себя тяжелее всего. Когда Андрей говорил об этом, мне кажется, он не врал. Он, так же, как и Джонни, понял, что я не совсем обычный человек. Он затруднялся определить конкретно мои способности – но он почувствовал мое отличие от других людей. И Андрей пытался все устроить так, чтобы он был не причастен к преступлению. Ответственность его вряд ли смущала. Но он бредил этой идеей: Каин лучше Авеля, Каин первым выполнил свою программу, Каин никого не убивал…

Предполагаю, технически совершенное преступление выглядело следующим образом.

Андрей планировал убить Джонни в тот вечер, когда Грин познакомился со мной. Он прятался в бассейне, где-нибудь в укромном уголке за пальмой. Орудие убийства и перчатки приготовил заранее.

Жестокий способ убийства был выбран для того, чтобы обеспечить душе Джонни и всем прочим нетелесным оболочкам быстрый выход на план, который находится за тонким миром.

В тонком мире экстрасенсы и медиумы еще могут общаться с душами умерших. Что располагается за тонким планом – я точно не знаю, но интуитивно чувствую: видимо, это тот самый мир, где происходит своеобразное общение с Высшими силами, оценка жизни в физическом теле, возможная подготовка к последующему воплощению.

Джонни был публичным человеком. А пока живы те, кто знал человека при жизни, все его ментальные оболочки, за исключением души, остаются на Земле на тонком плане.

Судя по тому, что я знаю, помню по своему опыту и читала в книгах, находиться без тела в физическом мире – не самая большая радость. Мертвые видят, как плачут их близкие, а утешить не могут. Чувствительность на тонком плане колоссальная. Сильный экстрасенс называет имя мертвого – и тот сразу приходит. Можно только содрогнуться, представляя, какие мучения испытывают мертвые при виде рыдающих родных… Эти рыдания для них, наверное, звучат как все оглушительные колокола мира, вместе взятые…

Джонни знали все. Его компания будет развиваться и выпускать технику еще долгие годы.

Надо полагать, болтаться в физическом мире неопределенное время – это довольно печально.

Каин позаботился о том, чтобы никто не беспокоил Авеля. И пошел на жесткий способ убийства, так как хотел ему облегчить загробный путь.

Андрей служил в Чечне – и это подготовило его для такого кровавого действия.

Когда Мэри вышла из зала, а следом за ней направилась я с изумрудом, Андрей решил действовать. Он стукнул меня статуэткой по голове, потом бросился к Джонни и перерезал ему горло. Предполагаю: у Андрея был сменный комплект одежды и обуви – иначе он обязательно оставил бы следы.

Убегая, он заметил изумруд и спрятал его за решеткой бассейна. Себе забирать камень сразу после преступления опасался – думал, полиция может его искать.

Когда за ужином Фред и Мэри демонстративно громко обсуждали покупку оборудования, позволяющего находить драгоценные камни даже в воде, он забеспокоился. Хотя все-таки мысль о возможной засаде пришла ему в голову. Чтобы подстраховаться, он написал себе на почту письмо с компьютера и ящика Кейт. Наверное, знал, что она изучает магию. И доктор показалась ему достойным кандидатом в подозреваемые. Когда он увидел в бассейне меня, его нервы сдали.

От меня были одни неприятности.

Я чуть не спутала все его карты.

И я продолжала опережать его.

Каин полюбил Авеля. Но только его. Насчет прочих людей – я лично не уверена.

Он бы утопил меня, если бы не Мердок.

Фред застрелил Андрея, и на первый взгляд это может показаться нелогичным. Ведь в Библии сказано, что убить Каина нельзя. Но разве любого человека можно убить в полном смысле этого слова? Нет. Душа человека уходит к Высшим силам, в случае необходимости – возвращается в физический мир для дальнейшей работы.

Смерти нет.

Есть трансформации и путь.

Просто Каину еще никогда не доводилось вылетать из физического тела так быстро, без немощной старости, болезней. Андрей даже не успел испугаться. И он испытывал по этому поводу невероятную эйфорию. Бац-бац – и в дамки.

Похоже, страх смерти не исчезает с реинкарнационным опытом. А возможно, даже усиливается. Великие познания умножают печали.

В общем, мне кажется, я поняла почти все относительно загадочного убийства Джонни Грина.

И я собираюсь рассказать обо всем Мэри. В конце концов, она имеет право знать, с кем жила и чьих детей растит.

Я только не могу понять, куда пропал из бассейна изумруд…

Эпилог

После моего возвращения из Эмиратов прошел почти месяц. Муж и сын по-прежнему не знают никаких подробностей о той истории, в которую я вляпалась. Поскольку изначально я им ничего не говорила, то признаваться постфактум тоже как-то нелогично. Впрочем, сильно переживать по этому поводу у меня нет времени. У судебных медиков постоянно такой вал работы, что все мысли направлены на то, как бы не прохлопать что-нибудь важное, потом – быстрее напечатать акты, затем – где взять хотя бы дополнительные пару часов для сна.

В принципе Леня сразу, как увидел меня в аэропорту, понял: какая-то я не отдохнувшая, не загоревшая и впечатлениями особо не делюсь. Но он списал это все на мои переживания по поводу неприятной ситуации на работе. Муж уверял меня, что все будет хорошо, – и как показало время, так оно и случилось. Мы с Валериком выиграли нашу шахматную партию. Мой начальник все-таки очень умный и все рассчитал верно. Пока он говорил своим «давителям», что вот-вот обеспечит «правильное» заключение, следователь нашел дополнительные доказательства вины, и убийца понесет заслуженное наказание.

Денис женился на Юле. Я не успела с ним встретиться после своего возвращения в Москву. Я прилетела домой, а на следующий день у ребят была свадьба; очень скромная, с символическим ужином для родственников и друзей. А потом молодожены улетели на Мальдивы.

Пару дней назад Денис и Юля вернулись.

Сейчас я жду Дениса в кафе и с тоской понимаю, что… я жду его как друга.

Мне не больно думать о том, что Денис женился на другой женщине.

Я не испытываю ревности, представляя, как он держит Юлю за руку, или чмокает в щечку, или занимается с ней сексом.

В моей душе – пустота и свобода.

Не знаю, почему так получилось.

Я очень долгое время пыталась освободиться от своей изматывающей любви к Денису.

И вот это произошло.

Не знаю, каким образом, понятия не имею почему. Просто я вернулась в Москву уже совершенно свободной от него. И это пугает.

Только освободившись, я поняла, как сильно на меня давили любовь к другому мужчине, мои измены. Теперь этот этап завершен. Но я почему-то не испытываю радости. Я растерянна. И, может быть, я хочу обратно к себе той – разрывающейся между двумя объектами любви. В том состоянии я понимала, что мне делать: пытаться забыть Дениса, компенсировать Лене мои измены вкусными ужинами и феерическим сексом. Что делать сейчас с этой свободой внутри себя – я понятия не имею.

– Привет! Рад тебя видеть!

Загорелый, счастливый – Денис целует меня в губы.

Мир больше не вспыхивает радугой красок. Не разлетается на мелкие кусочки. Он устойчив и стабилен.

– Наташ, ты не могла не измениться. Нахождение рядом с такими душами, как души Каина и Авеля, всегда накладывает опечаток.

Я вздыхаю:

– Ты, как всегда, читаешь мои мысли. Я сейчас как раз грузилась по поводу того, что моя любовь к тебе где-то потерялась.

Денис покачал головой:

– Нигде она не потерялась. Мы всегда будем друзьями и близкими друг для друга людьми. Но ты была возле очень высокочастотных душ. Они повлияли на тебя. Ты ведь стала чувствовать людей лучше? Тебе казалось, что ты знаешь о них больше, чем они сами о себе рассказывают?

– Да, постоянно.

– Твоя чувствительность возрастает. Для того чтобы лучше слышать других, надо прекращать концентрироваться на себе, своих эмоциях. У тебя начался процесс исчезновения зависимостей, привязанностей к людям, к каким-то материальным проявлениям физического мира.

У меня вырывается:

– Но я не хочу! Что будет дальше?! Я разлюбила тебя, а потом разлюблю мужа и сына?! Я не хочу так!

– Ты меня не слышишь. Я говорю – ты никого не разлюбила. Но ты меняешься. Это другая любовь, другие эмоции. Ты научишься с этим жить. Но да, твоя жизнь может отличаться от жизни обычных людей. Ты уже видишь и чувствуешь больше. Может, тебе придется продолжить этот путь…

– Нормальный расклад. Я всех разлюблю и пойду проповедовать в пустыню? А ты тут женился, наследниками скоро обзаведешься. У тебя – более сильные способности, но ты можешь жить как все люди! А я больше не смогу?

Денис пожал плечами:

– Я не знаю. В каком-то смысле будущего и судьбы нет. Будущее многовариантно. Я женился и хочу, чтобы у нас были дети, потому что только так, как мне кажется, я смогу научиться испытывать настоящую любовь. Но я не знаю, получится ли пройти этот путь. И никто не знает… Ладно, хватит об этом. Лучше расскажи, общалась ли ты с Каином и Авелем после того, как точно выяснила, что история повторилась?

Я покачала головой.

Авель ко мне не приходил ни разу.

Каин – только тогда, после убийства. Попытался заморочить мне голову. Но когда я все выяснила, мне казалось: Андрей еще раз попытается или подсунуть неверную информацию, или что-то объяснить. Однако больше он не считал нужным со мной общаться.

– Я так и думал, – Денис взял из стоящего на столике набора зубочистку и стал ломать ее на мелкие кусочки. – Такие души, старые и опытные, уже не отвлекаются на общение с физическим миром. Вообще странно, что Каин пошел на контакт с тобой и пытался ввести в заблуждение. Ты совершенно права насчет его мотивов. Его имя – тысячелетний символ коварства и предательства. А как ни крути, всем хочется доказать: я не такой уж и плохой. И неважно, что душа натворила и сколько было реинкарнаций. Вот это «я хороший» – оно всегда будет присутствовать в сознании… Знаешь, я думаю, что понял, почему для меня была закрыта информация о тех событиях. Я редко когда могу так мало увидеть. Нет, дело не в черной магии и не в Кейт. Она ведь специально никаких блокирующих техник не выполняла. Просто мы с тобой оказались свидетелями разборок между высокочастотными субъектами. Мы такие козявочки в сравнении с ними. У нас не хватает мощности и силы, чтобы понять этот уровень.

– Понимаю, о чем ты. Даже нам, более продвинутым и просветленным, многое не ясно. Что уж тут о простых людях говорить! Мэри слушала мои объяснения с таким страдальческим лицом, как будто бы я – пациент дурки. Она уже сама была не рада, что попросила меня расследовать убийство мужа.

– То есть в то, что она жила с воплощением Авеля, Мэри не поверила?

– Нет. Да ей, кажется, и неважно было во все это вникать. Но она обрадовалась, что мы наконец установили настоящего убийцу ее мужа. И тогда в ее головке все стало на свои места. Да, произошла ужасная трагедия. Но преступник установлен и наказан. А все эзотерические нюансы ей без разницы.

– Значит, для нее это пока закрыто. Вообще если так подумать, то жены или подруги для таких душ исторически особой роли не играли.

Внезапно мне стало любопытно: а почему Каину и Авелю всегда доставались мужские тела?

Денис улыбнулся:

– Гормональная система другая. На деторождение отвлекаться не надо. Во время месячных живот не болит. Я работал со своими прошлыми воплощениями, вспомнил свои ощущения в женском теле. Девчонкам не позавидуешь… Кстати, Мэри-то тебе лимон баксиков заплатила? Или обманула?

– Заплатила. Можешь меня поздравить, я теперь миллионерша! Только… Не могу точно описать свои ощущения… То есть я просто тупо положила карту в тумбочку – и она там лежит. Я не трачу те деньги. Даже не могу представить, что с ними делать. Мне кажется, что их как-то слишком много. И это меня не то, чтобы пугает… Но я не чувствую особого счастья… Бред, да?

Отодвинув горку из сломанных зубочисток, Денис покачал головой:

– Не бред. Деньги – это энергия. Человеку дается столько энергии, сколько он может провести. Тебе привалило, образно выражаясь, больше, чем ты можешь сейчас освоить. И ты уже слушаешь свой организм. Он подсказал тебе пока не тратить силы на шопинг, а подсобрать энергии. И ты так и поступаешь. Слушай, а что с камнем? Камень, наверное, потрясающий. В нем такая силища… Ты только говорила про него – и я чувствовал, как потоки, словно Ниагара, льются…

Я откинулась на спинку стула и прищурилась:

– Камень? Потоки чувствовал? Ну так в чем проблема? Посмотри его судьбу. Ты же можешь увидеть, что произошло. Давай озвучивай свои видения!

На лице Дениса отразилась растерянность:

– Наташ, у меня глюки.

– Какие?

– Я уже пытался… Мне было любопытно… Я… блин, я даже не знаю, как это описать… У меня чувство, что камень растворился… или он улетает… чувство воздуха, движения…

– На самом деле ты молодец. Не буду тебя больше мучить, – я достала мобильник и открыла файл с видеозаписью, кусочек которой по моей просьбе закачал Фред.

Мы нашли ее совершенно случайно.

До моего самолета в Москву еще оставался день. Мы решили потратить его на поиски изумруда, перевернули всю виллу. Потом Мердок додумался еще раз отсмотреть записи со всех камер.

В бассейне ведь сразу после того, когда я нашла изумруд, Фред установил камеру.

Она фокусировалась на движущихся объектах, снимала, как Шульгин входит в бассейн, как ныряет, потом замечает меня, начинает топить. Но в тот момент, когда он топит меня, сбоку, на уровне решетки, вверх начинает подниматься тонкая струйка светло-зеленого дыма.

Мы увеличили это изображение, чтобы рассмотреть структуру дымного потока.

Но любые манипуляции приводили к тому, что картинка исчезала!

Этого не могло быть в принципе.

Изумруд – это камень, минерал. Как он может испариться?!

Увеличение изображения всегда помогает рассмотреть детали. Почему же укрупнение ведет к исчезновению картинки?!

Мы так и не смогли этого понять.

Фред с Мэри не поверили, что этот дым имеет какое-то отношение к изумруду.

Я же не могла осмыслить этого логикой и мозгом. Но потом вдруг увидела, как костные мозоли, которые были у Фреда то ли после ранения, то ли после неудачного падения, исчезли.

Просто просмотр видеофайла обладал невероятной целительной силой.

Тогда я поняла, что изумруд ушел вслед за Каином и Авелем, для того, чтобы они могли опять встретиться, найти друг друга. И, может, хоть на сей раз пройти свой путь без ошибок…

– Невероятно велик Господь, – прошептал Денис, когда видеозапись закончилась. – Его силы безграничны!

– Да, – я взяла салфетку и промокнула слезы. – Всегда реву, когда вижу эту запись.

– Не плачь, – Денис достал из кармана куртки белую шкатулку, положил ее передо мной. – Я привез тебе новый парфюм. В белой шкатулочке. Черная, наверное, была стратегической ошибкой. Пусть в твоей жизни будут только белые полосы.

Я улыбнулась, поймала ехидный взгляд Дениса и покраснела.

Его прошлый подарок я специально оставила на вилле Джонни Грина. Невероятно красивый аромат вызывал у меня ассоциации со смертью, и я не могла им пользоваться. Кажется, Денис об этом прекрасно знал…

Автор благодарит экстрасенса Валекса за идею этого романа и консультативную помощь.

Примечания

1

Цитируется по Библии, Ветхий Завет, Бытие, глава 4.

2

Цитируется по Библии, Ветхий Завет, Бытие, глава 4.

3

Цитируется по Библии, Ветхий Завет, Бытие, глава 4.

4

После перенесенной клинической смерти судмедэксперт Наталия Писаренко стала иногда видеть внутренние органы живых людей и астральные тела умерших.

5

Наталию похитили бандиты и подсадили на героин. См. роман О. Тарасевич «Карты великого мага».

6

Наталия познакомилась с ним на проекте «Ясновидящие», где выступала в качестве эксперта. Денис обладает сильными экстрасенсорными способностями.

7

Наталия занималась расследованием смерти своего коллеги – судмедэксперта Бороды. Более подробно см. роман О. Тарасевич «Карты великого мага».

8

См. роман О. Тарасевич «Карты великого мага».

9

В работе использована информация из книги Александра Махова «Рафаэль».

10

Джованни Санти – отец известного художника Рафаэля, он также был художником.

11

Верхняя мужская короткая одежда до талии мужского костюма эпохи Возрождения.

12

Как поживаете? Нравится ли вам Дубай? Хорошо ли прошел перелет? (англ.)

13

Что вам предложить, чай, кофе, воду? У нас есть для наших любимых клиентов самые лучшие сладости и печенье! (англ.)

14

Разрешите представиться. Джонни Грин… (англ.)

15

Элитный район Дубая.

16

Среди биографов Рафаэля нет единства во мнении, действительно ли Рафаэль был учеником Перуджино. Мне более аргументированными показались источники, в которых отрицался факт отношений учитель – ученик.

17

Как указывается в литературе, в те годы материалы и краски для работы художники приобретали за свой счет.

18

«Мадонна Солли», Берлинский государственный музей.

19

В историю живописи вошел под творческим псевдонимом Дель Пьомбо.

20

«Коронование св. Николы из Толентино», город Читта ди Кастелло.

21

Ранние работы Рафаэля.

22

Работы Рафаэля «флорентийского» периода.

23

Комнату.

24

Покровитель Рафаэля и главный архитектор Рима, после его смерти должность получил Рафаэль.

25

Город на юге Франции.

26

По свидетельствам большинства биографов – последняя страсть Рафаэля, девушка легкого поведения, причинившая художнику немало страданий.

27

В работе над эпизодами использована информация из книги Бориса Кремнева «Моцарт».

28

Первая опера Моцарта, написанная в 12 лет.

29

Цитируется по: Б. Кремнев. «Моцарт».

30

Фамилия Алоизии после замужества.

31

Театральный антрепренер, либреттист «Волшебной флейты» Моцарта, нескольких других опер.

32

В работе над эпизодами использована информация из книги Ариадны Тырковой-Вильямс «Жизнь Пушкина», «ЖЗЛ» и материалов Интернета.

33

Как можно читать чужие письма! Не ожидал от вас этого! (фр.)

34

Сатирическая поэма Пушкина антирелигиозного содержания.

35

Из стихотворения «Воспоминания о Царском Селе», 1814 г.

36

Я нахожу ваше поведение возмутительным! (фр.)

37

Александр Сергеевич, что же вы там стоите? Прошу к столу! (фр.)

38

Позвольте представить вам мою племянницу, Анну (фр.).

39

А вы не боитесь моего генерала? Да, он не молод, но стреляет все еще очень метко! (фр.)

40

Я вижу, у вас имеется много дельных мыслей. Они могли быть весьма полезны в воспитании молодого поколения (фр.).

41

Шеф жандармов, главный начальник III отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии.

42

А как же я одна со всем управлюсь?.. (фр.)

43

Будешь писать мне. Я стану отвечать, что делать тебе. Нам нужны деньги (фр.).

44

Дети Пушкина.

Content

Ольга Тарасевич
Магическое кольцо Каина

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Эпилог

Примечания