Ольга Тарасевич

Золотой венец Трои. Сокровище князей Радзивиллов (сборник)

© Тарасевич О. И., 2014

© ООО «Издательство «Эксмо», 2014

* * *

Золотой венец Трои

Все события и персонажи вымышлены автором. Все совпадения случайны и непреднамеренны.

Юлии Набоковой, Эдуарду Мазо, Ultra_demonessa и всем моим любимым читателям, которые всегда меня поддерживают и вдохновляют

Пролог

За много лет до описываемых событий…

Интересно, с какого возраста помнят себя дети?

С года-двух? Мне всегда было страшно задавать этот вопрос своим друзьям и подругам. Потому что он возвратил бы меня в тот самый ужасный день, с которого «начинается» моя собственная память, мои воспоминания.

Мне десять лет.

Помню, как давил на плечи ранец. Учебники и тетрадки слегка подпрыгивали при ходьбе. А ручки и карандаши, лежавшие в пенале, наоборот, не звенели. Родители подарили мне классный голубой пенал – «двухэтажный», со специальными резиночками, куда вставлялись ручки.

Жизнь была прекрасна. Я это точно помню! Свежий, чуть прохладный весенний воздух, синее небо, яркое солнце… И так хорошо идти в школу, потому что знаешь: там друзья и не вредные учителя, они рассказывают много нового и интересного, а на перемене можно похрустеть яблоком и шоколадным батончиком, положенными в портфель заботливой мамой. Возвращаться домой тоже здорово. Конечно, придется есть на обед противный гороховый суп или картофельный салат. Зато потом мамочка разрешит полакомиться мороженым, а после того как я сделаю уроки, отпустит меня погулять.

С моей памятью что-то произошло.

Ее словно бы обнулили в тот роковой день.

Моя жизнь начинается для меня с десятилетнего возраста.

Но я точно помню состояние безоблачного счастья. За пару мгновений до падения в ад мне довелось побывать в раю. Там царили такая полная гармония, такая исключительная безмятежность, такой невероятный покой… Когда ты буквально каждой клеточкой своего тела, всеми фибрами души принимаешь жизнь, и она дарит тебе только свет; и ты еще даже не догадываешься, сколько темных туч может внезапно появиться на горизонте.

Просто это было единственное мгновение абсолютного счастья в моей жизни.

Единственный миг счастья за всю долгую-предолгую жизнь…

Я точно не помню, как начался тот безумный кошмар.

Был урок математики. Мне нравился этот предмет и очень хотелось похвастаться самостоятельно решенными задачами. Ведь учительница, задавая домашнее задание, предупреждала: нам всем придется поломать над ним голову. Но у меня все решилось, как обычно, легко и быстро. Кажется, мои мысли вертелись вокруг того, что хорошо было бы пойти отвечать к доске, и…

Нет, я все понимаю. Наверное, террористы (двое сумасшедших придурков, расстрелявших половину школы просто так, не выдвинув совершенно никаких требований!) не материализовались прямо у доски. Может, они ворвались в класс, что-то крича при этом…

Не помню: их возможные действия опять стерлись из моего сознания.

Я бы предпочел забыть кое-что другое. Забыть, как выстрел сносит нашей учительнице математики полголовы и написанное на доске доказательство теоремы покрывается светло-розовыми брызгами.

Наверное, мои одноклассницы и одноклассники кричали от ужаса.

Может, если бы получилось заорать в тот момент, мне тоже стало бы легче? Или это только ускорило бы печальный финал?

Не знаю.

Вообще те события запомнились мне как-то отрывочно: что-то врезалось в память намертво, а некоторые моменты, наоборот, стерлись совершенно.

Точно не помню, кричала ли девочка, сидевшая за соседней партой. Ее убили из-за этого истошного визга? Или они убили ее… просто так, потому что у них в руках было оружие, а она сидела прямо перед ними, хрупкая и беззащитная, как и все дети?

Они выстрелили ей в голову.

Я инстинктивно пригибаюсь. Но мое лицо все равно успевает стать мокрым и теплым. На нем – кровь и ошметки мозгов моей одноклассницы. От ужаса все звуки окончательно исчезают.

Эти ублюдки мне что-то говорили? Чего-то требовали?

Не помню, не слышу.

Звуков внешнего мира больше нет. Только внутри, в моей голове, прямо под черепом, почему-то нарастает неумолкающий гул.

Помню, как меня швырнули на пол.

Помню холодок металла – должно быть, к моему затылку прижали пистолет.

Помню, как меня бьют, ботинки у них на толстой тяжелой подошве, бьют в живот, в лицо.

До мельчайших подробностей навечно в мою память врезаются лица этих ненормальных ублюдков. Их носы, брови, бегающие глазки. У высокого мужчины все плечи засыпаны перхотью, на черном свитере отчетливо видна каждая крупинка. Невысокий худой террорист одет в светло-коричневый вельветовый пиджак. Такой же пиджак есть у моего отца, и осознание этого факта кажется мне почему-то более мучительным, чем чья-то смерть и побои…

К сожалению, я помню слишком многое.

Когда закончился весь этот кошмар (оказывается, нас держали в школе больше суток), мои родители в течение какого-то месяца сменили все: дом, город, свою работу, мою школу.

Возможно, они старались устроить мне такую жизнь, где ничто не напоминало бы о тех страшных событиях, которые мне довелось пережить.

Только вот мои бедные родители не знали, что в моей душе, в моем сердце находится неиссякаемый источник боли, исправно вырабатывающий страдание. И этого не изменить сменой ни дома, ни школы.

От страха порою невозможно дышать.

Осознание собственной уязвимости сводит с ума.

Кажется: Господи Боже мой, как же неправильно устроены люди! Мы такие хрупкие: с тонкими черепами, разлетающимися от выстрелов; с мягкими животиками, куда могут бить чьи-то тяжелые ботинки с рифлеными подошвами…

Иногда мне становилось страшно из-за всего вообще.

Ходить по улице, ездить в трамвае, расплачиваться за покупки в магазине – все это пугало.

Любое действие (как, впрочем, и полное отсутствие каких-либо действий) вызывало у меня жуткую панику.

Точно не помню, когда мое измученное сознание подсказало, как освободиться от этого страха.

А ведь это оказалось так просто…

Всего лишь и надо себе представить: в твоих руках – пистолет. И если только кто-то посмеет причинить тебе боль – выстрел снесет ему полчерепа и разбрызгает мозги в радиусе… ну, скажем, километра.

Бах! Бах! Бах-бах-бах!

Постепенно растет воображаемая гора «трупов».

Уже давно мертв наш сосед – его собака повадилась мочиться на любимый куст роз моей мамы.

Мертвы: папин начальник и одна из моих наиболее противных учительниц…

С той поры прошло много лет.

Но до сих пор лучший для меня способ справиться со страхом и волнением – вообразить, что я вижу агонию обидчика.

Я никогда не могу полностью расслабиться, меня все время беспокоит, что кто-то может причинить мне вред.

Мне много раз хотелось завести ребенка – и одновременно никогда не хватало решимости. Все время казалось, что, если у меня появятся дети, с ними непременно произойдет что-то ужасное. Сознательное родительство – это совершенно не для меня…

Конечно, психоаналитик здесь – не помощник.

Я не знаю ни одного человека, которому помогли бы эти психоаналитики – а уж денежки они выгребают у своих клиентов исправно! Даже от бутылки виски больше пользы, чем от всех этих психоаналитиков, вместе взятых. По крайней мере, спиртное на какое-то время действительно избавляет меня и от страхов, и от тревоги.

По большому счету, мне уже привычно жить так, как живу. Но вместе с тем я понимаю: те два сумасшедших эмигранта, расстрелявшие полшколы беззащитных детишек, навсегда расстреляли и мою память, счастье, любовь, покой…

Глава 1

Карфаген, II век до н. э.

Город разрастается быстро.

С каждым днем все выше становятся буро-желтые каменные стены с прорезями бойниц. Появляются новые роскошные храмы, их мраморные жертвенники окружены внушительными колоннами. То здесь, то там возникают многолюдные рынки, великолепные дома знати, бани, площади, арены, театры. И, конечно, все краше становится главная гордость Карфагена – королевская цитадель Бирса.

Укрепленная, неприступная, внутри она поражает изяществом и благородством убранства. В покоях и обеденных залах стоит самая лучшая мебель: отделанные драгоценными камнями светильники, золоченые стулья и ложи, жаровни самого тонкого литья. Жаровни согревают стылой зимой, а летом так приятно укрываться от зноя во внутреннем дворике и под плеск струй в фонтане любоваться синевой моря, сливающейся у горизонта с голубым небом в одну бесконечную линию.

Теперь уже невозможно и представить, что совсем недавно на этих местах была лишь выжженная палящим солнцем африканская земля, принадлежавшая берберскому царю Ярбе…

– О чем ты задумалась? – участливо поинтересовалась у сестры Анна, расправляя складки белоснежного хитона[1], мягко облегавшего ее тонкую фигуру. – Дидона, ты ничего не ешь, не пьешь. Только молчишь и печально смотришь на море!

Дидона, поправляя золотой обруч, мешавший ее длинным светлым кудрям упасть на лицо, грустно вздохнула.

Что-то случится…

Что-то непременно произойдет – нехорошее и страшное.

Это так же очевидно, как вон та истекающая кровью голубка, умирающая в глубине покоев. Принесенная в жертву богам, она пытается взлететь с мраморного ложа, косится на каменные фигурки Юпитера и Юноны, но в ее белоснежных крыльях нет больше силы.

Анна спрашивает, что случилось.

Как объяснить ей, что едва лишь рассвело, как сердце Дидоны вдруг стиснуло горькое отчаяние?

Нет никаких оснований для глубокой печали, но ей хочется плакать, а еще лучше – укрыться в спальне, натянуть на голову хламиду[2] и ничего не видеть, ни с кем не разговаривать.

Но ведь ясно же: это не отвратит надвигающейся грозовой тучи.

Такова, должно быть, воля богов, уготовивших ей новые суровые испытания.

– Красивый день сегодня, Анна! Солнце светит ярко, но жара не очень мучительна. – Пытаясь не расстраивать сестру, Дидона мягко улыбнулась, и улыбка придала ее и так совершенному лицу особую красоту. – Знаешь, я смотрю на наш прекрасный город и уже не верю, что совсем недавно мы нарезали тонкими полосками воловью шкуру, очерчивая участки земли для нашего Карфагена.

– Помню, сказала ты Ярбе, что тебе достаточно и той земли, которую займет шкура вола, а я удивилась! – Анна всплеснула руками, и золотые браслеты, украшавшие ее руки, тоненько зазвенели. – Но ведь действительно, если разрезать шкуру на тонкие полоски, то ими можно охватить кусок земли, пригодный для возведения целого города. И при этом главное условие будет выполнено: речь идет о земле, которую покроет одна-единственная шкура. Ты провела Ярбу! Очаровала его, а потом – схитрила!

– Знаешь, я бы предпочла, чтобы Венера погасила пламя любви в сердце берберского царя. Но разве это зависит от моих желаний! Недавно он вновь отправил ко мне гонцов с дарами. Прислал дюжину прекрасных рабынь, а еще – свору гончих псов и расшитый золотом шатер. Ярба помнит о том, что я люблю охоту, и старается угодить мне. Впрочем, он больше напрямую о браке не говорит; делает вид, что уважает мое желание – хранить верность покойному супругу. Однако каждый дар Ярбы все равно пробуждает мучительные воспоминания. Веришь ли, до сих пор все это стоит перед глазами…

Дидона, смахнув слезы, прикусила губу.

В памяти вновь возник образ ее дорогого супруга – Сихея.

Славный воин, богатый царь… Как красив он был на их свадьбе!

Крупные темные кудри вьются вокруг загорелого лица, пронзительно-синие глаза радостно сияют, ласковая улыбка обещает молоденькой девочке, одетой в полупрозрачный хитон, все-все, о чем она только могла мечтать, – любовь, почет и уважение, счастливую семью, теплый очаг…

С какой гордостью Дидоне в тот день хотелось смотреть на вчерашних подружек по играм!

Взирайте все, говорил ее сияющий взгляд, какого мужа послали мне боги! Как красив он, высок и строен! Как идет ему пурпурный фарос[3], а его котурны[4], украшенные золотом, так сияют на солнце, что глазам делается больно!

Свадебный пир – как и положено делать для дочери тирского царя – был устроен богатый. Гости уже давно устали возлежать на ложах, ожидая, пока рабы прекратят носить изысканные кушанья и наполнять кубки божественными винами. Но пуще всех томилась от ожидания и нетерпения юная невеста.

Сихей… любимый, желанный…

Скорее бы остаться наедине с ним, и чтобы его руки сомкнулись на ее талии, а губы целовали ее – жарко-жарко!

Наконец специальная служанка, приставленная к Дидоне для помощи в приготовлениях к первой брачной ночи, делает знак – пора супругам удалиться в опочивальню, на ложе, усыпанное лепестками белых роз.

И вот уже, освещенная пламенем закрепленных на стенах факелов, Дидона торопится по длинному коридору в свою спальню, торопится, чтобы…

Чтобы вдруг наткнуться на тело мужа…

Сихей лежит в двух шагах от дверей опочивальни.

– Госпожа, что же вы остановились? – недоуменно интересуется служанка. И, заглянув через плечо Дидоны, тут же падает без чувств, сосуд с ароматным маслом выскальзывает из ее рук и разлетается вдребезги.

В полумраке почти невозможно разглядеть кровь, пропитавшую пурпурный плащ мужа.

Но и этого света довольно, чтобы понять: он, только что давший клятву любви, мертв. Вероломно убит, вон – кинжал с золоченой рукоятью, который коварный убийца вонзил в бок Сихея…

Однако даже тогда, при виде тела мертвого любимого супруга, ей еще все-таки было не очень больно.

Все воспринимается как в тумане. Произошедшее кажется дурным сном, от которого вот-вот можно пробудиться. Сомнений в том, что Сихей мертв, нет: его бледное лицо кажется застывшей маской. Но поверить в смерть мужа все равно невозможно. А потом спасительный обморок словно погружает мир и все его беды в мягкую обволакивающую темноту.

И все-таки настоящие, мучительно-жгучие страдания начинаются позже. Когда становится ясно: кто тот человек, в своих злодеяниях превзошедший всех прочих смертных…

– Наш брат, Пигмалион! Я до сих пор не верю, что он пошел на это, – прошептала Анна, обнимая Дидону за плечи. – Да, после свадьбы в твою пользу отошли бы обширные земли. Но ведь большая часть царства все равно досталась бы ему! Как мог он убить Сихея, ведь он был его другом!

Дидона вздохнула:

– Жадность, алчность и зависть лишили нашего брата рассудка. Я до сих пор опасаюсь мести Пигмалиона! Не следовало мне, наверное, грузить на корабли все наше золото и драгоценности. Но я представила себе, что он, убийца, лишивший меня счастья, распоряжается всем нашим отцовским наследством… Итак, что сделано, то сделано. Пигмалион, должно быть, кричал как сумасшедший, когда ему доложили, что мы бежали, а казна опустела! Знаешь, Анна, сегодня мне почему-то особенно неспокойно. Может, брат решил отомстить нам? Конечно, Карфаген стал уже достаточно мощным и сильным, и за крепостными стенами мы легко укроемся от неприятеля. И все-таки я…

Закончить эту речь Дидона не смогла – дыхание у нее перехватило.

Она смотрела вдаль, где синее небо смыкалось с таким же синим морем. Но только теперь между ними явственно различалась нитка плывущих один за другим кораблей. Ветер раздувал их белоснежные паруса, отчего казалось, что корабли приближаются к Карфагену быстро и стремительно.

Соскользнув со стула с высокой спинкой и золочеными подлокотниками, Дидона пробормотала:

– Надо позвать свиту и отправиться к берегу. Наверное, Пигмалион узнал, где мы нашли приют, и снарядил корабли, стремясь вернуть себе отцовское золото. Скорее предупредим стражу!

– Конечно, – кивнула Анна и легонько ударила по медному кувшину. В проеме покоев сразу возникла гибкая, тонкая, как тень, рабыня с полупрозрачными плащами-накидками, в которые госпожи облачались для защиты от палящего солнца. – От нашего брата можно ожидать чего угодно!

Подгоняемые попутным ветром, судна быстро приближались к берегу…

– Как много кораблей! Около двух десятков! – прошептала Дидона, щурясь от солнца. Долго смотреть на море было больно: синяя гладь, отражавшая потоки солнечных лучей, блестела, как рыбья чешуя. – Стал бы наш брат снаряжать столько людей для того, чтобы умертвить своих слабых, несчастных сестер?

Анна пожала плечами:

– Должно быть, Пигмалион узнал, что стены Карфагена крепки и наша новая земля процветает благодаря милости богов. Ты думаешь, что он много людей снарядил, чтобы нас уничтожить? Но ведь и у Карфагена теперь войска довольно. Хотя…

Дидона сразу же поняла, почему сестра запнулась, и обрадованно улыбнулась.

Корабли подошли так близко, что стали уже видны палубы, а на них – люди, пытающиеся спустить на воду остроносую лодку. Не похожи эти люди на свиту Пигмалиона!

Вот уже причаливает к берегу первая лодка, следом стремительно летит вторая. На белоснежный песок, с опаской косясь на вооруженную луками и мечами тирскую свиту, ступают мужчины в богатых красивых одеждах. Такие короткие хитоны не носят в Тире! А еще между прибывающими путниками выделяется один мужчина… Как он красив! Льняные волосы, голубые глаза, ровный профиль, четко очерченные вишневые губы… Загорелые руки бугрятся мышцами, прекрасная, крепкая, широкая грудь, узкие сильные бедра, едва прикрытые краем платья. Звенит закрепленный на поясе золотой кинжал.

И вот этот красивый сильный воин идет ей навстречу, держа за руку… маленького мальчика. Ребенок хорош собой, словно Купидон, – пухленький, с золотистыми кудрями. Малыш чем-то похож на воина, но их близость подчеркивает и существующие между ними различия – силу мужчины и трогательную детскую хрупкость…

– Приветствую вас, прекрасные богини! – обратился он к сестрам. – Не могу не восхититься: красота ваша сияет ярче солнца! Я – Эней. Вся наша свита приплыла из Трои. Мы вынуждены были бежать после того, как данайцы разорили наш город. Подскажите, на чьих землях мы теперь находимся? Наши корабли пострадали от бурь и нуждаются в ремонте. Здесь можно остановиться для отдыха? Кто правит здесь?

Мужчина продолжал учтивую приветственную речь, но Дидона уже почти не различала смысла произносимых им слов.

«Эней, Эней, его зовут Эней», – пело ее глупое и уже отчего-то счастливое сердце.

Голова кружилась, щеки полыхали пламенным огнем.

– Конечно же, здесь вы найдете все: и отдых, и воду, – кивнула Анна. – Наши слуги помогут вам починить корабли. Добро пожаловать в Карфаген! Здесь правит моя сестра – царица Дидона. Мы всегда рады добрым гостям. Давайте устроим роскошный пир. Ведь слава Трои этого достойна!

– Да-да, конечно, – торопливо кивнула Дидона, поняв, что ее буквально раздирают противоречивые желания – смотреть как можно дольше в ласковые голубые глаза Энея и одновременно скрыться от гостя подальше, чтобы не оскорбить этой вспыхнувшей страстью памяти дорогого мужа. – Мы устроим пир и с удовольствием послушаем рассказы о ваших странствиях. Хотя, конечно, сначала вам лучше отдохнуть после тяжелого пути. Особенно малышу!

– Это мой сын, Юл. – Улыбнувшись, Эней потрепал мальчика по мягким золотистым волосикам. – Из разрушенной Трои мы пытались убежать вчетвером: я, сынок, моя жена, Креуса, и мой отец, Анхиз. Вокруг все пылало, рушилось… Креуса погибла среди горящих развалин.

– Здесь вы в безопасности. Я попрошу, чтобы рабыни позаботились о мальчике, – произнесла Дидона, втайне испытывая лишь одно желание – поскорее оказаться в объятиях Энея и зачать от него сына, такого же красивого, как Юл. – Мои слуги проводят вас – прохладные удобные покои нашей Бирсы готовы встретить славных странников…

Как и требовал от них учитель ораторского искусства, с которым дочери тирского царя начали заниматься, едва лишь их отняли от груди кормилицы, Дидона вежливо и подробно заверила гостей в искренних намерениях предоставить им кров. А в голове ее вертелось множество указаний, которые требовалось отдать слугам.

Во‑первых, надо расстелить в обеденной зале ковры с замысловатыми узорами.

Ложа вдоль длинного стола, на которые возлягут правительницы Карфагена и их гости, надлежит укрыть праздничными пурпурными материями.

Посуду следует поставить самую лучшую, золотую и серебряную, она была изъята из казны Пигмалиона и в обыденные дни не использовалась, а хранилась в специальном покое, охранявшемся дюжиной стражников.

И, разумеется, следует подать лучшие яства – самые разнообразные: и свежие оливки, и жареную оленину, и мягкий хлеб, и сочные фрукты. Юлу, должно быть, по вкусу придутся сладкие лепешки: одна из рабынь – большая мастерица их готовить…

Все – для Энея. Все для… любви?

«Да! Да! – бьется пульс в висках. – Я полюбила его, как только увидела».

Однако есть ли в сердце Энея место для взаимного чувства? Может быть, он все еще тоскует по своей погибшей жене?..

Ответов на эти вопросы Дидона не знала.

Но на пиру глаза ее гостя все сказали ей без слов.

Дидона смотрела в них – они были такими синими, ласковыми, обещавшими счастье – и не могла наглядеться.

А Эней, утолив первый голод и пригубив вина из золотого кубка, приступил к рассказу…

Боль несказанную вновь испытать

велишь мне, царица!

Видел воочию я,

как мощь Троянской державы –

Царства, достойного слез, –

сокрушило коварство данайцев;

Бедственных битв я участником был;

кто, о них повествуя,

Будь он даже долоп, мирмидонец

иль воин Улисса,

Мог бы слезы сдержать?..[5]

Эней, волнуясь, говорил о том, как данайцы обманули жителей Трои: оставили у стен города огромного деревянного коня, а сами исчезли. «Это жертва, принесенная нам побежденным противником», – решили троянцы и втащили в город тяжеленного коня. В нем же скрывались воины коварного неприятеля. И завязалась битва, победить в которой троянцы уже не смогли, хотя прежде им всегда хватало сил для защиты своего города. Слишком уж неожиданным оказалось нападение. Кто бы мог подумать, что множество воинов уместятся в жертвенном коне!

– Благодарю за приют вас, прекрасные богини Карфагена! Спасибо за пир, за великолепные яства. Теперь же…

Эней соскользнул с ложа и подошел к золотому ларцу, который перед началом пира троянцы оставили у дверей.

Когда гость начал извлекать находившиеся там предметы, по зале пронеслась волна восхищенного шепота.

Сначала Эней вынул расшитый золотом плащ, сиявший ярче самого яркого солнца даже в приглушенном свете факелов. Потом достал шафранный покров для ложа – с причудливыми тонкими узорами, напоминавшими листья аканта.

– Здесь лежит и жезл, в прежние дни его носила Илиона, старшая дочь Приама – царя. Ожерелье из жемчугов, а еще…

Дидона замерла.

Эней приблизился к ней, в его руках переливался и сверкал золотой венец, украшенный драгоценными камнями.

Венец состоял из двух ободков. Выложены они были изумрудами и сапфирами, такими крупными, что разноцветные огоньки пригоршнями рассыпались вокруг, отражая попадавший на камни свет. А между двумя ободками – искусно сделанные фигурки, соединенные словно в хороводе: дивные золотые цветы, бабочки, птицы… Этот райский фигурный сад, отлитый из золота, украшен и многоцветными алмазами…

– Прими же, Дидона, в знак нашей благодарности эти дары, спасенные из великой Трои. – Эней поклонился и осторожно снял с головы царицы золотой обруч, которым та закрепляла тяжелые локоны. – Этот венец прекрасен! И все-таки он недостоин твоей красоты, которая сияет ярче золота и покоряет все сердца!

– Благодарю за дары, досточтимый Эней. Я буду всегда носить этот венец, и…

Она запнулась.

Горячая рука Энея вдруг нашла в складках хитона маленькую ручку Дидоны… и нежно ее пожала!

Влюбленная, взволнованная, царица Карфагена совершенно забыла о недобрых предчувствиях, которые с раннего утра заставляли хмуриться ее тонкие брови.

Она забыла о них, но совершенно напрасно…

* * *

Фонари в парке почти не горят.

В разлившейся, как море, темноте скрывается угроза.

Пронизывающий ветер нагнал на небо облака, и в чернильной мгле ночи не видно даже слабых отблесков луны и звезд. Но темнота сама по себе не опасна. Просто именно теперь в ней затаилась беда…

Быстрее!

Скорее!

Лика Вронская бежит по аллее, ветки хлещут ее по лицу, каблуки вязнут в земле.

Звуков погони не слышно, но от этого только хуже…

В ночном черном безмолвии ее шею вдруг обжигает чужое дыхание, ледяные пальцы стискивают плечи, живот вспарывает боль.

– Ты тоже убивала меня – ножом, острым. Ты резала меня на кусочки. Тварь, тварь! Теперь ты понимаешь, как это больно?!

Лика хочет сказать, что все это было не по-настоящему, лишь в ее воображении. Она никогда в своих детективах не описывала в качестве жертв и преступников реально существовавших людей. Детектив на самом деле вовсе не такой уж кровавый жанр, смакующий жестокие подробности, – наоборот, преступление проходит по сюжету схематично: главное – не преступник, а торжество справедливости.

Она хочет высказать все это, но не может произнести ни слова. От резкой боли у нее перехватило дыхание, в глазах темнеет…

– Лика, Лика! Проснись! Почему ты так стонешь? Солнце мое, просыпайся!

Действительность особенно прекрасна по контрасту со сном.

Лика улыбается устроившемуся в соседнем кресле Андрею, и стюардессе в красном костюме, и проносящимся за иллюминатором ватным облакам.

– Волнуешься из-за того, что нашу Даринку пришлось оставить с родителями? Но ведь это правильное решение. Она и без перемены климата часто простужается, болеет тяжело и долго. А тебе надо отдохнуть.

Бойфренд говорит о дочке «наша Даринка»[6].

Он сделал ей потрясающий сюрприз: в разгар промерзшего московского декабря увез в жаркое лето. Уже совсем скоро, буквально через пару часов, ей предстоит любоваться тунисским островом, где расположен клубный отель, купаться и загорать.

Да, все в ее жизни изменилось с появлением этого мужчины.

Можно больше не бояться, что сломается автомобиль, не переживать из-за множества прочих бытовых мелочей. Андрей всегда рядом, он всегда и во всем ей помогает. Даже умудряется избавить ее от сонных кошмаров, частых спутников автора детективных романов…

– Конечно, я беспокоюсь о Дарине. – Лика взяла Андрея за руку и невольно вздрогнула, как от легкого удара током. – Но сейчас меня все-таки больше волнует другое. Наверное, я слишком быстро написала последний роман, слишком напряженно работала и очень уж глубоко «вошла в образ». Придуманный мною маньяк не отпускает меня, снится каждую ночь. Вот и в самолете подремать не удалось.

– Может, тебе лучше попробовать сочинять книги в другом жанре? Или вообще ограничиться только журналистикой? А что? Будешь писать статьи для своей газеты. Все равно ты уже написала кучу книг, на полке не умещаются. Или слава Дарьи Донцовой тебе покоя не дает?

– Мне не дает покоя творческий зуд. И потом, сочинение романов и журналистика – это разные вещи. Я никогда не откажусь от газеты, потому что, работая в ней, я постоянно встречаюсь с новыми людьми, узнаю что-то необычное. Газета дает мне возможность увидеть жизнь во всех ее проявлениях, я ведь любопытная. Но для газетной статьи нужен в принципе только фактологический минимум. Время сейчас такое – не принято «парить» мозг читателю. Согласись, журналистика очень сильно изменилась со времен перестройки – статьи стали короче, аналитических выкладок и авторских комментариев – меньше. Это называется «клиповое сознание».

– Какое сознание?

– Клиповое: быстрая смена картинок, как в клипе. Представляешь, как человек переключает каналы: посмотрел кусочек одной передачи, там началась реклама – он щелкнул кнопкой и попал на другую программу. То же самое теперь требуется от газеты: информация, которую легко воспринимать. А у меня слишком много различных эмоций и мыслей для изложения их в стандартном материале, мне тесно в журналистских рамках. Зато все это богатство я прекрасно использую в книгах.

– Тогда меняй жанр, – буркнул Андрей. На его красивом лице с «улыбчивыми» морщинками в уголках глаз промелькнуло выражение обиженного мальчика. – На фиг такое творчество, если после него кошмары снятся?! Мне тебя жалко!

Лика пожала плечами.

Конечно, безумно приятно, когда любимый мужчина так сильно о тебе заботится и переживает.

Легко сказать: «Меняй жанр!» Менять, но на что? Фэнтези? Придуманный мир никогда не станет настолько интересным, как судьба какого-либо человека. Нет, это, конечно, не значит, что фэнтези – плохой жанр, есть очень много талантливых писателей, и их необузданная фантазия позволяет им сочинять классные книги. Но лично ей, Лике Вронской, последний бомж интереснее самого прекрасного эльфа. Просто потому, что бомж – живой человек, со своей судьбой, проблемами, страхами и надеждами…

Любовный роман? Отличный жанр, в его рамках можно отобразить прекрасные чувства, отношения между мужчиной и женщиной. Это интересно, трогательно, сексуально. И… и все-таки – слишком тесно. Жизнь человека куда многограннее, чем любовные чувства к представителю противоположного пола. В идеале для полного, гармоничного развития личности любовные отношения должны быть только частью, важной, но все-таки частью жизни. Если любовь становится синонимом бытия в целом, то человек не реализует себя в карьере, не создает столько, сколько мог бы…

– Я считаю детективный жанр самым лучшим. – Лика достала из рюкзачка коробочку с леденцами, протянула ее Андрею. – Возьми конфету, самолет снижается, у тебя уши может заложить… Так что, наверное, пока все-таки в моей работе не будет кардинальных изменений. Я делаю то, что люблю и что мне интересно. Я очень надеюсь, что мне удается этими романами развлекать людей. Ну а кошмары… У меня теперь есть ты. И мне уже ничего не страшно. Ну, почти ничего.

Андрей вопросительно приподнял брови:

– Почти?

Вместо ответа Лика засунула ему в рот конфету.

Да-да: «почти ничего не страшно». Иногда все-таки у нее возникали опасения, что ее красивый, успешный и внимательный бойфренд, живое воплощение девичьих грез, вдруг исчезнет из ее жизни так же внезапно, как и появился.

Андрей – очень привлекательный мужчина. Такие выразительные лица хорошо размещать на обложках глянцевых журналов или в женских эротических фантазиях.

Его путь в бизнес, как и у всех российских предпринимателей, сложно было бы назвать идеальным. Однако Андрей изо всех сил стремился работать честно, хотя это и не всегда было возможно. Стерильной среды обитания не бывает, идеальных людей не существует. Но важно, наверное, само стремление стать лучше. И поэтому Андрей занимается благотворительностью, он всегда готов прийти на помощь друзьям, а уж свою любимую вообще на руках носит.

Все это слишком прекрасно, чтобы быть правдой!

А вдруг скоро, как в сказке, часы пробьют двенадцать – и «Мерседес» превратится в тыкву, а прекрасный принц – в чудовище?..

В конце концов, вокруг столько симпатичных молоденьких девчонок… Конечно, на собственную внешность Лике грех пенять: блондинка с зелеными глазищами вполлица, со стройной фигурой. Здоровый образ жизни и позитивное мышление очень способствуют задачам приобретения и сохранения красоты. Однако все-таки тридцать лет с небольшим хвостиком – это не двадцать…

Но все эти мысли надо гнать поганой метлой. Нельзя позволять им пускать корни в сознании. Страхи ослабляют, отравляют, разъедают счастье, как ржавчина.

Надо думать о хорошем. И тогда все будет хорошо!

Лика Вронская с любопытством повернулась к иллюминатору, за которым стремительно приближались голубой лоскут моря, желтый песок пустыни, цепочка зданий, протянувшихся вдоль черной ленты шоссе.

Она смотрела в окно, даже не подозревая, к насколько крупным неприятностям ее несет судьба…

* * *

Центр Туниса[7] напоминает Париж: изящно спроектированные улицы и бульвары, кафе с вынесенными на улицу столиками, бутики, роскошные гостиницы.

– Мне нравится этот город. Как здесь красиво, правда?

– Я с вами полностью согласна, – отозвалась Кристина Дорохова, машинально отметив: у таксиста, везущего ее из аэропорта, сильный французский акцент.

Впрочем, ни мелькавшие за окнами желтого «Форда» улицы города, ни улыбчивый разговорчивый мужчина, ведущий машину, ее совершенно не волновали.

Мысли молодой женщины вертелись исключительно вокруг черной орхидеи.

Уже скоро, буквально через четверть часа, она увидит «дендробиум блэк черри»! Невероятный, фантастический, с округлыми бордово‑черными цветками. Лепестки напоминают зрелую темную черешню – отсюда и название этого вида орхидей.

Ох уж эти черные орхидеи! Редкие дорогие сорта обладают бордово‑фиолетовой, до черноты, насыщенностью цвета, но это все-таки не черный оттенок.

По-настоящему черных (как и голубых) орхидей до сих пор не существует. Несмотря на все достижения науки, не удалось получить хотя бы гибрид, максимально приближенный к этим двум заветным оттенкам.

«Дендробиум блэк черри» упоминается только в научных трудах, где описаны все сорта и виды орхидей, и в редких гербариях. Ни в природе, ни в чьих-либо коллекциях такого растения на сегодняшний день не сохранилось. Почему? Как многие дендры, «блэк черри» нуждается в периоде холодного сухого покоя. Коллекционеры орхидей долгое время об этом не знали, поэтому имевшиеся у различных людей черные красавицы со временем перерождались. Потепление планетного климата оказалось непереносимым испытанием для природного распространения многих видов.

– Приехали. Мне подождать мадам здесь? – спросил таксист.

В другой ситуации Кристина обиделась бы.

Мадам… не мадемуазель! Неужели ее возраст, несмотря на все косметологические ухищрения, все-таки дает о себе знать?

Однако сейчас она даже не отреагировала на столь почтенное обращение.

Просто жадно пожирала глазами все приметы типичного восточного квартала.

Двухэтажные домики, сохнущее на веревках белье, оживленно переговаривающиеся темноволосые женщины, галдящая чумазая ребятня, пыль и грязь…

Неужели где-то здесь находится ее прекрасная, роскошная, изысканно-черная «орхочка»?

В это просто невозможно поверить!

«Впрочем, Наташа писала мне, что вышла замуж за тунисца, переехала в эту страну из Санкт-Петербурга. Девушка уже давно увлекалась орхидеями, не оставила она своего хобби и здесь. И случайно увидела «блэк черри», растущую прямо на местных горных склонах. Тунис находится недалеко от Италии, теоретически дендр мог попасть сюда оттуда. – Кристина достала портмоне, задумчиво посмотрела на стодолларовую купюру. Счетчик показывает тридцатку – в динарах. Интересно, принято ли здесь давать сдачу? – Наташа сфотографировала растение и написала в сообщество любителей орхидей, которое я возглавляю. Когда я увидела снимок, у меня задрожали руки… Я попросила ее прислать дополнительные фото, потом, убедившись, что это действительно «блэк черри», посоветовала девушке аккуратно пересадить растение и начала собираться в дорогу. Но теперь… теперь мне почему-то страшно… Какие-то очень нехорошие предчувствия у меня возникли, и они становятся все сильнее и сильнее…»

Сдачу ей таксист отсчитал, правда, в местных деньгах. А потом еще раз уточнил:

– Я подожду мадам здесь?

Пожав плечами, Кристина кивнула.

Очень у нее почему-то тревожно на душе…

Женщины, стоявшие перед ближайшим домом, замолчали и настороженно рассматривали машину, ее и таксиста.

Да, здесь, конечно, не Мексика или Венесуэла, где убивают за пару долларов. Но все-таки береженого и бог бережет…

Она вышла из машины и быстро зашагала вперед.

– Здравствуйте! Я ищу Наташу. Русскую девушку, она живет здесь. Вот ее адрес. – Убедившись, что большинство женщин понимают английскую речь, Кристина расстегнула сумочку и достала блокнот, где были записаны координаты счастливой обладательницы «блэк черри». – Пожалуйста, помогите мне найти ее.

– Я живу в этом квартале уже пять лет! – искоса посмотрев на записи, отозвалась молоденькая симпатичная женщина в длинной темно-синей одежде. – И я совершенно точно уверена, что здесь нет никаких русских девушек. Правда, недавно к нам переехала семья из Марокко.

– Как это нет никакой русской девушки?! – с отчаянием воскликнула Кристина. – Вы уверены?

Впрочем, это восклицание носило исключительно эмоциональный характер.

А на уровне логики ситуация уже была ею полностью разложена по полочкам.

Все-таки работа финансового аналитика накладывает отпечаток на характер человека, и иногда мозг рефлекторно начинает функционировать как супермощный производительный компьютер.

Все ясно и понятно.

Увы: «блэк черри» никаким чудесным образом не сохранилась.

Вся эта поездка – одна большая мистификация, затеянная для того, чтобы ведущая самого популярного сообщества любителей орхидей оказалась в дураках. Сначала обрадовалась бы, бросила все и полетела в Тунис, потом – разочаровалась бы…

Фотографии, разумеется, как следует обработаны средствами фотошопа. Инициатор этой мистификации прекрасно разбирается в изысканных цветах.

Надо отдать ей должное: Марина (конечно, никакой Наташи не существует в природе, как не существует и черных орхидей; все это устроила Маринка из конкурирующего сообщества!) потрудилась на славу. Она нашла в гербарии орхидей редкий исчезнувший вид, относительно правдоподобно описала условия, в которых чудесным образом вдруг обнаружилось растение…

Ради чего кто-то приложил столько усилий?

Ответ прост: зависть!

Какое-то время Марина пыталась вести собственное сообщество, потом, в целях дополнительного заработка, сделала его платным. Количество участников сразу снизилось: ведь есть много аналогичных бесплатных сообществ и форумов. Попытки договориться с модераторами других организаций о введении платы за членство успеха ей не принесли. В конце концов, Марина разругалась со всеми московскими любителями орхидей. Да еще и, как выяснилось, затеяла эту месть…

– Куда отвезти мадам теперь? – поинтересовался таксист, когда Кристина, еле сдерживая слезы, опустилась на сиденье машины.

А и правда, куда ей теперь?..

В аэропорт?

Или, раз уж она все же приехала, стоит остановиться в гостинице, посмотреть страну, пройтись по цветочным магазинам?..

* * *

«…Знаете, что я теперь готов выкрикнуть в лицо первому встречному европейцу? Что я мог бы запросто перерезать ему глотку!

Почему?..

Не надо никакой особой причины, когда ты голоден и понимаешь, что всегда будешь голоден. А вокруг все только тем и занимаются, что набивают желудки!

Ненавижу свою жизнь, ненавижу!

Это такое отчаяние, такая безысходность…

Сейчас вечер.

От голода кружится голова.

Как обычно в этот час, я стою на набережной Порт-эль-Кантауи.

Пожалуй, в этом районе самая высокая концентрация богатых туристов во всем Тунисе. Когда-то здесь, недалеко от Сусса[8], располагались только яхт-клуб и небольшой ресторанчик, где обедали в основном судовладельцы. Однако район очень быстро застроили роскошными виллами. Потом вдоль побережья появились шикарные отели. Теперь Порт-эль-Кантауи стал таким местечком, которое вполне могло бы располагаться на Лазурном Берегу или где-то в Италии. В этой роскошной мешанине автомобилей, яхт, ресторанов и особняков нет ничего от истинного Туниса. Арабской речи не слышно. Увидеть здесь женщину, пусть и не носящую хиджаб, но хотя бы одетую не по-европейски, – большая редкость. И даже запахи тут иные – ароматы дорогого парфюма, кофе с молоком, жареного с чужими, а не с нашими традиционными специями мяса. Продавцы в магазинах ведут себя приветливо, но отстраненно. Никто не кричит, как в лавочках медины[9]: «Лучшие кожаные босоножки! Дешевле не бывает!»

Впрочем, наверное, от нашей страны все-таки кое-что осталось – на набережной.

Такие парни, как я! Днем мы лениво играем в волейбол на пляже или сидим в прохладе в центре талассотерапии. Поймав заинтересованный женский взгляд, обрадованно улыбаемся. Как правило, выкрикивать что-то вроде: «Специальная цена, только для вас, мадам!..» – не требуется. Большинство туристок, приезжающих в Тунис, уже знают: в наших краях полным-полно красивых мальчиков, которые за символическую плату подарят любой женщине немало сладких мгновений. Да, нас можно запросто купить, как покупают парео или бейсболку; заказать, как заказывают массажиста в номер или стакан сока. Всего двадцать долларов – и через час мадам, довольная, с раскрасневшимися щеками, поблагодарит юношу за потрясающий секс…

В хороший месяц работа приносит мне долларов двести, а то и триста. Для европейцев это не деньги – неделя пребывания в шикарном тунисском отеле стоит в несколько раз дороже. Европейцы вообще зарабатывают намного больше нас; а когда у тебя полно денег, наверное, их легко тратить.

Вроде бы двести-триста долларов, по нашим меркам, неплохой доход. Зарплата в отелях куда меньше (хотя устроиться туда нереально, в отелях работают целыми семьями, и, если вдруг освобождается место, его получает человек только из членов семьи, уже имеющей там работу). Продавец в лавке хорошо если раз в неделю наторгует долларов пятнадцать. Так что доходы от продажи мужского «достоинства» считаются достаточно высокими. Многие парни хотели бы заняться такой работой, найти другую в нашей стране очень и очень сложно. Но не все мужчины молоды и красивы. Вроде бы я зарабатываю достаточно. Однако после смерти отца я являюсь единственным работающим мужчиной в семье. У меня три незамужних сестры и мать, и я должен заботиться о них.

Все деньги я отдаю им, себе оставляю немного, на еду. Конечно же, родные не знают (или делают вид, что не знают?), чем именно я зарабатываю на жизнь.

По большому счету, даже в неплохие времена я не могу себе позволить многих вещей, которые кажутся естественными для европейцев. Я никогда не пью кофе в кафе, не курю кальян (и уж тем более сигареты, ведь они стоят очень дорого), и я сам готовлю обед из самых дешевых продуктов. Очень редко позволяю себе потратить несколько динаров в интернет-кафе. Как-то глупо уточнять – собственного компьютера у меня, естественно, не имеется.

О будущем я стараюсь не думать.

Слишком страшно.

Пугающих меня вопросов так много…

Как собрать приданое для сестер? Неужели из-за того, что в нашей семье нет денег, они никогда не выйдут замуж? Неужели у меня никогда не появится собственной семьи?

Что будет со мной, когда безжалостное время отметит мою кожу морщинами?

А если вдруг я заболею? Недавно мой приятель, ублажавший богатеньких дамочек, умер от СПИДа. Презервативы иногда рвутся, и всегда думаешь: пронесет, ничего страшного. Но везет далеко не всем и не всегда…

Я думаю об этом и о всякой всячине, стоя на набережной.

Заманчивая, прекрасная жизнь окружает меня.

Я вижу огоньки роскошных яхт, из ресторанов доносится счастливый смех, слышна оживленная болтовня. Меня обволакивают упоительные ароматы вкусной еды, и мой голодный желудок живо реагирует мучительными спазмами.

Призывно улыбаюсь проходящим мимо женщинам, но они лишь отмахиваются от меня, как от надоевшей собачонки.

Наверное, это происходит потому, что я выгляжу жалко.

Сглатывая слюну, я смотрю на горящие окна отелей.

И я, и люди, которые находятся в тех прекрасных зданиях, – все мы видим одни и те же морские волны, наслаждаемся одним и тем же солнцем.

Но почему у нас такая разная жизнь?

Если бы я только знал, кто виноват в этом…

О, я бы отомстил! Я бы сделал все что угодно! Нет сил больше жить так, как я живу, – иметь только самые простые цели и желания и понимать, что никогда, никогда они не исполнятся…»

– Писатель, мы приехали!

Водитель маршрутки бесцеремонно толкнул Салаха в бок. И молодой мужчина, пряча старенький «наладонник» в карман куртки, гневно сверкнул глазами.

Да, он – писатель! Может быть! И водителю совершенно незачем так саркастически улыбаться!

А вдруг ему повезет, удастся написать книгу? И ее издадут, и она принесет ему деньги?

Тогда, по крайней мере, у него найдется занятие на зиму. Зимой в Суссе практически нет туристов, а значит, нет и клиенток, желающих хорошо провести время. Приходится перебираться на зиму в Тунис, здесь больше возможностей получить хотя бы временную работу.

– Эй, сколько ты заплатил? – посмотрев на пару монет, протянутые ему Салахом, возмутился водитель. – Здесь нет даже трети необходимой суммы!

– В другой раз! – крикнул Салах, отодвигая дверцу микроавтобуса.

Секунда, и он уже ловко выскочил из машины.

Вслед ему понеслись ругательства и пронзительный свист…

Очень хочется побыстрее убежать, скрыться от нескольких пар глаз, бывших свидетелями его недавнего позора.

Но сил, чтобы хотя бы немного ускорить шаги, у него нет.

От голода действительно кружится голова.

«Только бы найти работу! Иначе мне придется продать КПК, а как тогда писать книгу? – с отчаянием думает Салах, отворачиваясь от заманчивых витрин фруктово‑овощных лавочек. – Эта машинка очень неудобная, у нее маленький экранчик, такую старую модель невозможно подключить к Интернету. Но другой-то нет! И денег нет тоже, вообще ни одного динара… Я должен найти какой-то выход, я должен вырваться из этого замкнутого круга нищеты…»

В узких улочках – венах медины – что-то было не так. Множество лавок закрыты, а работающие продавцы не расхваливают свои товары, а о чем-то оживленно беседуют друг с другом.

Отводя взгляд от источавших упоительные запахи жареного мяса дверей и окон маленьких кафе, Салах шел вперед и вдруг замер как вкопанный.

Нет, в стоявших чуть впереди двоих мужчинах, пожилом и молодом, не было ничего особенного. Черные шапочки надвинуты на смуглые лбы, кожаные куртки застегнуты на все пуговицы – зимой в Тунисе так одеваются многие местные. Однако у них в руках… Это что-то невероятное! Глазам Салаха стало больно, когда он заметил блеск золота и драгоценных камней…

Мужчины не увидели случайного свидетеля беседы и продолжали общаться как ни в чем не бывало.

– Я предлагаю хорошую драгоценность за невысокую цену. Вещь старинная. Думаю, любой музей за нее и миллиона долларов не пожалеет! Я хочу совсем немного, – заявил молодой тунисец, размахивая руками.

– Почему же ты так дешево запрашиваешь? Миллион долларов стоит, а ты мне ее предлагаешь всего-то за пятьдесят тысяч?

На губах пожилого мужчины заиграла вежливая улыбка, но напряженные глаза, похоже, видели все потаенные мысли продавца насквозь.

– Не хочу, чтобы такая дорогая вещь была в моей лавке. Опасаюсь кражи. И еще… я буду с тобой честен. С этим золотом что-то не в порядке. У меня жена заболела, не встает с постели. Так что мой тебе совет: долго у себя этот венец ты не держи, продай его побыстрее.

– Мне надо подумать. Поговорить с людьми, попытаться найти покупателя…

– Хорошо, подумай, – согласился парень, забрав из рук собеседника золотое украшение. Он опустил венец в пакет и, махнув пожилому рукой, двинулся вперед.

«Воровство – большой грех, Аллах никогда меня не простит», – подумал Салах, незаметно следуя за парнем по узкой улочке медины…

* * *

– Напоминаю о том, что мы выучили на прошлом занятии. Сальса танцуется на четыре счета. Женская партия, основной шаг: правая ножка назад, с выносом бедра, левая – вперед, покачали… У мальчиков все наоборот: правая нога вперед, левая – назад. Мужчины, смотрите на Сережу! Потом боковые шаги: раз-два, раз-два! Сильнее качайте бедрами из стороны в сторону, сильнее!..

Катя чувствует, что немного запыхалась. Даже говорить ей сложно, дыхание сбивается.

…Вот что дальше: Сергей понимает ее без слов и берет инициативу проведения занятия на себя, выходит вперед, давая партнерше возможность отойти к станку у зеркал и немного передохнуть.

Катя старается успокоиться.

Глубокий вдох, спокойный выдох…

Все это, конечно, просто ужасно! В двадцать пять лет победительница соревнований по бальным и клубным танцам не может запыхаться оттого, что всего лишь провела разминку.

Впрочем, дело ведь не в нагрузке, а в душевной ране…

Пережить измену всегда непросто. Но если тебе изменяет партнер по танцам, он предает не только свою женщину – он предает танцевальную пару. И в итоге рушится не только личная жизнь, но и карьера.

«Все дело в том, что Сергей никогда не занимался бальными танцами. Сейчас на подъеме клубные танцы, и в профессию приходит множество случайных людей с минимальной хореографической подготовкой, – думала Катя, невольно любуясь убегавшими к горизонту синими волнами. – Как танцуют хастл[10]? Меняясь партнерами. За одно занятие каждая девушка в группе успевает перетанцевать со всеми парнями. В результате «ценность» и «значимость» танцевальной пары утрачиваются. Хотя на самом деле только регулярные тренировки в одной паре позволяют расти и совершенствоваться… Мы с Сережей арендовали зал, преподавали все что угодно – от румбы до стрип-пластики, – у нас были многочисленные группы. И он так легко разрушил все это! Да, потом он просил прощения. Я нашла это предложение о работе в Тунисе. Деньги тут платят небольшие, но после питерской сырости здешний климат – рай. Я думала, что со сменой обстановки мне будет легче простить Сергея. Ничего подобного! Каждая латиноамериканская мелодия напоминает мне одну и ту же картину: Сергей танцует с Наткой и представляет, как потом они займутся любовью…»

Катя бросила взгляд на круглые часы, висевшие над зеркалом, и едва удержалась от изумленного возгласа.

Надо же, занятия уже почти подошли к концу! Осталось всего десять минут, надо успеть «прогнать» несколько раз связки – убедиться, что ученики (немец Ганс, француженка Эмилия и пара толстеньких американцев, Стив и Дженни) все разучили более или менее верно.

Потом (это уже традиция) щелкнуть пультом, включить диск с записью сальса-вечеринки «продвинутых» любителей. И пообещать ученикам, что, стоит им приложить совсем немного усилий, и они смогут двигаться точно так же, как и эти люди, изящно танцующие сальсу.

Сергей взял пульт, включил телевизор и пробормотал по-русски:

– Не может быть! Катя, ты глянь, это же Тунис!

В центре столицы действительно творилось что-то непонятное. И, пожалуй, даже пугающее.

Бежали в разные стороны толпы людей; кто-то бросал камни, а кто-то потрясал плакатами; пылали бутики; официанты спешно заносили столики в помещения кафе…

– Сегодня молодой житель Туниса совершил самосожжение. Он протестовал против невозможности найти работу, – перевела на английский Эмилия, единственная из всей группы немного понимавшая арабский, зазвучавший с телеэкрана. – Это вызвало невероятное возмущение граждан. Проблема безработицы очень актуальна для Туниса. Тысячи людей вышли на улицы, требуя, чтобы правительство приняло срочные меры…

* * *

– Как я волнуюсь по поводу последних событий! Не хотелось бы испортить отпуск. Как вы думаете, беспорядки в Тунисе – это ведь не очень серьезно, правда?

Ганс Винкельман недовольно посмотрел на Эмилию Мюрье: она сидела на нижней полке сауны, обхватив колени. Ее спина представляла собою просто душераздирающее зрелище: бледная кожа так плотно обтягивала позвонки, что отчетливо виднелась каждая косточка. Не женщина – анатомический экспонат для студентов!

– Ничего я не думаю об этих беспорядках! – буркнул он недовольно.

А про себя отметил: «Не показалось мне! Теперь я точно уверен, что нравлюсь этому ходячему скелету из Парижа. Она не упускает ни одной возможности поболтать со мной и при этом так многозначительно на меня поглядывает… Вообще-то женщины подобного типа считаются красивыми. Покажи я кому-нибудь фотку с этой куколкой – мои друзья обзавидовались бы. Но ложиться с ней в постель, колоться об эти кости… Француженке не помешала бы «диета», состоящая из жирной свинины и пирожных. Может, тогда у нее выросла бы попа! Впрочем, не в одной худобе тут дело. Конечно, я предпочитаю женщин с формами, и не только из-за фигуры. Мне кажется, что толстушки добрее, веселее. А вот такой «красивый» скелет может мужчине все нервы порвать…»

Из-за этих соображений у Ганса появилась слабая эрекция.

Он улыбнулся, заметив, что уши Эмилии, естественно, сидевшей в сауне в обнаженном виде, стали ярко-рубиновыми.

«Все-таки эти лягушатники заметно от нас отличаются. Они считаются самой сексуальной нацией в мире! Но разве это правда? Вот, например, эта француженка краснеет из-за совершенно естественных вещей. В какой-нибудь общей раздевалке берлинского бассейна на такую ерунду, как эрекция, я уверен, никто бы и внимания не обратил. Помню, когда я был во Франции, меня поразило, что в отдельную сауну французы заходят в плавках! Как это Эмилия еще не додумалась закутать свои мощи в простыню? Может, хочет произвести на меня впечатление?» – пронеслось у него в голове.

Впрочем, все эти мысли – секс, эрекция, тощая, как цыпленок, француженка – показались Гансу очень глупыми и ненужными.

Сделав глубокий вдох, он прислонился к стене, закрыл глаза и с наслаждением вспомнил, какие сувениры он выбрал для своего небольшого магазинчика в Потсдаме.

О, из Туниса туда доставят просто отличные вещи…

Картины-мозаики, статуэтки из камня и дерева, керамические тарелки и декоративные медные кальяны. А еще – ковры, бусы, маски, костюмы для исполнения танца живота, длинные мужские рубашки, национальные тунисские тапочки с загнутыми носами…

Каждая из этих вещей была придирчиво выбрана среди большого ассортимента местных лавочек и заботливо упакована, что исключало малейший риск повреждения при пересылке.

– Стив, это ужасно! Ты посмотри, рядом с кем мы отдыхаем!

Услышав тоненький звонкий голосок Дженни (должно быть, американка и ее муж находились в полушаге от сауны, на шезлонгах возле бассейна SPA-комплекса), Ганс скептически хмыкнул.

Легка на помине эта Дженни!

Попка у нее ничего, аппетитная, есть за что подержаться. А вот мозгов, похоже, маловато. Как только ее муж выносит такую ворчливую жену! Да она же вечно всем недовольна, зудит и зудит с утра до вечера. То мясо слишком острое, то солнце излишне яркое… Муж ее – успешный фотограф, можно даже сказать – знаменитость. Во всяком случае, его фотографии печатают престижные журналы вроде «National geographic». Да этот Стив в два счета себе может найти подругу с более легким нравом и не менее аппетитной задницей!

– Стиви, это не отель, а просто наказание! Я не понимаю, по какому принципу они выбирают клиентов! Почему они продают туры всякому сброду?! В отеле просто какое-то нашествие русских. Ты видел тех людей, которые недавно прилетели? Эта блондинка со своим спутником, похожим на бандита, – они такие подозрительные! Но вторая парочка еще круче! Брюнетка с каким-то арабом! Русская сучка притащила в клубный отель своего любовника!

Эмилия покачала головой и бросила на Ганса умоляющий взгляд:

– Надо выйти отсюда! Они же явно не знают, что мы в сауне. Сейчас Дженни дойдет до характеристики нас с вами. И как мы будем отдыхать рядом с ними еще десять дней?!

Ганс вздохнул и осторожно спустился с полки.

Француженка, конечно, тощий цыпленочек. Но иногда ей в голову приходят вполне дельные мысли!

* * *

Белоснежный домик с синими ставнями и ажурной решеточкой, скрывавшей балкон, в натуральном виде оказался намного эффектнее, чем на снимках в рекламном каталоге.

Лика Вронская быстро осмотрелась по сторонам и удовлетворенно кивнула головой.

Номер отличный! То, что надо для прекрасного, комфортного отдыха!

Новая, в идеальном состоянии, сантехника; огромная кровать, оригинальные светильники на стенах, напоминающие факелы. Вид из окна изумительный: сине-слюдяной кусочек моря в окаймлении пальмовых ветвей. А какой на пляже белоснежный песочек! Так и хочется поскорее на нем растянуться, впитывая всем телом особенно жаркое после заснеженной Москвы солнышко…

– Андрей, мне здесь так нравится! Какая погода потрясающая! Пойдем скорее плавать. – Лика, подпрыгнув, повисла на шее у своего бойфренда, одновременно пытаясь выхватить из его рук пульт от телевизора. – Ты что, с ума сошел?! Телевизор – в таком раю?!

– Смотри, что творится, – прошептал Андрей, погладив Лику по голове.

Она выскользнула из-под его ладони:

– Ты что это меня гладишь, как собаку! Нормально, да?! Лучше бы кровать предложил обновить. Слушай, пошли на пляж, ну, пожалуйста…

На экране телевизора творилось что-то непонятное. Похоже, в Тунисе проходила многотысячная акция протеста. Вся площадь была заполнена людьми: кто-то держал плакаты с требованиями, кто-то выкрикивал лозунги.

Сюжет комментировал журналист с сильным американским акцентом, к тому же ему явно нравилось сокращать слова. Тем не менее суть происходящего понять было возможно: эти люди требуют улучшения экономической ситуации.

– Как здесь все темпераментно происходит, – заинтересованно пробормотал Андрей и, осмотревшись, устроился в кресле напротив телевизора. – Вот русские никогда так массово не протестуют! Наверное, из-за того, что у нас климат другой.

– У нас наверное… – принялась гримасничать Лика, открывая большую черную сумку на колесиках. Где тут завалялись шорты, сланцы и купальник? – Уже отпротестовали в семнадцатом году. И меня, как мать, это только радует. Революции с воспитанием детей плохо сочетаются! Ладно, Андрей, ты как хочешь, а я пошла плавать. Досматривай свои новости и приходи на пляж.

Лика выскочила из домика немного раздраженная и… И уже через секунду широко улыбнулась.

Невозможно злиться, когда вокруг такая красота! Еще утром была Москва, и сугробы, и ледяной ветер умудрился искусать ей лицо… А сколько тех секунд прошло, пока она добежала из такси до входа в аэропорт, всего ничего.

Зато сейчас тем острее удовольствие от солнца, моря, ярких цветов, от собственной футболки с короткими рукавами!

Засунув руки в карманы вытертых джинсовых шортиков с бахромой, Лика деловито зашагала по выложенной белой плиткой дорожке. И, запрокинув голову вверх (люди, здесь такое небо, это надо видеть!), не заметила ступенек и кубарем покатилась вперед…

Движение, тошнота, боль, мир вокруг нее лихорадочно кружится…

Сжаться в комок… предчувствие удара…

И это оказывается страшнее, чем само столкновение с каким-то препятствием – практически безболезненное.

Постанывая скорее от испуга, нежели от настоящей боли, Лика посмотрела по сторонам.

Нормально… Залетела в какие-то кусты.

Но в принципе под спиной ее явно какая-то мягкая поверхность вроде газона. И это только радует.

«Если бы я шмякнулась на камни, точно что-то сломала бы, – Лика осторожно пошевелила руками, потом ногами. – Кажется, обошлось! Колено ноет, наверное, ссадина. Но сгибается. Осталось только убедиться, что все в порядке со спиной. Я встаю, осторожно, осторожно и…»

Она приподнялась – и в ту же секунду пригнулась.

На участке перед домиком происходило что-то очень интересное.

Через французский балкон на газон перед домиком вдруг выбежала симпатичная темноволосая женщина. Та самая, которая летела внутренним рейсом из Туниса на Бо в обществе вызывающе красивого арабского парня. Женщина, судя по обложке ее паспорта, была россиянкой, но со своим спутником она переговаривалась по-английски. Теперь в ее руках виделась небольшая спортивная черная сумка.

Однако дело было совершенно не в этой сумке! Казалось бы: ну что тут необычного, сумка и сумка, женщина хочет просто разобрать с дороги вещи, найти купальник и удобную обувь… Но у этой женщины было такое интригующе-таинственное выражение лица… Как будто она делала что-то противозаконное или предосудительное!

Брюнетка присела на корточки, завела за ухо непослушную вьющуюся прядь волос и, осмотревшись по сторонам, расстегнула молнию.

В сумке оказался какой-то сверток.

Один лист газеты, другой, третий…

Порыв ветра не мог придумать ничего гуманнее, чем залепить бумагой ту щелочку в ветвях кустарника, через которую Лика наблюдала за происходящим.

Опасаясь разоблачения, Вронская все же проползла немного вперед, высунула голову… и едва удержалась от восхищенного возгласа.

Первая мысль, сверкнувшая в ее сознании, когда она увидела переливающиеся на солнце сапфиры, изумруды и бриллианты, была такая: «Корона российской империи!»

Конечно, великолепное ювелирное изделие, оказавшееся в руках у женщины, по форме не напоминало корону; скорее оно было похоже на состоявший из двух ободков обруч, скрепленный в центре декоративными элементами. Похожие украшения в древности женщины надевали на лоб для того, чтобы придерживать падающие на лицо длинные волосы. Однако сияли камни, может, даже еще ярче, чем на короне самодержцев российских в известной кинокартине!

Глава 2

Карфаген, II век до н. э.

– Скажи всем скорее: Дидона решила устроить охоту. Пусть седлают моего коня, готовят лук и стрелы. Гончих собак не кормить. В прошлый раз додумались, дали псам еды, конечно, те, наевшись, не торопились бежать за дичью. И пусть принесут мое охотничье платье и длинный плащ!

Дидона отдает распоряжения насчет охоты, хотя на самом деле больше всего на свете ей хочется отдать рабыне другое указание: подготовить опочивальню к ночи любви.

Но, увы, наверное, ей просто померещилась страсть в том прикосновении Энея к ее ноге на пиру. С утра до вечера троянец занят починкой своих кораблей. Он готовится к отплытию. Похоже, никто и ничто не может удержать его в Карфагене.

Отпустив рабыню, Дидона задумчиво взглянула в окно.

Вот из конюшни выводят ее прекрасного вороного коня, отлично вычищенного, с лоснящимися боками. Он радостно ржет, гарцует, встряхивает гривой.

Вот рабы выносят все, что только может понадобиться на охоте, – сети, тенета, пики с широкими жалами.

Вот…

Да в это же невозможно поверить! Эней забирает у слуги поводья коня царицы, и своенравный жеребец вмиг становится спокойным. А на поясе у троянца виден колчан со стрелами!

Эней!

Он больше не хочет чинить свои корабли!

Он тоже собирается на охоту!

Еще совсем недавно счастье казалось ей таким невозможным.

Но что, если оно… что, если оно все-таки возможно?..

Облачившись с помощью рабыни в охотничье платье, Дидона скрепила его край золотой булавкой, чтобы длинный подол не мешал ей скакать на лошади. И с колотящимся сердцем спустилась вниз.

– Могу ли я присоединиться к охоте Дидоны? – радостно улыбнулся троянец.

Она величественно кивнула, позволила Энею помочь ей сесть на лошадь. И поскорее умчалась вперед, молясь, чтобы мужчина не заметил, как дрожат ее руки, а на щеках пылает румянец.

Охота в окрестностях Карфагена обычно удавалась на славу. Добычей становились дикие козы, целые стаи которых резвились на горных склонах, или шустрые вепри, или отчаянно сражавшиеся до последнего вздоха львы. Целые повозки, полные мяса, следовали после охоты в Бирсу.

«Но только сегодня все иначе, – пронеслось в голове Дидоны, и она растерянно обернулась, ища взглядом Энея. – Я не вижу ни одного зверя! На голубом небе – а оно здесь всегда такое голубое, чистое – появилась огромная черно-фиолетовая туча, она стремительно приближается, дует пронизывающий ветер, начинается дождь…»

– Я вижу пещеру, там можно спрятаться от непогоды! Мы не успеем вернуться в крепость, нам надо переждать бурю! – прокричал Эней, спрыгивая с лошади. Он протянул к Дидоне руки, помог ей спуститься на землю. – Давай скорее в укрытие! Я привяжу твоего коня!

Не дожидаясь Энея, Дидона заспешила в пещеру, вошла внутрь – и охнула, завертела головой по сторонам.

В это было невозможно поверить!

Невозможно, но…

Царица Карфагена потерла глаза.

Невероятное видение не исчезало.

Тут был зажжен кем-то алебастровый светильник. Через его резные узоры различался весело горевший огонек, отбрасывавший на поросшие мхом стены причудливые отблески.

А еще в пещере имелось самое настоящее ложе! Не узкое, на котором возлежат во время обеда, а широкое, какое ставят в опочивальне. Оно было покрыто мягкими звериными шкурами и усыпано лепестками роз.

Повсюду стояли вазы с живыми цветами, такими свежими, будто их только что принесли из сада рабыни.

– Невероятно, – пробормотал Эней, пройдя в пещеру. – Венера явно дает нам знак! Богиня словно благословляет те слова, которые я собирался сказать. Дидона, ты… ты так умна и прекрасна! Невозможно не полюбить тебя. Я понимаю, что, может, не очень подхожу тебе по знатности рода. Но я люблю тебя! И очень буду стараться сделать тебя счастливой. Прошу: стань моей женой. Умоляю тебя! Ты согласна быть со мной?

Сердце Дидоны сжалось от волнения.

Все происходящее показалось ей чудесным сном.

Красиво убранная пещера, слова, которые ей так хотелось услышать, любимое лицо, полное тревожного ожидания.

– Я согласна, – прошептала она, боясь лишиться чувств. – Давно мечтала я назвать мужем…

«Смелого Энея», – хотела сказать Дидона. Но ее губы задрожали, принимая самый нежный на свете и такой долгожданный поцелуй.

Все было именно так, как себе и представляла Дидона.

Мягкими осторожными движениями Эней помог ей снять одежды, потом нежно увлек на ложе, и от прикосновений его рук ее обнаженное тело сделалось теплым и безвольным…

Все было в сто раз лучше, чем она могла себе представить.

Умелые ласки Энея, оказывается, способны подарить такое наслаждение, которое, кажется, познать могут разве что боги…

Как легко опьянеть от любви!

Как сложно заниматься государственными делами, когда единственное, что нужно в этой жизни, – целовать любимые губы…

Советники докладывают: участились набеги на их границы, следует срочно укрепить оборону, усилить войско. Узнав о свадьбе Дидоны, Ярба разозлился до невозможности и даже вознес жертвы богам, чтобы те помогли превратить славный город в руины.

Но в сердце царицы нет больше тревоги.

Она ловит себя на том, что постоянно безмятежно улыбается. Ей кажется, что весь мир превратился в дивный райский сад. И что больше никогда не найдется места в ее сердце для печали.

О нет, Дидона совершенно не предчувствовала беду…

Тем страшнее ей было однажды проснуться среди ночи от ощущения мучительной боли и сильной тревоги. Проснуться, потянуться к любимому Энею… и не найти его на ложе.

Убили? Похитили?!

Звать стражу? Будить Анну?

Как, как ей поступить?! О боги!

Не зная, что предпринять, Дидона, заламывая руки, заметалась по опочивальне, потом выскочила в коридор, побежала между рядов колонн. Стражники, увидев царицу, тотчас пробудились от дремоты, вытянулись в струнки.

Дидона собиралась сказать им, что надо срочно отправляться на поиски Энея. Но невольно бросила взгляд в сторону моря, и слова застряли у нее в горле.

Пылают на берегу костры, в том самом месте, где стояли корабли троянцев с высокими мачтами.

Уже много времени прошло, и никакого ремонта давно не проводилось. Эней обещал остаться, а если так – зачем ему корабли?..

Он обещал остаться, но вот смотрите все – видна его прекрасная сильная фигура в отблесках ярких костров. Эней снова собирается в путь? Он хочет уплыть, не простившись? Но почему, за что?! Ведь не было ни ссор, ни размолвок!

Не теряя времени на разговоры со стражниками, в тончайшей ночной сорочке, Дидона полетела к морю.

– Эней, что случилось?! Я ничего не понимаю! Ты называл меня женой, обещал, что не покинешь меня, что мы всегда будем вместе. Пожалуйста, скажи, что я ошиблась. Что все это неправда – ты не готовишься теперь к отъезду… Эней! Почему ты молчишь?! – Не будучи в силах сдержаться, Дидона бросилась к мужу, попыталась дать ему пощечину, но он ловко перехватил ее ладонь. – Ненавижу тебя! Да ты просто предатель!

– Прости! Я не хотел тебя обидеть. Меньше всего я стремился сделать тебе больно. – Он склонил голову, прижался губами к маленькой теплой ладошке, и от этого поцелуя, такого знакомого и родного, из глаз Дидоны хлынули слезы. – Просто, понимаешь… мне было видение. Во сне мне явились боги и вдруг приказали покинуть и тебя, и Карфаген. Они сказали так: «В Италию надо плыть Энею, чтобы дать тем землям сильных потомков, которые воздвигнут Рим. Помни о сыне! По праву ли ты лишаешь его царства римского?»

Дидона саркастически усмехнулась:

– О да, богам больше нечего делать, как только являться Энею в видениях! Не верю! Да скажи наконец правду: тебе просто стало скучно – со мной, в покое, без странствий и бурь. И ты решил сбежать – без всяких объяснений, под покровом ночи! Не надо морочить мне голову какими-то там видениями! Чем римское царство, куда ты направляешься, лучше земли Карфагена? Ты хочешь счастья для своих потомков? Так в чем же дело, здесь все для тебя есть – и земля, и я, влюбленная, готовая дарить тебе детей! Видение твое – пустые отговорки!

– Дидона… Я очень перед тобой виноват. Я действительно поступаю гадко. Но я не обманываю тебя. Все – чистая правда! Мне было видение, и я услышал глас бога… Сердце мое разрывается от горя. Но иначе я поступить не могу. Не могу! Конечно, я попрощался бы с тобой перед тем, как отправиться в долгий путь…

– Спасибо! Как мило – хотел попрощаться! Мой муж покидает меня! Слушай, ну почему ты совершенно обо мне не думаешь?! Ты что, не понимаешь: ты уедешь, а завтра тут будет войско Ярбы или другого африканского царя? И от меня, и от Бирсы ничего не останется – мне просто не простят связь с тобой, меня уничтожат, потому что никогда женщины не отказывали местным царькам, а защитить меня больше некому… Эней, опомнись, я умоляю тебя!

Дидона смотрела в печальные любимые глаза и понимала: все троянцы бросили возиться с кораблями и только тем и занимаются, что подслушивают их разговор.

Какой позор! Какое унижение!

Эней бросает царицу Карфагена, дочь славного тирского царя Бела, прекрасную Дидону… Он бросает ее, как самую жалкую рабыню, и все это видят сотни людей.

Боги, боги! Есть ли у вас сердце?! Как можете вы позволить, чтобы та, которая один раз уже лишилась мужа и испытала невероятные мучения, сейчас опять теряла своего любимого?..

Как больно!

И ведь Эней знал о Сихее! Он знал о том, какой это был ужас – торопиться на брачное ложе, наткнуться на труп мужа, а потом еще и узнать, что с ним расправился родной брат невесты! Эней все знал – и все равно он собирается уезжать. Он увозит Юла, который стал ей ближе родного сына…

– Обними же свою Дидону, – шепчут ее онемевшие губы. – Любимый, всего лишь объятье… Я умираю!..

– Прости, не могу. Если я только прикоснусь к тебе, то никогда не смогу уехать. Я больше всего на свете хочу быть с тобой. Но воля богов такова, что мне надо отправляться в путь. Прости и прощай!

Он разворачивается и бежит к морю.

Сильный ветер едва не валит Энея с ног, однако он продолжает упрямо двигаться вперед.

– Потешилась сладко – и будет, царица. А я бы, признаться, не отказался в покои твои заглянуть, не стал бы бежать, как Эней…

Какой-то троянец, полный, с некрасивым обожженным лицом, начинает хохотать, и живот его трясется.

Но это все для Дидоны уже неважно.

С удивлением она видит стражника из своей свиты (откуда он взялся тут, его же никто не звал?), тот бросается к троянцу с мечом. Царица бормочет:

– Оставь, все неважно. Пусть едут.

Пусть…

Развернувшись, она идет к своему дворцу. Но не входит в покои: зовет рабов.

– Слушайте меня внимательно! Разложите здесь огромный костер. Пусть его пламя поднимется выше неба! Срочно принесите сюда все вещи Энея! Возьмите меч этого предателя и всю ту одежду, которую я ему дарила. А еще я требую, чтобы вы принесли сюда наше ложе из опочивальни. Его надо рассечь на мелкие щепы и тоже бросить в костер!

Обессиленно опустившись на землю, Дидона внимательно наблюдала за тем, как выполняются ее распоряжения.

Потом провела рукой по волосам, нащупала золотой венец и грустно усмехнулась.

Как сладок был этот подарок Энея! Как радовался вероломный муж, когда видел это украшение на ее густых светлых волосах!

В этом совершенном венце столько красоты! Золото, сапфиры и изумруды обещали ей счастье, любовь, безмятежность. Но прекрасный венец обманул все ее надежды. Как обманул и предал царицу и тот, кто его подарил…

Отбросив в сторону украшение, тоненько зазвеневшее на камнях, Дидона обернулась на звук приближающихся шагов.

Анна, бледная, встревоженная, раскрыла ей свои объятия.

И по ее лицу, и по молчанию стало понятно, что сестра обо всем догадалась и хочет как-то облегчить скорбь Дидоны.

– Не бойся, Анна, – прошептала Дидона, обнимая хрупкую фигурку сестры. – Я отомщу за свое унижение! Сожгу все его вещи и буду молиться: пусть Юпитер его уничтожит! Пусть вероломный Эней прочувствует мою боль, все мои мучительные страдания!

– Конечно, сестра. Ты совершенно права, именно так и надо поступить. Но даже самой страшной кары все равно мало для этого предателя, разбившего твое сердце!

И сестры принялись бросать в костер вещи Энея.

Одежда сгорела быстро, превратилась в седой пепел, рассеявшийся в ночи. Меч коварного троянца раскалился докрасна, затрещали в огне украшавшие его рукоятку драгоценные камни.

Став на колени, Дидона приготовилась к молитве.

Если сейчас призвать богов на помощь, то Энею больше никогда не суждено увидеть берегов.

Он погибнет в морской пучине, и умрет его сын, и вся его свита.

Только…

По щекам Дидоны заструились слезы.

«Никогда я не скажу таких слов, – пронеслось у нее в голове. – Это заклинание очень сильное, я точно знаю, что уничтожила бы Энея. Но только я не могу, не могу! Я не могу его убить, я не хочу его смерти. Он причинил мне боль, а я все равно люблю его и всегда буду помнить, какими счастливыми делались его глаза, когда он смотрел на меня… Я не могу желать ему зла. Я люблю его, хочу, чтобы он жил долго, чтобы повзрослел Юл, превратился в славного воина. Я хочу, чтобы Эней жил… И вместе с тем без него я жить не смогу, не сумею. Его отъезд – это мои вечные муки, и они никогда не кончатся…»

Дидона нащупала маленький кинжал, который всегда висел на ее поясе с того самого дня, когда она узнала, что Сихея убил Пигмалион.

Покосилась на Анну.

Сестра сидела подле костра, обняв обтянутые хитоном колени. И пристально смотрела в море, где вереница кораблей, сражавшихся с высокими волнами, постепенно становилась все мельче и мельче.

Все дальнейшее произошло одновременно.

Вонзив кинжал в свою грудь, Дидона бросилась в пылавший костер, закричав от пронзительной боли.

Странно, но от огня ей стало легче, словно жесточайшие муки тела облегчили страдания души. А потом жар вдруг исчез…

– Успокойся, сестра моя. Скоро мы будем с богами, – твердит Анна, обнимая обугленное тело сестры.

Ее волосы трещат, хитон загорается, пламя касается тела. Кроткое выражение лица сменяется гримасой боли, но Анна, закусив губу, не пытается выскочить из пылающего костра, а еще крепче прижимает к себе свою мертвую сестру.

И вот уже языки пламени пляшут на двух девичьих трупах…

Анна и Дидона почему-то видят все это сверху, словно не сгорают в эту минуту на раскаленных угольях.

К костру опрометью бегут рабы.

Один из них останавливается и, воровато оглянувшись по сторонам, нагибается и хватает золотой венец. Прячет его в складках серой грязной рубахи.

Дидона сверху грозит ему пальцем:

– Эй, выброси его, он принесет тебе несчастье, как и мне!

Странно, но раб-воришка ее не слышит. И другие рабы тоже ничего не слышат…

* * *

Огромный пляж острова Бо похож на рай.

Мягкий белоснежный песок, как искусный любовник, нежно ласкает ступни. Прохладный ветерок остужает разогретую на солнце кожу. Соленое дыхание моря смешивается с ванильными ароматами цветов и сладким запахом кокосового масла для загара.

«Я поправляюсь. Я наконец выздоравливаю и возвращаюсь к жизни. – Эмилия Мюрье растянулась в шезлонге, с наслаждением чувствуя, как теплый солнечный душ омывает ее ноги, грудь и живот. – Здесь так хорошо и спокойно, что я, пожалуй, и правда прихожу в норму. Разрыв пятилетних отношений с Патриком дался мне очень дорого. Наверное, каждая женщина переживала бы, если бы ее постоянный партнер вместо предложения руки и сердца вдруг сообщил, что он встретил другую девушку. Но мне пришлось труднее во много раз. Ведь я работаю психотерапевтом. Моя задача – помочь клиенту не допустить возникновения такой ситуации, в которой оказалась я сама. Впрочем, отпуск и правда лучший способ начать жизнь с чистого листа. Конечно, пока я еще не готова к новым серьезным отношениям. Однако, по крайней мере, я вновь могу смотреть на мужчин. У меня нет особого выбора, из свободных туристов здесь только немец Ганс. Не очень красивый, типичный бюргер: невыразительное лицо, светло-голубые глаза, рыжие волосы, веснушки, килограммов двадцать лишнего веса. Он ведет себя скованно, и я, кажется, догадываюсь почему. Ему нравятся красивые стильные женщины, но он изначально не верит, что может вызвать их интерес к себе. Поэтому он скорее заинтересуется девушкой с какими-нибудь изъянами во внешности… Что ж, тем интереснее будет подобрать ключик к этому человеку! Я думаю, Ганс может оказаться неплохим любовником – компенсаторный механизм неуверенности в собственных силах. Дополнительный бонус, если я все-таки смогу затащить его в постель, – это мое восстановленное профессиональное реноме. Я смогу убедиться, что все еще не утратила способности разбираться в людях и играть на их маленьких слабостях».

Наконец жара сделалась совсем нестерпимой.

Задумчиво посмотрев на сланцы (нет, наверное, не стоит их надевать: песок такой мягкий и чистый, поранить ноги им просто невозможно), Эмилия побежала к морю и с наслаждением окунулась в прохладную воду.

Плыть вдоль берега, не имеющего ни малейших примет цивилизации, было чрезвычайно приятно.

«Здесь лучше, чем на Лазурном Берегу, с его вереницей отелей и вилл, – думала Эмилия, восторженно любуясь пальмами и белоснежным песком. – На этом острове чувствуешь свое единение с природой, к тому же Бо дарит своим гостям комфортный и безопасный отдых. Мне еще ни разу не приходилось отдыхать на таком почти необитаемом острове, где находится всего лишь один отель. Раньше я почему-то думала, что это скучно. Ничего подобного!»

Через полчаса она, проголодавшаяся и все же немного заскучавшая, заторопилась с пляжа к бассейну.

Там как раз должны были сервировать послеобеденные закуски. И Ганс с его немецкой обстоятельностью уделял закускам самое пристальное внимание!

Так и есть: звенят тарелки, переговариваются парни, накрывающие на стол…

– …Здесь, на острове, никого нет. Следующий самолет прилетит только через неделю.

– Что ты предлагаешь?

– Ограбить всех этих козлов, разумеется! И уплыть на материк на катере. Ты видел новости? Там сейчас полная неразбериха.

– Туристы позвонят кому-нибудь или свяжутся по Интернету со своими друзьями. Нас поймают раньше, чем мы успеем доплыть до берега! И посадят в тюрьму. А зачем в тюрьме деньги?

– Тише ты, смотри, вон идет туристка!

– Можно подумать, она понимает по-арабски! Все никак не наедятся эти туристы! Да если бы я столько жрал, я бы уже давно умер!

Осознав, что ее появление не прошло незамеченным, Эмилия, попытавшись приветливо улыбнуться, подошла к столику с фруктами, взяла небольшую тарелочку из стопки и уставилась на поднос со сливами.

Перед глазами все плыло, руки дрожали.

Она немного понимала по-арабски. Лучший друг Патрика был родом из Иордании, и он обожал учить всех и каждого своему родному языку. И теперь Эмилия очень боялась, что переговаривавшиеся официанты догадаются о том, что их речь ей удалось перевести без труда.

«Успокойся, успокойся. – Эмилия, не контролируя себя, взяла сливу и сжала ее так, что брызнул сок. – Что с меня-то им взять? Купальник, парео и тапочки? Все деньги и драгоценности – в сейфе номера; ничего страшного не случится! У меня будет время, я успею попросить о помощи и придумаю, как выбраться из этой западни…»

* * *

Следить за темноволосой женщиной и дальше было бы рискованно. Она устроилась в тени пальмы на газоне. Поставила перед собой черную спортивную сумку, где лежало украшение, и портфель с ноутбуком.

Лика Вронская пару минут понаблюдала, как женщина пыталась подключиться к Интернету через вай-фай, косилась то на листик с паролем (такой давали всем гостям отеля при заселении), то на экран стильного «сони-вайки». Потом раздалось характерное бульканье, с которым открывается скайп…

Она казалась очень эмоциональной – во время разговора жестикулировала, улыбалась, закатывала глаза.

Однако суть ее диалога с кем-то невидимым, к сожалению, совершенно не улавливалась. Незнакомка говорила не очень громко, к тому же откуда-то неподалеку доносилась темпераментная латиноамериканская песенка.

Подойти ближе – значит выдать свое местонахождение.

А уж стоять на открытом пространстве и подслушивать – вообще далеко не самая лучшая идея.

Конечно, очень любопытно было бы еще раз взглянуть на оригинальное украшение. Однако не подойдешь же к незнакомому, явно занятому своими делами человеку с такой просьбой…

Устав стоять без толку за мохнатым стволом пальмы, Лика развернулась и огляделась по сторонам.

Похоже, неподалеку находится бассейн. А обычно рядом с бассейном располагается и бар, где можно выпить чашечку кофе и поболтать с барменом, узнать у него дорогу к пляжу, выяснить, в котором часу и где именно начнется вечерняя шоу-программа.

Да, так и есть. Вон там, впереди, виднеются ряды пустых шезлонгов, барная стойка под тростниковой крышей; столик с какими-то закусками, возле которого с тарелкой в руках медитирует симпатичная стройная туристка.

«Хочу слив – умираю. – Лика, улыбаясь, заторопилась к столику. – Как же все-таки здорово Андрей придумал с этим отпуском! Море, солнце, свежие фрукты и…»

– Вы говорите по-английски? – с сильным французским акцентом и почему-то шепотом поинтересовалась туристка.

Лика кивнула, недоуменно поглядывая на горку раздавленных слив. Видимо, женщина взяла их с общего подноса, положила не на свою тарелочку и стала их давить, складывая в кучку на краю стола…

Взгляд у туристки был очень встревоженный. Женщина казалась просто смертельно напуганной!

В другой ситуации можно было бы сказать: «Говорю, и не только по-английски, но и по-французски». И поболтать именно на французском, который «лежит» без дела уже много лет – ведь все-таки не так-то просто найти франкоговорящего собеседника. Это была еще одна причина, по которой перспектива поездки в Тунис очень обрадовала Лику: франкоязычная среда, возможность вспомнить прекрасный, мелодичный язык.

Впрочем, именно теперь и именно с этой молодой женщиной болтать ей почему-то совершенно не хотелось…

– Давайте отойдем, нас могут подслушать, – тихо заговорила туристка, вцепившись в Ликину руку. – Знаете, я немного понимаю арабский. У Патрика был друг… Впрочем, это неважно… Местные официанты говорили, что они хотят ограбить всех нас и скрыться! Вы смотрели новости? В столице начинаются беспорядки. Наши официанты хотят этим воспользоваться. Они очень опасны! Вы же понимаете, остров Бо небольшой, и на нем находится только наш отель. Мы совершенно беззащитны! Мы в полной власти у этих людей!

Ошеломленная Вронская обернулась к бару. Симпатичный бармен увлеченно пританцовывал в такт музыке и протирал разноцветные бутылки со спиртным. Он был меньше всего похож на злодея, вынашивающего гнусные планы. А вот Ликина собеседница…

– Успокойтесь, ведь на острове есть служба безопасности. Меня зовут Лика, я пару часов назад прилетела сюда с мужем из Москвы. Когда мы заселялись, видели крепкого парня в холле главного корпуса, это явно был сотрудник службы безопасности. Не волнуйтесь, все под контролем! Мы все выбрали очень хороший, комфортный отель, и я уверена, что с безопасностью здесь все в порядке. Да, я видела по телевизору: в столице проходят акции протеста. В Москве тоже почти каждый день кто-то протестует… Главное в таких ситуациях – не оказаться в толпе. Скопление народа – это действительно опасно. А вы, наверное, просто что-то неправильно поняли.

– Приятно познакомиться, Лика. Меня зовут Эмилия. Вы так любезны! Очень мило, что вы меня утешаете. Но поймите, я действительно слышала этот разговор и все перевела правильно.

«Сумасшедшая какая-то, – решила Вронская, вежливо улыбаясь странной туристке. – У нее просто мания преследования. Навидалась я таких людей, когда изучала матчасть для написания своих книг. Мой приятель, судебный психиатр Новиков, рассказывал немало интересных историй и…»

Ее рассуждения оборвал чей-то еле слышный крик.

Звук был совсем слабым. Но все-таки в нем явно улавливалось отчаяние. Такое горькое, что просто кровь стыла в венах…

– Вы слышали?! – Лика обернулась к француженке. – Какие-то странные звуки…

– Думаю, это волны бьются о берег. Но поймите же, ситуация серьезная! Надо не любоваться морем, а действовать!

* * *

Стивен Смит раздраженно ходил взад-вперед по номеру.

С этой Дженни можно сойти с ума!

Все время всем недовольна! Одна истерика сменяет другую!

Казалось бы: все для тебя, дорогая, только будь спокойна, счастлива и не нервничай. Вздумалось ей прилететь в этот Тунис! Зачем, спрашивается? Что, нельзя было отдохнуть где-нибудь поближе, во Флориде, например?

Нет, жена орала как резаная: «Хочу в Тунис, хочу на остров Бо. Стивен, ты не представляешь, как там красиво, какие виды, какие пляжи!»

Приехали.

Какие виды, какие пляжи?! А такие же, как в Таиланде или на Мальдивах! Белый песочек, зеленые пальмы, бирюзово‑синее море. Туристов совсем немного; обслуживающий персонал делает свою работу отлично и практически незаметен. Ничего особенного, в сущности.

Ладно бы Дженни мало путешествовала и ничего не видела в мире. Но ведь жена побывала в куче мест, она посещала самые любопытные уголки Земли, там съемки ему заказывали солидные журналы. Быть супругой фотожурналиста, с точки зрения познания мира, – это очень выгодно!

Но тем не менее: «Хочу в Тунис, и именно теперь!»

Ладно, хорошо. Бо так Бо. Приехали! Ничего особенного, но… пусть. Однако и здесь продолжается начавшийся еще дома кошмар.

«Еда невкусная, люди отвратительные, ко мне плохо относятся, никто меня не любит…»

И это «счастье» продлится – Стивен, плюхнувшись в кресло, растопырил пальцы и начал по одному их загибать – еще, наверное, целых полгода, не меньше. Дженни ведь только на третьем месяце беременности.

Ребенок…

Лицо Стивена сразу смягчилось.

Да, жена невыносима. Дженни никогда не была ангелом, но с этой беременностью она вообще превратилась в фурию – орет с утра до вечера.

И все-таки… малыш или малышка… УЗИ пока что его своенравная Дженни делать отказывается… но ребенок – он живет, развивается… и это такое счастье, что просто сердце замирает… ведь уже казалось, детей у них не будет никогда, и тут вдруг такое чудо…

«Ладно, потерплю. – Стивен подошел к окну. Дженни, умчавшейся неизвестно куда после того, как она осознала, что Ганс и Эмилия невольно подслушали ее хамские характеристики, возле домика по-прежнему не было видно. – Главное – чтобы с ребенком все было в порядке. Попробую относиться с пониманием к истерикам Дженни. В конце концов, ей тоже приходится несладко. Мне сложно представить, что это такое – беременность. Судя по тому, как Дженни тошнит, приятного в этом мало… Но куда же она запропастилась? Ее нет уже больше полутора часов!»

Недовольно хмыкнув (беременность беременностью, но все-таки супруга могла бы и вспомнить, что у нее есть муж и он, между прочим, волнуется!), Стивен похлопал себя по карманам бермудов. Мобильный телефон и карточка-ключ от номера на месте, можно отправляться на поиски Дженни.

Он вышел из домика и задумчиво посмотрел на развилку выложенных белыми камнями дорожек.

Та, что уходит вниз, ведет к морю. Но Дженни вроде бы не самая заядлая любительница послеобеденного солнца.

Если отправиться вперед по боковой тропинке, можно выйти к бассейну и бару. В принципе перекусить его супруга всегда не против, а уж в ее теперешнем положении особенно…

Мысли его оборвались внезапно.

Порыв ветра вдруг подбросил прямо к ногам Стивена голубое парео, принадлежащее его жене.

Узнать его было нетрудно – ведь сбоку на клочке материи, переливавшемся серебристыми пайетками и стразами, был вышит приметный симпатичный дельфинчик. Он сверкал и теперь. Несмотря на огромное кровавое пятно, расползающееся по голубой ткани…

* * *

– Ты что же, влюбилась в него?

Кристина Дорохова возмущенно покачала головой. И ее отражение в окошечке скайпа с задержкой в долю секунды сделало то же самое.

– Да как ты можешь говорить такую ерунду?! – Она чуть поправила крышку ноутбука, стараясь, чтобы бликующее изображение подруги приобрело хотя бы минимальную отчетливость. – Я… влюбилась в какого-то мальчишку?! Смешно! Дорогая, ты же знаешь, в моей жизни есть только одна любовь – голубая «ванда роял блю»[11]. А Салах…

Кристина объясняла своей подруге мотивы своего абсолютно безрассудного поступка (отправиться на отдых с первым встречным – судя по всему, с жиголо!) и одновременно радовалась, что ей не приходится прикладывать слишком много усилий для разъяснений.

Обычный человек, не увлекающийся орхидеями, вряд ли понял бы мотивы подобного авантюрного поступка. Решил бы, что женщина, вытворяющая нечто в этом духе, на редкость легкомысленная и безответственная особа. Но это ведь совершенно не так! На работе, в финансово‑аналитической компании, готовящей обзоры по текущей экономической ситуации, а также прогнозы дальнейшего развития событий в мире, никто не сомневается: Кристина Дорохова – прекрасный специалист, очень сдержанная, серьезная женщина. И все это – чистая правда. Точнее – часть правды.

Орхидеи – это всегда авантюризм и риск.

Заказанное растение может прийти гнилым. Редкий природный вид в условиях городской квартиры капризничает и не цветет годами. Но все равно любители этих цветов решаются на покупку, рискуют, выигрывают, проигрывают…

Потерпеть неудачу с красотками-орхидеями проще простого. Им ничего не стоит сбросить такие долгожданные, такие многообещающие бутоны. Они могут хорошо цвести и расти годами, чтобы в один день вдруг все их листья пожелтели без всяких видимых причин просто потому, что долгое время на растении развивалась скрытая инфекция.

Красота соседствует со смертью, радость – с горем. Такие «адреналиновые горки» вырабатывают определенную манеру поведения, черты характера.

Какие именно?

Умение легко переносить потери.

Наслаждаться каждым мгновением жизни.

Ценить все происходящее вне зависимости от того, в какой именно цвет окрашено очередное житейское событие: в белый, черный, серый ли.

О, можно было бы страдать из-за ненужных расходов на ненужную поездку, из-за неоправдавшихся надежд увидеть исчезнувшую видовую «блэк черри». И все это время жизнь, прекрасная, неповторимая и уникальная жизнь, проходила бы мимо…

– В общем, я уже слегка отошла от Маринкиных фокусов, – говорила Кристина, наслаждаясь ярким теплым солнышком: его лучи после промозглой московской зимы воспринимались ею как настоящее чудо. – Таксист привез меня в туристическое агентство. Ну как агентство? По нашим московским меркам – подвал какой-то. Но, может, в Африке не стоит особенно к этому придираться? А у них, в Тунисе, как раз акция протеста проходила. Менеджер мне каталог в руки сунул, кассу закрыл и побежал выражать свою гражданскую позицию. И тут я почувствовала чей-то взгляд… Понимаешь, этот парень, он наблюдал за мной через окно и…

Кристина запнулась, стараясь подобрать максимально точные слова для описания эффектной внешности Салаха.

Высокий рост – около ста восьмидесяти пяти сантиметров.

Тонкое телосложение, мальчишечье, юное, без взрослой мужской основательности мышц.

Светлая одежда подчеркивает его смуглую кожу, и черные волосы, и огромные темно-карие глаза с длиннющими ресницами. Ресницы, кстати, настолько длинные, что карие глаза при отсутствии прямого освещения вдруг приобретают насыщенно-фиолетовый, черничный оттенок.

Профиль: нос с легкой красивой горбинкой, крупный рот, идеальной белизны зубы.

Лицо Салаха напоминает изысканную, свежую, только-только распустившуюся орхидею…

«Блэк черри»! – пронеслась в ее голове глупая мысль. – Не так уж меня и обманули: в этих местах и правда водится редкий изысканный вид орхидей…»

Он улыбнулся, вошел в агентство и заговорил с ней.

У этого мальчика, как ни странно, оказались отличные манеры. Он виртуозно жонглировал темами светских, ни к чему не обязывающих бесед; намекнул, что мог бы стать отличным гидом, помочь ей определиться с выбором места отдыха и отеля. В его деликатной, ненавязчивой приветливости, возможно, угадывался профессионализм, но только никак не профессионализм экскурсовода.

От парня «пахло» сексом.

Курортный жиголо?..

Нет, безусловно, личные отношения с таким мальчиком неприемлемы. Интрижки на отдыхе – возможно, унизительные и далеко не бесплатные – это не тот уровень, до которого стоит опускаться. В личном плане игра не стоит свеч совершенно.

И все-таки…

Такое странное предчувствие…

Так можно смотреть на полусгнившую от обильных поливов «камбрию»[12] или «мильтонию»[13], которые продавщицы цветочного магазина замучили до уценочной стадии, и вдруг почувствовать, что через полгода именно этот трупик даст дивные цветы.

Дикое любопытство и азарт… эти эмоции, которые пробудил в ее душе Салах, оказались настолько сильными, что, когда парень предложил ей составить компанию на отдыхе, согласие сорвалось с губ женщины быстро-быстро.

– Знаешь, этот мальчишка сразу сказал: оплатить билеты и отель он пока не может, – продолжала делиться новостями Кристина. – Он обещал мне вернуть деньги позже. Естественно, я ему не поверила. И, может быть, зря. Да, я понимаю: рыться в вещах человека подло. Но я, в конце концов, придумала для себя чудесное оправдание: я же его совсем не знаю, надо побеспокоиться о своей безопасности и все такое! У мальчишки была с собой сумка, он положил ее в шкаф. Я перепрятала ее за штору, отправилась якобы в душ. Позвонила в ресторан, чтобы в номер принесли воды. Когда постучал официант и Салах пошел открывать дверь, я выбралась из ванной и подхватила его вещички. И там…

Она пододвинула сумку, достала золотое украшение, отделанное сапфирами, изумрудами и бриллиантами, и поднесла его к экрану ноутбука.

Демонстрировать подружке это сокровище, вновь прикасаться к золоту и камням было невероятно приятно.

Казалось, что по всему ее телу побежали электрические разряды, и даже голова слегка закружилась, как от бокала шампанского.

Откуда у Салаха такая дорогая вещь? Наследство его папочки? Или мальчик грабит магазины?

Что он собирается с ним делать? Продать хочет? Интересно, сколько может стоить подобная вещичка?!

На все эти вопросы, конечно, пока нет ответов.

Но можно попытаться их получить.

Или… ни о чем его не спрашивать, а просто прихватить с собой это украшение и убежать?

Воровать, безусловно, нехорошо.

Однако… как же хочется открыть собственный магазинчик орхидей! С большим выбором растений, специально обученными правильному обращению с орхидеями продавцами. А может, денег, вырученных за продажу побрякушки Салаха, хватило бы даже на организацию настоящего питомника вроде Швертера или Элснера? О, это было бы восхитительно – выращивать популярные гибриды, пытаться выводить новые!

Два шага до исполнения этой мечты.

Гадких, гнусных шага.

Но если их сделать, самые ее заветные желания реализуются…

Глава 3

Карфаген, 207 год до н. э.

– Знаешь, Софониба, а я бы не отказалась выйти замуж за Ганнибала. А что, отличный супруг, известный и богатый! В Карфагене он появляется всего раз в несколько лет. Проведет тут зиму, подлечит раны, получит денег на войну от сената – и опять уезжает к своему войску. Уж пару-то месяцев и самого противного мужа можно потерпеть! Зато потом… – Басса, закатив глаза, счастливо улыбается, отчего на ее щеках появляются симпатичные ямочки. – Представляешь, как это здорово – быть женой такого славного полководца! Наверное, его дом – настоящий дворец, где потолок отделан серебром, а вся мебель – из эбенового дерева. Но, конечно, дело не только в том, что жила бы я хорошо и иных забот не знала, кроме как рабам приказания отдавать. Ганнибал – настоящий воин! Да перед ним весь Рим трепещет! Если бы только он взял меня в жены, уж я бы не посмотрела, что Ганнибал старый и на один глаз слепой. Я, может, его даже и полюбила бы за то, что он воюет с Римом. А когда он победит – провезет свою возлюбленную жену по побежденным улицам, и я плюну из роскошных носилок прямо на ворота дома своих бывших хозяев и…

Увлекшись своими мечтаниями, Басса уколола иголкой палец. И сразу же отвела ладонь от вышивки, стараясь, чтобы даже одна-единственная капелька крови не появилась на красивом покрывале.

Покрывало расшито золотом, в его центре готовится к прыжку сильный мускулистый леопард – его еще надо вышить. Уже можно угадать контур сжавшегося в комок тела прекрасного животного. Немало дней пришлось ей провести, склонившись с иголкой в руках, над этим роскошным убранством для ложа. А сколько еще предстоит работы…

– А разве ты помнишь своих римских хозяев? – удивилась Софониба, прищурившись.

Вышивка, разложенная на полу, была огромной, она выполнялась сразу с двух сторон – и самой Софонибой, и ее рабыней Бассой. Сбиться при счете стежков хозяйке не хотелось, но поболтать ведь тоже интересно! Поэтому ей приходилось быть очень внимательной.

Закончив вышивать ногу грациозного животного, девушка продолжила:

– Мне кажется, отец привез тебя к нам в дом, когда ты еще была совсем маленькой, еще меньше меня. Мы ведь выросли вместе.

– Да! Но я все равно помню, как мою маму пристегивали ремнями к огромному жернову. Вместе с другими рабынями она вращала мельницу. Обессилевших женщин часто наказывали. Маму хлестали плетью по обнаженной спине, и от каждого удара оставался кровавый след. Нам удалось сбежать во время Сатурналий. В Риме есть такой праздник, когда рабы якобы становятся господами… на короткое время. Наши хозяева, конечно, и не думали нам прислуживать в эти праздничные дни. Но по крайней мере работать сверх сил не заставляли: заняты были только рабы, служившие в доме. Мама схватила меня и сбежала. Она, наверное, бросилась в порт, где нам удалось забиться в трюм какого-то корабля. Маму убила жажда. У нас были с собой сочные плоды, но мама все отдала мне. Потом, помню, меня еще несколько раз продавали, уже в Карфагене…

– Я рада, что отец купил тебя. – Софониба протянула рабыне кусочек ткани, чтобы та перевязала палец: кровь никак не унималась, стекала на мраморный пол. – Стала ты мне ближе, чем родная сестра. А про Ганнибала как жениха мой тебе совет – даже и не думай!

Басса грустно вздохнула, нахмурила темные брови:

– Да я и не думаю! Знатный карфагенянин никогда не женится на рабыне. Но я и наложницей его не отказалась бы стать.

– У Ганнибала нет наложниц.

– Почему?

Софониба пожала плечами, отчего ее светлые волосы, волной рассыпавшиеся по плечам, пришли в легкий беспорядок.

– Наверное, потому, что к его услугам все женщины из тех стран, по которым проходит наше войско. А еще отец мне рассказывал, что Ганнибала не интересует ничего, кроме войны. Он ест совсем мало – только для того, чтобы утолить голод. Он спит на земле, укрывшись плащом, будто простой солдат. Какой дворец, Басса? Война – вот его дворец, боевые слоны – вот его женщины. Говорят, что, едва лишь ему минуло девять лет, как его отец, Гамилькар Барка, начал брать сына с собой в походы в Испанию. Заставил его поклясться, что Ганнибал всю жизнь будет ненавидеть Рим и все силы положит на покорение знатного города. Привел его в храм, опустил ручку сына на внутренности жертвенных животных, возложенные на алтарь, и потребовал клятвы…

– Я понимаю, почему я ненавижу Рим. Но разве отец Ганнибала был рабом? Мне кажется, только рабы, побывавшие в Риме, могут так ненавидеть римлян! Нет хуже хозяев! В Карфагене, может, только раз в год распнут беглого раба. А весь Рим просто окружен крестами!

Софониба покачала головой:

– Нет, конечно, никаким рабом Гамилькар Барка не был. Он был богатым, знатным человеком, его часто выбирали суффетом[14]. У него имелось много сторонников, они до сих пор объединены в специальную партию баркидов… А причины его ненависти… Рим вынуждал Карфаген платить дань, забирал наши земли… Учитель мне рассказывал: вражда между Римом и Карфагеном будет вечной. По крайней мере, так говорят легенды. Когда-то троянец Эней вероломно покинул основательницу нашего города, Дидону, и уплыл на поиски града Рима. От горя царица бросилась в огромный костер. Так же велика, как тот костер, отныне и ненависть между римлянами и карфагенянами…

Осторожно делая стежки (перевязанный палец мешал ей вышивать с прежней ловкостью), Басса покачала головой:

– Не хочу говорить о ненависти и войне! Мне это совершенно неинтересно! Давай лучше поболтаем о любви! Ладно, я поняла – не суждено мне стать женой Ганнибала. И разница между нами слишком велика, и женщинами он не интересуется… Хорошо, я присмотрю себе другого славного воина или знатного карфагенянина. А ты, ты уже влюблена? За кого ты хочешь выйти замуж? Расскажи же скорей!

Вместо ответа Софониба грустно вздохнула.

Что толку влюбляться и мечтать о своем избраннике? Все равно девушкам из знатных семей приходится выходить замуж за того мужчину, которого выберет отец. Чувства дочерей никогда никого не интересовали!

Разве хотела красавица Саламбо, дочь Гамилькара Барки, сестра Ганнибала, выходить замуж за Нар-Гаваса, брата нумидийского царя Гайи? Нет, конечно! Нумидия – это далекая бескрайняя земля, выжженная солнцем. Там нет никаких городов, а люди живут не в каменных домах, а в мапалиях – хижинах, устланных шкурами. Саламбо же, как и всякая городская девушка, любила шумные рынки, лавки с роскошными тканями и драгоценностями, любила, когда рабы несли ее на носилках в храм и она приносила в жертву богам белоснежную голубку или устраивала возлияния вином. Но отцу ее не было никакого дела до того, что любила и чего хотела его дочь. Он думал только о том, что Нар-Гавас после смерти брата станет царем (у нумидийцев трон наследует не старший сын правителя, а его брат). Он думал о том, что нумидийцы всегда были самыми лучшими наездниками: гибкие сильные воины этого племени и их прекрасные выносливые кони неоднократно повергали римлян в бегство. Союз карфагенян и нумидийцев был выгоден Карфагену, поэтому желания Саламбо вообще никакой роли не играли. О, бедняжка это понимала! Она знала – спорить и протестовать бесполезно! Жизнь с варваром стала бы для нее вечной пыткой, но даже родной отец не пожалел свою дочь, он своими руками готов был отдать ее Нар-Гавасу. Уже вовсю шли приготовления к свадьбе. Но однажды утром рабыни не добудились своей госпожи. Навечно уснула бедная девушка в своей опочивальне: сердце Саламбо не выдержало и разорвалось от горя…

– Ох, расстроили меня все эти разговоры, – пробормотала Софониба, откладывая шитье. – Боюсь я даже думать о своем замужестве! Выберет мне отец какого-нибудь старика-варвара, и что я потом стану делать? Умру от горя, как красавица Саламбо?

– Ганнон любит тебя. Твой отец никогда не обидит свою дочь! Вчера он прислал тебе новый ларец с подарками… – Басса воткнула иглы в ткань. – И я уже туда заглянула! Ларец битком набит драгоценностями!

Софониба шутливо погрозила рабыне пальцем.

Та принялась оправдываться:

– Я лишь одним глазком взглянула! Там такие красивые украшения! Из золота, с яркими камнями!

– Отец вчера ничего не сказал мне! И сегодня – тоже. Хотя мог бы и разбудить меня перед тем, как отправиться на охоту! Где же подарки?!

Басса кивнула на угол покоев.

Там стояла большая ваза с крупными красными цветами, источавшими тонкий нежный аромат. А за вазой и правда виднелся деревянный ларец, обитый серебряными пластинами.

Софониба метнулась к нему, встала на колени, принялась открывать тугие застежки на крышке.

– Госпожа, извольте идти обедать! Я видела щенков, которых приготовил для вас повар! Нежнейшее мяско, пальчики оближете!

Появившаяся в покоях темнокожая рабыня Гела несла на голове огромный поднос, уставленный блюдами с обильной пищей – тарелками с жарким из собачатины, миской, где лежали маслины, была там и амфора с разбавленным водою вином. Сыр, фрукты, свежайшие овощи…

Софониба махнула ей рукой, мол, все потом: и обед, и разговоры.

Отец подарил ей новые украшения!

Они были прекрасны!

В ларце лежали несколько ниток бус из янтаря и золотые браслеты для рук. И иные браслеты – для украшения щиколоток. А вот и чудесная митра. Подобных головных уборов карфагенянки не носят, а иберийки покрывают свои волосы этими высокими головными украшениями с золотыми вставками. Что ж, тем эффектнее будет выглядеть, когда она пройдется в необычной митре по Карфагену. Все прохожие будут оглядываться ей вслед!

– Отец знает, что я обожаю украшения для волос, – пробормотала Софониба, примеряя митру и восхищенно охая. Несложно себе представить: черная кожа митры выгодно подчеркнет белизну ее лица и карие глаза, а золотые вставки на ней – такого же нежного оттенка, что и ее длинные густые локоны. – Я знала, что вчера в город пришла гаула[15]. Как мило, что отец выбрал для меня подарки. И это!..

Все! Иберийская митра небрежно отброшена в сторону.

Теперь ее, затаив дыхание, примеряет Басса, а на волосах Софонибы красуется другое украшение.

Какой дивный золотой венец! Состоит он из двух тонких ободков, украшенных драгоценными камнями. Чередуются сапфиры и изумруды, сверкают на солнце прозрачными гранями, бросают на белоснежный мраморный пол пригоршни разноцветных огоньков. Но не только камни на ободке притягивают взгляд. Прекрасные цветы, дивные птицы, бабочки – все они сплелись в золотом хороводе между ободками. Тонкие фигурки украшены крупными алмазами, они искрятся, словно радуга.

– Какая же ты красавица! – восхищенно выдохнула Басса. Приблизившись к Софонибе, она ловкими движениями расправила белую тунику госпожи, переколола придерживавшие пурпурную накидку серебряные фибулы[16]. – Вот теперь все прекрасно: платье соответствует венцу. Хотя…

Софониба вопросительно вскинула брови.

Новое украшение вызвало в ее душе какое-то странное чувство.

Куда-то исчезают ее привычная безмятежность, покорность воле отца, смирение…

Невероятные эмоции, словно волны, как бы подхватывают Софонибу и несут ее в некие новые, неизведанные, загадочные страны. Неизвестно, что будет там… Предчувствие то ли счастья, то ли боли теснит грудь… Но изменить что-то все равно невозможно…

Послеобеденное время Софониба не любила.

Отец обожал подремать после еды, а ей никогда не удавалось заснуть.

Если бы папа находился в доме, можно было бы пройти в его покои, поблагодарить за подарки. Но он еще не вернулся с охоты.

А впрочем…

Софониба вышла из своих покоев, кликнула раба и распорядилась подать для нее носилки.

Отличная идея – отправиться в храм Танит, совершить в честь богини возлияние вином! А заодно и показать всем карфагенянам прекрасный золотой венец с драгоценными камнями. Каким образом? Самым незамысловатым! Можно ведь не задергивать шторки на носилках. И прохожие увидят дивные камни венца. Сапфиры и изумруды сияют так ярко – не заметить их просто невозможно!

Софониба сидела в носилках и наслаждалась всем, на что только падал ее взгляд.

Прекрасен Кафраген с его мощеными улицами, просторными площадями и шумными рынками.

Посмотришь вдаль, где синеет море, и сердце сжимается от восторга. Как хорошо жить и видеть такую красоту! Сливаются в одну линию синее небо и синее море! Такой яркий, прекрасный оттенок, и так радостно любоваться им!

Чужие взгляды, обрывки разговоров… Вон там, у дверей лавки, знатная карфагенянка в богатой одежде торгуется с продавцом золотых украшений; а вот торговец погоняет ослика… Ну и нагрузил же он свою телегу – доверху, осел, похоже, скоро лопнет от натуги, и еще…

Вначале Софониба не обратила особого внимания на юношу, пробиравшегося сквозь шумную толпу.

Отметила лишь, что у него почему-то гладко выбрита голова, да и одет он не как все: в тунику из шкур, на поясе в кожаных ножнах болтается кинжал. Впрочем, не сказать, что странный наряд и необычная прическа портят облик молодого человека: он высокий, стройный, гибкий, напоминающий прекрасного грациозного молодого зверя.

Похоже, пробираться через толпу ему было весьма неудобно – прохожие то и дело толкали парня, а некоторые явственно выкрикивали ему прямо в лицо резкие замечания.

Потом девушка потеряла его из виду, отвлеклась, рассматривая клетку, в которой сидел такой толстый раб, что тело его представляло собою сплошные валики жира (должно быть, его везли на рынок, чтобы там показывать за деньги).

А затем…

Тот юноша смотрел прямо на нее.

Софониба увидела его глаза – темно-карие, окруженные длинными темными ресницами. И вдруг почувствовала, что дрожит от озноба, хотя яркое солнце с раннего утра щедро освещало Карфаген и, казалось, уже расплавило самый воздух.

Парень приблизился к ее носилкам и пошел рядом с рабами. Те принялись выкрикивать ругательства, опасаясь, что он – попрошайка и может побеспокоить своей назойливостью молодую госпожу.

– Я хочу выйти! – не терпящим возражений тоном вдруг распорядилась Софониба.

Понимая, что она ведет себя неправильно, слишком смело, девушка тем не менее покинула носилки и оказалась рядом с молодым человеком. И, не зная, что сказать, приветливо улыбнулась ему.

– Я полюбил тебя. Ты будешь моей женой! – даже не поздоровавшись, вдруг выпалил незнакомец.

В его интонации не слышалось вопроса.

Он словно бы просто ставил ее в известность о принятом им решении – и более ничего!

Софониба рассмеялась:

– Как зовут тебя, муж? Ты бы хоть представился мне! Я – Софониба, дочь Ганнона.

– Масинисса, – быстро отозвался молодой человек.

Девушка печально вздохнула.

Масинисса не назвал имени отца, но вымолвил свое, и этого было вполне достаточно.

Он – варвар, он – нумидиец, причем явно не самый знатный, хоть и является сыном короля массилов Гайи. Но трон унаследовал брат владыки Гайи, тот самый, пожелавший жениться на бедняжке Саламбо. Знатная карфагенянка умерла, но у Гайи множество других жен. А Масинисса, увы, не предложит своей жене ничего, кроме простой хижины – мапалии…

И вдруг Софониба поняла, что вдвоем с Масиниссой ей будет хорошо и в самой обыкновенной хижине! Потому что у этого юноши такие красивые глаза и ярко-красные губы, и от одного лишь его присутствия ее бросает то в жар, то в холод, а еще ей очень хочется, чтобы этот странный, волнующий озноб никогда не проходил…

События развивались стремительно.

Тем же вечером Масинисса отправился в дом к Ганнону и попросил у отца Софонибы согласия на этот брак.

– Конечно, Ганнон отнюдь не пришел в восторг и вначале даже выхватил кинжал. Масинисса так горячо убеждал твоего отца отдать тебя за него замуж, что Ганнон попросту не понял, о чем он завел эти речи. Возможно, твой отец решил, что Масинисса – коварный убийца, которого к нему подослали враги, – докладывала потом Софонибе Басса, прилежно подслушавшая их разговор. – Однако вскоре все выяснилось. Ганнон подробно расспросил, из какого рода происходит Масинисса. А потом сказал, что не возражает против свадьбы. «Но надо подождать пару лет. Ты еще очень молод, Масинисса, сын Гайи! Ты должен прославиться как воин, проявить себя, стать достойным моей дочери, – так сказал Ганнон. – А пока мы объявим во всеуслышанье о вашей помолвке. Чтобы ты на войне сражался отчаянно и смело – ведь в Карфагене тебя будет дожидаться прекрасная невеста».

Вот это новости!

Софониба бросилась Бассе на шею и разрыдалась от счастья.

Как быстро все может измениться в жизни… Еще утром она безмятежно занималась шитьем. И вот уже успела и влюбиться, и стать невестой!

* * *

Все-таки он красивый. И очень умный! А со стейком как изящно расправляется – загляденье!

Только вот…

Вспомнив последний выпуск новостей, Лика Вронская нахмурилась.

Увы, Андрей прав: обстановка в Тунисе явно накаляется. Как неудачно все совпало – только они приехали на курорт, а тут творится непонятно что! Абстрагироваться от действительности и просто беззаботно валяться на пляже – нет, это у нее не получится. Акции протеста приняли массовый характер, президент Туниса Бен Али исчез из страны… В туристической зоне, правда, пока что все спокойно. К тому же остров Бо отделен от материка морем. Сюда вряд ли доберутся протестующие против власти граждане. Но и выбраться с острова будет не так-то просто… Туристов доставляют сюда рейсами внутренних авиалиний. Время полета – изрядное, почти целый час. Следовательно, в случае необходимости быстро отсюда не уедешь.

Впрочем…

Лика Вронская счастливо улыбнулась своему спутнику.

Несмотря ни на что, ей не хочется никуда отсюда уезжать!

Теплый вечер, негромкая музыка, на столиках в ресторане сияют огоньки свечей, воткнутых в круглые стеклянные подсвечники…

И можно просто болтать, и никуда не торопиться, и любоваться выразительным лицом Андрея, и наслаждаться этим вечером, и предвкушать ночные ласки…

Андрей – потрясающий любовник! Он словно бы открыл перед ней чувственную сторону жизни заново, а все, что было прежде, – просто черно-белый кинофильм, который ты смотришь с относительным интересом и лишь потому, что еще не знаешь – бывает и цветное кино…

Появление в ресторане странной француженки – Эмилии – не прошло незамеченным.

Официанты и менеджер проводили одобрительными взглядами ее стройную фигурку в черном платье, рыжеволосый турист, похожий на немца, ужинавший за соседним столиком в одиночестве, помахал женщине рукой.

Кивнув Эмилии, направлявшейся к стойке, где можно было взять напитки, Лика наклонилась к Андрею и зашептала:

– Видишь ту барышню? Она, похоже, сумасшедшая. Пристала ко мне возле бассейна, говорит: здесь опасно, официанты хотят всех убить! Она – француженка. Знаешь, кем работает? Психоаналитиком, между прочим! Я попыталась ее немного успокоить. Кажется, мне это удалось.

Андрей пожал плечами:

– Сапожник без сапог – что тут удивительного? А впрочем, из-за всех этих новостей, понятное дело, разволнуешься. Я тоже беспокоюсь, правда, по другой причине. Ситуация в Тунисе не уникальна, похожая обстановка сложилась во многих восточных странах. Люди там живут очень бедно, но при этом видят многочисленных обеспеченных туристов… Плюс телевидение, Интернет; их кругозор расширяется. Африканцы начинают понимать: жизнь впроголодь – это ненормально, надо бороться за улучшение экономической ситуации. Помнишь, как рушился Советский Союз? Началось все в Прибалтике, потом перекинулось и на другие республики – поочередно. Процесс не только «пошел» – он стал неконтролируемым и неуправляемым. Боюсь, и здесь произойдет нечто подобное. И как говорится: лес рубят – щепки летят.

– Может, нам лучше уехать? Хотя, конечно, жаль будет потерять деньги… Вряд ли нам возместят расходы: я так понимаю, речь идет о форс-мажорных обстоятельствах? Но жизнь и безопасность все-таки дороже! Хотя мне, если честно, так не хочется дергаться! Только приехали, еще не накупались… Может, все обойдется? И потом, в нашем домике такая прекрасная широкая кровать…

– В последнем выпуске новостей… – Андрей отпил глоток вина из бокала и поморщился: – Вино немного горчит, тебе не кажется?.. Да, так вот, в последнем выпуске российских новостей сообщили: в случае обострения ситуации проведут экстренную эвакуацию. Я покупал тур в агентстве, официально. Так что, по идее, забыть нас не смогут: наверное, турагентства передадут информацию об отдыхающих здесь россиянах в посольство. А самостоятельно мы вряд ли уедем, сюда самолет только раз в неделю прилетает. Пока что я не вижу особых оснований для паники. Но все-таки «забивать» на все и расслабляться тоже не стоит – не тот случай.

Лика слушала рассудительный голос Андрея и понимала: ей ни капельки не страшно. Потому что рядом – надежный мужчина, он обо всем позаботится, не подведет ее.

– …Ау! Второй раз тебя спрашиваю: что такое хел?

Отпив глоток минеральной воды (каким-то острым соусом здесь поливают мясо, вроде табаско – во рту все горит!), Лика недоумевающе подняла брови:

– Хел? Понятия не имею! Это чье-то имя? Фамилия? Впервые слышу!

Андрей пожал плечами:

– Не знаю, может, и имя. Мне показалось, я слышал крик, очень жалобный. Кто-то кричал: «Хел, хел!»

– Погоди. – Лика резко откинулась на спинку стула, и от неловкого движения вилка спикировала под стол и обиженно дзинькнула на полу. – Я ведь тоже сегодня что-то такое слышала… То есть слов я не различила, музыка громко играла. Но мне показалось, что я услышала нечто похожее на жалобный стон… Потом меня отвлекла Эмилия, и я провела «сеанс успокоения нервов» для профессиональной «успокоительницы»… Андрей, а если это не «хел», а «хелп»?!

– А что такое «хелп»?

– «Помогите» на английском!

– Помогите?.. Английского я не знаю, тебе виднее.

Пару минут они молчали, внимательно прислушиваясь к окружавшим их звукам.

Никаких настораживающих звуков. «Времена года» Вивальди льются из динамиков, слышен легкий звон столовых приборов, звяканье тарелок, обрывки разговоров, смех…

Андрей вдруг взял бокал вина и с подозрением его понюхал. Потом проделал то же самое со стаканом минеральной воды.

– Да нет, вроде все в порядке. Показалось…

Лика кивнула на свою тарелку, где лежал не доеденный ею кусок мяса:

– Мне кажется, они с маринадом переборщили или с соусом. Стейк слишком острый. Блюда за обедом понравились мне намного больше. А с этим блюдом местные кулинары явно перемудрили.

– Возможно. Но этот крик… он все равно меня беспокоит. Знаешь что? – Андрей встал из-за стола и протянул ей руку. – Пошли прогуляемся немного. Посмотрим, кто там плачет или… стонет? Может, мне и показалось, может, это какая-нибудь местная живность такие душераздирающие звуки издает?.. Или ты хочешь отведать десерт?

Вронская покачала головой. Какие уж тут пирожные, когда на душе у нее почему-то вновь стало так тревожно…

Обняв Андрея за талию, она вышагивала по белоснежным камням дорожки.

На собственном опыте недавно проверила: рухнуть вниз – проще простого. Тем более теперь, когда у нее на ногах туфли на десятисантиметровой шпильке.

А что же делать, Андрей-то вымахал как жираф – под два метра, – приходится хотя бы по вечерам маскировать свой детско-подростковый рост, хочется же ей выглядеть достойно рядом с таким красивым мужчиной!

– Кстати, Андрей, знаешь, что я сегодня видела, когда в одиночестве прогуливалась по территории?

Она собиралась рассказать ему о странной русской темноволосой женщине (кстати, ни ее самой, ни ее арабского спутника на ужине в ресторане не было), которая украдкой рассматривала драгоценности.

Но Андрей вдруг остановился и указал куда-то вперед:

– Смотри, видишь?

– Смотрю… Вижу… – пробормотала Лика, старательно вглядываясь во тьму (а темнело здесь быстро), – пальмы и клумбы красиво подсвечены… Здорово, да. Но, в общем, ничего особенного и…

И в этот момент она вдруг заметила кое-что особенное.

В цокольном этаже здания вспыхнул огонек, похожий на пламя свечи.

Через пару секунд, когда их зрение адаптировалось к быстро наступившим сумеркам, они разглядели: в окне горит не свеча, а зажигалка. Зажатая в чьей-то руке зажигалка.

Вронская хотела было поинтересоваться: что бы это значило?

Но не успела.

«Какой хруст… мне пробили череп… моя любимая доченька останется сиротой… искры из глаз… ничего не вижу… не чувствую…»

Мысли ее оборвались, и все окружающее провалилось в беззвучную черноту…

* * *

Мысленно призывая себя к спокойствию, Ганс Винкельман отпил глоток пива и отставил кружку.

Нет, ему не показалось – пиво какое-то невкусное. Вроде он попросил налить ему кружку пива того же сорта, что и всегда, а сейчас почему-то в светлом пиве ощущается терпкая медовая сладость, как в портере.

Впрочем, пиво тут ни при чем.

Есть вещи и посерьезнее, поважнее!

«Все произошедшее кажется совершенно невероятным! Я просто подошел в холле к стойке, за которой обычно сидел охранник-секьюрити. Парень куда-то отлучился. Он был мне и не особенно нужен. Я просто хотел посмотреть, насколько эффективно работают видеокамеры. Все эти новости о беспорядках, конечно, не стоит принимать всерьез. Но все-таки мне захотелось убедиться, что неприятные сюрпризы исключены и видеокамеры надежно просматривают все подходы к отелю… – Размышляя, Ганс прошел к столу с фруктами, положил на тарелочку пару слив и яблоко и вернулся за свой столик. – С безопасностью, наверное, здесь все в порядке: многочисленные камеры и правда «простреливают» и входы, и саму территорию отельного комплекса. Но все это вдруг утратило свою значимость, потому что я увидел такое… Русская женщина сидела под пальмой, болтала по скайпу и вдруг достала из сумки настоящее сокровище! Понимает ли она всю его ценность?! Я, конечно, не профессиональный историк. Но когда имеешь бизнес, связанный с сувенирами, невольно начинаешь изучать старинные легенды, мифы, предания… Перед тем как купить товары в Тунисе, я много читал об истории этой страны, просматривал репродукции картин, скульптур, хранящихся в различных музеях… Мне было важно понять: какие именно сувениры отражают самый дух этой страны, являются ее символом? Конечно, очень популярен миф о Дидоне, основательнице Карфагена. И я запомнил, что на многих мозаиках Дидону изображают в красивом венце, украшенном драгоценными камнями. Такая техника при изготовлении ювелирных украшений использовалась в Трое: два золотых ободка, инкрустированные драгоценными камнями, а между ними – золотые фигурки, цветы или животные, с вкраплениями алмазов. Среди золота Трои сохранилось множество подобных колец, ожерелий, венцов… Согласно легенде, в Карфаген приплыл троянец Эней, и между ним и Дидоной вспыхнула страсть, однако позже Эней покинул свою любимую, и она совершила самоубийство. Помню, увидев мозаику с изображением Дидоны в венце, я подумал: как мастерски художник воплотил в своей работе древние легенды, венец явно намекает на связь царицы с Энеем, он мог быть подарком троянца царице Карфагена… И вдруг сегодня неподалеку от месторасположения древнего города-государства Карфагена я вижу похожее украшение в руках у русской женщины! Просто голова идет кругом… Откуда у нее такая вещь?! О, если бы она только согласилась ее мне продать! У меня имеется несколько весьма состоятельных клиентов, готовых заплатить за раритеты любые деньги. А впрочем, дело не только в бизнесе. Я обожаю подобные антикварные изделия! Любоваться ими – огромное удовольствие, которое не могут дать никакие финансы. Я должен увидеть этот венец! Просто увидеть его своими собственными глазами, прикоснуться к золотым ободкам, рассмотреть камни… Я пытался не делать глупостей, обо всем таком забыть… Но целых полдня я только об этом венце и думаю. Лучший способ избежать искушения – это поддаться ему!»

Ганс встал из-за стола, педантично придвинул к нему стул, расправил скатерть, выровнял подставку для баночек с солью и перцем.

Идеальный порядок восстановлен.

Можно отправляться на то место, где он увидел это чудо и…

«Я только посмотрю. – Ганс, махнув рукой входившей в ресторан француженке Эмилии, резко свернул к другому выходу, приняв вид очень занятого человека. Не хватало еще, чтобы эта дамочка совсем некстати пристала к нему со своими многозначительными разговорами! – Я только посмотрю на этот ювелирный шедевр – и сразу же верну его на место. Русская туристка очень «удачно» спрятала сумку с украшением! Она огляделась по сторонам, приподнялась, поставила сумку на основание ствола… листья у пальмы очень пышные, если не знать, что между ними что-то спрятано, ни за что не разглядишь сумку! Я только посмотрю на венец. А потом найду русскую туристку и попытаюсь обсудить с ней возможность его продажи. Я же не вор, не преступник!»

Он добрался до заветной лужайки. И… закусил губу.

Возле пальмы горело множество лампочек. Пробраться к дереву под покровом темноты… нет, не выйдет: включенная подсветка разрушала весь его план. Русская туристка не знала, что неподалеку установлена видеокамера. Но ему-то хорошо известно: все происходящее в этом месте прекрасно видно на мониторе, и вероятность того, что секьюрити прекрасно рассмотрит все подробности, очень и очень велика…

Поколебавшись, Ганс все же направился к пальме.

– Придется внести корректировку… Я возьму сумку, пройду с ней в свой домик, – пробормотал он, невольно оглядываясь по сторонам. – Осмотрю венец, возможно, сделаю пару фотографий… А потом просто передам сумку русской туристке! Скажу ей правду: случайно увидел украшение, заинтересовался… Нельзя такую редкую вещь бросать без присмотра! Немка никогда бы так не поступила и…

Он замолчал. Поднявшись на мысочки, зашарил рукой между упругими, чуть влажными листьями, дернул их – еще, еще! – резкими, нервными движениями.

Сумки в природном тайнике не было!

Огромное облегчение (все-таки не придется ему совершать неблаговидный поступок!) сменилось обжигавшей душу досадой.

Как же все-таки хотелось ему как следует рассмотреть прекрасную антикварную вещь!

Ганс вновь осмотрелся, прекрасно понимая, что оглядывать газон глупо: сумку, конечно, забрали, никаким порывом ветра на землю ее не сбросило бы, да и ветра-то сильного не было, а листья пальмы надежно скрывали сокровище.

Но он продолжал лихорадочно оглядываться.

А еще… у него вдруг очень сильно заболела голова.

«Должно быть, от расстройства, – вздохнул Ганс, выбираясь с маленькой лужайки на выложенную белыми камнями дорожку. – Пойду в номер, прилягу, приму таблетку…»

* * *

«Я думаю, Кристин намного старше меня. Ее выдает взгляд: умный, проницательный, обжигающий. Но если не обращать на это внимания, то, конечно, Кристин выглядит как хорошенькая молоденькая девушка.

Странно, что она русская, ведь в ее внешности нет ничего славянского. У нее темные волосы и карие глаза. Кристин очень похожа на наших красивых девушек, и в этом проблема. Я теряюсь, смущаюсь, не могу найти нужные слова. Иногда я вспоминаю о том, что женщины предпочитают в мужчинах силу и уверенность. Пытаюсь вести себя соответственно. Но надолго меня не хватает: от запаха ее духов у меня из головы вылетают все мысли, руки дрожат… Это больше, чем желание секса, – это намного опаснее! Мне становится не по себе. Кристин не похожа на моих прежних «клиенток», она вообще ни на кого не похожа. Я не могу понять, как она мыслит, не постигаю мотивов ее поступков. Просто хочу быть рядом с ней. Это так непривычно! Есть у нее деньги или нет, захочет ли она сделать мне подарок – все эти обычные вопросы, всегда возникавшие во время моего «общения» с женщинами, больше меня совершенно не волнуют…

Просто мне очень хочется узнать вкус ее губ. Хочу прикоснуться к нежной коже Кристин, почувствовать ее объятия. И чтобы она хотела меня – задыхающаяся, влажная от испарины… Кажется, я мог бы ласкать ее долго, до бесконечности долго, так, чтобы Кристин растворилась в теплых волнах удовольствия. Секс – это все, что я способен ей предложить. Конечно, хочется помечтать о том, как мы любили бы друг друга, проводили бы время вместе, жили в одном доме, растили бы детей… Но такие парни, как я, быстро понимают и свое место, и свои возможности. Я слишком давно разучился мечтать. Когда ты постоянно, хронически голоден, очень быстро уясняешь: чудес не бывает.

Кристин никогда не будет моей женщиной. По-настоящему моей – единственной и на всю жизнь…

Хотя мне этого очень хотелось бы…

Не знаю, когда именно у меня появилось это желание.

Когда я увидел ее через окно туристического агентства – скучавшую, раздраженную и невероятно красивую?

Когда она согласилась взять меня с собой на Бо? Не зная обо мне ничего, ничего! Такой авантюризм производит впечатление: эта женщина словно летит по жизни с повышенной скоростью, она ничего не боится, она любит риск, азарт, приключения.

Или я влюбился в Кристин, когда она решила украсть мою сумку с драгоценностью, стоившей кучу денег?

Или когда она вернула мне ее? Вернула с такой непринужденностью, как будто речь шла не о сокровище, а о сущей безделице!..

Конечно, обнаружив, что сумка с украшением исчезла, я чуть не сошел с ума.

Подозревать никого другого, кроме Кристин, у меня не имелось никаких оснований.

Я выбежал из номера, помчался к морю, потом к бассейну…

Ее нигде не было.

Чемодан Кристин остался в номере. А вот портфеля с ноутбуком не было – я это понял, осмотрев каждый уголок нашего просторного бунгало.

Она взяла компьютер, паспорт и мое сокровище – и улетела! Конечно, для успокоения совести я обойду весь остров. Он небольшой, я знаю тут каждый уголок, так как дважды приезжал сюда с «клиентками», оба раза – с немками.

Примерно так я и думал, когда от шезлонга, стоявшего в тени пальмы, до меня вдруг донеслось:

– Салах, привет. Присоединяйся ко мне! Можно я буду называть тебя Блэк Черри?

Кристин в купальнике выглядела бесподобно. На пару секунд я даже забыл о своей пропаже.

– Значит, ты не возражаешь? – Она соблазнительно улыбнулась. – Бери шезлонг, присоединяйся! А почему ты ничего не спрашиваешь про «блэк черри»? Это прекрасный цветок, дивная орхидея. Красивее ее на свете ничего не существует! Она черная, совершенно черная, потрясающая…

Кристин стала рассказывать мне о своих любимых цветах. Я понял, что у нее целая коллекция дома, и эти цветы она любит так нежно и трепетно, будто они ее собственные дети.

Да, у меня не имелось других подозреваемых, кроме Кристин.

Но я смотрел в ее горящие глаза и не допускал даже мысли, что именно она украла мою драгоценность.

Кристин выглядела такой спокойной и естественной, что я так и не решился ни о чем у нее спросить, просто слушал ее рассказ и любовался прекрасными пухлыми губками…

– Блэк Черри, почему ты такой грустный? Все в порядке?

Я соврал, что все в порядке. Потому что все меньше верил в виновность Кристин.

Она лукаво улыбнулась:

– Мне кажется, вон на той пальме прямо для тебя вырос прекрасный золотой банан. С изумрудами и сапфирами!

В два счета я оказался у пальмы, поднял руку и…

Там стояла моя сумка!

С колотящимся о ребра сердцем я расстегнул молнию… и облегченно вздохнул.

Сокровище было на месте!

– Знаешь, я все думала, а не прихватить ли мне его с собой? – Кристин грустно вздохнула. – Мне кажется, оно стоит кучу денег. А мне так хочется иметь собственный питомник орхидей… Но потом я поняла, что воровство отравит всю мою любовь к цветам. Может, это и глупо – чистая совесть! Но я так решила. А вот ты, наверное, думаешь по-другому, да?

Я думал по-другому.

И считал, что у меня есть оправдание – голод.

Голод – это страшное чудовище! Только тот, кто прочувствовал все его стадии, кто знает наизусть его зловещие гримасы, меня поймет. То слабость, то желание кого-нибудь убить, то резь и боль в желудке, то звон в ушах… И все это длится мучительно долго… до бесконечности! И самое страшное – осознание того, что ничего не изменится. Голод – неизменный действующий персонаж всех моих кошмарных снов. Я очень боюсь, что мне и моей семье будет нечего есть. Мысли о том, что у мамы и сестер не останется даже горстки кускуса, сводят меня с ума.

Я рассказал Кристин все.

Да, я украл! А мог бы и убить!

Что у меня чудесная мама и три сестры, и я всех их очень люблю.

И что нам трудно живется, что я продаю свое тело. И мне не противно! Наоборот, я рад, что могу хоть как-то содержать своих любимых девочек.

И да-да – я украл! И спрятался на острове Бо, и хочу побыстрее продать этот венец и получить много денег. И мне все равно, хорошо это или плохо! Когда живешь такой жизнью, как у меня, все эти моральные терзания абсолютно неважны…

Она не дослушала, схватила меня за руку.

Я заметил слезы, заблестевшие в ее глазах.

Мы побежали в наше бунгало. Кристин заказала обед в номер, и мы несколько часов подряд наслаждались вкусной едой и болтали обо всякой всячине.

Очень хотелось поцеловать ее.

Я смотрел на лицо Кристин, любовался каждой его черточкой.

Иногда она выглядела грустной. Подкладывала на мою тарелку то закуски, то салат и все повторяла:

– Ешь давай! Ты такой худой! А у тебя большие планы, тебе надо набраться сил.

И вдруг на ее лице появлялась улыбка.

– Скорее бы прошла эта зима! Я люблю весну, потому что многие мои орхидеи зацветают весной. Больше всего я жду цветения своей любимой голубой «ванды»!

Я никогда не видел орхидей, не имел ни малейшего представления о том, как выглядит голубая «ванда». Но как же мучительно я ей завидовал! Я хотел бы быть цветком, о котором заботится Кристин…

Отяжелевшие от еды, разморенные теплом (кондиционер Кристин включать отказалась – сказала, что не для того она приехала из зимы в лето, чтобы мерзнуть), мы заснули.

Кристин и теперь посапывает, свернувшись клубочком на большой кровати в спальне. Я спал на диванчике в гостиной, а проснувшись, взялся за свои записи и…

В дверь номера постучали.

Салах отложил компьютер, поднялся с дивана.

На пороге номера стоял молодой парень.

– У меня к тебе дело, – быстро сказал он по-арабски. – Ты ведь не в первый раз на Бо? Я тебя тут уже видел… с другими дамочками. Короче, у нас такой план – пощипать как следует туристов и свалить отсюда! В стране начинаются акции протеста, беспорядки… Полиции будет чем заняться. Ну что, ты с нами? Поможешь облегчить багаж своей птички? Возьмем тебя в долю! Не бойся, мы заберем только деньги, никакой крови не будет. Если туристы поведут себя разумно и не станут дергаться – останутся в живых.

Салах покосился на бейджик с именем, приколотый к синей майке парня, и с недоумением пожал плечами:

– Ахмет, что вы задумали? Неужели ты не понимаешь, что если вы реализуете свой план, то никогда уже не вернетесь на работу в этот отель?

– Да если я продам один только ноутбук, заработаю столько денег, сколько мне в этом отеле за несколько лет не заплатят! Ну, так что, ты с нами?

– Я должен подумать.

– У тебя нет времени. Решай сейчас!

Он посмотрел в безумные, исполненные обжигающей ненависти глаза Ахмета. И кивнул:

– Хорошо, я согласен. Что надо делать?

* * *

Эмилия Мюрье грустно вздохнула, вспомнив о своих попытках поговорить с парой симпатичных американских туристов, Стивеном и Дженни, а также с недавно приехавшей русской, Ликой. Американцы солнечно ей заулыбались: «Быть такого не может; наверное, ваши познания в арабском не столь сильны, как вы думаете». Русская говорила о высоком уровне безопасности в отеле и прекрасном сервисе, потом переключилась на обсуждение массовых беспорядков в Москве и Париже.

И, в общем-то, в какой-то момент этим людям удалось убедить ее – никаких оснований для беспокойства нет.

У активно практикующих психотерапевтов случается так называемое профессиональное «выгорание». Проблемы клиентов, которыми наполнен каждый их рабочий день, постепенно формируют у врачей этого профиля мнение о том, что весь мир целиком состоит из всяческих кошмаров и ужасов. Маленькая неприятность воспринимается ими как вселенская катастрофа. А иногда… иногда ты проваливаешься в глубокую пропасть парализующего волю отчаяния и страха и вовсе без всяких на то оснований. Может, именно это с ней и произошло? Может, и правда все дело в неправильном переводе слов тех парней или в чьей-то шутке?

Но период блаженного спокойствия длился недолго. Стоило только ей явиться в ресторан на ужин, чтобы понять – весь обслуживающий персонал, от охранников до официантов, находится в сговоре.

Ничего ей не показалось!

Никаких сомнений нет!

В воздухе было ощутимо разлито некое беспокойство, напряженное ожидание. Даже запах этого места стал каким-то особенным – тяжелым, удушливым, густым… звериным.

И дело было не только в общей эмоциональной атмосфере. Стоит только посмотреть профессиональным взглядом на всех этих арабов! Их гнусные планы – в прямом смысле этого слова – были написаны у них на лицах.

Многозначительные взгляды, напряженные улыбки, нервные, порывистые жесты…

И очень странно, что никто не обращает на это никакого внимания! Сигналы настолько явные, что, кажется, даже не нужно быть профессиональным психотерапевтом, чтобы увидеть это!

Как подозрительно тот парень, подающий за барной стойкой напитки, отводит взгляд! Он протягивает ей бокал, и у него напряжены даже уши, а на лбу блестят бисеринки пота – при том, что кондиционер в зале работает на полную мощность!

Они явно что-то затевают. Все они!..

Что-то произойдет… в самое ближайшее время.

Категорически нельзя прикасаться ни к еде, ни к напиткам – их подают с такими фальшиво‑заботливыми лицами, что лучше незаметно отставить в сторону бокал или тарелку.

И еще. Надо попытаться спрятаться в укромном местечке, благо таковых на территории острова более чем достаточно.

Но сначала надо позвонить и сообщить о возникших у нее проблемах.

Позвонить… Вот только кому?..

Эмилия задумчиво полистала телефонную книжку.

Беспокоить родителей глупо.

Подружки, конечно, готовы посочувствовать ей всей душой, но смогут ли они быстро связаться с полицией? Вряд ли.

А вот…

– Отлично! – И ее палец нажал на кнопку вызова. – Позвоню тому месье из туристического агентства, продавшему мне этот тур. Он говорил, что при возникновении проблем его можно побеспокоить в любое время дня и ночи.

Она замолчала и недоумевающе уставилась на экран телефона.

Странно, но связи не было. И это при том, что, сидя именно на этой скамейке, она сегодня утром отправила эсэмэску в Париж, и мама прислала ей ответную!

С нехорошими предчувствиями на душе Эмилия зашагала вперед по дорожке.

Черточки в верхнем левом углу экрана телефона, свидетельствующие о наличии связи, так и не появились.

Зато в кустах неподалеку послышалась какая-то возня, прозвучали чьи-то ругательства по-немецки.

Обмирая от ужаса, Эмилия вытянула шею. И увидела, как двое мужчин избивают лежащего на земле Ганса. Его объемный живот от их резких ударов дрожал, словно желе…

Быстро уйти отсюда, скрыться!

Срочно!

Но чьи-то руки вдруг грубо схватили ее за плечи…

Глава 4

Цирта, 202 год до н. э.

Столица массасилов Цирта располагалась на горном плато. Однако в темноте очертания города, который правитель Сифакс[17] всеми силами старался сделать похожим на Карфаген, почти не видны. Это днем можно удивиться столь дикому сочетанию – традиционным нумидийским мапалиям и мощеным улицам, о камни которых местные жители, привыкшие всю жизнь ходить босиком, сбивают теперь ноги. Но теперь ночь опустилась на горы, и Цирта, окутанная мраком, безмятежно спит. Неподалеку от города разбит лагерь пунов, там горит костер, рядом с ним дремлет часовой. Яркое пламя огня бросает отблески на крыши шатров и влажные конские спины.

Совсем немного времени пройдет, и смерть настигнет их всех: воинов и трусов, храбрецов и предателей, женщин, детей, стариков…

Еще чуть-чуть – и Масинисса будет отомщен.

Только вот…

Масинисса вглядывается во тьму, туда, где беззаботно спят его враги, и с удивлением понимает, что не ощущает никакой радости. А испытывает, как ни странно, жалость.

Ему жаль самого себя – молодого, наивного, еще не утратившего способности верить людям…

…В государстве пунов все устроено очень странно, не так, как принято в нумидийских землях. Люди носят не короткие одежды из шкур, а какие-то белые длинные рубашки, и поверх их еще и набрасывают дурацкие пурпурные накидки. На их ногах – смех-то какой! – ремешками закреплены нелепые обмотки из светло-коричневой кожи. Женщины не украшают себя страусиными перьями, а носят на руках и ногах какие-то некрасивые тонкие светло-желтые полоски, даже не разукрашенные яркой росписью. Головы мужчины тут не бреют, позволяют своим волосам отрастать до весьма изрядной длины. А как удобно это принято у нумидийцев – обрить острым мечом весь череп, оставив только пучок волос на макушке.

В Карфагене есть такое специальное место – оно называется «базар», и там чего только не увидишь! И еда есть, самая разная, и горшки, и оружие, и одежда… Прекрасных певчих птиц здешние торговцы держат в клетках! А если попробовать отпустить их на волю – крик поднимается, и ужасный! Требуют за птиц денег и даже иногда бьют! Здесь одни люди часто избивают других… Проходишь мимо чьего-то дома и видишь: хозяин дубасит слугу. Главное – не выхватывать меч, не бросаться на защиту. Скрутят, изобьют, да еще и виноватым представят! Оказывается, тут так принято: хозяева могут бить рабов. Только одно хорошо в Карфагене – корабли: дивные, огромные, похожие на божественных существ из древних нумидийских сказаний. Они заходили в гавань, величественные и неторопливые. И сразу со всех сторон к кораблям стекались потоки людей, желавших купить масло, терпкое фалернское вино, пряности, ткани и прочую всячину, которую сюда доставляли гаулы.

«Вообще-то отец у меня, конечно, хороший. Сильный воин, весь народ его уважает, – рассуждал Масинисса, пытаясь привыкнуть к своей новой жизни. – Только все-таки зря он меня сюда отправил! Послал в Карфаген, дал с собой коня, слугу и велел учить языки – пунийский и эллинский. А зачем мне эти языки? Карфагеняне – такие надутые, спесивые, неискренние! Не хочу я с ними ни о чем разговаривать! Однако отец сказал: пуны – наши союзники, только в дружбе с карфагенянами нумидийцы могут сохранить свои земли, на которые давно положил глаз наш сосед, царь Сифакс».

Впрочем, когда ему совсем стало невмоготу от долгих занятий и карфагенской сутолоки, когда уже казалось, больше терпеть такую жизнь никаких сил у него нет, – все вдруг изменилось.

Софониба, яркая звезда, озарила его жизнь своей ясной красотой. И сразу стало понятно, для чего ему жить, к чему стремиться. И показалось даже, что до знакомства с ней настоящей жизни у него и вовсе не было…

Обряда помолвки у нумидийцев не существовало. Если мужчине приглянулась какая-то девушка, он просто увозит ее на быстром горячем коне в свою мапалию, а ее отцу посылает выкуп.

Поэтому вначале предложение отца Софонибы, Ганнона, конечно же, вызвало у юноши недоверие.

А что, если Ганнон не хочет отдавать прекрасную Софонибу замуж за Масиниссу?

Вдруг он просто ищет предлог, чтобы не отказать ему прямо?

Карфагеняне не такие, как нумидийцы. Они никогда ни о чем не говорят напрямую, все время хитрят, обманывают…

Но позже это беспокойство прошло. И даже появились мысли о том, какой это все-таки прекрасный обычай – помолвка!

Ведь жениху разрешается совершенно свободно приходить в дом своей невесты, разговаривать с ней. Иногда, улучив момент, когда поблизости никого нет, можно даже взять Софонибу за руку.

Какое это счастье – смотреть в бездонные карие глаза, любоваться нежным румянцем, чувствовать аромат розового масла, которым умащены пшеничные локоны девушки! Софониба часто появляется в золотом венце, отделанном сияющими камнями, и он великолепно оттеняет красоту девушки.

Вот любимая сидит рядом с ним в беседке, увитой виноградом, – она такая прекрасная, близкая, желанная… Мысли его путаются…

Однако молчать все-таки нельзя. Жизнь в нумидийских землях сильно отличается от карфагенской, и надо рассказать об этом Софонибе.

– Я сделаю для тебя самую лучшую мапалию. Выстелю пол и стены шкурами, чтобы в нашем доме всегда было тепло. Я – хороший охотник, у нас всегда будет довольно мяса и птицы, – объясняет Масинисса, ощущая острую, непривычную неловкость. С одной стороны, он любит родную землю до безумия. С другой стороны – он так же сильно любит и Софонибу. Смогут ли они привыкнуть и принять друг друга – любимая земля и любимая жена?.. – Я буду очень стараться, чтобы ты была счастлива со мной! Но вместе с тем ты должна знать: у нашего народа совсем другие обычаи и правила. У нас нет городов, таких, как Карфаген. Мой отец – царь, но он живет в мапалии, точно такой же, как и у его воинов; правда, отцовская мапалия обтянута белыми шкурами. И корона у Гайи не из золота, которое почитают ваши люди, а из перьев, которые ценятся у нас.

Мечтательная улыбка появляется на лице Софонибы:

– Не беспокойся, любимый! Я так рада, что отец разрешил мне выйти за тебя замуж! Все твои тревоги видятся мне напрасными.

Тогда ему казалось: Софониба говорит правду, ей можно верить. Она выглядела такой счастливой, что Масиниссе хотелось лишь одного – скорее прославиться воинскими подвигами и взять девушку в жены.

Служба в войске Ганнибала – испытание не из простых.

Конечно, он – великий полководец. У всех это вызывает уважение и почитание: ведь Ганнибал первым бросается в бой, не обращая внимания на раны, ест ту же еду, которую едят солдаты, спит на голой стылой земле.

Но, безжалостный к себе, он так же яростно безжалостен и к другим.

Невозможно без душевной боли вспоминать о переходе войск Ганнибала через Альпы!

Полководец все рассчитал правильно: римляне даже не предполагали, что войско пунийцев появится со стороны гор. Это вызвало в римском лагере ужасную панику. Однако римляне очень быстро собрались, заняли оборону, а вскоре отважились и напали сами. Особого результата в конечном итоге переброска армии через горы не дала. Но сколько людей погибло там, в ледяных скалах, среди колючего снега, под холодными бичами злого ветра… Наверное, всем, выжившим в том походе, долго еще будут сниться узкие обледенелые тропинки, по которым им приходилось карабкаться, держась за лошадиные хвосты. С истошным ревом в пропасть падали боевые слоны. Местные варвары, прекрасно ориентировавшиеся в горах, сбрасывали на головы солдат каменные глыбы…

Не дело воина – жаловаться на подобные испытания. Но не замечать всей бессмысленности слишком больших усилий невозможно. Воины Ганнибала страдали… даже их враги, римляне, никогда бы не выдумали столь изощренных издевательств над противником.

Но все же во время всех этих тягот всегда горел свет. Как яркая звезда светит на ночном небе, так и мысли о Софонибе озаряли его чело и придавали юноше сил. Любовь помогала ему, когда из-за неимоверной усталости невозможно было не то что воевать – просто дышать…

А к тому времени, когда слава Масиниссы, как отличного воина, прогремела среди ратников, выяснилось: не нужны ни Ганнону, ни Софонибе его доблестные подвиги!

Софониба отдана другому!

Она выходит замуж за Сифакса – заклятого врага, старого морщинистого царька…

– Приготовления к свадьбе идут полным ходом, – докладывал Ганнибалу Магон, брат полководца, прибывший из Карфагена. – Очень своевременно, конечно, Ганнон устроил этот брак! Наши люди мне рассказывали – в Цирту как раз приезжали римляне. Они собирались склонить Сифакса на свою сторону. Всем нужна нумидийская конница, всадники этого племени – самые лучшие, отчаянные воины, и римляне это понимают так же хорошо, как и мы… И вот, узнав об этом, Ганнон взял с собою дочь и помчался в Нумидию. Конечно, у Сифакса сразу слюнки потекли, когда он увидел красивую молоденькую девушку…

У Масиниссы, присутствовавшем при этом разговоре (Ганнибал как раз вызвал его, чтобы спланировать завтрашнее нападение на римлян, и тут из Карфагена и прибыл Магон), потемнело в глазах.

Оба карфагенянина прекрасно знают о том, что он помолвлен с Софонибой. И они даже не сочувствуют ему из-за того, что все так сложилось! Ведут себя как ни в чем не бывало!

Нет, Масинисса не хватается за меч…

Ему даже удается уловить, что именно говорит Ганнибал о завтрашнем наступлении и в чем будет состоять задача нумидийской конницы.

Но, едва лишь спускается ночь, одним воином в лагере пунийцев становится меньше. Кто завтра будет командовать всадниками, Масиниссе все равно! Он уходит прочь от людей, не умеющих держать слово, от тех, кто предает друзей и не останавливается ни перед чем.

Только бы римляне благосклонно отнеслись к перебежчику, только бы дозволили ему воевать на своей стороне!

Тогда у Карфагена не останется никаких шансов на победу. И они еще заплатят за то, что сделали!

…План нападения на город Сифакса и на лагерь пунийцев разработан идеально. Такой план мог придумать только нумидиец, прекрасно знающий о боевых особенностях как нумидийцев, так и карфагенян.

Утром в лагерь Сифакса тайно прибыл римский консул – Сципион.

Сифакс – тот еще хитрец! Женившись на Софонибе, царь поддерживает карфагенян. Но вместе с тем он понимает: половина Нумидии – еще не вся Нумидия, да и Карфаген не столько союзник, сколько господин.

Это обстоятельство можно весьма выгодно использовать…

Надо пообещать Сифаксу всю Нумидию и полную свободу: отныне никакой дани Рим не получит.

О, Сифакс загорится этой идеей, начнет торговаться, ослабит бдительность. Вряд ли он будет проверять часовых, охрану, укрепления, вряд ли отдаст приказ усилить оборону – ведь римляне прибыли, чтобы начать переговоры. Напасть на лагерь Сифакса будет проще простого! Но предварительно надо бросить хотя бы в одну мапалию горящий факел. Обтянутые шкурами хижины сделаны из веток. Сложно добывать прочный хворост в крутых скалистых горах. Но речь идет не о добыче, а об огне! Горят-то ветки превосходно… И об этом карфагеняне догадываются. Их лагерь разбит поблизости. Они бросятся в Цирту – помогать тушить пожар. Побегут, неся в руках кувшины с водой, – не мечи.

Скоро все будет кончено!

Только радости никакой от этой мести он не чувствует…

Перегорело все в его душе, умерло.

Софониба и Сифакс вот-вот сгорят в огне, но уже не важны их смерти, не важно, что ему удалось их перехитрить, что он победит…

Только себя ему жаль, глупого, наивного, влюбленного, порывистого. Прежнего себя…

Вот наконец-то! Началось…

Пылают хижины. Огонь охватывает мапалии мгновенно. Кажется, еще совсем недавно занялась только одна хижина… Но вот уже весь город превращается в огромный, разгорающийся на ветру костер.

Карфагеняне бросаются на помощь: сосуды полны воды, оружия в их руках нет!

Очень важно выстоять, не напасть сразу. Пусть карфагеняне думают, что это – обычный пожар. Пусть бросятся на помощь, оставят свой лагерь и оружие без присмотра. Нужно выждать, пока карфагеняне увлеченно гасят пожар. И потом…

Получилось! Отлично сработало римское войско!

Отсюда, с гор, все прекрасно видно: римляне быстро окружают ничего не подозревающих пунов, их кольцо сжимается.

– Довольно наблюдать! – прошептал Масинисса, похлопывая своего коня по теплой, вздрагивающей шее. – Мое место там, где идет битва, и…

Он хотел было пришпорить скакуна, но вдруг обессиленно замер в седле.

Кусты раздвинулись, и на площадке, откуда открывался вид на пылавшую Цирту, вдруг появилась Софониба.

В горле у Масиниссы застрял горячий тугой комок. Даже вскрикнуть от изумления он не сумел.

Бывшая невеста ничуть не изменилась.

Все та же светлая туника, очерчивающая ее тоненькую фигурку с красивой упругой грудью. Все тот же золотой венец с сапфирами и изумрудами в волосах. Те же бездонные карие глаза, манящие губы…

Она вдруг бросилась перед ним на колени:

– Любимый мой, я вся в твоей власти! Ты можешь убить меня, и только об этой сладкой смерти я мечтаю! Но сначала послушай… С того дня, когда ты ушел с войском Ганнибала в поход, я думала только о тебе! Я думала о тебе и утром, и днем, и вечером, и ночью… Представляла себе нашу будущую жизнь. Помнишь, мы мечтали об этом – как ты уходишь на охоту, а я жду тебя, и в нашей мапалии зазвенят детские голосочки… А потом отец принес мне печальную весть, что ты погиб. Я все глаза выплакала, я чуть не умерла! Идти замуж за Сифакса или за кого-то другого – мне было уже все равно! Вся жизнь моя была в тебе… А раз тебя больше нет, то и я как будто не живу… Обман отца открылся неожиданно. Слуги донесли мне: в Карфагене все обсуждают, что ты покинул отряды Ганнибала и ушел к римлянам. Народ говорил, что ты – предатель. А мне было все равно! Я просто обрадовалась тому, что ты жив… Я радуюсь и теперь… Моя любовь привела меня к тебе! Я нашла тебя ночью на этой горе… Когда Цирта загорелась, словно бы какая-то сила вытолкнула меня из мапалии и направила прямо сюда – к тебе… Можешь убить меня! Но сначала поцелуй меня, любимый…

Масинисса спрыгнул с коня и бросился к Софонибе.

Обнять ее, вдохнуть, оказывается, не забытый им запах розового масла, которым она умащает волосы…

Поцеловать ее, прижаться, вобрать в себя ее всю – целиком и полностью… поглотить ее своим телом… так рассохшаяся от жгучего солнца земля пустыни жадно поглощает влагу…

– Я хочу, чтобы ты стала моей женой, – шептал Масинисса, покрывая поцелуями заплаканное личико.

Ее сладкие губы.

Прерывистое дыхание.

Какая она горячая и нежная!

На них обрушивается поток ослепительных звезд… И как хорошо потом просто лежать обнявшись, разглядывая другие звезды – те, что горят в высоком темном небе…

– Мы поселимся с тобой в Цирте, – говорит Масинисса, поправляя венец на волосах любимой. – Мы объединим Нумидию в единое государство! Я многое хотел бы перенять у Карфагена. Вы растите хлеб, и фрукты, и овощи. А нумидийцы только охотятся, а муку покупают. Я дам своим людям хлеб!

– Ты кого больше любишь – меня или свою Нумидию? – ревниво интересуется Софониба, крепко прижимаясь к Масиниссе.

– Не знаю… Разве это можно сравнивать? Ты – женщина, а земля – это земля. Я хочу, чтобы ты была счастлива. И чтобы люди Нумидии были счастливы.

– В Нумидии людей много. А я – одна. Получается, что страну ты любишь больше?

Он засмеялся. И вместо ответа закрыл ее ротик поцелуем.

Если бы только знать, чем обернутся эти его слова…

Если бы только предугадать, какие страшные выводы сделает его любимая…

…Шел вполне обычный разговор со Сципионом.

Римский консул прибыл в Цирту через несколько дней после сражения. Трупы врагов убрали, кровь с мостовых смыли, повсюду кипело строительство: город восстанавливали, избавляли его от следов пережитого, как змея избавляется от старой кожи.

Сципион прошел в мапалию Масиниссы, поклонился и бросил на Софонибу неприязненный взгляд.

– Нам надо поговорить. Наедине!

Втянув голову в плечи, девушка быстро удалилась, а Сципион принялся расхаживать взад-вперед, гневно размахивая руками.

– Что ты надумал, Масинисса? Ты решил жениться на карфагенянке?! На дочери своих врагов?! Неужели в твоем племени или в самом Риме мало красивых девушек? Я прибыл, чтобы предупредить тебя: если ты хочешь быть с Софонибой – никогда не получишь корону с перьями! Подумай, определись, что тебе дороже – женщина, которая тебя уже однажды предала, или земля, которую ты любишь больше жизни?

У Масиниссы невольно вырвалось:

– Больше жизни я люблю только Софонибу. Без нее ничего мне не нужно – ни корона, ни родная земля!

Может, дочь Ганнона подслушивала разговор, однако не расслышала, что именно сказал ее любимый?

А может, она решила, что царская власть важнее любви?

Получить ответы на эти вопросы Масиниссе было не суждено никогда…

Проводив консула, он отправился на поиски Софонибы. И нашел ее за шатром.

Девушка лежала на земле, освещенная ярким солнцем. Золотой венец, сиявший на светлых волосах, бросал на ее спокойное лицо яркие отблески. В этих разноцветных бликах ему не сразу удалось различить лежавший на земле металлический перстень. Такие перстни носили знатные пунийцы. Камень был повернут в оправе, углубление для яда оказалось пустым.

Софониба решила: она не будет препятствием на пути любимого к власти. Ушла – очень далеко и навсегда…

* * *

– Лика… Лика, приди в себя! Все уже закончилось! Все в порядке. Лика…

Голос…

Голос Андрея… ощущение присутствия рядом любимого мужчины.

Какие знакомые прикосновения – теплая ладонь легла на ее висок.

А вот света нет.

Глаза ее открыты, можно хлопать ими, смотреть, но…

Чернильная темнота заполняет пространство.

А еще у нее очень сильно кружится голова…

– Андрей, почему так темно? – простонала Вронская, и из черной пустоты до нее донесся чмокающий звук. – Ох, что ж ты меня в лоб целуешь, как покойницу!.. Вроде бы я жива еще и…

Вспыхнувший огонек зажигалки осветил лицо Андрея, какие-то странные трубы-балки, а еще какого-то высокого худощавого парня и девушку.

Похоже, они русские, у парня – типичная славянская внешность: светлые волосы, голубые глаза. Девушка, брюнетка или шатенка, молодая, худенькая, лежит на полу, и даже небольшого огонька хватает, чтобы понять: рядом с ее плечом – лужа крови. Парень держит зажигалку.

Ах да… недавние события потихоньку «проявляются» в памяти…

Рука, огонек, внезапный удар по голове…

Как жутко захрустел ее череп!

«Надо убедиться… – и Вронская осторожно потрогала пальцами затылок, – что все в порядке… Ну, по крайней мере, кости целы… А ведь какой был треск! Голова кружится, но думать я вполне в состоянии. Уже неплохо…»

– Лика, прости меня! Я растерялся, не смог вовремя сориентироваться… Их было пятеро! Наверное, они что-то заподозрили… еще в ресторане и стали следить за нами. Я разделался бы с этими уродами в два счета! Но все произошло так быстро… А потом к твоему горлу приставили нож… Они потребовали ключ от номера, деньги и сотовый. Я все им отдал. Они отобрали и твой мобильник, сняли с тебя кольца, сережки, даже крестик! Потом сказали, чтобы я спустился в этот подвал, и тогда они с тобой ничего не сделают. Я занимался боксом, поверь: я умею бить морды! Но все эти навыки бессмысленны, когда видишь у горла любимой девушки нож! Этот ублюдок был готов тебя прирезать! Не уверен, что сумел бы выбить у него нож раньше, чем он пустил бы его в ход. А если бы я решил сначала раскидать его дружков – вдруг он прирезал бы тебя?.. Дверь закрыта на засов с той стороны. Сергей выдавил оконное стекло. Окошко узкое, выбраться через него невозможно. Только и остается – кричать во все горло. Сережины крики мы и слышали… Ребята тут уже давно кукуют. Девушка ранена. Здешние аборигены – полные отморозки. Ничего человеческого!

– Преступники существуют среди представителей любых национальностей. – Лика, придерживаясь за руку Андрея, медленно села. – На родине с нами тоже запросто могло бы случиться что-нибудь подобное. Да любой наркоман в Москве за сто рублей человека прирезать готов!

Окружающие предметы завертелись, как в хороводе, но ненадолго.

– Вроде бы меня не тошнит, – констатировала она, прислушиваясь к своим ощущениям. – Да что ж это за день такой: все время я падаю и по голове получаю! Елки-палки, и платье любимое порвала!

– Прости, не смог я тебя защитить… Никогда себе этого не прощу! – воскликнул Андрей.

Вронская лишь вздохнула:

– Жаль, что я курить бросила. Помогло бы расслабиться…

– Не бойся. Мы обязательно выберемся отсюда. Я обещаю тебе!

– Мне жаль, что нет сигаретного пепла. Засмолила бы я сигаретку, а весь пепел тебе, любимому, высыпала бы на голову, и ты бурчал бы: «Я не смог, я не сумел…»

– Я вижу, с тобой точно все в порядке! Отлично, – заметил Андрей, – синтез яда в твоем организме не нарушен. Продолжай брызгаться: это очень конструктивно действует.

Огонек зажигалки давно погас, но Лика, несмотря на темноту, не сомневалась: Андрей ехидно улыбается.

Пусть уж лучше он ехидничает, чем исходит этим «плачем Ярославны».

Особенно жаль из всех пропавших вещей крестик…

Но ничего не поделаешь, так уж сложились обстоятельства. Главное – что голова у нее цела. Другим наверняка повезло намного меньше…

– А вы откуда приехали? Давно здесь? – Вронская осторожно поднялась и маленькими, медленными шажками приблизилась к светловолосому парню. – Девушка что, без сознания?

– Катя спит. Она устала, ослабела: кровь из ее руки так и хлестала! Спасибо Андрею – он наложил новую повязку, перетянул рану ремнем от джинсов. Я и сам пытался ее перевязать, футболку разорвал. Но повязка держалась слабо… Мне от вида одной капельки крови всегда плохо становится, не могу смотреть даже, как анализы берут… А тут – моя любимая Катя, а у нее ручьями кровь из раны хлещет… Этот козел Ахмет хотел меня ножом испугать! А может, и прирезать вздумал – с такого станется! Катя бросилась на его нож, в прямом смысле слова меня собой закрыла, глупышка… Мы уже три месяца здесь. Не туристы – работаем, клубные танцы преподаем. И отчего нам в Питере не сиделось?! Деньги-то чисто символические нам предложили. Но все-таки тепло, море, все дела… Захотели сменить обстановку – вот и доменялись! Всех этих ребят, кто в отеле работает, мы, естественно, знаем. У нас с ними никогда не было никаких конфликтов. И вот ни с того ни с сего сегодня после обеда они ввалились в наш номер, избили нас, ограбили… Я кричал, на помощь звал! У меня оказалось в руках парео американки Дженни, она его в танцевальном классе забыла. Я промокнул им кровь и выбросил в окно, думал, может, кто-нибудь его найдет и сообразит, что на острове творится что-то не то. Ничего не помогло… Главное, чтобы Катя выжила!

– Мы слышали крики, но ничего не поняли, слишком уж неожиданно все произошло… А куда девушку пырнули?

– В плечо.

– Такие раны, наверное, не самые опасные. Но перевязку надо было сделать быстрее, – пробормотала Вронская, подумав о луже Катиной крови. – А еще, помнится, при порезе существует риск сепсиса… Большие познания умножают печали. Впрочем, ладно! Так: проблемы решаем по мере поступления, а все переживания и тревоги – непозволительная роскошь. Андрей, надо срочно выбираться отсюда! И из этого подвала, и с этого острова. У меня же дочь совсем маленькая – не хватало еще ее сиротой оставить! И потом, у нас ведь были далекоидущие планы насчет… дальнейшего размножения. Ты помнишь?

Она бодрилась, старалась говорить уверенно и даже шутить, а в душе у нее все звенело от страха.

Господи боже, это ж надо было так влипнуть!

Чужая страна, грабители… Значит, никакой управы они не найдут на этих преступников – в Тунисе массовые беспорядки.

Конечно, большое спасибо этим сволочам за то, что они хотя бы никого не убили.

Но все равно ничего не понятно: как отсюда выбираться, как вернуться домой…

– До берега очень далеко, на катере – часов пять плыть. На Бо такие катера, что-то вроде водных маршруток, ходили. И еще самолеты летают раз в неделю, – сообщил в унисон Ликиным мыслям Сергей, едва различимый в подвальной темноте. – Народ, а давайте все вместе, хором покричим? Вы же мои крики услышали, а теперь нас стало больше…

Андрей мрачно пробормотал:

– Ага, типа «Елочка, гори!». Услышит тебя только этот крендель арабский и двинет по башке, чтобы не орал. Хотя, может, попытаемся как-нибудь этих уродов урыть, когда они дверь откроют? Главное, чтобы девчонки не пострадали и…

Он зевнул, покрутил головой, потер глаза.

– Ничего не понимаю. Так в сон тянет. И во рту какая-то то ли горечь, то ли сухость. Пить хочется!

Лика похолодела.

Жажда! Очень сильная жажда сразу дала о себе знать, резко и мучительно.

Видимо, первая реакция на стресс – желание убедиться, что с тобой все в порядке. Какие-то особые нюансы состояния здоровья проясняются позже…

– Я тоже пить хочу. – Она опустилась на пол рядом с Андреем, положила голову ему на плечо. – Очень сильно! Знаешь, мне кажется, эти преступники все спланировали уже давно. Похоже, во время ужина они нам подсыпали какую-то отраву. Нужна вода… промыть желудок. А где ее взять?..

– Это не яд, иначе нас, наверное, тошнило бы. Я себя нормально чувствую, только спать очень хочется.

– Может, снотворное?

– Или наркотик? Не знаю, что там нам подлили, но спать и правда хочется… Я читал, что наркоты в этих местах немерено. А может, врача в заговор втянули, и он щедро поделился с этими типами снотворным.

Андрей опять зевнул, и Лика едва не разрыдалась.

Господи, как же они… «попали»!

А ведь француженка Эмилия предупреждала ее об опасности. Ну почему она, Лика, не восприняла ее слова всерьез?!

Через минуту ее раздражение и досада угасли…

Все… все… ничего больше не имеет значения: веки тяжелеют, дыхание ее замедляется…

Андрей начинает похрапывать.

– Я не сплю, – откликается он сонным голосом, когда Лика похлопывает его по щеке.

– Я тоже… не сплю… Сергей, говори с нами! Пожалуйста, говори хоть что-нибудь, – бормочет Лика. – Знаешь, как страшно засыпать?.. А вдруг я умру во сне?.. Не буду спать… не буду!..

Но когда Андрей пытается что-то ей сказать, успокоить ее, она уже ничего не слышит…

* * *

– Кристин, просыпайся!

Чей-то голос… английский язык.

Сон тает. Зрение фокусируется. Она видит чьи-то карие глаза, длиннющие ресницы, молодую смуглую кожу щек…

Ах да, Тунис… Салах…

– Теперь не время спать, Кристин. Ты в опасности!

Кристина смотрит в красивое встревоженное лицо Салаха и чувствует: в душу ее возвращается недавняя горькая досада.

Все-таки вся наша жизнь устроена как-то несправедливо!

Это же дикость, когда молодой привлекательный, далеко не глупый мужчина не может обеспечить себе самое необходимое: еду, одежду…

Он был вынужден стать курортным жиголо. Он влачит жалкое, полуголодное существование. И он совершенно не пытается вызвать жалость к себе, нет… нет…

Вообще такой взгляд, каким смотрит на нее Блэк Черри, было бы сложно описать в болтовне с подругами. Они бы не поняли. Никто, кто ни разу в жизни не голодал, не понял бы ничего.

Этот взгляд, от которого мурашки идут по коже, надо просто видеть… Один-единственный взгляд мгновенно прокручивает, как кино, чужую жизнь – целиком, всю. У Салаха в этом фильме исключительно трагическая роль…

– Кристин, собирайся, нам надо срочно идти! Времени нет!

Она кивнула:

– Конечно, скоро ужин. Пойдем скорее в ресторан. Ты очень худой, Блэк Черри!

– Нет, никакого ресторана! Я разве плохо говорю по-английски? Здесь оставаться опасно, понимаешь?

– Торговцы, у которых ты свистнул дорогую безделушку, решили с тобой разобраться?

– Нет. Украшение тут ни при чем. Просто…

Кристина слушала быстрые, путаные объяснения Салаха и чувствовала, как от ужаса у нее на макушке шевелятся волосы.

Вот уж правду говорят: никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь.

Классик был не прав насчет «неизвестных»: иногда разговаривать с ними – очень даже полезно! А брать их с собой на отдых – еще полезнее.

Кто бы мог подумать, что чистейшей воды авантюра поможет ей избежать серьезных неприятностей?! Незнакомый мальчишка, от которого можно было бы ожидать любых пакостей, ведет себя как настоящий рыцарь!

– Нам надо поскорее спрятаться в надежном месте, – быстро говорил Салах, размахивая руками. Его голос дрожал от волнения. – Я уже был на этом острове, я помогу тебе укрыться! Они нас не найдут. Они собираются ограбить туристов, а потом покинуть остров. Ноутбуки, телефоны, одежда – все это позволит им получить кучу денег, и они попробуют снять деньги с банковских карт. Нам надо затаиться и дождаться, пока они уедут. А уж потом подумать, как выбираться отсюда. У отеля имеются катера и лодки, я умею их водить. Что-нибудь придумаем, не переживай!

– Подожди. – Кристин встала с постели, подошла к большому черному чемодану. Она так и не удосужилась достать все вещи. Надо поискать там туфли на плоской подошве… – То есть ты предлагаешь нам спрятаться, не предупредив других туристов?! Пусть остальных людей ограбят? А мы переждем в укрытии, пока ситуация разрулится?

– Кристин, я беспокоюсь о тебе! Я немного знаком с этими парнями, они мне доверились, как своему. Они предложили мне участвовать в ограблении, я и сделал вид, что согласился. Они велели мне напоить тебя в ресторане вином, туда что-то добавят… наркотик… снотворное… я не знаю… Все начнется в девять вечера. Но я же не могу спасти всех! Их слишком много! И потом, я должен побеспокоиться о сохранности драгоценности. Она – мой шанс на другую жизнь. Поторопись, собирайся скорее!

– Хорошо, – кивнула Кристина, доставая из чемодана удобные туфли. – Ты все придумал правильно. Я согласна: нам лучше убраться отсюда поскорее.

Она заметалась по номеру, бросая в портфель с ноутбуком какие-то мелочи: портмоне, губную помаду, расческу.

Ситуация (профессиональный рефлекс – мастерство не пропьешь!) уже была проанализирована ею целиком и полностью.

Спорить с Салахом сейчас бессмысленно. Он так дрожит над своей дорогой цацкой! Ему проще будет убрать преграду… в виде нее, нежели рискнуть, и он готов на все.

Они все готовы с легкостью пойти на преступление! У тех, кто вечно голоден, – своя логика.

Но ведь сытые ни в чем не виноваты…

«Господи, как мне жалко людей! – думала Кристина, окидывая прощальным взглядом комнату. – Вроде бы все самое важное я уже упаковала… Я видела на обеде американку, кажется, она беременна… А какая симпатичная пара русских летела вместе со мной рейсом внутренних авиалиний – они смотрели друг на друга такими влюбленными глазами… Эти-то конкретные люди уж никак не повинны в том, что людям, подобным Салаху, в этой стране нечего есть. Но они все равно пострадают… Это просто ужас: приехать в отпуск и стать жертвой преступников! Салах говорит: никого не убьют, только ограбят. Но откуда он знает?! Если мужики начнут сопротивляться – им что, не дадут по голове? Дадут, вышибут мозги без малейших колебаний! Я ошибалась, сочувствуя Салаху. Да, у него тяжелая жизнь. Он вынужден жить в скотских условиях. Но бытие определяет сознание. И скотское бытие все-таки не оставляет в человеке ничего человеческого! Не зря эти ублюдки обратились к Салаху, предложили ему стать их сообщником. У них даже мысли не возникло, что он заявит в полицию или по крайней мере расскажет все мне. Их объединяет ненависть к тем, у кого в кармане есть хотя бы пара сотен долларов. Нет, это бесполезно, мы никогда не найдем общего языка. У каждого – своя правда. Туристы приезжают в такие страны, чтобы отдохнуть, они тратят в отпуске кучу денег. А аборигены этого не ценят, они нас ненавидят… Нет, это тот случай, когда у каждого своя логика… Я сделаю вид, что пошла на условия Салаха. Но он еще заплатит за все эти фокусы! Посмотрим, что он запоет, когда я украду его золотую цацку… Да, как быстро все меняется в калейдоскопе жизни. Еще несколько часов назад… да что там часов, минут… я была уверена в том, что Блэк Черри – несчастная жертва судьбы. Теперь я ненавижу и его, и таких людей, как он!»

Выход из домика был обставлен в лучших традициях жанра боевика.

Салах (не расставаясь, естественно, со своей сумкой) выглянул наружу, осмотрелся по сторонам, потом махнул рукой: проход свободен.

Догнав парня, Кристина собралась было что-то ехидно заметить насчет тайных агентов. Но Салах вдруг зажал ее рот ладонью и толкнул куда-то в тень.

Если бы она не уперлась спиной в ствол пальмы – упала бы…

Вот по дорожке торопится худощавая стройная женщина в обманчиво простеньком черном платье.

Ее шаги стучат в напряженно-тревожном ритме и вдруг обрываются.

Вынырнувший из темноты длинноволосый парень хватает ее за плечи, грубо швыряет на землю.

«Он ее сейчас изнасилует, скотина, а мы будем на это смотреть?! Да я ему сейчас как двину!»

Салах, словно бы прочитав ее мысли, крепче прижимает ладонь к ее губам.

А бандит тем временем пытается снять часы с руки девушки. Браслет не расстегивается, и парень что-то злобно выкрикивает…

У Кристины кружится голова.

Дождавшись, пока дорожка опустеет (бандит куда-то утащил свою жертву), Блэк Черри берет ее ладонь и ведет за собой, как маленькую девочку.

«Увиденное «вживую» насилие кажется не очень значительным по сравнению с каким-нибудь боевиком, – испуганно думает Кристина, стараясь поспевать за своим спутником. – Но, конечно, я не могу даже описать, насколько страшно видеть такое своими собственными глазами! Хочется, как улитке, просто забраться в свою раковину, ничего не видеть, не слышать, не думать ни о чем…»

Она приходит в себя, вырывается из отчаянно-равнодушного полузабытья, внезапно осознав: она находится в каком-то помещении со специфическим запахом резины. Едкая вонь отрезвляет ее.

– Где мы?

– Не бойся, тут безопасно, – заверяет ее Салах, нежно поглаживая Кристину по волосам. – Я помнил про этот домик и рад, что не ошибся. Здесь хранятся ласты, мячи, ворота для водного поло. Отсюда все будет хорошо видно.

– Хорошо будет видно… что?

– Когда парни покинут остров.

– Они собираются уехать?

– Да, они погрузят вещи в лодки и уедут.

– А как же мы?

Салах не отвечает на этот вопрос.

Говорит о подробностях планов преступников: они задумали повредить антенну, обеспечивающую на острове мобильную связь, и Интернет, оставив туристов без какой-либо возможности быстро позвать на помощь.

Салах успокаивает ее, обещает защищать.

От этих обещаний страхи девушки только усиливаются, даже зубы начинают постукивать.

Но анализ ситуации она не прекращает.

Блэк Черри говорил, что он умеет водить катер и лодку и что довезет ее до берега после отъезда бандитов.

Однако неужели ему не понятно: если преступники позаботились об отсутствии сотовой связи и Интернета, то уж никаких лодок они «случайно» тем более не забудут?

Вопрос только в том, оставят ли они свидетелей своих злодеяний в живых…

* * *

Время превратилось в одну сплошную липкую вязкую массу, без начала и конца.

Сколько она уже сидит в этом подвале?

Несколько дней?

Да, пожалуй, так…

Сначала была ночь; потом, когда рассвело, бандиты бросили в подвал четыре пластиковые бутылки с минеральной водой. И был день, а потом – опять ночь, и вода уже заканчивается, хотя все пьют совсем понемногу, буквально по несколько глотков.

«Андрей, мне страшно! Я так устала, – хочется пожаловаться Лике Вронской. – Не могу больше, нервы не выдерживают. Надежды почти уже не осталось. Неужели мы все здесь умрем так глупо?!»

Ей хочется жаловаться и плакать, но она только беззвучно вздыхает.

Что толку в этих стенаниях? Андрей и так места себе не находит, никак не может себе простить, что не дал отпор бандитам. Аргументы о том, что никто из мужчин-туристов не сумел вовремя сориентироваться – только в кино супермены ловко раскидывают вооруженных грабителей, – на него не действуют. Андрей сидит мрачный, хрустит крепко сжатыми кулаками. Он попробовал справиться с арабами, когда они открыли дверь, чтобы втолкнуть в подвал новых пленников и упаковку с питьевой водой, но в руках у бандитов оказались уже не только ножи, но и пистолет…

«Андрей потом злился, говорил: это не настоящий пистолет, а обычная зажигалка. – Лика поднялась с пола и сделала по подвалу пару шагов, пытаясь размять ноющие мышцы. – Но с ним заспорил американец Стивен, закричал: «А если это не зажигалка, а у меня жена беременная!» Да, Дженни не повезло больше всех – переживать такой кошмар, будучи в положении, особенно тяжело… Хотя нас всех счастливчиками никак не назовешь. У немца Ганса от какой-то снотворной отравы, которую нам подмешали в еду и напитки, началась аллергия. Француженка Эмилия вся трясется от страха. Танцовщица Катя – совсем слабенькая, она потеряла много крови. Первый день заточения мы пережили легче. Рассказывали друг другу, как именно угодили в подвал, ломали голову, как выбраться. Теперь у нас не осталось ни сил, ни надежд. Я чувствую, что вот-вот сорвусь, во мне все буквально звенит от еле подавляемой истерики. Теперь я знаю, как сходят с ума! Среди нас нет только той странной темноволосой русской женщины Кристины и ее арабского приятеля. Надеюсь, хотя бы им удалось сбежать…»

– Стивен, прости меня, я часто была не права, – шепчет Дженни, поглаживая живот. – Я понимала, что придираюсь к тебе напрасно, просто не могла остановиться. Извини меня! И ты меня прости, мой нерожденный ребеночек. Ты никогда не увидишь солнца. Я плохая мать, мне так жаль!..

Чужое отчаяние придает Лике Вронской сил.

Она присаживается возле американки на корточки и, бросив негодующий взгляд на ее измотанного супруга (отчего он молчит, жену не утешает?!), тараторит:

– Дженни, все будет о’кей! Ты же американка, а у вас в этом плане все «построено» четко. За тобой скоро пришлют помощь, заодно и нас вытащат. Все произойдет как в кино – легко и быстро. Ты же не станешь возражать, если бравые американские спасатели заодно и нас выручат? Все будет хорошо, нас вытащат отсюда, ты родишь ребеночка. Вот поверь мне, как маме, – с появлением ребенка вся жизнь меняется к лучшему…

Лика вдруг затаила дыхание.

И всей своей кожей почувствовала, что все присутствующие, все без исключения, сделали то же самое.

Только потому, что вдруг услышали звук отодвигаемого засова…

С внешней стороны двери кто-то явно возился с замком.

Андрей, сжимая кулаки, подскочил к двери.

Однако пустить их в ход ему не пришлось.

В дверном проеме показалась та самая русская темноволосая женщина Кристина.

Ее лицо было бледным и измученным. Но она улыбнулась и, чуть посторонившись, указала на проем, давая им понять: проход свободен, можно покинуть эту комнатушку, пропитанную отчаянием, страхом и безнадежностью.

– Мы наконец вас нашли. Какое счастье! – пробормотала Кристина, похоже, она еле держалась на ногах от усталости. – Я вижу, все живы? Уже и не надеялись на удачу…

Кошмар завершился так внезапно?!

Неужели этот ад закончился?!

– Андрей! – Лика бросилась бойфренду на шею. – Все кончилось, мы можем выйти из подвала!

Тем временем за спиной у русской появилась высокая худощавая фигура. Красивый парень с арабской внешностью с опаской поглядывал на присутствующих. И не зря! Буквально через секунду, грубо ругаясь на немецком, к нему бросился Ганс Винкельман.

«На лице Кристины мелькнуло удовлетворение, или мне это показалось? – успела удивиться Лика. – С таким выражением «поддержки» болеют за боксеров, и, похоже, женщина «поставила» в этом поединке на немца. Но почему, если она приехала на отдых вместе с этим красивым мальчиком?!»

Впрочем, в следующую же секунду она бросилась к дерущимся и завизжала:

– Ганс, оставьте его, что вы делаете?! Неужели вы не понимаете, что только благодаря этому человеку мы все смогли освободиться? Он ведь не сбежал, помог мне найти вас!

С подобным успехом, должно быть, она могла бы уговаривать немца станцевать балетную партию: он продолжал трясти парня и ругаться.

Остановила Ганса сумка.

Обычная черная спортивная сумка, которую тунисский парень держал в руках. Почему-то мальчишка совсем не сопротивлялся, лишь прятал за спиной эту сумку.

– Там взрывчатка, сейчас мы все взлетим на воздух, – пробормотала Дженни и заспешила к двери.

Материнский инстинкт погнал ее вперед, она неожиданно легко для своего веса взлетела по ступенькам и нырнула в солнечное море восхитительной свободы.

Машинально проводив убегавшую Дженни взглядом, Лика уставилась на Ганса. Тот вел себя более чем странно: заметив сумку, он резко потащил ее на себя. А потом присел перед ней на корточки и щелкнул молнией.

В подвальном полумраке сразу стало светлее.

Какая невероятная вещь там таилась, в этой сумке!

Ювелирное украшение, место которому, должно быть, в самом лучшем музее мира!

Блеск золота, сияние камней, оригинальная конструкция…

«Я уже видела именно это украшение в руках у русской женщины, – пронеслось у Вронской в голове. – Но любоваться такой вещью вблизи – это что-то невероятное! У меня нет слов! Какие красивые камни, какая тонкая работа…»

– Это мое, отдайте! – выкрикнул тем временем по-английски арабский парень. – Вы не имеете права так поступать! Чем вы тогда отличаетесь от негодяев, укравших ваши вещи?!

– Откуда у тебя это украшение?! Ты понимаешь, что это очень старинная вещь? Она стоит кучу денег, – севшим от волнения голосом отозвался Ганс.

– А вот это, – парень наконец выхватил у него сумку и, взвизгнув молнией, повесил ее на плечо, – уже совершенно не ваше дело! Да, мне повезло, удалось кое-что спрятать от воров. Но вот именно вам я ничего объяснять не буду! Какое вам дело, где я взял это украшение?! Лучше сказали бы спасибо за то, что мы с Кристин вытащили вас отсюда!

Глава 5

Состояние духа после освобождения из подвала у всех было очень странным.

Когда свобода была недоступна, у них то и дело возникало столько различных желаний! Связаться с родными, есть, пить, спать, принять лекарство…

И вот случилось чудо: одной из туристок и ее спутнику удалось спрятаться от бандитов, а потом найти узников и освободить их.

Но люди не торопятся расходиться: у них возникает сильное инстинктивное желание не разбредаться по своим домикам, а вместе прояснить все нюансы ситуации и попытаться понять, как бы побыстрее покинуть остров.

Свобода уже есть. Свободы от страха еще нет…

Все, не сговариваясь, направились не в свои номера-бунгало, а в основной корпус. Убедились, что телефоны на рецепции не работают.

Функционирует ли Интернет, установить тем более не удалось: от компьютера с доступом к Сети, которым могли пользоваться все гости отеля, остались лишь обломки компьютерного столика.

Сотовый телефон преступники не отобрали только у Кристины (по понятной причине – она не попалась им в руки), однако вызвать помощь не удалось: связи на острове больше не было.

Не имелось даже спиртного, чтобы запить обрушившиеся на их головы проблемы. В этом убедился рыжеволосый турист из Германии Ганс. Он сходил к бару и вернулся очень расстроенный: все многочисленные бутылки с виски, коньяком и вином исчезли. Бандиты забрали с собой даже пиво!

От этого гудящего роя беспомощных грустных вопросов (туристы собрались возле стойки рецепции, как будто их там кто-то мог выслушать, и бубнят, бубнят: нет того, нет этого, невозможно покинуть остров, нельзя позвонить близким…) Лику Вронскую избавляет Андрей.

Нежно целует ее в висок и уводит в глубину зала, где стоит пара мягких кресел.

Какое, оказывается, наслаждение – просто опуститься в кресло после двух суток, проведенных на полу в подвале!

– Как ты себя чувствуешь? – заботливо интересуется он, не сводя с Лики внимательного взгляда. – Потерпи, малыш, сейчас мы прикинем, как поступать, что делать, и вернемся в свой номер, примем душ. И может, даже отправимся на море. Мы приехали отдыхать, и никакие уроды нам не помешают! Или спать завалимся, хочешь? Ты такая бледная…

Она улыбается:

– Это мелочи, румянец – дело наживное. Самое главное, что я счастлива! Я, конечно, понимаю, сейчас не время и не место для романтических излияний. Но я все равно скажу… Андрей, мне, елки-палки, было хорошо в этом подвале, потому что ты был рядом со мной! И я чувствовала твою любовь во всем: в том, как ты ворчал, что не смог уберечь меня, как ты ломал дверь, как отдавал мне свою воду. Спасибо тебе огромное!

– Да уж, по темечку тебя конкретно шарахнули, – пробормотал он, шутливо нахмурив брови. – Просто обострение нежности какое-то!

– И не говори – обострение! Причем такое не лечится!

Она продолжала шутить, чувствуя, как ее душа, словно цветок, распускается от счастья.

Пусть Андрей прячет любовь под шутками и сарказмом.

Пусть он не всегда может открыто говорить о своих чувствах.

Критические ситуации все обостряют, позволяют понять сущность человека, увидеть его настоящее лицо.

И как приятно убедиться, что на этого мужчину можно положиться со спокойным сердцем!

Он не всесильный супермен: такие бывают, наверное, разве что только в кино. Но он действительно старается сделать все для того, чтобы его женщина была счастлива, чтобы ей ничто не угрожало, чтобы она чувствовала его защиту и поддержку.

Он сильный, поэтому все проблемы рядом с ним кажутся не такими уж и серьезными.

– Как нам все-таки отсюда выбраться? – Вронская забарабанила пальцами по подлокотнику, потом провела рукой по голове и с досадой поморщилась. Волосы жирные, наверное, слиплись в сосульки – ну да, два дня без душа. – Ну, ладно: на море сходим, искупаемся. А потом – все: в Москву, в Москву! Незабываемый отпуск мы уже получили, пора и честь знать. Как мы отсюда выберемся?

– Связи нет вообще. – Андрей вздохнул, сложил губы в трубочку и шумно выпустил воздух. – Салах и Кристина говорили, что они успели осмотреть причал, где стояли моторные лодки и катера. Одна моторка осталась, но то ли она неисправна, то ли в баке нет топлива. Салах так и не смог ее раскочегарить. Так что в нашем распоряжении лишь пара лодок с веслами и катамараны, но это несерьезно. До берега слишком далеко; сейчас зима, море часто бывает неспокойным, поэтому никакой самодеятельности и никакого ненужного геройства. С таким же успехом на надувном матрасе можно попытаться до материка добраться. Это плавание продлится лишь до первой высокой волны… Впрочем, все не так уж и плохо. Во‑первых, здесь ходят небольшие судна, что-то вроде водных маршруток. Может быть, не все аборигены – лица с криминальными наклонностями, и нам окажут помощь? Во‑вторых, через шесть дней на остров прилетит самолет – кстати, этим рейсом должен улететь немецкий турист Ганс. Все зависит от того, что сейчас творится в стране, работает ли транспорт, удается ли полиции не допускать явного беспредела… Хотя я думаю: что бы там ни происходило в Тунисе, помощь к нам подоспеет очень скоро.

– Почему?

Андрей пожал плечами:

– Я вынужден – по делам бизнеса – общаться со своим секретарем каждый день. Двое суток я не выходил на связь. Это может означать лишь одно – со мной что-то случилось. Секретарь примется звонить в турфирму, в посольство… Конечно, у нас в России везде бардак и не всегда можно рассчитывать на быструю помощь. Но ведь среди нас есть еще и граждане Германии, Франции, США. Не пропадем! Нас обязательно вытащат отсюда.

– Вопрос только в том, когда… Слушай, а у меня тошнота наконец прошла. Все-таки дозировка снотворного или другой дряни, которой нас то ли накормили, то ли напоили, была большой – два дня меня мутило. Похоже, преступники хотели изрядно облегчить себе задачу и лишить нас возможности активно сопротивляться. В принципе никто особо не пострадал. Я только за Катю волнуюсь: как там ее рука? Но заражения вроде нет?

– Думаю, нет. Она же не температурит. Бледная, потеряла много крови. Ее приятель лопухнулся с перевязкой… Лика, ты голодная? Я есть хочу – умираю просто! Как ты думаешь, здесь запасы еды остались какие-нибудь?

– Пойдем. – Она встала с кресла, протянула ему руку. – Надо сходить в ресторан или на кухню, проверить, что там с хлебом насущным. Бандиты забрали всю выпивку, но, надеюсь, хотя бы пару сухариков нам оставили. У меня просыпается такой аппетит – слона бы завалила! И, конечно, надо посмотреть, что творится в нашем бунгало. Хотя я примерно представляю, что именно – там наверняка девственная чистота!

Прогнозы Лики Вронской насчет голодной смерти не оправдались.

На кухне оказались целые горы провизии – ящики с яблоками и апельсинами, хлеб, ветчина и колбаса, сыр и масло.

Совместными усилиями обед удалось приготовить очень быстро.

Кристина сварила рис, Салах нарезал ветчину, американская парочка, обнаружив в холодильнике пакеты с картофелем фри, нажарила целую гору румяной картошки. Даже Катя, преподавательница клубных танцев, несмотря на свою рану, не осталась в стороне от хозяйских хлопот. Ее партнер Сергей ловко вскрывал баночки с оливками, а Катя раскладывала их содержимое в салатницы. И еще они сварили кастрюлю спагетти.

– Ну что, за благополучное освобождение! – провозгласила повеселевшая француженка Эмилия, когда все расселись за несколькими составленными вместе столами. Вино им обнаружить так и не удалось, но это ее не смутило – молодая женщина подняла бокал с минеральной водой. – Да, в этом отпуске у всех нас были проблемы. Но самое главное – мы, несмотря ни на что, живы и здоровы. И пусть у нас украли часы, деньги и мобильники, вещи – дело наживное. Самое главное, что мы не сошли с ума в этом подвале, выбрались наружу благодаря Кристине и Салаху. Предлагаю выпить за это!

– И за скорое возвращение домой. – Ганс тоже поднял бокал, потом, заметив, как русские чокаются, дзинькнул своим бокалом о край бокала Салаха. – Ты уж извини меня, пожалуйста, что я там, в подвале, на тебя набросился. Просто это твое украшение такое красивое… Я бы хотел о нем узнать побольше. Откуда оно у тебя?

«Стоп-стоп. – Лика Вронская прекратила жевать изумительно вкусный после вынужденной голодовки рис и настороженно прислушалась к разговору. – Почему-то у меня еще в подвале промелькнула мысль: Ганс выхватил ту сумку, словно точно знал, что именно в ней находится. Хотя Кристина относительно этой сумки и украшения излишне не таилась, похоже… Если я ее видела, то почему бы этого не сделал и немец? Только непонятно, зачем она таскала драгоценность с собой? Ведь эта вещь явно принадлежит ее спутнику…»

Салах, поправив висевшую на стуле сумку, поднял подбородок, что сразу придало его красивому лицу величественно-надменный вид.

– Я не собираюсь говорить об этом! – заявил он.

– Но я могу хотя бы взглянуть на эту вещь? – не отставал Ганс. – Никогда не видел ничего подобного!

– Я тоже, – оживился американец Стивен, откладывая вилку с ножом. – Хотел бы сфотографировать эту штуку. Правда, у меня фотоаппарат украли. Успел уже сбегать в наш домик. Представляете, вынесли все: и электрическую зубную щетку, и мою бритву… Но все равно взглянуть хочется – такое красивое украшение! Как не вовремя у меня стащили камеру!

– Извините, но мы не в музее. – Салах попытался улыбнуться, однако взгляд его больших выразительных карих глаз оставался напряженным. – Я не собираюсь вам ничего ни объяснять, ни показывать.

– А почему? – Сергей отложил вилку и заинтересованно покосился на сумку. – Ваш отказ выглядит подозрительно. Может, эта вещь находится у вас не совсем законно?

«Ути-пути, кто это у нас проснулся-встрепенулся! Ишь ты, подозрительный какой! – мысленно возмутилась Лика, бросая на танцора неприязненный взгляд. – Его подруга чуть от потери крови дуба не дала, а он боялся перевязку ей сделать. Сидел бы и питался тихонечко! Не нравится мне этот Сергей, он такой весь из себя гламурный и томный. Недоразумение длинноногое! Впрочем, может, в среде танцоров такие мужчины норма?»

– …И потому я считаю, что этот предмет приносит людям несчастье, – донесся до Лики голос Ганса.

Она подняла голову от тарелки, удивленно посмотрела на немца. Тот продолжал разглагольствовать на практически идеальном английском:

– Если вспомнить мифологию, то все становится на свои места. У Дидоны была очень трагическая судьба! Эней оставил ее, обманул. Сначала взял в жены, а потом сказал, что судьба зовет его выполнить долг…

– Как это современно звучит, – улыбнулась Кристина, красиво и непринужденно расправляясь со спагетти. – Пообещать жениться, а потом убежать!

Ганс предупреждающе поднял ладонь, явно намереваясь прервать рассуждения Кристины о коварной сущности мужчин. И продолжил:

– Возможно, этот предмет действительно много веков тому назад принадлежал Дидоне…

Лика Вронская скептически хмыкнула.

Все-таки этому Гансу «конкретно» дали по голове, ничего не соображает!

Античная мифология, античная литература – все это пронзительно прекрасно. Немного высокопарно, немного пафосно, немного наивно, но при этом поразительно искренне и очень эмоционально.

Античную литературу приятно читать. Курс, преподаваемый на журфаке, доставил ей много удовольствия. Эсхил, Софокл, Гомер… Список авторов был огромным, но желания посачковать в плане подготовки не возникало совершенно. Да, приходилось «глотать» горы книг. Но это были замечательные произведения, настоящее литературное гурманство.

Однако воспринимать события, описанные в античной литературе, всерьез с фактологической точки зрения просто смешно!

С таким же успехом можно верить в сказки!

Греки и римляне не отделяли божественную сущность от реальности.

Тот же Эней, продинамивший Дидону, помнится, являлся ни много ни мало сыном богини Афродиты! Поэтому был он так красив, что бедняжка Дидона потеряла голову. Однако «мамочка» не полагалась только лишь на красоту своего сына. И на всякий случай, чтобы Дидона не причинила троянцам вреда, напустила на бедную царицу Карфагена любовный дурман. Устоять против такой двойной атаки – «мамочкиного» вмешательства и сногсшибательной красоты Энея – бедняжка Дидона была не в силах. Однако этот роман в результате закончился очень плохо и печально.

Древние мифы и трагедии наполнены вымыслами. Считать, что там отражены какие-то реальные моменты истории… Говорить о принадлежности каких-то конкретных украшений людям, состоявшим в родстве с богами… Не слишком ли это опрометчиво?

– …он принадлежал Дидоне, – продолжал тем временем Ганс Винкельман, не забывая налегать на ветчину. – Тогда смотрите, что получается. Условно говоря, существует невероятное ювелирное изделие – золотой венец, инкрустированный драгоценными камнями. Когда-то эта вещь оказалась в эпицентре различных страстей. Дидону предали, она покончила с собой. Между Римом и Карфагеном вспыхнула вражда, продолжавшаяся несколько столетий подряд… Поверьте мне, я знаю, о чем говорю! У меня свой бизнес, сувенирная лавка. Я имею дело и с современными сувенирами, и с антиквариатом. Вещи, как губка, впитывают все, что их окружает: людские боль и радость, счастье и страдания… Они поглощают энергетику людей, событий, времен. Вот почему люди так стремятся привезти из отпуска какой-нибудь сувенир – он напоминает им об отдыхе, о беззаботности того периода, несет в себе частичку культуры определенной страны… Если у Салаха в сумке действительно лежит венец Дидоны, то… это просто страшное украшение! Подумайте: сколько боли оно видело! Впрочем, даже если речь не идет непосредственно о подлиннике – возможно, все равно это весьма древний предмет, выполненный «по мотивам» реального украшения, принадлежавшего Дидоне. Похожее изображение ювелирного изделия сохранилось во многих мозаиках, его могли бы скопировать. Кстати, возможно, не только Дидоне это троянское золото не принесло ничего, кроме страданий. Я встречал в литературе упоминание еще об одной женщине, Софонибе. Она жила несколько веков спустя после основания Карфагена – это уже Карфаген периода правления Ганнибала. Возможно, она тоже являлась обладательницей этого или похожего украшения, и она тоже покончила с собой! Я вас уверяю: изделие это не просто очень красиво – оно опасно! Как вы думаете, почему в Тунисе начались беспорядки именно теперь? Может, как раз потому, что роковой венец был кем-то обнаружен? А значит, он опять может причинить людям множество бед…

– Да ладно вам народ пугать, хватит всех этих мистификаций, – отозвался по-русски Андрей, перебивая негромкий Ликин перевод, и в его глазах заплясали ехидные чертики. – В Тунисе начались волнения, потому что людям есть нечего! Вот это – единственная причина для массовых беспорядков. А все эти украшения и мифы не более чем красивые легенды.

– Тогда почему умирали ученые, занимавшиеся раскопками пирамид? – спросил Ганс, после того как Лика перевела ему слова Андрея. В уголках его губ обозначились недовольные складочки. – Почему некоторые картины приносят несчастье своим владельцам? Просто вы, наверное, далеки от мира искусства и… – гневно посмотрев на Андрея, он махнул рукой и обернулся к Салаху: – Послушайте, вы просто не осознаете, какой ценностью обладаете! Если речь идет о реальном древнем предмете – он бесценен. Зачем он вам? Хранить такие вещи у себя дома глупо и преступно – им место в музеях или приватных коллекциях. Наверное, вы хотите его продать? Но вас могут обмануть в плане цены. Доверьтесь мне! Вы до конца еще не понимаете всей опасности, которую несет в себе такой раритет! Вы не осознаете, что все, произошедшее с нами, может оказаться еще не самыми большими проблемами!

– Подождите! – Эмилия вдруг вскочила из-за стола, бросилась к окну. – Я слышала шум, как будто кто-то передвинул стол или кресло. Там, на террасе, кто-то есть! Смотрите, смотрите, вон мелькает чья-то тень!

Лика Вронская мигом оказалась рядом с француженкой.

Недавно к опасениям Эмилии никто из них не прислушался.

И это дорого им всем стоило!

Но теперь… теперь территория, прилегающая к ресторану, кажется такой пустынной…

Может, от порыва ветра просто хлопнули зонтики? Они сложены, их большие полотнища шевелятся от сквозняка… Наверное, на сильном ветру они издают гулкие звуки?.. Столы и стулья составлены один в другой и закреплены цепочками. Поскольку весь персонал отеля покинул остров, никто не расставлял пластиковую мебель: она надежно зафиксирована и вряд ли заскрипела бы… Или все-таки на террасе и правда кто-то был?..

– Мы облазили весь остров…

Лика, вздрогнув, обернулась на женский голос.

Кристина, улыбнувшись, повторила:

– Мы облазили весь остров, когда вас искали. Мы ведь наблюдали тайком, как бандиты паковали краденое и уезжали. Конечно, это было очень тяжело: я требовала, чтобы Салах защитил людей – вас, он возражал, что тогда и мы пострадаем и не сможем никому помочь; к тому же он безумно беспокоился о своей драгоценной цацке… Я была вынуждена действовать так, как он посчитал нужным. Мы укрылись в каком-то сарайчике, откуда просматривался выход к морю. Преступники нагружали лодки, туристов не было видно, и тогда мы решили, что вас всех где-то или заперли, или просто… убили. Сразу же после отъезда бандитов мы обшарили всю территорию отеля. Потом вышли за ее пределы. Остров совсем небольшой, тут, кроме отеля, нет других построек. Только развалины рыбацкой деревни – пара лачуг. Мы и до них добрались. Ни одной живой души не встретили! А отыскали вас в подвале мы, кстати, случайно. Пошли наискосок, прямо по газону, чтобы быстрее попасть на кухню. Есть очень хотелось. Потом Салах заметил разбитое стекло… Все бандиты уехали на материк. Да и что им здесь было делать? Они обокрали нас, забрали кучу вещей из отеля. Теперь у них другие заботы – награбленное прятать!

– Наверное, это ветер хлопнул полотнищами зонтиков, – пробормотала Вронская, наблюдая за француженкой.

Та стояла у окна и вглядывалась в даль, ее лоб прорезала напряженная морщинка.

– Эмилия, это ветер, – заговорила по-французски Лика, подходя к женщине. – Кристина говорит, что она облазила весь остров и не встретила ни одной живой души.

Француженка кивнула.

Как-то слишком поспешно, словно бы не желая и дальше обсуждать эту тему.

А потом она вдруг пригнулась к Лике и шепнула ей на ухо на родном языке:

– Будьте очень осторожны! Я чувствую, что скоро возникнет очень много проблем… Я не думаю, что этот венец, что лежит в сумке Салаха, провоцирует всех, здесь присутствующих, на что-то дурное. Но все, что с нами произошло, – все эти стрессы, свобода и безнаказанность… Верьте мне, я же все-таки психотерапевт. Лица некоторых наших товарищей по несчастью отражают совершенно мерзопакостные мысли! И еще более ужасные намерения…

* * *

«Ганс так хочет заполучить эту побрякушку, прямо весь трясется, – думал Сергей, растянувшись на кровати. – Даже если Салах согласится ее продать, Ганс за посредничество обязательно получит свой процент. Немцы, они такие: все скрупулезно рассчитают, своей выгоды никогда не упустят. Впрочем, мне тоже нужны деньги! Я никак не могу достойно устроиться в этой жизни. Пытался торговлей заниматься, взял кредит, компьютеров накупил… Почему я прогорел – до сих пор не понимаю! Только-только с долгами рассчитался – танцы эти подвернулись. Сначала просто «для себя» танцевал, потом с Катей познакомился, она предложила открыть свою студию. Зарабатываем мы мало – аренда все съедает. Да и несерьезное это занятие – сальсу танцевать».

– Раз-два-три, раз-два-три… Сережа, надо мягче передвигаться, без рывков, – пробормотала сквозь сон Катя, повернулась на бок и поморщилась. Раненая рука все еще причиняла ей острую боль. – Я научу тебя танцевать вальс, мы станем настоящей парой…

Сергей скептически усмехнулся.

Вальс, пара… Да разве ему все это нужно и важно?! Просто Катя – одна из тех женщин, с которыми не пропадешь. Накормит, напоит, обогреет, в своей квартире поселит. На нож бандита, как показывают последние события, легко бросится. Неплохая компенсация за то, что красивых девочек вокруг много, а в настоящий момент ему приходится довольствоваться ею одной.

«Ты любишь меня?» – часто спрашивает Катя, и ее улыбчивое лицо становится серьезным.

Кивнуть, уверить: да-да, конечно, люблю, дорогая!

Это – просто.

Может быть, во всем этом нет ни капли правды.

Возможно, любви как таковой для мужчины вообще не существует – есть только желание секса, стремление овладеть красивой женщиной. Но после нескольких проведенных вместе ночей все это быстро проходит. Как это случилось с его последней любовницей, Наткой. До нее, кстати, были и другие. Просто Катя пребывала насчет них в счастливом неведении, а дура Наташка не выдержала, принялась выяснять отношения. И чего она этим добилась? Так бы они еще покувыркались пару месяцев, к обоюдному удовольствию. Но после тех разборок пришлось ему с Наткой расстаться. Она такая ветреная, эмоциональная! И собственной квартиры у Натки нет. Сделать выбор в пользу Катерины – с учетом всех этих обстоятельств – было несложно.

«Только всю жизнь от нее зависеть мне как-то не хочется, – думал Сергей, с легкой брезгливостью разглядывая Катино лицо. Последние события не прошли даром для внешности девушки: кожа ее приобрела зеленовато-бледный оттенок, под глазами залегли темные тени. Но больше всего раздражала его пара волосинок, торчавших из родинки на ее щеке. Раньше их почему-то не было видно, возможно, Катя пользовалась пинцетом, а теперь ей просто было не до того. – Да ну, надоело! Я вынужден согласовывать буквально каждый свой шаг с ее желаниями, контролировать все свои расходы. Конечно, у нас общие доходы, и появляются они в основном благодаря Катиным способностям. Ну и что?! Мне надоела такая жизнь! Зачем мы в Тунис этот, спрашивается, поперлись: платят копейки, а проблем выше крыши! Развеяться ей, видите ли, захотелось, измену мою забыть поскорее! Чувствительная какая, радовалась бы, что я вообще ее выбрал да еще прощения просил как дурак. Нет, пора, пора что-то менять в своей жизни. И я, кажется, знаю, что именно…»

Бросив еще один взгляд на спящую Катю, Сергей осторожно поднялся с постели, нашарил ногами сланцы и вышел из комнаты.

Все просто.

Все предельно просто и понятно.

Нужно улучить момент и стянуть сумку с украшением.

Какие-то там мифы, легенды, боги с труднопроизносимыми именами – это частности и детали.

Золота в той цацке много, брюликов – еще больше!

Украсть сумку, спрятать венец. Потом, когда все закончится, продать его подороже.

И вот тогда уже можно будет позволить себе любой каприз – обзавестись собственным жильем, тусоваться с разными девочками, ни в чем себе не отказывать. И, конечно, не видеть больше этих умоляющих Катиных глаз, не слышать ее вечного бормотания: «Я так люблю тебя…»

Нечего с этим Салахом церемониться! Все эти местные одинаковы – в лицо тебе улыбаются, а сами за спиной всякие гнусности замышляют.

– С волками жить – по волчьи выть! – пробормотал Сергей, сбегая по ступенькам вниз, к домику, где остановились Кристина и Салах.

Ему очень нравилось и собственное решительное настроение, и придуманный только что план, и выглянувшее из-за туч солнце.

Он обернулся к морю: там, вдалеке, Лика и Андрей возились с моторной лодкой.

«Украду сумку. А к тому времени, может, и лодку починят, – прикидывал Сергей. – Только придется, наверное, спрятать предварительно вещицу в надежном месте, а потом за ней вернуться. Не могу же я просто так с чужой сумкой ходить, как с собственной, – меня в два счета на чистую воду выведут!»

Чем ближе он подходил, тем большее волнение его охватывало.

Все-таки так явно воровать до недавних пор ему не приходилось.

Но ничего, мандраж на начальной стадии – это вполне естественно и…

Погруженный в свои мысли, он споткнулся обо что-то мягкое и перелетел кубарем через какой-то странный длинный предмет.

Ругаясь, поднялся на ноги, обернулся и…

На дорожке лежала француженка Эмилия. Ее белая блузка покраснела от крови. А из груди торчал нож.

Это было последним, что увидел Сергей, уже теряя сознание…

* * *

Бутылку виски бандиты не нашли.

Она стояла на полочке в ванной комнате, перед умывальником, рядом с гелем для душа и шампунем.

Возможно, головорезы ее не заметили, а может, просто поленились брать – ведь к их услугам было все спиртное из нескольких баров, имевшихся на территории отеля.

Обнаружив виски, Ганс Винкельман очень обрадовался.

Схватил стакан, вытряхнул из него зубную щетку и уже собрался отвинтить крышечку…

Однако его остановили следующие рассуждения: «Этот Салах, обладатель ценного, уникального украшения, которое, возможно, действительно является историческим раритетом, конечно, парень предельно недружелюбный и даже агрессивный.

Но пара стаканчиков виски и самому злому человеку на свете быстро прибавят благодушия.

Может, стоит зайти к нему в гости и предложить выпить? Какой мужик после стольких испытаний откажется от перспективы расслабиться, посидеть со стаканчиком крепкого напитка! А потом, глядишь, разговор о венце можно будет осторожно продолжить… в более конструктивном ключе… Да, Салах из местных, скорее всего, он мусульманин. Но по его поведению не скажешь, что он строго следует заветам Корана…»

Взяв бутылку, Ганс ободряюще подмигнул своему отражению. Надо сказать, выглядело оно отвратительно: синяк под глазом, отекшие веки, ссадина на губе и еще одна – на лбу, прямо по линии роста рыжих, немного вьющихся волос.

Впрочем, его голубые глаза глядят весело. А еще, несмотря на боль, ему хочется улыбаться.

Ведь если удастся напоить этого свирепого Салаха, он, может быть, согласится показать украшение.

Оно прекрасно… есть что-то неимоверно завораживающее в блеске золота и радуге бликов на драгоценных камнях.

Эту вещь ему удалось подержать в руках всего пару мгновений.

И это были самые прекрасные мгновения в его жизни.

С ума сойти можно, сердце так и замирает! Ведь если все его предположения оправдаются и речь действительно идет о венце Дидоны, то…

То можно выступить посредником при его продаже. И прославиться – ведь обнаружение такого ценного предмета, конечно же, станет событием, имеющим общечеловеческую ценность!

А еще было бы очень любопытно выяснить, где, у кого скрывалось это украшение целые столетия, проследить его возможных хозяев. Действительно ли этот венец приносит несчастье всем, кто к нему прикасается? О, на таком материале легко подготовить очень интересное исследование!

Ганс пулей вылетел из номера и зашагал вниз по дорожке.

Бунгало, в котором разместились Кристина и Салах, располагалось далеко внизу, практически у самого моря.

Путь ему предстоял неблизкий. Ганс настроился на размеренную долгую ходьбу и рассуждения о собственном бизнесе. Но вдруг замедлил шаги, посмотрел вперед и едва удержался от крика.

Прямо на дорожке лежал преподаватель клубных танцев Сергей. Высокий, худой, с раскинутыми в стороны руками, он вдруг напомнил Гансу изображение распятого Иисуса Христа. И еще. Все вокруг было залито кровью…

Сделав пару глубоких вдохов и выдохов, Ганс осторожно поставил бутылку, опустился на корточки и, вглядываясь в лицо лежавшего на земле парня, взял его за запястье.

– Слава богу, – пробормотал Винкельман после секундного замешательства, – пульс есть! Я не вижу на его теле никаких ран… Откуда же здесь столько крови? А, понял! Наверное, с ним была его подруга Катя с раненой рукой. Сергею стало плохо, Катя побежала за помощью. Возможно, у нее развязалась повязка и…

Сергей, видимо, услышав его слова, открыл глаза и осмотрелся по сторонам. Его губы шевельнулись, но что именно он произнес, Ганс не понял.

– Я не говорю по-русски, – сказал немец на английском, протягивая Сергею ладонь. – Давайте я помогу вам подняться.

Преподаватель танцев перешел на английский:

– А где тело Эмилии? Француженка мертва! Я не знаю, как это перевести точно… Где мертвое тело Эмилии?

– Мертвое?! Эмилии?! Вы о чем говорите?

– Я шел… и споткнулся прямо о ее тело. Мне стало плохо… Я не могу смотреть на кровь…

– Успокойтесь. Не смотрите на кровь. Давайте руку, я помогу вам встать.

– Вы что, не понимаете?! Эмилию убили! Я видел нож, он торчал из ее груди. Где тело? Не надо на меня смотреть с таким сочувствием! Я не сошел с ума! Я правда видел тело.

Ганс кивнул:

– Конечно, вы не сошли с ума.

Но на самом деле он именно так и думал: у преподавателя танцев явно начались какие-то проблемы с головой!

* * *

Хорошо!

Все хорошо, отлично и просто в кайф!

Да, номер обчистили полностью. Зато какое наслаждение наконец-то принять душ, обнаружить, что грабители все-таки великодушно оставили ей купальник и пару чистых футболок.

Увы, починить лодку нет никакой возможности: бандиты повредили мотор, и, поскольку никто из присутствующих на острове мужчин не является профессиональным автослесарем, перспективы ремонта более чем туманны.

Зато в рассуждениях Андрея насчет того, что помощь обязательно скоро подоспеет, есть логика.

А еще… есть солнце, море, еда, вода, здоровье… жизнь… любимый человек, причем рядом с ней…

«Правду говорят психологи: нет хороших и плохих событий. Только наше отношение к произошедшему раскрашивает все в черные или белые тона, – рассуждала Лика Вронская, растянувшись в шезлонге. Вода в море оказалась прохладной, купаться мешали довольно-таки сильные волны, но тем приятнее потом лежать и нежиться под ласковыми солнечными лучами. – Конечно, я очень беспокоюсь за дочь, волнуюсь, потому что беспокоится моя мама. Но хочется надеяться, что долго наше вынужденное заключение не продлится. После пребывания в подвале я воспринимаю жизнь как сияющую радугу. Можно плавать, загорать, есть, можно множество всяких приятных штук себе позволить! Наверное, это даже в какой-то степени романтично – оказаться с любимым человеком практически на необитаемом острове…»

– Ты улыбаешься. – Андрей приподнялся в шезлонге, опустил фиксатор и перевернулся на живот. – О чем думаешь?

– О том, что звонки мобильного нас не отвлекают. О том, что в любой ситуации важно уметь видеть хорошее. Когда человек имеет возможность не грузиться по поводу проблем, все трудности преодолеваются намного быстрее и легче. Очень важно так себя настроить, чтобы никакие мелочи не выбивали тебя из колеи.

– Ты права. Но ведь иногда случаются и серьезные неприятности. Болезни близких людей, например. Как в таком случае сохранять этот самый позитивный настрой?

– Ну да, это уж такое дело, что радоваться нечему. Но, может, чем убиваться, лучше думать о том, что ты делаешь все для того, чтобы облегчить страдания своего близкого человека? – Лика посмотрела вверх, в бездонное голубое небо, словно бы желая там обнаружить еще парочку аргументов. – Ведь всегда можно что-то сделать, помочь, отвлечь и…

Она запнулась.

Потому что подумала – сейчас Андрей ей возразит: а если речь идет не о болезни близких, а об их смерти? Тогда чему радоваться-то? Что они ушли к богу? На небе, возможно, хорошо; только земля после такого горя становится адом для близких покойного. Хотя, наверное, можно вспомнить о том, что все люди смертны; умирать страшно, но после того, как все уже случилось, самое страшное, видимо, остается позади. Эти доводы, конечно, от отчаяния, они малоубедительны. Но, может, лучше пытаться хоть как-то выбраться из пучины горя, чем просто утонуть в ней?..

А затем Ликины рассуждения прервал появившийся на пляже немец.

Он приближался быстро, почти бежал.

И по его виду сразу же стало ясно: что-то произошло! Ганс Винкельман выглядел очень расстроенным. Он нервно дергал ногами, вытряхивая попадавший в сандалии песок; скрестил на груди руки, его плотно сжатые губы казались тонкой ниточкой, прилипшей к подбородку.

Сердце Лики тревожно екнуло: неужели неприятности продолжаются? Ну что еще стряслось, ведь лимит всех проблем ими уже давно выбран до дна?!

– Все твои эмоции написаны на лице. Успокойся. – Андрей встал с шезлонга, протянул ей полотенце. – Набрось это на плечи. Или майку надень, иначе ты сгоришь. Кстати, как насчет твоей теории – уметь видеть плюсы в каждой ситуации?

– С теорией у меня всегда все в порядке, – пробормотала Вронская, натягивая футболку. От соприкосновения с тканью плечи противно заныли. – А вот с практикой – не очень.

Ганс еще издалека заорал во все горло:

– Там Сергей на дорожке лежит! Ему плохо! А еще он говорит, что обнаружил труп Эмилии! Но я лично никакого трупа не видел. Да и кому нужен этот тощий французский цыпленок?!

Кому нужен?

Немец ведь сам ответил на этот вопрос!

К сожалению – убийце, как выяснилось…

Эмилия совсем недавно в очередной раз предупреждала: на острове кто-то есть, возможно, не все грабители вернулись на материк. А еще она говорила: недавние неприятности провоцируют на мерзкие поступки всех присутствующих, пробуждают в них все низменное, что скрывается в глубинах их душ.

Как обычно, к ее словам никто не прислушался…

«Почему-то мне кажется, что Эмилия мертва, никакой ошибки тут нет, – уныло рассуждала Вронская, семеня за мужчинами, широко и быстро шагавшими вперед. – Я вспоминаю наш последний разговор. У нее на лице было такое странное выражение… Как будто она хочет открыть мне нечто важное, но чего-то опасается, боится… Она явно знала больше, чем решилась сказать мне – тихонько, по-французски. Какая же я идиотка! После обеда мы с Андреем вызвались чинить лодку. Эмилия заявила, что останется и уберет посуду. Должно быть, убийца ее подкараулил, когда она возвращалась из ресторана в свой домик… Хотя зачем понадобилось убивать француженку? Разве что она стала нежелательным свидетелем какого-то события…»

– Мой виски! Он пьет мой виски, пока я бегаю за помощью, – возмутился Ганс, гневно указывая на сидевшего на дорожке Сергея. – Да вы только посмотрите на него! А ведь он даже не спросил, можно ли выпить мое спиртное! Причем Сергей не воспользовался стаканом. Никакой гигиены!

Танцор и правда вовсю прикладывался к бутылке. Похоже, он быстро сообразил: хозяин горячительного напитка в гневе, продолжения банкета не будет. Поэтому надо ловить момент, и он лихорадочно отпивал все новые и новые глотки.

Белоснежные камни были так обильно забрызганы кровью, что Вронскую затошнило.

По лицу Сергея расплывалась пьяная улыбка:

– Ребята, как здорово, что вы пришли! А я тут за помин души Эмилии пью… Нехорошо это – человек преставился, а помянуть-то его и некому. Этот немец, гад, разорался, вискаря ему жалко! Да уж конечно, он-то о ее труп не спотыкался! Как вспомню – мороз по коже. Я иду, она лежит, а в груди – нож!

– Какой нож? – машинально переспросила Лика, оглядывая кровавые пятна. В одном месте они явно были смазаны и напоминали следы волочения тела. Такие следы она видела, когда выезжала «на труп» вместе с приятелем, следователем Владимиром Седовым, стремясь собрать как можно более точную «фактуру» для своих детективов.

– Обычный нож, кухонный. Я им сегодня ветчину резал, когда мы обед готовили.

Последней подробности очень «обрадовалась» подступившая к Ликиному горлу тошнота.

«А ведь я тоже резала хлеб к общему столу, и, может быть, этим ножом и зарезали Эмилию и…»

Лика судорожно сглотнула и глубоко-глубоко задышала.

Попытка успокоиться получилась не очень успешной. Голова ее гудела, перед глазами мелькали черные «мушки».

Мучительно хотелось вернуться назад, в недавнее прошлое.

Всего лишь полчаса тому назад жизнь была прекрасна – со всеми ее красками, звуками и запахами, с нелепыми философскими теориями, нежными взглядами.

И вот какое-то ничтожное мгновение все резко изменяет.

Кровь, страх, ужас…

Как насчет ее собственных рассуждений? Умения видеть хорошее в любой ситуации?

Нет, теория и практика – это абсолютно разные категории!

Так и хочется простонать: «Перезагрузите эту игру! Верните меня на прежний уровень…»

– Не грызи себя, – мягко сказал Андрей, приобняв Лику за плечи. – Кто знал, что так случится… Ты видишь, кровавые следы ведут куда-то вперед. Пройдем посмотрим. Надо выяснить, что же все-таки произошло? Может, Эмилия ранена и пытается добраться к людям, на помощь позвать? От Сереги, сама видишь, толку мало. Он, как кровинку увидит, сразу хлопается в обморок – тонкая натура!

– Мне кажется, Эмилия мертва, – пробормотала Вронская, печально вздохнув. – Ближайшее бунгало, где остановились Кристина и Салах, расположено в паре метров от места происшествия. Но видишь – кровавые следы ведут в противоположную сторону? По дороге Ганс успел рассказать нам: он сбегал в ближайший домик, там никого не оказалось – Кристины и Салаха не было в номере. Однако Эмилия вряд ли это знала… Ее убили, убили! Мы видим следы волочения тела: это не обессиленная Эмилия ползла за помощью, а убийца пытался спрятать труп!

– Разберемся. – Андрей отодвинул Лику назад и первым зашагал по газону, инстинктивно пытаясь прикрыть ее от возможной опасности.

Дорожка из капелек крови указывала путь, по которому убийца тащил женщину.

Сначала преступник пересек газон, потом еще одну дорожку, затем выбрался к морю. Но не на пляж, предназначенный для туристов, а на ту часть прибрежной полосы, где имелись небольшие хозяйственные постройки. Было видно, что уборка в этой части острова проводилась менее тщательно – на белоснежном песке возвышались кучки водорослей.

– Он выбросил труп в море, – прошептала Лика, разглядывая обрывавшиеся у кромки берега следы. – А ведь поднялись большие волны! Уже когда я купалась, плыть было невозможно, меня пару раз больно ударило волной. Но очень уж мне хотелось окунуться… А потом, когда мы загорали, море заштормило, мы даже переставили шезлонги подальше, и…

Волна вдруг с шипением вынесла на берег серебристую ленточку с оригинальным кулоном.

Совсем недавно он украшал нежную шейку Эмилии.

Бижутерия была очень стильной, но явно копеечной, поэтому грабители, забравшие дорогие часы француженки (настоящие «Шопар», стоят больше трех тысяч евро; двое суток в подвале весьма способствуют выяснению таких мелких подробностей), на украшение не польстились.

И вот кулон все-таки покинул свою несчастную хозяйку…

Лика присела на корточки, взяла кончик серебристой ленточки.

– Вот вы где! – раздалось за ее спиной. – Просто необитаемый остров какой-то!

Лика обернулась, кивнула подошедшим Кристине и Салаху.

Лица обоих были очень обеспокоенными.

– Мы тут уже с ног сбились, пытаясь разыскать хоть кого-нибудь. – Кристина скосила глаза. – Что это у тебя? Кулон француженки? Наверное, купалась, потеряла.

– Говори по-английски, – потребовал Салах. И, пристально глядя Лике в глаза, поинтересовался: – У меня пропала сумка с украшением. Ты ее видела? Я не обвиняю именно тебя, конечно, и…

Он что-то еще продолжал объяснять, однако Лика Вронская уже не слышала его слов.

Пазл произошедших событий молниеносно сложился в ее голове.

Вот неизвестный еще вор возвращается из домика Кристины и Салаха. В его руках – сумка с венцом. Он торопится поскорее улизнуть. Но, как назло, сталкивается с Эмилией, возвращавшейся к себе после уборки посуды в ресторане.

Эмилия слишком эмоциональна.

Она не умеет держать язык за зубами, договориться с такой женщиной о полном молчании с ее стороны невозможно.

Не тот она человек, на которого можно положиться: она нервна, истерична, постоянно взвинчена…

Вариантов действий у преступника немного, и он расправляется с Эмилией.

Убийца вонзает ей в грудь нож и вдруг вновь слышит чьи-то шаги.

Его счастье: на дорожке показывается Сергей. А он – натура нежная: как увидит кровь, сразу и отключается. Никаких активных действий с его стороны не последует, ни намека на попытку оказать сопротивление или помощь жертве.

Убедившись, что Сергей потерял сознание, убийца утаскивает труп француженки и сбрасывает его в море.

Зачем он избавился от трупа?

Чтобы отвести от себя подозрения! Отсутствие трупа всегда порождает дополнительные версии. Возможно, преступник не думал, что ранение Эмилии приведет к заметным кровавым следам; возможно, он хотел как-то замаскировать ее кровь, но не успел. Туристы терялись бы в догадках: «Где француженка? Произошел несчастный случай или преступление?» Действительно, если тела нет, возникает слишком уж много различных предположений и…

Она очнулась от своих мыслей, почувствовав, что ее энергично трясут за плечи.

– Смотри, у тебя, кажется, имеется такая же штука? – спросил Андрей, вертя в руках черный округлый пластиковый предмет. – Кристина говорит, что нашла этот карандаш под дверью номера.

– Это не карандаш, правильное название – ленспен. – Лика протянула руку и щелкнула пальцем по кнопке сбоку. – Вот, видишь, поворачивается – и выезжает кисточка. Но кисточка здесь не главное. Самая важная штука – вот тут, на противоположном конце – такая карбоновая пластинка-нашлепка для протирания объектива. Кисточкой можно убрать пылинки, а резинкой – очистить стеклышко от следов брызг. Очень актуально для съемок на море или во время дождя. Только надо дождаться, пока объектив просохнет. Иначе черные разводы на стекле останутся.

– Вы фотограф? – отчего-то неприязненным тоном осведомилась Кристина.

Вронская покачала головой:

– Нет, я журналист и писатель. Фото – это просто хобби, в отпуске люблю пощелкать, все-таки фотографии – это память. У меня камера самая простая была, хотя и зеркальная. Фотик мой сперли… А ленспен – точно мой, здесь есть приметная царапина от зубов моей собаки.

– А как этот ленспен оказался под дверью нашего номера? Да еще как раз после того, как украли сумку Салаха?!

Лика пожала плечами:

– Понятия не имею! Он лежал в моей сумке для фотоаппарата вместе с фотиком и дополнительным объективом. Как он оттуда выпал и почему оказался у вашего бунгало – не знаю. Думаю, бандиты, вытаскивавшие вещи из наших номеров, объяснили бы вам это лучше меня. Вы что, подозреваете, что это я стянула ваше украшение?! Да поймите же, это просто совпадение, что моя вещь оказалась у вашего домика! Я за фотоаппарат вообще не бралась, поставила рюкзак в шкаф и на пляж полетела. Мы же только приехали, мне искупаться хотелось. А вечером уже заварилась вся эта петрушка с бандитами… Вы с ума сошли – такие обвинения!

– Девушка, не надо так нервничать. Никаких обвинений. Я только поинтересовалась.

– Знаете, похоже, Эмилию убили. – Лика внимательно наблюдала, какую реакцию вызовут ее слова. Первый мимический «рисунок» на их лицах – выражение недоумения и недоверия, сменившееся страхом. – Ее труп якобы видел Сергей. И грохнулся в обморок. Там, на дорожке, по которой туристы спускаются к пляжу, целые лужи крови. Кровавые следы волочения ведут сюда, к необустроенному участку моря. Похоже, убийца сбросил труп в воду. И кулон – это все, что осталось от Эмилии…

Она наблюдала за растерянными лицами Кристины и Салаха, лихорадочно обдумывая одно весьма существенное предположение: «А что, если это Ганс во всем виноват?

Ганс выказывал явный интерес к украшению. Салах его отшил, заявил, что ничего ему не покажет и не объяснит.

Тогда немец и украл венец! Убил Эмилию… А потом, убедившись, что случайно проходивший мимо Сергей потерял сознание, побежал звать на помощь, стремясь обеспечить себе алиби… Он ведь выглядел очень возбужденным. И сразу же заговорил: никакого трупа нет, танцор просто сошел с ума. Все это очень подозрительно!»

От этих мрачных мыслей ее отвлекла жизнерадостная улыбка американца Стивена.

– Как поживаете? – дежурно осведомился он. – Может, вы придумали, как всем нам выбраться с острова?

У Лики невольно вырвалось по-русски:

– Очень плохо мы поживаем! Я бы даже сказала – настолько ужасно, что хуже, кажется, уже не бывает…

* * *

– Стивен, где ты был?! – Дженни старалась, чтобы ее голос звучал спокойно, но еле сдерживала нервную дрожь и слезы. – Я тебя спрашиваю: где ты был?! Неужели ты не понимаешь, что я нуждаюсь в поддержке, в твоем постоянном присутствии! Я и так натерпелась такого страха! И вот стоило мне только отправиться в душ, как тебя и след простыл…

Она все-таки разрыдалась.

Горячие, обжигающие слезы потекли по ее щекам, а салфетки, как назло, под рукой нет, а муж, как всегда, стоит с несчастным, дурацким видом; он кажется таким чужим и далеким, а ведь от этого мужчины у нее будет ребенок…

– Дженни, успокойся, – мягко сказал он, протягивая ей пачку бумажных носовых платочков. – Я просто вышел прогуляться. После обеда у меня разболелась голова. Да меня не было всего-то минут двадцать! Я прошелся по дорожкам и сразу же вернулся к тебе. Видел Лику и Андрея, они возились с лодкой. К сожалению, починить ее не удалось, так что наше возвращение на материк откладывается. Но ты права: мне надо было предупредить тебя, чтобы ты не волновалась.

Он оправдывался, и Дженни очень старалась поверить его словам.

«Я беременна, у моего организма сильные гормональные нагрузки, – убеждала она себя, вытирая слезы. – Доктор говорил: подобное эмоциональное нестабильное состояние затянется надолго. К тому же мы пережили сильный стресс. Так что я несправедлива, неадекватна… Я не должна так себя вести! Я должна верить Стивену! Он не старался обидеть меня осознанно!»

Она убеждала себя, но… Совершенно безуспешно.

Смотреть на мужа ей было просто страшно.

Иногда у него становился такой пугающий взгляд… Отсутствующий, чужой, равнодушный…

А ведь он – отец ее ребенка!

Все закончилось: любовь, романтика, духовная близость.

Теперь Стивен – абсолютно чужой человек, заметно отличавшийся от того галантного веселого парня, каким был в первые месяцы их знакомства. Иногда даже закрадывалась мысль: может, и зря случилась с ней эта беременность, может, другой мужчина в качестве мужа и отца ребенка дал бы ей больше?..

Подобные мысли всегда приходили ей в голову после приступа токсикоза.

Возможно, врач все-таки прав: не стоит сгущать краски, надо просто перетерпеть этот непростой период.

– Помассируй мне стопы, – потребовала Дженни, укладываясь на постель. – У меня ноги гудят… Интенсивнее разминай ступни! Да что с тобой происходит? Ты мне массаж делаешь или в облаках витаешь?!

– Извини, дорогая. Русские уверены, что случилось… мм… одно трагическое происшествие. Но я надеюсь, они ошибаются.

– Какое еще происшествие?

– Не хочу тебя напрасно волновать. Успокойся, ничего серьезного. Пожалуйста, думай только о своем здоровье и нашем ребенке…

Глава 6

«Эмилию убили, сумку с золотым венцом украли. – Лика Вронская прислушалась к шуму воды: вернувшись в номер, Андрей побежал в душ смывать морскую соль. – В голове не укладывается – все произошло так стремительно! Я‑то думала: после освобождения из подвала все наши неприятности закончились. Ага, как же: чем дальше в лес – тем больше дров. Только одно очевидно – мы в опасности. Все остальное…»

Она закусила губу.

Неясных моментов слишком много.

Во‑первых, непонятно: убийца Эмилии и похититель сумки – один и тот же человек или это разные люди? Во‑вторых, хорошо бы выяснить: присутствует ли на острове посторонний или виновен кто-то из туристов?

Кто-то из туристов…

Определяемся с конкретными персоналиями.

Наверное, подозревать Стивена и Дженни не стоит. Парочка ждет ребенка, оба нервничают (что вполне понятно). Их ждет важное событие в жизни, какие уж тут злодеяния! Тем более они – типичные американцы, улыбчивые и доброжелательные. Даже с мощным писательским воображением представить в роли преступницы беременную женщину сложновато. Стоит только вспомнить собственную беременность, и сразу становится ясно: в этом состоянии женщину может беспокоить все, что угодно, – от здоровья будущего малыша до своего – иногда крайне отвратительного – самочувствия. А окружающий мир со всеми его бедами и проблемами волнует тебя куда меньше округляющейся на глазах талии. Если беременная женщина и может причинить кому-либо вред, то разве что по неосторожности. Какое воровство, какое убийство?! Нереально! Что касается Стивена, то он, похоже (как и все фотографы), человек с визуальным восприятием мира. Его вполне может интересовать венец как эстетический объект для авторской фотосъемки. Но кровь, воровство – все это плохо сочетается с удачным кадром.

Катя и Сергей… Девушка производит более положительное впечатление, нежели парень. В Кате чувствуется характер, энергия сильной личности. Сергей в этой паре – явно ведомый. Какой из него убийца, если ему от вида одной-единственной капельки крови делается дурно?.. Или он просто притворяется, стремясь заранее обеспечить себе алиби? Он – танцор, гибкий, артистичный, обожающий внимание публики… Катя же, наверное, по характеру вполне способна на решительные действия. Но она ослабела после ранения, а ведь убийце столько действий надо было совершить буквально за пару часов: украсть венец, убить француженку, оттащить ее труп в море… Эмилия худенькая, но высокая, и весит она явно побольше Кати…

Кристина, по большому счету, темная лошадка. Красивая умная женщина – что она делает рядом с этим арабским парнем? Не похоже, что она влюблена в своего спутника. Драгоценность – собственность исключительно Салаха, тогда как же объяснить, что Кристина показывала ее кому-то по скайпу? Хотя, с другой стороны, а что тут такого? Наверное, этот факт можно рассматривать скорее как подтверждение отсутствия у барышни дурных намерений: она же не стала лихорадочно прятать драгоценность, наоборот, обращалась с редкой вещицей без особого страха и предосторожностей. Впрочем, именно Кристина в конечном итоге и могла с легкостью украсть сумку. Салах так трясется над своей цацкой, а Кристине он, похоже, доверяет. Они живут в одном домике… Кристина могла улучить момент и украсть драгоценность. Но вот убийство… Зачем Кристине разделываться с француженкой? Разве могла бы Эмилия стать нежелательным свидетелем? Если условный вор – Кристина, то такой сценарий развития событий маловероятен. Допустим, Кристина ворует сумку и вынуждена ее где-то спрятать. Даже на участке возле бунгало полно укромных уголков! Эмилию убили довольно-таки далеко от домика Кристины и Салаха. Как же она стала нежелательным свидетелем… чего-то?

Но, конечно, больше всего подозрений возникает в отношении Ганса. Он производит впечатление одинокого несчастного человека, отчаянно пытающегося заглушить боль от личных проблем работой. Он прекрасно разбирается в истории, осознает высокую ценность украшения. И он ведет себя слишком неадекватно – пристает к Салаху, спорит с ним, убеждает показать венец… Какое-то несвойственное чопорным педантичным немцам поведение…

– Да, с этим Гансом что-то явно не в порядке, – пробормотала Лика, бросая взгляд на дверь ванной. Андрей, похоже, и не думал выходить из душа. – Я полагаю, именно он запросто мог устроить весь этот кошмар. И вряд ли немец не оставил ни одной улики! Их можно найти – и припереть его к стенке. Если преступник – Ганс, его надо поскорее изолировать, чтобы он больше не причинил никому вреда. Но без конкретных доказательств этого не сделать…

Через секунду Лика выскользнула за дверь номера.

«Я еще раз быстренько осмотрю следы в том месте, где Сергей видел труп Эмилии. – Так она мысленно оправдывалась перед бойфрендом за свою самодеятельность. – Загляну в бунгало к Гансу. И тихонько вернусь. Ничего плохого со мной не случится. Андрей и не заметит моего отсутствия. Не могу же я сидеть сложа руки и ничего не предпринимать!»

Она приблизилась к тому месту, где на белоснежных плитках виднелось пятно крови. И едва удержалась от крика – неподалеку на скамейке сидел именно Ганс! Обхватив руками колени, он вглядывался в морскую даль – растерянный, обескураженный…

«Правду говорят – преступника всегда тянет на место преступления. – Лика быстро метнулась за кусты и покосилась на немца: не похоже, что он почуял появление наблюдателя. – Что ж, если Ганс сидит на этой лавочке, в двух шагах от лужи крови Эмили, значит, я могу пошарить в его домике. А если за сумкой Салаха далеко и ходить не надо – стоит себе в шкафу немца?.. И еще, кстати, один странный момент. Я сначала не обратила на него внимания, потому что была шокирована новостью об убийстве. Но теперь, немного успокоившись, я вижу: а ведь крови все-таки очень много. Сергей говорил, что видел нож в груди Эмилии. Наверное, еще ее и в шею ударили и задели артерию. Я не большой знаток судебной медицины, но, судя по тому, что видела раньше, раны лишь в районе грудной клетки и такие фонтаны крови – это вряд ли возможно. А может, Эмилия сопротивлялась и тоже ранила преступника? Но тогда у всех туристов стопроцентное алиби: ни у кого ни царапин, ни следов травм, ни новых повязок на теле я не заметила».

Дверь в бунгало Ганса была закрыта, окна, выходившие на лужайку перед домиком, – тоже. Лика вздохнула, развернулась, и…

«А что, если залезть через окно ванной комнаты? – мелькнула у нее мысль. – Оно расположено высоко, но оконный проем широкий, через него и высокий, крупный человек легко проберется, а уж я‑то со своими «мышиными» сорока пятью килограммами – тем более!»

Пара минут пыхтения, сломанный ноготь, сбитая о подоконник коленка, и вот Лика уже лихорадочно открывает шкафы, ящики, заглядывает под кровать…

Сумки нигде не видно, но на тумбочках и на столе лежат аккуратные стопки книг.

Вронская пошелестела их страницами – и даже вздрогнула.

– Да здесь же целая куча книжек по истории, и везде – статьи о Дидоне, о золоте Трои, – пробормотала она, чувствуя предательскую дрожь в руках. «Ганс пытается нас убедить, что он приехал на Бо случайно: якобы он выбрал сувениры для своего магазинчика и решил заодно отдохнуть здесь. А откуда у нас эта уверенность, что у него вообще есть какой-то магазин? Может, он просто давно мечтает о нем! И ему очень нужны деньги! Да этот Ганс просто дурит всем нам головы! Наверное, он нарочно выслеживал Салаха… Улучил удобный момент – и спер украшение. И еще одна очень подозрительная деталь: сегодня немец сто раз повторил: «Венец приносит неприятности!» А ведь тут не в украшении дело. Просто кто-то планирует очередное преступление, а еще…»

На ее плечо вдруг опустилась тяжелая ладонь. Рывок – и онемевшая от ужаса Лика рухнула на кровать…

* * *

Почему-то заканчивается воздух.

Хочется выдохнуть. Воздуха, воздуха… мучительно раскалывается голова…

Хочется дышать, но сделать даже самый маленький вдох невозможно.

Горло сдавила такая резкая боль, что просто искры из глаз сыплются.

Воздуха нет, только запах – противный запах перегара…

– Катя, ну давай! Что ты все спишь? Я хочу тебя! У меня стресс, между прочим!

Сережин голос, слишком родной и любимый, чтобы он мог оказаться продолжением недавнего кошмара. Но и успокоения он не приносит.

Руки больно мнут ее грудь, скользят по бедрам, бесцеремонно добираются до самого нежного, укромного уголка ее тела.

– Катя! Что же ты лежишь как бревно? Иди ко мне, сейчас я покажу тебе класс…

– Прекрати! – Окончательно проснувшись, Катя отталкивает Сергея и недоуменно хлопает глазами. – Ты что, напился, что ли?! Вроде бы на острове не осталось ни капли спиртного.

– Капли не было, а бутылка была! У Ганса. Все-таки, знаешь, немцы – практичный народ. Все-то у них есть – запасы, заначки…

– Ты пил с Гансом?

– Ага, счас! Так он и разбежался меня угостить! Оставил рядом с трупом бутылочку, я и приложился…

– С каким трупом, что ты мелешь?!

– Да француженки той, которая сальсу, как робот, танцевала. Я иду, она лежит, крови – море… Слушай, достало уже меня все! То ты вся в крови, то француженка эта, Эмилия… Есть здесь вообще покой, порядок?! Что мы делаем в этой дыре?! Это ты, ты во всем виновата! Ну почему тебе в Питере не сиделось? Нежная какая, распереживалась, обстановку решила поменять! Поменяли! Что, довольна? Довольна, я тебя спрашиваю?! Подумаешь, изменил я! Да все мужики своим бабам изменяют! И кстати, Натка, в отличие от некоторых, в снежную королеву не играла! Ценила мужское внимание, старалась удовольствие мне доставить. А ты лежишь себе, в потолок смотришь. Делаешь вид, что мужчина как мужик тебе вообще не нужен. А как это дело-то называют – «супружеским долгом»?! Хочешь не хочешь, а отдай, если это долг…

Возмущенные несвязные вопли внезапно оборвались. Голова Сергея откинулась на спинку кресла, и он захрапел, разбрызгивая слюну, напоминая самого последнего алкоголика, накачавшегося дешевым винищем и раскинувшегося прямо на скамейке в парке…

«Сергей пьян, а я, похоже, трезвею. – Катя неприязненно вглядывалась в знакомые черты и никак не могла понять, что именно в них еще совсем недавно вызывало в ее душе такую болезненно сильную любовь. – Сережа просто ничтожное животное, слабое и жалкое! Он бросил меня, спящую, куда-то пошел, не закрыв даже дверь номера… Эмилия мертва? По острову расхаживает убийца? А Сергею на все наплевать! Ну, может, не на все, но на меня точно. И ради этого ничтожного, жалкого человека я бросалась на нож, готова была пожертвовать всем… Где были мои глаза, где была моя голова?! Я принимала его страх за сочувствие, его слабость – за доброту… Я только-только оправилась с грехом пополам после раны, на острове происходит непонятно что… И мой мужчина, вместо того чтобы быть для меня надежной опорой, напивается как свинья и храпит… Мой мужчина?! Нет-нет, с меня довольно! Как только мы выберемся с этого острова, я его брошу. Хотя… зачем ждать, пока придет помощь? Не буду я сидеть в одном номере с этим пьяным ничтожеством! Свободных мест здесь полно, переберусь в домик для туристов, тут очень много незанятых бунгало… И все, не буду даже смотреть на этого слабака и пьяницу!»

Она заметалась по номеру.

Очень хотелось собрать вещи.

Чтобы этот алкоголик, когда проснется, сразу понял: дурочки, готовой беспрекословно терпеть все его измены и пьянки, больше нет.

Проблема заключалась в том, что бандиты уже забрали все их вещички несколькими днями раньше: и ноутбук, и сумки, и портпледы со сценическими костюмами и обувью…

Но тем не менее…

Вот этот черный рюкзачок остался…

В него летят шампунь, гель для душа, зубная паста, щетка. Эпилятор грабители не забрали, отлично!

Забрав вещи из ванной комнаты, Катя прошла в коридор, к шкафу-купе. Отодвинув дверцу, она ловко сгребла прямо в рюкзак горку кружевного белья, за ним последовали джинсовый сарафанчик, белые обтягивающие брюки, футболки.

Вот и все! В путь, вперед, к новой жизни!

Там будет только счастье, не будет никаких алкоголиков и…

Осознав, что она чуть не выскочила из номера в одних трусиках, Катя расхохоталась.

Достала из рюкзака белые узкие штаны, на которые не польстились бандиты. Кое-как натянула их, морщась от боли (однако здоровье надо беречь, как, оказывается, неудобно жить с одной рукой!). И, спрятав волосы под бейсболкой, она с треском захлопнула за собой дверь.

На улице было так тепло и солнечно, что все ее грустные мысли испарились сами собой.

Подумаешь, парень оказался жалким, неблагодарным слабаком!

В двадцать пять лет вся жизнь впереди, таких Сергеев она встретит еще вагон и маленькую тележку. И выберет среди них самого достойного партнера. Если не для танцев, то по крайней мере для жизни…

Почему-то заканчивается воздух.

Хочется вздохнуть. Воздуха, воздуха… мучительно раскалывается голова…

Хочется дышать, но сделать даже самый маленький вдох невозможно.

Горло сдавила такая резкая боль, что просто искры из глаз сыплются.

Мысли молниями сверкают в голове.

На ее шее – удавка.

Именно поэтому ни вдохнуть, ни выдохнуть…

Вцепиться бы в нее. А рука – только одна, от второй толку-то никакого…

Как больно!

Как темно!

Это – все.

Конец.

Но нет…

Обошлось!

Воздух.

Живительный воздух, воздух, воздух…

* * *

– Ты офигела! С ума сошла! На острове происходит всякая ерунда, а ты в детектива играть вздумала?!

Лицо Андрея побелело от ярости, он то и дело срывается на крик, а Лика с трудом удерживается от улыбки.

Смеяться нельзя, и так уже ее бойфренд в ярости – улыбочки еще больше его распалят.

Но все-таки какое же это облегчение – что именно Андрей пробрался в номер Ганса, а не немец-убийца…

– А как ты понял, что я была именно там? – поинтересовалась Вронская, потирая плечо. Ну и пальцы у Андрея – крепкие, теперь синяк останется. – Я думала сначала по территории пройтись, улики поискать…

– Лучше бы ты свои мозги поискала! И вообще, давай договоримся: вопросы, связанные с деньгами, с обеспечением безопасности в нашей семье, решать буду только я – это мужские дела! А ты отныне не проявляешь в этом плане излишней инициативы. Договорились?

Лика пожала плечами.

Поставил ей жесткие условия, обложил ее флажками, да еще и пытается создать видимость компромисса. Якобы он просто вежливо уточняет: «Договорились?» Да это же на самом деле разговор на уровне армейских приказов: копать «от забора и до обеда»!

О да, это мечта многих женщин: «Я сижу, вся из себя такая красивая, и забиваю голову разве что рецептами борщей, а мужчина приносит в дом мамонта».

Так жить очень удобно.

Здорово, когда есть рядом крепкое плечо, на которое можно опереться. Классно-классно! Безо всякого ерничанья!

Но бывают и другие ситуации, подобные нынешней…

– Андрей, модели поведения в нашей семье и жизнь и здоровье других людей – это не одно и то же, – оживилась Вронская и улыбнулась: ей в голову разом пришло столько аргументов! – Ты говоришь: давай закроемся в нашем домике, будем шляться поменьше по территории отеля и спокойно дождемся, пока подоспеет помощь?..

– Отличная идея, я считаю!

– А я так не считаю! Я думаю: поскольку француженку убили, закрываться всем в своих норках глупо. Убийца наверняка еще кого-нибудь замочит! Надо не сидеть сложа руки, а действовать!

– В подвале надо закрыться. – Андрей с деланой серьезностью нахмурился, надул губы и вдруг стал похож на старушку, поучающую жизни молодежь. – Два дня сидели – и еще посидим! Все вместе! Как в прежние времена. Коллективизм – это прекрасно!

– Андрей, не надо передергивать! Не обязательно сидеть в подвале. Можно собраться в холле на рецепции. Там удобные диваны, есть барная стойка. В конце концов, ты уже сказал мне, что скоро придет помощь, это вопрос всего лишь нескольких дней. Можно провести их сообща, всем вместе. Не хочу я на трупы регулярно натыкаться! Конечно, «Десять негритят» Агаты Кристи – великолепный детектив. Но оказаться в реальности в подобном сюжете я совсем не мечтаю!

– Командирша! Росточек – полтора метра, а амбиций – выше крыши: всех «построить» и покомандовать!

– Да это ты мной командуешь! Может, я выросла маленькой за счет того, что у меня мозги хорошо развиты. А кто-то вымахал – два метра сухостоя, а для «наращивания» объема мозга у организма ресурсов не хватило?

Он рассмеялся, обнял Лику и пробормотал:

– Мы с тобой – отличная пара! Высказалась, мое солнце, и замечательно. А теперь все будет так, как я сказал. Мне наплевать, что француженки больше нет в живых. Мне все равно, кого ты подозреваешь – Ганса или кого-то другого. Меня интересуют только ты и твоя безопасность. Один раз я лажанулся, больше такого не повторится. Я вывезу тебя целой и невредимой с этого долбаного острова! Я не позволю тебе искать приключений на твою пятую точку! Я просто хочу жить с тобой. И… ладно, допустим, на меня тебе наплевать (хотя я, конечно, прекрасно знаю, что тебе вовсе не наплевать). Просто подумай о Дарине. Что-то ты заигралась в детектива, тебе не кажется?

– Это запрещенный прием, – пробормотала Вронская, чувствуя, как от тоски по дочери на глаза наворачиваются слезы, а память охотно устраивает «слайд-шоу».

Абрикосово‑ванильный запах ее волосиков, мягкие румяные щечки, хитренький взгляд (явно замышляет какую-то пакость): будучи еще совсем малявкой, она не выносила никакой одежды, разгуливала по квартире нагишом. Если надо поесть, то обязательно и ноги на стол забросить, крошечные такие пяточки (и не боялась же на пол навернуться, шлепнуться со своего стульчика!); если попить хочется, то полчашки компота обязательно нужно пролить на майку, чтобы все знали, как Дарина любит компотик…

Мысли о дочери вдруг сменились рассуждениями о ее собственном творчестве.

У главной героини, списанной с себя, любимой, в последнем романе (все, как у ее прообраза) появился бойфренд.

Если описывать все, происходящее сейчас на острове Бо, в книге (а чем это не детектив – в историческом антураже?), то парень здорово «затормозит» развитие сюжета. Примется нудеть: туда не ходи, этого не делай…

Может, он как-нибудь исчезнет со страниц книг? Так, чтобы без крови, но как-нибудь надежно и надолго – в командировку, например, уедет. А то путается под ногами, мешает расследованию, зануда какой-то! Впрочем, реальный прообраз книжного бойфренда, наверное, это и есть то самое «настоящее женское счастье». Похоже, ей нужен именно такой человек рядом с собой – с тормозами, чтобы он хотя бы иногда ее останавливал. Или, по крайней мере, пытался это сделать…

– На помощь! Помогите мне скорее! – вдруг истошно завизжал кто-то по-русски. Звонкий девичий голосок…

И вновь завопила – через секунду – эта девица уже по-английски.

Лика бросила на Андрея гневный взгляд.

Так ли уж плоха была ее идея?

Не прошло и пары часов после убийства Эмилии. И вот кто-то вновь просит о помощи…

– Это только подтверждает мою правоту, – буркнул Андрей и, схватив Лику за руку, быстро зашагал вперед. – Нечего тебе без присмотра по острову шастать и в детектива играть! От меня чтобы ни на шаг не отходила, понятно?! А то стукнут тебя по башке, и примешься орать: «Ах, спасите, помогите!» А вообще, я вспомнил твою теорию насчет позитива. Елы-палы, так уж мы живем: если кто-то зовет на помощь, значит, пока что нет нового трупа. Мне кажется, это Катя кричит – ее голос вроде… Не везет сегодня этой танцевальной парочке!

Еле поспевая за Андреем, Лика пыталась рассмотреть какой-то светлый предмет, мелькавший между ветками пальм. Но перед ее глазами все сливалось в какое-то пляшущее месиво. Тогда она выдернула ладонь из руки Андрея и остановилась.

Ну, точно!

По параллельной дорожке, засунув руки в карманы светло-бежевых джинсов, шагал Ганс.

Он явно не торопился на помощь, хотя звонкие девичьи вопли огласили все окрестности.

Может быть, он не торопится именно потому, что пытается скрыться?..

– Лика! Все в порядке? Иди сюда!

Она поспешила вперед, к Андрею.

Танцовщица Катя, ухватившись за руку ее бойфренда, пыталась приподняться с земли.

В глаза Лике бросилась ярко-красная царапина на тонкой шее девушки – явный след от удавки.

А еще почему-то в ее голову – совершенно не к месту – полезли ревнивые мысли…

Катя так хорошо выглядит! Высокая, тоненькая, темноволосая, и ей так идут эти светлые брюки, и белый топик, и…

Лика закусила губу.

Проклятая ревность! Ведь только что в ее голове промелькнуло какое-то предположение, очень важное… догадка некая…

Но удержать эту свежую мысль из-за глупой ревности ей не удалось.

Ну и что, и пусть Катя смотрит на Андрея более чем заинтересованным взглядом. Он – красивый мужчина, вполне естественно, что девушки обращают на него внимание. Не устраивать же скандалы по этому поводу!

«Если тебя так напрягает внимание, которое хорошенькие девушки проявляют к Андрею, заведи себе кавалера-урода! Немножко страшненького, зато никто не польстится на такую неземную красоту», – выругала себя Вронская, оглядывая Катю с головы до ног. Что-то в ее облике зацепило ее внимание, но что именно? Белая одежда, бейсболка? Что, что?!

– Мы с Сережей поругались, и я решила бросить его – прямо сейчас. – Катя приложила ладонь к шее и поморщилась. – Болит… Хотела переселиться в другой домик. Вещи свои собрала, чтобы Сергей проснулся в пустом номере и сразу понял: достали меня его концерты! В общем, я взяла рюкзак и пошла по этой дорожке. Кто меня пытался задушить, я не видела. Я даже толком не поняла, что случилось! Просто воздух в легких вдруг закончился, и очень больно стало… Это продолжалось всего полсекунды. Потом я вновь смогла дышать, и я задышала… Голова заболела очень сильно, она прямо лопалась от боли! Это было самым главным – дышать! А когда я очухалась немного и оглянулась, вокруг никого не было. Мне похожий кошмар приснился незадолго до этой попытки удушения. Вот и не верь после этого в вещие сны!

– А может, тебя твой Отелло так страстно вернуть хотел? – Андрей машинально поскреб заросший щетиной подбородок и, спохватившись, заложил руки за спину. – Как говорится, молилась ли ты на ночь?..

– Андрей, сейчас не время ерничать! Кого Сергей способен придушить – это нежное создание! Ты явно не понимаешь, что именно тут происходит! – взвизгнула Лика. – Я предлагаю провести что-то вроде общего собрания и всех предупредить о том, что надо быть очень осторожными. Катя ничего не знала об убийстве Эмилии, шла себе по дорожке – и чуть не стала жертвой маньяка!

– Вообще-то Сергей сообщил мне о том, что Эмилия мертва. Но я ему не поверила. А потом мы начали ругаться, ссориться… Он напился, наговорил мне гадостей…

Лика бросила на Андрея умоляющий взгляд:

– Где американцы? Ты уверен, что они в безопасности, что с ними все в порядке? А ведь Дженни беременна! Ну что, опять впустую продолжим обсуждение, какие отношения сложатся в нашей семье? Только время даром тратить! А люди перемрут как мухи и…

Вместо ответа Андрей схватил Лику за руку. И потащил ее по дорожке к бунгало Стивена и Дженни.

Вронская вновь покорно засеменила за ним, так и не решив, правильно ли она себя ведет.

А может, им следует попытаться срочно разыскать Ганса?

И вообще, кому это понадобилось – нападать на женщин? Убивать их?

Допустим, Эмилию убил тот же человек, похитивший венец (предположительно – это Ганс). Однако зачем же ему душить Катю? Или она тоже что-то недоговаривает?

Как все сложно!

Такие ситуации хорошо описывать в книгах, четко зная, кто преступник, желая подарить читателям красивую, логичную головоломку. Но сталкиваться с ними в реальной жизни – это ужасно! Совершенно непонятно, как со всем этим разбираться – в голове все перемешивается в одну кучу: мотивы, алиби, подозрительные моменты…

* * *

Ганс нервно расхаживал между раскидистыми пальмами и никак не мог успокоиться.

Недовольство самим собой и окружающим миром явно зашкаливало, набирало обороты.

Нигде тут и тени не было такого прекрасного, любимого им немецкого порядка – ни в его собственных мыслях, ни в текущей ситуации.

«Дома я бы знал, как справиться со стрессом, – думал Ганс. – Сходил бы в спортзал, потягал бы штангу, потом пропустил бы кружечку светлого пива с сарделькой… Здесь же я не понимаю ровным счетом ничего! Что творится с людьми?! Что происходит со мной? Как обуздать этих ужасных демонов, которые меня уже совсем измучили?.. Никогда в жизни не испытывал такого стресса, такого огромного напряжения! И даже напиться нельзя – русский сопляк вылакал мой виски!.. Я не хочу делать то, что делаю, мне совершенно не нравится то, о чем я думаю…»

Он опустился на скамейку, стоявшую под пальмой, и нервно забарабанил пальцами по ее краю.

Интересно, как все это выглядит со стороны?

Респектабельный мужчина сорока пяти лет, полный, представительный, с рыжими волосами и светло-голубыми глазами.

У него не очень-то ладятся отношения с женщинами (однако это, конечно, просто вопрос времени). У него есть маленький, но прибыльный бизнес. А еще этот немец очень сознательный и педантичный человек. Увидев неправильно припаркованную машину, он всегда вызывает полицию (даже если это автомобиль его соседа, а тот – отличный парень, и можно с удовольствием выпить с ним пива, но это ведь не освобождает его от необходимости соблюдать правила дорожного движения)! Этот немец возвращает в магазин некачественный товар (даже если речь идет о мелочи, цена которой – пол-евро, и расходы на бензин явно окажутся больше суммы возмещенного ущерба).

Где-то в глубине его сознания жила твердая уверенность: всегда надо поступать честно, правильно, педантично соблюдая все распоряжения и предписания. Возможно, это немного скучно. Но только так и можно избежать погружения в хаос…

И вот, несмотря на то что всю жизнь эти принципы соблюдались им самым неукоснительным образом, хаос обрушился на него здесь и сейчас, на этом острове.

«Как это несправедливо. – Ганс вздохнул, чувствуя сильнейшее желание затянуться сигаретой. С вредной привычкой было покончено много лет тому назад, но теперь у него было такое чувство, что за одну-единственную затяжку он готов пожертвовать половиной своей жизни. – Мне кажется, что все происходящее именно со мной-то происходить не может никогда! Полный бардак! Сначала начались беспорядки во всегда таком тихом Тунисе: товар для моего магазинчика завис, нас ограбил персонал первоклассного отеля… Чем дальше – тем хуже: плен, убийство Эмили… А вот кого стоило бы убить, так это Салаха! Дикарь он, просто грубый, необразованный дикарь!»

Ганс скрипнул зубами, вновь и вновь прокручивая в памяти, как кинопленку, недавние события.

Этот щенок подошел к нему со своей русской женщиной, строго говоря, больше годившейся ему в мамочки, и сразу предъявил ему свои обвинения.

«Моя сумка исчезла, ты взял ее! – кричал он. – Немедленно верни мое украшение! Почему ты отводишь глаза?! Я прав, прав! Что, думаешь, если нет никакой власти на острове, можно позволять себе воровство?!»

И, что самое обидное, – отчасти этот щенок действительно был прав…

Честный человек Ганс Винкельман, никогда в жизни не бравший чужого пфеннига, действительно уже был готов на все.

Он сопротивлялся соблазну изо всех сил, он обманывал самого себя.

Правду говорят: от себя не убежишь. Имеются у человека какие-то дурные мысли и намерения, «принять» которые для человека невозможно. Но они все равно таятся в душе, они не исчезают даже из-за вызванного ими омерзения – они тобою управляют, диктуют, требуют…

– Убил бы этого сопляка!

От неожиданности Ганс вздрогнул.

Это же надо – он так глубоко ушел в свои мысли, что не услышал, как к нему подошел Стивен и сел рядом на скамейку.

Американец продолжал возмущаться:

– Набросился на меня с обвинениями! Да я вообще в глаза его сумки не видел! Хотя, может, и стоило его пришлепнуть, а украшение забрать. Если это и правда такая редкая историческая ценность, как ты говоришь, – ей место в музее, а не в руках какого-то там авантюриста… Меня в жизни никто не обвинял в воровстве! Я был в такой ярости… просто убил бы его на месте!

«А ведь он просто читает мои мысли. – Ганс внимательно посмотрел на Стивена, пытаясь понять, насколько велико его возмущение. – Хотя, может быть, это все искусная игра, Стивен притворяется? А на самом деле украшение похитил именно он?..»

Ответа на этот вопрос Ганс не знал.

Единственное, в чем он не сомневался (и о чем старался не думать, хотел изгнать из своего сознания все, касавшееся этого случая), – так это в том, что условную черту, отделявшую честную, спокойную жизнь от криминального бардака, ему уже довелось однажды переступить…

Это было похоже на какое-то наваждение.

Мысли о золотом венце, инкрустированном изумрудами и сапфирами, «оккупировали» и истерзали его душу.

Эту вещь ему хотелось иметь, и так сильно, как не хотелось никогда и ничего в жизни!

Успокоиться он не сумел, лихорадочная беготня туда-сюда не принесла покоя, а потом…

А потом эта проклятая сумка вдруг появилась чуть ли не под самым его носом!

Все дальнейшее произошло мгновенно.

Оглядеться по сторонам (все в порядке, никаких свидетелей).

Снять ремень с джинсов.

Подкрасться к резво идущему впереди парню и затянуть на его шее импровизированную удавку.

Чувствовать, как время словно бы застывает, ясно понимать, что он убивает человека, и осознавать, что ничего уже нельзя изменить.

Голова жертвы рефлекторно дергается, с макушки слетает бейсболка…

И водопад черных ароматных волос, упавших на плечи жертвы, словно бы разом отрезвляет его, заставляет ослабить хватку.

Не Салах.

Катя!

В белых джинсах, светлой футболке… Высокая, тоненькая, с худенькими мальчишескими бедрами. Молодость есть молодость – со спины они так похожи друг на друга, а еще на каких-то гибких грациозных животных… Да еще этот черный рюкзак, похожий на сумку, в которой парень таскает раритет…

В этой драгоценной вещи, похоже, и правда скрыты невероятные силы.

Они приносят несчастье. Однако противостоять им невозможно…

* * *

– Какие лица у всех туристов мрачные, – шепнула Лика Андрею на ухо. – Мрачные и подозрительные!

– Если ты думаешь, что светишься от радости – это большая ошибка с твоей стороны, – прошептал он. – И вообще, мне очень не нравится твой план! Может, мы откажемся от его реализации?

Лика бросила на Андрея гневный взгляд.

«Нормально» он придумал: пользуясь тем, что в ресторане полно людей и спорить возможности нет, предлагает ей все отменить! И это после многих часов ожесточенных дискуссий! Конечно, Андрей – прекрасный мужчина, любящий и надежный. Но вот чего у него не отнять – так это повышенного уровня хитрости! Привык, наверное, в своем бизнесе: если слегка не схитришь, ничего не заработаешь. И он лихо переносит эти свои деловые рефлексы на их личные отношения.

План-то на самом деле простой и вполне логичный. Конечно, его реализация может сопровождаться какими-либо негативными моментами. Но вряд ли это приведет к непоправимым последствиям. Кем бы ни был человек, укравший драгоценность Салаха и убивший Эмилию, у него явно нет огнестрельного оружия. Поэтому летального исхода не случится. Ни с кем!

– …Андрей, смотри, что получается, – сказала она недавно Андрею. – Вор и убийца пытался расправиться с Катей. Девушка клянется: она не знает, кто хотел ее убить, уверяет, что непричастна к недавней смерти француженки. Но она явно представляет собой некую опасность для преступника, иначе он не пытался бы с ней разделаться! – так рассуждала Лика, выяснив все подробности произошедшего с девушкой несчастья. – Что это означает? Что он предпримет еще одну попытку ее убить. Надо устроить на него засаду и поймать этого урода!

– А если Катя пострадает? – высказал опасение Андрей.

Впрочем, в конце концов вроде бы ей удалось его переубедить.

Быстрая смерть может последовать от пули или от яда. Но где убийца найдет первое или второе средство на практически необитаемом острове? Преступник явно пользуется тем, что имеется под руками, – столовым ножом, удавкой. Если постоянно кто-то будет находиться рядом с потенциальной жертвой, вряд ли бандит успеет причинить ей серьезный вред; по крайней мере, у него было бы для этого куда больше возможностей, имей он пистолет…

Катя, прекрасно знающая географию острова, сама предложила, где именно следует устроить провокацию для убийцы, – в танцевальной студии. Она идеально просматривается насквозь при включенном свете, и там крепкая дверь.

Расчет был такой: за ужином преподавательница танцев расскажет о том, что на нее покушались, намекнет, что она якобы прекрасно рассмотрела убийцу, и первое, что она сделает, когда на остров прибудет помощь, – сдаст его полиции.

Затем надо непринужденно сказать: «Катя, так грустно все обернулось во время нашего курортного отдыха… Но ведь спасение утопающих – дело рук самих утопающих! Не преподашь ли ты нам урок какого-нибудь зажигательного танца? Мы хотя бы развеемся немного!» Провести девушку до студии, потанцевать там с ней четверть часа для отвода глаз – и якобы уйти. Спрятаться и дожидаться момента, когда преступник попытается довести задуманное до конца.

Уже все, буквально все готово для реализации этого плана. В ресторане за ужином собрались туристы. Катя готова с минуты на минуту рассказать всем о своих «подозрениях», а Андрей предлагает все отменить!

Ну уж нет, дудки! Все решено, все продумано, и надо не тормозить, а действовать!

– Надоели мне эти спагетти! А что, соуса нет? – недовольно пробормотал Ганс, отставляя тарелку. – Вы не видели на кухне хотя бы оливкового масла?

– Вам надоели спагетти?! – Кристина изобразила возмущенную гримаску. – Тогда почему бы вам самому что-нибудь не приготовить? Что-то я не заметила с вашей стороны особого рвения в плане кулинарных подвигов. А вот на аппетит вы отнюдь не жалуетесь! А мне, представьте, всегда больше других надо! Я и из подвала всех освобождаю, и ужин готовлю! А вместо благодарности тому же Салаху, без чьей помощи все мы, скорее всего, уже сдохли бы в том подвале от жажды, у него украли украшение…

Лицо Ганса буквально побелело от ярости, отчего его рыжие веснушки стали особенно заметными.

– Вы что, обвиняете меня в воровстве?! Да сколько можно! Я вам уже говорил, что очень хотел хотя бы рассмотреть венец Дидоны, но я к нему и пальцем не прикасался. Послушайте: почему вы провоцируете скандал?! Я просто спросил: нет ли здесь кетчупа или масла?! Что в этом оскорбительного?! – заорал он.

Он выскочил из-за стола и быстрым шагом направился в кухню, где стояли коробки с продуктами. Оттуда послышались ругательства на немецком языке, и в дверном проеме возник Ганс с пустыми бутылочками в руках.

– Что за народ?! Они уволокли даже кетчуп и соевый соус! – возмущенно воскликнул он.

Лика с трудом удержалась и не покрутила пальцем у виска.

Похоже, у всех присутствующих нервы не выдерживают. В том числе и у Ганса!

Да, местный персонал – воры и грабители. Но как бы они унесли соевый соус, оставив пустую баночку из-под него? Выпили, что ли?!

«Впрочем, неудивительно, что Ганс так нервничает. Когда у человека совесть нечиста – его любая мелочь раздражает!» – решила Лика и осторожно прикоснулась к Катиной руке. Та поняла все без слов, отложила вилку, отпила глоток минеральной воды и вздохнула:

– Давайте не будем ссориться и обострять и так непростую ситуацию! Сегодня меня чуть не убили! Вот видите на шее красный след? Да, меня душили! К счастью, в парке оказались Лика и Андрей, и кое-кто был вынужден оставить меня в покое. Я хочу сказать, что прекрасно рассмотрела, кто это был! Как только на остров прибудет полиция, я дам показания. А пока что я советую всем быть поосторожнее. На острове орудует преступник! Я не знаю, почему он убил Эмилию и с какой целью пытался убить меня. Этот человек опасен и…

Американка вскочила со стула, подбежала к Кате и молитвенно сложила ладони на груди:

– Кейт, я вас умоляю! Скажите, кто на вас напал! Невозможно находиться в неведении! Если нам всем грозит опасность, вы напрасно молчите об этом!

Сергей согласно закивал и с набитым ртом прошамкал:

– Да-да, Катя, что это ты придумала такое мудреное? Тебя не придушили, значит, меня придушат, интересное кино! Говори скорее: кто на тебя покушался?

– Молчи! – Девушка вздрогнула, на ее лице появилось выражение брезгливого отвращения. Она повернулась к Дженни: – Послушайте, поймите меня, пожалуйста! У меня нет никаких доказательств. Я потеряла сознание, пришла в себя и видела убийцу со спины. Но если я скажу, что это, например… а хотя бы и Сергей?

Танцор подавился и по-русски выкрикнул:

– Что?! Роднуля, да ты не в себе!

Катя продолжила:

– Допустим, я назову конкретное имя. Я точно знаю, кто этот человек! Думаю, что точно… И что вы с ним сделаете? Изобьете его, убьете? Но чем же вы тогда отличаетесь от этого бандита?.. Нет, не надо спорить, я все решила! Разбираться с убийцами и преступниками – дело полиции. Я думаю, когда сюда прибудет помощь, я их попрошу, чтобы меня отвезли в участок, и дам показания насчет всех этих обстоятельств – убийства Эмилии, покушения на меня, кражи драгоценности у Салаха…

– Не надо насчет кражи! – истерично выкрикнул Салах, уронив вилку и нож. – Я сам разберусь с этим шакалом, обокравшим меня!

Лика толкнула под столом Андрея, и тот – с целью привлечения всеобщего внимания к своей персоне – поднял руку:

– А мне позиция Кати кажется довольно-таки логичной. Она не хочет никого обвинять напрасно. Я думаю, помощь скоро подоспеет – это вопрос даже не дней, а скорее часов. Надо просто быть очень осторожными – и ничего ужасного больше не случится. И вообще, я предлагаю забыть обо всех бедах! Да, мы не можем пока что во всем разобраться. Но это не повод для грусти. Мы уже договорились с Катей: она согласна дать нам урок танцев. Кто с нами? Давайте устроим дискотеку!

– Моей жене нужен покой. – Стивен осторожно положил ладонь на округлившуюся талию Дженни. – Пожалуй, мы воздержимся от этого предложения.

– Вы чокнулись! – буркнула Кристина. – Француженку убили, Салаха обокрали, а вы танцы хотите устроить?

– Отличная идея. – Ганс попытался улыбнуться, но улыбка вышла какая-то «резиновая». – С удовольствием станцую сальсу. – Он повернулся к Кате, кивнул на ее повязку: – А ваша рана не помешает провести занятие?

Танцовщица покачала головой:

– Я чувствую себя намного лучше. И потом, танец – это лучший способ забыть обо всех проблемах со здоровьем!

Глава 7

Его губы такие сладкие!

Их хочется пить, не останавливаясь, пьянея от страсти.

Какие нежные у Салаха пальцы…

Он просто проводит рукой по моей коже, и в глазах у меня темнеет, и дышать становится тяжело.

Когда воедино сливаются два тела, сознание мое почему-то обжигает вполне трезвая мысль: «А ведь это он, мой мужчина, моя вторая половинка».

Но подобные мысли приходят ненадолго, потому что вновь заканчивается воздух в груди, и начинается звездопад, и весь мир катится в пропасть, чтобы разбиться вдребезги, чтобы в миллионах этих кусочков найти то целое и главное, ради чего и стоит жить.

Оказывается, с Блэк Черри все делать хорошо: и целоваться, и заниматься любовью, и болтать.

Философствовать с самой собой наедине, когда он сладко посапывает, тоже неплохо…

Раньше все было неправильно. Точнее, не совсем правильно.

В ее сердце жила большая, страстная любовь к цветам. Однако к этому чувству следовало добавить еще и любовь к мужчине. Тогда жизнь ее стала бы по-настоящему яркой, такой, какой она и должна быть, такой, каковой она и является по своей сути. Теперь-то она это понимает!

«А ведь я никогда не влюблялась прежде. Неужели я совсем не влюблялась?! По крайней мере, я об этом не помню… почти. Кое-что было… Дело давнее, – Кристина приподнялась на локте, полюбовалась изысканной красотой черт лица дремлющего Салаха и, вновь обняв его, натянула одеяло до подбородка. – Влюбилась – и сразу же и обожглась еще в институте. Битая я жизнью девушка, причем жестоко битая! Прекрасный был роман с однокурсником: гуляли вдоль Москвы-реки, целовались в сквере на Чистых прудах. Миша такой умный был, красивый, прямо не верилось: такой шикарный парень – и мой, мой! Я мечтала о доченьке, Миша – о квартире в столице и прописке. Да, Мишка быстро меня «отрезвил» – сказал: если все эти бытовые вопросы не решатся в ближайшее время, так у него еще одна москвичка с жилплощадью имеется на примете. Пришлось рвать по живому. Так больно было… После института я пару лет убила на своего шефа. Женатик, голову мне дурил – подожди, мол, немного, я скоро разведусь! У него за время наших отношений ребенок от жены родился – четкая примета «отсутствия» секса и приближающегося «развода»! После этого я ясно поняла: все мы хотим друг друга использовать: отдать поменьше, а получить побольше. Любовь-морковь, уши развесишь, и глядишь – тебя уже все поимели по полной программе. Поэтому – и это нормальная, я считаю, жизненная позиция – надо самой уметь пользоваться людьми, чтобы никто не пользовался тобой. И все другие мои кавалеры уже играли по этим правилам. Я сама устанавливала законы: я так хотела, я так привыкла. Кто-то был нужен мне по работе, с кем-то я могла слетать в Австрию, на лыжах покататься. И все женатые. Только это уже не напрягало совершенно и даже радовало: никаких ожиданий, просто четко соблюдаемые с обеих сторон условия договоренностей. Лезть в эту клетку с кольцами, дурацким загсом и бытовыми проблемами – во имя чего? Чтобы через годик-другой мой муж жаловался в постели своей любовнице на непонимание с моей стороны? Уж я‑то о таком «непонимании» наслушалась – экспертом стала! При чем тут непонимание? Не надо оправдывать несуществующими недостатками жены собственную распущенность, отсутствие ответственности… Не мужики – одно вранье, поиски личной выгоды, слабость! Понимаю всю истинность этой фразы: «Чем больше узнаю людей, тем больше люблю собак». И вот мне уже за тридцать, и мужиков я всех ненавижу и все больше и больше люблю цветы. Потому что с ними все по-честному. Я дарю им свою любовь, они мне – свою, и никаких подстав, никакого обмана… А Салах все это перепутал…»

Она прижалась к смуглому тонкому телу еще крепче, украдкой смахнула выступившие на глазах слезы.

И это тоже случилось с ней впервые – желание разрыдаться от счастья…

Этот парень – особенный.

Ему за пару часов удалось помочь ей понять самое главное, некую основу основ всей жизни.

С ним все – с самого начала – пошло неправильно.

Иногда его присутствие ее радовало – забавно было наблюдать за ним, таким непохожим на российских мужчин, таким красивым.

Иногда вся эта авантюра казалась ей ошибкой, когда эмоции ее захлестывали и от страха очень хотелось обвинить кого-нибудь во всех своих бедах, а, кроме Салаха, поблизости никого не было.

Только все это неважно.

Не очень важно.

Никто и никогда не хотел отдать ей так много, как Салах…

У этого мальчика никогда ничего не было. Старенький «наладонник», белые джинсы и пара мелких монет в кармане – вот и все его «приобретения». Имущество. В этой стране так живет большинство его ровесников.

И вот парню подфартило. У него появляется очень красивое и дорогое ювелирное украшение. И возникают вполне естественные планы – продать ценную вещь, помочь родным, начать жить по-новому.

Но – не складывается. Венец похитили.

Сложно даже сказать, как именно это случилось. После жуткой бессонной ночи, долгих поисков пленных туристов по всему острову и затянувшегося обеда глаза у них закрывались сами собой. Доползти до кровати и провалиться в сон – только этого всем и хотелось. Через несколько часов венца в их номере уже не было: он исчез из шкафа вместе с сумкой. Двери были закрыты, окна – нет. На пороге перед домиком лежал черный ленспен, принадлежащий, как позже выяснилось, Лике Вронской.

Господи, господи, как же Салах рыдал…

Его огромное вселенское горе просто потрясало тем, что это было прежде всего горе из-за невозможности что-то отдать!

– Помнишь, ты говорила мне о лампах для своих цветов? О том, что они обязательно должны включаться зимой, что свет так же важен для твоих цветов, как и вода? Я хотел построить для тебя самую лучшую оранжерею, где всегда светили бы самые яркие лампы. Я хотел подарить тебе много-много голубых «ванд», чтобы они цвели как сумасшедшие; чтобы ты ими любовалась, а я любовался бы тобой. – Он раскачивался из стороны в сторону, его смуглые щеки блестели от слез. – А помнишь, ты рассказывала мне о питомниках для орхидей? Которые есть в Германии и Таиланде? Я хотел бы купить такой питомник для тебя… Но украшение украли! Прости меня, я никогда, наверное, не смогу подарить тебе хотя бы одну-единственную голубую «ванду»…

Он рыдал, и на душе у нее становилось тепло-тепло.

Кристина вдруг почувствовала: вся любовь, какая только есть в целом мире, сконцентрировалась в этом мальчике и предназначена в этот миг только для нее.

И в этой любви столько света – не взять такой подарок невозможно. И даже, нет, «взять» – не то слово. Просто этот свет есть, он вспыхнул в ее жизни, и ей просто до невероятности хорошо: этот свет растворяет в себе все беды, обещает долгое, даже какое-то бесконечное счастье.

Это такие тонкие и сильные эмоции… Мало слов, но столько покоя и умиротворения…

Потом, конечно, она все-таки придумала и логическое объяснение для этой внезапно хлынувшей потоком в ее душу, такой сильной любви к Салаху (о, эти финансовые аналитики – страшные люди: их хлебом не корми, дай только разложить по полочкам информацию, неважно какую!).

Блэк Черри по значимости своей сравнялся с вещами, вызывающими любовь в ее душе: с орхидеями, с их потрясающими разнообразными цветами, упругими зелеными листьями, с корешками. Он приблизился к самому любимому: он понял и полюбил ее цветы. Это, оказывается, невероятно важно!

Никогда ни один из ее мужчин не был способен запомнить название ее любимой орхидеи. И вообще, никогда и никто не испытывал желания совершать ради нее все те безумства, о которых твердил ей этот мальчик, – завести сто экземпляров «ванд», купить питомник для орхидей… А ведь прежние ее кавалеры были людьми совершенно другого толка – успешные, обеспеченные, в конце концов, просто всегда, постоянно сытые. Им было легко совершать красивые жесты. Но только никто особо не стремился это го делать. Ритуальные духи и конфеты к Восьмому марта – не в счет, это дарят всем, такой презент не учитывает индивидуальности женщины.

А тут – голодный ребенок с таким большим сердцем, с самой настоящей, чистой, искренней любовью! От подобной любви хорошо невероятно: это теплое море, свежий ветер, яркие лучи рассвета, весь мир – для тебя, и всех существующих на свете слов все равно мало, чтобы описать всю красоту, тепло и сладость этих искренних чувств…

Господи, господи, бывает же такое счастье!

Можно обнять его тонкое горячее тело, притянуть сладкого мальчика к себе в любую минуту.

Неважно, что на его губах соль от слез и совершенно непонятно, что будет с ним завтра…

Есть только это мгновение, и оно прекрасно, потому что это – любовь, настолько искренняя и бескорыстная, какой она только и может быть.

«Мне так хорошо, – думала Кристина, обнимая уснувшего Салаха. – После еды и секса клонит в сон… Так, окна мы закрыли, двери – тоже. Воровать у нас больше нечего. В убийство Эмилии я почему-то не верю. Наверное, это событие просто не вписывается в мое нынешнее состояние: я так счастлива, что просто не могу поверить ни в боль, ни в чью-то смерть. Как здорово: теперь весь мир оставит нас в покое, и я буду просто радоваться тому, что с нами происходит…»

Через несколько минут она уже крепко спала.

Как Салах поднялся с постели и вышел из номера, Кристина уже не слышала…

* * *

«Да, все-таки двигаюсь я относительно неплохо…»

«Я забываю о том, что Эмилия мертва, а потом вдруг так больно становится!..»

«Ой, нет, я похожа на шкаф, на неповоротливого слона…»

«Мы с Андреем еще минут десять тут потусуемся – а потом укроемся в засаде…»

«Катя – умница, она такая грациозная…»

«У мужиков с пластикой хуже, чем у женщин. Вот слоны-то!..»

«Вернусь в Москву – пойду на танцы в какой-нибудь клуб…»

«Какой у Ганса мрачный взгляд – ну точно маньяк! Или он так злится потому, что сбивается со счета?..»

Мысли Лики Вронской были обрывочными, короткими и преимущественно трагичными – в ритме нервного танго, которому Катя решила посвятить свой танцевальный урок.

– Может, лучше что-нибудь другое поставить? – робко предложила Вронская, испугавшись первых звуков печальной страстной мелодии. – У меня от этой музыки мурашки по телу бегают.

– Так это же прекрасно! Музыка и должна находить отклик в душе. – Катя бросила на Андрея выразительный взгляд: – Правда, Андрей?

Он быстро кивнул и отвернулся. Изучившая мимику своего бойфренда Лика невольно улыбнулась: такие страдальческие морщинки в уголках его губ вообще-то свидетельствуют о том, что никакого отклика в душе у Андрея (как и у большинства мужчин, к сожалению) танго не находит. Давно канули в Лету те времена, когда умение хорошо вальсировать считалось важным и необходимым качеством настоящего джентльмена. Теперь представителям сильного пола больше нравится валяться на диване и «под пиво» смотреть футбольный матч; в крайнем случае они вдохновятся горными лыжами или каким-нибудь другим экстремальным видом спорта. А вот танцы – увы и ах, хотя с точки зрения эстетики это было бы так красиво: влюбленная пара, кружащаяся под медленную мелодию… И еще на лице Андрея промелькнуло выражение досады. Он явно почувствовал, что Катя начинает строить ему глазки, и никакого удовольствия такое повышенное внимание с ее стороны ему не доставило. Что, конечно, не может не радовать его спутницу!

Урок танцев длился уже минут двадцать.

После разминки Катя показала им первые шаги.

Мысли Лики рвутся-ломаются и через минуту практически исчезают.

Невозможно одновременно смотреть на Катю, следить за собственным отражением в зеркале, поглядывать на старательно вышагивающих в ритме танца Ганса и Андрея и пытаться думать о поимке преступника.

Или рассуждения резко обрываются, или ноги перестают двигаться. А ей все же хочется даже в эту минуту выглядеть не совсем уж коровой на льду – любимый мужчина рядом. Да, он тоже танцует далеко не идеально, но как же было бы здорово поймать его восхищенный взгляд!

– Ну вот и все, основные движения мы разучили, – провозглашает Катя, откидывая назад длинные шелковистые волосы. – Теперь пробуем в паре!

«Впрочем, ладно, – успела подумать Лика за те мгновения, когда к ней приблизился Андрей и пригласил на танец, – мы ведь с ним уже все решили, определили место для засады. Возле помещения для танцкласса растет пышный цветущий кустарник, за ним нас не увидят, зато студия оттуда просматривается идеально. Я уже почти не сомневаюсь, что убийца и вор – именно Ганс: он не может выполнить правильно ни одного движения, явно голова не тем забита…»

Вронская собиралась сказать Андрею, что надо станцевать первую простую связку, а потом она сделает вид, что подвернула ногу – веский повод, чтобы прервать занятие. Но…

Прекрасная музыка, любимый мужчина рядом…

Конечно, Катя показала им лишь самые простые движения и основные шаги. И все-таки это создает иллюзию, что они танцуют танго по-настоящему. Танец страстной любви вместе с любимым человеком…

Эта музыка похожа на поцелуи – сначала легкие, потом откровенно-вожделеющие, переходящие отчасти в болезненные. И эта боль нужна, и эта горечь сводит с ума…

Жара. Страсть. Еще!..

Пусть в глазах у нее темно, и не хватает воздуха, и…

Она очнулась в тот момент, когда стихла мелодия. Смущенно улыбнулась Андрею. Тот снисходительно кивнул, словно хотел сказать: «Бывает, ты вообще натура увлекающаяся».

– С ума сойти можно! – выдохнула Вронская, глядя на отражение Ганса в зеркале. Он легко наклонил голову, благодаря Катю за танец. – Ребята, а вы что, вместе танцевали?! Я вообще ничего не замечала, у меня просто провал случился во времени и пространстве.

– У тебя хорошее чувство ритма. Но заметно, что танцами никогда не занималась, хотя спортивная подготовка у тебя явно имеется, – сказала Катя.

– Лика у нас любит йогу, аэробику, тренажерный зал. Я как-то пораньше домой с работы пришел, – а мы тогда только начали жить вместе, – и чуть сознание не потерял! Стоит моя девушка какая-то вся скособоченная, наклонившись, руки вытянула, ноги непонятно где…

– Это была всего лишь поза «собаки мордой вниз», – улыбнулась Вронская. И вдруг по всему ее телу словно прошла ледяная волна.

В тишине послышались явственные истошные крики по-английски:

– На помощь! Помогите!..

– Оставайся здесь. – Андрей в два счета оказался у двери, повернул голову: – Вы все оставайтесь здесь!

– Ага, сейчас, – пробормотала Вронская, глядя в окно на удалявшегося бойфренда. Ну вот, пожалуй, теперь он отошел на достаточное расстояние, можно потихоньку идти за ним следом. – Катя, пошли со мной!

Преподавательницу танцев долго уговаривать не пришлось. С опаской посмотрев на Ганса (тот, усталый, какой-то опустошенный, уселся прямо на пол. Он не выглядел взволнованным или испуганным, но, похоже, силы стремительно покидали его), Катя схватила Лику за руку и возбужденно зашептала:

– Мне кажется, кричат со стороны бассейна. Андрей направился туда. Я думаю, это Стивен орал. Похоже, его был голос.

– Так он же вроде спать лечь собирался?! – охнув, пробормотала Вронская. – Только бы с ним все было в порядке, у него ведь жена беременная! Мне-то пришлось в свое время всю беременность без помощи отца ребенка выдержать, от начала до конца, – малоприятная штука!

– Не волнуйся, если он так орет, значит, живой, – предположила Катя, замедляя шаги. – Подожди пять секунд, я туфли танцевальные сниму. Плясать в них классно, а вот по дорожкам бегать – не очень. Боюсь их повредить, это последняя пара. Это чудо, что у меня в помещении танцевального класса имелась эта пара…

Андрей, словно почувствовав взгляд Лики, вдруг обернулся. Прищурившись, он погрозил ей кулаком и сделал знак: догоняйте, мол. И быстрым шагом двинулся вперед.

«Представляю, какую головомойку Андрей мне в номере устроит, мало не покажется. – Вронская старалась идти побыстрее, однако уставшие после танцев ноги давали о себе знать. – Ох, как тревожно! Крики стихли. Только бы со Стивеном все было в порядке!»

Через минуту Лика резко остановилась, словно внезапно наткнулась всем телом на стену.

Ну и картина! Господи…

На голубой глади подсвеченной воды в бассейне покачивалось чье-то тело. Оно держалось на плаву благодаря веревке с бело-красными пластиковыми мячиками-поплавками, отгораживавшей глубокую зону бассейна от его мелкой части.

И – никаких признаков жизни. Ну, точно – утопленник…

Андрей бросился в воду, доплыл до тела Стивена (а это действительно именно он: американец пришел на ужин в одежде, напоминавшей о цветах украинского национального флага, – в желтой майке и голубых шортах), похлопал его по щекам…

– Смотри, да он живой! Уже и сам плывет! – радостно воскликнула Катя.

Она права: американец явно приходит в себя, выплевывает воду, уверенно гребет к лесенке.

Выбравшись из бассейна, Стивен пытается что-то объяснить, но его тело сотрясает сильная дрожь: зубы клацают, невозможно разобрать ни слова в потоке то ли возгласов, то ли всхлипов.

– Вот, держи. – Андрей подхватывает с шезлонга свою майку, которую, оказывается, он успел сбросить перед тем, как прыгнуть в воду. – Полотенца нет, но хоть что-то…

Через пару минут американец наконец объясняет, что произошло…

Бандиты забрали его фотокамеру.

Под рукой у него не было ничего: ни любимой «зеркалки», ни самой простой «мыльницы», ни хотя бы сотового телефона.

Но настоящего фотографа это остановить не может.

– Сегодня вечером был потрясающий закат… Розовая светящаяся лента падала в море, она была такой необычно яркой! Дженни легла отдыхать, а я все стоял у окна и смотрел. А потом я понял – надо увидеть эту ленту с какой-нибудь высокой точки.

«Да, ракурс оттуда получился бы офигенный! Понимаю! – мысленно прокомментировала Вронская, сочувственно глядя на промокшего, взлохмаченного Стивена. – Сама такая же. Хотя нет, наверное, Стивен все-таки зависит от этого наркотика в большей степени. Обожаю фотографировать! Иногда случайно удается сделать такие кадры, что мне хочется бросить все, пойти в фотошколу, сменить профессию… Жизнь невероятно красива, и, если это удается отразить в фотографии, равнодушным остаться сложно. Все произошедшее в общих чертах уже ясно. Американец полез на вышку практически в темноте. Да, бассейн-то подсвечивается, а вот вышка для прыжков не освещена, эстетики никакой, да и не дело это – по ночам в воду сигать… Стивен забрался туда, оступился и чуть не свернул себе шею».

– …И тогда меня толкнули, – перевела Катя, выразительно поглядывая на Андрея.

Толкнули?!

То есть речь идет не о несчастном случае?!

– Вы видели того, кто это сделал? – по-английски уточнила Лика.

Но Стивен лишь развел руками:

– Не видел! От неожиданного удара о воду у меня свело судорогой ногу, я попытался плыть, потом понял, что тону. Как-то добрался до опоры и, наверное, даже ненадолго потерял сознание. Я был не в том состоянии, чтобы смотреть по сторонам.

– Эй, ты куда?! – Рука Андрея захватила воздух в каком-то миллиметре от ускользнувшей Лики. – Тоже захотела поплавать на ночь глядя?!

Не обращая внимания на возгласы бойфренда, Лика поднялась на вышку, вгляделась в светящийся диск воды, в чернильную темноту, пахнущую морем…

Разобраться бы поскорее в этом лихорадочном круговороте мыслей!

Итак, у основного подозреваемого, Ганса, – стопроцентное алиби. Он был в танцевальном классе, когда Стивен позвал на помощь.

Американец – потерпевший.

Салах тоже не подозреваемый, а потерпевший: ведь у него украли сумку.

И Катя потерпевшая, и Эмилия, и…

– Все ясно – на острове прячется кто-то посторонний! – прошептала Лика, спускаясь с вышки. – Кто способен подстроить все эти «случаи»? Кристина, Дженни?.. Эти женщины никак не подходят на роль преступниц. И Эмилия намекала – на острове остался кто-то из бандитов. Какой-то больной, которому нравится воровать, убивать, пугать людей, играть у них на нервах…

Наступив на что-то в темноте, Вронская нагнулась – и ахнула.

Любой следователь назвал бы это важными уликами.

На земле лежали два предмета – кухонный нож и небольшая заколка-невидимка Эмилии, которой она прихватывала сбоку свою длинную челку.

Теоретически возможно, что заколка оказалась тут случайно, что француженка потеряла ее раньше. Ведь, как правило, такие заколки продаются в комплекте по нескольку штук. Эмилия могла потерять одну и взять из своих запасов другую. Или, возможно, эта заколка просто похожа на ту, которой пользовалась Эмилия. Мало ли женщин отдыхало в этом отеле! Завалилась «невидимка» за камень сто лет назад – и лежала себе. Подметают дорожки, чистят бассейн, а этот клочок пространства, если сюда туристы случайно не бросят какой-нибудь мусор, не нуждается в частой уборке.

Но вот нож… он вряд ли оказался здесь случайно. Такую вещь просто так с собой никто не носит!

Кухонный нож… Он точно из того кухонного комплекта, это имущество отеля.

Получается, что этот случайный бандит забрался даже в кухню? Или в произошедшем все-таки виноват кто-то из туристов?

– У меня сейчас взорвется мозг! – пожаловалась Лика окружающим, молча стоявшим вокруг нее. Все растерянно разглядывали ее находки. – Нож – из кухни отеля, заколка – Эмилии.

– А это я взял нож из кухни, – вдруг заявил Стивен. – Я хочу защитить себя и свою женщину. Верните мне эту штуковину, пожалуйста!

Вронская, протягивая ему нож лезвием вниз, пожала плечами:

– Да пожалуйста! А заколка не вам, случайно, принадлежит?

– Нет, конечно! У Дженни сроду не было ничего похожего.

– Зато у француженки было, у Эмилии. – Лика буквально впилась глазами в лицо американца, пытаясь понять его отношение к последней фразе. Но никакой мимической реакции не последовало. Похоже, в настоящий момент его волновали исключительно собственные проблемы.

– Я ничего не понимаю! Кому понадобилось устраивать покушение на Стивена?! – Андрей обнял Лику за плечи и вздохнул. – Рационально все это не объяснить.

Рационально?!

Вронская вдруг вздрогнула, как от удара электрическим током.

Если нет рациональных объяснений, может, надо прибегнуть к иррациональным?

Да, это неплохая мысль. Надо как следует ее обдумать. В конце концов, выбор невелик, версий – кот наплакал. А слабая ниточка лучше, чем вообще никаких действий и усилий…

* * *

«Мне лучше, – констатировал Ганс, расхаживая по своему номеру. Машинально он взял пульт, нажал на кнопку и выругался: то место на стене, где недавно висела огромная «плазма», теперь выделялось более ярким прямоугольником краски. – Хотя, конечно, за ужином, когда Катя сделала свое заявление, я здорово перепугался. Я тогда быстро убежал от нее, но все-таки она действительно могла меня заметить… Слава богу, все обошлось! Я правильно сделал, что пошел на этот дурацкий урок танцев, абсолютно неуместный с учетом всего произошедшего. Катя ни в чем не уверена. Она даже не подозревает меня, не боится».

Остановившись посреди комнаты, он нахмурился, вспоминая свои недавние эмоции и ассоциации.

Конечно, танго – непростой танец, и музыка здорово отвлекает.

Но все-таки в тот момент, когда его ладонь поддерживала тонкую спину танцовщицы, к нему пришло совершенно четкое понимание: Катя доверяет своему случайному партнеру, она спокойна и расслаблена.

Никого эта девушка не видела, ни в какую полицию она не пойдет!

Возможно, русская женщина, Лика Вронская, что-то подозревает – все занятие она пялилась на него в зеркало, что-то высматривала, выглядывала… Но не пойман – не вор.

«Так что по этому поводу можно не волноваться. – Ганс лег на постель, подложил руки под голову, с наслаждением вытянулся – спина устала во время танцевального занятия. – Но что меня действительно волнует – так это венец. На острове происходит что-то непонятное. Когда я услышал вопли Стивена, у меня ноги подкосились. Но только не потому, что я так распереживался за его судьбу! Ладно эти люди, туристы, в конце концов, мне нет до них никакого дела. Но ведь сокровище бесценно: возможно, эта вещь имеет огромное значение для истории, а никто этого не понимает! Надо что-то делать, надо спасать раритет. Если Салах не врет и украшение действительно пропало (а может, он специально сделал вид, что венец исчез, начал предъявлять всем обвинения, предупреждая возможность настоящей кражи), необходимы самые активные и решительные действия!»

Ганс поднялся, побродил по домику, прикидывая кандидатуры возможных похитителей. Но ничего путного в голову не шло, никто из присутствующих на острове на роль вора явно не подходил.

Потом немец зачем-то полчаса терзал выключатель, выщелкивая вспышками разной длительности сигнал SOS.

– Три короткие вспышки – три длинные, три короткие… Я подаю сигнал бедствия, может, его увидят случайно с моря или с воздуха, – бормотал Ганс, педантично орудуя кнопкой. – Скорее бы пришла помощь! Надеюсь, похититель спрятал сокровище в надежном месте и оно не пострадает!

Тревога его не унималась, наоборот, становилась сильнее и сильнее.

Где спрятан венец?

Кто его украл?

Это старинная вещь, она должна храниться в определенных условиях. А если грабитель спрятал ее рядом с морем? От сырого ветра и перепада температур камни могут потускнеть.

Нет, надо срочно что-то делать!

Ганс пригладил рыжие волосы, накинул на плечи одеяло (ночи на острове были довольно прохладными) и вышел из домика…

* * *

«…Почему-то я чувствую себя невероятно сильным.

И очень-очень счастливым. Конечно, жаль, что мою драгоценность украли. Но в этот же день я приобрел то, что дороже всего золота мира, – я получил любовь Кристин.

Возлюбленная моя прекрасна! Ее волосы пахнут цветами, а губы у нее слаще рая. Когда я увидел Кристин без одежды, мне показалось, что я сплю. Потому что в реальной жизни не бывает таких красивых, манящих линий.

Знакомство с ее телом стало для меня самой чистой и искренней молитвой. Я готов вечно поклоняться моей богине, ласкать, целовать ее, слушать бессвязный шепот, умирать от ее прикосновений.

Но самое главное не это.

Кристин любит меня!

Я вдруг ощутил это так же явственно, как чувствую любовь моей матери и сестер.

За одно-единственное мгновение Кристин полюбила меня. И эта взаимность изменила все.

Наверное, и я полюбил Кристин, как только ее увидел. И я хотел быть с ней, хотел заботиться о ней. Я стремился к этому всей своей душой, но я не верил, что у меня это получится, что Кристин все это мне позволит.

Мы еще не говорили с моей любимой о будущем.

Но в ту секунду, когда я почувствовал тепло ее любви, я понял: прежнего Салаха больше нет.

Я больше не жалкая проститутка с Порт-эль-Кантауи.

Я больше никогда не стану продавать свое тело.

Я стал сильным, очень сильным!

Да, в моих карманах по-прежнему нет ни гроша. Ну и что! Пусть в Тунисе невозможно найти работу, пусть у меня нет средств для того, чтобы начать свой бизнес.

Я уеду из этой страны, я возьму кредит, я сверну горы, но я буду с Кристин, и у нашей семьи появится все необходимое для нормальной жизни.

Ее любовь сделала меня сильным мужчиной.

У меня такое чувство, что теперь я взлетел на вершину горы, с которой виден горизонт, а раньше я стоял у подножия этой горы и ничего не видел.

Мне есть ради чего жить теперь – ради Кристин.

Моя любимая спит.

Отдыхай, моя милая!

Я позабочусь обо всем.

Я никому не позволю нас обворовывать.

Венец исчез, но я уверен, что найду его.

Я найду наше украшение, я напишу самую лучшую книгу, я сделаю все – только бы ты была счастлива…»

Салах шагал по дорожке, вдыхал полной грудью свежий соленый воздух – и улыбался.

Каким невероятным образом изменилась его жизнь!

Теперь все-все будет по-другому, не так, как раньше.

Эмоции переполняют его душу, и ему хочется говорить о них, хочется писать.

Мысли сами собой складываются в строчки книги.

Но еще не время уединяться с КПК.

Сначала надо найти свое украшение, доказать и самому себе, и Кристин – никому не позволительно воровать что-либо у Салаха!

«Я думаю, венец взял Ганс. – Парень нагнулся, чтобы завязать шнурок. – Он за обедом у меня эту сумку чуть ли не выхватывал из рук. Потом, наверное, дождался, пока мы с Кристин уснем, забрался в наш домик… Надо припугнуть его хорошенько, и он сразу расскажет, где спрятал мое украшение!»

Он сделал вперед еще пару шагов.

А потом из темноты вдруг выскользнула чья-то тень, и бок Салаха вспорола острая боль.

– Ты? Но почему?.. – прошептал парень, когда показавшаяся между облаками луна вдруг осветила лицо склонившегося над ним человека.

Вместо ответа последовал еще один удар ножом, и через секунду весь мир выключился.

* * *

В комнате для персонала, располагавшейся за стойкой рецепции, были созданы все условия для спокойного отдыха: окна плотно закрывались, дверь защелкивалась на замок, включенный в режиме небольшого обогрева кондиционер распространял тепло, а широкий кожаный диван оказался очень удобным.

Но заснуть Катя все равно не могла. Теперь, когда больше не было необходимости общаться с другими людьми, она стала осознавать: с Сергеем действительно все кончено. Он оказался плохим, ненадежным попутчиком, и придется ей дальше идти по жизни самостоятельно.

Днем это решение – расстаться – казалось ей таким правильным и логичным. В душе ее вдруг словно вспенилось что-то, похожее на эйфорию. Думалось о том, что в двадцать пять лет у нее есть все шансы быстро найти нового кавалера, и даже хотелось немного пофлиртовать с Андреем (в рамках приличия, конечно, все-таки мужчина несвободен).

Но теперь, в эту первую ночь без Сергея, разрыв не казался ей больше ни правильным решением, ни таким уж простым делом. Наоборот, возникло впечатление, что без Сергея ничего у нее не получится, что это просто невозможно – танцевать без него, улыбаться, радоваться жизни…

Все ее тело бьет мелкая дрожь. По раненой руке пробегают электрические искры боли. Но самые болезненные ощущения почему-то сконцентрировались в животе. Возникает такое впечатление, словно острый нож вспарывает ее брюшную полость и кромсает ее внутренние органы.

«Да, совершенно точно – моя любовь к Сергею «живет» в животе, – простонала Катя, поглаживая ладонью свой плоский животик. – Когда я узнала о его измене, мне тоже казалось, что меня буквально выпотрошили, вывернули наизнанку. Ну, не знаю, может, я неправильно устроена? Ведь считается, что любовь живет в сердце. А у меня – в животе, теперь я в этом не сомневаюсь».

Она старалась не думать о Сергее, но, как назло, память устроила ей «слайд-шоу».

Вот его первый взгляд перед признанием в любви – взволнованный, решительный. Какое тонкое и гибкое у него тело… И губы потрясающие – красивой формы, яркие, с четким контуром, когда они приоткрываются, видны ровные белые зубы, и правда жемчужины…

«Я просто травлю себе душу, – простонала Катя, поворачиваясь на бок. Может, в этом положении боль не будет терзать ее так мучительно? – Мне надо думать о том, что из моей жизни скоро исчезнет подлец, использовавший меня! Что я встречу настоящего, хорошего парня, и он сделает меня счастливой. Хорошо, что истинное лицо Сергея открылось мне именно теперь, – сейчас у меня еще есть время все исправить, у нас нет детей, которые пострадали бы в этой ситуации».

Ее мысли прервал стук в дверь.

– Катя, любимая, это я, открой, пожалуйста. Какой же я идиот! Вот что водка с людьми делает. Мне страшно вспоминать, что я наговорил тебе. Катя!

Сережкин голос.

И те самые слова, которые ей так хотелось услышать.

Боль в животе уже прошла, как будто ее и не было вовсе.

Один шаг к двери, щелчок замка, и все можно исправить. Все можно вернуть на круги своя, и опять будут любимые губы, и нежный, тонкий, «чайный» аромат его кожи, чуткие Сережины пальцы, ласкающие ее длинные волосы.

Но только… Все это иллюзия – его любовь. Не зря говорят: что у трезвого на уме, то у пьяного на языке.

А с другой стороны, зачем ей эта правда, от которой становится так больно, что невозможно ни вздохнуть, ни пошевелиться?..

* * *

Андрей все еще избегает откровенных ласк: поглаживает ее по руке, отводит от лица прядь светлых волос, легонько целует ее в висок, просто смотрит прямо в глаза.

В его взгляде проскальзывает почти демонстративное равнодушие. Почти. Но на самом деле он просто притворяется. Делает вид, что до вспышки сексуального безумия – как до другой галактики. И это свидетельствует только о том, что схождение лавины началось, оно уже происходит…

Как же ее заводит эта якобы равнодушная нежность! Поцеловать бы сейчас Андрея в губы! Прижаться к любимому телу, медленно освобождая его от одежды, дразня его нарочито неторопливыми прикосновениями…

Собрав всю силу воли, Лика встает с постели и усаживается на пуфик.

– Андрей, не приставай ко мне, пожалуйста! Сейчас у меня голова другим забита. Я хочу подумать. Мне пришло на ум несколько идей, надо их проверить и…

Слова заканчиваются.

Потому что Андрей уже рядом, его пальцы ласкают ее щиколотки, колени, бедра, легко пробираются под «ниточки» трусиков‑стрингов.

– Продолжай, что же ты замолчала? – И его дыхание щекочет ее кожу. – Тебе так нравится? Скажи, нравится?

– Нет. Ни капельки.

– Тогда почему ты вся дрожишь?

Все, момент для бегства упущен.

Устоять на краю пропасти ей уже не удастся.

Что ж, падать – так падать!

Может быть, это безумие смоет, унесет прочь все ее страхи и волнение, разъедающие душу?

Лика стаскивает платье, тянется к брюкам Андрея, целует его губы, плечи, живот…

Потом, когда волна возбуждения откатывает и действительность вновь приобретает реальные очертания, Андрей довольно улыбается:

– Сейчас к нам прибегут спасатели!

Облизнув пересохшие губы, Лика вопросительно поднимает брови.

– Ты кричала громче, чем Стивен. Акустика здесь превосходная, – поясняет он.

– Принеси мне тогда халат, пожалуйста. А то как-то неудобно перед спасателями нагишом ходить.

– Ходить? Чего это ты ходить надумала? – интересуется Андрей уже из ванной. – Спать ложись, неугомонная!

– Мы пойдем спать, только сначала сделаем кое-что.

– Еще кое-что сделаем? Я не против. – Андрей набросил на плечи стоявшей у стола Лики халат. – Знаешь, я себя прекрасно чувствую! Готов к новым подвигам!

Вронская предусмотрительно отскочила от бойфренда.

Ну уж дудки, во второй раз она в эту ловушку не угодит! Она подошла к висевшему на стене бра и с силой потянула за шнурок. Он оторвался.

– Отведай же, гад, силушки богатырской, – прокомментировал Андрей ее действия. – Так, я не понял: ты что, тумбочку разломать надумала? Ты почто мебель крушишь?!

– Я немножко, – пробормотала Лика, пытаясь снять декоративное колечко, за которое выдвигался ящик тумбочки. Сломаю ее совсем чуть-чуть, и все… Ой!

Пока она дула на оцарапанный палец, Андрей быстро выдернул кольцо и протянул его Лике:

– Теперь твоя душенька довольна? Можно идти спать?

Вронская быстро закивала:

– Ага, иди. И я сейчас приду.

– Плавали, знаем. – Андрей уселся на пол, прислонился спиной к кровати. – В прошлый раз, когда я всего лишь пошел в душ, ты рванула в нумера к немцу. Куда ты заберешься, пока я сплю, даже и предположить сложно. Ты же просто бешеная женщина, с тебя глаз нельзя спускать!

– Ладно, не спускай, – согласилась Лика, продевая шнурок от бра через кольцо. Повертев головой по сторонам, она подошла к пуфику, присела на корточки, оперлась локтем о сиденье. – Сейчас мы проверим наш маятник. Маятник, здравствуй, я хочу через тебя обратиться к своему подсознанию и получить ответы на все вопросы!

Андрей расхохотался:

– Явись перед нами, дух Александра Сергеевича Пушкина! Лика, неужели ты веришь во всю эту ерунду?! Ты всегда казалась мне здравомыслящим человеком! Да, после всего произошедшего на этом острове у кого угодно крыша поедет. Но общаться с духами?! Это слишком!

– Я общаюсь вовсе не с духами. – Лика нахмурилась и отложила маятник.

Нет, так дело не пойдет. В такой обстановке, с подколками и шутками-прибаутками, маятник никогда не покажет верный результат. И, как знать, может быть, неверие Андрея тоже повлияет на ответы прибора. Поэтому ей придется кое-что ему объяснить…

…С кем только не приходится встречаться журналистам! Политики, актеры, певцы, интересные творческие личности, городские сумасшедшие… – выбор огромный.

Сергей, впрочем, ни к одной из этих категорий не относился. Он не был похож даже на своих «коллег по цеху» – экстрасенсов и целителей. «Такой прекрасный мальчик, суставы мне вылечил, – хвалила его читательница, любившая позвонить в редакцию и поговорить «за жизнь». – Вы обязательно статью про него напишите, он очень хороший человек, светлый!» Лика записала для проформы продиктованный читательницей номер в блокнот и вспомнила о нем лишь через несколько месяцев, когда темы для статей вдруг иссякли и возник порыв изучить свои старые записи.

– Девушка, спасибо, конечно, за предложение пообщаться. Но вообще-то я интервью не даю, все это суета, – отозвался в телефонной трубке приятный мужской голос. – Я считаю, что журналисты ведут себя безнравственно. Слово – это огромная сила, но вы пользуетесь ею не в нужных целях. Журналисты в наше время пробуждают в людских душах все то низменное, что только имеется в человеческой натуре. Так что без комментариев.

«Как странно, – пронеслось тогда у Вронской в голове. – Обычно все эти экстрасенсы за рекламу своих услуг бешеные деньги платят, а тут я предлагаю бесплатный пиар, а мужик отчего-то выкобенивается. Может, он не догоняет, какой тираж у нашего издания? Ну ладно, не хочет, как хочет. Буду я еще его уговаривать!»

Через несколько секунд она почувствовала что-то странное. Как будто мощная неведомая сила сканировала ее насквозь – и ее тело, и мысли, и все ее прошлое, а возможно, и будущее.

– Хорошо, дайте встретимся, я думаю, у нас все же получится интересный разговор, – неожиданно заявил ее собеседник. – Оказывается, все не так уж и плохо! Вам действительно есть о чем со мной поговорить, и это многим будет полезно узнать.

Как может выглядеть «светлый человек»? Сергей представлялся Лике пожилым, набожным, почему-то худым и бородатым. Но в кабинете появился улыбающийся качок в джинсах и свитере, с гладко выбритым черепом и сережкой в ухе. Он выглядел лет на тридцать, однако оказалось, что ему уже за пятьдесят…

Сергей не делал вида, что является неким потомственным магом, наоборот, он подчеркивал свое самое обычное происхождение – он был родом из семьи простых инженеров, и образование у него было в общем и целом стандартное – техническое. Необычными были вопросы, которые всегда его волновали.

– Мне никогда не хотелось быть таким же, как все, – просто зарабатывать деньги, создать обычную семью… Но я точно знал: я должен понять, зачем люди живут, как устроено наше здоровье, почему с нами происходят те или иные события, – рассказывал он изумленной Лике. – И я учился у самых разных людей: бабушек-знахарок, у специалистов по травам, йогов, массажистов… И я понял: так называемые экстрасенсорные способности может развить у себя любой человек. Конечно, есть какой-то, так сказать, «базовый пакет», который дается нам с рождения, – у кого-то он сильнее, у кого-то слабее. Но очень многое зависит и от регулярных тренировок. Это как с бицепсами: занимаешься с гантелями, и мышцы укрепляются.

– Да ладно вам, – усомнилась Лика. Ее живое воображение мигом нарисовало ей следующую картину: она – могущественная целительница, избавляющая страждущих от мучений. – Вы хотите сказать, что даже я могла бы стать экстрасенсом?

Сергей кивнул:

– Теоретически – да, у вас большой потенциал. Но практически пока вам это не нужно. Впрочем, если хотите, у меня есть школа… так, занимаюсь с некоторыми интересующимися этими вопросами людьми… Вы можете поприсутствовать на наших тренингах.

В конце интервью Вронская уже точно знала, что обязательно поедет на занятия к Сергею. Этот человек заинтересовал ее как личность, хотелось узнать о нем больше. Он говорил об очень правильных вещах – о том, что люди нынче слишком уж увлекаются всем материальным и не думают о душе; о том, что здоровье человека – это закономерное отражение его мыслей и образа жизни; о том, как мало людей принимают осознанные решения – большинство живет стереотипами…

Конечно, где-то, в глубине ее души, шевельнулись и опасения. А вдруг этот Сергей – ловкий мошенник, просто основал свою собственную секту и заманивает туда людей?

Но после первых же занятий все ее сомнения рассеялись. Экстрасенс занимался со своими учениками бесплатно. И за целительство он тоже денег не брал.

– Как же вы тогда живете? На какие средства? – невольно вырвалось у Лики.

Сергей пожал плечами:

– Я живу прекрасно! Сама жизнь дает мне все, что нужно. Наши потребности на самом деле весьма скромные…

Впрочем, она быстро привыкла к странностям своего учителя. В его поведении было много непонятного, какие-то его ремарки казались туманными, но Лике просто пришлось смириться с тем, что она способна постичь далеко не все.

Вообще логическое мышление в школе не очень-то жаловали. Сергей стремился объяснить, что, «отключая голову», можно получить доступ к огромному количеству «ресурсов» – к собственной интуиции, подсознанию, источникам энергетической подпитки…

Занятия медитацией, несложные физические упражнения, корректировка питания и образа мыслей неожиданно принесли быстрые результаты.

Лика удивлялась самой себе – буквально через пару уроков она научилась без особых усилий избавлять и себя, и своих друзей от некоторых легких недомоганий: насморка, кашля, головной боли.

И был огромный азарт – идти вперед, развивать свои экстрасенсорные способности, заниматься все больше и больше.

Но вместе с тем появилось и совершенно четкое понимание: этот путь в конечном итоге ведет к целительству. К определенному, весьма суровому, затворническому образу жизни, к отказу от вещей, доставляющих радость большинству людей, – начиная от просмотра телевизора и заканчивая употреблением алкоголя и кофе. По-другому не выйдет, это невозможно – соблазны мешают концентрации. Лечит не сам экстрасенс – это Бог, Высшие силы помогают человеку обрести утраченное здоровье через действия целителя. Экстрасенс – лишь проводник. Однако этот проводник, с учетом специфики его деятельности, должен быть чист, идеален, безупречен, спокоен…

Но как же… как же тогда жизнь? Во всех еще не познанных ее проявлениях?

Ведь столько желаний возникает – совершенствоваться как журналисту, путешествовать, любить, рожать детей…

«Сергей все это знал, еще когда мы познакомились, – поняла Лика, принимая неожиданно непростое для нее решение – прекратить занятия с экстрасенсом. – Он с самого начала знал, что во мне слишком много страстей, энергии, жизни. Я не готова отойти от всего материального, пока еще не готова. Возможно, мне вообще никогда не удастся решиться на такой шаг – вести аскетический образ жизни…»

… – Так, я не понял, – перебил Андрей Ликин рассказ, – что это еще у нас за гуру такой имеется?! А почему ты мне раньше ничего о нем не говорила? У тебя такое лицо вдохновенное делается, когда ты о нем вспоминаешь! Ты что, до сих пор с ним тусуешься? Смотри, если узнаю, что ты в него влюблена, ноги повыдергиваю и тебе, и экстрасенсу этому!

Вронская изумленно захлопала ресницами.

Она влюблена в Сергея?! Да Андрей сошел с ума! Сергея вообще нельзя было воспринимать как мужчину – он этого просто никому не позволял. Казалось, общаясь с кем-либо, он отключал все эмоции – и собственные, и чужие. Но в духовном плане, конечно, Сергей – очень значимый человек. Он показал Лике некоторые направления и ориентиры, скорректировавшие ее жизнь…

– Не смей меня ревновать! Впрочем, я тоже далека от идеала – ревновала тебя к Кате.

– Да ты что?! К этой вешалке ходячей?

– Она все-таки моложе меня… Да ты сам-то хорош! Что это с тобой сейчас было, пятиминутка ревности?! Ладно, я отвлеклась. Так вот, на этих занятиях мы выполняли разные упражнения. Очень мне запомнилось, как надо было, сосредоточившись, рассказать все о сидевшем рядом незнакомом человеке – какая у него семья, профессия, увлечения… Как ни странно, я умела многое угадывать. И еще, Сергей учил нас работать с маятником. Никаких духов мы, разумеется, не вызывали. Работая с маятником, мы обращались к собственному подсознанию. Экстрасенс рассказывал, что наше подсознание намного мудрее сознания, оно знает ответы на все вопросы. Надо просто сосредоточиться и обратиться к нему…

– Слушай, Кассандра, так что же ты раньше молчала?! Давай скорее бери свой маятник и поинтересуйся, кто тут все эти фокусы устроил и когда нас вытащат отсюда!

Лика едва заметно пожала плечами.

Почему она вспомнила об этой технике именно теперь? Да это же очевидно – потому что пришло ее время и она может помочь.

Память любого хорошего журналиста – это в принципе архив знаний из самых разных областей: нечасто используемые иностранные языки, и какие-то психологические семинары-тренинги, и знания по рекламе, и целая куча информации на любой вкус, почерпнутой из различных источников.

Иногда и под пытками не вспомнишь о каких-то сведениях. Но в нужную минуту… Откуда что берется?..

Так и сейчас: архив вдруг «распаковался».

И теперь очень важно вспомнить, как отключаются эмоции – иначе маятник покажет неверный результат…

Глава 8

– Слушай, а ведь это тема! – Андрей оживленно потер руки. – Когда мы отсюда выберемся, ты мне с этим маятником здорово поможешь. А что, ему вообще любые вопросы можно задавать? Например, стоит ли заключать договор, кинет ли тебя партнер – да? И ответы будут на все сто пудов достоверные?

– Нет. Именно эти вопросы задавать нельзя.

– А почему?

– Потому что вопросы такого типа касаются будущего или личной выгоды. Ну, то есть нет, мотивы личной выгоды могут сквозить и в других вопросах – например, о том, какое питание тебе подходит или какой именно вид физической нагрузки. Информация, полученная с помощью маятника, должна идти на пользу развитию личности, а не укреплению ее благосостояния. Например, используя маятник, невозможно выбрать выигрышный лотерейный билет.

– Обидно…

– А на мой взгляд, это совершенно логично! Кстати, ты не думал о том, что в слове «богатство» – тот же корень, что и в слове «бог»? Живешь правильно – получаешь с неба пряник.

– А если живешь неправильно – и все равно получаешь пряник? Среди моих состоятельных знакомых полно мерзавцев.

– Я думала об этом. В этом случае получается пряник не от бога, и в итоге он все равно окажется невкусным и не принесет человеку ничего хорошего. Ладно, Андрей, хорош трепаться. Мне надо сосредоточиться.

Она уселась поудобнее возле пуфика, положила кольцо на шнурке на ладонь (Сергей объяснял: так надо, чтобы напитать маятник своей энергией) и закрыла глаза.

Как ее учил экстрасенс настраиваться на работу с маятником?

Наши органы чувств дают нам массу информации.

Сознание воспринимает только часть ее. Подсознание знает все.

Каждый человек обладает знаниями по всем важным вопросам.

Надо только сосредоточиться, научиться слушать свое сердце.

И еще: очень важно отключить эмоции, войти в состояние внутренней пустоты…

– Я готова выслушать любой ответ, каким бы он ни был. Самое главное, чтобы он был верным, – прошептала Вронская, медленно открывая глаза.

Она поставила локоть на поверхность сиденья, зажала шнурок в пальцах, мысленно поздоровалась с маятником и своим подсознанием и заранее поблагодарила их за ответы.

– А теперь, маятник, покажи мне: какие движения будут означать «да»?

Кольцо, вздрогнув, пришло в движение, закачалось по отвесной линии: то по направлению к Лике, то от нее.

– А как ты скажешь «нет»?

После секундной паузы кольцо завращалось против часовой стрелки.

«Ничего не изменилось, все как было во время моих занятий в его школе, – промелькнула мысль. – У каждого человека индивидуальные знаки маятника, и, похоже, они не меняются. Помню, как-то раз рядом со мной сидел мужчина – у него маятник показывал утвердительный ответ так, как у меня – отрицательный. Варианты движений маятника могут быть разными, но они, видимо, все же не меняются. По крайней мере, у меня через много лет он делает точно такие же движения».

Стараясь притушить эмоции, Лика прошептала:

– Маятник, находятся ли на острове посторонние люди?

Быстро и уверенно кольцо закрутилось против часовой стрелки.

– На острове присутствуют только туристы?

Маятник меняет свой ход: покачивается в вертикальном направлении.

– Спасибо, очень хорошо. Посторонних нет… Маятник, скажи… это Ганс убил Эмилию?

С кольцом начинает твориться что-то невероятное: маятник описывает эллипсы, меняет направления.

– Это танцор Сергей убил Эмилию?

Ответ аналогичный – непонятный.

– Это американец убил Эмилию? Кристина? Дженни?..

Кольцо словно взбесилось: его движения меняются каждую секунду, но ни «да», ни «нет» не говорит.

В отчаянии Лика воскликнула:

– Маятник, ты издеваешься надо мной?!

И вот кольцо вращается против часовой стрелки, уверяя: никаких издевательств.

Отбросив с лица волосы, она уточняет:

– Посторонних на острове нет?

Ответ: «нет».

– Никто из туристов не убивал Эмилию?

Кольцо опять нервно дергается.

И в этот момент Лику осенило.

Все это, конечно, очень странно, но…

Ведь труп француженки не нашли! Возможно, маятник не может дать конкретный ответ по той причине, что Эмилия… что Эмилия жива?!

– Эмилия жива? – спрашивает Лика, с досадой отмечая: какое там спокойствие, сердце у нее стучит как сумасшедшее!

Сначала маятник говорит «да», но потом начинает показывать «нет».

– Эмилия умирает?! О господи…

Получить утвердительный вопрос на этот ответ ей не хотелось бы. Но он получен. А это значит – нельзя терять ни минуты!

– Андрей, – попросила Лика, – слушай, принеси, мне, пожалуйста, из гостиной папку, она возле телефона лежит. Там должен быть план территории.

Через минуту она расправила карту на поверхности пуфика.

– Где Эмилия?

Лика чувствует, что ее охватывает невольное волнение.

Для работы с картами маятник должен быть другой – с заостренным кончиком, который четко указывает направление.

Да, так и есть – кольцо качается туда-сюда, но разобраться с тем, что маятник хочет сказать, непросто.

Может, попробовать по-другому – вопросами?

– Эмилия сейчас находится на пляже?..

– Эмилия в подвале?..

– Эмилия возле бассейна?..

Но маятник дает отрицательные ответы, и это вызывает такое отчаяние, что Лика откладывает его в сторону.

Надо подумать. И успокоиться.

Нервы у нее уже на пределе – возможно, именно это и мешает получить правильный четкий ответ…

* * *

«Я умираю, – понимает Эмилия Мюрье, чувствуя, как с каждой минутой силы покидают ее. – Он все-таки добрался до меня! Добрался и смертельно ранил. Не добил только потому, что решил – жертва мертва. Я понимаю: надежды на помощь почти нет. Но как же сильно мне хочется жить! Надо верить, верить и не сдаваться – меня найдут, мне помогут. Только вера сейчас поможет мне сохранить жизнь… Все получилось как в моей собственной инсценировке: нож в груди, лужа крови. Только теперь это не игра, все происходит на самом деле…»

…А маньяк на острове действительно был.

Только не за пределами ресторана, а прямо внутри.

Расположился за столиком, уплетал за обе щеки, с изяществом пользуясь столовыми приборами.

Он вообще обладал достаточно хорошими манерами. Эстет сумасшедший!

Странно, что он ел с таким аппетитом.

Ведь перед его внутренним взором разливались моря крови, и острые ножи терзали беззащитную плоть, и ослабевшие жертвы стонали в муках…

Впрочем, это обстоятельство совершенно не мешало ему активно поглощать пищу и вести великосветскую беседу.

Почему в его душе накопилось столько испепеляющей ненависти?

Очевидно, она возгорелась еще в самом раннем детстве. Отсюда и все его проблемы. Ребенок слишком мал, чтобы перенести всю тяжесть какого-либо несчастья: какие-то последствия кризиса впоследствии осознаются и преодолеваются, но большая часть воспоминаний блокируется подсознанием, а потом всю жизнь тлеет, тлеет в душе… Неукрощенные демоны просто терпеливо дожидаются своего часа, чтобы потом вырваться на свободу и все разрушить, испепелить, залить кровью.

Триггером, спусковым механизмом, активизирующим подавляемые агрессивные намерения, может оказаться все что угодно. Но, похоже, в этом конкретном случае таким триггером стала стрессовая ситуация, связанная с ограблением.

Он был унижен и раздавлен. И он жаждал реванша…

Итак, маньяк, причем откровенно опасный, находился в непосредственной близости от других людей.

Но осознать всю тяжесть угрозы, исходившей от него, мог бы разве что доктор Лайтман из сериала «Теория лжи». Вот ему ничего не надо было бы объяснять про глазодвигательные паттерны и реакцию мимических мышц на тот или иной контекст размышлений. Авторы сериала сняли очень толковый фильм – в ходе работы они явно консультировались со специалистами. Мимика человека действительно позволяет читать его мысли, как открытую книгу. Но поскольку это все преподносится через кино, то особого доверия сей тезис ни у кого не вызывает.

Во всяком случае, среди туристов, волею трагических обстоятельств оказавшихся на Бо, не оказалось никого, кто мог бы быстро и правильно отреагировать. Они все были поглощены своими собственными делами – ослабевшие после стрессов, пытавшиеся выстроить модели дальнейшего поведения. К тому же украшение привнесло новые страсти в и без того нервную ситуацию: Ганс, теряя контроль над собой, хотел заполучить венец, Салах боялся, мимика и жестикуляция Сергея тоже демонстрировали явно агрессивные намерения, выражение лица Стивена не предвещало ничего хорошего…

Но и теперь никто не осознал бы всей серьезности угрозы.

Уже были предприняты попытки что-то объяснить этим людям. Безуспешно! Пока их не ограбил персонал отеля, они вообще не верили, что бандиты вынашивали ужасные планы. Можно подумать, теперь они сразу осознали бы, что тот, кто сидит рядом за одним столом, должен, по крайней мере на какое-то время, пребывать не в ресторане, а в специализированной клинике! И принимать под контролем медиков соответствующие препараты…

Только вот маньяк… Он сразу же осознал, что его разгадали – со всеми его намерениями – в два счета. И он понял, кто именно обо всем догадался…

Такие же глаза, холодные, вспарывающие душу, словно ножом, были и у того мужчины, который как-то очень давно наблюдал за одной симпатичной одиннадцатилетней девочкой.

Худенькая темноволосая девчушка воспринимала жизнь как чудесную сказку.

У нее все было хорошо: любящие мама и папа, отличные отметки в школе. Ей все нравилось: грызть жареные каштаны, ходить с родителями в кафе, гулять по Парижу с маленьким смешным щенком.

И ей уже очень хотелось чувствовать себя привлекательной.

Как раз накануне мама подарила ей красное платье и алые лаковые туфельки. Эти яркие цвета приносили ей много радости; казалось, все прохожие только и думают: какая же хорошенькая девочка эта Эмилия Мюрье!

Конечно же, на такую красавицу обратит внимание самый лучший, настоящий принц. Он влюбится, предложит ей выйти за него замуж…

Что будет потом, Эмилия толком не знала, поэтому и мечтать ей было сложно. Конкретных очертаний у ее фантазий не было. Лишь уверенность в том, что жизнь – это красивый, увлекательный роман, который хочется читать взахлеб.

Тот мужчина… сначала он показался ей очень красивым. Конечно, он был староват для принца, поэтому ничего такого романтичного с его участием маленькая девочка себе не представляла. Ей просто нравилось смотреть на его загорелое лицо с широкими скулами, на красивый рот. Проницательный взгляд его завораживал: казалось, мужчина мог видеть все-все потаенные мысли других людей.

Мужчина жил на соседней улице, его квартира располагалась на втором этаже. На маленьком балкончике с декоративной решеткой стояло кресло. Устроившись в нем с газетой, мужчина рассматривал прохожих. Иногда в уголке губ незнакомца появлялась черная трубка, и с балкончика тогда доносился приятный запах вишневого табака, особенно вкусный в чистом утреннем воздухе.

Ощущая на себе его взгляд, идущая в школу Эмилия неуверенно улыбается. А еще она пытается немного вилять бедрами, чтобы отороченный воланами подол красного платья колыхался вокруг ее ног красивым облачком.

Наивная, никогда не знавшая боли, а потому еще не умеющая предчувствовать опасность, девочка охотно болтает с привлекательным мужчиной, соглашается зайти к нему в гости.

Ведь он пообещал угостить ее шоколадом. И потом, просто любопытно посмотреть, как выглядит его квартира.

А затем…

Нет, теперь, вспоминая те события, с учетом ее взрослого опыта, можно сказать: насильник был по-своему нежен, он не причинял ей боли, он пытался быть ласковым… Вот он аккуратно снимает с девчушки ее красивое красное платье, целует ее, онемевшую от ужаса. Вид обнаженного мужского тела, резкий мускусный запах нарастающего возбуждения, четкое понимание, что сейчас произойдет что-то ужасное, – все это парализует ее волю. И хочется плакать и кричать, чтобы пришли мама и папа и избавили бы ее от этого кошмара. Но мамы и папы нет. Только внутри что-то хрустит, и от боли у нее темнеет в глазах…

Произошедшее кажется ей таким гадким и ужасным! Весь мир становится сплошным страданием, вся жизнь – расколовшимся зеркалом. В пригоршне осколков разве что-то увидишь?..

Все какое-то ненастоящее. За собой наблюдаешь со стороны, как за героиней скучного фильма. И еще. Почему-то тебе понятно: так, как раньше, уже никогда не будет. Меняется даже вкус жареных каштанов. Точнее, не меняется – он просто пропадает.

Насильник, оказывается, все рассчитал. Он собирался покинуть и Париж, и Францию. У него был куплен билет на самолет, поэтому, отправляя домой всхлипывающую изнасилованную девочку, он ничем не рисковал. Думал, что ничем. Задержка рейса в его планы не входила. Как и тюрьма.

Впрочем, то, что преступник заплатил за содеянное, его жертв, как вскоре выясняется, отнюдь не утешает.

Изнасилование – это клеймо.

Очень хочется его смыть. Всеми силами! Ради этого можно выбрать профессию психолога и стараться наладить личную жизнь. И вновь и вновь с отчаянием убеждаться: ничего не получается, сломанная судьба ребенка не срастается, а время – очень плохой доктор. Все специалисты, якобы помогающие людям в таких ситуациях, также не могут освободить человека от тяжести мучительных воспоминаний, ограничивающих его жизнь. Профессионал может понять всю глубину боли, он знает все о малейших нюансах реакции психики. Но вытащить кого-либо из этого ада – не в его власти…

Детская боль – и вся взрослая жизнь идет шиворот-навыворот. Понимание собственных проблем мешает получить хотя бы профессиональное удовлетворение, и нет радости от работы. Есть только горькое осознание, что другой психотерапевт без такого груза прошлого, возможно, мог бы дать своим пациентам больше.

Эмилия просто смешна. Что с того, что иногда клиенты говорят ей: «Спасибо вам, вы изменили мою жизнь!» Это просто дань вежливости. Что она может изменить?! Ведь до сих пор в ночных кошмарах с нее стаскивают проклятое красное платье, и она до сих пор ни на ком не может видеть одежду этого невыносимого алого цвета.

Да даже сапожник без сапог менее жалок, чем психотерапевт без семьи. Это так ясно и понятно! Но… не вырваться за круг того давнего детского горя. Обожглась! Было очень больно. Теперь она не может довериться мужчине. Они, ее кавалеры, какое-то время пытаются это терпеть, пытаются с этим бороться. А потом уходят. Им холодно рядом с женщиной, в чьей душе всю теплоту, которую она хотела подарить миру, уничтожили в самом раннем детстве…

И вот много лет спустя все повторяется.

Тот же вспарывающий душу взгляд, та же паника уже умудренной печальным опытом жертвы.

Звать на помощь? Смешно, эти туристы ни во что не поверят, пока не обожгутся.

Нет, придется рассчитывать только на себя, на свои собственные силы.

Все-таки Эмилия уже не маленькая беспомощная девочка!

Она обладает знанием, опытом.

Лучший способ остановить маньяка – это страх.

Страх вызывает желание затаиться в надежном месте, а не наносить удары.

Убедить туристов в том, что на острове еще кто-то есть, несложно.

И маньяк тоже, кажется, озабочен и обеспокоен. Одним из первых он покидает ресторан. При всей той угрозе, которую он представляет собой для окружающих, собственная безопасность его очень волнует.

Ну и замечательно! Пусть он укроется в своем бунгало, а уж Эмилия не пропадет. Она побеспокоится о себе сама, она кое-что придумала!

Этот человек, маньяк, очень опасен: он готов убить всех, готов причинять боль без всяких причин лишь потому, что в его душе горит испепеляющий огонь ненависти. Затушить этот пожар (по крайней мере, именно такой способ рекомендуют книги в качестве терапии для лиц с пограничным состоянием психики) можно только страхом.

Да, отчасти маньяк уже напуган – сообщением о неизвестных людях, спрятавшихся на острове. Но этого может оказаться недостаточно. Так пусть же его страх станет максимальным, абсолютным… когда вдруг убьют одну из туристок, убьют… убьют Эмилию Мюрье!

Несколько часов у нее ушло на то, чтобы разработать план предстоящих действий.

Эмилия решает изобразить кровь, разбавив кетчуп соевым соусом – он сделал красную массу менее густой и придал ей коричневатый оттенок, появляющийся у окисляющейся крови под воздействием кислорода. Потом она смотрит на свое отражение в почти зеркальной кастрюле. Отлично: нож, засунутый в поролоновую прокладку бюстгальтера, создает иллюзию вонзенного прямо в грудь лезвия.

Конечно, стать свидетелем этого зрелища должен был самый неуравновешенный и эмоциональный из туристов – Сергей. Надо все устроить так, чтобы танцор увидел труп, потерял сознание. А потом тело вдруг исчезнет. И еще один момент – ей придется заранее прихватить с собой пакет с чем-нибудь тяжелым, его тоже следует облить «кровавой смесью» для имитации следов волочения тела. Затем остается бросить в море свой кулон и затаиться в ожидании помощи в небольшом павильончике на берегу, там, где прятались от бандитов Салах и Кристина.

«Я делаю это ради безопасности туристов. Маньяк испугается моего «убийства» и никому не сможет причинить вреда», – убеждала себя Эмилия, занимаясь приготовлениями. Она убеждала себя, в глубине души прекрасно понимая: все ее поступки на самом деле продиктованы другими мотивами. Она сама в панике, она боится!

Та маленькая девочка в красном платье уже один раз испытала боль, и теперь она сделает все для того, чтобы защититься.

«Я так хорошо понимаю этого маньяка, потому что со мной тоже все не в порядке, – грустно думала Эмилия, пытаясь хотя бы немного успокоиться. – На нас обоих стресс произвел разрушительное воздействие. По своему истеричному состоянию я теперь ближе к этому параноику, чем кто-либо другой…»

Когда все приготовления были завершены, Эмилия покинула ресторан.

Она шла в свое бунгало, рассчитывая позвонить танцору и одновременно лихорадочно соображая, в каком бы уединенном местечке на территории отеля назначить ему встречу. Но вдруг среди пальм мелькнула знакомая худощавая фигура и мелированные волосы.

Это именно Сергей! Он идет по дорожке, а вокруг – Эмилия быстро осмотрелась по сторонам – ни души.

Сами небеса, кажется, помогают ей в реализации ее плана!

Эмилия поставила пакет с водой и продуктами, захваченный из ресторана, у невысокого кустарника возле дорожки, достала нож и банку с «кровью», плеснула из нее себе на блузку, на белые каменные плиты…

Через полчаса она уже затаилась в душном, пропахшем резиной павильончике, где хранились ласты, серфы, какие-то мячи и ворота…

«…Мне не надо было ничего другого предпринимать, – всхлипнула Эмилия, чувствуя себя невероятно легкой. Боль ушла, и все тело потихоньку наполнялось теплым светом. – Я сама все испортила, я выдала себя и…»

Мысли ее оборвались внезапно.

Эмилия вдруг поняла, что ей совершенно не в чем себя упрекать. Теперь все изменилось. И это на самом деле очень хорошо. Ведь ей прямо сейчас предстоит… полет к свету. Очень-очень важный! На самом деле только он по-настоящему важен, и вся ее жизнь была лишь подготовкой к нему…

* * *

– Лика, слушай, долго нам тут еще рыскать? Я все понимаю: помочь человеку – дело святое. Но мы уже полночи все закоулки обшариваем, а результата никакого. Мы оба замерзли, мне спать хочется. Лучше ты у этого маятника поспрашивай: где эта женщина запропастилась? Пусть ответит точно и без дураков!

Лика Вронская, обняв Андрея за талию, грустно вздохнула.

Сейчас любимый себя ведет ну в точности как в своем офисе. Требует результат: вынь да положь! А насколько его поручение осуществимо, из-за этого у Андрея голова не болит. «Мое дело – задачу поставить и направление задать», – как-то прокомментировал он свою манеру общаться с подчиненными.

Но только для работы с маятником такие методы не годятся, ему безразличны все поставленные задачи, вместе взятые.

– Андрей, я не могу сконцентрироваться, – пожаловалась Лика, плотнее прижимаясь к бойфренду. Зимние ночи в Тунисе – это, конечно, не декабрь в Москве, но все равно ледяной ветер, кажется, пронизывает ее до костей. – Умение быстро абстрагироваться от окружающей действительности – это же целая наука! Надо регулярно заниматься медитацией, избегать тяжелой пищи, кофе, стресса, секса. Я же ничего этого не делаю – я живу как самый обычный человек, со всеми своими слабостями… На какой-то момент мне удалось войти в состояние относительной отрешенности и расшифровать какие-то ответы. Но больше я не могу, я устала! У меня ведь нет особого опыта – я сто лет уже такими вещами не занималась. Сергей говорил: самая главная моя проблема заключается в том, что я не верю в себя. Это правда – на эмоциональном уровне малейшая неудача выбивает меня из колеи, и я теряю веру, что все получится.

– Может, тогда пойдем спать? – Андрей обнял Лику, закрыл ее собой от пронизывающего ветра. – Понял: глупое предложение. Можешь не попискивать у меня под мышкой, я все равно ничего не слышу… А вот кулаками по печени бить – это не дело! Тогда я предлагаю двинуть на пляж. Ветрище вон какой задувает, возможно, тело уже на берег выбросило.

Она выглянула из-под его руки:

– Но мы уже осматривали пляж.

– Тогда не было таких волн, смотри, они, кажется, сейчас все зонтики снесут. Я уверен – бедная женщина уже там, возле пирса.

Андрей взял Лику за руку и зашагал вперед. Она покорно семенила за ним следом, поглядывая под ноги.

Конечно, вроде бы Средиземное море вовсе не славится таким огромным количеством морских ежей, как Красное. Может быть, они вообще здесь не водятся. По крайней мере, ни одного колючего комочка на белоснежном песке ей видеть еще не доводилось. Но мало ли что! Осторожность не помешает! Острые иголки этой живности могут пропороть подошву на раз-два. Особенно с учетом того, что на острове нет врача, попадать в такую ситуацию ей совсем не хочется и…

Лика, отпустив ладонь Андрея, остановилась, прищурилась, потом завертела головой по сторонам и присела на корточки.

– Нет, мне не показалось, это же кровь, – пробормотала она, проводя пальцами по песку. – Смотри, на песке красные следы, но… – Лика быстро втянула ноздрями воздух. – Запах странный, какой бывает на кухне.

– Я никакого запаха не чувствую. Но смотри – и правда дорожка следов. Они куда-то ведут… Пошли проверим?

Перед глазами у Лики вдруг замелькали пестрые картинки, как в калейдоскопе.

Ресторан… обед сразу после их освобождения… лица разговаривающих туристов…

Все крупнее становятся эти слайды-изображения, все громче звучат голоса.

Наконец не остается ничего, кроме лица Кристины.

– Мы прятались в каком-то домике недалеко от моря, видели, как уезжают бандиты, – объясняет она, и в ее карих глазах светится злость…

– Там же есть что-то вроде небольшого павильончика! – воскликнула Лика, рассматривая цепочку следов. – Мы не видели этого домика, он скрыт пальмами. Но я помню, Кристина о нем рассказывала. Эти следы могут вести только туда.

– Скорее они ведут оттуда, – пробормотал Андрей, глядя себе под ноги. – Похоже, вот это – отпечатки обуви, и носок следа направлен к той дорожке, откуда мы пришли.

– Но мы не сразу заметили эти углубления с кровоподтеками, так как песок постепенно впитал кровь, и обувь преступника больше не оставляла следов. Все ясно, мы можем проследить только часть пути.

Андрей кивнул:

– Возможно. Часть пути – лучше, чем ничего. Да, точно, смотри: домик!

Сердце Лики забилось сильно и быстро.

Если француженка действительно находится здесь – пусть она будет жива!

Только бы Эмилия была живой!

Оттолкнув Андрея, Лика попыталась забежать вперед.

Но тяжелая ладонь опустилась на ее плечо:

– Куда это мы поперек батьки!

Бойфренд поднялся по ступенькам, открыл дверь и буркнул:

– Стой здесь!

Изнутри потянуло запахом резины, морской соли, водорослей.

Как только вспыхнул свет, Андрей выругался.

На дощатом полу в окровавленной блузке лежала Эмилия. Из ее груди торчал нож.

– Смотри, а ведь рукоятка ножа нам знакома, – пробормотал Андрей. – Да, точно, это, похоже, те самые ножи, из ресторанной кухни. Похожий был и у Стивена… Хотя если бы он что-то такое планировал, наверное, не признался бы тогда, возле бассейна, что он захватил с собой ножичек… на всякий пожарный случай. И он прав: дело все больше пахнет керосином. Невольно хочется хоть чем-нибудь вооружиться!

– Ничего не понимаю… Если труп вначале выбросили в море, то почему у Эмилии волосы сухие? И одежда тоже явно в воде не побывала. – Борясь с тошнотой, Лика приблизилась к телу, с надеждой посмотрела на линию густых черных ресниц. Вот если бы они дрогнули… – Нет, Андрей, дыхания нет, грудная клетка статична. – Вронская опустилась на колени, прикоснулась к руке Эмилии и замерла.

Биения пульса не чувствуется. Но рука… Она такая теплая и мягкая…

Это может означать только одно – Эмилия умерла совсем недавно, может, какие-нибудь полчаса назад. Ее тело еще не успело ни остыть, ни окоченеть.

– Мы опоздали. – По щекам Лики заструились слезы. – Мы опоздали совсем ненадолго, как жаль!

– Успокойся, не плачь, пожалуйста. Ты была настойчива, делала что могла. Но ты ведь не всесильна, – забормотал Андрей, осторожно приближаясь к телу. – Ох, да тут все кровищей залито, такие лужи – не подступиться!

Смахнув слезы, Вронская обернулась, посмотрела по сторонам.

Непосредственно возле тела француженки крови не было. Но в полуметре от него разлилась огромная лужа. А еще рядом валялась пустая банка, пакет, литровые бутылки с питьевой водой, пара яблок…

Вронская подошла к луже, нагнулась, опустила в жидкость палец, поднесла его к носу и принюхалась.

Сквозь едкую вонь резины еле уловимо пробивался почему-то запах перца, помидоров, кухни.

– Это не кровь! – Лика шмыгнула носом. – Помнишь, за ужином Ганс орал, что нет ни кетчупа, ни соевого соуса? Я еще тогда подумала: «Ну как бандиты могли унести соус, оставив из-под него баночку: выпили, что ли?» И еще один момент. Помнишь, когда Сергей якобы нашел труп Эмилии? Он говорил, что из ее груди торчал нож, а я еще удивилась: откуда столько кровищи? Но тогда я решила, что, может, вдобавок ко всему прочему француженке сонную артерию перерезали… Похоже, нам всем тут просто элементарно дурили голову! Расклад вырисовывается следующий. Эмилия со своим сообщником украла венец и имитировала собственное убийство. А потом ее подельник вернулся и прикончил ее. Но именно теперь мы близки к разгадке как никогда.

– Это еще почему?

– Маятник четко показал: посторонних на острове нет! Да и вряд ли Эмилия сговорилась с кем-то из бандитов: когда и где она успела бы это сделать?.. Значит, ее сообщник – кто-то из туристов! И выдаст его собственная обувь.

– А что – обувь?

– Я думаю, смесь кетчупа с соевым соусом оставит следы на любой обуви – и на сланцах, и на сандалиях, и тем более на светлых кроссовках.

– Да ну, бандит просто вымоет свои тапки! На море, правда, поднялись волны, к воде не подступиться… Но ты видела, там, у выхода с пляжа, перед дорожками, такие специальные корытца установлены, чтобы люди сланцы обмывали и песок на камни не таскали.

– Тогда тапочки преступника будут влажными. Сейчас ночь, солнца нет. Нельзя терять время, бежим быстрее!

– Да ладно тебе! Если у него сланцы тупо пластиковые, то и следы с них смоются, и обсохнут они на раз-два.

– Блин, ну должно же нам хоть в чем-то повезти! Пластиковые сланцы – это самый «дешевый» и неудобный вариант. У меня, например, сланцы – комбинация пластика с тканью, чтобы они мозолей не натирали. И потом, сейчас прохладно, хочется надеть кроссовки, а не тапочки…

Андрей покачал головой:

– А если у убийцы несколько пар обуви? Мне, например, повезло – грабители оставили и мои шлепки от «Бальдини», и сланцы «Габор», и даже мои любимые светлые туфли «Фаби».

– Если преступник наденет другую пару обуви, ты это заметишь. – Лика сделала несколько шагов в сторону, пытаясь обойти лужу. – У каждого из нас есть свои маленькие слабости, у тебя это – обувь. Вообще, судя по тому, что я заметила, к одежде ты дышишь ровно. Тебе важно скорее просто не выглядеть нелепо, соответствовать дресс-коду. На переговорах в джинсах тебе будет не по себе, и в ночной клуб в классическом костюме ты тоже не пойдешь. Но бренды шмоток тебе, в общем и целом, – до голубой звезды. А вот с ботинками – не так. Помню, когда мы с тобой в первый раз выбрались в магазин, ты купил себе пару обуви какой-то редкой дорогой итальянской марки. Ты просто балдел: любовался ими, восторгался.

– Ладно тебе фетишиста из меня делать!

– Я точно знаю, что сейчас это твое «обувное» увлечение нам пригодится. И в нем нет ничего плохого, почему ты надулся? Пошли скорее!

– Слушай, а ведь ты, кажется, права. Я и правда сейчас очень четко вспомнил, какие туфли у Ганса, какие – у Салаха. А на Стивене были кожаные сандалии. Они намокли, пока он в бассейне бултыхался. Сто пудов – они до сих пор мокрые. Так что твоя теория далеко не безупречна.

– Потом разберемся!

Сбежав по ступенькам, Лика схватила Андрея за руку и устремилась вперед.

Прямо по курсу будет домик Кристины и Салаха, потом бунгало Стивена и Дженни, потом Ганс…

– Стой! – Андрей схватил Лику за плечо. – Смотри, что творится!

От неожиданности Вронская едва не закричала. В последний момент она зажала рвущийся в ночь крик ладонью, пару раз глубоко вдохнула и выдохнула, прогоняя подступившую к горлу дурноту.

На дорожке, в луже крови, лежал Салах…

Нет-нет, так не должно быть! Неужели еще одна нелепая смерть?..

Андрей опустился перед ним на колени, взял за руку:

– Он жив, пульс есть.

– Бежим за Кристиной, – решила Лика, хватая ртом воздух. – Посмотрим ее обувь, расскажем ей про Салаха. Если ей можно доверять, пусть она побудет со своим парнем. Нам нельзя терять ни минуты!

Руки у Андрея сильные.

Он застучал в дверь бунгало, затем – в окно.

Кажется, от такого оглушительного грохота и мертвый проснулся бы.

– Может, она где-то шляется? – вытирая взмокший лоб, пробормотал Андрей.

«Возможно, она-то и сговорилась с Эмилией», – хотела было сказать Лика, в глубине души уже успевшая сто раз пожалеть, что в своих детективных умозаключениях женщины в качестве подозреваемых ею вообще не рассматривались.

Но тут в домике вспыхнул свет. Кристина открыла дверь и с визгом спряталась за ней.

– Андрей, Лика! Я же голая! А я думала, это Салах бродит, решил воздухом подышать, а дверь тут защелкивается автоматически.

«Это не она, – поняла Вронская, рассматривая видневшуюся из-за двери щеку Кристины с нежно-розовым отпечатком подушки. – Такой след недавнего пробуждения при всем желании не сымитируешь. Надо быстро сказать ей, что с Салахом случилась беда, и не тратить время на осмотр ее обуви…»

* * *

Он должен поправиться!

Салах обязательно должен поправиться, иначе…

– Иначе я тоже умру, – шепчет Кристина, с треском разрывая простыню. – Блэк Черри, ты даже не представляешь, как много значишь для меня! Без тебя мне ничего не нужно – ни цветов, ни денег, ничего…

Она удовлетворенно посмотрела на ворох светлых тряпочек.

Ну вот, материалы для перевязки готовы.

Очень хорошо, что Андрей и Лика сразу же рассказали ей о ранении Салаха и о том, что парень нуждается в перевязке. Они посоветовали ей захватить с собой простыню, и это действительно помогло не потерять время и оказать ему помощь как можно быстрее.

Осталось самое главное – аккуратно перевязать мальчика.

Набрав в легкие побольше воздуха, Кристина осторожно приподняла Салаха, стараясь просунуть под его спину кусок простыни.

Импровизированный бинт скоро весьма удачно закрыл обе раны – и ту, что нанесли ему в живот, и ту, что в боку. Однако через пару минут на белых лоскутах проступила темная кровь.

«Наверное, жизненно важные органы не задеты. – Кристина старалась максимально абстрагироваться от всех тревог, взять себя в руки и хотя бы попытаться рассуждать логически. – Но Салах может умереть от потери крови. Насколько я помню, кровотечение останавливается жгутом. Но тут же рана в животе, как ее перетянешь… Еще, наверное, нужны какие-то инъекции. Но где их взять? Врача нет… Что еще останавливает кровь? Может, спирт? Может быть. Если я на своем лице выдавливаю прыщик и показывается кровь – спиртовой лосьон помогает ей свернуться. Проблема только в том, что у меня больше нет этого лосьона и ничего другого на спиртовой основе тоже нет. Но ведь на острове есть и другие люди. Надо спросить у них!»

– Салах, любимый, я должна найти спирт, лосьон, туалетную воду… Хоть что-нибудь, у тебя же кровь так и хлещет! – Кристина опустилась перед парнем на колени, вытерла пальцами выступившую на его лбу испарину, легонько коснулась губ поцелуем. – Я верю, что ты дождешься меня. Я люблю тебя! Помнишь, ты ведь обещал мне подарить сто голубых «ванд». Не вздумай сбежать к своему Аллаху и обмануть меня. Очень люблю тебя!

Хотя ее сердце разрывалось от боли, Кристина старалась, чтобы голос звучал весело, уверенно и энергично.

Пока есть шансы, надо бороться, а не лить слезы.

Сначала надо сделать все, что от тебя зависит, для преодоления сложной ситуации. А дальше – как карта ляжет.

Она шагала по тропинке и упрямо вспоминала обо всех своих успехах.

Пару лет тому назад врачи ее пугали – на матке киста, надо срочно ложиться под нож, иначе «вылезет» онкология. Пугачи нашлись! УЗИ, сделанное в другой клинике, не показало никакой кисты. Зачем врачи настаивали на заведомо ненужной операции – это уж пусть на их совести останется.

А еще, между прочим, недавно ей удалось одержать победу в борьбе за жизнь каттлеи. Пришла из немецкого питомника (а ведь обычно у немцев отличные растения; это из Азии может прийти гнилушка без корней, а у бюргеров все честно и основательно) бедная гибридная девочка – «сикрет лов виолацея», – вся в такой серой плесени, просто караул! Листья уже стали гнить изнутри, корней живых не было, только обрубки какие-то, все в налете… «В мусорку», – прокомментировали в сообществе фотографию растения любители орхидей. Ну да, сдаться-то проще, чем бороться! Полгода ей пришлось бедный цветок лечить фундазолом. Однако результат того стоил – все-таки насыщенно-сиреневые цветы этой каттлеи ох как хороши!

«Но самая главная моя победа – это Салах. – Кристина замедлила шаги, чтобы перевести дыхание. – Я дождалась его, я нашла его. И теперь я просто не позволю, чтобы какой-то ублюдок разрушил наше счастье! Сначала я спасу своего мальчика. А уж потом этому гаду мало не покажется…»

Рассчитывая сократить путь, Кристина вбежала в главный корпус, прошла через слабо освещенный и жуткий в своей пустынности лобби-бар, и…

– Катя, послушай меня. Ты подумай, от чего ты отказываешься! Этот венец стоит кучу денег. Его можно продать и разбогатеть. Ты ведь не только меня сейчас бросаешь – ты отказываешься и от возможности жить другой жизнью!

Сергей и Катя сидели на диванчике, поглощенные своим разговором.

Пару секунд Кристина возмущенно хватала ртом воздух.

Так вот кто украл у Блэк Черри его драгоценную вещицу?!

Ловко танцоришка все устроил – его и не подозревал никто!

А бедный Салах так убивался, так рыдал!

И что – раны Блэк Черри тоже нанес Сергей?!

Кристина в бешенстве осмотрелась по сторонам, увидела стоявшую неподалеку большую пепельницу, наполненную песком.

Круглая емкость отделилась от подставки без особых усилий.

Через секунду тяжелый предмет ловко опустился на мелированные вихрастые волосы…

* * *

– Дженни… Милая, тебе не холодно? У нас кондиционер сломался, а одеяло совсем тонкое. О господи, иди же скорее ко мне, ты так озябла!

Теплое тело мужа укрывает Дженни, как обжигающая перина, и в ту же секунду она понимает две вещи.

Стивен прав: холодина в номере такая – зуб на зуб не попадает. А болеть сейчас ей никак нельзя – в животе ведь ребеночек растет.

И еще: это здорово, что Стивен рядом! Он очень внимательный и заботливый муж, в самых сложных ситуациях он не теряет присутствия духа.

Она прижалась к нему еще крепче, нашла его руку, положила на свой живот и пробормотала:

– Мне уже теплее. Спасибо тебе! Слушай, как ты думаешь, может, нам забраться в ванную? Полежать в теплой водичке, раз уж мы оба проснулись.

– Отличная идея. Я пойду напущу в ванну воду. – И муж, откинув одеяло, встал с постели.

Дженни сонно улыбнулась.

Все-таки насколько же женщины неуравновешенные создания. Недавно Стивен казался ей совсем чужим человеком, а все их отношения – серьезной ошибкой. Но теперь в душе у нее только свет и радость. Вспоминается все самое хорошее: как радуется Стивен, делая ей подарки, как он обожает романтичные ужины со свечами или неспешные прогулки вдвоем…

Гормоны – в них все дело. Меняется гормональный фон – меняется и настроение. Вот уж правда, беременность – настоящее испытание для близких будущей мамы! Как ей иногда становится стыдно за свое поведение…

В дверь домика вдруг постучали, зазвучали какие-то резкие фразы. Муж отозвался на них довольно спокойным тоном.

Дженни, натянув футболку, вышла в коридор.

– Лика, Андрей, что происходит? – поинтересовалась она, пытаясь унять озноб. – Стивен, почему у тебя в руках нож?

На лице мужа появилась виноватая улыбка:

– Дорогая, ты только не волнуйся. Я взял его из ресторана, чтобы в случае необходимости защитить тебя. А вот наши русские друзья… они просто зашли к нам поболтать.

– Поболтать? Ночью?!

– Да, они увидели у нас в домике свет. Но я не знал, что это они стучат в дверь, и на всякий случай открыл с ножом в руках. Это не самое лучшее оружие, но хоть что-то… Итак, Лика и Андрей, я надеюсь, вы убедились, что у нас все в порядке? – Стивен повернулся к Дженни спиной, но она успела заметить: муж выразительно округлил глаза и приложил палец к губам. – А теперь, если вы не возражаете, мы примем ванну. У нас в номере сломался кондиционер, моя жена озябла.

«Что-то произошло, – поняла Дженни, рассматривая встревоженные лица русской пары. – Но Стивен у меня такой упрямый, ни за что не скажет, в чем дело. Хотя, может, он и прав. В моем положении мне действительно не стоит излишне волноваться…»

Глава 9

От усталости, налившей все ее тело тяжеленным свинцом, как ни странно, ей становится чуть легче.

Просто нет сил думать о том, что же в действительности произошло на острове.

Нет энергии сокрушаться: все оказалось напрасным, все ее планы провалились, а ниточки оборвались.

Голова гулко звенит…

– Андрей, может, у меня с давлением проблемы? – простонала Лика, опираясь на руку бойфренда. – Такое чувство, что череп сейчас расколется.

– Нам надо отдохнуть. Ночь была сумасшедшая. У меня тоже голова гудит. Поспишь пару часиков – и забудешь о своем давлении!

Он ободрял ее, говорил о том, что утро вечера мудренее; что очень жаль погибшую Эмилию и раненого Салаха… Но исправить это уже никак нельзя, поэтому остается только принимать, и желательно поспокойнее…

Лика слушала его, и ей хотелось плакать.

Жизнь, настоящая жизнь, да что же ты за испытание такое! В любом романе после стольких перенесенных бед герои уже обязательно во всем разобрались бы. Но насколько же реальность отличается от фантазий! Теперь кажется, что в этой реальности нет ничего, кроме смерти, боли и несправедливости.

Но все-таки надо стиснуть зубы и терпеть все эти сложности, надо верить в благоприятный исход самой тяжелой ситуации. Никогда нельзя сдаваться! Иначе в конце тоннеля так и не покажется свет…

Андрей оказался прав: ее теории поимки преступников оказались небезупречными. И в конечном итоге не дали положительного результата.

Мокрые сандалии обнаружились только у Стивена, но это объяснимо – мужчина ведь побывал в бассейне. Нож, выпавший из его кармана, тоже оказался в номере. Похоже, единственное, что волновало американца, – это спокойствие его беременной жены; скорее всего, он даже не рассказал ей о том, что совсем недавно подвергся нападению.

Экс-главный подозреваемый Ганс времени даром не терял – обнаружил систему управления подсветкой отеля и разобрался с ней. На следующую ночь у немца имелись глобальные планы – передавать сигнал SOS и мощными прожекторами, и крошечными фонариками. Отличная идея: чем сидеть сложа руки, лучше действительно хоть что-нибудь предпринимать для своего спасения. И, естественно, на летних легких туфлях Ганса, в которых он отплясывал танго, не было никаких следов влаги.

Катя и Сергей всю ночь выясняли отношения. Непонятно, что там с их отношениями, но обувь у обоих в порядке. Намного хуже дело обстояло у Сергея со здоровьем: Кристина, рассвирепев, дала парню по голове. Вроде бы до сотрясения мозга дело не дошло, тошноты у него нет. Но на хрупкую артистичную натуру такое насилие оказало сильное впечатление – парень, в своей обычной манере, сначала хлопнулся в обморок, потом разрыдался, начал жаловаться на боль в сердце…

– Слушай, ну какой же он идиот, этот танцор! – пробормотал Андрей, поеживаясь от холодного ветра.

Вронская слабо улыбнулась:

– Читаешь мои мысли. Я тоже поразилась – это же надо было до такого додуматься: соврать Кате, что он украл драгоценность! Сказаться вором для того, чтобы вернуть любимую женщину! Ну, видишь, каждый судит по своему уровню развития. Для этого Сергея воровство – фигня, а деньги – все. Он, наверное, ради бабок ни перед чем не остановится. И поэтому даже не сомневался: Катерина, узнав о том, что есть возможность озолотиться, обязательно захочет продолжить отношения! «Уж конечно – чем самой надрываться, лучше на халяву пожить», – так Сергей все решил за Катю. И он даже не понимает, что обидел свою девушку таким мнением о ней еще больше.

– Больной какой-то. – Андрей достал из кармана джинсов карточку-ключ, открыл дверь домика. – Проходи давай! Слушай, а может, он нам мозги пудрит этой своей тонкостью и артистичностью? А на самом деле он – тот скользкий тип, которого мы все время пытаемся выцепить?

Включив кондиционер на обогрев, Лика сбросила босоножки, забралась в постель, закуталась в одеяло. И простонала из своего кокона:

– Нет, мне кажется, притворяться таким гадким и слабым невозможно.

– Интересно, как там Салах? – Андрей, скинув джинсы, тоже скользнул под одеяло. – Надеюсь, он выживет, кровотечение вроде бы удалось остановить. Кристина – настоящий боец, пошарила в кабинете врача. Какие-то таблетки нашла, перевязочные пакеты. Парень молодой, он дождется приезда помощи.

Лика машинально кивнула.

Андрей продолжал еще что-то говорить, но она уже его не слушала, лихорадочно обдумывала вдруг пришедшую в голову мысль.

Конечно, шанс очень слабенький…

Но он есть. И надо обязательно попытаться им воспользоваться.

Однако если ее предположения верны, нельзя терять ни минуты.

Она повернулась к бойфренду:

– Наверное, мы с тобой отдохнем уже в следующей жизни…

Выбравшись из постели, Лика подошла к столику, взяла самодельный маятник, сосредоточилась…

Через минуту у нее задрожали руки. Но главное выяснить ей удалось. Кольцо одобрило ее план…

* * *

– Как-то непривычно малолюдно в ресторане, – беззаботно проворковала Дженни, отправляя в рот очередной бутерброд. – Нет Кристины и Салаха. И Лика с Андреем тоже не появились. Наверное, они еще не проснулись?

– А разве вы не знаете… – встрепенулся было Сергей, но сразу же умолк.

Катя успела заметить: Стивен под столом ловко двинул Сергея ногой и показал ему кулак.

– О да, я тоже с трудом проснулся, – дипломатично заметил Ганс, прихлебывая чай. – Плохо, что лимоны закончились. Не привык пить чай без лимона. Но ничего, я придумал одну штуку – думаю, помощь не заставит себя ждать.

Ганс рассказывал всем о своей идее – привлечь внимание к острову, – но Катя слушала его вполуха.

Ей, измученной и исстрадавшейся из-за разрыва с Сергеем, все события, кроме собственной боли, казались куда менее значительными и воспринимались словно в тумане.

«Сергей говорит: давай все начнем с чистого листа, – думала она, стараясь не разрыдаться хотя бы за столом. – Но какой чистый лист?! Он просто все время врал мне, он выдавал себя за другого человека – честного и порядочного. А теперь, чтобы вернуть меня, он лжет и изворачивается. Что можно построить на лжи? Кражу эту приплел, деньги… Может, ему по-своему тоже больно и он хватается даже за призрак соломинки. Но нет, мы слишком разные, нам не по пути. Вон как Стивен заботится о Дженни! Он никогда не позволял себе всех этих демонстративных поцелуев, а Серега то и дело то целоваться лез, то обниматься, даже неудобно было… Но, как только жене Стивена стала угрожать реальная опасность, он начал действовать так, что мало не показалось. Вот это настоящий мужчина! А как Сережа вел себя во время нападения бандитов? Стыд, стыд… Да он фактически спрятался за меня! Я не смогу все это забыть… А что он мне наговорил, когда пьян был… Нет, решение принято правильное – с этим парнем надо попрощаться…»

– Андрей, да я не могу сидеть и спокойно есть! Ты что, не понимаешь – на острове орудует маньяк! – зазвенел голос Лики Вронской – она входила в ресторан. – Какой покой?! Люди мрут пачками, а ты меня в ресторан тащишь – питаться! Как будто проблем других нет, кроме как пожрать!

– О чем они говорят? – живо поинтересовалась Дженни.

Катя, поймав выразительный взгляд Стивена, с деланым спокойствием отозвалась:

– Лика требует, чтобы Андрей поскорее придумал, как выбраться отсюда.

– Надо рассказать ей об идее Ганса, – беззаботно прокомментировала Дженни и потянулась за очередным бутербродом.

– Не надо меня за руки хватать! – продолжала бушевать Вронская. – Слушай, ты, пусти! Я взрослый человек, и я сама решу, что мне делать! Я придумала классный план! На том месте, где убили Салаха, есть видеокамера. Надо пойти и проверить данные в комнатке охраны, возле рецепции. Андрей, запись может вестись неделями!

– Ты поесть можешь спокойно? Или тебе все неймется? Какие камеры? По голове получить захотела?! – тоже сорвался в истерику Ликин друг. – Да ты уже который день спокойно посидеть не можешь – то одно, то другое тебе надо!

– Мне дурно от такого громкого шума, – пожаловалась Дженни. Демонстративно отбросив салфетку, она вдруг выскочила из-за стола, и, зажав рот, побежала по направлению к туалету.

Стивен наклонился к Кате:

– О чем они говорят?

Девушка попыталась вспомнить, какой английский аналог можно подобрать русскому выражению «голову откручу» – а именно это пообещал Лике Андрей.

Но так и не вспомнила, засмотрелась на эффектное зрелище.

Схватив свою подругу на руки, Андрей быстро вышел из ресторана. Лика смешно болтала в воздухе руками и ногами, но у нее не было ни малейшего шанса вырваться из кольца крепких объятий.

– Я тебя закрою в домике и не выпущу никуда. Посидишь голодная – поумнеешь!

– Диктатор! Ненавижу! – возмущалась Вронская.

«Похоже, у всех нас сдают нервы, – огорченно подумала Катя, искоса поглядывая на бледного Сергея. – Нет, все равно не прощу его. Он врет, он слишком корыстен, и он на самом деле не любит меня, несмотря на все его уверения…»

* * *

Данные с камеры видеонаблюдения! Ну точно, как можно было забыть об этом! Ведь вся территория отеля напичкана камерами. Конечно же, их, наверное, никто не отключал. И все эти дни шла запись…

Надо избавиться от всех файлов, срочно!

По идее, с этим не должно возникнуть особых проблем. Разобраться с техникой – дело простое.

На рецепции никого нет и быть не может, это более чем кстати.

Итак, пара нажатий на кнопки, и никто ничего не узнает.

Это первая часть плана. А потом надо поквитаться с Салахом. То, что он выжил, неприятный сюрприз. Но это временно… Не хватало еще, чтобы парень пришел в сознание! Он ведь, похоже, прекрасно рассмотрел, кто именно наносил ему удары!

Убийца вошел в комнату для дежурных секьюрити и охнул: камеры действительно работали, передавали изображение. На мониторах можно было увидеть самые разные уголки территории: и бассейн, и дорожки в парке, и безлюдный пляж.

Он присмотрелся к пульту, нажал на красную кнопку, отключавшую запись, попытался найти папку с файлами.

– Да где же ты?! Куда задевались все данные? Ничего не понимаю, – пробормотал он и замер.

Вдруг распахиваются дверцы шкафа, оттуда вихрем кто-то выкатывается, и в глазах вдруг вспыхивает фейерверк ослепительной боли…

* * *

– Твой маятник оказался прав! – провозгласил Андрей, появившись в номере.

– Стивен? – Лика окинула бойфренда тревожным быстрым взглядом, и от сердца отлегло: слава богу, Андрей здоров и невредим. – Все-таки это он, наш фотограф?

Она спрашивала – и до сих пор не могла поверить: американец, улыбчивый, вежливый, – убийца?! Голова идет кругом от таких новостей!

– Все прошло как по маслу, – рассказывал Андрей, устроившись в кресле. – Я, честно говоря, немного волновался. Мне казалось: ну неужели никто из туристов не догадался, что никакие камеры не работали? Бандиты ведь их отключили перед тем, как устроить тут разгул! Но потом, когда все выбрались из подвала, эту комнатку осматривали именно мы – искали компьютер или телефон. Мы-то с тобой точно знали, что камеры отключены. А остальные как-то прохлопали этот момент. И когда я рано утром их включил, меня никто не заметил. Я сделал все так, как мы и договорились. Завернув за угол, ты пошла в номер, а я отправился в комнату для охраны. Конечно, куковать два часа в шкафу – занятие малоприятное. Но потом вижу: пришел наш голубчик, за пульт уселся, кнопками щелкает. Я ему между глаз и двинул! И у него, кстати, ножей с собой было аж две штуки. Запасливый, гад, оказался! Он вообще, наверное, из кухни целый комплект холодного оружия позаимствовал.

– Где он теперь?

– В подвале. Там же, где нас бандиты держали. Засов на дверях – большое дело. А выбраться оттуда самостоятельно невозможно – уже проверено на собственном опыте. Слушай, а ведь я здорово волновался, что мы тогда, в ресторане, по-русски ругались. Это было все-таки рискованно. Вдруг Стивену не перевели бы наши слова насчет камер – и тогда вся идея псу под хвост. Я бы там в шкафу упарился сидеть!

– Я решила, что, поскольку у преступника совесть нечиста, он будет держаться настороже и обязательно уточнит насчет перевода. К тому же маятник мой план одобрил.

– Слушай, а этот твой маятник… он точно лотерейный билет правильный не поможет вытащить?

– Ты неисправим! – Лика подошла к Андрею, взъерошила его темно-русые волосы. – Я, например, свой счастливый билет у судьбы уже вытянула. Это ты, мое солнце!

– Да? А я, интересно, вытащил счастливый билетик или нет?

– Ты еще сомневаешься! – она с деланой обидой надула губы, взяла со столика маятник. – Ладно, хватит болтать, пойдем. Нам надо найти венец и объясниться с Дженни.

– И все равно я не понимаю, как работает этот твой провидческий аксессуар. Ты ведь у него спрашивала: не Стивен ли – убийца француженки? Ответ был непонятный.

Вронская пожала плечами. Скорее всего, в тот момент, когда она задавала этот вопрос, Эмилия была еще жива. Возможно, Стивен боролся с острым желанием расправиться с женщиной. Салаха, вероятно, тогда уже ранили, однако информации об этом на момент формулирования вопросов у маятника еще не было. Объяснить все эти тонкости маятник не смог бы при всем его желании.

Зато сегодня его ответы отличались четкостью. Он показал, что Эмилия не была сообщницей Стивена. И еще, маятник считал, что украденное у Салаха украшение Стивен спрятал в своем бунгало…

Когда за дверью домика раздался беспечный голос Дженни, у Лики Вронской сжалось сердце.

Господи, помоги! Помоги найти слова, которые позволили бы объяснить молодой женщине, ожидающей ребенка, что ее муж – страшный человек.

Только бы Дженни восприняла эту новость спокойно, только бы с ее малышом все было в порядке – ведь на помощь врача рассчитывать не приходится.

– Дженни, пожалуйста, пройдем в гостиную, – предложила ей Лика, сочувственно глядя на американку. – Давайте сядем. Дженни, понимаете…

Водопад слез, истерика, страх, неверие – Вронская ожидала какой угодно реакции. Но Дженни повела себя совершенно иначе. Сначала она несколько раз уточнила: действительно ли Стивен украл венец, убил Эмилию и чуть не прирезал Салаха? А потом кивнула и совершенно спокойным голосом заявила:

– Я чувствовала что-то такое. Я верю вам, да-да, верю! Иногда мне казалось, что в моем муже словно бы живут два человека. Один вежлив и любезен. У другого же иногда бывало такое лицо, такое настроение… Я не могу даже описать, чего именно я боялась. Но это был ужас, ужас! Я пыталась с ним поссориться, провоцировала скандалы. Это было непросто, ведь Стивен был всегда таким внимательным и заботливым. Мой муж нравился моим родителям, мне завидовали подруги. Но в глубине души я всегда знала – мне нужно бежать от него, я не должна всю свою жизнь быть с этим человеком. Я всегда мечтала о ребенке. Но когда поняла, что беременна, проплакала всю ночь. Я не хотела ребенка от Стивена, я не хотела быть с ним, хотя невозможно было найти ни одной причины для разрыва. Потом я убедила себя, что у меня просто перепады настроения из-за нарушенного гормонального фона… Когда нас вытащили из подвала, я стала бояться мужа больше, чем когда нам угрожали бандиты…

Лика мягко перебила ее:

– У вашего супруга есть психическое заболевание?

– Не знаю. Мне ничего об этом не известно. Но я как-то видела своего мужа… Он поссорился со своим другом, думал, что находится в комнате один. В общем, Стивен выкрикивал фразы, что он якобы убивает своего приятеля – медленно и мучительно… Но я тогда просто подумала, что у моего мужа – творческая профессия. В их среде все не от мира сего… Когда нас вытащили из подвала, Стивен взял на кухне несколько ножей, якобы для защиты. Но при этом у него было такое лицо, что мне стало страшно. Впрочем, иногда страх отступал, и я чувствовала к мужу нежность. Как это все ужасно!

Лика взяла женщину за руку:

– Дженни, жизнь – длинный путь. Если сегодня тебе тяжело, то завтра обязательно будет легче. Надо просто верить в это изо всех сил. Хорошо, что вы так спокойно восприняли эту новость.

– Мне стало легче!

– Это хорошо. У вас будет ребенок. У меня так все сложилось, что я тоже растила дочь без мужа. Иногда было сложно, но дети – это огромное чудо и счастье. Все у вас будет хорошо… Дженни, и еще вот какой вопрос. Мне…

Лика чуть запнулась.

«Говорить по-английски про маятник, наверное, не стоит, – подумала она, посмотрев на задремавшего в кресле Андрея. – Во‑первых, я просто не знаю, как об этом рассказать по-английски. Во‑вторых, это такие тонкие вещи… не уверена, что в прагматичном американском менталитете имеется место для каких-то мистических вещей, Дженни может просто меня не понять. Да, так будет лучше – не углубляться».

И она закончила предложение вслух:

– …мне кажется, что Стивен спрятал украшение Салаха в домике.

Американка пожала плечами:

– После того как бандиты вынесли все вещи, здесь, по-моему, абсолютно ничего не спрячешь. Полки и шкафы пусты, под кроватью разве что…

Вронская подошла к постели, нагнулась. Под кроватью виднелся только белый носок.

– У меня есть идея! – вдруг провозгласила Дженни и бросилась в ванную. – Я вспомнила: как-то раз Стивен там заперся! Помню, я различила щелчок и удивилась: ведь раньше муж никогда не закрывал дверь – мы принимали душ, не прячась друг от друга.

– Ванная комната! – Задремавший в кресле Андрей потер глаза. – Мне кажется, у меня тоже есть идея!

Через пару минут он уже извлекал из стойки, закрывавшей трубы под раковиной, знакомую черную сумку.

Взвизгнула молния, и по стенам ванной комнаты рассыпалась пригоршня разноцветных бликов.

– Я до последнего момента все-таки не верила, что это Стивен взял венец, – вырвалось у Лики.

Она еще собиралась сказать, что золотой венец невероятно прекрасен – но прикусила губу.

И Дженни с Андреем тоже замерли.

Какой-то тарахтящий звук… Он становился все отчетливее и громче.

Вронская бросилась к окну, отдернула штору и закричала:

– Скорее сюда! На пляж садится вертолет! Вертолет…

* * *

– А в подвале стало холоднее, – пробормотал Стивен, зябко поеживаясь. Он присел возле стены, обхватил ладонями колени, однако дрожь, сотрясавшая все его тело, не ослабевала. – Но ничего, все они еще заплатят за мое унижение!

Мужчина провел рукой по джинсам, нащупал рукоятку ножа.

Обычного кухонного ножа, каким удобно отрезать кусок хлеба или ветчины.

Глупые туристы думали: у Стивена с Дженни после освобождения из подвала возникло кулинарное рвение, они стремятся приготовить обед.

Ничего подобного! Просто ему нужен был предлог, чтобы приблизиться к столам, где стояли подставки с ножами. Незаметно вытащить пару штук и засунуть их в карман, а затем стараться не делать слишком широких шагов, чтобы не порезаться…

Этот русский головорез был уверен, что забрал у него все ножи.

Но Андрей ошибся: он выхватил только оружие, бывшее в карманах, – то, что прикрывала надетая навыпуск рубашка. Однако еще один нож он примотал к своей голени. Вот он-то и пригодится для этого русского мерзавца…

Стив вытер выступившую на лбу испарину и вздохнул.

Не удалось отомстить всем присутствующим за свой страх и унижение, за испорченный отпуск, за предательскую слабость, делающую все тело ватным!

Отдыхавшие на острове Бо туристы – все-все до единого! – виноваты.

Виноваты в том, что они могут спокойно ходить и улыбаться. В том, что, когда они разговаривают с кем-то, их голос не дрожит от страха. В том, что они строят планы; в том, что в их сердцах живет надежда. В том, что они никогда, никогда не были в заложниках у террористов и на их глазах не расстреливали ни одноклассников, ни учителей, а в их животы не впечатывались грубые ботинки на толстой рифленой подошве.

С момента того трагического события прошло больше тридцати лет. Но воспоминания о пережитом ничуть не ослабели: те же страхи, кошмары, предательская слабость, сменявшаяся неконтролируемым желанием – крушить всех и вся.

Сожаления по поводу произошедшего на Бо – кражи, убийства Эмилии, ранения Салаха? Да как бы не так!

Стивен криво усмехнулся, переполз поближе к окну и устроился там.

Воздух в подвале затхлый и невкусный, дышать таким – сущее мучение.

А никаких сожалений по поводу разлившегося моря крови нет. Разве что немного досадно, что Салах, по всей видимости, остался в живых.

С Салахом надо было расправиться точно так же, как с Эмилией. Француженка слишком многое поняла. И она почти перехитрила его! А арабский щенок слишком многое ему высказал. Прощать такое нельзя, это же совершенно понятно…

– Все началось с этого проклятого ограбления. – Стивен сжимал колени все сильнее и сильнее, но согреться не мог. – У меня украли камеру. И я пережил точно такой же стресс, как в детстве…

…Психоаналитик не уставал повторять: «Никогда не расставайтесь с фотоаппаратом. Вы не задумывались, почему выбрали именно такую работу? Да, она очень интересна: фотографы много путешествуют, общаются с разными знаменитостями. Да и зарабатывают неплохо! Но в вашем случае решающую роль сыграли другие соображения – подсознательные. Вы выбрали профессию, которая связана с визуальностью. В те моменты, когда вы строите кадр, устанавливаете освещение, проводите фотосъемку, вы находитесь в области визуального конструирования. В этой области нет чувств, а значит, нет и той боли, которую вы испытали в детстве и которая мучает вас до сих пор. Работа взрослого человека занимает значительное время, и вы постарались выбрать такое занятие, которое по своей сути ограждает вас от печальных воспоминаний. Запомните: фотоаппарат всегда должен быть с вами! Как только вы почувствуете приступ паники или желание совершить агрессивный поступок, отправляйтесь на фотосессию. Фотография – это только визуальные аспекты, никаких чувств при фотосъемке быть не может…»

Конечно же, психоаналитик заблуждался. Можно снимать соседа – и представлять, что в твоих руках не фотоаппарат, а винтовка.

Но все-таки кое-что, похожее на правду, было в этих рассуждениях: фотосъемка порою словно бы позволяла ему шагнуть в другое измерение, где царили только линии, цвета и свет, а никакой боли не существовало…

Или, может, психоаналитик просто внушил ему, что камера должна быть все время в пределах досягаемости?

И вот ее не стало. От одного лишь этого можно было сорваться! Ведь таких ситуаций с ним не возникало никогда, фотоаппарат – это не только техника, это еще и способ более или менее нормально себя чувствовать. Так, астматику постоянно нужно держать баллончик с лекарством при себе, иначе он просто не выживет…

А персонал отеля, хозяйничавший в номере, избивавший, оскорблявший его, так живо напомнил ему тех террористов, устроивших кровавое побоище в школе, что все сразу стало ясно…

Не вышло ничего из попыток сконструировать собственную спокойную и размеренную жизнь. Ничего не вышло! И можно изо всех сил пытаться жить по тем правилам, по которым живут все – работать, жениться на Дженни, случайно сделать ей ребенка. Можно стремиться жить по этим правилам, убеждая себя: ты нормальный, обычный, такой же, как все. То, что в детстве твое личико забрызгали мозги одноклассницы, то, что ты помнишь себя только с десяти лет, ничего не значит. Можно пытаться жить обычной жизнью и убеждать себя… Чтобы потом все-таки осознать: достаточно небольшого грубого вмешательства извне, и этот карточный домик рушится. Детские обиды болят всю жизнь. Этого не исправить, и жить с этим очень тяжело…

Все началось с ограбления в отеле, с ночей, проведенных им в подвале.

Вожделенная свобода осветила изнутри лица туристов – всех, кроме…

Только в душе у Стивена продолжала клокотать ярость.

Вот просто так, без всякого повода, его избили! Украли вещи! Бросили в грязный душный подвал! И что – за это никто не ответит?!

Нет, все. Хватит терпеть!

Десятилетний мальчик, возможно, не в состоянии за себя постоять. Но взрослый мужчина – совсем другое дело!

Он не мог противостоять грабителям – их было слишком много.

Однако здесь есть Салах… Он так похож на бандитов, обчистивших его номер…

Именно этот парень, конечно, его вещи не украл. Наоборот, он даже помог ему выйти на свободу.

Но что это меняет?

Объект мести обязательно должен иметь прямое отношение к тяжелым событиям? Да кто это сказал?!

Много лет тому назад террористы устроили кровавую бойню в школе по одной-единственной причине – им в свое время не позволили продолжить обучение в связи с низкой успеваемостью. А их родители не могли платить за колледж. И вот ублюдки выросли, купили пару пушек и устроили разборку. В первом попавшемся на их пути учебном заведении. До собственной классной комнаты они почему-то не дошли. Возможно, ненависть их торопила. Возможно, для них это просто было не так уж и важно. А скорее всего, у них от предвкушения расправы просто снесло башню, и они уже ничего не соображали.

Да, в самом деле: месть – это решительное действие, абсолютно закономерный поступок. Но месть необязательно должна быть направлена на объект обиды. Если непосредственный обидчик недоступен, кто мешает отомстить иначе? Объект – это просто формальность! Сам процесс – логичная закономерность…

Салах за все заплатит. И, кстати, надо бы забрать его золотую побрякушку. Теперь-то фотоаппарата под рукой нет, но, когда он появится, сфотографировать такое украшение будет очень приятно!

Стивен думал об этом, налегал на еду, особенно вкусную после подвального заточения.

И вдруг его как обожгло: Эмилия! Она, отложив столовые приборы, смотрела ему прямо в лицо и, казалось, могла прочитать каждую его мысль.

Психотерапевты это умеют! Иногда и захочешь на сеансе слукавить, не затрагивать особенно болезненную тему. Только ничего не выходит. Все твои самые сокровенные мысли для них – как открытая книга.

Как же не хотелось ему рассказывать собственному психотерапевту о мыслях, возникавших в его сознании в связи с беременностью Дженни!

Ребенок был незапланированным. Скорее, он появился вопреки всем принимаемым им мерам предосторожности. Поселился в животике жены и сразу же стал диктовать свои правила. Дженни стала особенно нервной и эмоциональной. А будущий отец… Нельзя этого отрицать: иногда в его душе возникала нежность к этой крохе. Особенно во время рассматривания картинок в журналах для беременных: всех этих трогательных носиков, ротиков, пяточек, складочек на ножках и ручках. Но намного чаще его охватывали приступы паники. Этот ребенок будет таким хрупким, уязвимым! Родители всегда стремятся защитить своих детей, однако безопасность – это иллюзия. Можно отвезти ребенка в школу и увидеть его только через два дня, с забрызганным кровью личиком. Поэтому намного логичнее совсем по-другому относиться к ребенку еще до его рождения. Не любить его. Не привязываться к нему. Не менять своих планов. Жить так, как будто его и нет вовсе. Только таким образом можно защитить себя от волны боли, которая накроет тебя, если хоть что-нибудь пойдет не так. Терять то, что не представляет для тебя ценности, – не больно. Значит, остается один вариант – не считать ни жену, ни ребенка особой ценностью…

Подобные рассуждения очень сильно отличались от мыслей того «идеального» Стивена, над созданием которого многие годы работали психотерапевт и его клиент. «Идеальный» Стивен стремился быть хорошим, заботливым семьянином, он занимался благотворительностью, старался помогать людям и быстро прощать обиды…

Поэтому ему так хотелось оставить все эти рассуждения про неприятие собственного ребенка при себе. Да и жаль было расстраивать врача, долгие годы совершенно искренне пытавшегося ему помочь.

Помочь кардинально у психотерапевта не вышло. Возможно, после таких испытаний психика человека вообще не восстанавливается, и никакие врачи тут не помогут, разве только немного облегчат страдания.

Но вот мысли психотерапевт умел читать здорово. Просто телепат! К сожалению, все-таки пришлось регулярно обсуждать с ним изменения в собственном эмоциональном состоянии, произошедшие в связи с беременностью Дженни.

И теперь эта французская докторша тоже обо всем догадалась, легко и непринужденно…

Стивен наблюдал за жалкими попытками Эмилии представить дело так, словно на острове скрываются бандиты. Психотерапевт явно стремилась схитрить, сделать вид, что она боится этих несуществующих преступников, а не мужчину, сидевшего рядом с ней за столом и представлявшего, с каким удовольствием он перережет горло Салаху. И чем больше она суетилась, тем основательнее подписывала себе смертный приговор.

Наверное, Эмилия – хороший врач. Она сумела быстро понять, что персонал отеля имеет весьма далекие от дружелюбных намерения, она пыталась всех предупредить. Но в тот раз ей никто не поверил. Однако из печального опыта принято извлекать уроки. И уж он-то, Стивен, не позволит, чтобы теперь докторша озвучила все свои выводы! Сейчас ведь доверия к ее словам у туристов будет больше, а этого допустить никак нельзя!

А значит, нельзя терять ни минуты…

Эмилия вызвалась убрать посуду в ресторане.

«Зачем вам это надо? – недоуменно фыркнула Дженни, которая никогда не демонстрировала особенного рвения по части ведения хозяйства. Даже составить грязные тарелки в посудомоечную машину казалось его жене тяжким трудом. – Здесь ведь такая куча посуды, зачем ее мыть?!» Француженка нервно улыбнулась: «Мне кажется, у нас всех тут не очень большой выбор вариантов времяпрепровождения».

В общем и целом план был простым и понятным.

Дождаться, пока Эмилия вернется в свой домик, протиснуться вслед за ней в дверь и чиркнуть ножом по ее горлу. Отомстить в ее лице всем и сразу – террористам, захватившим его школу, бандитам, ограбившим туристов, и, безусловно, всем психотерапевтам, вместе взятым! Вот уж кто горазд поковыряться в твоей душе, обещая избавить тебя от боли и никогда не выполнять своих обещаний…

Разомлевшая от еды жена уснула быстро, едва ее голова коснулась подушки.

Стивен добрался до бунгало Эмилии, устроился возле раскидистого ароматного кустарника с розовыми крупными цветами, зажал в руке нож. В ожидании прошло больше часа, но хитрая француженка, похоже, вообще не собиралась возвращаться.

Вот так всегда! Эти гадкие люди, эти сволочи поступают так, как считают нужным, – и им всем плевать на Стива! Они думают: Стивен жалкий, убогий… Но ничего! Они еще пожалеют об этом!

Вначале, охваченный яростью, он просто шагал взад-вперед по дорожке. Пришел в себя, поняв: он стоит возле домика Кристины и Салаха, заглядывает в их окно, привлеченный необычным эффектом: луч солнца, отражаясь в расположенных друг напротив друга зеркалах, превратился в сверкающую золотистую галерею. Хозяева номера не видели этой красоты – так как беззаботно спали, накрывшись одним одеялом. А еще через неплотно прикрытую дверцу шкафа можно было рассмотреть заветную черную сумку.

«Украду венец, потом рассчитаюсь с Эмилией и отправлю на тот свет Салаха, – пронеслось в его голове. – Конечно, можно было бы убить мальчишку прямо сейчас. Но он не один в номере. Русская проснется, заорет. Справиться с двоими одновременно будет сложновато…»

Стивен сунул руку в открытое окно, дотянулся до защелки балконной двери, толкнул ее в сторону, беззвучно прошел в номер и через минуту так же осторожно закрыл за собой дверь.

Последний штрих – чужой ленспен, найденный им несколькими часами раньше между плитами дорожки.

Пусть Кристина и Салах думают, что их драгоценность украл человек, случайно выронивший возле их балкона кисточку с карбоновой нашлепкой для чистки объектива…

Украшение лежало в сумке.

В этом Стив убедился, приоткрыв молнию. Драгоценные камни и золото сверкнули на солнце, обещая подарить ему прекрасные кадры.

Какую бы придумать схему расположения студийных ламп, позволяющую наилучшим образом подчеркнуть красоту этого ювелирного шедевра?

Стивен шел вдоль аллеи (не хватало еще наткнуться на кого-нибудь из туристов с приметной сумкой в руках), думал о расположении осветительных приборов – и вдруг еле удержался от крика.

На дорожке в луже крови лежала Эмилия. Из ее груди торчал нож.

Какое-то время Стив просто растерянно смотрел на бледное лицо и окровавленную блузку.

Все это просто не укладывалось в голове!

Неужели француженка не врала и на острове действительно остались бандиты?! Но им-то зачем убивать Эмилию? С целью грабежа? Но ведь у всех туристов все, что можно было украсть, уже украли!

Потом на дорожке показался преподаватель танцев Сергей. Быстрым шагом он направлялся прямо к телу.

Прижав к груди сумку, Стивен попятился. А затем, уже надежно скрытый высоким кустарником и пальмами, он что было сил помчался к себе в домик.

До того как жена проснулась, он успел переделать кучу всякой всячины: спрятать венец в ванной комнате, посидеть в кресле, сходить на пляж и поупражняться в актерском мастерстве, делая перед туристами вид, что он ничего не знает ни о краже сумки, ни о смерти француженки. Как всегда, после пробуждения Дженни закатила истерику, и это на какое-то время отвлекло его от мыслей о бандитах, непонятно зачем зарезавших француженку.

Чуть позже выяснилось: бандиты еще зачем-то пытались убить русскую преподавательницу танцев Катю. Они набросились на нее с удавкой, девушка чудом осталась жива.

«Закроюсь в своем бунгало и носа никуда не высуну», – решил Стивен.

Но тут они с Дженни, направившись в ресторан, встретили Салаха с его русской подругой.

Этот арабский щенок наговорил ему такого…

– Если ты украл мою драгоценность – да покарает тебя Аллах и весь твой род до седьмого колена! – с сильным акцентом выкрикивал парень. – Немедленно верни мне драгоценность! Я знаю, это ты, ты!

Дело было совершенно не в его обвинениях – довольно справедливых.

Но это искаженное яростью лицо, и выкрики на английском с арабским акцентом, и брызгавшая изо рта слюна… Все это напоминало ему о тех молодчиках, аниматорах и барменах, избивавших его, безоружного, спящего…

Стивен твердил всем: «Салах обвиняет меня в воровстве – убил бы его!» Ключевым моментом было именно слово «убил».

Психотерапевт учил его: проговаривая вслух некое намерение, мы в какой-то степени его осуществляем. И это может быть плохо, если речь идет о желании заработать миллион долларов: подсознание просто решит, что цель достигнута, и перестанет напрягаться. И это может быть хорошо – если речь идет о намерении съесть мороженое, хотя человек придерживается диеты.

Но в этом конкретном случае ничто не помогало.

От озвучивания намерения свернуть Салаху шею легче ему не становилось. Наоборот, рука сама тянулась к ножу.

«У меня нет никаких проблем с психикой. Я нормальный, совершенно нормальный, – убеждал себя Стивен, ловко управляясь на кухне с приготовлением ужина. – Я просто готов постоять за себя. Это ничего, что мне хочется взять нож. В конце концов, это только для самообороны».

Он убеждал себя и одновременно чувствовал, как в нем словно бы запускается некая программа. Направленная на одну-единственную цель – уничтожение Салаха.

Мозг работал как компьютер.

Казалось, что все так четко и ясно.

Казалось, все идет так, как и должно. Все происходящее очень правильно – ведь ничто не препятствует осуществлению его намерений.

Русские, Лика и Андрей, возможно, что-то подозревают. Надо держаться от них подальше. Дождаться ночи, выманить Салаха и…

После очередного ужина Дженни, как обычно, быстро уснула. Однако остальные туристы и не думали идти отдыхать. Катя, Андрей, Лика и Ганс решили устроить урок танцев, и это значило, что нежелательных свидетелей окажется слишком много.

Скоротать время ему помог закат – невероятно красивый, яркий, с насыщенными розово‑оранжево‑фиолетовыми облаками, глотавшими круглый диск солнца.

Площадка над бассейном казалась идеальным местом для наблюдения за готовившимся ко сну небесным светилом.

Но внезапно, после сильного толчка в спину, вместо разноцветного неба к лицу стремительно приближается бирюзовый овал бассейна…

Когда на помощь подоспел Андрей, Стивен был уверен: разглядеть человека, толкнувшего его, ему не удалось. Но потом, когда Лика нашла нож и заколку Эмилии, в его мозгу вдруг что-то вспыхнуло, и перед глазами поплыли картинки, словно кадры какого-то странного фильма.

Темные волосы, тонкие щиколотки, обнаженные руки; женская фигура стремительно несется вперед; женщина убегает вдоль кустов, пригибаясь. Но она высокая и поэтому выглядит слегка комично. Она высокая, как Эмилия. Да ведь это и есть Эмилия!

Непонятно, как и зачем она все это устроила – сымитировала собственное убийство. Неизвестно, какую цель она преследовала, по-дурацки столкнув его с вышки. Ясно только, что спрятаться ей негде, кроме как в павильоне для серфов – в том направлении она, собственно говоря, и убежала, это и успело каким-то невероятным образом зафиксировать его зрение… зрение фотографа.

«Правду говорил мне психотерапевт: возможности человека безграничны, – думал Стивен, рассматривая заколку Эмилии. – Это же надо – падая, готовясь к удару, я все-таки успел рассмотреть француженку, я все вспомнил…»

В ту же секунду с ним произошло что-то невероятное. Что-то, чего никогда не могли добиться специалисты, работавшие с ним.

Стивен почувствовал себя сильным… и счастливым!

Если Эмилия, умница и красавица, устроила весь этот цирк со своей «смертью» и якобы присутствующими на острове бандитами, значит, она напугана! Она боится, боится того, кто сам всю жизнь, с того самого момента, как на его лицо брызнули мозги его одноклассницы, только и делал, что боялся!

Нет больше того испуганного мальчика Стивена.

Он сам теперь решит все. И не только за себя.

– А это мой нож! – неожиданно для самого себя вдруг выпалил Стивен. – Верни мне его, Лика! Я взял его для того, чтобы защитить себя и свою женщину.

Русская блондинка безропотно выполнила его просьбу.

Теперь они все будут выполнять все его просьбы!

Теперь можно делать все, что хочется, не обращая ни на кого внимания, ни с кем не считаясь…

То, что произошло потом, изумило Стивена еще больше.

Он вдруг почувствовал себя… тем самым террористом в вельветовом пиджаке – точно таком же, как у его отца. Это вызвало у него легкое беспокойство: а вдруг Дженни его не узнает и начнет орать? Но он коснулся пальцами рукоятки ножа, и нож словно бы пообещал ему: «Больше я никогда не дам тебя в обиду…»

Через пару часов Стивен уже шагал по дорожке, намереваясь найти Эмилию, расправиться с ней и насладиться при этом ее ужасом. Однако позади вдруг послышались шаги.

Салах… Один… И вокруг – никого…

Мальчишка видел, кто именно нанес ему смертельные удары.

– Но почему?.. – со слезами в голосе спросил он.

А почему маленького мальчика, который обожал математику и никому не причинил зла, вдруг принялись избивать?..

Потому что тот, кто сильнее, имеет право на все! А у слабого нет никаких прав, его ждут только мучения.

Но ничего такого Стивен Салаху объяснять не стал. Во‑первых, он торопился к Эмилии, во‑вторых, ему показалось, что Салах уже мертв.

А француженка неплохо устроилась в техническом павильоне на берегу.

Она зажгла свечу, читала книгу и грызла яблоко.

Ее исказившееся от страха лицо доставило ему невероятное наслаждение.

– Ты хотела меня убить? – поинтересовался Стивен, доставая из-за спины нож. – Ты думаешь, это была хорошая идея?

Она бросилась перед ним на колени:

– Я просто думала напугать тебя! Видишь, из этого окна видна вышка… Я думала тебя толкнуть, чтобы ты поверил – на острове скрываются бандиты. Нет, я не думала тебя убивать. Ты ведь очень хороший, Стивен, ты – прекрасный человек!

Она думала, что ей удастся его обмануть.

Говорила, а сама пробиралась к двери!

Ей даже почти удалось удрать – но, спохватившись, Стивен схватил ее за руку, бросил на пол, замахнулся…

Эмилия вырвалась. Вокруг них что-то летало, разбивалось, сыпалось на пол… Наконец ему удалось ловким ударом ножа успокоить эту гадину, и по телу сразу растеклось приятное тепло, на душе стало легко-легко…

Вытащить нож, застрявший в грудной клетке, он не смог.

На всякий случай Стивен протер рукоятку краем футболки, вытер и дверную ручку. Потом заметил, что выпачкал сандалии, и сполоснул их в бассейне.

Он заметал следы, пребывая в состоянии невероятной эйфории.

И предвкушал еще большее наслаждение. Ведь скоро туристы найдут трупы, примутся гадать: кто же убийца, будут трястись от страха!

Стивена никто не заподозрит – ведь он просто исчез, превратившись в сильного террориста в вельветовом пиджаке.

Конечно, это очень странное превращение. Вот Дженни, например: она смотрит на террориста, а видит Стивена. И остальные люди – тоже.

Что ж, тем интереснее все происходящее!

Ведь в глубине души всю свою жизнь боявшийся и никогда не чувствовавший счастья маленький мальчик всегда знал: он – особенный.

Особенный, особенный!

Поэтому с ним могут происходить самые необычные вещи…

Только вот одно досадное упущение – видеозаписи.

Но это ничего – их надо уничтожить, а потом окончательно поквитаться с Салахом. И все – никто ничего не узнает о произошедшем…

Все было правильно. Все шло по плану.

Только в комнате с камерами вдруг почему-то захрустел от удара его собственный череп, и мир выключился…

Уже потом стало понятно: русский, Андрей, ударил его по голове чем-то тяжелым. И отволок в подвал.

Он зря это сделал. Он еще пожалеет!

И… услышав приближавшиеся шаги, Стивен заметался по подвалу.

Быстрее бы сообразить, в какую сторону распахнется дверь, чтобы незаметно вынырнуть из темноты и искромсать этого русского на мелкие кусочки!

Так, понятно.

Дверь открывается влево.

Отодвигается засов.

Стивен бросается вперед, на свет, его окружают какие-то люди…

Острый нож… да что же это такое – он сдавлен вместе с его запястьем и никак не может дотянуться до человеческой плоти.

Потом вдруг искры сыплются из его глаз, хрустит челюсть. И вновь весь мир становится массой пустой черной тишины…

Эпилог

Что же подарить Кристине?» – Лика Вронская с отчаянием осмотрелась по сторонам. Все магазины в торговом центре она уже обошла, а достойный сувенир так и не нашелся.

Но его надо отыскать обязательно! Поводов поздравить Кристину более чем достаточно. Во‑первых, она открывает собственный магазинчик орхидей, небольшой, зато расположенный на Новом Арбате. Во‑вторых, в перерывах между многочисленными организационными хлопотами Кристина и Салах успели пожениться!

Услышав голос Кристины в трубке, Лика обрадовалась. После их освобождения с острова прошло полгода. Сначала у нее иногда возникало желание созвониться, обменяться новостями. Но высокий московский темп жизни рвет дружеские связи без труда. Тем приятнее вынырнуть вдруг из круговорота дел и услышать радостные новости.

– Наконец нам перечислили компенсацию из Музея национальной истории Туниса, – рассказывала Кристина. – Помнишь, мы ведь сразу после того, как венец нашелся, решили поступить честно – передали его в музей. Нам обещали выплатить вознаграждение, не очень большое. Но его все не перечисляли и не перечисляли… Мы с Салахом уже и думать о нем забыли, и вдруг нам звонят и говорят о переводе такой суммы, что просто в голове не укладывается. Украшение оказалось очень старинным: какой-то там век до нашей эры… Карфаген римского периода… Часть денег мы переслали семье Салаха, а еще решили открыть цветочный магазин. Приходи к нам с Андреем, обязательно! Ты не представляешь, даже Ганс из Германии приедет! Танцоры наши из Питера тоже обещали появиться. Катя мне говорила, что личных отношений с Сергеем у нее больше нет, но с работы она его пока не выгнала. Ты же помнишь, какой он цаца: хочет получить все, а делать не умеет ничего, только в обмороки заваливается.

– Да ты, я вижу, всех решила пригласить, кто на острове был! – вырвалось у Лики. – Только Дженни не хватает. Ну, еще Эмилии и… Стивена.

– Мне Дженни письмо прислала, у нее девочка родилась. Но, кстати, это идея! Я возьму с собой ноутбук и включу скайп, так что Дженни, по крайней мере виртуально, к нам присоединится. А Стивен, как она написала, лежит в психиатрической больнице. У него с головой совсем плохо… Но это и без всяких заключений врача было заметно. Если честно, мне жаль, что все так сложилось, что Стивена признали невменяемым. Он не будет наказан ни за убийство Эмилии, ни за покушение на Салаха. А мой мальчик, между прочим, был на грани жизни и смерти… Ладно, не будем о грустном. Мы выкарабкались, не сломались. И у меня произошло это знаменательное событие. Так что, дорогая, жду тебя и Андрея. Возражения не принимаются! Мы с мужем будем рады вас видеть!

– Не могу поверить – ты вышла замуж за Салаха! Молодец, смелая. Я бы не решилась, наверное, – разница в возрасте, другая культура…

Кристина рассмеялась:

– Разница в возрасте, я надеюсь, внешне не очень заметна. А что касается каких-то различий в традициях, то знаешь, что я тебе скажу? Да ну их на фиг – российские традиции, наших мужиков, которые детей настрогают, а потом бухают, не работают да по девкам бегают! У Салаха день расписан по минутам – курсы русского языка, две работы, и по дому он мне помогает. Восточные мужчины – они для жизни самое то, если бы я не влюбилась в своего мальчика в Тунисе, то уж в Москве бы точно не устояла!

Кристина пригласила их на открытие магазинчика за неделю до намеченной даты. Но время пролетело незаметно, и через пару часов к торговому центру подъедет Андрей, чтобы вместе с Ликой отправиться на Новый Арбат, а подарка все нет…

– Ты не найдешь тут никакого подарка, – раздался за ее спиной мужской голос.

Лика вздрогнула, расплескала чай, осторожно повернулась и через секунду уже с визгом повисла на шее высокого широкоплечего мужчины.

– Сергей! Привет, мой любимый экстрасенс, я сто лет тебя не видела! Но только что, кстати, о тебе вспоминала. Кого я вижу в этой обители материального потребления? Что ты делаешь в магазинах? Это же все суета сует! Слушай, я тебе так благодарна! Мне пригодилось то, чему ты нас учил в своей школе.

Сергей присел за столик и улыбнулся:

– Вронская, ты не меняешься. Твою бы энергию, да в мирное русло. Если бы ты знала, сколько пользы ты могла бы принести!

Она расстроенно вздохнула:

– А я думала, что и так приношу людям пользу. Своими книгами. Я их развлекаю.

– Ты их не развлекаешь.

Лика вопросительно подняла брови. Ну вот, сейчас Сергей примется ворчать, что она пишет всякую ерунду, и от этих его слов ей станет грустно, ведь его мнение для нее важно…

– Это не развлечение – это обретение силы. Ты напоминаешь им о том, что человек может преодолеть все, что мысль материальна, что надо не сдаваться и идти вперед. Это хороший посыл.

– Да-да, я такая – хорошая и талантливая! – На ее губах мелькнула обрадованная улыбка.

– Ты обезьяна, конечно. Если бы ты знала, что совсем недавно была на волосок от гибели! Правильно твой муж делает, что за тобой приглядывает. Этот сумасшедший фотограф тебя чуть не зарезал, просто не сумел улучить удобного момента.

– Ты говоришь про остров Бо? Но откуда ты знаешь?.. Я, кстати, пользовалась там маятником, все делала, как ты учил. Помогло!

– Тебе помогло не только это. Ты с таким отчаянием вспоминала меня… Пришлось немного тебе посодействовать.

– Спасибо! А как ты помогал? А ты вообще можешь увидеть, что происходит с любым человеком, где бы он ни находился? Я тоже хочу научиться этому!

– Если хочешь – научишься.

– Наверное, еще не время? – вздохнула Лика, чувствуя, как все ее тело наполняется невероятной легкостью, силой, светом. – Слушай, все-таки ты – уникальный человек. Я с первой нашей встречи обратила внимание – от тебя просто заряжаешься, как от аккумулятора!

– Заряжайся на здоровье. Думай о душе. Пиши о том, что земная жизнь – это только часть пути, и надо пройти его достойно.

«Я ему скажу, что каноны современной литературы не подразумевают обращения к столь философским темам. – Лика невольно проследила взглядом за проходившей мимо них официанткой. – Я же не Пауло Коэльо и…»

– Привет! Ну что, купила подарок?

Она поморгала глазами.

Ну стуле, где только что сидел Сергей, теперь развалился ее бойфренд. А экстрасенса нигде не было видно. Он словно бы сквозь землю провалился!

Завибрировал лежавший на столике сотовый телефон, и Андрей хмыкнул:

– Кто это нам эсэмэски шлет?

– Сейчас проверим, – пробормотала Вронская, пытаясь осознать, что с ней происходит.

Все-таки она отвыкла от присутствия Сергея… У него настолько мощная энергетика, кажется, что она буквально растворяет собственную личность…

Но, конечно, лучше Андрею об этой случайной встрече ничего не рассказывать. Во‑первых, он и так ревновал ее к этому мужчине, во‑вторых, Сергей исчез настолько таинственно…

Ее пальцы нажали на кнопки. Вронская открыла файл – и замерла.

Кажется, на фотографии был изображен рай!

В наполненной люминесцентным светом комнате с потолка свисали потрясающие космические цветы – огромные, синие. Они казались… бородатыми, потому что их длинные светло-зеленые корни тоже свешивались вниз из корзиночек. Листья у цветков тоже были необычными – они напоминали ветви ели, растущей на стволике под углом в сорок пять градусов.

Цветы были настолько великолепны, что даже не сразу замечались улыбавшиеся Кристина и Салах, стоявшие рядом с голубыми красавицами.

«Ну, куда вы пропали? Ждем! Кристина, Салах и наши орхидеи «ванды», – так была подписана эсэмэска.

– Поехали скорее. – Лика схватила Андрея за руку. – Что мы тут сидим, не любуемся на такую красоту!

– А подарок?

– Потом!..

Она даже не запомнила, как они добрались до Нового Арбата.

Цветы в магазинчике Кристины были так ошеломляюще красивы, что все желания свелись к одной мысли: скорее увидеть это своими собственными глазами!

«Ванда»… Это орхидея «ванда», – думала Лика, с трудом удерживаясь от слез.

Эта жизнь – прекрасна.

Она наполнена красотой.

Часто боль и проблемы становятся всем миром, но это ошибочное мнение. Сложный период – это просто капля воды в огромном океане. А жизнь – это все-таки невероятная красота, красота дивных синих цветов, лиц близких людей, любимых занятий…

– Ну наконец-то! – Кристина, в вечернем платье, с бокалом шампанского в руке, прижалась к Лике. – Как я рада вас видеть! Если бы не все вы, моя судьба сложилась бы совершенно иначе. Мне казалось, что поездка в Тунис – досадная ошибка. Но из этой «ошибки» получилось все: любовь, бизнес… Лика, поскольку ты писательница, ты должна кое-что для меня сделать. Я жду книгу о «вандах»! Они так прекрасны!

Лика кивнула и взяла бокал шампанского.

Будет Кристине книга – о ее любимых «вандах», ее любимом мальчике и о необыкновенной драгоценности.

Это именно тот подарок, который она хочет получить. И такой действительно было бы невозможно найти в торговом центре…

Сокровище князей Радзивиллов

Все события и герои вымышлены автором. Все совпадения случайны и непреднамеренны. Автор благодарит Юлию Дэраш и Андрея Куваева за помощь в работе над этим романом.

Пролог

Я смотрю через окно пиццерии «Темпо» на чистый до стерильности проспект Независимости, на несущиеся по нему умытые машины. Дворники в ярких оранжевых жилетках, явно мучаясь с бодунища, слоняются по тротуарам взад-вперед, выискивая микроскопические соринки. Однако очень редко звякают, прижимаясь к асфальту, их металлические совки и шуршит метла. Неудивительно, работы-то нет! Мне всегда казалось, что количество дворников в центре Минска значительно превышает объем мусора. Но соответствует ли эта внешняя любовь к порядку истинной сущности наших людей? Я не знаю. Моя квартира раньше была неподалеку, в двух шагах от пиццерии «Темпо», где я пью по утрам кофе. С завидной регулярностью из окон, выходивших во двор проспекта Независимости, можно было увидеть одну и ту же картину: опорожняющих мочевой пузырь людей. Вот это обратная сторона тех же вычищенных белорусских улиц. Хотя, может быть, я слишком придираюсь? Возможно. Перфекционизм у меня действительно в крови. Я требую от жизни по максимуму. От себя, впрочем, тоже, и в этом проблема…

Дворнику за окнами пиццерии совсем худо, его серое испитое лицо отражает все муки абстинентного синдрома.

Вы посмотрите, что он делает?! Сам бросил окурок на землю, потом громыхнул совком и с важным видом занятого человека заковылял к урне!

Меня начинает трясти от бессильной ярости.

Я в который раз думаю о том, что за истошной лихорадочной белорусской чистотой на самом деле скрывается что-то нездоровое, болезненное, тягучее.

Болото? Да, наверное, именно так, замаскированное, тщательно спрятанное болото. Эта грязь настолько удручает, что невольно прилагаются огромные усилия сделать вид, что и нет никакой грязи, что все вокруг сияет чистотой. Кстати, когда-то мне доводилось читать о том, что сущность нации определяется названиями классических произведений. В России у нас что имеется? «Война и мир», «Преступление и наказание», «Что делать?»[18]. Названия концептуальные, причинно-следственные, ищущие. Что предлагает белорусская литература? «Дрыгва», «Людзi на балоце», «Тутэйшыя»[19]. Не надо быть великим аналитиком от лексики и семантики, чтобы понять: это принципиально другой уровень – описательный, констатирующий. Никаких конфликтов, размышлений с отчаянным, до изнеможения, напряжением мысли. Просто мы тихо сидим в нашем тихом болотце и пишем об этом свои более чем посредственные книжечки…

Говорят, такая пассивность (белорусы, впрочем, придумали другое словечко – «памяркоунасць», я затрудняюсь с дословным переводом – может, лояльность, терпимость? Вообще в белорусском языке полно слов и выражений, точно перевести которые достаточно сложно) обусловлена тяжелым историческим прошлым. Перекресток Европы, пятачок между Востоком и Западом, войны выжигали эти места дотла, и со временем у здешних людей на генетическом уровне сформировался рефлекс: сидеть в своей хате тихо, не высовываться и не нарываться. Наверное, в такой позиции есть не только плохое. Белорусам в конфессиональном плане много веков назад удалось то, чего православные и католики не могут достичь и по сей день. Они объединили обе ветви христианства! Да, именно так. Господствовавшее в этих местах униатство – и есть тот самый синтез; его обряды и традиции вобрали в себя и католицизм, и православие. Особенно ярко и необычно это проявляется в иконописи. Что, думаете, невозможно соединить восточную роскошь с западным аскетизмом? Тем не менее униатские иконы именно такие! Должно быть, древним белорусам надоело менять православных святых на католических, а потом наоборот, и они придумали вариант, устраивающий и поляков, и русских, перманентно сражающихся за право считать клочок белорусской земли своей вотчиной.

Я понимаю, что предкам пришлось несладко. Но я не могу понять, почему наши ближайшие соседи, поляки и литовцы, формировавшиеся в аналогичных исторических условиях, все-таки смогли стать более сильными и энергичными, чем белорусы; у них нет подсознательно въевшегося в генетическую память страха, чувства ущербности.

Впрочем, наверное, в Беларуси все-таки хорошо рождаться. Невероятная красота природы, спокойные люди, давно существующие условия для массового получения качественного начального образования. Здесь есть все для того, чтобы пробудить в человеке талант, не загубить первый нежный росток его. Известных белорусов можно перечислять долго. Живопись Марка Шагала восхищает весь мир, компания «Metro-Goldwyn-Mayer» до сих пор исправно штампует голливудскую кинопродукцию[20], множество политиков постсоветского пространства имеет белорусские корни. В Москве уже, куда ни ткни пальцем, попадешь в белоруса, будь то журналист, эстрадный певец или топ-менеджер нефтяной компании. В Москве… Улавливаете нюанс? В Беларуси хорошо рождаться. Но потом из этих мест надо срочно уезжать. Я не знаю, сколько Андреев Громыко[21] вынуждено было реализовывать свои управленческие таланты только на колхозных полях; сколько Ален Свиридовых[22] осталось серыми мышками, преподающими в музыкальных школах. Здесь можно сносно, удобно и комфортно жить «как все». И здесь же моментально вырастают непробиваемые стены всеобщего осуждения и непонимания на пути тех, кто хоть немного от всех отличается. Разбив лбы об эти стены, талантливые люди вынуждены уезжать; тут слишком мало места для самореализации; в этих краях хорошо стареть, но не взрослеть. Москва, Париж или Нью-Йорк становятся со временем подиумами, по которым белорусский талант дефилирует, демонстрируя все свои сияющие грани. А Минск… Этот город, наверное, навсегда останется только декорацией для каждого второго российского телесериала.

Ну вот, мой кофе выпит, счет оплачен, можно подниматься с удобного кожаного диванчика и выходить на улицу, в распускающуюся солнечную весну.

Но мне сложно оторвать взгляд от знакомого пейзажа. Он изучен до мелочей; мне кажется, я знаю каждый камень, всякое аккуратно постриженное чахлое дерево и все эти «сталинки», которые после войны строили в Минске пленные немцы.

Я знаю все части этого пазла и все равно им любуюсь, и все равно он мне нравится.

Несмотря на нелепые особенности родной страны и родного города, я люблю эти места и не вижу себя в другой обстановке.

И вот в этом вся проблема…

Мой город подарил мне любовь. Но он не может рассказать, как сделать эту любовь счастливой. По своей печальной слабой сущности он просто этого не умеет.

Значит, придется действовать самостоятельно, брать то, что мне надо. Это будет связано с болью и горем. Но по-другому здесь нельзя, не получится. Впрочем, я очень надеюсь: начавшееся потом счастье окажется настолько ослепительным, что угрызения совести сразу же умолкнут. К тому же у меня просто нет возможности добиться необходимого иным способом…

Мой замысел прекрасен.

Предвкушаю, как все это будет выглядеть.

Сначала возникнет всплеск отчаянной радости. Золото, драгоценные камни, умиротворение лиц… Уникальные для Беларуси реликвии, апостолы из сокровищницы князей Радзивиллов, обнаружить которые не удавалось долгие годы – и вот они найдены! Невероятная удача, везение, настоящий выигрыш в историческую лотерею!

Вслед за радостью придет страх. Обычных людей всегда пугает смерть. Но не меня… Мое желание войти в смерть очень велико, потому что единственная моя жизненная ценность мне недоступна. Однако самоубийство – это не тот финал, который предназначен людям вроде меня. У меня совершенно другая миссия, по-своему возвышенная и благородная. Глупые обыватели, конечно, содрогнулись бы, узнав о моих планах. Но потому они и обыватели, что им не дано вырваться за рамки общепринятых правил.

Я не могу получить то, что мне надо больше всего на свете. Поэтому у меня остается один вариант – уничтожение, мучительное и болезненное…

Глава 1

Несвиж, 1795 год

Ойча наш, які ёсць у небе! Свяціся Імя Тваё. Прыйдзі Валадарства Тваё. Будзь воля Твая як у небе, так і на зямлі. Хлеба нашага штодзённага дай нам сёння. І адпусці нам правiнны нашы, як і мы адпускаем вінаватым нашым. І не ўводзь нас у спакусу, але збаў нас ад злога. Амен[23].

Доминик молится шепотом, старается произносить слова как можно тише. Однако все равно под высокие своды костела взлетает громогласное:

– Амен… амен… амен…

От этого зловещего эха вдруг становится не по себе. И мысли приходят такие… совсем некстати это, конечно… только вот все равно почему-то вспоминается, что прямо под Фарным костелом находится фамильный склеп, где покоятся гробы с телами Радзивиллов. По спине уже бегут мурашки; хоть и родные там лежат, родственники, предки, но все равно ведь мертвецы, страшно, жутко…

Конечно, можно было бы вознести молитву Господу там, где обычно, – в Несвижском замке устроена небольшая часовня. Именно там трижды в день, накануне каждой трапезы, собираются все-все: опекун князь Михаил, учителя во главе с самым любимым наставником, поэтом Франтишком Карпинским, а еще многочисленные родственники и гости. Но часовня совсем простенькая: пара образов на выбеленных стенах, родовая икона Радзивиллов, скамьи, распятие и статуя Девы Марии. Здесь, в костеле, все по-другому: красивее, торжественнее. Через витражи в базилику вливаются красные, синие и желтые реки света. Причудливые разноцветные потоки высвечивают то бледный лик Христа, в последний раз преломляющего хлеб со своими учениками, то чистый взгляд Матери Божьей, полный покорности и любви. Роспись на стенах костела сделана так ярко, живо и искусно! Совсем не похоже на тяжелые масляные фамильные портреты в золоченых рамах, развешанные по залам замка; на тех полотнах Радзивиллы выглядят какими-то кукольными и надменными, а Христос, Дева Мария и святые, изображенные на храмовых фресках, кажутся живыми, настоящими. И пусть все это немного пугает – эхо молитвы, дрожащие раскатистые звуки органа, костельные холод и полумрак, пускай немного боязно, но ничего, придется справиться со страхом и робостью. Зато ведь совершенно точно понятно: горячие просьбы, вознесенные в Фарном костеле, Господь должен услышать обязательно. Очень надо, чтобы Бог их узнал и явил милость свою…

Быстро прочитав еще две канонические молитвы, «Радуйся, Мария, благодати полная» и «Символ веры», Доминик перекрестился, закрыл глаза и стал мысленно рассказывать Господу обо всех своих бедах.

Новый опекун[24] куда строже прежнего. На двор гулять почти не пускает, едва только рассветет, еще даже до завтрака, требует отправляться в библиотеку, длиннющий такой покой, вдоль стен которого расставлены шкафы с книгами. Со шкафов сурово взирают мраморные философы, и от этой их требовательности, а еще от странного пола, выложенного мелкой черной и белой плиткой, сразу же начинает, как от глотка хмельного меда, кружиться голова. В библиотеке находиться совершенно не хочется, но нового опекуна это не волнует. «Ты – Радзивилл, Доминик Героним, придет время, и ты станешь во главе всей Несвижской ординации, поэтому тебе пристало быть мудрым, сведущим, начитанным», – говорит он, как всегда, поглаживая сизый от проклевывающейся щетины подбородок. И вот приходится с утра пораньше читать из философских книг. Глаза слипаются, и хорошо, ежели на французском попадается книга, а то ведь и латыни в библиотеке довольно имеется. Ничего он не понимает, этот новый опекун! Вон пан Коханку[25] вообще читать научился только лет в десять. И не по азбуке, между прочим. Учитель ему буквы в виде мишеней делал, пан Коханку по ним палил, так и буквы запомнил. А по-другому обучаться грамоте отказывался, говорил, что скучно ему в книжку смотреть. И ничего, жизнь его хорошо сложилась, такое же достойное место среди Радзивиллов занял, как и те предки, что в школах и университетах учились; и с королем польским пан Коханку знался, и от Екатерины к нему посланники прибывали, и обоих он все перехитрить старался.

«Господи, я понимаю, что нового опекуна взять, наверное, просто неоткуда. Но, может, получится сделать нынешнего хотя бы чуточку добрее? Вот так, чтобы, по крайней мере на рассвете, он меня не заставлял учиться? Довольно было бы занятий от завтрака и до обеда, а утренних и вечерних уроков не надобно. Учитель со мной согласен, говорит, что для своих девяти лет я довольно много знаю, и из математики, и из истории», – думал Доминик, стараясь не обращать внимания на уже занывшие от долгого стояния перед распятием колени. Понятно, что ноги затекли. Штаны совсем тонкие и дурацкие, по старым модам, приходится носить: пышные шаровары синей парчи, в таких на коленях стоять – как и вовсе прямо на жестком дереве. Впрочем, что колени, когда еще о самом главном не сказано.

Надо потерпеть! Потерпеть, открыть душу Господу, умоляя о милости и снисхождении…

«Господи, Господи, за что столько боли посылаешь ты рабу своему Доминику? Мне приходится хуже, чем дворовому щенку, чем любому крестьянскому мальчишке. У тех ведь мать имеется близко. Кажется, все можно было бы отдать, лишь бы перекинуться словечком с матушкой! Только ее по-прежнему не пускают в Несвиж. – Мальчик всхлипнул, вытирая заструившиеся по щекам слезы. – Уж несколько лет минуло, как довелось видеть добрые глаза и ласковую улыбку ее. Несколько долгих лет! А опекун все еще непреклонен: раз матушка вышла замуж, то нет ей больше дороги в Несвиж»[26].

Перед глазами Доминика возник испещренный чернильными строками белый лист бумаги, и отчаяние стиснуло горло.

«Получил письмо от княгини Турн-Таксис, которая вышла замуж за Казановского, грубого дурака польского, печально известного тем, что даже слова по-французски не может вымолвить. Я отказал ей в просьбе вернуть единственного сына, а также заметил, что считаю дальнейшее их общение не имеющим никакого смысла и практической пользы для мальчика», – написал недавно своей дочери князь Михаил. Написал, но отправить не успел, письмо так и осталось лежать на массивном резном столе в библиотеке. Любопытство оказалось сильнее хороших манер, а потом ледяное отчаяние больно ударило в сердце: опять не выйдет свидеться с мамочкой, опекун по-прежнему жестоко отказывает в такой малости…

«Господи, я понимаю: наверное, вряд ли меня отдадут моей матушке насовсем. И еще неизвестно, обрадовался бы ее новый муж такому событию. Но я очень соскучился по ней. Кажется, вот если только на минутку она меня обнимет своими нежными руками – и сразу сделается легче, и все потом можно будет вынести: и князя Михаила, и уроки эти нуднейшие. Я многому научился уже: скакать на лошади, из ружья палить, да и латынь та же уже почти понятна мне. Матушка видела меня совсем маленьким. Вот если бы ей дозволили хотя бы иногда приезжать в замок! Хотя бы иногда – только об этом просить и умолять я осмеливаюсь». Доминик вздохнул и истово закрестился.

Все, молитва кончена, на душе стало легко и светло. Вот теперь Господу все известно: и о тяжкой разлуке с матушкой, и о желании свидеться. Конечно же, он не откажет в этой просьбе. Бог сотворил целый мир – значит, прекратить разлуку сына с матерью для него и вовсе не сложно.

Перекреститься на алтарь, преклонить колени перед выходом из костела – и можно отправляться в замок. Он недалече. Надо только обогнуть высокую дозорную башню красного кирпича с белыми ставенками, пройти через парк с по французской моде постриженными деревьями, миновать озеро, берега которого заросли ивами с серебристыми листочками. А там уже и мост через крепостной ров, белоснежная высоченная арка, ведущая на внутренний двор. Авось учителя не приметят, и получится тайком проскользнуть на конюшню. Там так интересно! В центре конюшни лежит большой ковер, а вдоль него расставлены курительницы, из которых поднимается вверх легкий ароматный дымок, заглушающий запах навоза. Вокруг – ни соринки, ограды стойл искусно выкрашены краской, многие гости даже решают, что ограды те – из красного дерева. Но, конечно, главное богатство – это кони, вычищенные, холеные, чистейших кровей. Так здорово угощать их яблоками! Лошади доверчиво берут теплыми губами сочную мякоть с ладони, с удовольствием хрустят – а потом смотрят прямо в глаза, благодарно, нежно…

Как же не хватает, ужасно не хватает вот этого, самого главного, нежности и любви! Поэтому и ласка ищется – от животных, от слуг, а больше не от кого ведь. Отца так уже и не вспомнить, младенцы всего полутора месяцев от роду (а ровно столько было, когда батюшка преставился), наверное, памяти еще никакой не имеют. Матушкино лицо тоже уже все больше расплывается в дымке воспоминаний, отдаляется, теряет четкость. Зато постоянно искривленные недовольством черты опекуна, как назло, так и стоят перед глазами…

– Панич! Панич, иди сюда, я драников[27] нажарила!

Звонкий голос кухарки, полной добродушной Марыси с вечно красным от кухонного жара лицом, прервал мысли мальчика. И Доминик живо проскользнул на кухню, забрался туда прямо через небольшое узкое окошко, расположенное возле самой земли.

– Панич ноги себе когда-нибудь переломает! – заворчала Марыся, с беспокойством оглядывая гостя. Быстрыми ловкими движениями она расправила расшитую золотым кружевом белоснежную сорочку мальчика, выбившуюся из-под слуцкого пояса[28], а потом неодобрительно покачала головой: – Что это панич себе надумал, через окно прыгать, лестниц и дверей как будто бы нет в замке! А худой, а бледный, а растрепанный, Матка Боска! Садись скорее за стол!

Дважды повторять не потребовалось. Доминик уселся на лавку, схватил румяный поджаристый драник, макнул его в сметану из красивой глиняной крынки и отправил в рот.

Объедение, натурально, совершенное объедение! Не успеешь прожевать – а рука уже тянется за другим и еще за одним…

– Вот это еда! – с набитым ртом прошамкал мальчик и мотнул головой, отбрасывая с лица пряди длинных светлых волос. – Как вкусно! А на наши обеды как принесут всяких перепелов в соусах, пока откушаешь их – намучаешься, мелкая птица, острая кость.

Расхохотавшись, кухарка налила молока, пододвинула кубок к мальчику и покачала головой:

– Ты как твой дядя! Все по-своему норовишь сделать! Шляхтичи готовы горло друг другу перегрызть, только бы получить приглашение на обед в замок. Панский повар не абы где, а в Варшаве учился. А тебя блюда не устраивают! Зато то, что для слуг сготовлено, – за обе щеки уплетаешь. Сумасброд, как и дядя твой!

– Который дядя? Пан Коханку?

– А кто ж еще! Кому закон был не писан?! Помню, он медведя приказывал на трапезу прямо в замок приводить. Вот переполоха здесь случилось! Ужас: девки визжат, гости смеются, медведь ревет.

Доминик изумленно вскинул светлые брови. Мишку? Приказали завести в замок? Того, который все еще сидит на заднем дворе в специальной яме? Иногда медведя выпускают, на потеху гостям, и начинают дразнить. Но он же злющий! Так и норовит задрать зазевавшегося гостя; слуги едва поспевают оттащить разъяренное животное. Куда такого в замок-то?

Марыся обиженно поджала губы:

– Не веришь ты! Твой дядька еще не такое выкидывал! Помню, гостей понаехало в Несвиж, бал устроили. А жара стояла – ну пекло. Дамы и рады бы танцевать, да душно, мочи нет, все веерами обмахиваются. Пан Коханку тут дамам и говорит: «Хотите верьте, хотите нет, а вот завтра зима у нас будет. Не сойти мне с этого места, коли не станем по снегу на санях кататься!»

– Нехорошо так про дядю говорить, но ведь никто не узнает. – Удивленный, Доминик даже перестал поглощать драники, отставил кубок с парным молоком и хитро подмигнул кухарке. – Брехуном он был, дядька мой, откуда в жару снегу взяться? Не иначе как пан Коханку слишком часто звонил в колокольчик, что в винном погребе висит. Вообще, знаешь, Марыся, в сообразительности дяде не откажешь. По лестницам спускаться намаешься, вот пан Коханку заказал колокольчик, позвонишь, и уже подают тебе вино из подвала по специальной веревке. Хитер!

– Ай, панич, все перебиваешь, не слушаешь ты меня!

– Слушаю, слушаю.

– Тогда я дальше рассказываю. Пан Коханку пообещал гостям зиму. И вот на следующее утро дамы выглянули в окно, – на круглом добродушном лице кухарки мелькнула предвкушающая улыбка, – выглянули – и обомлели, все белым-бело вокруг. Натурально, зима!

– Врешь!

– Вот те крест! Зима – а все почему? Пан Коханку распорядился ночью соль по дороге рассыпать да сани запрячь. Конечно, кататься дамы не поехали, похихикали и сразу к озеру пошли, там хоть какое-то облегчение от солнцепека. Зато узнал про такую расточительность (соль недешевая ведь) один шляхтич[29] и шустренько явился в замок с телегой. А как увидел пан Коханку, что шляхтич тот пытается соли себе набрать, так распорядился насыпать ему телегу солью доверху. Чтобы шел шляхтич пешком, и все в округе видели, какой он жадный, и чтобы было шляхтичу стыдно.

– Стыдно! Скажешь тоже! Да он небось от радости прыгал – целая телега соли. На него все смотрели и думали: вот же повезло дурню. Чудак был мой дядя.

– Я тоже думаю, что стыдно тому шляхтичу не было. Потому…

Окончить фразу кухарка не успела. Лицо ее сначала застыло, а потом исказилось от ужаса. Полные губы чуть шевельнулись – однако из них ни словечка не вылетело и даже ни единого звука.

«Хорошая, конечно, наша Марыська, добрая, то драниками, то блинами всегда угощает, – пронеслось в голове Доминика. – Но ведь глупая она, как все женщины. Не иначе мышку али крысу увидела. Сейчас глаза попучит-попучит, а потом орать непременно начнет. Глупая женщина! Было бы кого пугаться, маленькой мышки! Эх, Марыся, а ведь как хорошо разговаривали мы только что, так интересно…»

Доминик с раздражением обернулся через левое плечо, куда был прикован взгляд сидевшей напротив кухарки. И сначала не заметил там ничего особенного, кроме широкой потемневшей спинки скамьи да серой каменной стены, на которой висел ряд медных, вычищенных до блеска сковородок. Но в ту же секунду он вдруг почувствовал: все же там, за спиной, что-то есть, там словно бы легко колышется сам воздух, беззвучно, но все же пугающе ощутимо.

Мальчик в ужасе вскочил со скамьи, бросился к распахнутому окну и только там осмелился обернуться.

Прямо под потолком кухни, то опускаясь ниже, то взмывая в самый верх, кружилась… женщина в черном платье… она была одновременно странно-прозрачной… и все-таки видимой, видимой так ясно, как висящая на стенке сковородка, которую порой задевал подол полупрозрачного черного платья. Какой жуткий, зловещий танец…

– Ох, Матка Боска! – прошептал Доминик. Он поднял руку, чтобы осенить себя крестом. Только в глазах отчего-то вдруг сделалось темным-темно, ноги стали ватными…

* * *

– Не надо метать бисер перед свиньями. Даже если очень хочется. Спасение утопающих – дело рук самих утопающих. С кем поведешься, от того и наберешься. Павел – псих, сумасшедший. А я не могу себе позволить уехавшей крыши, мне надо воспитывать ребенка…

Тихий, не очень-то убедительный шепот, очередная попытка аутотренинга.

Валерьянка высушила слезы и слегка сковала ледяной корочкой безразличия мучительные болезненные мысли.

Но только принципиально ситуацию это не меняет, в израненной кровоточащей душе по-прежнему плещется такая боль, что ее, кажется, больше не вынести, и возникают всякие малодушные порывы…

– Так, стоп, – пробормотала Лика Вронская, натягивая на голову плед, – давай разберемся, какие такие порывы у меня возникают и из-за чего. Я ведь почти сразу выяснила, что у моего избранника – аутизм[30]. Знакомый судебный психиатр предупреждал меня: такое не лечится, особенности психики Павла – это на всю жизнь. Но мне казалось: я же – особенная, сильная, я справлюсь с Пашиной болезнью; во мне так много любви, и самые страшные диагнозы станут неактуальными. Пару месяцев мне казалось, что я в раю. Павел был таким внимательным, заботливым, влюбленным. Я неосмотрительно познакомила его с Даринкой. И моей доченьки, настороженно относящейся к незнакомым мужчинам, было не узнать; она приняла Павла сразу же, полюбила играть с ним, даже стала слушаться. А потом…

Вронская замолчала, пытаясь подобрать слова, четко описывающие сложившуюся ситуацию. Но они все не находились. Может, к людям с отклонениями психического развития обычную лексику применить сложно?

Ничего особенного не произошло. Не было ни ссор, ни конфликтов, ни даже споров. Проведенная вместе ночь, счастливый блеск его глаз, нежность. Ураган признаний: «Лика, ты самая лучшая, ты моя любимая». На следующий день Павел не позвонил. От беспокойства (господи, в Москве ведь опять теракты, а Павел часто пользуется метро, его крутой «бумер» – все-таки не вертолет, и перемещаться по городу без машины намного быстрее) дрожащие пальцы с трудом набирают номер. Набирают день, два, три. От равнодушных гудков в трубке можно сойти с ума; неизвестность и неопределенность сжигают нервы. Душа – уже вся в трещинах глубокой обиды. Если с Павлом все в порядке, тогда, получается, он не отвечает на звонки потому, что хочет расстаться? Но почему об этом нельзя сказать прямо?! Потом наконец он перезванивает. Напряженный, истеричный голос в трубке: «Да сколько можно названивать! Что ты хотела? Не надо волноваться, со мной все в порядке. Разумеется, я тебя люблю. Я и не собирался тебя бросать! Не говори ерунды». Еще три дня тишины. И как ни в чем не бывало – приглашает в ресторан, поужинать. Только уже не ясно, что лучше: никакого общения или вот такая, как теперь, ледяная снисходительность. Какие пустые глаза у Павла, он ведет себя пугающе отстраненно. Как его перекосило от простого поцелуя в щеку. И все уже понятно: ремиссия закончилась, болезнь опять поглощает Павла; любимый, как и все аутисты, физически не выносит прикосновений, и одиночество – в настоящий момент это все, что ему требуется. А эта встреча его только мучит. Павел понимает, что, для того чтобы любимая девушка не обижалась, надо хотя бы иногда уделять ей внимание. Но только все, что ему в настоящий момент действительно нужно, – это закрыться одному в своей квартире, работать на электронной бирже, поддерживать стерильную чистоту комнат… Аутизм, увы, не лечится. Однако память услужливо напоминает: ведь совсем недавно этот мужчина был другим, он говорил о своей любви, творил чудеса в постели. А может, еще немного терпения, надо проявить выдержку, сделать вид, что ничего не происходит? И это на какое-то время приносит плоды, любимый словно оттаивает, становится прежним. Когда от счастья опять вырастают крылья – Павел снова исчезает, кричит, страдает, рвет душу. В нем словно живут два человека: один заботлив и адекватен, второй – равнодушен и бесчувствен. Красивое лицо Павла всегда безмятежно. Угадать, кто в нем проявится в следующую минуту, ангел или демон, попытаться понять, от чего зависят приступы, – невозможно. И вот вроде напрашивается очевидный вывод: отношения не сложились. Пора расставаться, прекратить рвать себе нервы, мучить Даринку («Мама, а дядя Паша сегодня придет?» – интересуется дочь, и что отвечать ее чистым глазам? Придет, если у него мозги не заклинит?). Надо учиться жить без этого мужчины, он болен, он неадекватен, он по состоянию здоровья изначально не может предложить нормальных отношений. Но только эта проклятая бабская жалостливость – в ущерб собственным интересам. Ах, бедный Павел, ведь он такой психопат, как же он будет жить один, без поддержки? А может, попробовать последний раз все наладить? Вдруг именно теперь, когда больше нет никаких сил и хочется разорвать этот проклятый круг мучений – вдруг именно теперь все наконец-то сложится, все будет хорошо?..

– Не будет, – пробормотала Лика, вставая с постели. – Ничего хорошего у нас с Павлом уже не будет.

Она подошла к зеркалу, минуту поизучала собственную, с годами ставшую практически идеальной внешность.

Густые светлые волосы пострижены в стильное каре. Огромные зеленые глаза; грустные теперь, конечно, но все-таки выразительные. Аккуратный, чуть вздернутый носик, пухлые губы, высокие скулы. На фигуру тоже не стоит жаловаться: сорок пять килограммов, как до родов, как во времена студенчества; не каждая школьница может похвастаться такой тоненькой талией и стройными ножками…

– Красота – страшная сила, – резюмировала Вронская свои наблюдения и натянуто улыбнулась. – Нет, я не заслужила таких страданий. И я должна думать о счастье своего ребенка. Не хватало мне еще заболеть от всех этих мучений. И кто тогда будет кормить дочь? Не Павел же; когда у него мозги заклинивает, он не выносит даже взрослого человека и, кажется, вообще не умеет о ком-либо заботиться… Все равно мы никогда не сможем ужиться с его припадками. Павел в состоянии обострения будет срываться на Даринке – она же ребенок, шумная и непоседливая, три годика всего. А Павла во время припадков бесят все проявления чужого присутствия; но в чем виноват мой ребенок?.. Нет, все-все-все! Клянусь, я вытащу эту проклятую занозу из своего сердца. И я даже догадываюсь, что именно мне поможет это сделать!

Лика прошла к столу и принялась листать ежедневник.

А что, получается, ничего срочного в ближайшие недели не запланировано.

Новый роман сдан в издательство.

Съемки телесериала по книгам окончены. Кино выйдет на экраны в лучшем случае через полгода, теперь, как объяснял продюсер, предстоит долгий и муторный процесс – монтаж отснятого материала. Однако помощь автора книг в этом деле совершенно не требуется.

Для газеты совсем недавно написана целая куча статей. После окончания романа такой кайф поноситься по Москве с диктофоном, журналистика здорово помогает прийти в себя после активного литературного труда.

Дарина и любимый пес Снап и так уже фактически живут за городом, у родителей. Конечно, тоска по ним и тревога не оставляют ни на минуту. Но им там лучше, чем в Москве, – простор, свежий воздух, ни пробок, ни террористов, ни нервной городской суеты. Итак, проблем с пристраиванием ребенка и собаки на время поездки тоже нет.

Значит…

Вронская включила ноутбук, рассчитывая полазить по сайтам туристических агентств и выбрать тур в какую-нибудь прекрасную экзотическую страну с теплым морем и оранжевыми закатами, которые быстро залечат душевные раны.

Однако стартовой страницей сначала загрузился новостной портал. На весь экран растянулся заголовок: «В Беларуси нашли клад Радзивиллов».

Клад? Старинный? А ведь Беларусь – это совсем близко, ночь на поезде. Может, имеет смысл начать работу над новой книгой и выяснить, что произошло?

Да, пожалуй, это даже лучший вариант, чем поехать на отдых. Заморские красоты принесут радость, но все равно будут горчить недавней потерей. Наслаждаться отдыхом лучше с любимым человеком, а если его нет – как же из головы выбросишь все мысли о недавнем разрыве. А вот когда занимаешься работой, на страдания не остается ни сил, ни времени. Тем более, кстати, называть работой свои источники дохода – будь то писательство или журналистика – все-таки язык не поворачивается. Эти занятия прекрасны, увлекательны, совершенно не обременительны. Как правило, писать книги или статьи хочется даже больше, чем беззаботно загорать на пляже.

Заинтригованная, Лика кликнула на статью и погрузилась в чтение.

Через час она уже мчалась в своем «фордике» на Белорусский вокзал за билетом.

Пробок на дорогах не было, но Вронскую это не радовало. От случившегося, несмотря на все попытки отвлечься, очередного приступа любви к Павлу ныло сердце, и из глаз (вот позорище, взрослая женщина, а сопли распускает, как ребенок!) лились слезы. Стараясь успокоиться, Лика включила радио на полную громкость. А вдруг хотя бы оглушительный рев попсы заглушит эти невыносимые муки?..

* * *

«Не надо было заходить на вещевой рынок, – ругал себя Валерий Клишевич, нервно постукивая пальцами по рулю автомобиля. – Вот привез клиентку, получил на чай – и катись отсюда на следующий заказ, таксиста, как волка, ноги кормят. Но нет, мне ведь больше всех надо! Я же любознательный! Припарковался, вышел. И что? Одно расстройство! Розничные цены на джинсы и свитера на десять процентов ниже, чем тот опт, который я взял. Не понимаю, как это случилось! Я ведь анализировал предложения всех поставщиков, даже придумал схему, позволявшую мне взять товар по минимальной цене. «Другие соображают лучше», – опять скажет Ритка, презрительно усмехаясь. И я промолчу, потому что крыть нечем. Склад забит китайскими и турецкими шмотками, которые придется реализовывать себе в убыток, скоро надо платить налоги, в такси я зарабатываю копейки, и это значит…»

Валерий в отчаянии обхватил голову руками и застонал.

Опять с его бизнес-идеями ничего не выходит! Опять! Но почему? На некоторых приятелей посмотришь: сегодня у них маленький киоск, завтра целый павильон, послезавтра уже магазин. Со стороны это кажется таким простым: купить подешевле, продать подороже, прибыль вложить в расширение. Но на практике…

А ведь сидеть и не дергаться тоже было нельзя; под лежачий камень вода не течет. Если хочешь изменить свою жизнь – надо действовать. Изменений хотелось…

Что это за работа – таксист? Удовольствие-то она, впрочем, доставляет; это здорово – носиться по городу, ловко маневрировать, знать, где бывают пробки и как их объехать. Нравится держать руку на автомобильном пульсе столицы. Нравится общаться с людьми. Это та еще арифметика, это высший пилотаж психологии: за полчаса поездки сделать так, чтобы клиент расщедрился на чаевые, да еще и поблагодарил. Но. Пункт первый: больших денег в этой профессии не сделаешь, заработков едва хватает на то, чтобы свести концы с концами; да и обслуживание автомобильной «лошадки», пашущей с утра до ночи, требует постоянного вложения средств. Пункт второй: здоровье в салоне автомобиля теряется с катастрофической быстротой. Сначала садится зрение, потом появляются боли в спине, геморрой; проблемы со сном (ночью больше всего заказов, придешь домой под утро – и мучаешься от бессонницы), проблемы с желудком (перехватишь на ходу гамбургер, а это разве еда. Ну и курево проклятое, уже и сил нет дымить, а все равно, как с клиентами затишье, рука за сигаретой тянется). Пункт третий: непрестижно. Нет, может, какому-то простому парню, приехавшему из провинции, такой расклад – предел мечтаний, вершина карьеры. Но для минчанина, окончившего истфак БГУ, баранку крутить – это как-то несолидно, хотя и более денежно, конечно, чем в школе историю преподавать. И четвертое: с такой внешностью… «Вы похожи на Ричарда Гира», – восхищенно говорят клиентки, усаживаясь в старенький «Пежо». Им просто больше не с кем сравнивать. На самом деле Ричард Гир с Джорджем Клуни нервно курят в сторонке. Рост под два метра, отличная фигура, а лицо… Еще не встретилась та женщина, которая осталась бы равнодушна к огромным голубым глазам, красиво очерченным скулам, многообещающему рту. В общем, с внешностью повезло, она здорово облегчает жизнь. Потому что, как бы ужасно ни шли дела, всегда найдется дамочка, готовая заплатить сто долларов за пару часов, проведенных в койке. Или взять на содержание, поселить в своей квартире, оплачивать ремонт авто и затыкать дыры в неудачных бизнес-проектах. Как Рита… Впрочем, одно другому не мешает. Можно утром быстренько утешить случайную, изнывающую без секса дамочку, снять на заработанные собственным телом деньги шикарную проститутку, а вечерком с честным видом вернуться к Ритке.

Рита, Рита… Не первая из используемых женщин. А почему, собственно говоря, надо отказываться от того, что само плывет в руки? Быть альфонсом не комильфо? Да ладно, по большому счету, все люди продаются. Просто не у всех есть такие огромные возможности, не перед всеми выстраивается очередь из влюбленных дамочек. И вот Рита – очередной этап в круговороте покладистых состоятельных женщин. Успешная (к тридцати годам – замдиректора нефтегазовой компании), не очень красивая (а вот это уже совершенно неважно, ночью все кошки серы, и банковская карта с неограниченным кредитом – отличная компенсация), сильная, волевая. При этом она казалась такой влюбленной, услужливой, предупредительной. Когда возникла идея создать свой бизнес – Рита с воодушевлением поддержала, оплатила аренду склада, дала денег на закупку товара и рекламу. Только вот ничего с этим бизнесом проклятым не выходит. А Ритка только злорадствует. Ей по кайфу, что она, хрупкая тридцатилетняя девушка, содержит высоченного сорокалетнего мужика; что любовник должен ей уже не один десяток тысяч долларов и поэтому будет послушно выполнять все ее капризы. О нет, на жертву альфонса Рита теперь уж никак не походит. От ее слепой горячей влюбленности ничего не осталось. Как девчонке нравится унижать своего партнера! Должно быть, ей на ее серьезной ответственной работе мозг запарят, вот она домой приходит и сбрасывает накопившийся негатив. Рита даже рассчитала домработницу, заявив: «Мне будет менее накладно, если ты станешь заниматься уборкой, хоть какая-то польза для общего быта. Большего ты делать не в состоянии! Бросай такси, там все равно платят копейки. Занимайся хозяйством, уборкой, борщи вари…»

«Конечно, лучший вариант в этой ситуации, – подумал Валерий, заводя двигатель, – это найти новую дамочку, которая оплатит все мои долги перед Риткой. Рита хитрая, предлагала помощь – а расписки брать не забывала, мы ходили к нотариусу, все как полагается. Найти бы новую подругу, которая оплатит все долги. Но, конечно, это все нереально. Ту же Риту пришлось два года почти бескорыстно трахать, пока она пришла к выводу, что я ее страстно люблю. Быстро минимум пятьдесят тысяч долларов никто не выложит. Если у девки хватает мозгов заработать такие деньги, то просто так, за красивые глаза, она с ними ни за что не расстанется. За новой дойной коровой придется поухаживать. А как, когда Ритка с меня глаз не спускает? Замкнутый круг какой-то!»

Отключив рацию (состояние ужасное, все равно на чаевые нечего рассчитывать), Валерий сначала просто бесцельно кружил по городу, пытался успокоиться и взять себя в руки. Вывеска книжной ярмарки вдруг подсказала ему еще один способ отвлечься. С филигранной точностью профессионального таксиста припарковав машину, Клишевич торопливо вошел в большой павильон.

Уже прочно обосновавшийся в душе страх перед Ритиным ворчанием («Хватит забивать своим дурацким Пикулем мою квартиру!») заставил криво усмехнуться.

Господи, это же надо до такого дожить! Чтобы просто бояться купить понравившуюся книгу…

Валерий грустно посмотрел на свое отражение в стеклянной витрине.

А ведь там отражается такой красавчик! Никогда не скажешь, что любовница его зашугала до нервного тика!

Идеальная фактурная внешность хорошо упакована в отличные шмотки; на одежду Рита денег никогда не жалела. Светлый стильный плащ от «Хьюго Босс», элегантный свитер, дорогие джинсы, итальянские модельные ботинки.

Таксист, как денди лондонский одетый.

Специалист по кунилингусу, дорого, качественно. Фантазер, в очередной раз размечтавшийся поднять неплохой капитал на торговле одеждой – и со всей дури шмякнувшийся о грешную жесткую землю.

Тьфу, гадость какая… не те мысли приходят в голову… совершенно не те…

– Валерка! Что же ты к нам в архив не заходишь? Как дела твои? Ну, ты франт! Всегда был франтом!

Пожимая протянутую ладонь однокурсника, Валера мгновенно расправил плечи, придал лицу утомленно-успешное выражение, сверкнул голливудской улыбкой:

– Некогда, старик. Поднимаю свой бизнес. Дела идут в гору, скоро буду расширяться!

Валерий врал, как всегда, вдохновенно. И постепенно сам начинал верить в собственную ложь.

Действительно, перед однокурсником, седенькой, прилизанной крысой из архива КГБ, уже стоит кто? Да ведь крутой бизнесмен, прирожденный лидер! А то, что этот лидер сходит с ума от Ритиного ворчания и излишнего темперамента в спальне – так это мелочи, временные трудности, все образуется. Это ничего, что к сорока годам нет ни своего угла, ни семьи, ни детей – только выводок раскрученных на деньги не очень красивых баб. Все еще наладится. Вот пойдет торговля, потом получится купить просторную квартиру, машину, «БМВ» или «Мерседес», конечно, чего размениваться на мелочи.

– Подожди, все это, конечно, очень интересно, – перебил однокурсник монолог о Валериных бизнес-успехах. – У меня для тебя очень важные новости. Как здорово, что мы вот так случайно встретились. Ты не представляешь, я ведь искал тебя. Но по городскому номеру меня обругала какая-то девушка и сказала, чтобы я больше не звонил. А мобильного твоего у меня не было. Валер, я долго тебя искал. Закон подлости. А может, ты уезжал? Впрочем, неважно. Ты сейчас упадешь! В это невозможно поверить, но…

Валерий Клишевич слушал торопливый, сбивчивый рассказ однокурсника. И, действительно, был готов упасть в обморок.

В голове сенсационная информация просто не укладывалась.

Наверное, она многое меняла. Открывала в том числе и новые финансовые перспективы. Да-да, пожалуй, какую-то выгоду при таком раскладе возможно извлечь. Если повезет…

Конечно, однокурсник все говорит правильно.

Только так и должно быть.

О таких вещах можно не знать на сознательном уровне – но все равно догадываться интуитивно. Всегда ведь было совершенно четкое осознание своего отличия от других людей, невозможность довольствоваться малым.

Так вот почему любой компромисс казался чем-то неправильным! Просто кровь не обманешь…

Ошеломленный, обрадованный, Валерий с трудом распрощался с приятелем, вернулся в свою машину и завел двигатель.

И сразу же возникло непреодолимое желание поехать в Несвиж.

– Стыдно кому признаться, я ни разу не был в замке Радзивиллов, – пробормотал Валерий, нажимая на педаль газа. – Да пошло оно все куда подальше: такси, Рита, долги! Теперь все будет совершенно иначе. Если только мне повезет…

Глава 2

Несвиж, 1795 год

Темно-карие глаза и льняные волосы. Жемчужное ожерелье в пять рядов на смуглой шее, кольца с жемчугом на тонких пальчиках, а еще серьги, перламутровые нежные горошинки на золотых цепочках. К улыбке Барбары Радзивилл шел жемчуг, и она прекрасно знала об этом, как и всякая прекрасная девушка угадывает, что лучше всего оттеняет ее красоту. Платьев у расцветающей первой юной своей прелестью паненки имелось великое множество, и легких белых бальных, на выход, и темных теплых шерстяных, которые она носила в обычные дни в замке (покои-то огромные, в каждом жарко пылает камин, однако из коридоров в зиму все равно так и тянет студеным). Она любила переменять наряды, все вертелась перед большим зеркалом, искусно оплетенным виноградом из чистейшего серебра. Платья менялись. Только жемчужные украшения всегда были неизменными в ее облике.

Пятнадцати лет выдали Барбару замуж, она и школу при костеле еще окончить не успела, а уже собрали под венец, отдали известному трокскому воеводе Станиславу Гаштольду. Род его был самым знатным и сильным в Литве, и воином Станислав считался хорошим, и даже не слишком старым он Барбару за себя взял – всего-то ему тридцать лет исполнилось, куда чаще девочкам-паненкам знатных фамилий с мужьями лет по сорок доводится век коротать, а то и по пятьдесят. Только, конечно, не любила Барбара мужа своего. Понимала, что должна, пред Богом ведь венчаны, по воле родителей – а не любила, чужим, старым, некрасивым казался супруг молоденькой девушке. Только одно Станислав, несомненно, хорошо сделал – быстро помер. И в двадцать лет Барбара уже стала вдовой, красивой, богатой. Жила она тогда в Вильно. Постылое замужество забылось быстро. К тому же поблизости находился замок наследника польского престола Сигизмунда Августа. Черноволосый, темноглазый (наполовину ведь итальянец), галантный – он вскружил Барбаре голову комплиментами, горячими взорами, певучими стихами собственного сочинения.

Когда женщина любит, то все принимает, на все готова, со всем согласна. Нет ничего такого, чего нельзя было бы вынести ради любимого. Конечно, о том, чтобы стать женой Сигизмунда Августа, молодой вдове и мечтать было нечего. Хотя каждую ночь наследник горячо доказывал свою любовь. Только ведь там, где трон, где престол и корона, о любви и речи не ведется, там думают лишь об интересах государства, о политике, и препятствовать всему этому ни у кого возможности не имеется. Но что такое боль, которая случится завтра? Когда сегодня рядом с тобой твой любимый, и он обнимает так нежно, что кажется, от счастья вот-вот взлетишь в самое небо, как святой ангел…

Марыся замолкла, отпила молока из кубка.

И дивные картины, которые мальчик мысленно рисовал вслед за ее рассказом (а он, как всегда, велся самыми простыми словами), сразу же прекратили туманить все еще немного кружащуюся голову…

Доминик лежит на лавке в кухне, и, пока Марыся пьет молоко, думает о том, как же ему неловко за недавний обморок.

Действительно, вот стыдобища-то приключилась! Перепугался и упал, как какая-нибудь влюбленная паненка на балу. До сих пор перед глазами все слегка дрожит и расплывается. Только дикий парализующий страх уже отступил. Кухарка рассказывает о той, которая является теперь призраком в Несвижском замке. И уже представляется Барбара вовсе даже не жуткой, а красивой, нарядной, влюбленной. Просто очень уж неожиданно возник вдруг под потолком кухни ее призрак, а потом так же неожиданно исчез, будто его и не было вовсе…

– Барбара с женитьбой Сигизмунду Августу не докучала. А вот братья ее терпеть такого непотребства не стали. Слухи по Вильно пронеслись быстро, все только и делали, что судачили: Барбара Радзивилл, та самая, знатного рода, – как последняя девка гулящая, все дозволяет и на все согласна, – продолжила Марыся, отерев ладонью белые молочные «усики».

И Доминик уже видит двух дюжих молодцев, Николая Черного и Николая Рыжего, братьев Барбары, что ночью затаились у покоев сестры. Накануне Сигизмунд Август обещался им в самом серьезнейшем разговоре: больше к Барбаре ни ногой, довольно порочить молодую вдову, коли в жены ее взять возможности не имеется. Легко ли было слово такое давать – неведомо. А вот держать его оказалось невозможно. Поймали в ту же ночь будущего короля Польши у постели Барбары, кликнули ксендза. Сигизмунд Август не противился тайному венчанию, любил Барбару крепко, а еще скандала не хотел. В самом деле, негоже, конечно, такому знатному пану слова своего не держать!

И вот умирает отец его, и мать, Бона Сфорца (сама родом из Италии и там, должно быть, заимела манеру к отравлениям, немало Радзивиллов пали жертвами ее яда), подыскивает молодому королю достойную невесту. Тут все и вскрывается: женат, да еще на Барбаре Радзивилл, той самой, чей род испокон веков ненавидят короли польские за силу, за богатство, за то, что служить Польше Радзивиллы-то служили честно, но вот колен никогда не преклоняли и достоинство свое всегда хранили… Бона Сфорца – хитрая, коварная. Сразу же съехала с Кракова, где поселились молодые. Якобы стерпеть не смогла и сделанный сыном выбор жены, и что все тайно, без ее ведома, совершилось. Да только разве для того, чтобы на тот свет бедняжку новобрачную спровадить, обязательно самой яд в пищу подсыпать? Наверняка подговорила кого-то из слуг коварная мстительная свекровь. Полгода, всего полгода прошло от коронации Барбары до похорон ее. Кончалась королева ужасно: прекрасное нежное тело покрылось гнойными нарывами, такими страшными, настолько зловонными, что служанки не могли даже находиться рядом с постелью умирающей госпожи своей, падали в обморок. Завидев это, Сигизмунд Август сам стал ухаживать за женой, кормил, поил, менял ей промокающее от гноя платье – и никакого отвращения не испытывал, только жалость к бедной мучающейся жене была в его сердце. Лучшие доктора и знахари смотрели Барбару. Да только не помогли ни снадобья их, ни советы. Отравленная, преставилась молодая красавица из славного рода Радзивиллов…

Конечно, скорбь короля была огромной. Две недели оплакивал он свою любимую, а потом, когда пришла пора хоронить Барбару, от Кракова до Вильно, рядом с везущей роскошный гроб телегой, Сигизмунд Август шел пешком. Пешком – такое множество верст! Он хотел утомиться до смерти? Думал, что долгий тяжелый путь позволит ему привыкнуть к мысли о смерти жены? Но и после похорон не находила покоя душа короля. Он понимал: Барбары больше нет. Однако смириться с этим, принять волю Господа все не получалось у него. Прознав про такие муки короля, пришли к нему колдуны с заманчивым обещанием: хоть каждый день можно вызывать дух преставившейся рабы Божьей Барбары, смотреть на покойную жену, как на живую, и даже разговаривать с ней. Работа такая, конечно, не простая, весьма и весьма сложная, потому тугого кошеля золота стоит – но зато какое диво случится, всенепременно дух Барбары явится, сможет даже беседу вести. Только одно важное условие – нельзя касаться королю жены своей, ни в коем случае, иначе беда страшнейшая приключится.

Что тут стало с Сигизмундом Августом! Он накормил и напоил колдунов, как самых дорогих гостей, щедро осыпал их золотом и драгоценными каменьями и все никак не мог дождаться, когда же явится пред ним дух любимой прекрасной Барбары.

– Ваше величество, надо бы руки вам привязать к подлокотникам, а то как бы беды не вышло, – заметил один из колдунов, зажигая в королевских покоях специальные черные свечи, источавшие дурманящий аромат. – Давайте вот сюда, ближе к зеркалу, кресло ваше пододвинем. И руки привяжем.

– Да помню я! Помню, нельзя касаться! – раздраженно заметил король и, не дожидаясь помощи, подтащил тяжелое кресло, обитое красным шелком, к большому овальному зеркалу. – Не надо веревок никаких, только время терять!

Сердце Сигизмунда Августа замирало от волнения. Какой явится жена? Здоровой или с язвами? Все одно, любая, всякая; все равно только она, лишь она – смысл жизни, без Барбары свет белый сделался не мил…

От черных свечей вдруг пошел чад, и весь покой постепенно наполнился темным густым дымом. Когда же он развеялся, у Сигизмунда Августа заняло дух. Перед ним стояла Барбара, прекрасная, свежая, в ночном тонком белоснежном платье. Такой бывала она при жизни по утрам, до болезни еще – с легкой улыбкой, приветствующей новый день, с сияющими темно-карими глазами, и через тонкую ткань рубашки просвечивалась красивая полная грудь…

– Басенька, – застонал король, заключая жену в объятия, – Басенька, любимая моя…

Ему показалось – в собственных руках почему-то не чувствуется тела жены, он обнимает лишь воздух, пугающую пустоту.

И в ту же секунду громыхнул взрыв, свечи погасли, и покой наполнился невыносимым трупным запахом. В кромешной темноте раздались горькие рыдания.

– Что ты наделал, муж мой?! – плакала королева. – Нет мне теперь дороги ни на небо, ни на землю! Судьба мне вечно скитаться!

… – Вот с той поры душа Барбары Радзивилл и не знает покоя, все бродит по замку. Я уже второй раз ее вижу. – Марыська потрепала Доминика по светлым волосам. – Ты ее не бойся, она обиды никому не делает.

– Да я и не боюсь. А ты меня успокаиваешь, но сама боишься! Как увидела призрак – так прямо вся помертвела, затряслась!

Кухарка кивнула:

– Да как к такому привыкнешь! Вот и побаиваюсь, конечно. Хотя зла Барбара не чинит. Но все-таки старожилы говорят: появление Черной дамы – ой, не к добру. Она является, коли вскорости ждать войны, или мора, или если год неурожайный выдастся.

Внезапно что-то показалось странным Доминику в рассказе Марыси. Потому что вспомнил он, что портрета Барбары в специальной галерее, где собраны все Радзивиллы, что жили в Несвижском замке, как раз таки и не имеется. Вот и Марыська говорит – в Виленском замке Барбара жила. Так чего ей в Несвиж-то являться, коли она тут никогда и комнат своих не имела, и проездом, может, даже не останавливалась?![31]

Однако озвучить свои рассуждения Доминик не успел. Со стороны лестницы вдруг послышались шаги, голоса, бряцание оружия. Князь Михаил… кто же еще может так цокать каблуками сапог, украшенных золотыми цепочками и драгоценными накладками! Нигде не спрятаться от зловредного опекуна, в целом замке – ни уголка убежища!

Доминик послал Марысе умоляющий взгляд, прижал палец к губам и юркнул за дверь.

Матка Боска, да что же это князь за человек-то такой! Как сильно он двинул дверь к стене, тут и вскрикнуть недолго… слава богу, а вот уже и чуть отодвинулась дверь та самая… можно все рассмотреть, что в кухне происходит…

– Ясновельможный пан, приветствую. – Марыся, вполне непринужденно изображавшая уборку стола, отерла о фартук руки и почтительно вытянулась.

– Вижу, был у тебя Доминик! – гаркнул князь и пресильно ткнул в бок стоявшего рядом учителя. Поэт Франтишек Карпинский, смиренно склонивший голову, вздрогнул, словно бы его ужалила пчела. – Учите вы его наукам, учите! Значит, плохо стараетесь, коли он на кухне свои науки изучает.

Учитель собирался что-то возразить, губы его слабо шевельнулись, однако потом поэт едва заметно махнул рукой и грустно вздохнул.

Действительно, с опекуном спорить – себе дороже.

– Не было здесь панича, ясновельможный пан! – твердо заявила Марыся, стараясь придать лицу вид честный и немного испуганный.

– А кубка почему два на столе? Что на это скажешь?

Проклятый князь! Ничего от его взгляда не укрывается! Лучше бы он не шпионил, а мамочку в Несвиж вернул, все больше пользы было бы!

Отводя взгляд, кухарка пролепетала:

– Так это Антось заглядывал. На минуточку только, а потом опять в парк работать пошел.

Марыся покраснела, как помидор, и Доминик понимающе улыбнулся. Неспроста, ой неспроста дворовые девушки болтали, что видели Марысю с садовником Антосем на сеновале. Дыма без огня не бывает.

– Хорошо, Антось так Антось. Садовник меня сейчас мало волнует. А если Доминик здесь объ-явится, скажи, чтобы попросил слугу свезти его скорее в Альбу. Мы уже прямо сейчас уезжаем!

Вжавшийся в стену мальчик боялся даже выдохнуть: опекун сделал шаг вперед, высокая тяжеленная дверь пододвинулась еще ближе, а ненавистный князь оказался совсем рядом, уже даже чувствовался запах его сладковатого табака, намертво впитавшийся в роскошное одеяние.

– Все запомнила? – подозрительным тоном поинтересовался опекун.

Марыся неуверенно протянула:

– Все… Что ж тут сложного, тут и запоминать нечего…

Доминик стоял ни жив ни мертв. С князем Михаилом всегда так – он иногда делает вид, что верит, а потом как засверлит своими черными подозрительными глазами, как скажет неожиданное слово, вся ложь сама собой и раскрывается. Лишь бы Марыська не испугалась! Ох, только бы сдюжила, только бы сама сообразила; предупредить ведь ее сейчас никакой возможности не имеется.

А вот станет хорошо, коли князь Михаил съедет в Альбу![32] Потехи там, конечно, очень глупые и смешные. Устроены в Альбе домики, якобы простые, крестьянские. Знатные паненки делают вид, что ходят за птицей (а как испортят туфли или подол платья пометом, вот крику сразу, все утки разбегаются!), шляхтичи пытаются косить луг (но не всех надолго хватает, иной пан мозоли кровавые в два счета натрет, а другой так и вовсе косой пораниться может). А вечерами катаются все на лодочках по специально приготовленным к выезду двора каналам. Потом, как обычно, пир горой, пока вытерпишь все перемены блюд, уже и носом клевать станешь, время за полночь, а тарелки все несут и несут. Обслуги для такой якобы простой жизни собирается – половина окрестных деревень. Смешно, право, слушать, как князь Михаил говорит, что в Альбе познает жизнь по-настоящему народную и не парадную…

– Выходи, ушел он. – Марыся отодвинула дверь и, улыбнувшись, помахала растопыренной пятерней, как веером, перед лицом Доминика. – Ты тут сопрел весь, жарко, да?

– Ничего, стерплю, – сонный, разомлевший, Доминик добрел до лавки и рухнул на жесткое дерево. – Главное, чтобы меня до отъезда никто не нашел. Так я и бросился искать слугу, чтобы свез меня в Альбу! Нашли дурня!

– Чудной ты, Доминик. А чего бы тебе и не съездить, там забав столько для господ устраивается. Что ты будешь делать один в Несвижском замке?

Доминик уже открыл было рот, чтобы рассказать о своем чудесном плане.

Давным-давно ведь уже решено: как только князь Михаил выедет из Несвижа, надо помчаться в спальню его. Там, рядом с кроватью под парчовым балдахином, за небольшим портретом пышногрудой дамы (не из Радзивиллов, почти голой и такой красивой), находится тайник, а в нем ключ. Не простой тот ключ! Он отмыкает двери в сокровищницу, а там, там… Что именно там находится, пока, конечно, неизвестно. Но слуги болтают: покоятся в той сокровищнице все несметные богатства несвижских Радзивиллов – горы золота, пуды! И самые редкие статуи, и драгоценные картины, написанные известнейшими художниками! А посему, конечно, понятно, что во всем огромном замке нет местечка любопытнее и секретнее!

Мальчик собирался все это выпалить, но вдруг передумал. Что скажет в ответ Марыська – угадать несложно: «Не ходи туда, не делай этого, не ты сокровища схоронил – не тебе их и разглядывать». Да еще распереживается она, конечно, разворчится, как это всегда принято у женщин. Зачем же ее расстраивать?

– Скучать мне одному не придется. Буду знакомиться с Черной дамой, – слукавил Доминик, оглядывая стол. И тут же перевел разговор на другое: – А драников что, больше нет?

– Сейчас сготовлю, – обрадовалась Марыся. – Или, может, панич блинов хочет?

– Блинов тоже можно, – пробормотал Доминик, косясь в окно. Там уже седлали прекрасную вороную лошадь князя, готовили кареты…

Умирая от нетерпения, он еле дождался, пока замок опустеет.

Ура, наконец-то! Все съехали, теперь-то дозволено, никто не увидит, не остановит, не помешает…

Вперед, по длинным коридорам, разносящим эхо шагов, в княжескую спальню, пропахшую табаком и духами.

Есть, он есть в тайнике – железный, весь в масле, заветный ключик. Подсвечник, кстати, захватить можно здесь же, с подставки у изголовья кровати, – в сокровищнице ведь, должно быть, темнота, хоть глаз выколи.

Теперь скорее в комнату для умываний! Мимо двух больших стеклянных полупрозрачных ванн, красной и зеленой[33], всегда восхищавших даже самых знатных гостей замка; мимо комнаты со специальным металлическим жбаном, в котором слуги согревали воду. Там, дальше, тайная дверь, ведущая к подземному ходу[34], но, не углубляясь далеко в подземелье, сбоку…

Все! Вот! Она самая, сокровищница, где сокрыты все богатства Радзивиллов. Однако все же неприметная дверь какая… Словно помещение для слуг, может, ошибка вышла?

Но нет, нет! Никакой ошибки.

Ключ подходит, замок проворачивается, и…

От яркого ослепительного блеска золота Доминик едва не выронил тяжелый литой подсвечник.

Матка Боска, сколько тут всего… богатства разного, пригожего… вазы, картины (и в золоченых рамах, и просто холсты, скрученные в трубки); сундуки, украшенные драгоценностями; золотые рыцарские доспехи, золотое тоже оружие…

А это здесь откуда?! Наставник Франтишек Карпинский, когда рассказывал про историю Древнего Египта, показывал картинки в книге: большие золоченые маски, прикрывающие полностью все лицо; такие использовались для погребения фараонов. Но откуда такие маски в Несвиже?! Хотя многие предки ведь любили путешествовать, ездили по разным странам. Выходит, куда бы судьба ни заносила, всегда старались собирать сокровища для потомков…

Мальчик сделал шаг вперед, вытянул руку с подсвечником. И не смог сдержать восхищенного восклицания.

Там, в глубине сокровищницы, стояли огромные, в человеческий рост, золотые и серебряные фигуры. Они были очень причудливыми, искусными, разнообразнейшими… прямо глаза разбегаются…

У некоторых статуй в руках имеются книги – и оклады их сияют рубинами, изумрудами, сапфирами. А некоторые молятся, преклонив колени; и, наверное, меж сложенных ладоней помещаются неприметные бриллианты; только их не видно, совершенно не видно каменьев, зато яркие блики, как сошедшая благодать Божья, озаряет лица. Вот еще одна приметная фигура – в плаще, с поднятой рукой, благословляет. И сначала вроде бы просто восхищаешься тонким литьем, любую складочку на одежде можно отличить, да что там – каждую ресничку! Но только падает свет свечи на эту фигуру – и от руки ее разбегаются синие едва заметные огонечки, наверное, то сияние драгоценных камней. Только про камни уже потом думается. А вначале кажется, что движется рука золоченой статуи, действительно осеняет крестом – так причудлива и искусна игра бликов! Вот именно взмах – его, кажется, прямо видишь, натуральнейшим образом, своими собственными глазами!

Двенадцать апостолов.

Двенадцать апостолов, те самые!

Так, значит, это не досужие разговоры слуг, так, значит, они и взаправду существуют! Самые дорогие статуи во всей сокровищнице… Отлиты они из чистейшего серебра и золота, много пудов драгоценного металла ушло на их изготовление. Слуги болтали, что коли случится какая опасность – из золота и серебра, пошедшего на изготовление апостолов, Радзивиллы смогут собрать армию, которая будет больше и сильнее, чем у польской короны и российского трона, вместе взятых. Очень дорогие эти статуи…

– Только не в этом дело, вовсе не в этом множестве золота и драгоценностей, – прошептал Доминик, не в силах оторвать взгляда от апостолов. – Здесь такая красота и такое мастерство искусное воплотились, никакими деньгами такое мерить нельзя…

Он смотрел на золотые статуи и испытывал множество разных чувств.

Конечно, сердце замирало от восхищения. Как искусны мастера, сотворившие такую красоту; как велики предки, которые смогли сберечь этих апостолов для наследников!

А еще к восхищению примешивалась тревога.

– Наверное, придется и мне тоже сберегать, приумножать? – пробормотал Доминик, с непонятным для себя беспокойством оглядывая статуи. – Не потемнело ли золото? А если каменья потускнеют? Наверное, когда стану я совсем большим, придется и мне для сокровищницы покупать. Надо найти настоящих мастеров, чтобы могли сделать такие искусные сокровища – не хуже, чем те, которые собирали старшие Радзивиллы…

Доминик смотрел на апостолов, и по щекам его текли слезы.

Как же велика земля, рождающая таких искусных мастеров!

Как велик род радзивилловский, сберегающий все самое лучшее, что только есть в отчем крае!

Как много предстоит сделать, чтобы быть достойным и своего рода, и своей земли!

– Я обязательно стану достойным! – Доминик опустился перед апостолами на колени, сложил ладони для молитвы. – Господь не оставит меня, и я буду таким же сильным, как и мои предки, и край наш будет богатеть и расцветать по милости Божьей, на радость всем нашим людям…

* * *

Счастье и горе, словно шампанское, пенились в душе Игоря Славина, как ни странно, одновременно. И этот эмоциональный коктейль ему безумно нравился.

«Если бы мне кто-то сказал, что так бывает, я бы не поверил», – подумал он, открывая новостной сайт. Через пару часов в редакции состоится планерка, надо заявить темы материалов, над которыми предстоит работать. А что такое тема? Реакция на ту или иную новость.

Однако сосредоточиться у Игоря катастрофически не получалось.

Пальцы щелкают по клавишам, а все мысли, как обычно, вертятся вокруг Алеси.

Ужасно, что с женой приходится расставаться на целый день, надо же ходить на работу.

Зато как приятно предвкушать, что вечером можно снова увидеть любимые голубые глаза! Приготовить ужин, рассказать, что произошло в редакции, послушать, как продвигается Алеськина работа…

«Надо бы в обед смотаться на Комаровский рынок, купить свежего мяса и овощей, – прикидывал Игорь, уставившись невидящим взглядом в монитор. – Алеся всегда смущается, говорит: «Любимый, опять ты продукты принес! Не мужское это дело, ты бы не отвлекался! Я сама справлюсь со всеми домашними делами!» Однако жена ведь без машины. Она такая хрупкая, куда ей сумки тяжелые таскать! Свою машину я ей отдать не могу, тогда по работе ничего не успею. Вот заработаю Алесе на автомобиль – тогда пускай и ездит на рынок. А пока…»

– Игорь, зайди ко мне! Игорь!

Славин вздрогнул, недоуменно посмотрел на редактора. Худое овальное лицо Василия Петровича, обычно такое приветливое, теперь было мрачным и сосредоточенным. Означать это могло только одно: в публикациях, наверное, была допущена неточность, шеф это выяснил и теперь собирается ввалить так, что мало не покажется.

Закрыв сайт, Игорь вздохнул и под любопытными взглядами девчонок (коллектив редакции – преимущественно барышни, все работают в одной большой комнате, и символические перегородки, поставленные возле каждого компьютера, конечно же, ничуть не мешают видеть и слышать все, что происходит в ньюс-руме) потащился в кабинет начальника.

Там уже сидел какой-то молодой мужчина, и тяжесть его стального взгляда говорила о профессии лучше любой визитной карточки. Силовые структуры. МВД, а может, даже и КГБ.

Василий Петрович кивнул на стул:

– Присаживайся, Игорь, познакомься – Олег Надольский, следователь по особо важным делам прокуратуры Несвижа. У него вопросы по твоей статье в последнем номере, про клад Радзивиллов.

Игорь облегченно вздохнул. Слава богу, недавняя аналитика по нефтяным пошлинам пока претензий не вызывает. Вот там действительно использовалась сенсационная информация из конфиденциальных источников. И если бы компетентные органы вознамерились узнать, кто «слил» фактуру, – вот тогда пришлось бы не сладко. А клад – это мелочи, с тем материалом все чисто.

– Что именно вас интересует? – спросил Игорь, краем глаза косясь на полосу, лежавшую на столе главного редактора. Елки-палки, опять он выкосил все резкие высказывания! Вот и делай себе имя в журналистике при таком начальнике, который страхуется от любого скандала!

– Откуда вы получили информацию? – Следователь прищурился, засканировал изучающим взглядом.

– Мне пришло сообщение из пресс-службы МВД. В нем говорилось, что возле Несвижского замка обнаружена статуя, один из двенадцати золотых апостолов, находившихся в сокровищнице Радзивиллов.

– Каким именно образом поступила данная информация?

Игорь пожал плечами:

– Да как обычно, по электронной почте. У меня во входящих сообщениях сохранилось это письмо. А в чем дело? Информация была неточной?

– Это вас не касается. Пожалуйста, не надо лишних вопросов. А почему вы так уверены, что письмо пришло от пресс-службы МВД?

«Дурак какой-то. – Игорь неприязненно поморщился. – Еще, наверное, и в компьютерах ничего не соображает. Адрес ведь известный, мне всегда с него знакомые ребята сводку пересылают. Вот уж не думал, что в провинции так туго с современными средствами связи!»

– И что же, вы не стали ничего уточнять, перезванивать? – несмотря на все объяснения, продолжал допытываться следователь.

Игорь выразительно посмотрел на мрачного шефа.

Чего он тут молчит в тряпочку? Пусть скажет, что такую информацию, полученную из официальных источников, никто и не должен проверять. Смешно! Может, этот следователь еще посоветует названивать в пресс-службу президента с уточняющими вопросами о том, действительно ли Лукашенко полетел в Венесуэлу? Детский сад какой-то! Вообще-то, этому следователю, прежде чем наезжать, не помешало бы выяснить хотя бы азы работы журналистов. Несложно понять, что там произошло, в этом Несвиже. Наверное, посмотрели как следует на находку и пришли к выводу, что она не представляет никакой исторической ценности. И местное начальство переполошилось, а крайними решило сделать газету и даже выделило для разбирательств своего цербера. Следователь… Неужели уже уголовное дело за клевету успели возбудить? Только этого не хватало!

Начальник тем временем нервно забарабанил пальцами по столу:

– Слушай, Игорь, а ведь я при верстке номера не обратил внимания. А теперь… Думаю, вот что подозрительно. Почему информация о кладе пришла по каналам МВД?

– Потому что…

Игорь Славин собирался уже было выпалить, что при МВД есть специальный отдел, занимающийся историческим наследием. Его сотрудники ищут раритеты, предотвращают вывоз произведений искусства за рубеж.

Но вдруг журналиста как обожгло.

Елки-палки, ведь этот отдел создан при КГБ. При КГБ, а не МВД! Это чекисты иногда передают в музейные фонды редкие иконы или книги. У милиции же специфика работы другая, там ловят маньяков, а не мошенников, желающих заработать на национальном достоянии страны. Только это теперь все так ясно и понятно. Утро, мозг еще худо-бедно, но соображает. А к вечеру, когда надо сдавать номер, голова уже просто раскалывается. Впрочем, у журналистов на уровне рефлекса быстро формируется какая-то патологическая точность. В памяти хранится столько всяких мелочей: имена-отчества-фамилии, должности, события. Проанализировать этот информационный массив невозможно. Но в нужный момент такая совершенно неосознаваемая память, как правило, срабатывает. Может, так было и в этот раз?

Игорь Славин откинулся на спинку стула и принялся импровизировать:

– Возможно, проводилась совместная операция несколькими ведомствами? Я не знаю всех подробностей. Но у меня в ментовской пресс-службе свой корешок. Мы сотрудничаем много лет, и он ни разу меня не подводил. Да можно просто ему позвонить и все выяснить. Хотите?

Редактор, казалось, не услышал вопроса. Он отвернулся к монитору, пощелкал мышкой, а потом с раздражением буркнул:

– Игорь! Наше издание – единственное, кто передал эту новость. Ее, конечно, растащили по всем агентствам и новостным сайтам, однако ссылки стоят исключительно на нашу газету. Не на пресс-службу МВД! Ты хочешь сказать, что у тебя персональная рассылка? Почему МВД не передало эту сенсационную новость в те же информационные агентства?!

От отчаяния (вот попал!) интенсивность работы мозга возросла.

– Может, в почте были глюки? – удивляясь собственной находчивости, выпалил Игорь. – До меня письмо дошло, а остальным адресатам рассылки не повезло? Я не знаю, в чем дело. Никогда никаких проблем с пресс-службой МВД не возникало!

Шеф покачал головой:

– Звони в контору и разбирайся! Мне это нравится все меньше и меньше.

Отыскивая в телефонной книге мобильного номер Вити Филиповича из пресс-службы, Игорь думал лишь об одном.

Только бы вся эта странная ситуация прояснилась! Иначе шеф не только лишит премии, но и влепит штраф, в редакции за такие неточности принято платить из собственного кармана. А Алеське нужны новые босоножки, и платья весной тоже лишними не будут…

– Не было найдено никакого клада, – вдруг вздохнул следователь. – Наверное, вашу газету искусно использовали… А я думал, вы гонитесь за сенсацией, ничего не выяснили, все перепутали… Извините, что я так с вами резко говорил. Вы не представляете, что в наших местах творится, все просто на ушах стоят. Возле Несвижского замка произошло жуткое убийство. Похоже, там орудует какой-то маньяк, извращенец! Наверное, такое и для Минска было бы страшным. А уж в нашем городе… Просто шокирует!

Не успев переварить эту новость, Игорь получил еще один удар под дых.

– Как раз собирался тебе звонить. Что ты за фигню про клад Радзивиллов написал со ссылкой на МВД? – раздраженно спросил приятель. – Меня тут уже шеф с утра поимел, спасибо, старик!

Журналист растерянно залепетал:

– Но… письмо пришло от тебя, именно с этой информацией, про клад…

– Как от меня?! Да ты с ума сошел! Я не отправлял тебе ничего подобного!

Игорь, с телефоном у уха, понесся к своему компьютеру, открыл аутлук, уставился на монитор.

И облегченно вздохнул.

Все правильно! Нет никаких оснований для беспокойства. Пусть там приятель разбирается, кто имеет доступ к его почтовому ящику и рассылает информацию, не соответствующую действительности.

Вот, письмо пришло вчера с адреса viktor_filipovich@mail.ru. Это тот адрес, с которого приятель часто присылает информацию. Да, это обычный почтовый сервер, а не официальный эмвэдэшный. Но ребятам часто приходится мотаться по разным частям города, и у них не всегда есть возможность сделать срочную рассылку из своего кабинета. Ноутбук, 3G модем – сегодня уже не надо быть привязанным к кабинету для того, чтобы пользоваться Интернетом. И как раз таки приход письма с почтового сервера совершенно не насторожил: срочная сенсационная информация, успешная операция. Милиция всегда в таких случаях стремится как можно быстрее отрапортовать о своих успехах. Но…

Игорь заморгал, однако от этого ничего не изменилось.

Елки-палки…

Письмо пришло с адреса vikktor_filipovich@mail.ru!

Да, именно две буквы «k», сколько на них ни смотри.

– Ничего не понимаю, – прошептал Игорь, морщась от не умолкающих в телефонной трубке чертыханий приятеля. – Хотели подставить газету? Или меня лично? Что, в конце концов, происходит?..

* * *

Ох, лучше бы она не начиналась, весна эта проклятая! Как пошли дожди – все, пиши пропало, с прохудившейся крыши льется, как из ведра. Подставленные под струи миски ситуацию не спасают, все равно в доме мокро, сыро, противно.

«Надо заняться ремонтом, – думал Сергей Бартош, неприязненно прислушиваясь к зарядившей, судя по всему, надолго дождевой капели. – Сколько лет, как бабка померла, прошло? Больше десяти уже. А ведь крыша еще при жизни бабули прохудившаяся была. Эту весну дом точно не переживет, развалится. Но денег на ремонт нет. Того, что я зарабатываю, еле на выпивку хватает…»

Он грустно вздохнул, пошмыгал носом (в такой сырости и заболеть недолго!), покосился на вереницу пустых водочных бутылок, составленных вдоль ржавой батареи. А потом вдруг хлопнул в ладоши.

Кто сказал, что материалы для ремонта крыши надо обязательно покупать?! Их ведь можно просто… ну, скажем так, позаимствовать… непосредственно на рабочем месте…

Серега важно надул щеки, поскреб затылок и принялся обдумывать неожиданную мысль. И чем больше он взвешивал все «за» и «против», тем больше ему нравилось предстоящее дело.

А что, все вроде бы действительно выходит на редкость складно.

Уже третий год идет реконструкция Несвижского замка. Собственно говоря, из-за этой реконструкции и на работу получилось устроиться – понадобились сторожа охранять восстановленный ухоженный парк перед замком, да и саму стройку.

Стройматериалы для ремонта припасены в огромном количестве. Они аккуратно сложены прямо во внутреннем дворе, укрыты пленкой от дождя, а еще огорожены высокими растяжками, на которых нарисованы будущие фасады замка. Часть резиденции Радзивиллов ведь уже доступна для посещения туристов, что приезжим на блоки да кирпич смотреть, лучше закрыть и материалы, и инструмент… В общем, из той кучи легко позаимствовать пару пачек превосходной черепицы. Постепенно, конечно, чтобы не вызывать подозрений. Не пересчитывают же там каждый день материалы, в самом-то деле! Поэтому надо потихоньку наносить к себе черепицы. Но, конечно, свою крышу ею крыть нельзя. Несвиж – городок маленький, в два счета заприметят, что у Сереги Бартоша дом, словно радзивилловский замок, дорогущим ярко-красным материалом крыт. Вот на таких мелочах можно проколоться. Можно, но не нужно! Дальше все будет проще простого. Надо выменять черепицу на какое-нибудь покрытие поскромнее, тот же шифер, а лучше и вообще рубероид.

«Наплевать на красоту, главное, чтобы с потолка не капало, – рассуждал мужчина, надевая замызганную брезентовую куртку. Влажная от сырости, она сразу неприятно захолодила спину. – А то непорядок выходит: только стопочку нальешь, закусь разложишь – а уже все дождем и попорчено. Надо срочно заняться обустройством крыши. Вот прямо теперь пойду и принесу первую пачечку. А что, не пойман – не вор. К тому же я от необходимости на такое решился. Дом разваливается прямо на глазах, а сколько лет я бы со своей зарплатой на материалы копил? Не один год, и это если не пить, не есть. Не пить совсем – нет, я на такое не согласен. Двадцать капель как пропустишь – сразу и на душе легче становится, и жизнь кажется вроде уже не такой тяжелой…»

Сонный, умытый Несвиж по-весеннему звенел от птичьих трелей, кошачьего страстного мяукания да манящего, как звон колокольчика, женского смеха, иногда доносящегося с лавочек у калиток.

Вдыхая полной грудью вкусный ночной воздух, Серега торопился по городку (в основном состоящему из частных одноэтажных домиков и напоминавшему потому большую ухоженную деревню) к туристическому центру, туда, где располагались Фарный костел и замок.

Ночью, конечно, никаких туристов здесь не было. И даже влюбленные, после дождя высыпавшие на прогулку, до этой ярко освещенной площади не добрались, предпочли местечки поукромнее.

Сергей прошел мимо пустых прилавков небольшого базарчика (днем тут вовсю кипит торговля открытками, значками и магнитами с изображениями замка, деревянными, умело раскрашенными аистами и прочей мелочовкой), добрался до забора, огораживающего парк.

Еще пару шагов, чуть дальше – и будет участок, где выломана пара прутьев.

Местные жители об этом лазе все, как один, знают – но смысл им бродить по парку да замок смотреть, если каждый уголок здесь уже давно изучен? Долгие годы в замке располагался санаторий, а сам парк был открыт для всех желающих, даже ограды никакой вокруг него не имелось.

Туристы, наверное, если бы и знали про тайный ход, то все равно бы им не воспользовались. Пройти-то мимо кассы просто, но без экскурсовода куда отправишься? А территория здесь огромная; не зная дороги, можно не один час плутать, пока к тому же замку выйдешь…

Пробравшись в парк, Серега бодро, не таясь, зашагал по аллее.

А кого бояться?

Собак никаких у сторожей не имеется. Пытался один мужик крупную дворнягу прикормить (и по доброте душевной, и в работе польза) – что тут научные сотрудники устроили! «У нас здесь деревья, историческая ценность, им по триста лет, а ваша собака ногу на них задирает!» Гвалт поднялся страшный, дворнягу ту выгнали…

И ребят-сторожей сейчас, конечно, тоже можно не опасаться, по парку они не шастают. Собрались, наверное, в своем вагончике, который за замком установлен. Телевизор смотрят да чаи гоняют. Чего покрепче на работе пить давно нельзя. Как вышел декрет президента об официальном запрете этого дела на рабочем месте, так начальство как с цепи сорвалось, увольняет за пьянку без всяких там последних предупреждений.

«А не вкатят ли моим ребятам за пропажу черепицы? – вдруг забеспокоился Серега, вспомнив, что другие сторожа никогда не отказывали в помощи: и дежурствами менялись, и на бутылочку в случае чего одалживали. – Наверное, лучше мне не целую пачку прихватить, а половину. Или даже четверть. Тогда строители точно ничего не заметят. Как говорится, поспешишь…»

Мысли прервались, ноги сами собой вдруг остановились. А потом, когда секундное замешательство прошло, только и оставалось, что инстинктивно метнуться в тень раскидистого дуба, потому что еще мгновение – и пришлось бы здороваться с Витьком, молодым сторожем, собственной персоной вдруг нарисовавшимся в дальнем конце аллеи.

«Вот как ребята работают, обходы совершают. Не то что я, в вагончике на койке растянусь и в телик пялюсь. Хотя странно, конечно, что Витек на дежурство вышел. Смена сегодня не его, Лешкина. Может, поменялся? Молодец мужик, старается, все чин чинарем», – уважительно подумал Бартош, прижимаясь спиной к стволу дерева.

Впрочем, уже скоро было понятно, что никакой работой тут и не пахнет. И что Витек просто имеет самое что ни на есть романтическое свидание на лоне природы.

Рядом с Витьком шла девушка, высокая, тоненькая, в черном то ли платье, то ли плаще. Из-за темной одежды, должно быть, ее и разглядеть было непросто.

В полумраке вид незнакомки сначала испугал до дрожи в коленях. Сразу вспомнились все легенды о призраке Черной дамы, которая по ночам бродит по Несвижскому замку… Однако Витек, похоже, игриво шлепнул «призрака» по попке, девушка довольно хихикнула, ущипнула сторожа за бок.

«Счастливые, – пронеслось в голове безо всякой зависти, даже с некоторым умилением и радостью. – А что, Витек – нормальный мужик, он вообще без водки легко может даже несколько дней подряд продержаться. Дай ему Бог, как говорится. Так, значит, теперь мне по главной аллее идти нельзя. Наткнусь на Витю с его дамой, а мне оно надо? Пойду вкруговую, так дольше, но лучше потерять пару минут, чем «засветиться» на стройке не в свое дежурство. И, кстати, в свое дежурство лучше черепицу не набирать, чтобы комар носа не подточил, и…»

Бартош улыбнулся. В ночи раздался короткий вскрик. Похоже, ребята уже закончили свой променад, прилегли на молодую травку, и Витек уже вовсю щупает своего «призрака»…

А с черепицей потом прошло все как по маслу.

Как раз лежала половина пачки, прямо как будто бы ждала – непосредственно сверху, едва только была приподнята довольно шуршащая, как выяснилось, пленка.

Схватив материалы, сложенные в плотный пакет (оказалось, очень удобно в нем тащить именно половину от расфасованной изначально черепицы), Серега мигом отступил в тень. И, минуя чуть освещенные аллеи, быстро побежал вдоль забора к выходу.

До участка с выломанными прутьями оставалось всего несколько десятков метров, когда вдруг появившаяся из-за облака луна осветила какой-то мерцающий вытянутый предмет, лежащий прямо на дороге.

Бартош, изумляясь все больше и больше, замедлил шаг.

Чудеса в этом замке творятся; чудеса, да и только!

Рассказать кому – не поверят!

Но вот же, вот, прямо на тропинке лежит дивная золотая статуя, укутанная в золотую же накидку. Причем на ткани явно выделяется россыпь разноцветных, чуть мерцающих красным, желтым и зеленым камней. Руки статуи молитвенно сложены, спокойное лицо с закрытыми, тоже как при молитве, глазами кажется спокойным и умиротворенным.

«Апостолы? Те самые радзивилловские апостолы, которых все местные ребятишки искали годами, да так и не нашли? Выходит, что так… Золотые статуи в человеческий рост, украшенные драгоценными камнями, все правильно старики рассказывали. Но только почему статуя одна, их вроде было двенадцать? И почему она лежит прямо на тропинке? Но все-таки какая же красота, фигура как живая просто! Умели раньше делать, ничего не скажешь», – восхищался Бартош, присаживаясь на корточки.

Он аккуратно опустил тяжелый целлофановый пакет с черепицей на землю, протянул руку к накидке, намереваясь отковырять крупный светлый камень (по виду бриллиант, наверное, жутко дорогой, тут не только на крышу хватит – на новый дом).

И вдруг заорал как сумасшедший, подскочил, бросился к выходу…

На «статуе» были надеты новехонькие пижонские ботинки Витька. Сразу они казались неприметными, просто сливались с землей. Но вблизи… и Витины же брюки, торчащие из-под золотого полотнища… Потом стало понятно, что и лицо у «статуи» – Витькино. Только не веселое и ухмыляющееся, как обычно. А спокойное, грустное, застывшее. Потому что мертвое. И сам весь Витька – мертвый.

Мертвый и золотой…

Выбравшись за пределы парка, Серега перевел дыхание и замедлил шаг.

В раскалывающейся голове (протрезвел, что ли, с перепуга?) вдруг стали проноситься какие-то обрывки разговоров.

Кто-то уже, кажется, рассказывал недавно о том, что удалось найти такого вот «апостола»?

Или это пригрезилось? И сам Витька, мертвый и золотой, тоже вдруг спьяну померещился?..

– Надо идти в милицию, – вздохнул Серега, неохотно сворачивая в переулок. – Хоть и вынут мне там всю душу вопросами, а придется. Черепица моя валяется возле трупа, но в том, что хотел ее снести, я не признаюсь. А вот про Витька все-таки рассказать надо. А то вдруг он еще не совсем мертвый и ему можно помочь?..

Глава 3

Варшава, 1803 год

– Доминик, я хочу еще шампанского! Ты слышишь, угости девушку шампанским!

Доминик попытался поднять руку, подзывая официанта. Однако ладонь, бессильно лежавшая на столе, где уже выстроился целый ряд опустошенных бутылок и грязных тарелок, едва шевельнулась.

– Уршуля, ты сама закажи, ладно? – простонал Радзивилл, стараясь особо не вглядываться в раскрасневшееся от вина лицо полненькой проститутки с льняными вьющимися волосами.

А чего на эту девушку смотреть-то? Можно подумать, она чем-либо отличается от той, что была вчера, или от той, что будет завтра…

Как же противно и пошло все это, как скучно и омерзительно!

Ресторация при публичном доме вся обтянута ярчайшим красным бархатом, им обиты и стены, и диваны у столиков. Музыканты в измятых фраках фальшивят, что на скрипке, что на рояле. Ну и главное огорчение: состоящие здесь девушки глупы и вульгарны, у них одна забота – напиться шампанским допьяна, чтобы потом уже ничего не чувствовать, ни поцелуев, ни ласк, должно быть, весьма для них ненавистных. Золота за любовь девушек совершенно не жаль; все равно ведь девать его некуда, хоть направо швыряй, хоть налево. Будь воля опекуна – он бы, конечно, содержанием так не баловал. Да только казна радзивилловская настолько огромна, что даже тех денег, причитающихся по завещанию, которые не может не высылать князь Михаил, довольно на все, какие только имеются в Варшаве, развлечения. Так что денег на публичный дом, конечно, совершенно не жаль. Хотя никакой радости от любви здешних девушек не случается; так, забытье, хмельное развлечение. Та же охота куда больше интереса вызывает. Но здесь у шляхты принято пить, кутить, вальсировать на балах, волочиться за жеманными знатными паненками, ходить к продажным женщинам.

«Как же хорошо мне было в Несвиже с Франтишкой, – думал Доминик, стараясь не морщиться от неприятного хмельного дыхания сидящей на коленях Уршули. – Она меня старше была на пару лет, и прислали ее, чтобы научила она меня наукам любовным. Да только скоро казалось уже мне, что это я ее учу. Как нежно смотрела на меня моя учительница, как целовала жарко! Стоило только коснуться груди ее, Франтишка начинала часто дышать, срывала платье, обнимала крепко… Я стал привыкать к ней, уже не мог без нее обходиться. Едва только уходила она, как я начинал ждать вечера, когда отворялась высокая тяжелая дверь в мой покой и появлялась та девушка, красивая, страстная, влюбленная… Славные были денечки! Конечно же, как узнал опекун про частые наши свидания, выдал Франтишку быстро замуж, в отдаленную деревню. Но не только из-за учительницы моей любимой съехал я из Несвижа…»

– Доминик, ты какой-то мрачный! Что случилось? Если эти девушки тебе не милы, можно еще куда-нибудь направиться! Не в Варшаве нашей прекрасной предаваться печали. Здесь есть все для того, чтобы развлекаться, веселиться и ни в чем себе не отказывать!

– Как это мы не милы! Да красивее нас во всей столице не сыскать!

Магда, худенькая смуглая брюнетка, которую всегда выбирал племянник польского короля Юзеф Понятовский, с притворным возмущением надула полные губки. Однако Юзеф, совершенно не заботясь обидами паненки, деловито спихнул ее с колен, вопросительно посмотрел на Доминика:

– Что тебя тревожит, друг мой любезный?

Радзивилл выглянул из-за обтянутого черным кружевным корсетом тела Уршули и благодарно улыбнулся другу пьяной улыбкой:

– Девушки тут ни при чем, Юзеф. Сам знаешь ведь, сколько уже про это говорено. Болит душа за родную землю, что под Российской империей находится. Губерния уж сколько лет, а ведь была держава, независимая, сильная! Была, да вся вышла, Россия теперь всем заправляет.

– Доминик, все может перемениться! Все может перемениться самым решительным образом! Надо только хранить веру в светлую судьбу своего Отечества! – горячо зашептал Юзеф, наливая шампанского в два узких высоких бокала-флета. – Давай же выпьем, любезный друг, за то, чтобы цвела родная наша сторонка!

– Давай! – Радзивилл послушно сделал глоток. Хотя хотелось ему сказать Юзефу, что можно упиться шампанским допьяна, а ничего от этого не переменится. Последним не допустить в родной край хитрых русичей пытался пан Коханку. В детстве казалось: дядька – брехун, пьяница, балагур, охочий до девушек. А потом уже, конечно, стало понятно: главным в этом Радзивилле являлось совсем другое, и как можно так заблуждаться насчет истинного лица его! Что эти его шумные забавы, так, пустое, неважное. Пан Коханку был патриотом, страстным, яростным, отчаянным, и боролся за свою землю, как мог: сражениями, заговорами, интригами, любыми способами и средствами. На беду, не вышло ничего из всех его прожектов, и смелых, и коварных; разорили русские войска литовские и польские земли. А все почему? Да каждая знатная фамилия свои интересы пыталась блюсти. Не воевать надо было Радзивиллам с Чарторийскими и Сапегами, а всем вместе собраться и русским, пруссакам да австриякам противостоять! Не поняли, не смогли тогда. Поэтому теперь у всех шляхтичей знатных родов только одно занятие – напиваться вином допьяна. Что Чарторийские погреба опустошают, что Радзивиллы, и Огинские, и Потоцкие. А как не пить? На трезвую голову ведь поклоняться российскому трону совсем мучительно!

Доминик хотел сказать все это, только сил ворочать языком у него не было. К тому же Юзеф слышал подобные мучительные и болезненные рассуждения уже неоднократно, и никаких новостей в них для него не содержалось. Племянник польского короля думал точно так же, хотел того же – и тоже аналогично не имел никакой возможности что-либо изменить.

«Как смешно вспоминать мне теперь те детские клятвы, которые давал я в сокровищнице золотым апостолам, – думал Доминик, с трудом поднимаясь за Уршулей по лестнице. Там, наверху, были устроены комнаты, в которых проститутки уединялись с гостями своими. – Как я был наивен! Мне казалось, надо быть достойным своего рода, своей земли. Я хотел стать таким, я готов был на все ради родного края. Да только земля моя мне уже не родная, выходит? Не понимаю, как это: все наши замки, наши поля, угодья для охоты, все-все теперь под российской короной. То есть нет, понимать я это понимаю. Но согласиться с этим никогда не смогу. И сделать тут ничего невозможно, и…»

Поцелуи и ласки Уршули прервали мысли Доминика. Он расшнуровал черный кружевной корсет, с удовольствием положил ладони на полные груди с темными крупными сосками, потом легонько толкнул проститутку на кровать. Уршуля сладостно застонала, и в пьяном угаре Доминику даже казалось, что он слышит настоящие, не притворные вскрики страсти и целует не равнодушные губы пьяной проститутки, а нежный розовый ротик Франтишки…

Франтишка прекрасна. Гибкая, тоненькая, с длинными льняными волосами. Когда первый раз пришла она в покой, сладкий взрыв вдруг случился после первого же ее обжигающего поцелуя, и стало так стыдно и досадно. Франтишка же все равно продолжала свои ласки, и силы скоро вернулись, а потом…

– Вот ты где! Конечно, где же тебе еще быть?!

Доминик с трудом открывает глаза. Нежное личико Франтишки исчезает вместе с остатками сна, потом тают высокие своды покоя в Несвижском замке и даже приснившийся аромат свежескошенной травы, который сквозняки все гоняли по длинным полутемным коридорам. Потом случается все сразу: жуткая похмельная головная боль, мучительно красные обои в комнате проститутки, перекошенное от ярости, ненавистное лицо князя Михаила, его визгливый голос.

– Конечно, в публичном доме! И опять пьян! А что это за платье?! Что это за пошлейшее платье, я тебя спрашиваю? – Князь Михаил схватил жокейскую куртку, между прочим, дорогую, тончайшего английского сукна, и помахал ею, словно какой-нибудь тряпкой. – Как ты себя ведешь? Как ты одет? Раньше конюшие почитали за честь в праздничный день надеть такое платье, как у господ! А теперь господин одевается, как конюший, и ему не стыдно!

– Послушай, я уже достаточно вырос для того, чтобы самостоятельно выбирать себе одежду. По душе тебе платье, как у екатерининского вельможи, вот и носи его на здоровье. А я уж сам разберусь, во что облачаться. Нравятся мне моды французские и английские, – простонал Доминик, поднимаясь на постели.

Князь Михаил швырнул ему брюки и куртку:

– Держи! Одевайся! И побыстрее!

– Побыстрее? – Доминик, с трудом облачаясь, бросил на опекуна взгляд, полный ненависти. – У тебя ко мне дело спешное имеется? Зачем при-ехал?

– Увидишь, – нехорошо усмехнулся князь Михаил, потирая сизый от уже приметной щетины подбородок. – Обещаю, ты будешь очень доволен. Очень!

Какое-то тревожное предчувствие мелькнуло у Доминика.

Мелькнуло – и сразу же исчезло. Когда так мутит, думать о причинах неожиданного приезда опекуна никак не получается…

В душной карете, покачивающейся по мощеным узким улочкам Варшавы, стало Доминику и вовсе худо.

Казалось ему, что выпитое шампанское вот-вот выльется наружу. Все мысли были об одном: скорее бы опустошить желудок. Однако карета остановилась у красивого высокого костела – и от пьяной тошноты в таком месте, конечно, следовало воздержаться.

– Пойдем. – Опекун схватил едва держащегося на ногах Доминика за локоть. – Уже скоро…

Радзивилл послушно вошел в костел, опустил пальцы в чашу со святой водой, преклонил колени, перекрестился… и вдруг заприметил, что у алтаря находится ксендз в праздничном золотистом облачении, а еще девушка в длинном белом платье.

«На свадьбу притащил, – подумал Доминик, с неудовольствием морщась. Головная боль только усилилась, и каждый шаг к алтарю, неподалеку от которого стояли также разряженные гости, давался с неимоверным трудом. – Интересно, кто женится? Впрочем, какая разница кто – я надеюсь только, что после венчания мне удастся быстро удрать, потому что иначе меня стошнит прямо здесь. Я вообще удивляюсь, что у меня до сих пор выходит сдержаться, не иначе как святые стены помогают…»

– Доминик Героним Радзивилл, согласен ли ты взять в жены Изабеллу Мнишек? – вдруг громогласно поинтересовался ксендз.

– Что? Я? В жены? В какие еще жены?!

Ксендз, как будто бы не слыша никаких вопросов, невозмутимо продолжил:

– Изабелла Мнишек, согласна ли ты взять в мужья Доминика Геронима Радзивилла?

– Согласна, – быстро пробормотала девушка.

Доминик прищурился, с ужасом вглядываясь в черты, едва различимые под вуалью.

Девушка? Да никакая эта Изабелла не девушка, ей лет тридцать, не меньше. Ой, да, теперь вот совсем точно вспомнилось: Изабелла Мнишек, графиня, вдова…

– Объявляю вас мужем и женой, – радостно провозгласил ксендз.

Доминик отшатнулся от его руки, осеняющей крестом, с ненавистью уставился на князя Михаила:

– Что ты надумал? Женить меня? Без моей воли? Я первый раз вижу эту женщину! Как ты мог?! Как можно вот так, не по-людски!

Опекун пожал плечами:

– Не ты первый, не ты последний. Изабелла – мудрая женщина. С ней ты будешь счастлив. И уж твой дружок Понятовский больше не сможет с утра до ночи таскать тебя по публичным домам да по театрам и ресторациям! Я тебя предупреждал: не попадай под его влияние, он тебя дурному научит. Меня ты не послушал. Может, жену послушаешь…

Доминик скрипнул зубами.

Кажется, так и схватил бы сейчас опекуна за горло.

Скотина гнуснейшая! Это же надо было такое гадство придумать!

Только вот придется сдержаться, остудить свой пыл. Пока с опекуном расправиться никак нельзя. До совершеннолетия остался еще год, и князь Михаил имеет право принимать все решения – женить, карать, миловать.

До восемнадцатилетия целый год.

Но он пройдет.

И вот тогда… тогда опекун сам женится на этой потасканной вдове, сожрет вуальку, которой она прикрывает постаревшее лицо, а еще князь Михаил… Еще… еще…

Растерявшийся, расстроенный, утомленный, Доминик так и не смог в тот день придумать достойные страшные кары для коварного опекуна.

Но в одном он был точно уверен: князь Михаил весьма пожалеет об устроенном «сюрпризе» и заплатит за него высокую цену…

* * *

«Никогда не совершайте никаких действий в состоянии мучительной душевной боли. Если вы недавно приняли решение расстаться с любимым человеком (хотя больше всего на свете в настоящий момент вам хочется только одного – поцеловать его губы), то просто угомонитесь и не дергайтесь. Теперь у вас есть только одно занятие – думать о целительном эффекте времени, залечивать пробитые несчастливой любовью дырки в сердце. А еще ждать, что придет тот день, без горького привкуса потери, наполненный предвкушением счастья. Правда, поймите: что бы вы в таком «растрепанном» состоянии ни предпринимали в плане активных действий – фигня выйдет полная. Поверьте моему опыту. Например, у меня никогда не получалось в расстроенных чувствах найти нового достойного партнера. Наверное, это объяснимо. Девушки, как правило, существа увлекающиеся и не особо отягощенные мыслительными процессами. А уж когда на душе кошки скребут, тут вообще хватаешь первое, что под руку подвернется, и ни о чем не думаешь. А первым под руку обычно подворачивается что? Ерунда, на которую никто до тебя не позарился. И вот из огня попадаешь в полымя, один неудачный роман сменяется вторым, изначально имеющим высокие шансы оказаться аналогично неудачным. Нет! Делайте со мной что хотите, а я уверена: любовь надо начинать искать со спокойным сердцем и в состоянии полной душевной гармонии. А если этой самой гармонии пока нету, то… То лучше работать над ее достижением и не дергаться! Я лично, например, c раненым сердцем даже организовать свою работу не могу, все мои журналистские навыки объявили забастовку! Знаете, люди, очень давно я не делала таких глупостей…»

Лика Вронская перечитала пост, предназначенный для отправки в «Живой журнал», и грустно усмехнулась.

Это же надо было вляпаться в такую историю! Сорваться, поехать неизвестно куда, ничего предварительно не выяснить…

Муки любовной горячки, сердечная паранойя.

Хотелось отвлечься, покончить с этой болью раз и навсегда.

А ведь от себя не убежишь.

И вот это тоже правда: поспешишь – людей насмешишь.

В общем, все вернулось на круги своя: тоска по Павлу, любовь, надежда, отчаяние. Только теперь ко всем этим сомнительным радостям прибавился поезд. Стучат колеса, покачивается вагон. Через несколько часов будет Минск. Но смысла и пользы в этом, кажется, не будет никаких…

Пальцы Лики вновь забегали по клавиатуре.

«Я приняла стратегически правильное решение расстаться с любимым мужчиной, потом полезла в Интернет, рассчитывая выбрать тур в какую-нибудь экзотическую страну. Но меня зацепила одна заметка. О том, что недалеко от Минска, в старинном городе Несвиже, обнаружен клад из сокровищницы Радзивиллов – один из золотых апостолов. Чем больше я изучала этот вопрос, тем сильнее изумлялась. Оказывается, Радзивиллы – это старинный княжеский род, обладавший несметными богатствами и политическим влиянием. Лучшим украшением сокровищницы князей считались двенадцать апостолов – золотые и серебряные статуи, инкрустированные драгоценными камнями. Редкие свидетели, которым их доводилось видеть, в своих мемуарах отмечали: золотые скульптуры казались живыми, так искусно они были выполнены. Стоимость этих шедевров эквивалентна, как отмечали историки, найму и содержанию двух огромных армий. Долгие годы радзивилловские реликвии считались утраченными. Но вот я нашла заметку, где утверждалось: один из апостолов обнаружен возле Несвижского замка… Ноги и язык у меня всегда боролись за независимость от мозгов. Причем, что характерно, всегда легко побеждали в этой борьбе. И вот я срываюсь и бегу, покупаю билет, потом мчусь домой собрать сумку, затем лечу к родителям – отвезти легкие вещи для Дарины и пакет корма для собаки, опять битва с пробками. Наконец я сажусь в поезд. Радуюсь, что в купе, кроме меня, никого. Впрочем, мне пришлось брать СВ, я же не планировала эту поездку, и более дешевых купейных билетов не оказалось. Выпив стакан чаю (ничего не меняется, те же металлические, обжигающие пальцы подстаканники, тот же чай с привкусом веника), я начинаю скучать, вытаскиваю ноутбук, залезаю в Интернет; скорость соединения отвратительная, но в час по чайной ложке сайты все же открываются, а мне торопиться некуда. И вот он, облом под стук колес! Уже оказывается, что ничего суперценного в Несвиже найдено не было!!! Над журналистом, готовившим ту заметку, похоже, просто кто-то прикололся. На том самом сайте, где размещалась информация о кладе, теперь находится опровержение! Автор заметки жалостливо пишет: извините, дорогие читатели, что я ввел вас в заблуждение; но я невиноватый, меня самого неправильно информировали какие-то гадкие злоумышленники… Информировали его, видите ли, неправильно! А я через пару часов уже буду в Минске! И чем я там займусь с учетом последних печальных новостей – это большой вопрос. В общем, знаете, люди, я в очередной раз убедилась: любовная трагедия – это как грипп. Если уж вляпался, то сиди тихо дома, не строй из себя героя, целее будешь. Чудес не бывает, назавтра поправиться от серьезной болячки нельзя. Залечивание душевных ран тоже требует времени. А все попытки о них быстренько забыть могут закончиться, как в моем случае, совершенно напрасным перемещением в пространстве!»

Отправив пост, Лика проконтролировала, чтобы заметка разместилась правильно (все-таки интернет-соединение в мчащемся поезде – не самое надежное), затем закрыла ноутбук и мрачно уставилась в окно. За ним, окутанные утренним туманом, проносились аккуратные деревеньки и поля. Иногда поезд проезжал мимо небольших городков, можно было даже рассмотреть хмурых сосредоточенных жителей, торопящихся на работу.

Эта простая, безыскусная, понятная и предсказуемая жизнь внезапно показалась Вронской такой желанной.

Господи, сколько можно, как перекати-поле, мотаться по свету? Браться за множество проектов, успешно, увлеченно и вроде бы с удовольствием их реализовывать, но потом понимать, что ни количество переделанных дел, ни заработанные деньги не приносят счастья и душевного покоя?.. Единственный свет в окошке – это ребенок. Однако доченька не только радует, за нее прежде всего тревожно. И хочется сделать Даринку счастливой, создать нормальную семью, дать ребенку не просто всю свою любовь, но и избавить ее от чувства неполноценности, возникающего у всех, кто воспитывается без отца.

Планы, мечты… Пока они не имеют к реальной жизни никакого отношения…

– Скоро туалеты закрываем, – буркнула заглянувшая в купе проводница. – Через пятнадцать минут прибытие.

Лика с облегчением вздохнула.

Все, приехала. Поздно себя ругать за неосмотрительность. Не стоит жевать сопли, констатируя собственные промахи. Скоро случится встреча с новым городом, и надо, наверное, хотя бы по нему побродить. Не садиться же сразу на поезд в обратном направлении! Так что теперь предстоит осмотр достопримечательностей, если уж так вышло, что больше совершенно никаких дел здесь нет…

Когда поезд, истошно лязгая, стал сбавлять ход, а потом и остановился, у Вронской невольно вырвалось:

– Боже, что это?!

Состав затормозил у броского современного здания, архитектурная конструкция которого напоминала Совет Европы или крупную нефтяную компанию: причудливая футуристическая форма, огромные сверкающие окна, угадывающиеся за ними бутики и ресторанчики.

– А это наш вокзал, – гордо провозгласила стоявшая рядом в прокуренном тамбуре женщина.

Потом она достала мобильный телефон и заговорила так неприлично громко, что у Вронской уши чуть не свернулись в трубочку. «Культура разговора по сотовому у аборигенов оставляет желать лучшего», – мысленно прокомментировала Лика, морщась от разрывающих барабанные перепонки подробностей чужой жизни.

Но, к счастью, проводница уже опустила лесенку, позволяющую выбраться на перрон. И Лика, так и не успев определиться, нравятся ли ей местные жители и похожая на инопланетный корабль вокзальная архитектура, подхватила сумку и пулей вылетела из вагона.

Чуть не убившись на скользком мраморе (внутри здание вокзала оказалось таким же помпезным, как и снаружи), Лика первым делом добралась до газетного киоска, попросила карту города, и…

«Клада Радзивиллов не существует? Кто подставил «Белорусское обозрение» и Министерство внутренних дел?»

Привлеченная броским заголовком, Лика, как зомби, вытащила газету прямо с прилавка киоска и, уже не слыша возмущенных комментариев продавца, погрузилась в чтение.

И чем больше она вчитывалась в скупые газетные строчки, тем отчетливее понимала: все-таки, видимо, какая-то находка в Несвиже была сделана. Просто по непонятным причинам власти решили это не афишировать. Но журналистам сегодня рот так просто не заткнешь, в Беларуси уже явно поднялась информационная волна. Коллеги пытаются что-то раскопать. Вот приведен комментарий сотрудника пресс-службы МВД, некоего Виктора Филиповича, в котором указано: от его имени кто-то прислал непроверенную информацию. Вот еще сообщение от анонимного источника из редакции «Белорусского обозрения». Оказывается, газету навещал следователь, он разговаривал с главным редактором, а потом пригласил к себе Игоря Славина, того самого репортера, написавшего про клад…

– Все это не просто так, – пробормотала Вронская и, осознав, что из-за ее ступора возле киоска уже собралась толпа, потянулась за портмоне.

– У вас же деньги российские! – возмутилась продавщица. – Девушка, вы бы в пункт обмена валюты сначала подошли!

В состоянии частичного сомнамбулизма (одна половина мозга пытается понять, где здесь обменник или банкомат, вторая анализирует новые сведения) Лика все-таки поменяла деньги, скупила все местные газеты, приобрела сим-карту белорусского оператора сотовой связи и пакет интернет-трафика. А к окончанию всех этих хлопот поняла: надо ехать в Несвиж.

Этот небольшой городок находится всего в ста пятидесяти километрах от Минска. Провинция, все друг про друга знают мельчайшие подробности… Там просто намного быстрее получится все выяснить! Конечно, можно остаться в Минске, попытаться поговорить с журналистами. Но они еще могут просто не успеть разнюхать все подробности. А вот какая-нибудь несвижская бабушка уже явно обо всем прекрасно информирована. И ей не терпится обсудить последние новости!

Автобусы и маршрутные такси в Несвиж, как выяснилось, отправлялись в двух шагах от железнодорожного вокзала.

Оказавшись на улице, Вронская прищурилась (конечно, зачем помнить весной о солнечных очках?! Надо думать только о дырке в сердце, а обо всем остальном забыть, а потом мучиться!) и с любопытством завертела головой по сторонам.

Впереди высятся средней помпезности «сталинки», слева суетятся таксисты, справа зазвенел трамвай.

Но при всех этих обычных проявлениях городской вокзальной жизни Минск вдруг показался Лике… каким-то пластиковым, ненастоящим, искусственным.

Почему?

Она еще раз огляделась и нашла ответ на этот вопрос.

Столица Беларуси на первый взгляд выглядела стерильной, как операционная. Сияющие окна домов, отмытые машины, чистейшие тротуары, аккуратные, словно бы причесанные, газончики, клумбы, усаженные цветами…

«Наверное, это прекрасно, когда живущие в мегаполисе люди умеют не оставлять никаких следов своей жизнедеятельности, – думала Лика, с улыбкой копаясь в сумке. – Но все-таки выглядит это слегка странно. Может, с непривычки?»

Наконец она извлекла из сумки полировочную губку для обуви, провела ею по чуть запылившимся лакированным ботинкам. И, придя к выводу, что теперь ее внешний вид полностью гармонирует с окружающей чистотой, отправилась разыскивать автовокзал…

* * *

После съезда с Брестской трассы комфортабельный «Мерседес» сразу же сильно затрясло, и Дмитрий Шимов с досадой поморщился.

Путь до Несвижа состоит из двух частей – приятной и не очень. Лететь по Брестскому шоссе с официально разрешенной скоростью сто двадцать километров в час – одно удовольствие. Но теперь, после поворота… Узкая, местами разбитая дорога петляет из одной деревеньки в другую. Поэтому ехать эти последние пятьдесят километров приходится вдвое дольше, чем предыдущую сотку. Буквально через каждые пару метров попадаются ямки и ухабы. Конечно, в роскошной тяжелой иномарке минусы дороги ощущаются минимально. Но настроение все равно портится, невольно думается о том, что исправные амортизаторы и сайлентблоки – все это до поры до времени…

– Туристическая Мекка, резиденция Радзивиллов. Смешно! Ни дороги приличной, ни дорожной инфраструктуры. Привезешь сюда иностранного туриста, захочет он в сортир – а предложить для этих целей нечего, кроме дремучего белорусского лесочка, – негромко ругался Дмитрий, стараясь не превышать скорость. Все-таки населенный пункт, вдруг выскочит велосипедист или пешеход… – А ведь, казалось бы, что может быть проще – упростить регистрацию для частников. И они тут сразу все кафешками застроят. Причем, что меня больше всего изумляет, уже десять лет говорится о необходимости развития придорожного сервиса. Совещания регулярно проводятся. Только ничего не меняется вообще! Нет, все-таки как ни крути, а в нашей стране к бизнесу относятся спустя рукава. Вспоминают, только если денег надо стрясти!

Дмитрий закусил губу и осуждающе покачал головой.

Вот буквально вчера секретарша принесла очередное письмо от структур исполнительной власти. Нет, в нем, конечно, прямо ничего не требовалось! Просто предлагалось оказать финансовую помощь городу в связи с предстоящим празднованием 65‑летия Победы. А если предприниматели после такой корреспонденции не проявляют должной сообразительности, к ним на фирму или предприятие вдруг приходит внеочередная проверка. Победить в борьбе с государственным рэкетом (вроде бы направленным на благое дело, но не меняющим от этого своей насильственной сущности) невозможно. Очень быстро приходит понимание: все равно придется отстегивать то на Ледовый дворец, то на благоустройство Минска, якобы осуществляющееся за бюджетные деньги. Вопрос только в том, после какой суммы штрафных санкций смиришься…

«Зато теперь у меня по крайней мере появилась индульгенция, бонус на все государственные поборы. – Дмитрий резко нажал на тормоз. По обочине, шатаясь, брел явно пьяный мужик в телогрейке, и куда его может понести в следующий момент – неизвестно, поэтому лучше притормозить. – Я финансирую реконструкцию Несвижского замка, деньги сюда идут колоссальные. Поэтому мне лично никто проверками мозг не парит. Впрочем, в этом вынужденном меценатстве имеется множество других плюсов. Все-таки приятно, что именно у меня давно появилась такая возможность – восстанавливать культуру. Я не только полностью обеспечил себя и близких, я могу помогать другим. Это приятно. Я вижу результат, пользу для людей. Хотя, конечно, мне бы хотелось, чтобы все это ценилось в значительно большей степени. Я ожидал другого отношения…»

По Несвижу Дмитрий Шимов уже мог бы перемещаться с закрытыми глазами. Работы по реконструкции Несвижского замка длятся больше трех лет, приезжать сюда приходится часто, как говорится, нет контроля – нет результата. Так что пришлось изучить здесь каждый переулок. К тому же было бы что изучать – городок небольшой, улицы полупустые. Хотя туристических автобусов в последние годы стало больше. Так приятно видеть детские светящиеся любопытством мордашки, просматривающиеся за большими стеклами. Часть замка уже открыта для осмотра туристами. Если бы только беззаботные любители истории знали, сколько труда потребовалось для того, чтобы провести ремонт и представить даже эту небольшую экспозицию! Долгие годы в замке размещался санаторий, и казалось, запах лекарств никогда не исчезнет из старинных покоев. Оригинальных предметов быта, которыми в действительности пользовались Радзивиллы, почти не сохранилось. Поэтому пришлось выкупать просто вещи того периода у коллекционеров или договариваться с музеями о передаче экспонатов на депозит…[35]

Стоянка перед гостиницей – скучным зданием советских времен – была почти полностью свободной.

Дмитрий припарковал «Мерседес» по соседству со стареньким «Пежо» с желтыми номерами минского такси, вышел из машины, обернулся на ратушу.

Старинная, красивая, с мелодично звонящими колоколами, она на секунду создает впечатление, будто находишься в настоящем средневековом городе. Кажется, даже можно услышать цокот лошадиных копыт, увидеть разряженных шляхтичей, прогуливающихся по мощенной булыжником площади. Но потом взгляд натыкается на растяжку, призывающую граждан прийти на выборы в местные советы, – и древний морок исчезает…

В гостинице у стойки регистрации, заслоняя администратора, стояла девушка, невысокая, худенькая, светловолосая.

Дмитрий приблизился, блондинка обернулась на звук шагов, появилась возможность рассмотреть ее огромные зеленые глаза, красиво очерченные скулы, вздернутый носик.

Рассмотреть и расстроиться.

Красивая, даже какая-то запредельно красивая ангельская внешность, но… девушка слишком хорошо, хотя и неброско, одета. У нее умный взгляд, волевое лицо.

Быстрого секса с такой не случится, отношения «всезнающий щедрый папик – глупая корыстная доча» для таких девушек неприемлемы. А другие… слишком долго, хлопотно, непредсказуемо. Соответствовать умной серьезной женщине – это напрягает. После напряженного бизнеса хочется одного – быстро расслабиться. К тому же такие умненькие девочки как-то незаметно могут вонзиться в сердце мучительной занозой. А выковыривать ее – удовольствие ниже среднего, плавали – знаем. Нет, хватит наступать на те же грабли. И так по работе проблем хватает! Тем более должность дежурной дамы сердца в настоящий момент занята глупым прелестным белокурым созданием. А когда Машкины прелести набивают оскомину, можно просто снять проститутку…

– Так вы россиянка? Тогда цена номера другая, – заявила администратор и, оторвав взгляд от паспорта блондинки, заулыбалась: – Ой, Дмитрий Александрович, здравствуйте вам!

Девушка, демонстративно закатывая глаза к потолку, возмущенно поинтересовалась:

– Что за отношение к братскому народу? Мы вам газ, между прочим, по минимальной цене поставляем.

– Так номер ненамного дороже россиянам. Вот для жителей дальнего зарубежья разница в несколько раз выше, – оправдывалась администратор, отчаянно стреляя подведенными глазами.

«А эта местная дамочка – правильная. – Дмитрий прищурился, изучая обтянутую форменным платьем полную грудь. – С ней все было бы просто. Но я столько не выпью. Все-таки должно быть в девушке что-то еще, кроме готовности быстро прыгнуть в койку. К тому же все эти местные сплетни… Нет, не стоит и связываться…»

Как исчезла россиянка, Дмитрий не заметил. В гостинице появился приятель, следователь Олег Надольский. И по его унылому лицу сразу стало понятно: новости у него, как и всегда в последнее время, неважные.

– Ну вот, опять ты в гостинице. Зачем тебе тратиться, остановился бы у меня, – загундосил Олег, пожимая протянутую руку.

Дмитрий молчал и старательно посылал знакомому мысленное внушение: отвали.

Невероятный кайф – вырваться из такого же, как Несвиж, провинциального городка. Вырваться насовсем, с корнями – родители уже несколько лет живут в отличном коттедже под Минском. Но, наверное, правду говорят: от себя не убежишь. Как ни стараешься забыть, словно кошмарный сон, эти тесные квартиры с соседями-алкашами, провинциальное панибратство, сплетни – все равно ничего не получается. Как от чумы, хочется бежать от того же Олега. Да, пришлось познакомиться с ним, с его начальником, со всеми местными чиновниками. Для города регулярная большая помощь и частые приезды крупного бизнесмена – событие. Но, к сожалению, отсутствие понтов и сдержанную вежливость здесь просто не понимают, истолковывают превратно. Тут катастрофически не умеют держать дистанцию! И все местные мало-мальски знакомые жители искренне считают любого приезжего, которого им представили, самым дорогим гостем, настоящим другом. Вот тот же Олег, проходил мимо гостиницы, увидел тачку – и непосредственно так, по-свойски, зашел покалякать. Ему невдомек, что у собеседника нет никакого настроения слушать его жалобы на жизнь. И тем более ночевать в чужой неудобной, тесной квартире… Ну не хочется вспоминать «прелести» прежнего быта. Гостиница здесь убитая, совковая, с ржавой ванной, в которую ляжешь разве что под страхом смертной казни. Но по крайней мере в гостинице есть шанс не слушать монолог Олега или других гостеприимных жителей всю ночь напролет…

– А у нас тут такое творится! Сроду в наших местах такого не было. – Надольский покачал головой, набрал в легкие побольше воздуха, явно собираясь, безо всяких уточняющих вопросов, поведать, какое «такое» творится в Несвиже.

Но вдруг с его лицом произошли разительные перемены. Добродушный, кажущийся искренним и бесхитростным парень в секунду стал выглядеть как холодный, беспристрастный сыщик, в сузившихся глазах которого не отражается никаких эмоций. Однако, несмотря на холодную непроницаемость взгляда, все-таки было понятно, что в эти секунды Надольский, как мощный компьютер, обрабатывает какие-то многовариантные комбинации. Он стал напоминать гончую, замершую в ожидании зверя и готовую вот-вот пуститься в погоню.

Удивленный произошедшими метаморфозами (однако Надольский не так прост, что ли, как кажется?), Дмитрий обернулся, инстинктивно почувствовав, что взгляд следователя направлен в холл, расположенный левее стойки регистрации.

Обернулся – и тоже невольно задумался.

Холл, как, впрочем, и все в этой гостинице, был ужасным. Потертые, когда-то щеголявшие красной обивкой кресла; хлипкий журнальный столик, еще явно советских времен, с лакированной крышкой; унылый фикус в пластиковой зеленой урне, сбрасывающий пожелтевшие пыльные листья.

Тем большим казался контраст с внешностью мужчины, вглядывающегося в висящую на стене холла карту Великого княжества Литовского. Высокий, красивый изысканной киношной красотой, со вкусом и броско одетый… Да, он производил впечатление. Напоминающий иностранного аристократа-миллионера, он невольно вызывал один вопрос: что вообще такому человеку могло понадобиться в Несвиже? Ведь он не похож на туриста – слишком непрактично одет. Это не бизнесмен – с такой прической, длинными темными волосами, хорошо производить впечатление на женщин, а не проводить переговоры. Он оживлен, беззаботен, приветлив какой-то не белорусской, чуть отстраненной приветливостью…

– Что-то я никак не могу понять, где находится Несвижский замок? – пробормотал незнакомец, как ни странно, по-русски.

Он оглянулся по сторонам, приветственно взмахнул рукой:

– Здравствуйте! Вы мне не поможете? Что-то я смотрю на эту карту и никак не могу разобраться, где здесь наша гостиница и Несвижский замок.

– Несвижский замок здесь есть. А гостиницы нет. – Дмитрий подошел ближе, попал в облачко дорогого ненавязчивого парфюма. – Это карта Великого княжества Литовского. Слышали про такое государство?

Мужчина едва заметно пожал плечами:

– Не очень. Вообще-то я начинающий турист. Вот появилось время, и решил махнуть из Минска в Несвиж. Мирский замок[36] все-таки подальше будет.

«Врет, – решил Дмитрий, наблюдая за красивыми голубыми глазами собеседника. – Если он ничего не рубит в истории, то откуда он знает про Мирский замок? Кстати, наверное, тот «Пежо» с минскими номерами на стоянке возле гостиницы принадлежит именно этому мужику. Девчонка – россиянка, а другие постояльцы в таком «отеле» вряд ли имеются, и так для здешних мест тут просто небывалый наплыв гостей. Хотя, может, этот мужик привез в Несвиж блондинку и решил заодно осмотреть город? Но тогда почему таксист не скажет об этом прямо? И зачем ему гостиница? Туристам достаточно пары часов на осмотр замка, там открыто всего несколько залов. А больше в этом городе делать нечего. А ведь таксист все же вертит в руках ключ от номера с громоздким уродским брелоком…»

Объяснив приезжему дорогу, следователь до-ждался, пока вальяжный красавчик покинет холл, и бросился к администратору.

– Он давно здесь остановился? Кто такой?

Педантично переписав паспортные данные некоего Валерия Клишевича, Надольский полез в карман серого, достаточно для провинции добротно пошитого пиджака и вытащил газету «Белорусское обозрение».

Дмитрий скептически усмехнулся:

– Не стоит предлагать мне ознакомиться. Да я эту статью три дня назад прочитал. Бред какой-то, обнаружили апостола из сокровищницы Радзивиллов. Нам ли с тобой не знать, что это невозможно! В ходе реконструкции рабочие нашли подземный ход. Но там нет ничего особо ценного и интересного: пара монет, осколки посуды. А тут – золотая статуя, да еще прямо в парке на тропинке. Да в этом парке уже каждый уголок по нескольку раз перекопали! А уборка, а посадка цветов! Смешно…

– Ничего смешного. Прямо в парке нашли. – Надольский схватил Шимова под руку и отвел подальше от стойки, где администратор без устали посылала во вселенную явные знаки сексуального одиночества. – Действительно, прямо в парке нашли. Неделю назад. Только не статую, а труп, покрытый золотой краской. А вчера обнаружили еще один, тоже в золотой накидке, с камнями. Камни искусственные, но на настоящие очень похожи. В наших местах сроду такого не было.

– Бред! – вырвалось у бизнесмена. – В этом вашем сонном царстве такой триллер?.. Не верю…

– А хочешь, в морг подъедем? Там этот вчерашний труп, наверное, еще не забрали. Как есть, золотой лежит. Кстати, краска эта не смывается… Некоторые у нас говорят – это призрак Черной дамы потревожили. И он мстит так за то, что покой его нарушили. Но я, конечно, не верю. Откуда у призрака такая стойкая краска может взяться, правда? Так что, пойдем в морг?

Шимова передернуло.

– Я занят. – Он смерил Надольского холодным взглядом делового, успешного человека. – У меня дел выше крыши. Надо посмотреть, как идет ремонт. У вас же тут такие мастера – глаз да глаз нужен! В прошлый раз у меня волосы дыбом встали – в той части замка, которая называется «дворец», должны были окна ставить. Вроде по проекту выходило, что изготавливаются специальные, под старину, с железными ручками. Я приехал – а там уже вовсю пластиковые стеклопакеты устанавливают. Прораб радостно заявил – так стеклопакет же дешевле.

– Можно и вечером в морг. После стройки.

Дмитрий закатил глаза:

– Можно, но не нужно!

* * *

– Лена, что так срочно-то? Случилось чего? Мы же вечером на кладбище должны были увидеться!

– Не Лена, а Линда! – возмущенно взвизгнула девушка. Она подошла к зеркалу, поправила длинные, крашенные в жгуче-черный цвет волосы, убедилась, что густо подведенные глаза выглядят вполне готично. – Учу тебя, учу, а все без толку! Тру-гот должен презирать настоящие имена и придумывать себе и своим друзьям красивые псевдонимы.

– Что трет настоящий гот? – переспросила Машка (в смысле, конечно, Магда) и восхищенно открыла рот. – Ой, какая подводка у тебя для глаз четкая. А тут в магазине даже карандаша косметического не найдешь. Я, Линда, гуашью стрелки рисую. Но она осыпается. Так что надо тереть готам?

Линда едва удержала рвущееся с языка: «Деревня!» Но все-таки удержала. Обидеть Машку – в смысле, конечно, Магду – очень просто, она же в минском техникуме не обучается, на настоящие готические тусовки не ходит и в английском совершенно ничего не понимает, потому что в школе преподавали только немецкий.

– Тру-гот – это в смысле «настоящий гот», сечешь? По-английски «тру» – «настоящий». Ясно?

Магда преданно кивнула и вытянула вперед руки, демонстрируя искусные кожаные плетеные «фенечки».

– Готично, – одобрила Линда, осматривая подругу.

Выглядела она неплохо. Особенно для Несвижа, где о модных течениях молодежной культуры слыхом не слыхивали.

Черная длинная юбка, черная рубашка, черные ботинки – все как надо, подружка – молодец, сделала правильные выводы из рассказов о модной готичной одежде. Одно плохо – лицо у Машки (в смысле, конечно, Магды) загорелое. Никакой готической благородной фарфоровой бледности. Но это объяснимо. У подружки бабуля – зверь. Причем хитрый зверь. Скажется всей из себя такой больной, вот просто лежит человек при смерти. Загонит Машку на огород – а потом контролирует, чтобы каждая грядка была прополота, чистенько, до последнего сорнячка. А если найдет травинку, то такую сирену включает – куда там мчащейся на срочный вызов «Скорой» до этой бабули! Вот новообращенная готка и загорает до черноты – как будто бы с юга приехала.

– Линда, так че стряслось? Мы на кладбище идем сегодня? Знаешь, я уже почти привыкла между могил гулять. Если так настоящим готам надо делать, то я уже почти научилась.

– На кладбище мы сегодня не пойдем.

– Почему?

– Потому что мы пойдем в другое место, – интригующе улыбнулась Линда. И приступила к рассказу.

Тетю Стефанию родня всегда недолюбливала. Набожная, правильная. И всех жизни учит. С ума сойти можно. Но, конечно, прямо в глаза ей этого никто не говорил. Только тетя, наверное, это чувствовала, с родственниками особо не общалась. И когда она заявилась сегодня, вот просто так, абсолютно безо всякого повода, в день совершенно не праздничный, сразу стало ясно: что-то случилось. В общем, так оно и оказалось.

– Тетка же моя в Фарном костеле работает, – рассказывала Линда и одновременно себе напоминала: надо подарить Магде подводку для глаз. В Минске такого нужного в готическом хозяйстве добра – на каждом углу, а у подруги и правда гуашь с век сыплется, все щеки в мелких черных кусочках краски. – И вот уже ближе к вечеру дело. Последние экскурсии давно прошли. Вечерняя служба тоже окончилась. И поэтому тетка со своего стульчика поднялась, посмотрела, что в костеле никого. Значит, решила она, магазинчик можно на пару минут без присмотра оставить. Решила – и пошла порядок наводить. Туристы ведь всякие бывают. Некоторые в костеле пакеты от чипсов оставляют, представляешь? Короче, идет тетка по боковому проходу – мимо копии иконы Божьей Матери Остробрамской, к лестнице, что в подземелье с саркофагами ведет. Она всегда с дальнего конца костела уборку начинает. И вдруг застывает наша Стефания как вкопанная. Потому что прямо в костеле с потолка вдруг спускается самый настоящий призрак…

– Да ты что! – ахнула Машка, неожиданно бледнея под слоем сочного свежего загара. – Я такого жуть как боюсь!

Линда, придавая голосу трагизм, продолжила:

– Призрак Черной дамы… Одетая во все черное женщина покружилась над алтарем, а потом спустилась прямо в центр, в проход между рядами скамеек. И спокойненько пошла себе к выходу. Открыла дверь… Тетка Стефания даже слышала, как стучат каблуки.

– Каблуки?! У призрака? Мама-а‑а! – подруга вздрогнула.

Линда кивнула. Если тетка Стефания говорит: каблуки, значит, так оно и есть на самом деле. Это другие соврут – и недорого возьмут. А тетушка всегда говорит правду, никогда ничего не сочиняет.

– Магда, слушай мой план. – Линда встала с тахты и заходила по своей комнате, со стен которой пронзительно смотрели плакатные готичные музыканты. – Мы с тобой сейчас идем в Фарный костел. Внедряемся в группы туристов и незаметно с ними спускаемся в подземелье. Если ты помнишь, там две комнаты. Одна закрыта решетками, в ней гробы взрослых Радзивиллов. А справа от лестницы еще есть комната с маленькими детскими гробиками; туда войти можно совершенно спокойно. Вот мы туда пробираемся и прячемся за гробами. А ночью, когда все разойдутся и костел будет закрыт, начнется самое интересное.

– Чт-то начнет-т‑ся?

– Магда, никогда бы не подумала, что ты за-икаешься! Как что начнется? Конечно, мы будем караулить призрак! Если Черная дама по костелу даже днем шастает, то уж ночью она обязательно должна явиться. Сто пудов! Это будет так готично! Мы с ней поговорим… Представляешь, мои девчонки в Минске умрут от зависти. Магда?! Магда, ты куда?

Линда попыталась броситься вслед за улепетывающей подругой, но та оказалась ловчее. Мигом выскочила за дверь, потом, распугав бродящих по подворью кур, ускользнула за калитку.

– Магда, а подводка для глаз? – огорченно прошептала Линда, но в ту же секунду задрала подбородок и распрямила плечи.

Подумаешь, подруга сбежала.

Ну и кому от этого хуже?

Только Магде, разумеется.

– Я сама все сделаю. Призрак будет только мой! – воскликнула Линда и, повеселев, пошла в свою комнату, к огромному зеркалу.

Для встречи с призраком, разумеется, надо выглядеть самым готичным образом…

Но, увы, ничего из планов Линды не вышло.

Нет, в костел-то она пробралась, затаилась в усыпальнице Радзивиллов, дождалась темноты. Под высокими костельными сводами очень быстро стало холодно. И – чего уж там скрывать – жутко. Но, конечно, все равно хотелось увидеть этот самый призрак – раз уж было столько приготовлений, да и перед подругами опять-таки похвастать бы не помешало.

Утомленная ожиданием, Линда присела на жесткую скамью… и проснулась от гневного голоса тети Стефании:

– Как тебе не стыдно! Что ты здесь делаешь?! Да креста на тебе нет!

Строго говоря, креста на Линде действительно не было. Так как всем известно: готы никаких крестов носить не должны, но у всякого настоящего гота непременно на шее болтается специальное украшение, анк. Только объяснять все это тетке не было никакой возможности – явно рассчитывая наподдать племяннице, она замахнулась веником.

Пришлось спешно делать ноги.

– Нехристь! – орала на весь Несвиж тетя Стефания и, довольно прытко поспевая следом, больно лупила веником по попе. – Нехристь ты чумазая, куда только твои родители смотрят!..

Глава 4

Бела Подляска, 1807 год

– Прекрасное платье! Ты в нем такая красивая! Словно сказочная принцесса…

– Да, мамочка! Я очень довольна платьем! Приказчик в магазине не соврал: в точности по последней парижской моде фасон. Смотри, какой рукав – у кисти узко, а к плечу фонариком. Корсаж резной и плотный, а юбка шелковая, как льющаяся! Глянь, я иду, а юбка переливается, словно ручей течет. Придумают же такой фасон и материю!

Тэфа вертится перед зеркалом, то старательно изображает радость при виде роскошного свадебного наряда, то с преувеличенным интересом обсуждает предстоящее венчание и свадебный пир. Хотя больше всего сейчас хочется лишь одного: закрыться в своей комнате, упасть на постельку, накрытую вышитым гладью покрывалом, и горько плакать, и не готовиться ни к какой свадьбе…

За окнами усадьбы – Тэфа украдкой бросила взгляд через расчерченные тонкими серебристыми узорами стекла – снежная зима, скрипучий мороз, кровавое, выстывшее закатное небо, и озеро сжато ледяными оковами. А снега, снега повсюду, высоченные – иной день утром, коли слуги не почистят, и дверь наружу отворить не выходит. Такие же сугробы намело теперь и в душе, которая ждала любви, тянулась, как нежный цветок, к чему-то неизведанному, прекрасному, загадочному. Ох, бедная глупая душа, она не понимала ни счастья своего, ни покоя, все маялась, кого же ей полюбить: шляхтича Станислава или шляхтича Яна, оба и ростом высоки, и лицом пригожи. Правда, Станислав больше на охоте отличается, зато Ян стихов много знает и музицирует – заслушаешься. Оба готовы были посвататься, только намека ждали, что такое действие от них будет желанно и весьма приятно. Но не выбрать было между этими двумя красавцами: один день хотелось, чтобы рядом всегда находился сильный Станислав, а назавтра уже думалось, что Станислав силен да груб, зато Ян нежен и добр, а третьего дня опять вдруг казалось: добр Ян, да не силен… И вот в разгар этих терзаний, хоть и мучительных, но вместе с тем и приятных, отец заявил:

– Тэофилия, я принял решение связать твою судьбу с судьбой пана Юзефа Старженского. Завтра же будет объявлено о помолвке и свадьбе вашей!

– Ты хочешь выдать дочь за Старженского? Он же старше тебя, ему без малого шестьдесят лет! – воскликнула матушка и молитвенно сложила ладони: – Пожалуйста, не делай этого, не надо! Пощади нашу девочку! Такой брак убьет ее!

Пока матушка умоляла отца переменить свое решение, Тэфа попыталась совладать с эмоциями и осмыслить ужаснейшую новость. Слезами, как известно, горю не поможешь. А вот если подумать – может, и найдется какой способ перехитрить своенравного батюшку.

Хотя как его перехитрить? С самых детских лет ведь усвоено: отца не переспорить, и своих решений он никогда не меняет. Даже глупых решений! Сколько матушка ему говорила, что надо канаву, самую простую отводную канаву вокруг усадьбы вырыть. Дом стоит в низине, весной как начнется тепло, так вода усадьбу и подтапливает. А батюшка какую-то хитрую ямку распорядился сделать, с огромной бочкой внутри; говорил, что оттуда потом талую воду будет крестьянам удобно для своих огородов набирать. Да только уже сколько лет все не идет вода в ту ямку, а льется ручьями прямехонько на усадьбу, но батюшка и в ус не дует. Генерал, что с такого возьмешь! Привык командовать своими офицерами да солдатами. И считает, что дома можно вести себя аналогичным образом, матушку в грош не ставит, с мнением дочери никогда не считается. Поэтому ясно: хоть гром, хоть молнии, хоть все кары небесные обрушатся разом, а свадьбе быть, отец костьми ляжет, но от намерения выдать дочь за старика не отступится. Логики во всем этом нет, конечно же, никакой. Старженский богат, но ведь и другие женихи не беднее, и знатного рода, и с поместьями. Только батюшка – тот еще самодур. Коли душенька его чего-то возжелает – все, хоть трава не расти…

Во‑вторых, будущий супруг, разумеется, ужасен. Матушка права: пан Юзеф стар. Но он еще к тому же и лыс, и толст, ну точно жирный неповоротливый боров. По его красному лицу (любит пропустить стаканчик-другой вина) рассыпаны мелкие темные бородавки. А еще он неопрятен, как придет отобедать, так весь костюм перепачкает. И от него всегда разит конюшней, ужас, ужас!

В‑третьих… Да, да, в‑третьих! Именно так, хотя ксендз на исповеди такие рассуждения никогда не одобрил бы и объявил бы их греховными… Пусть счастья никакого в этом браке не будет, это уже сейчас совершенно ясно понимается. Но сколько там доведется потерпеть, пока Господь не призовет к себе постылого старого муженька? Поди, не больше пары лет. Пан Юзеф после каждого обеда таким красным становится – кажется, вот-вот хватит его удар и толстяк скончается. Так что супружество окажется невыносимым – но недолгим. Недолгим! И ничего нет плохого в таких мыслях, ничего стыдного! Пусть это батюшке будет стыдно, что за старика дочь выдает, а ей хоть в петлю! Впрочем, немного времени продлятся муки – и то хорошо, и то радость…

Слегка утешившись последним соображением, Тэфа бросилась успокаивать матушку. Та рыдала так горько, что, казалось, ее сердце не выдержит, разорвется. А потом сделалось маменькино лицо совершенно бледным, а дыхание таким слабым, что пришлось даже посылать за доктором. Тот дал маме капель и сказал:

– Никак нельзя ясновельможной пани волноваться-с. Иначе – летальный исход.

Тэфа едва сдержалась, чтобы не наброситься на противного доктора, говорящего такие ужасные вещи, с кулаками. Пришел лечить – так пускай лечит, а не пугает! И без него тут теперь радости мало!

Ради мамочки, ради покоя ее и здоровья Тэфа и старалась. Делала вид, что не противится свадьбе, что довольна тем, как идут приготовления. И вначале было это даже не очень трудно – когда много времени еще оставалось до ненавистного союза с паном Старженским. Признаться, все время думалось о том, что если все удачно сложится, то жених до свадебного дня попросту не доживет. Но пан Юзеф, жирный боров, прямо расцвел накануне свадьбы и, как назло, все время говорил о прекраснейшем своем здоровье и самочувствии. И вот теперь, когда только вечер и ночь остаются до венчания, слезы так и норовят брызнуть из глаз.

Но, конечно, надо сдерживаться.

Ради дорогой любимой матушки, которая всегда помогала, прощала все шалости и никогда ни в чем не отказывала…

– Тэфа! Тэфа, ты слышишь меня?

Девушка расправила фату, дивную, прозрачную, расшитую серебряной нитью, и натянуто улыбнулась:

– Не очень, матушка. Что ты говорила? Я задумалась. Завтра все свершится. На все воля Божья. Только я волнуюсь капельку.

– А я как волнуюсь! Не на капельку, а на целое море!

Тэфа обняла матушку за худенькие плечи:

– На океан ты волнуешься, не меньше! Матушка, все пройдет хорошо. Не буду лукавить, любви у меня к пану Юзефу нет еще. Но я думаю, что со временем смогу его полюбить. Он станет хорошим мужем, будет заботиться обо мне.

«И вскорости помрет», – мысленно продолжила Тэфа, однако озвучить эту мысль постеснялась.

– Ты не расстраивайся, дочка. Главное, чтобы детки у вас побыстрее родились. Когда детки рождаются, какой там муж имеется – для женщины уже и не так важно. Я вот, когда замуж выходила, думала, не вынесу, помру, удавлюсь. А потом, как стала на сносях, и забылись сразу же все грустные мои мысли, я сделалась самой счастливой на свете! Ты такая красивая была, маленькая. Знаешь, у иной женщины дитя родится – все какое-то красное или даже синее. А у тебя личико было светленькое, глазки ясные. Ты сразу улыбаться стала, как я с тобой заагукала…

Тэфа слушала рассказ матушки, и сердце ее сжималось от жалости.

«Господи, Господи, так, значит, матушка тоже… А ведь да, так и выходит, отец намного старше мамочки. Просто раньше об этом задумываться не приходилось. Какие угодно в голову мысли приходили – о том, что матушка добрая, а отец строгий; о том, что с мамочкой можно поделиться самым тайным и сокровенным, а вот с батюшкой не стоит, засмеет. Только вот их разница в возрасте как-то совершенно не волновала. Что ж, теперь ясно, отчего мамочка так плакала, доведавшись про свадьбу. Сама знает, какие это муки, со старым да нелюбимым под венец идти.

Ох, матушка, от этого мне еще страшнее стало, – подумала Тэфа, снимая фату. Потом она нагнулась, чтобы стащить беленькие, белее снега туфельки. – Ты так страдаешь, и, должно быть, ждут меня тоже муки жуткие. Я даже еще не представляю, насколько жуткие…»

– Метель начинается али гости к нам? – Матушка, шурша голубым атласным платьем, подошла к окну и прищурилась: – Далече что-то виднеется, но еще не разобрать.

– Какая же метель, матушка, небо вон чистое да ясное, – пыхтя, отозвалась Тэфа. С ума можно сойти с этими туфлями! Красивы, но так туго застегиваются пряжечки, потом их прямо и снять невозможно! – Наверное, горничную надо кликнуть, сама не управлюсь.

– Давай помогу. – Мама присела на корточки, попыталась совладать с застежками, но тонкие пальцы ее так и соскальзывали вниз. – Да, знатные туфли мы с тобой выбрали. Все, не снимаются. Постоянно их теперь носить придется, к любому платью. И в постель в них тоже отправляться будешь!

Завозившись, Тэфа не услышала, как к дому подъехала карета.

Поэтому, когда в покое вдруг появился высокий молодой господин в черной фрачной паре, белоснежной сорочке и даже парике и цилиндре, для нее это стало полнейшей неожиданностью. И к тому же довольно пренеприятной неожиданностью.

Хороша картина, вот срам: невеста и ее матушка, то плача, то смеясь, отчаянно сражаются с застежками на туфлях! Да еще и подол свадебного платья для удобства задран самым пошлейшим образом!

Быстро одернув платье, Тэфа поднялась с кресла, ожидая от гостя церемонного приветствия и объяснения причин визита.

А тот вдруг взял и расхохотался:

– Тэкля, ты совсем не переменилась! Чуть что не по нраву – и сразу губы дуть! Когда ты уже взрослой и серьезной сделаешься? А ведь пора уже, коли замуж выдают. С ума сойти можно – Тэкля в невестах ходит и скоро женой сделается!

Девушка нахмурилась. Собиралась она выпалить, что зовут ее Тэфа. В крайнем случае – Тэофилия. А за «Тэклю»[37] в следующий же раз будет от дома отказано. «Тэкля» звучит почти как «тля», а тля вся в огороде! Еще собиралась она заметить, что в покои к дамам без приглашения слуги приличные гости не врываются, потому что дамы вполне могут быть заняты своими туалетами и вид иметь для беседы самый неподходящий, а еще…

Гость тем временем закривлялся, будто обезьяна: закатил глаза к потолку, задумчиво нахмурил брови, потом, вот непотребство, показал мокрый розовый язык.

И красивое холеное лицо франта в цилиндре вдруг словно сменилось другим личиком, загорелым, открытым…

Ах, как давно и недавно все это было: соломенные волосы до плеч, синие глаза, кружевная расшитая золотом сорочка вся в пыли, шаровары разорваны, и в дырке виднеется сбитая коленка. А теперь – ну франт, в парике, и одеколонами от него приятно пахнет…

Тэфа с матушкой заголосили одновременно, перебивая друг друга:

– Доминик! Да это кому из нас взрослеть надо! Ты же сам дразнишься, как дитя!

– Бог мой, тебя не узнать, как ты вырос, совсем взрослым стал! Какая радость для нас твой приезд! Не ждали не гадали, тебя же с Варшавы калачом не выманишь!

– А помнишь, как мы с тобой в подземный ход лазили в Несвижском замке, я еще коленку расшибла!

– Доминик, очень приятно тебя видеть в нашем доме! Какая честь для нас, ты редкий гость в этих краях!

На правах старой детской дружбы Доминик распахнул объятия, и Тэфа с радостью бросилась ему на грудь.

Господи, какое это счастье – Доминик приехал! С ним всегда было так весело! Стоило только родителям выехать в радзивилловский замок, что в Белой Подляске, или же в несвижскую резиденцию – все, напрасно матушка звала свою доченьку. Той всегда было чем заняться: бегать с Домиником по парку, кормить сонных рыб в пруду, таскать клубнику с крестьянского огорода, запачкать платье, попытаться отмыть его в фонтане и запачкать еще больше. В Несвиже было особенно весело: там Радзивиллы держали театр, и каждый вечер можно было смотреть дивные пьесы. А еще Доминик как-то утащил у опекуна ключ от самой настоящей сокровищницы и провел ее туда по длинным извилистым коридорам. В подземном ходе было так мрачно и сыро. А потом, когда отворил мальчик дверь в сокровищницу, в глазах даже защипало от яркого блеска золота. Больше всего запомнились тогда золотые и серебряные апостолы, огромные, в человеческий рост. Они искусно освещались бликами драгоценных каменьев и казались живыми. От этого вдруг стало боязно, но Доминик нежно обнял за плечи, прикоснулся губами к щеке, и страха как не бывало…

– Тэкля моя, какая ты стала красивая! У тебя должен быть самый красивый жених! – Доминик, отстранившись, радостно улыбнулся. Синие глаза его сияли так ярко, что Тэфа невольно заулыбалась в ответ на его восхищение и самую искреннюю радость.

– Жених – пан Юзеф Старженский, – ответствовала матушка, восхищенно оглядывая Доминика. Неприглядную внешность жениха обсуждать она постеснялась, вместо того рассыпалась в комплиментах гостю: – Какой ты стал высокий! Прекрасный кавалер!

– Не имею чести пока знать пана Юзефа лично, но, надеюсь, он самый добрый шляхтич на свете и Тэклю мою не обидит.

– Тэфу! Тэофилию! – простонала девушка, посылая другу детства умоляющий взгляд.

Доминик расхохотался и пообещал, что будет очень стараться выучить это новое имя, хотя оно ему не шибко нравится.

Вечер накануне венчания прошел легко и покойно. Кроме Доминика, съехалось еще родни – кузины, дяди, тетушки; некоторые и с детьми, сразу же наполнившими усадьбу звонкими голосочками. Ужинали поздно, за полночь, рассказывали новости, играли на рояле, немного даже вальсировали.

Мысли о предстоящей свадьбе совершенно уже не тревожили Тэфу. Она чувствовала себя такой счастливой и спокойной, словно вернулись беззаботные детские годы, когда все вокруг кажется совершенно чудесным. Натанцевавшись с Домиником, Тэфа так устала, что заснула сразу же, как, пожелав покойной ночи, удалилась горничная, помогавшая с пышным вечерним платьем.

Но утром начался ад. Едва только глаза открылись и различили серо-голубой свет, заполнивший покой, острейшим ножом сразу же пырнула мысль: «А вот было бы хорошо и вовсе никогда больше не просыпаться».

Сначала хотелось одеваться как можно медленнее. Потом, когда, чуть покачиваясь, карета катила к костелу, в висках стучало: только бы кони понесли, или пан Старженский помер, или еще приключилась какая оказия, пусть и самая ужасная, – а только бы не венчаться.

Не помогли все молитвы.

– Объявляю вас мужем и женой, – вымолвил ксендз, осеняя крестом.

Жених расплывается в довольной улыбке.

Тэфа, еле живая от ужаса, все смотрит на красный нос мужа в синих прожилках, на россыпь бородавок на морщинистом лице его – и ей кажется, что жизнь кончена…

После костела приехали все в усадьбу, где уже оканчивались приготовления к пышному свадебному пиру.

Ненавистный муж, впрочем, своим обществом не докучал, о чем-то все степенно беседовал с папенькой да жадно оглядывал столы, на которых расставлены были тарелки с закусками из икры, семги и кумпяка[38]. Матушка говорила со слугами, отдавала последние распоряжения и выглядела скорее озабоченной хозяйственными хлопотами, чем грустной в связи с ужаснейшей участью своей дочери.

От горя, одиночества и какой-то полной своей неприкаянности вдруг захотелось отчаянно завыть, как воют в лютые морозы голодные волки…

Увидев, что никто из родственников и гостей не обращает на нее никакого внимания, Тэфа проскользнула в свою комнатку, упала на постель и, обняв подушку, глухо зарыдала.

Все кончено.

Спасения не будет.

Сейчас начнется пир, потом придется принимать подарки, слушать музыкантов, танцевать.

А потом наступит ночь, и ненавистный старик примется ласкать ее тело, вот мерзость-то какая…

– Тэкля… То есть Тэфа… Ты не плачь. Будет тебе убиваться. – Кто-то легонько прикоснулся к плечу.

Изнемогая от слез, девушка вздрогнула, отбросила чужую руку.

Ей показалось: старик уже явился, вот прямо сейчас; явился, чтобы требовать того, что муж имеет право требовать от жены.

Но… рядом с постелью стоял Доминик, в глазах его было столько сочувствия.

– Тэфа, ты не плачь. Муж твой стар, конечно. Я‑то его раньше не видел, а там, в костеле, все никак не мог поверить – как это тебя за такого старика выдают. Я сам чуть не сомлел от ужаса. Представляю, каково тебе!

Тэфа всхлипнула:

– Ужасно, все это ужасно! Это папенька так решил. А с ним не поспоришь. Мне кажется, я умру сегодня же ночью. Я не выдержу…

– А ты и не спорь с отцом. Подумаешь, папенька! У тебя своя жизнь, и только ты должна ее устраивать, причем по собственному разумению и по своим наклонностям. – Доминик пожал плечами, достал из кармана жилета большие золоченые часы. – Сейчас еще слишком светло, не годится деру давать. Рано. А вот вечером…

– Что вечером?

– А вечером, когда все упьются, ты выйдешь на задний двор. Там уже будет ждать тебя моя карета. Я сейчас же кликну кучера, он будет наготове.

– Я выйду на задний двор к твоей карете? А зачем?

– А затем, что мы с тобой убежим.

– Мы с тобой убежим? А зачем?

– Тэкля! То есть, прости, Тэфа! Что значит зачем? Видишь, ты еще только повенчалась с ним – и сразу же соображать перестала, как древняя старуха! Не такой ты была в детстве, не такой я тебя запомнил и полюбил! Что значит: «Зачем сбежим?» – На лице Доминика появилось раздраженно-дразнящее выражение. Но оно мелькнуло и исчезло, и вот уже глаза его смотрят нежно и умоляюще: – Затем, что не нужно тебе со стариком жить! А еще затем, что ты мне суждена самим небом! Понимаешь? Не старику этому, которого спьяну твой отец выбрал в мужья тебе. А мне, именно мне! Не обманывай свое сердце! Мы с детских лет любим друг друга. И мы оба это знаем. Вчера я смотрел на тебя и никак не мог поверить, что ты выходишь замуж, что ты станешь женой другого. Но я же не знал еще, кто твой жених! Я был уверен, что он молод, хорош собой и что ты влюблена в него крепко. Еще вчера я лишь о том и думал, чтобы увезти тебя. Но я не осмелился говорить об этом. Как мог я мешать твоему счастью? А только счастья, как выяснилось, нет и в помине! И вот когда увидел я этого старика, то сразу решился, и никаких сомнений больше у меня уже не осталось. Послушай, я знаю, какой это кошмар – когда жизнь твою помимо твоей воли отдают на поругание чужому нелюбимому человеку. Я не дозволю, чтобы это случилось с тобой! Чтобы это случилось со мной – ведь без тебя уже счастья моего не будет. Милая моя, любимая! Решайся…

Сердце Тэфы бешено застучало.

Она смотрела в синие глаза Доминика и понимала: друг детства прав, целиком и полностью. Между ними всегда было что-то большее, чем детская дружба, – только тогда это не осознавалось, а потом их пути разошлись. Но как только Доминик появился в усадьбе, рядом с ним стало так спокойно и хорошо, и все грустные мысли исчезли, а осталось какое-то непонятное теплое счастье…

– Решайся, любимая. Другой возможности у нас уже не будет. – Юноша осторожно присел на краешек постели, взял Тэфу за руку, прижался к ней губами.

От осторожного поцелуя по телу вдруг покатилась жаркая хмельная волна.

В следующий миг Тэфа уже поняла, что обнимает Доминика, покрывает поцелуями лицо его и шепчет:

– Любимый, избавитель мой! Тебя послал мне Бог. Я так молилась, так умоляла. Конечно, милый, я согласна! Как только стемнеет, я выйду на задний двор и сяду в твою карету. Что твоя жена, что мой муж – все неважно. Я хочу быть с тобой, хочу быть только твоей. А там – пусть погоня, пусть все, что угодно. Наверное, нас нагонят, вернут. Все равно.

– Успокойся, любимая. Погони не будет. Но даже если вдруг и случится – что с того?! Родные твои не сразу поймут, в чем дело, а когда спохватятся – мы будем уже далеко. Я все придумал. Слушай, мы сегодня же выедем за границу, мы поедем в Париж, Берлин, Вену. Я слишком долго был без тебя. И больше уже никто тебя у меня не отнимет. Ты слышишь? Никто!

– Я слышу. Я верю.

– Я люблю тебя.

– И я…

Шептать признания. Слышать слова любви. Целовать. С замирающим сердцем принимать поцелуи. Стать сильной и решительной. Верить. Жить. Любить…

Тэфа обнимала Доминика так крепко, крепко-крепко, сколько было сил. И чувствовала, что в ее сердце, еще недавно ледяном и съежившемся от горя, распускается райский сад с ароматными прекрасными цветами и беззаботно заливающимися соловьями.

– Но как же матушка? – вдруг вспомнила Тэфа. И сразу же испугалась. – Доминик, когда она доведалась про мой брак, ей сделалось плохо. И пришел доктор и сказал, что матушке нельзя волноваться.

– Чудная ты, Тэфа. – Доминик нежно погладил ее светлые волосы. – Матушка твоя волновалась, что тебя за старика выдают. А как она доведается, что живешь ты со мной в любви и роскоши, то волноваться она, натурально, не будет.

Тэфа счастливо улыбнулась. Конечно, Доминик прав! И если бы она сама как следует подумала, то пришла бы к точно такому же выводу. Просто от счастья голова кружится. И как же это прекрасно!

* * *

Осмотрев номер – спартанская кровать, вытертый ковер, пыльное зеркало, графин с водой и граненый стакан на хлипком столике, – Лика Вронская грустно вздохнула, вытащила из сумки чистое белье и гель для душа, потом с опаской открыла дверь в ванную.

Приятного сюрприза за ней не оказалось: допотопная сантехника, старая кафельная плитка, по которой, свирепо шевеля усами, юркали тараканы.

Брезгливо морщась, Лика разделась, включила душ, смыла зазевавшееся насекомое в желтую ванну и быстро облилась едва теплой водой.

– С меня за этот «прекрасный» номер берут около семидесяти долларов в сутки, – ворчала она, растираясь полотенцем. – Очень надеюсь, что надолго здесь не задержусь. Хотя тут такие симпатичные мужчины! В коридоре я столкнулась с настоящим голливудским красавчиком! Да и тот парень у стойки, который заселялся после меня, тоже очень даже ничего. Эти двое мужчин так многозначительно на меня поглядывали. Может, закрутить новый роман? Конечно, я не верю в то, что клин клином вышибают. Но как знать…

Впрочем, романтическое настроение испарилось, едва Лика Вронская спустилась в ресторан, который унылым интерьером и непритязательными запахами на самом деле больше напоминал столовую.

Обозначенные в меню «салат «Цезарь» и «куриные окорочка по-белорусски» материализовались в виде пожухлой от старости зелени и неэпилированной пережаренной куриной ноги. И это способствовало принятию только одного решения: вкушать такую пищу по возможности недолго. Если долго – это может плохо закончиться, и никакое внимание со стороны местных кавалеров не спасет…

Сонная, неприветливая официантка, приносившая тарелки с таким видом, как будто бы делает великое одолжение, к задушевным разговорам не располагала. Поэтому, расплачиваясь, Лика решила просто уточнить дорогу к замку.

– Мимо ратуши и костела, через торговые ряды, потом увидишь, – панибратски пробормотала девушка.

Это «тыкание», вкупе с малосъедобной едой, заполнившей желудок свинцовой тяжестью, на секунду заставило Вронскую пожалеть об оставленных чаевых. Но хмурая морщинка быстро исчезла с ее лба.

Оказывается, это правда: все, что ни делается, – к лучшему.

Мучительная изжога уменьшает боль от дырки в сердце.

Тараканы в ванной очень быстро делают благоустроенное московское одиночество вполне привлекательным.

Все мысли только о том, чтобы побыстрее во всем разобраться и вернуться домой.

А о Павле – Лика, выскакивая из ресторана, радостно заулыбалась – больше уже почти не думается…

Еще через окно маршрутки Несвиж, преимущественно малоэтажный, кажущийся пустынным и почти лишенным транспорта, умилял своей отчаянной чистотой.

При прогулке пешком улицы вообще казались прекрасными декорациями.

Сияющие свежей краской урны, побеленные бордюры, аккуратные клумбы с яркими красно-желтыми пятнами тюльпанов и нарциссов. И при этом – ни единого человека поблизости.

«Все-таки белорусы – уникальная нация в плане поддержания порядка! Не только столица вычищена до последней пылинки, но и провинциальные городки. Никогда раньше такого не видела! «Сталкер» Тарковского можно было бы снимать в этих местах, – вертелось в голове у Лики, изумленно оглядывавшейся по сторонам. – Здесь так все выдраено, что это тоже уже как та странная зона из фильма. Теперь я уже совершенно не удивляюсь, что тут творится что-то непонятное, потому что…»

– Машка! В смысле Магда! Ты чего трубку не берешь?! Да не бойся ты, я не буду тебя больше призраками пугать!

Сначала Вронской показалось: звонким девичьим голоском звенит забор. Но потом черное высоченное ограждение вдруг как-то странно зашевелилось. И Лика замедлила шаг, с любопытством наблюдая за одетой во все черное девушкой, продолжавшей истошно вопить:

– Магда, тетя Стефания больше никаких призраков не видела!

У Лики невольно вырвалось:

– Призраков?

Девушка обернулась, и… эти светлые глаза, щедро обведенные черным карандашом, мертвенно-бледное лицо… конечно, теперь среди молодежи так модно… но все-таки лучше с такими готичными подростками сталкиваться при свете дня… вечером можно испугаться и решить, что исчадия ада вырвались из преисподней на грешную землю…

– А то! Самого настоящего призрака, Черную даму, моя тетушка видела, – обрадованно затрещала жуткая девица, отводя с лица пряди крашеных иссиня-черных волос. – Тетя Стефания вон где работает. – Она вытянула руку с черными длинными ногтями, и Лика посмотрела вперед. Там возвышалось величественное белоснежное старинное здание. – В Фарном костеле. Крестики продает, иконки, книжки всякие про Бога. Вся наша семья знает: Стефания никогда не врет. И если говорит, что там являлся призрак, – значит, так оно и есть. А ты тоже призраками интересуешься?

Лика растерянно кивнула, шалея от всего сразу: панибратского обращения малолетней девчонки, ее вампирских глазищ, такого непосредственного, как будто бы само собой разумеющегося сообщения о каком-то призраке.

– Но ты, наверное, туристка с Минска? Вот жаль, а то бы мы с тобой на кладбище сходили. Или в костел, призрака покараулить. Машка, в смысле Магда, это подружка моя, только говорит, что она – тру-гот, а сама на призрака смотреть не захотела. – Несмотря на панцирь макияжа, который, казалось, парализует мимику, на мордашке девушки явно проступило разочарование. – А вон там – твоя группа, да?

– Да, – пробормотала Лика, увидев появившихся возле костела людей. – Мне пора. Приятно было познакомиться.

– А ты точно на кладбище не хочешь?

– Я бы с радостью. Только мне идти надо!

И, не дожидаясь очередного приглашения посетить обитель мертвых, Вронская зашагала вперед.

Вот тебе и чистенький провинциальный городок!

Непонятно, что тут произошло с кладом, нашли или нет. Но призраки, как выясняется, водятся…

Добежав до костела, Лика нерешительно остановилась.

Звучит выразительный голос экскурсовода:

– Это здание было построено в 1593 году итальянским архитектором Бернардони…

Интересно, каков порядок осмотра костела? Надо оплатить экскурсию? Но вокруг не видно ничего похожего на кассу. Зато слышны звуки органа, наверное, внутри идет служба…

Пока Вронская соображала, как лучше поступить – перебить экскурсовода или просто тихо присоединиться к группе, ее кто-то толкнул. Сквозь шушуканье женщин («умели строить в старые времена!») послышался мужской голос: «Извините». Потом удалось разглядеть в толпе смутно знакомый профиль…

Ага, точно! Тот самый парень из гостиницы, который не голливудский красавчик, но тоже ничего.

И в ту же секунду Лика отчетливо поняла: не стоит даже пытаться с ним заговорить и познакомиться. Но очень надо попробовать незаметно проследить за этим человеком. В настоящий момент правильным является именно такое действие!

Почему?

Неспешно двигаясь вслед за мужчиной, она пыталась найти ответ на этот вопрос.

Может, выражение его лица озадачило – волевое, властное, хозяйское?

Пожалуй, да…

Парень явно не турист, он не похож на человека, впервые оказавшегося в этом месте. Но он почему-то идет к замку.

Он не напоминает историка или научного сотрудника – появление таких людей, если найден клад, было бы логично. Только научные сотрудники вряд ли носят часы, неброская массивность которых говорит об их внушительной стоимости…

Так и не осознав причину своего импульсивного поведения, Лика сверлила взглядом спину незнакомца, уже приблизившегося к ограде, за которой виднелся парк.

А вот за оградой справа уже видна и будочка с надписью «Касса» – только парень к ней подходить явно не собирается.

Странно: билетерша даже не думает пускаться вдогонку за «зайцем»…

– А почему мы не посмотрели костел?

– Потому что там сейчас идет служба, – раздался поблизости хорошо поставленный голос экскурсовода. – Мы осмотрим замок, а на обратной дороге зайдем в костел. Верующие уже разойдутся, и у нас будет возможность рассмотреть красивые фрески и посетить фамильную усыпальницу Радзивиллов.

– Что, гробы прямо в костеле?

– Так было испокон веков. Храмы часто становятся последним пристанищем выдающихся людей, и Фарный костел не стал исключением…

Окруженная туристами, которые уже явно оплатили экскурсию, Вронская решила не терять времени на покупку билета.

В составе туристической группы следить за мужчиной оказалось очень удобно. Невольно прислушиваясь к рассказу экскурсовода, вопросам и комментариям, Лика неспешно шла по дорожке.

На пригорке показался замок, тепло-песочный, с башенками, обнесенный красной кирпичной крепостной стеной.

По откидному мосту – такой, наверное, пару столетий назад в случае угрозы поднимался, не давая возможности врагам хозяев замка проникнуть внутрь, – Вронская уже почти бежала: преследуемый парень ускорил шаг.

Проскользнув под белыми сводами арки, с которых на черных цепях свисали корзиночки фонарей, мужчина не стал тратить время на осмотр небольшого двора внутри полукруглого замка, сразу же уверенно направился вперед, к центральной части. И вдруг исчез за синей растяжкой с надписью «ОАО Стройтрест № 7 ордена Красной Звезды». За этим ограждением виднелась еще одна растяжка, прикрывавшая часть реконструируемого фасада.

Делая вид, что любуется архитектурой, Лика приблизилась к ограждению и разочарованно вдохнула.

Как глупо все получилось… Так, значит, незнакомец – скорее всего, архитектор, дизайнер, прораб. Какой-нибудь строительный «белый воротничок», руководитель проводимой здесь реконструкции. Ну и стоило за таким нестись сломя голову?

Все как обычно: очередной раунд битвы мозга и ног завершился победой нижних конечностей. Впрочем, как всегда. Это уже не лечится, и…

– Дмитрий Александрович, день добрый! А у нас тут такое случилось! Витька, сторожа нашего, убили. В сердце пырнули, а потом золотой краской всего как есть обмазали. Серега, тоже сторож, его труп нашел. Сначала решил – радзивилловский апостол, а потом…

Мужской голос резко перебил:

– Я знаю, мне уже рассказали.

– А еще до этого убили…

– Я знаю! Давайте ближе к теме. Покажите мне, что сделано.

– Конечно, Дмитрий Александрович. Все чин чинарем. Все, как вы говорили, довольны будете.

– Точно? Никакой самодеятельности с явно современными материалами?..

Окончание разговора Лика уже не слышала. Мужчины удалились; наверное, пошли в реконструируемую часть замка.

Двор тоже опустел – туристическая группа прошла осматривать открытую часть замкового комплекса.

И вроде бы все понятно – надо присоединиться к экскурсии, или попытаться найти кого-нибудь для дальнейших расспросов, или вернуться в гостиницу, чтобы успокоиться и переварить полученную информацию.

В общем, надо что-то делать, а не стоять тут истуканом, которого вот-вот заметят строители или научный персонал.

Только сил сдвинуться с места нет.

Писательское воображение так живо нарисовало обнаруженных здесь «апостолов», просто кровь стынет в жилах…

* * *

Следователь Олег Надольский сидел в своем кабинете, смотрел то на сейф, то на стол со стареньким компьютером и с тоской понимал только одно: как в рабочей обстановке ровным счетом ничего не изменилось, так и в расследовании жутких убийств никаких новостей, по большому счету, нет.

Командировка в Минск особых результатов не принесла. Версию о причастности журналиста «Белорусского обозрения» Игоря Славина к творящемуся беспределу можно сбрасывать со счетов: парня использовали втемную, он и сам напуган, что его втянули в сомнительную историю. Одно хорошо, что, пользуясь случаем, получилось лично познакомиться с сотрудниками службы «Т» Министерства внутренних дел, занимающимися расследованием преступлений в сфере высоких технологий. Ребята, узнав, в чем суть вопроса, попросили написать запрос и обещали как можно быстрее установить, кто прислал журналисту письмо якобы от пресс-службы МВД. Правда, они сразу предупредили, что хотя и сами заинтересованы в быстром результате (все-таки честь мундира затронута), но может потребоваться время, если преступник владеет всякими хитрыми компьютерными навыками. Впрочем, все равно командировка в Минск, по идее, должна способствовать более оперативному рассмотрению вопроса. По крайней мере, запрос уже передан, работа ведется – все быстрее, чем письмами обмениваться.

Неделю назад, когда в парке возле Несвижского замка был обнаружен первый труп – местного казановы Антона Вербицкого, – наиболее вероятной казалась версия о мести какой-нибудь обманутой девушки. Конечно, с головой эта предполагаемая убийца явно не дружила. Вербицкий, как сообщил судмедэксперт, был убит одним-единственным ударом в сердце, нанесенным длинным, необычайно узким острым предметом, возможно, шилом. Поэтому все остальные манипуляции с трупом – покрытие лица, шеи, части грудной клетки и рук золотой краской, закутывание в золотую шелковую накидку, на которой крепились искусственные разноцветные камни, – выглядели какой-то патологией. Зачем так издеваться над мертвым человеком? К чему весь этот маскарад, вызывающий ассоциации с апостолами из сокровищницы Радзивиллов, которых ищет уже не первое поколение здешней детворы? Но… все эти вопросы казались странными, только если ничего не знать о личности убитого. А личность эта (хотя о мертвых так и не принято говорить, но из песни слов не выбросишь) была на редкость гнилой и безнравственной.

«Все нормальные мужчины неровно дышат по женской части, – думал Олег, открывая папку с материалами дела, возбужденного по факту убийства гражданина Вербицкого А. О. 1971 года рождения. – Вроде как и все понимают, и жену любят – а все равно устоять не могут. Но ведь даже в такой сомнительной ситуации можно себя вести более-менее по-человечески, стараться, чтобы жена ни о чем не узнала, а любовница всем была довольна. А Антон… 38 лет – только три официальных брака, неофициальных, а также детей сосчитать невозможно. С одной поживет, с другой… И вроде бы все уже в курсе, что счастья с таким человеком не найдешь. Но он же ухаживает красиво, говорит, что хочет измениться, – и очередная девушка попадается. А потом Антон просто выбрасывал их, как ненужные вещи. И все эти девичьи страдания, и даже собственные дети ему до голубой звезды. Может, и неправильно это, но по-человечески жалости к нему никакой у меня нет, совершенно… А потом появилась статья эта странная, да еще в минской газете. И следующий труп. Витек Иваненко – мужик незлой, но пропащий, водка его сгубила. И кажется мне уже, что эти трупы – не обманутой женщины рук дело. Хотя Серега Бартош и говорил – вроде казалось ему, что незадолго до смерти Витек по парку прогуливался с какой-то девушкой, высокой, стройной, то ли в длинном черном платье, то ли в плаще. Но потом сразу же заявил – ни на кого из местных женщин та девушка не похожа. А похожа она на призрак Черной дамы. В общем, все ясно с Серегой – допился он до белой горячки. Тем более и следов женской обуви возле трупа Иваненко не обнаружено, все истоптано Серегиными ботинками да обувью убийцы – туфлями сорок второго размера. Начальник говорит: а может, это женщина такую обувь надела, чтобы нас запутать? Он детективы читать любит… А я свое дело знаю не по книжкам. Ядвига вот мужа своего за измену ножом до смерти пырнула, а потом в милицию сразу пошла. Зина любовницу супруга отравить хотела, только не вышло, к счастью. Женщина, если ее довести, на крайний шаг запросто пойти может. Но резать, потом золотой краской обливать, да еще и ботинки сорок второго размера заблаговременно напялить… Нет, так не бывает, дамочки хладнокровно душегубство не планируют. Не женских рук это дело, нутром чую. Но вот чьих? Не знаю, не могу даже представить. Псих какой-то? Так ведь все местные, кто по этой части страдает, на учете, агрессивных намерений никогда не проявляли. Иначе разрешили бы им врачи без присмотра находиться? Да и алиби у всех на момент убийства стопроцентное, я уже выяснил…»

– Олег, какие новости?

Надольский вздохнул, пожал протянутую ладонь начальника, Яна Брониславовича Протасевича, кивнул на стул:

– Присаживайся. А новости… Не знаю, можно ли это назвать новостями. Вот в гостиницу двое новых приезжих заселились, я взял паспортные данные. Валерий Клишевич из Минска и Лика Вронская, аж из Москвы. Но они сегодня зарегистрировались. А труп Вити Иваненко вчера обнаружили…

– Лика Вронская? – Голубые глаза Протасевича удивленно округлились. – Та самая?

– Наверное. Администратор вряд ли данные перепутала. А что, знакомая твоя?

Во взгляде Яна Брониславовича явственно промелькнула жалость:

– Да ты что, Олег, это ж писательница российская. Я все ее детективы прочитал!

– Писательница? Детективы? А ей-то что у нас понадобилось?! Ох, шеф, нам и так скоро столичное руководство шеи намылит, а тут еще эта писательница…

– Надо с ней познакомиться, экскурсию по городу организовать. – Протасевич вскочил со стула, возбужденно заходил по кабинету. И Олег снова поймал себя на мысли, что кругленькая, дрожащая от шагов, как студень, фигура начальника в такие моменты все-таки выглядит комично. – Чтобы, значит, лицом в грязь не ударить, чтобы она все, что ей интересно, посмотреть могла. А ты ее видел?

Надольский пожал плечами. Что там видеть? Невысокая, тощая, ни посмотреть, ни подержаться.

– Точно она! – возбужденно воскликнул Ян Брониславович. – Ее по телевизору недавно показывали, совсем девчонка. Ой, погоди… Я же чего к тебе зашел. Ты же знаешь, у меня жена со Стефанией Миронович дружит, о Боге они все разговаривают. Так вот, Стефания говорит, что пару дней назад видела в Фарном костеле призрак Черной дамы. Представляешь?

Олег честно попытался представить.

Само белое здание костела представлялось отлично. Стены, расписанные фресками, красивый алтарь, скамьи, усыпальница Радзивиллов… В общем, все эти картины в воображении возникали абсолютно безо всяких усилий. Кроме призрака.

– Вот и я себе такого представить не могу, – кивнул начальник, назидательно поднимая вверх палец. – Надо, чтобы криминалисты там все осмотрели. В призраков я не верю. А вот Стефании верить можно.

Олег уже готов был сказать, что, может, от активных молитв и строгого поста у этой уважаемой набожной женщины случилось видение. Поэтому нет никакого смысла криминалиста по костелу гонять. Тем более там такие толпы туристов ходят, и даже если «призрак» вздумал оставить какие-то материалистические проявления своей сущности, то они уже давно затоптаны, залапаны, вытерты той же Стефанией, прибирающейся в костеле…

Однако в беседе с Яном Брониславовичем таких замечаний лучше было не допускать. Свой в доску, он, как только дело касалось религии, сразу же начинал заводиться и вести душеспасительные беседы; сам веровал и других старался приобщить.

Поэтому, чтобы не нарываться на проповедь, Олег кивнул и коротко бросил:

– Будет сделано.

– И еще, – начальник, задумавшись, стал покусывать ноготь. – Валерий, как там его фамилия, из Минска? А ты на всякий случай по общей базе его пробей[39]. Может, неспроста он показался тебе подозрительным?

Начальник как в воду глядел.

Когда после нескольких телефонных звонков в Минск наконец была предоставлена информация о Валерии Клишевиче, Олег нервно забарабанил пальцами по столу.

От прохождения дактилоскопии Клишевич не отказывался – что ж, это его прекрасно характеризует.

Судимостей по уголовным статьям у этого мужчины тоже нет, только административные взыскания за нарушения финансово‑хозяйственной деятельности. Однако кто же, занимаясь бизнесом, не допускает ошибок, сознательных или умышленных? Все это тоже не особо портит реноме, всякий может немного ошибиться.

Но вот почему этот самый Клишевич соврал насчет своего образования? Он оканчивал исторический факультет БГУ. После такого, поди, человека среди ночи разбуди – он все выдаст и про Великое княжество Литовское, и про Статуты[40], и про магдебургское право[41]. Но вот Клишевич почему-то решил не афишировать свои знания и старательно притворялся полным «чайником». Почему? Он зарегистрирован как ИП, работает как таксист, а также имеет лицензию на оптово‑розничную торговлю одеждой. Стесняется того, что не работает по специальности? Но ведь его работа не является чем-то постыдным или непрестижным. Как, кстати, вообще любая работа – мало ли как жизненные обстоятельства могут сложиться. Однако Клишевич тем не менее врал. По какой, интересно, причине?..

* * *

«Нет, все-таки без контроля любую стройку оставлять нельзя. А такую, как Несвижский замок, – особенно, – раздраженно рассуждал Дмитрий Шимов, пробираясь через толпу туристов. – Чем думает прораб – непонятно. И ведь видел же, что ручки на дверях покоев установили такие жизнерадостно-желтые! Да в любой строительный супермаркет сегодня зайди – там десятки моделей «под старину». Нет, надо было выбрать самые современные! И ламинат хотели на пол положить, придурки! Я уже даже не знаю, мне что, поселиться в этом Несвиже!»

Поселиться в Несвиже, как оказалось, нет никакой возможности. Более того, после звонка секретаря стало понятно, что даже планы провести здесь несколько дней, контролируя ход строительства, летят в тартарары.

Инвесторы из Объединенных Арабских Эмиратов заинтересовались предложением об участии в строительстве развлекательного комплекса под Минском.

Мингорисполком положительно решил вопрос с отводом участка земли.

Японский автомобильный концерн заинтересован в сотрудничестве по открытию представительства в Беларуси.

Значит, опять обычная круговерть: встречи, переговоры, деловые ужины.

А ведь уже – Дмитрий замедлил шаг и с удивлением осмотрелся по сторонам – да, уже наступила весна. Оказывается, вовсю цветут тюльпаны, и почки на деревьях выстрелили сочной свежей зеленью, которая, кажется, растет буквально на глазах. А какой воздух тут замечательный! Теплый, свежий, пьянящий…

Покосившись на свой серебристый автомобиль («Пежо» с номерами минского такси рядом с «Мерседесом» отсутствует), Дмитрий покачал головой и прошел мимо гостиницы.

Да пропади оно все пропадом, сколько той жизни! Можно себе позволить хотя бы небольшую прогулку? Тем более времени на спортзал все равно нет, и организм уже явно протестует против такого наплевательского к себе отношения то болями в спине, то каким-то жутким хрустом суставов.

Вообще-то, весь Несвиж быстрым шагом можно обойти минут за сорок.

Но Дмитрий не торопился. Постоял у чьего-то забора, посмотрел на оскаленную собачью морду, показывающуюся в щели между бетонной плитой и покрашенной яркой голубой краской калиткой. Собака со всхлипами быстро втягивала воздух, а потом долго раскатисто рычала. Не особо злобно, так, скорее для порядка. «Лично против тебя я ничего не имею, просто работа у меня такая», – читалось в ее умных карих глазах.

Возле следующего дома, прямо на клумбе, деловито квохтала курица. Она раскапывала землю когтистыми лапами, поднимая облачка пыли, долбила клювом по нежным цветочным росткам. Воровато оглянувшись – никто не смотрит, – Дмитрий поднял камешек и, как бывало в детстве, запустил им в глупую птицу. В поведении кур, с которыми приключается такая оказия, ровным счетом ничего не изменилось: растопырив крылья и поджав хвост, с громким квохтанием курица смешно побежала на полусогнутых лапках.

Лес, находящийся за Несвижем, чем-то напомнил Дмитрию ландшафт возле коттеджного поселка в Ратомке, где находился его особняк. Те же холмы, поросшие деревьями. Впрочем, сходство было чисто внешним. Никаких дорогих иномарок, несущихся по шоссе к «белорусской Рублевке», никаких блондинок, трясущих силиконовыми бюстами на утренней пробежке…

Он вошел в лес, зашагал по тропинке, с умилением прислушиваясь к переливчатому щебетанию птиц, любуясь сине-белыми коврами подснежников. И вдруг замедлил шаг. Как странно – между деревьями отчетливо мелькало длинное черное платье.

Прищурившись (проклятая близорукость, когда только руки дойдут заказать контактные линзы), Дмитрий пытался разглядеть словно бы проходившую через стволы тонкую женскую фигуру.

И в этот же момент солнечные лучи пробились через густые шапки кроны, осветили мелькающее то тут, то там черное одеяние, забранные в высокую прическу светлые волосы. Удалось рассмотреть даже глаза, огромные, светло-голубые, потусторонние.

Неожиданно для самого себя Дмитрий вздрогнул и испугался. Холодный пот мгновенно залил лицо…

* * *

Дожидаясь Игоря, Алеся быстро прохаживалась взад-вперед перед входом в Русский драматический театр имени Горького. Стоять на одном месте, глазея на театральную афишу или изучая виднеющиеся вдалеке белые башни тюрьмы, располагающейся в старинном замке, было совершенно невозможно. Поднявшийся прохладный ветер по-хозяйски забирался под тонкое голубое платье, темно-синий пиджачок для него тоже не являлся существенной преградой.

А в зал идти нельзя. У Игореши же билета нет, придется померзнуть.

«Не стоило мне обольщаться прогнозом погоды, – расстраивалась Алеся, цокая шпильками по асфальту. – Или синоптики что-то явно перепутали. Или весенние плюс пятнадцать от летних очень даже отличаются».

Задумавшись, она налетела на какую-то женщину и сразу же узнала в ней свою преподавательницу, читавшую на историческом факультете БГУ курс истории Беларуси.

– Здравствуйте! И вы на премьеру! – Алеся радостно заулыбалась, невольно вспоминая потрясающе увлекательные лекции.

Она уже собиралась сказать преподавательнице, что очень ей признательна, что даже теперь, через пять лет после окончания университета, те содержательные занятия остались в памяти ярким светлым пятном в череде не всегда интересных предметов.

– Знаешь, а по телевизору ты выглядела лучше, – снисходительно кивнув, отозвалась женщина.

– По телевизору? – изумленно переспросила девушка, ежась на пронизывающем ветру.

– Конечно, там же вас приоденут, накрасят. А в жизни, ты только не обижайся, на тебя посмотришь – обычная девчонка, каких много.

Алеся закусила губу. Ну да, да. Преподавательница говорит о конкурсе красоты, в котором Алесе удалось завоевать титул «вице-мисс Беларуси». Яркая лента с этой надписью до сих пор валяется где-то в шкафу. Полученные деньги – пять тысяч долларов – оказались кстати, благодаря им удалось съездить в Вильнюс, Краков и Варшаву, посмотреть эти города, игравшие значительную роль в истории родной страны. Только это и утешало в то время. От непонятной едкой зависти становилось трудно дышать. Казалось бы, победа, престижный конкурс – это только на пользу альма-матер. Тем более это ведь именно декан настоял на участии в конкурсе, так и заявил: «Алеся, страна должна знать своих красавиц!» Но после неплохого результата поздравления со стороны подруг и преподавателей были неискренними и формальными. Девчонки дулись безо всякой причины, а на зачетах и экзаменах педагоги засуживали так, что, если бы не безукоризненные знания, не видать бы красного диплома как своих ушей. А эта преподавательница читала лекции на первом-втором курсе. Конкурс проводился уже почти перед окончанием вуза. У этой женщины просто не было возможности тогда прыснуть ядом: не столкнулась с объектом жгучей ненависти в коридорах факультета. Но вот, пожалуйста. Случайная встреча, через сто лет, когда и конкурс, и победа в нем уже совершенно забылись. И все-таки получи, деточка, по полной программе…

Алеся растерянно смотрела на искаженное злобой лицо преподавательницы.

Господи, да ведь ей уже так много лет! Женщина в любом возрасте может выглядеть привлекательной, но это катастрофически не тот случай: и лицо в морщинах, и прическа неудачная, и фигура «поплыла», а умения скрывать это одеждой нет. И кого она пытается критиковать? Девушку, которая двух шагов не может ступить, чтобы не получить приглашение от парня выпить чашечку кофе? И которой, кстати, всегда наплевать и на эти приглашения, и на собственную красоту, потому что родители воспитали совершенно правильно, с детских лет заложили: самое главное в человеке не внешность – душа!

Люди, люди, что же с вами порой происходит? Почему вы позволяете злобе иссушать ваши сердца?..

Она облегченно вздохнула, увидев знакомую паркующуюся «Мазду» Игоря, и пробормотала:

– Ладно, мне пора. Было приятно пообщаться, увидимся в антракте. Муж приехал.

– А он у тебя такой полный! – воскликнула женщина, фигура которой была, мягко говоря, далека от модельных стандартов.

Огрызаться («Мне нравятся большие мужчины, а вам бы самой диета не помешала!») Алеся не стала, заторопилась навстречу Игорю, с наслаждением прижалась к его щеке, вкусно пахнущей знакомым свежим лосьоном.

– Я не опоздал? На проспекте были такие пробки, минут десять пришлось стоять.

– Наши московские друзья над такими пробками бы посмеялись. Они всегда говорят: минчанам грех жаловаться. – Алеся взяла мужа под руку. – Пошли скорее, я просто умираю от любопытства.

Обычно она всегда расспрашивала мужа: как прошел день, над какой статьей пришлось работать, что сказал начальник по поводу материалов? Но теперь все эти вопросы ее не волновали. Тревога и нетерпение не давали сосредоточиться, все мысли вертелись только вокруг предстоящей премьеры.

В белорусских театрах не так уж и много исторических пьес, про Радзивиллов поставлен вообще только один спектакль – «Чорная панна Нясвiжа» Дударева. И вот молодой драматург Виктор Солоневич написал пьесу про старинный княжеский род. Только бы она оказалась увлекательной! Для театрального мира и тех людей, которые интересуются историей, это значительное событие…

Когда Алеся опустилась в кресло, нервный мандраж достиг апогея. Муж пытался ей показать известных людей, собравшихся в театре, депутатов, сотрудников администрации президента. Но девушка только один раз оторвала взгляд от занавеса, когда Игорь, пожав ее ладонь, шепнул на ухо: «Посмотри во второй ряд, там сам автор, Солоневич».

У драматурга оказалось симпатичное интеллигентное лицо, и это Алесю обрадовало. Такой милый парень ерунды, наверное, не напишет…

Но как же обманчива бывает внешность!

Уже через десять минут после начала спектакля девушке хотелось разрыдаться.

Нет, к актерам никаких претензий не было. Они играли потрясающе, в Русском драматическом театре вообще отличный актерский состав. Особенно хорош был исполнитель роли Радзивилла Ростислав Янковский. Немолодой, но потрясающе красивый изысканной аристократической красотой, он буквально с первых секунд заворожил своим приятным голосом, ироничной улыбкой, величественностью. Он просто жил своей ролью, и эта энергетика чувствовалась почти физически.

Но… сам текст… господи, сам текст, его лексика…

Когда герои восемнадцатого века говорят: «ты не в теме», «фиговая ситуация», «хреново» и при этом, словно опомнившись, вдруг начинают рассуждать о каких-то важных вопросах вроде родного языка или проблемы раздробленности шляхты – все происходящее на сцене воспринимается как издевательский оскорбительный фарс.

Чтобы не расплакаться, Алеся достала из сумочки карамельку, потом принялась нервно считать, сколько раз герои произнесли особенно дико звучащее в театральных стенах слово «жопа».

– Давай уйдем, – после первого действия предложил мрачный Игорь. – У меня руки чешутся накатать разгромную рецензию. А ты обратила внимание, сколько вульгарности в этой пьесе! Это же надо, ставить актрису в пикантную позу, а потом имитировать соответствующие движения. Если драматург не может удивить силой интеллекта, то он пытается произвести впечатление поставленной раком актрисой! Фу, какая пошлость! Пошли домой!

Алеся покачала головой. Надо пронести этот крест до конца, узнать, до каких низин неуважительного отношения к собственной истории еще можно дойти.

Слабым голосом она попросила:

– Только не надо никаких рецензий, милый. Этот драматург ведь лишь на это и рассчитывает. Он сознательно делает все, чтобы вызвать скандал. Негативная реклама – тоже реклама. Не ругай его, умоляю. У вас влиятельная газета с большим тиражом. Не заметить этот спектакль – лучшее, что ты можешь сделать.

– Ты что… плачешь?

Алеся опустила взгляд в пол и пробормотала:

– Нет, что ты! Просто в глаз что-то попало.

Как исчез муж, она не заметила, старательно прятала слезы.

Вдруг где-то впереди раздался шум, и…

Игорь хватает хлыща-драматурга за грудки. Одной рукой держит его за пиджак, второй, сжатой в кулак, как следует размахивается. Парень пытается уклониться, верещит неожиданно тонким бабским голосом…

Двинув автору пьесы в челюсть, Игорь приподнял тщедушное тельце вверх и сильно встряхнул. Потом со всего размаху бросил визжащего парня в кресло, швырнул ему свой носовой платок. И, что-то процедив сквозь зубы, направился к ошеломленной Алесе.

– Пошли домой, малыш. Я никому не позволю тебя обижать! – Он грустно улыбнулся, протянул руку. – Давай пять. Идем!

Конечно, из театра пришлось спешно ретироваться. Все внимание публики было приковано к Игорю, кто-то возмущенно перешептывался, кто-то громко крикнул: «Вызовите милицию, что это за безобразие!»

Поэтому, когда Игорь потащил Алесю к выходу, девушка была только рада.

Возле машины муж обнял ее, стал лихорадочно гладить по длинным светлым волосам.

– Алеська, милая, я никому не позволю тебя обижать. Я сделаю для тебя все. Если только кто тебя расстроит – я его уничтожу.

Алеся слушала возбужденный, прерывистый голос мужа и от ужаса не могла произнести ни слова.

Игорь не преувеличивает – он действительно готов на все. Всегда был готов. Родителей это смущало. Мама с отцом часто говорили: не надо торопиться с замужеством, узнай своего избранника получше, парень явно обладает неуравновешенным характером, жизнь с таким мужем может оказаться сложной. Но тогда все их советы казались глупыми. Ведь Игорь – такой умный, начитанный и интеллигентный. У него нет профессионального исторического образования, но его патриотизм стал лучшим педагогом. Это был единственный парень, которому не приходилось объяснять, кто такие Кастусь Калиновский[42] и Витовт[43], он сам мог про них рассказать больше, чем написано в учебниках. Конечно, это сразу произвело впечатление. И еще, когда Игорь брал за руку, перед глазами все плыло. Выйти за него замуж и никогда не расставаться захотелось всего через две недели после знакомства… Подруги завидуют: «Твой Игорь с тебя пылинки сдувает». Игореша и правда живет только тем, чтобы угодить жене, все остальное для него вторично. Но… если он зашел в этой отчаянной любви слишком далеко? А ведь он, судя по сегодняшнему вечеру, запросто мог это сделать…

«Наверное, он написал ту заметку о кладе Радзивиллов только для того, чтобы сделать мне приятное, – думала Алеся, искоса поглядывая на мужа, ведущего машину. – Через пару дней в газете вышло опровержение. Игорь не рассказал, в чем дело, но вид у него был очень расстроенный. Глупый, любимый, он, наверное, хотел меня порадовать. Я и правда вся извелась от любопытства, представляя, как обнаружили тех самых радзивилловских апостолов. Игорь говорил, что на выходных мы поедем в Несвиж, будем выяснять подробности. А потом появилось опровержение. Глупый Игореша! Я начинаю бояться за него…»

Глава 5

Несвиж, 1811 год

Сон, как это частенько бывало, заканчивается оттого, что старший сын, Сашенька, забрался в родительскую постель и с увлечением, безо всякого почтения, тянет отца за нос.

Улыбнувшись, Доминик убрал крохотную ручку сына и посмотрел по сторонам, прикидывая, чем бы занять ребенка.

А занять его чем-то было обязательно нужно. Потому что, если Сашеньку лишали его занятия, он пускался в слезы и кричал так громко, что во всем Несвижском замке не оставалось ни единого человека, который бы не знал о великом горе маленького Радзивилла.

– Сейчас, сыночек. – Доминик осторожно вытащил из пышной, не разобранной после вчерашнего бала прически безмятежно спящей жены чуть подвядшую орхидею. – Смотри, какой красивый цветок у нашей маменьки имелся. Был у маменьки, а теперь будет у Сашеньки.

Ребенок с интересом схватил стебель, изумленно покачал головой, а потом живо нашел ему применение, принялся лупить цветком батюшку по лицу.

Осторожно постучав, в дверь спальни заглянула нянька. Завидев, что пани еще спит, она беззвучно развела руками и виновато посмотрела на Доминика. Означать это могло, конечно, только одно: вот буквально на минуточку задремала, а пострел сразу же этим воспользовался, быстро побежал к родителям. Сашенька рос очень сообразительным мальчиком и как-то слишком быстро для своих трех годочков понял: стоит только утром забраться в родительскую спальню, и можно там уже забавляться до обеда, встают господа в замке, как правило, ближе к полудню. Папенька жалеет чуткого сна маменьки, и стоит только притворно скривить личико, намекая на громкий рев, – и дозволение баловать в родительской спальне сразу же дается…

Доминик, уворачиваясь от довольно болезненных (сынишка становится все сильнее!) ударов, вытянул вперед руки, сделал вид, что укачивает младенца, и вопросительно глянул на няньку. Женщина сложила ладони, прижала их к уху, закрытому чепцом с пышными оборками, а потом осторожно притворила за собой дверь.

– Спит твоя сестричка, маленькая Стефания. Слава богу, хоть она пока еще не выучилась сюда прибегать. Представляю, что бы вы здесь вдвоем устроили… А шуметь нельзя. Иначе наша маменька не выспится, а потом будет мучиться мигренью. Эх, Сашка, брал бы ты пример со Стефании: сестра спит, родителям не мешает…

Доминик забавлялся с сыном, ворчал и улыбался. Улыбался, потому что притворным было ворчание, напускным – недовольство.

А на самом деле, оказывается, это такое огромное счастье – проснуться оттого, что будит тебя родимый сыночек, наследник. Конечно, официально не признали право Сашеньки на наследование. Ведь появился на свет он, когда оба его родителя еще состояли в других браках; не хотели долго развода давать ни Изабелла Мнишек, ни Юзеф Старженский. Странные люди, что Изабелла, что Юзеф! Знали ведь, что не по любви браки их заключались, что никаких чувств, кроме ненависти и раздражения, к ним не имеется, а все равно не отпускали, мешали, то одного требовали, то другого. Впрочем, деньги все решают. Даже отец Тэфы – уж насколько он вначале сказывался обиженным да непримиримым, как громко орал: «Позор, слышать ничего о вас больше не желаю! Нет у меня дочки больше!» – а все равно потом согласился принять золото и замириться с дочерью и зятем. Стефания уже в законном браке родилась, в Несвиже, после того, как вернулись ее родители из многолетнего путешествия по Европе, а потому с официальным признанием дочери трудностей никаких не возникло. Впрочем, главное ведь не это, не правила, не то, что удалось замириться с родными.

Главное…

Доминик с нежностью посмотрел на спящую жену. Как красива она! Даже сейчас, после рождения двух детей, тело ее хранит девичьи линии и формы. Прекрасны золотистые локоны и голубые глаза ее. Особенно ошеломляющее впечатление производила Тэфа в Европе, на нее все таращились на балах, как на прекрасного ангела, чудом вдруг спустившегося с небес и очутившегося на приеме монаршего дома. Чего тут скрывать, такое внимание к внешности жены очень льстило самолюбию. Хотя, как выяснилось еще в самом начале поездки в Европу, характер у жены тот еще, решительный, сильный. Чуть что не по нраву – безмятежный прекрасный ангел становится чертенком, который может не то что побраниться – даже руку на мужа поднимает! Колотит маленькими своими кулачками – и никаких угрызений совести! Невозможно было и предположить в той рыдающей после венчания со стариком девчушке столько силы и страсти, такого отчаянного порой упорства. Хотя у Тэфы ведь тоже есть радзивилловская кровь, может, это сказывается? Радзивиллы-то всегда были сильными, своенравными и чувств своих не прятали, коли любили – так любили, а если уж ненавидели – то тоже всей душой, всей силой, страстнейшим самым образом…

Ах, впрочем, нет: красота, характер – это все тоже не так важно, не самое главное.

Просто… Это сложно объяснить быстро и коротко… Просто с Тэфой все в радость: ругаться, мириться, танцевать, охотиться, засыпать и просыпаться. Только с Тэфой, лишь с ней одной! Именно эта женщина нужна, как воздух. Одно ее присутствие делает жизнь ярче и счастливее. А поначалу… нет, поначалу даже любви к ней никакой не было, только лишь жалость.

Сидела она после венчания в своем покое, зареванная, несчастная. И вскипела кровь, застучало в висках – да сколько можно, в конце концов, родственникам чинить несчастья, превращать жизнь своих наследников в ад?! Они думают, что лучше знают, что все просчитали! Просчитали они! А как жить тем, чьи интересы они якобы просчитали?! Не жить – в петлю лезть хочется! Господи, да ведь только видеть Изабеллу в столовой за завтраком, не прикасаться, не целовать – только лишь видеть с ее постаревшим унылым лицом, потухшими глазами – это ведь такие муки, такая мерзость, настолько невыносимое гадство! И тогда, при виде бледненькой Тэфы, которой предстоит уже на собственной шкуре испытать прочувствованную им печальную горькую участь, такая бешеная ярость случилась… И откуда те слова нашлись, что заставили ее вот так мигом сорваться, бросить дом, родителей, которых она любила?..

«Неважно, что тогда я душой кривил, – подумал Доминик, осторожно, с Сашенькой на руках, выбираясь из постели. Мальчик разорвал цветок на мелкие кусочки и начинал уже морщить носик, показывая: коли не сыщется новой забавы, так будет громкий рев. – Тогда во мне злость была да жалость. А как любовь настоящая пришла – я и не заметил. Да только теперь я просто счастлив. И без Тэфы мне давно жизнь не мила…»

Он подошел к окну, полюбовался уже зазеленевшим ухоженным парком.

– А‑а‑а, – предупреждающе заныл Сашенька. – Бацька… Гуляць![44]

Доминик растерянно осмотрелся по сторонам, заприметил только шкатулку с украшениями жены.

Пока он соображал, что лучше вручить сыну: цепочку с подвеской (но она может порваться) или кольцо (а коли закатится куда?), в глаза вдруг бросился белый конверт, а когда удалось разобрать печать на нем… то и плач сына, и сон жены мигом утратили свое значение.

Доминик опустил ребенка на пол и, не обращая уже на него никакого внимания, схватил скорее письмо. Глаза его жадно заскользили по строчкам:

«Monsieur le comte Dominique, j’ai reçu avec plaisir votre lettre. Je vous remercie de tous les sentiments que vous m’exprimez dans votre lettre et de votre volonté de se joindre а ma future campagne Russe.

Pour ma part, je suis très favorable а votre désir d’établir sur les terres biélorusses un Etat souverain, indépendant de l’empire russe, de même que je souhaite aider la Pologne, afin de tenir mes promesses, que vous soutenez pleinement.

Vous écrivez que votre armée que vous vous apprêtez а mettre а ma disposition compte environ 500 chevaliers armés. Pour le succès de notre campagne il faut rassembler plus d’hommes. Avez-vous cette possibilité? Ou bien pouvez-vous accorder de l’argent pour agrandir l’armée et l’approvisionner en armes? C’est avec un grand plaisir que je vous rencontrerai. Je vous attends а Varsovie, arrivez dès que vous le pouvez.

Je vous remercie pour votre soutien et je vous salue sincèrement.

Napoléon»[45].

Отложив письмо, Доминик возмущенно посмотрел на жену, уже проснувшуюся, забавлявшую Сашеньку и усиленно делающую вид, что читаемая супругом корреспонденция ее нимало не волнует.

Впрочем, терпение Тэфы длилось недолго. Не выдержав взгляда мужа, она выкрикнула:

– Да, я спрятала это письмо! А что тут такого?! Я не хочу, чтобы мой муж шел на войну! Я хочу, чтобы мой дорогой и любимый супруг был живым и здоровым, чтобы наши дети не росли сиротами. А ты что вздумал? Списался с корсиканцем, а сам мне ничего не сказал!

– Я собирался. Можешь быть уверена, у меня и в мыслях не было держать тебя в неведении… Но, Тэфа, как можно читать чужие письма? И тем более – прятать их?! Ты понимаешь, что ты наделала, какая ошибка могла свершиться по твоей милости?

– Меня заботит только одно: что я плохо спрятала это письмо!

– Тэфа, любимая, послушай…

Доминик на секунду умолк, собираясь с мыслями.

Конечно, его участие в наполеоновской операции – дело решенное. Было бы одобрение императора, или же Наполеон решил бы отказаться от помощи, все равно все решено, все готово. Пусть и небольшая, но сплоченная и хорошо обученная радзивилловская армия в любом случае выступила бы заодно с французами. Потому что это единственная возможность освободить родную землю. Потому что это долг, долг наследника рода Радзивиллов перед своими потомками, перед всем белорусским народом. Потому что нет и не может быть для страны ничего лучше и дороже настоящей свободы и воли.

Все это решено давно. По-другому поступить никак невозможно.

Но теперь самое главное – чтобы Тэфа, чтобы ее женское любящее сердечко, радеющее только о доме и детях, все-таки поняло и приняло это решение.

Пойти наперекор воле жены легко. А что она сделает против? Да ничего! Поплачет – и смирится.

Только вот любовь к ней заполоняет всю душу. Хочется, чтобы Тэфа не испытывала ни боли, ни обиды, чтобы она все поняла, осознала. И поддержала…

– Любимая моя. – Доминик присел на край постели, поправил льняной локон Тэфы, падавший на мокрые уже глаза, смахнул кончиками пальцев слезы. – Ты только вспомни, сколько горя у тебя было, когда против твоей воли батюшка вздумал выдать тебя замуж за пана Старженского. Юзеф ведь, кстати, оказался не самым плохим человеком. Во всяком случае, развод он тебе дал быстрее, чем моя Изабелла. А только не хотела ты жить с ним… Ты говоришь, что о детях наших тревожишься. Мы дали жизнь им, но не дали свободы. Вся жизнь их будет – как постылый брак. Не смогут они сами выбирать судьбу свою. Пока земля наша под Россией – не смогут. Без свободы – даже не полжизни у них, так, осьмушка. А ведь они – Радзивиллы, наследники знатного, могучего рода. Наш род всегда был богат, силен, он правил. А наши дети уже не будут править, придется им жить со склоненной головой. Каждую минуточку я помню, что вынужден служить русским, и я несчастлив. И если ты послушаешь свое сердце, то, кроме тревоги о детях, ты услышишь ту же печаль и беспокойство, какие есть у меня. Ты ведь тоже радзивилловского рода, а кровь не обманешь.

– Возможно, ты прав, и кровь не обманешь. – Тэфа задумчиво вскинула светлые бровки. – Но что, если корсиканец обманет?

Доминик, с облегчением улыбнувшись, покачал головой:

– Что ему вольница для нашего клочка земли, когда весь мир у его ног? Сильный может быть великодушным. Ему территория Речи Посполитой до разделов не так уж и важна, коли он всю Россию заполучит.

Жена вдруг снова залилась слезами:

– Хорошо, пусть так. Дай ему войска. А сам не ходи на войну. А если тебя убьют?

– Не убьют. Твоя любовь сохранит меня. В этом у меня даже никаких сомнений не имеется. Не бойся, поход для меня опасным не станет. Я же не солдат, который под пулями с утра до ночи. Офицерам в походе никакой опасности нет.

Жена была доверчива, как ребенок. Минута – и слезы ее высохли, и Тэфа уже с увлечением принялась мечтать, какая прекрасная жизнь начнется в Несвиже после того, как не будет российского гнета.

Доминик поддакивал жене, а сам думал, где можно отыскать необходимые для императора Наполеона средства.

Имеющейся наличности для таких значительных трат, как наем многотысячной армии и закупка оружия, явно было недостаточно.

Варианты с закладыванием замков или ссудами в банке приходилось тоже отбрасывать: в два счета многочисленные российские шпионы доведаются, что Радзивилл собирает деньги, а для чего он их может собирать – тут догадаться вовсе не сложно. И коли правда раньше времени откроется, успех задуманного предприятия может стать сомнительным.

По всему выходит, остается одно: сокровищница, апостолы, которых долгие годы сберегали предки. Жаль переплавлять такую красоту на золото. А переплавлять придется, хотя, может, за их продажу еще больше удалось бы выручить. Только продажу таких ценностей скрыть ведь не удастся, и непременно пойдут слухи…

Поэтому придется переплавлять статуи и везти в Варшаву золото, серебро и драгоценные камни. Предки, конечно, одобрили бы такое решение. Никакой сокровищницы не жалко ради самого дорогого сокровища – свободы своей земли и своего народа…

* * *

– Что ты себе позволяешь? Уже восемь вечера! Я пришла домой с работы, и что? Квартира не убрана, ужина нет! Валера, я ведь тебя в последний раз предупреждала – еще один такой фортель, и все, собирай вещички и возвращайся к мамочке в хрущевку. Ты не понял? Ты думал, что это шутка? Но это твои проблемы, мне дважды объяснять правила игры некогда. Я иду складывать твою сумку! Я сыта по горло! Хватит, надоело!

– Подожди, дорогая. Успокойся, сейчас я тебе все объясню, – промурлыкал Валерий, застегивая плащ. К вечеру от ароматной теплой несвижской весны не осталось и следа, задул прохладный ветер, и захотелось застегнуться на все пуговицы. А может, если бы была возможность, и вообще поменять плащ на пальто. – Ты даже не представляешь, где я сейчас нахожусь.

– И где ты сейчас находишься? – хмуро поинтересовалась Рита.

Когда она разговаривала таким голосом, недовольная гримаска стирала с ее неинтересного личика даже тот имеющийся в нем легкий намек на обаяние.

Валерия аж передернуло, когда он представил свою любовницу, давно уже мысленно именуемую только «свирепой мегерой». Однако его интонации остались прежними, чувственно-ласкающими, обволакивающими.

– Любовь моя, я теперь нахожусь очень далеко от тебя, в Несвиже.

– Какого рожна тебя туда понесло? Ой, извини, может, что-то случилось? – встревоженно поинтересовалась любовница.

– Случилось, любимая. Ты даже не представляешь, что со мной произошло. Невероятная история! Я узнал, где находится тайник с кладом Радзивиллов. Его не могли отыскать долгие годы. Но мне повезло. Милая, ты даже не представляешь, как здорово мы с тобой скоро заживем. Ты вроде хотела новый автомобиль, внедорожник «Ауди», но денег не хватало? Я куплю его тебе. А еще мы сможем поменять квартиру. Твоя норка, конечно, очень мила, но ты видела, какое строительство развернулось возле Национальной библиотеки? Жить в сталинке на проспекте Независимости уже не престижно. Переедем в шикарную новостройку, обещаю.

Валерий врал, как всегда, самозабвенно. В такие моменты контролировать себя совершенно не получалось. Внутри словно прорывало плотину, и стремительный поток мыслей уносил вперед.

Иногда – особенно во время первых встреч с потенциальной «курочкой», которую можно было неплохо ощипать, – импровизации направлялись на то, чтобы разжалобить женское сердце. Бабы – народ жалостливый, если им мужика жалко – то для него не жалко уже ничего. И вот в такие моменты действительно можно просто обрыдаться от того, как несправедлива бывает судьба-судьбинушка. Успешный бизнес вдруг разрушали свирепые чеченские бандиты, которые хватали предпринимателя и паковали его в зиндан, поэтому два автомобиля, две куртки кожаные, магнитофон импортный… два… в общем, все, нажитое непосильным трудом, пришлось отдавать в качестве выкупа. Вот почему только из-за этой ужасной истории такой красивый сорокалетний мужчина, увы, не располагает ни капиталами, ни имуществом. Но стоит только ему помочь – и он сразу же все восстановит. Что? Откуда взялись свирепые чеченские бандиты на просторах синеокой Беларуси? Так ведь у бизнеса нет границ, милая деточка, приходилось торговать и с Россией, часто выезжать за пределы нашей безопасной родины, и вот злые преступники схватили, обкололи наркотиками, увезли на Кавказ и посадили в яму…

Фотография предыдущей «курочки» в портмоне, замеченная глазастой кандидаткой в новые подруги, конечно же, рождала очередную душещипательную историю.

Эта девушка, нежно и горячо любимая, оказалась тяжелобольной. Для обожаемого человека, естественно, ничего не жалко. И вот два автомобиля, две куртки кожаные, магнитофон импортный… два… в общем, все, нажитое и заработанное, пришлось потратить на лечение. Но, увы, победить болезнь не удалось, любимая бедняжка умерла. Тяжесть утраты не поддается описанию, и спасти молодого красивого мужчину из бездны отчаяния может только новая страстная любовь. А в долгу этот мужчина, конечно, не останется, он умеет любить, умеет ценить любовь. Только надо ему немного помочь, чтобы он снова стал на ноги, и вот тогда…

Про «тогда», конечно, надо импровизировать в полном соответствии с ценностями и мечтами «курочки». Если она в глубине своей успешной деловой души все-таки девочка нежная, домашняя и семейная, то «петь» надо одно. Описывать топот детских ножек, умилительное посапывание будущих сына и доченьки, совместные прогулки по парку, выбор игрушек-одежек. Если же приходится иметь дело с такой вот алчной материально ориентированной мадам, как Ритка, которая из кожи вон вылезет, а купит себе дорогущий внедорожник «Ауди», хотя ее паркетник «Тойота» – тоже не самая бюджетная тачка, всего полтора года назад переместился из автосалона на стоянку под окнами дома, – то тут совершенно другая песня. Машины, квартиры, бриллианты, коттеджи, райские острова – все для тебя, любимая. Только подожди немного. И чуть-чуть помоги.

Строго говоря, клад – это, как всегда, было полное вранье, интерпретация недавно прослушанного рассказа экскурсовода, которая, показывая Несвижский замок, говорила о так и не найденных сокровищах Радзивиллов. И смысла в такой лжи не имелось, как и в одурачивании постояльцев гостиницы. Да, в общем, и вообще, по сути, во всей этой поездке в Несвиж.

Смысла нет – а плотину прорывает.

Может, в таком возрасте привычки менять просто поздно?

Или надо было в свое время поступать не на истфак, а в театральную академию, если все равно вместо своей жизни живешь, как правило, придуманной и по-другому не можешь?..

– Риточка, я мечтаю только об одном – отвезти тебя на Мальдивы. Ты только представь, как хорошо ты сможешь там отдохнуть. Белый песочек, теплый океан. По вечерам мы будем ужинать на берегу самыми свежими омарами, – распинался Валерий, переминаясь с ноги на ногу у своего автомобиля, припаркованного неподалеку от Фарного костела. – Каждое утро мы станем заниматься дайвингом, опускаться на глубочайшие глубины, наблюдать за жизнью подводного мира. А еще…

Рассмеявшись, Рита перебила:

– А еще твоя сумка уже собрана. Будь добр, забери ее побыстрее. А ключи от моей квартиры оставь у соседки! И не забудь мне вернуть мои деньги, в общей сложности ты пустил на ветер пятьдесят шесть тысяч долларов! Понятия не имею, как ты со мной рассчитаешься. Но это уже не мои проблемы!

Растерянно послушав гудки в телефонной трубке, Валерий засунул сотовый телефон в карман джинсов, открыл автомобиль, опустился на водительское сиденье.

Вот и приехали…

Ритка, сука страшная, все-таки указала на дверь.

А если из идеи быстро разбогатеть ничего не выйдет? Где тогда найти ту самую хренову кучу гринов?

Хотя…

Как там говорится, на ловца и зверь бежит?

Действительно, пока полной уверенности в том, что идея сработает, нет, зачем отказываться от того, что само плывет в руки?..

Увидев проходившую мимо блондинку из гостиницы, какую-то грустную и потерянную, Валерий завел двигатель, опустил боковое стекло и медленно тронулся с места.

– Красавица, может, вас подвезти?

Он приветливо улыбался и внимательно разглядывал ушко девушки, то показывающееся, то скрывающееся за светлыми, растрепанными ветром прядями.

Сережки с бриллиантами? Похоже, что так, тогда, в гостинице, не показалось. Небольшие, но бриллиантики. Дорогая фирменная одежда. А кольца обручального нет.

– Спасибо, не стоит, – хмуро отозвалась девушка. – Здесь два шага.

– А я, знаете ли, совсем отвык ходить пешком. Персональный водитель так развращает.

– Персональный водитель возил вас на такси? Я вижу, на вашем автомобиле желтые номера с пометкой, а еще рекламная полоса вдоль всего кузова.

– Это не моя машина. Садитесь же, я вам все объясню.

– Что именно?

«Злючка, что же ты выпендриваешься. – Валерий продолжал ослепительно улыбаться, прикидывая: а может, имеет смысл выйти из авто? Тогда дамочка сможет еще раз оглядеть весь двухметровый экстерьер во всем его великолепии. Товар надо показывать лицом. Но на улице такая холодина… – Знаю я таких – и часики у нас дорогие, и сумка солидная, не помню какой фирмы, но Ритка за ней в Москву моталась… Все вы поначалу такие колючие – а как трахнешь вас пару раз, добреете. Хотя с тобой, девочка, мне придется свет выключить и включить фантазию. Не мой типаж, груди нет, бедра как у мальчишки. А я не педофил и не гей, мой идеал – настоящая женщина вроде Софи Лорен в молодости…»

– О, я могу объяснить вам совершенно все. Что именно вас интересует?

– Да так, мелочи. Трупы, покрытые золотой краской.

Дура, идиотка, больная!

И еще, наверное, фригидная.

Рядом такой мужик – а ее трупы интересуют!

– Знаете, да, я что-то слышал сегодня об этом, – осторожно сказал Валерий, наблюдая за мгновенно оживившимся лицом девушки. – Жуткая история…

– Меня зовут Лика. Пойдемте, поговорим. Холл в этой гостинице такой ужасный, ресторан еще хуже. Пойдемте ко мне в номер! Условия там не лучше, но по крайней мере нет любопытных ушей.

Ничего путного, ни пока Валерий парковал машину, ни пока поднимался по лестнице вслед за худенькой девицей, в голову ему так и не пришло.

Трупы какие-то, вздор…

Впрочем, беспокойство оказалось напрасным.

Расположившись на балконе (вообще-то, ветер там задувал отчаянно, но Лика, увидев пачку сигарет, гневно зыркнула глазищами), девушка вздохнула:

– Я сама из Москвы. Нашла заметку якобы о том, что в Несвиже обнаружили клад Радзивиллов, апостолов из сокровищницы…

И все сразу стало проще простого.

Рассказ о Радзивиллах – это раз.

Перечисление всех сгинувших на белорусских просторах реликвий – от креста Евфросинии Полоцкой до награбленного в России Наполеоном золота – два.

Подробнейший рассказ об апостолах (все-таки на истфаке свое дело знали, в памяти просто сами собой возникали все книги, от учебников до специализированных исследований Несвижа Шишигиной-Потоцкой) – три.

И еще сенсационная новость на закуску…

Похоже, дело сдвинулось с мертвой точки.

Лика улыбалась, благодарила, рассказала о дочери.

– Всегда мечтал иметь ребенка. А еще, знаешь, никогда не мог понять мужиков, которые говорят – а зачем мне кормить чужих детей? Такая позиция очень глупа! Дети – это просто дети. Неважно, кто их отец. Важно, что ты можешь дать маленькому человечку ласку, доброту и заботу, – проникновенно, с выражением говорил Валерий, прикидывая, какую лучше историю поведать чуть позже, о чеченском плене или безнадежно больной девушке. – И, проявляя такое участие к ребенку, не надо думать, что ты оказываешь ему услугу. Нет, ни в коем случае. Делая добро другим, ты делаешь добро прежде всего самому себе. Бог дает детей и на детей. Вот у твоей Дарины же все в принципе есть – красивая успешная мама, заботливые бабушка и дедушка. Но, может, какому-нибудь мужчине через твою дочь Бог дает возможность стать лучше, чище, добрее… И надо пользоваться этой возможностью, не откладывать ее на потом. Я умею ценить каждое такое мгновение и пользуюсь каждым таким случаем. Хотя у меня в жизни были такие истории, после которых можно было утратить веру, ожесточиться…

Валерий говорил с азартом, понимая: нет, никаких повторений. Вот именно сейчас плотину прорвало, и его несет в какую-то совершенно новую трагическую сказку. Там был успешный бизнес и коварный компаньон, которого удалось спасти от тюрьмы. А он, мерзавец, потом все безжалостно отнял: два автомобиля, две куртки кожаные, магнитофон импортный, два…

* * *

Ближе к вечеру у старшего оперуполномоченного службы «Т» Кирилла Дымова, как всегда, очень заболели глаза. Да еще и спину захлестали плети тягучей мучительной боли.

«Все-таки это вам не шуточки: целый день за компьютером, – подумал Дымов, отрывая взгляд от монитора. – Постепенно от такой работы превращаешься в развалину. Смешно вспоминать, с каким настроением я поступал в Академию МВД. Думал, буду задерживать преступников, ловить коварных убийц. Все меняется. Сейчас все больше преступлений совершается с использованием высоких технологий. Мошенники умнеют. Наверное, думают: зачем грабить случайного прохожего, у которого в портмоне может оказаться всего пара мелких купюр, если простыми нажатиями на клавиши можно получить десятки, если не сотни тысяч долларов. Без работы наш отдел не сидит, только успевай решать поставленные руководством задачи. Не успели вычислить преступную группировку, совершающую хищения из банкоматов по поддельным пластиковым картам, новая напасть – махинации по диалапу. Уже почти полсотни заявлений от граждан поступило. Люди подключаются к Интернету через «Белтелеком», кликают на ссылку – и соединение перенаправляется то в США, то в Европу. А это уже совершенно другие расценки на Интернет и, соответственно, счета за телефон. Еще в последнее время идет просто вал потерпевших, ставших жертвами sms-мошенничества. Хотя именно таких мне, если честно, по-человечески ни капельки не жаль. Хотели читать чужие sms – а получили минусовой баланс на своей мобиле. Да так вам и надо, не рой другому яму, как говорится. А вот девчонкам, бывшие кавалеры которых разместили их фотографии на сомнительных сайтах с объявлениями об оказании интимных услуг, я сочувствую. Не всегда отношения складываются. Но всегда надо оставаться человеком, вести себя по-мужски и уж по крайней мере не размещать фотографии бывшей подруги и номер ее телефона под гадким объявлением… Оторваться от компьютера хотя бы на полчаса не получается. И гимнастику для глаз делать некогда. Ребята говорили: со временем глаза адаптируются к таким нагрузкам. Но что-то у меня никакой адаптации не происходит. Я в отделе уже больше года, а во второй половине дня всегда такое чувство, что в глаза словно бы песка насыпали».

Дымов попытался вернуться к работе, закончить запрос в администрацию социальной Сети, где очередной обиженный кавалер взломал аккаунт бывшей подруги и вовсю шалил от ее имени, – однако строчки текста задрожали и стали расплываться.

– Кирюх, а ты «слезинчиком» зенки залей! – посоветовал сосед по кабинету, заметивший мучения Дымова.

– Закончился, – грустно пробормотал Кирилл, отправляя в урну под столом пустой пузырек. – Я в обед выскакивал на улицу, хотел затариться. Но аптека возле нашей конторы почему-то закрыта была.

– А ты мой возьми.

– Уверен? Все-таки глаза, негигиенично чужими каплями пользоваться.

– От одного раза ничего не будет, – заверил сосед, протягивая свой флакончик с натуральной слезой. – Не знаю, как ты, а я конъюнктивитами не страдаю.

Орошенные препаратом, благодарные глаза сразу же стали нормально фокусироваться на предметах.

Дымов продолжил свою писанину, но вдруг почтовая программа дзинькнула, возвещая о получении нового сообщения.

Пальцы Кириллы быстро застучали по клавишам.

Он открыл полученное письмо и радостно воскликнул:

– Повезло, быстро «мейл.ру» сработал! Хотя… информации по тому адресу пришло немного. Но это уже не наши проблемы. Все, что от нас зависело, сделано.

– По какому адресу? – заинтересовался сосед.

– Помнишь, на совещании говорили: с адреса, очень похожего на личный ящик Вити Филиповича из нашей пресс-службы, какой-то крендель заслал непроверенную информацию, а она разлетелась по СМИ? Начальник говорил, доложить срочно, потому что запрос от следователя, в Несвиже уголовное дело с убийством расследуется.

– Так беги докладывай.

– Особо нечего докладывать, – грустно вздохнул Кирилл, отправляя полученное письмо на печать. – Представляешь, какой облом: ай-пи адрес, с которого ушла информация, принадлежит интернет-клубу в Смоленске. А в России же никакой регистрации посетителей интернет-клубов нет. Так что, если тот крендель не затеял в клубе драку – его уже никто и не вспомнит! Нет, все-таки правильно у нас теперь планируется ввести регистрацию всех людей, которые пользуются услугами интернет-клубов. Пускай предъявляют хоть какой-нибудь документ, удостоверяющий личность! Может, тогда хотя бы девчонок к нам меньше обращаться станет! А то, блин, пацаны грамотные пошли. Уже с домашнего компа никто не бедокурит. И что в итоге? Анкету якобы проститутки, конечно, после наших запросов удаляют. А к ответственности привлекать некого.

Сосед пожал плечами:

– Ну не знаю. Ты же в курсе – профессиональный хакер свой ай-пи замаскирует легко. А вот жизнь честных людей, если норма о регистрации будет принята, усложнится.

– Ладно, потом это обсудим. – Дымов схватил лист с принтера и направился к двери. – Если кто будет спрашивать, я у руководства…

* * *

– Что искать-то? – хмуро поинтересовался криминалист, делая шаг в сторону, чтобы верующие, покидающие костел после вечерней службы, могли беспрепятственно выйти наружу. – Ты меня как-то сориентируй, Олег Юрьевич. Что именно тебя интересует?

Надольский закряхтел. Нет, вопросы криминалист задает совершенно по существу. Только вот что отвечать? Ищите, дорогой эксперт, «пальчики» «призрака»? Ну уж дудки! Вон гражданка Миронович заканчивает свою торговлю, закрывает кассу на ключ. Сейчас она подойдет и все подробно расскажет про своего «призрака». А то в глазах криминалиста выглядеть полным идиотом как-то совершенно не хочется.

– Пахвалены Езус Хрыстос!

– На векi вечныя. Амэн[46], – в один голос отозвались криминалист и Надольский.

Внезапно следователю стало стыдно за свою иронию и сарказм. Лицо стоящей рядом пожилой женщины словно светилось изнутри. В ее глазах было столько искренней всепрощающей христианской любви, что невольно становилось понятно: это Господь призвал Стефанию сюда, в костел, на помощь людям…

«Шут его знает, может, и правда призрак, – подумал Надольский, наблюдая за причудливыми красно-желто-синими потоками солнца, льющегося через витражи. – В конце концов, если я чего-то не понимаю, это не значит, что этого не существует…»

– Сколько себя помню, такого в нашем храме не случалось, – рассказывала тем временем Стефания, перебирая четки. Она говорила негромко, однако акустика в костеле была такая, что казалось, будто бы у женщины в руках микрофон. – Вот так же, как теперь все было: окончилась вечерняя служба, прихожане разошлись, ксендз уехал. Я взяла веник, чтобы подмести пол, пошла вдоль колонн. Вдруг вижу, прямо над алтарем кружится призрак, в длинном черном платье, как в старину. Волосы светлые, в высокую прическу убраны. И меня в ту же секунду осенило: Черная дама. Она покружилась над алтарем. Я еще подумала: «А хоть бы она в другом месте пляски свои устраивала, алтарь – самое святое место во всем костеле». И в следующую минуту уже опустилась она в проход между скамьями и пошла себе к выходу. Помню, каблуки стучали. Ушла она через дверь. Я, как только смогла, за ней бросилась. Сначала, конечно, даже пошевелиться не могла от ужаса. Ноги онемели, сердце закололо. Но Господь сподобил, полегчало. А как выбежала – никого уже возле костела не было. Черная дама как сквозь землю провалилась… Через несколько дней, утречком, захожу и снова пугаюсь. Показалось мне, что опять Черная дама явилась, на скамейке сидит. Но то племянница моя была, Лена. Ох, глупая еще девчонка! Один ветер в голове, лицо белым намажет, а глаза черным, срамота одна. И одевается во все черное, на кладбище по ночам ходит. Решила в костел пробраться и призрак Черной дамы увидеть. Я как взяла метлу, как показала ей такой призрак… Вот и все, наверное. А больше мне рассказать вам нечего. Ой, гляньте, кто-то молитвенник оставил…

Стефания бросилась к ближайшей скамье, и Надольский толкнул криминалиста в бок.

Хотя в центре прохода между рядами скамеек лежала тонкая ковровая дорожка, акустика костела превращала шаги в звук, напоминающий цоканье каблуков.

«Никогда бы не подумал, что такое возможно. – Следователь озадаченно почесал затылок. – Впрочем, когда я в этот костел захожу? На Рождество и на Пасху. Но тогда людей много, проповедь читают, орган играет. А вот, оказывается, как в пустом помещении шаги гулко звучат. Но то ведь шаги человека, не призрака… Значит, получается, никакого призрака тут не было? Хотя, с другой стороны, а как человек над алтарем-то кружиться может?..»

– Чертовщина какая-то… – в унисон мыслям следователя вздохнул криминалист, вглядываясь в расписанные фресками стены костела. – Тут же высота огромная. И ни опоры, ни площадки – преступнику спрыгнуть неоткуда. И потом, грохот бы тогда такой получился… Да и кому понадобилось такое устраивать? Разве только чтобы испугать кого? Не понимаю! А что, Стефания, может, у вас лестница имеется? Давайте я хоть стены над алтарем осмотрю, раз пришел.

Лестница нашлась, правда, невысокая, не больше двух метров. Однако напрасно криминалист, водрузив на нос очки, педантично вглядывался то в массивную люстру, то в стены. Ничего подозрительного обнаружить ему не удалось.

– Интересно, какая здесь высота потолков? – поинтересовался следователь, задирая голову. – Метров десять?

Осторожно спускаясь с лестницы, криминалист пробормотал:

– Пятнадцать минимум. А то и все двадцать.

– Ах да! – вдруг спохватилась Стефания, опустила руку в карман кофты и извлекла оттуда какую-то серебристую прямоугольную пластинку. – Вот что я недавно нашла, когда алтарь прибирала. Лекарство какое-то, что ли…

Следователь осторожно взял пластинку за краешек, разобрал надпись, сделанную латинскими буквами: «Nicorette».

– Нет, Стефания, это не лекарство, – вздохнул Надольский, делая знак криминалисту. Тот открыл свой чемоданчик, достал пластиковый пакет. – Кажется, это жевательная резинка с никотином. Для тех, кто хочет курить бросить. А давно ты ее нашла?

– Так на следующий день после того, как Черная дама являлась. На алтаре возле самой стены лежала. Я не сразу эту вещь заметила, только когда веником провела – она и зашуршала.

– Наверное, там уже все в твоих отпечатках. – Криминалист ловко запечатал чуть звенящую пластинку (в упаковке был вскрыт только один квадратик, а остальные жевательные резинки громыхали в пластиковых углублениях). – Ладно, разберемся. Если это не туристы оставили и не ксендз, то, может, призрак Черной дамы выронил. Только бы удалось отпечатки снять. Глядишь, и правда найдем мы тот призрак в своей базе данных.

Попрощавшись с коллегой и успокоив Стефанию, которая распереживалась из-за неаккуратного обращения со странной находкой, Надольский заторопился к гостинице выполнять последний пункт из намеченных на сегодня дел.

Гостеприимство шефа не знало границ. Он распорядился пригласить на ужин Лику Вронскую, а сам после окончания рабочего дня помчался домой жарить шашлыки, чтобы угостить писательницу на славу.

«Делать Яну Брониславовичу больше нечего, – думал Олег, быстрым шагом направляясь к гостинице. – Вот возьмет она и опишет в своей книжке, как мы тут бьемся, словно рыба об лед, а дело об убийствах с мертвой точки сдвинуть не можем. С такими дамочками надо…»

Все мысли о писательнице испарились мгновенно.

Навстречу двигался бизнесмен Дмитрий Шимов, и даже в вечерних легких сумерках было отчетливо видно: мужчина держит ладонь у лба, возможно, прижимает носовой платок. Но струйки крови все равно стекают по его лицу…

– Дима, что случилось? Где это тебя так угораздило? Подрался с кем?

Бизнесмен покачал головой:

– Ни с кем не дрался. Да там ерунда, царапина.

Надольский скептически нахмурился:

– Ладно, не хочешь говорить – твое дело. Но у тебя же все лицо в крови. Ничего себе царапина. Ты бы в поликлинику зашел, может, швы наложить придется.

– Мне в Минск надо. У меня переговоры завтра. Все в порядке, не волнуйся.

Побледневшее лицо Шимова Надольскому совершенно не понравилось. Куда ему в таком состоянии за руль?

Он достал из кармана пакет одноразовых салфеток, протянул их бизнесмену:

– Вот, возьми. У тебя платок уже от крови промок. А в твоей машине аптечка есть? Давай я хотя бы перекисью тебе рану обработаю, если ты к врачу не хочешь.

Шимов пожал плечами:

– Не знаю насчет аптечки. Я же сам техосмотр не прохожу, водитель обычно все делает. Давай глянем.

Аптечка в багажнике, к счастью, нашлась, а в ней были и бинт, и вата, и перекись водорода.

Когда Дмитрий, закусив губу, убрал от лба руку, следователь присвистнул:

– Ничего себе! Дима, да тут швы точно надо накладывать, кожа просто лоскутками висит. Кто тебя избил? Только не надо врать, что это ты случайно на ветку напоролся.

– Олег, я не знаю. Блин, как щиплет…

Обрабатывая смоченной в перекиси ватой рану, Надольский быстро уточнил:

– Кого ты не знаешь? Того человека, который тебе по голове дал? А где это произошло?

– В лесу. Только…

От короткого рассказа бизнесмена у Надольского екнуло сердце.

Он словно бы увидел Шимова, беззаботно прогуливающегося по лесу. Мелькающий между стволов деревьев призрак в черных одеждах. А потом вдруг голову обожгла резкая боль, и свет померк…

– Наверное, я там пару часов провалялся без сознания. Пришел в себя от жуткого холода, понял, что уже темнеет. Знаешь, Олег, я ни в какие призраки не верю. Думаю, может, мне померещилось чего. У меня накануне такой график был напряженный – я по три часа всего спал. Наверное, у меня просто было видение. А я, как баба, перепугался, сознание потерял и лбом о землю припечатался. Так что извини, дружище, твою статистику раскрываемости преступлений мой случай не улучшит. Возбудить уголовное дело против призрака у тебя явно не получится. Не думал, что я такой впечатлительный. Спасибо за перевязку. Мне прямо легче стало.

Надольский протянул руку к аптечке, поставленной на капот «Мерседеса», достал ножницы, разрезал кончик бинта.

Вот и последний штрих – затянуть узел. Видок у Шимова с бинтом вокруг всей головы – тот еще, похож на раненого солдатика. Но, по крайней мере, тугая повязка уже помогла остановить кровотечение.

– Ладно, я сейчас поднимусь в свой номер, возьму вещи и отчалю, – уже бодрым голосом заявил Шимов, ловким броском отправляя окровавленный платок в урну возле входа в гостиницу. – Спасибо за помощь, брат милосердия.

– Ничего тебе не показалось, – тихо сказал следователь. – Ты не единственный человек, который видел этого призрака. У нас тут творится что-то совершенно непонятное.

– Вот поэтому я и не хотел тебе сразу ничего рассказывать. Чтобы ты не заморачивался. Но ты же такой хитрец, тихой сапой все равно все разузнаешь. Никаких призраков не существует. – Шимов снисходительно улыбнулся, но его лицо сразу же исказила гримаса. – Слушай, а болит лоб все-таки… Олег, я уверен: мне просто показалось. Трудная неделя, много озона в лесу. Вот чердак и закружился. Не призрак же меня в самом деле по черепу шахнул!..

* * *

Нельзя курить. Нельзя, нельзя, нельзя.

А никотиновая жевательная резинка, как назло, куда-то задевалась.

Магазин, как и буквально все в маленьком провинциальном Несвиже, всего в двух шагах. Можно их сделать, купить вожделенную пачку сигарет – и ничего больше не будет: ни жуткой головной боли, ни стесненного дыхания, ни сухости во рту.

Но так не хочется сдаваться после стольких дней борьбы с вредной привычкой. К тому же врач заявил категорично: никакого никотина, иначе сердце не выдержит…

Вздохнув, убийца потянулся за бутылкой минералки, сделал пару глотков.

Собственная смерть в его планы не входила. Наоборот, теперь, как никогда прежде, ему очень хотелось жить…

Глава 6

Несвиж, 1813 год

– Как пусто здесь стало. – Кухарка Марыся тяжело вздохнула и пододвинула поближе к управляющему тарелку с горкой пышных блинов. – Альберт, ты бы покушал. Вот там и сметана, возьми…

Аппетита у управляющего Несвижским замком Альберта Бургельского не имелось вот уже несколько дней. Да какая тут в самом деле еда, когда пани Тэофилия, смахивая слезы, велела уложить вещи и запрячь карету. Потом, со Стефанией на руках, не отводя глаз от старшего сына Александра (тот, как всегда, мог убежать забавляться в самый неподходящий момент), госпожа грустно улыбнулась: «Прощай, Альберт, мы едем в Европу. На нашей земле нам покоя не будет – в каком бы замке ни укрылись, теперь уже везде нас найдут. Не знаю, свидимся ли мы еще с тобой. Не поминай лихом. Помнишь, как-то заругалась я на тебя, что крепостные ворота плохо держатся, – ветер подул, и чуть Сашеньку тяжелым железом не ударило. Я, конечно, понимала, что случайно так вышло, но все равно ругалась, очень уж за сына боязно было, прямо руки задрожали. Ты зла на меня не держи», – всхлипнула пани и вложила в ладонь несколько монет.

Золото жжет кожу, сердце разрывается от горя.

Как там будет госпожа в этой чужой Европе, одна-одинешенька, без мужа? А пан Доминик – жив ли он вообще? Последнее время корреспонденции от него вовсе не поступало. Когда наполеоновские войска наступали, бодрых писем приходило не счесть, и пани радовалась и читала их всем подряд – горничным, конюшим. После отступления связь прервалась, Тэфа принялась плакать. А потом, когда было получено известие, что французские войска разгромлены, а русские идут на Несвиж, стала спешно готовиться к отъезду. Наверное, это правильное решение. Но только очень страшно даже подумать, что могут сделать с беззащитной женщиной солдаты, коли попадется она им на дороге…

Сначала уехала пани.

Потом пришли тревожные вести: русские будут в Несвиже со дня на день.

Оборонять замок некому, в Арсенале[47] только пара старых солдат. Да даже будь они молоды – с такими ранениями, как у них, все равно каши не сваришь; потому и не взяли их в поход вместе с наполеоновскими войсками, дома оставили.

Тогда что выходит? Сдавать замок? Русским сдавать? Нет, конечно, это совершенно никуда не годится! Никто из слуг замка так просто русских сюда не пустит; слишком хорошо все помнят, что войска Суворова здесь учинили, у кого отца забили, у кого – деда. А такое не прощается никогда. Сколько жить будет на этой земле человек, помнящий ту боль, что принесли русские, столько будет жить и ненависть к захватчикам, дикая, жгучая ненависть. Так что в замке начнется битва, неравная, но отчаянная, покуда мочи хватит. Потом, разумеется, всех перевешают – силы-то не равны. Но только не это самое страшное. В замке ведь сокровища немалые имеются – как их прятать, где? Как дать знать Радзивиллам о том тайном месте, где находится их золото? И, кстати говоря, как еще подготовить то место? Пуды золота – не иголка, так просто не спрячешь. Двери в сокровищницу опять-таки закрыты, ключ только у Доминика имелся. Значит, наверное, придется ломать, а двери те тяжелые, железные…

– Думаешь все свое, думаешь! От дум тех разве есть облегчение? Альберт, ты бы лучше покушал, – снова жалобно предложила Марыся и придвинула еще ближе крынку со сметаной. Густая, жирная сметана выплеснулась через край, и на красном сюртуке образовалось большое белое пятно. – Ой, какая же я неловкая, платье твое враз испортила. Не переживай! Сейчас я пятно замою, и костюм твой будет в порядке.

Управляющий собирался было сказать, что состояние собственного костюма его совершенно не волнует. Все одно, господ нет, не перед кем щеголять справным сюртуком да такими же, как у самого пана, брюками.

Однако через окно в кухню вдруг кубарем что-то вкатилось.

«Русские! Прорвались! Дозорный на башне, дурак, заснул, мы даже мост поднять и ворота в замок закрыть не поспели. Коли выживу сейчас – своими руками голову стражнику сниму», – метались тревожные мысли, и сам Альберт тоже заметался по кухне, пытаясь быстро отыскать топор или хотя бы нож. Но ничего подходящего в глаза не бросалось, тогда управляющий схватил чугунок, как следует размахнулся, чтобы вышибить мозги ворвавшемуся на кухню русскому, и… густо покраснел.

Никакого русского на кухне не было и в помине!

Марыся уже вовсю обнималась с паном Домиником, которого она знала с младых лет и любила, как собственного сына.

– Пан все такой же. – Круглое лицо кухарки засияло от радости. – Ни лестниц не признает, ни дверей. Скок в окно – и все тут!

– Честь ясновельможному пану. – Альберт почтительно склонил голову. – Осмелюсь доложить, что пани Тэофилия отбыла третьего дня с детьми в Европу.

Очень хотелось расспросить Доминика обо всем на свете: как воевалось, сколько русских перебито; и особливо интересно было, видел ли пан Наполеона и правда ли император вблизи такой крошечный, будто бы дитя. Однако время для таких разговоров явно выдалось неподходящее, поэтому Альберт сразу же решил приступить к наиболее важному в настоящий момент вопросу:

– Дела наши не завидны; наверное, вашей княжеской милости уже известно: русские приближаются, идут прямо на Несвиж. Оставаться вам здесь долго смертельно опасно. Какие указания даст ясновельможный пан насчет радзивилловской казны? Надо бы схоронить имеющиеся там богатства, иначе русские все разграбят.

Доминик схватил с тарелки блин, макнул его в сметану и с набитым ртом прошамкал:

– Не печалься, Альберт, нечего прятать нам.

Сердце управляющего болезненно сжалось.

Доминик так худ стал, на лице его видны ссадины, а рука перевязана, прямо поверх мундира, и через бинты проступает кровь.

И потом… Пан сказал, что прятать уже нечего? Что ж это выходит, он с другим слугой решил казну схоронить? Но почему? Разве кто мог хоть когда-нибудь упрекнуть управляющего, что он дела своего не знает, об интересах замка и Радзивиллов не радеет? Да за ту же сокровищницу была ведь самая яростная готовность костьми лечь. Пустую, как только что выяснилось, сокровищницу…

– Прятать нам, дорогие мои Альберт и Марыся, нечего. Потому что все свои богатства – и оружие, и посуду ценную, и апостолов, украшенных драгоценными каменьями, – все-все, что только имелось, приказал я тайком переплавить на золото. А слитки да камни вывез в Варшаву и передал императору Наполеону, как между нами было договорено.

– Так апостолов больше нет? – Марыся всплеснула руками. – Пан, нельзя было такого делать, грех!

– Какой же это грех – желать свободы для родной земли?

– Желать-то не грех, а вот апостолов рушить – грех. И ведь было пану велено – сохранять богатства, какие бы нужды в них ни возникали. Иначе Бог отвернется от Радзивиллов… Может, без золота вашего побили бы вы русских! Апостолы вам бы помогли, принесли удачу!

Доминик с раздражением отодвинул тарелку:

– А что ты раньше мне всего этого не сказала?

– Так пан не спрашивал. А разве вам пан Коханку этого не говорил?

– Марыська! Он помер, когда мне было несколько лет от роду, я его даже не помню! Дядька мой много странного делал. Но вот с младенцем на такую серьезную тему даже он поговорить не додумался!

– Тогда опекун должен был сказать вам…

– Опекун? Да он всю жизнь ненавидел меня. И я его, признаться, тоже. – Доминик вскочил с лавки и быстро заходил по кухне. Потом он вдруг вцепился в окно, не обращая внимания на свою рану, подтянулся и был таков.

Появление пана Доминика и печальные новости так взволновали Альберта, что он, как-то незаметно для самого себя, умял все блины. И уже собирался потребовать добавки, как вдруг в кухонное окно опять впрыгнул человек, уже, конечно же, ничуть не испугавший.

– Я сбегал в библиотеку, – на лице Доминика мелькнула озорная улыбка. – Кое-какие мысли пришли мне в голову. Коли было такое поверье, что казну трогать нельзя, то надо нам молчать, что нет в сокровищнице более ни апостолов, ни доспехов, ни оружия. Мы сделаем хитрее. Вот, послушайте, что я сочинил. – Радзивилл развернул лист бумаги и принялся читать: – «Альберт, я очень рад, что тебе удалось схоронить сокровища в надежном месте. По правде говоря, имелись у меня сомнения, сможешь ли ты надежно спрятать апостолов, высотой в человеческий рост, отлитых из чистейшего серебра и золота. Предметы те не только красивы, однако же и очень тяжелы. Но ты позаботился обо всем, и теперь мое сердце совершенно спокойно. У меня будет еще одно распоряжение для доброго моего управляющего. Погрузи картины, вазы и прочую драгоценную утварь из замка на подводы и отправь их вслед за мной в Вильно. Не хочу, чтобы русским досталась хотя бы малость из тех богатств, которые имеются в замке…»

Закончив с чтением, Доминик счастливо улыбнулся:

– Хорошо придумано, правда? Эту записку надобно оставить в библиотеке, словно бы ты получил письмо от меня, понимаешь? Русские тут все вверх дном перевернут, пытаясь отыскать сокровища. Пускай ищут! Если я не могу их перестрелять, как бешеных собак, то по крайней мере лишу их сна и покоя!

– Ваша милость пан собирается уезжать в Вильно? – почтительно осведомился Альберт. Хотя больше всего ему хотелось сказать другое.

Письмо это – совершеннейшая глупость.

Да, оно обманет народ.

Оно обманет русских.

Но что сделают войска с тем, кому адресовано такое послание? О нет, простой, быстрой смертью тут и не пахнет. Через все муки, которые только выдумают палачи, придется пройти, через все страдания…

Доминик теперь не в себе, слишком расстроен печальным итогом похода на Россию. И он решительно не понимает, что творит…

Но ведь приказы господина не обсуждаются, а выполняются.

К тому же очень жаль его, поставившего на карту все, пытавшегося бороться не столько для себя, сколько для своей земли и все потерявшего – власть, деньги, армию, семью…

– Поеду я в Вильно, а оттуда во Францию. Но я верю, что мы обязательно свидимся и наш Несвиж возродится, а земля будет свободной!

Когда Доминик снова выбрался в окно, Марыся расплакалась:

– Какой он все-таки еще мальчишка. Альберт, спали ты то письмо! Худо будет. А лучше отдай его мне, сама изорву на мелкие кусочки!

Пообещав кухарке самостоятельно избавиться от письма хозяина, управляющий прошел в библиотеку, положил испещренный мелкими строчками лист бумаги прямо в центр стола, обтянутого зеленым сукном. Перекрестился.

Воля князя будет выполнена.

Чего бы это ни стоило.

Езус Хрыстос, Матка Боска, дайте сил пройти через все испытания…

* * *

«То ли у меня дырка в сердце еще окончательно не зажила, то ли я опасаюсь начинать отношения с таким ярким красавчиком. Или меня смущает, что Валерий живет в другой стране? Конечно, сколько до того Минска ехать – ночь на поезде. Но все равно все эти бытовые вопросы – как встречаться, где жить, проблемы с работой и обустройством. Нет расстояний – нет и таких трудностей, – рассуждала Лика Вронская, задумчиво разглядывая сидящего напротив Валерия. – Может, поэтому все его комплименты меня почему-то совершенно не трогают? И даже не просто не трогают – они уже бесить начинают. Хочется поскорее принять душ, отмыться от многозначительных взглядов Валерия, его вкрадчивого голоса. Честно говоря, я бы уже выставила этого парня за дверь. Но намеков на позднее время он не понимает. Сидит тут на балконе, как приклеенный, соловьем заливается… Красивый, конечно, очень выразительная внешность. Но я, пообщавшись с Павлом, в очередной раз убедилась: обещающие райскую любовь глаза могут завести в такой ад, что небо покажется с овчинку. Похоже, я наконец-таки взрослею, становлюсь осторожнее и осмотрительнее. Нет, никаких новых быстрых романов, хотя парень тут уже вовсю строит совместные планы. Вот только в одном я не сомневаюсь: Валерий действительно может быть наследником рода Радзивиллов. Он не просто красив, он аристократичен. Его изысканное лицо, тонкие запястья, длинные пальцы, благородная осанка… Во всем видна порода – и это лучшее доказательство правоты его слов, такое не спрячешь…»

– Послушайте, а как так вышло, что вы только недавно узнали о том, что являетесь потомком Радзивиллов? – поинтересовалась Лика, отодвигая свой стул чуть в сторону, чтобы дым от сигареты Валерия не шел прямо в лицо.

– Случайно. Так же случайно, как встретил вас. – Мужчина накрыл ладонью Ликину руку. – Знаешь, а может, перейдем на «ты»? У меня такое чувство, что мы уже давно знакомы.

– Хорошо, давай на «ты». Только трогать меня не надо!

– Ты недотрога? Это неправильно. Такая красивая женщина не должна оставаться без ласк…

– Валерий, ну хватит. – Лика вскочила, кивнула головой на дверь: – Если у тебя есть какие-то планы на меня и на сегодняшнюю ночь, то мне это не нравится! И вообще, уже поздно, так что давай прощаться, спасибо за компанию.

Валерий обворожительно улыбнулся:

– Планы на ночь – это слишком примитивно. Я уже не в том возрасте, чтобы делать глупости. И ты так красива, что форсировать развитие событий – это значит лишать себя удовольствия… Ты присядь, присядь, у тебя еще будет возможность продемонстрировать мне свой темперамент… А узнал я о своих корнях действительно случайно. Для меня это, с одной стороны, стало полной неожиданностью. Но в то же время я и не очень удивился, так как сразу же понял: мне ведь всегда, с детских лет, казалось, что я чем-то отличаюсь от других людей. Не только внешностью. Всегда было какое-то странное чувство, что я должен жить другой жизнью, не той, что живу… Я уже говорил, что оканчивал истфак БГУ. Недавно мой однокурсник устроился работать в архив КГБ. Он там занимается вопросами реабилитации невинно осужденных. Сколько лет прошло после репрессий, правда? Но тогда ведь в каждом видели врага народа, были расстреляны сотни тысяч, миллионы людей. Страшное, наверное, было время… Я помню, дед мне рассказывал о том, как забрали его отца, ночью, безо всяких объяснений. Прабабушка пыталась что-то выяснить, обошла все тюрьмы. И как-то однажды просто не вернулась домой. Деда пришлось воспитывать родне по материнской линии. Ведь мой прадед был французом, приехал в Минск, чтобы строить завод, да здесь и остался, встретил прабабушку. Наверное, он через какое-то время понял, что собой представляет Советский Союз и какие там печальные перспективы вырисовываются для иностранцев. Да и не только для иностранцев. Прадед взял фамилию жены, вступил в партию. Только его это не спасло… В общем, мой дед рано лишился родителей, потом началась война, а уж после войны выяснить, что случилось с отцом и матерью, дед тем более не мог. Весь Минск лежал в руинах, уцелело буквально несколько зданий… А от моих родителей вся эта история уже была далека… И вот, когда мой однокурсник устроился в архив КГБ и рассказал, чем он там занимается, я вспомнил, что в моей семье тоже, возможно, были репрессированные. И попросил его при случае разузнать, что произошло с прадедом и прабабушкой. И он выяснил! Моих несчастных родственников вывезли в Москву, как иностранных шпионов, долго там мурыжили, пытаясь доказать их связь с какими-то московскими «врагами народа», и в конце концов расстреляли. Место захоронения выяснить не получилось. Но мой однокурсник получил копию того дела, и в ней была указана фамилия прадеда – Грандье-Радзивилл. Мой дед этого не знал. Я помню, он рассказывал, что его отец был французом и что он менял и фамилию, и имя, но никаких подробностей дедушка не сообщал; когда его родители исчезли, он был еще слишком мал… Радзивилл для всей Беларуси – фамилия знаковая; однокурснику стало любопытно, имеет ли мой прадед отношение к древнему княжескому роду или речь идет просто о совпадении. Поскольку он работает в такой конторе, на запросы которой принято отвечать, французская сторона подсуетилась, подняла свои архивы. Что оказалось: мой прадед был прямым потомком Александра Доминика Радзивилла. А тот Александр, в свою очередь, – сыном Доминика и Тэофилии Радзивиллов. Однако он появился на свет, когда его родители еще не состояли в официальном браке. Тогда на такие вещи смотрели строго, поэтому последним официальным представителем ветви несвижских Радзивиллов считается Доминик Героним, который умер в 1813 году от ран, полученных в сражении с русскими на стороне наполеоновских войск… Представляешь, когда-то я учил все это в университете. И даже никакого предчувствия не было, что изучаю биографию своего предка.

Лика покачала головой:

– Такое сложно представить. Не знаю даже, что бы я чувствовала, оказавшись в аналогичной ситуации. Может, гордость и ответственность?

– Может, ты бы задумалась о наследстве? Земли Радзивиллов, насколько я помню, составляли половину территории современной Беларуси, а еще часть Польши и Литвы.

– А разве в Беларуси принят закон о реституции? Неужели ты думаешь, что у тебя получится вернуть себе все эти замки и парки? Они же находятся в государственной собственности.

– Но попробовать-то можно! К тому же, насколько я помню, другие потомки Радзивиллов, проживающие сейчас где-то в Европе, владеют значительными фамильными ценностями. Я тоже могу претендовать на них. Вот получу наследство, и мы с тобой поедем на Мальдивы. Теплый океан, белый песочек… Тебе понравится. Ты была на Мальдивах? Тебе вообще доступен такой отдых?

– Давай не будем отвлекаться от темы. А как этот Александр, сын Доминика, оказался во Франции?

Валерий вытащил из пачки очередную сигарету, щелкнул зажигалкой, глубоко затянулся. И вкрадчивым, обволакивающим голосом продолжил:

– Когда русские войска перешли в наступление… Кстати, ты знаешь, что французы до сих пор употребляют слово «Березина» в контексте очень сложной неприятной ситуации? Березина – это река в Беларуси, где русские окончательно разбили наполеоновские войска… Да, так вот, Доминик убежал во Францию. Его жена уже находилась в Европе. Радзивиллы были в родстве со множеством монарших дворов и, думаю, могли бы замечательно себя чувствовать и без своих замков. Но Доминик скончался от ран. Его жена Тэофилия какое-то время прожила в Париже, а потом решила вернуться на родину. Российский император простил семью мятежного Радзивилла и в знак примирения даже пообещал устроить свадьбу дочери Доминика Стефании со своим протеже Витгенштейном и передать молодоженам родовое имение Радзивиллов – Несвижский замок. Однако Александр ехать с матерью и сестрой отказался. Я так понимаю, он был тогда еще молод. Но у большинства местных дворян, белорусской и польской шляхты, издавна существовала самая яростная ненависть ко всем без исключения российским правителям. Хотя и среди Радзивиллов были те, кто охотно подчинился империи. Если я ничего не путаю, у опекуна Доминика князя Михаила даже имения в доход российской казны не секвестировали, он был типичным екатерининским вельможей… Впрочем, ты видишь, как причудливо судьба плетет свой узор. Александр остался во Франции. Но его потомок спустя многие годы вернулся на свою историческую родину. В этой жизни нет ничего случайного. И наша встреча, я уверен, тоже произошла не просто так. А как так получилось, что у такой красивой женщины, как ты, на пальце нет обручального кольца?

Лика замотала головой:

– Да подожди ты с обручальным кольцом! Но ведь тогда получается, что именно твой предок владел колоссальными сокровищами! В том числе и статуями золотых и серебряных апостолов, украшенными драгоценными камнями. Их не нашли и по сей день.

Стряхнув пепел, Валерий перебил:

– Насколько я помню наши лекции на истфаке, народная молва здорово преувеличивает ценность этих апостолов. Да, в научной литературе говорится, якобы их видели избранные гости Несвижского замка: русский посол, польский король. В литературе описываются статуи в человеческий рост, очень тонкой работы, инкрустированные драгоценными камнями. Но мне кажется, это тот случай, когда историки пошли на поводу у писателей, преимущественно польских. Возможно, речь идет просто о художественном вымысле.

– Почему ты так думаешь?

– Знаешь, я не большой знаток искусства. Но мне кажется, что аналогичных статуй в мире просто нет. Откуда они появились в наших местах? Если здесь и создавались какие-то фигурки святых, то традиционно небольшие, для украшения алтарной части костела. Что-то похожее, если мне память не изменяет, сохранилось в костеле в Гродно. А в человеческий рост… Не знаю… Разве что такие нетипичные статуи были выполнены по заказу Радзивиллов? Понимаешь, проблема в том, что информации о тех временах сохранилось очень мало. Во времена Советского Союза исследования национальной истории республик не поощрялось. А это все-таки семьдесят лет, поэтому очень многого о собственной истории белорусы просто не знают…

– Возможно, ты прав. – Лика запахнула плотнее куртку, сунула озябшие ладони в карманы. – И речь идет просто о гипотезе. Но ведь здесь же находят трупы, покрытые золотой краской, в золотых накидках с камнями. Психопат-убийца явно пытается по-своему интерпретировать эту историческую легенду. Зачем?

– Ты думаешь, у психопатов есть логика?

Лика пожала плечами:

– Наверное, есть, только людям со здоровым рассудком ее не понять. Меня смущает, что все это совпало с твоим приездом. А ты давно узнал, что являешься потомком радзивилловского рода? Может, ты не единственный наследник и все эти преступления как-то связаны с тобой?

– Ты все усложняешь. Узнал я про это недавно. И сразу дернул сюда. Мальчишество, конечно, но так захотелось увидеть Несвижский замок. Я же ни разу не был в этих местах. Захотелось пройти по длинным коридорам замка, подышать здешним воздухом. И ты знаешь, увиденное меня впечатлило. Нормально предки жили, с жилищными условиями у них проблем не было. Кстати, потомок радзивилловского рода пока еще не женат. Представляешь, как тебе повезло! У твоего ребенка может появиться уникальный отец, представитель древнего шляхетного рода! Обещай мне об этом подумать? А я буду думать о тебе и о твоей доченьке…

Лика собиралась было выпалить, что никаких глупостей она обещать не будет, но в дверь номера постучали.

– Ты кого-то ждешь? – ревниво поинтересовался Валерий.

Вронская обрадованно улыбнулась:

– Мужа!

На пороге действительно стоял какой-то парень, и Лика, взвизгнув, повисла у него на шее:

– Дорогой! Ты приехал!

– Всего хорошего, – буркнул красавчик, протискиваясь мимо обнимающейся парочки к выходу. – Совет да любовь, спокойной ночи! – Но, едко усмехнувшись, Валерий вдруг замедлил шаг: – Что ж вы, мужчина, кольцо своей супруге не прикупили? А то вот тут можно подумать, что муж объелся груш. И столько времени напрасно потерять!

– Минуточку, гражданин. – «Муж» решительно отодвинул «супругу» в сторону и сурово нахмурился. – У меня к вам несколько вопросов.

– Я прекрасно все понимаю. Картина Репина «Не ждали» – чужой мужик в номере. Но я вас уверяю, вам не о чем волноваться. Все приглашения прийти на сеновал Лика решительно отклонила. Теперь я понимаю почему. Как говорится, «но я другому суждена и буду век ему верна!». Адьес, амигос!

С треском хлопает дверь.

Холодный ветер задувает с балкона.

По стенке, шевеля усами, ползет любознательный таракан – пришлепнуть бы его.

Однако все происходящее воспринимается отстраненно, как кадры кинохроники чужой жизни.

А в собственной нет ничего, кроме парализующего ужаса.

Господи, да что же это за тип явился?

У него ведь везде кровь – на воротничке белой рубашки, на сером пиджаке. Бурые капли изрешетили брюки. И даже под ногтями, полукружьями – темные запекшиеся полосочки.

«Что-то я поторопилась с «замужеством», – подумала Лика, с трудом отводя взгляд от перепачканной в крови одежды парня. – Маньяк какой-то, весь кровью заляпан. Надо на всякий случай переместиться поближе к двери. Не нравится он мне, и…»

– Лика, хочу представиться – Олег Надольский, старший следователь по особо важным делам Несвижской прокуратуры, – заметил мужчина, вольно или невольно выделяя интонационно «особо важным делам».

Вронская хмуро поинтересовалась:

– А документы у вас имеются?

– Да, конечно, сейчас предъявлю. Только, – мужчина сконфуженно улыбнулся, – можно я руки сначала помою?

– Пожалуйста. Я уже давно заметила, что именно это вам надо сделать. – Лика кивнула на дверь в ванную комнату. – А что, у белорусских следователей всегда руки по локоть в крови?

Включив воду, Надольский прокричал:

– Мне кажется, любой вариант ответа на этот вопрос будет звучать по-дурацки. Вам, наверное, жутко любопытно, где я так изгваздался. Обещаю, потом расскажу. Вообще, знаете, я ведь вас в гости пригласить пришел.

– В смысле, в гости? На допрос? А по поводу?

Выйдя из ванной, Олег вытащил темно-красную «корочку» и тяжело вздохнул:

– Нет, не на допрос. С вами хочет пообщаться мой начальник, прокурор, Ян Брониславович Протасевич. Он большой поклонник ваших книг и очень мечтает с вами познакомиться. Я так понимаю, особых планов на этот вечер у вас не было? Во всяком случае, моему появлению вы явно обрадовались! Несмотря на то что вроде бы компания у вас имелась…

– То есть ваш шеф нас ждет в прокуратуре?

– Зачем в прокуратуре? Дома ждет, шашлыки жарит. У него вообще жена готовит – пальчики оближешь. Но к мясу Ян Брониславович ее не подпускает.

– Прокурор? С женой? Дома? В девять вечера?! – Лика открыла удостоверение следователя, внимательно рассмотрела печать, потом попыталась найти хоть что-то общее между довольно симпатичным реальным лицом и на редкость малопривлекательным снимком. – Как-то это неожиданно. Я думала, тут у вас ситуация сложная, серия непонятных убийств. А на самом деле – шашлык. Ну ладно, гости так гости. Пойдемте.

По лицу следователя стало заметно: точно собирается сказать какую-нибудь гадость. Но он сделал глубокий вдох, прикусил губу и явно принялся за мысленный счет, выжидая, пока волна гнева уляжется.

– Все, я готова. – Лика, расправив куртку, повесила на плечо сумочку. – Надеюсь, мне повезет больше, чем вашему предыдущему собеседнику, истекшему кровью!

– Все писательницы такие язвы? – ехидно поинтересовался Надольский, распахивая дверь номера. – Давайте, с вещами на выход! Не применяю я методов физического воздействия, честное слово. Это с минским бизнесменом Димой Шимовым какая-то ерунда случилась. Он всю голову себе разбил, а я помогал перевязку делать.

– Ай-ай-ай! Шел, упал, очнулся – гипс? Неужели у вас тут есть хулиганы?

– Хулиганы везде есть! Только Шимов говорил, что, – Надольский осекся, но потом все-таки продолжил: –… что… он увидел призрак. И испугался, потерял сознание. Эй, девушка! – следователь подхватил споткнувшуюся на ступеньках Вронскую под руку. – Что-то вы побледнели! Оказывается, писательницы – народ впечатлительный!

* * *

Если из жизни уходит мужчина – значит, он освобождает место для нового.

Если мужчина отказывается пусть не полностью принимать, но хотя бы учитывать адекватные женские пожелания, то его надо не воспитывать, а оставлять. Потому что он безнадежный, закоренелый негодяй, не понимающий и не ценящий такого счастья, как хорошая женщина. И ему же хуже! Мужчин вокруг множество, а женщина сама у себя только одна, единственная и неповторимая. Именно себя надо любить больше всех мужиков, вместе взятых!

Если отношения с мужчиной завершены, то… то…

– То никакая это не свобода, а одиночество! – гневно выкрикнула Рита полке с модными книгами по позитивной психологии. – И не надо себя обманывать, уверяя, что все идет по плану. Какой, к черту, план, когда ничего опять не получилось – ни семью создать, ни детей завести!

Перемещаясь по комнате, она наткнулась на сумку с вещами Валерия и чуть не разрыдалась.

Если бы только этот мерзавец знал, как невыносимо больно было укладывать эти шмотки!

Воспоминания разрывали сердце на клочки, мешали дышать.

Блин, байка его любимая, серая. Он в ней дома обожал ходить, осенью и весной, когда в квартире прохладно. «Молния» спортивной куртки легко скользила вниз, открывая гладкую смуглую грудь, немного заросшую темными курчавыми волосками, плоский красивый живот…

Белый мягкий свитер, еще хранящий запах цитрусового свежего парфюма. Он стоил кучу денег, восемьсот евро. Но весь кайф от такой покупки может оценить только тот, кто долго пытался найти приличный кашемировый пуловер на двухметрового мужчину. Гигантский рост эффектно смотрится, однако в быту с высоким парнем приходится непросто: сложно подобрать одежду, стандартная мебель для него тоже мала, поэтому кровать в спальне пришлось менять на изготовленную по специальному заказу…

Возле сумки – куча коробок с итальянской обувью… Валерий – большой пижон, любит модельные лакированные ботинки на тонкой подошве. Каприз избалованного ребенка – водить свое дурацкое такси в такой дорогой обуви, стоящей как четверть, если не как треть старого автомобиля. Через пару недель задняя часть ботинок в местах соприкосновения с автомобильным ковриком протиралась добела. В ремонтной мастерской с такими повреждениями справиться не могли, но выбрасывать испорченные ботинки Валерий отказывался. «Когда я стану белорусским Рокфеллером, вся моя одежда будет продаваться на аукционах по бешеным ценам», – говорил он, чуть улыбаясь, хотя голубые глаза смотрели серьезно.

«Глупый ребенок, – простонала Рита, смахивая слезы подушечками пальцев. – Он верил во все свои идиотские проекты. Он постоянно врал, он пытался меня использовать. Мне приходилось быть с Валерием жесткой, потому что, как только я бы дала слабинку, он меня уничтожил и полностью разорил. Но я устала его контролировать, устала быть грозным начальником. Мне казалось, что отношения с таким мужчиной, как он – расчетливым, корыстным, – будут проще. Если он заинтересован в моих деньгах – значит, будет играть по моим правилам. Но что же за животные эти мужчины! Валерий живет в моей квартире, фактически за мой счет, я потратила кучу денег на его бредовые, абсолютно бесперспективные бизнес-идеи. И что взамен?!»

Она горько разрыдалась, вспомнив случайно прочитанную sms в мобильном Валерия. «Котик, ты прекрасный таксист и еще лучший любовник. Буду рада увидеть тебя еще, твоя зайка». «Насчет характеристик таксиста «зайка», возможно, права, насчет качеств любовника явно преувеличивает», – мысленно отметила та часть Риты, которая никогда не теряла голову и всегда машинально анализировала поступающую информацию. «Убить обоих», – умирая от боли, требовала та маленькая девочка, которая, несмотря ни на что, продолжала верить, что ей встретится умный, добрый, любящий принц. Она никогда не говорила о своих желаниях, публично смеялась даже над намеками о простом женском счастье, любви и материнстве. Но, Господи, она же хотела этого больше всего на свете. Только этого, не карьерных успехов, не высоких доходов…

Да, Валерий, оказывается, так может – жить с одной женщиной и спать со всеми, кто подворачивается. Работа таксиста для адюльтеров подходит наилучшим образом. Клиентка запросто приглашает симпатичного парня подняться к себе, любительницы экстрима готовы отдаться прямо в автомобиле…

А что же совесть?

Какая у Валерия совесть?! Какая у всех мужиков, этих козлов вонючих, может быть совесть?!

Потом случилась еще одна sms, аналогичного содержания.

Наверное, надо было гнать в шею неверного любовника уже тогда, когда стало ясно, что даже такой, во всем зависящий от своей женщины, он не умеет хотя бы из чувства благодарности вести себя прилично.

Надо было гнать. Ибо не подходит по моральным характеристикам на роль мужа и отца детей.

На работе и так все нервы истреплют, деньги же просто так никому не даются. А тут приходишь домой – а у любовника-альфонса, видите ли, sms в телефоне от «зайки».

Но… эти сожаления по поводу потраченного времени и денег… эта глупая бабская надежда: а вдруг мужчина изменится?.. А еще просто привычка, привязанность к этому наивному большому ребенку с его бредовыми идеями, смешными гримасами, хитростями… с его средней паршивости сексуальными умениями, которые он считает потрясающими и всегда ждет похвалы и благодарности…

«Все мужчины изменяют, потому что по природе своей полигамны», – написано во всех книгах по психологии. Авторы советуют относиться к изменам постоянного партнера спокойно, мало ли где он там «нижний этаж» разгружает; если живет с вами – значит, ценит именно ваши отношения…

Иногда казалось, что собственные измены для самого Валерия действительно не имеют никакого смысла, он словно бы их даже не замечает.

Но… ехать с очередной девкой в другой город, зависать там на целую ночь, при этом без устали вешая все новые и новые порции лапши, то про клад, то про совместный отдых за его счет…

Нет, хватит! Любому терпению приходит конец!

Рита подскочила с постели, потянулась за сотовым.

Как там звали того предпринимателя из конкурирующей компании, который говорил комплименты на новогоднем банкете? Андрей? Антон? Нет – вот этот контакт, «Алексей, нефтегаз». Помнится, мужчина томно уверял, что ему можно звонить в любое время дня и ночи. Проверим…

– Алексей, здравствуйте, это Маргарита Мацкевич из «Белтрансгаза» беспокоит. Буду говорить прямо и по существу. Вы сегодня вечером свободны? Отлично, тогда приглашаю в гости. Да, прямо сейчас. Вино? Я предпочитаю красное, – промурлыкала Рита, нежно улыбаясь своему отражению.

Оно симпатичное, отражение. Высокая брюнетка с большой грудью и стройными ножками. Соблазнительный красный халатик.

Косметики на лице после душа нет – но это и к лучшему, так естественнее, соблазнительнее.

– Валерочка предпочитает другую женщину? – пробормотала Рита, с удовольствием вертясь перед зеркалом. – Отлично. Незаменимых людей нет, и его это тоже касается. Но…

Она внезапно умолкла, посмотрела на потолок, слегка покачала головой.

Отличная мысль…

Конечно, без наказания бывшего любовника оставлять нельзя.

Хотя бы ради уважения в своих собственных глазах не надо строить отношения с мужчиной по принципу христианского смирения.

Никакой левой щеки после полученного удара по правой.

Око за око, зуб за зуб – только так и никак иначе.

Поэтому…

Действительно, а почему бы не устроить «эксу» маленькую подлянку?..

Рита снова потянулась за сотовым телефоном и оживленно стала делиться только что придуманным великолепным планом…

* * *

Валерий Клишевич мерил шагами номер со старой допотопной мебелью, ловко уклонялся, когда в опасной близости от лица оказывалась люстра, и гневно ругался.

Это же надо было случиться такой неудаче!

Весь вечер насмарку!

Девушка в общем и целом оказалась что надо: коренная москвичка, со своей квартирой. Лика сказала, что работает журналистом и пишет детективы – значит, надо полагать, на доходы не жалуется. Вещички в ее номере красноречиво об этом свидетельствовали: дорогая дорожная сумка, фирменная косметика, ноутбук бизнес-класса и недешевый сотовый телефон.

Но все-таки какие же бабы стервы! Что, сложно было сразу про мужа сказать? Тогда разговор был бы намного короче. Хотите потрясающего секса, для вас только сто долларов за ночь? Не хотите – много потеряли – до свидания.

Однако…

«А что, если этот появившийся мужик – никакой не муж? – подумал Валерий, косо поглядывая на узкую короткую кроватку. Ночь она обещала ужасную: на такой можно поместиться, только если подтянуть к животу колени, и ноги, конечно, быстро затекут. – В номере мужских вещей я не заметил. Сумки или чемодана в руках парня не было. К тому же – тогда я от расстройства не сообразил, но сейчас уже не сомневаюсь – именно этого мужика я видел утром в гостинице, когда прикидывался чайником-туристом. Может, мужик остановился в другом номере? Но зачем мужу и жене селиться отдельно! Нет, Лика мне явно соврала. Интересно, почему? Не понравиться я ей не мог, нет таких женщин, которым я могу не понравиться… Наверное, у меня еще есть шанс слегка пощипать эту «курочку». Просто надо сбавить обороты. Резко потерять к ней интерес. Вот тогда она забеспокоится – и будет моей…»

Звонок сотового телефона заставил сердце Валерия радостно екнуть.

Рита? Передумала? Только бы она решила не рвать все отношения прямо сейчас, когда ей не предвидится достойной замены! Кстати говоря, а может, с ней еще возможно помириться? Рита ведь еще ничего не знает про неожиданно свалившееся, как снег на голову, наследство. Как-то само собой получилось, навралось ей с три короба. А вдруг, когда она узнает, что ее любовник – потомок древнего радзивилловского рода, то сразу станет сговорчивее?!

Однако номер, высветившийся на дисплее, был незнаком.

«Кто-то из клиентов», – разочарованно подумал Валерий, отвечая на вызов.

– Здравствуйте, Валерий. Это Марина. Когда-то вы подвозили меня и оставили свой номер телефона. Вам сейчас удобно разговаривать, я вас не отвлекаю?

– Могу говорить. Но я теперь не в Минске, могу дать вам телефон другого таксиста из нашей службы, – пробормотал Клишевич, ловко хлопнув газетой по таракану, лениво ползущему по стене.

– Вы в Несвиже? Мне кажется, я вас сегодня видела.

– Совершенно верно.

– Значит, я не ошиблась… Валерий, знаете, я сейчас тоже в Несвиже. Может, мы могли бы с вами встретиться?

– С какой целью? Вы хотите, чтобы я отвез вас в Минск?

Помолчав, девушка смущенно вздохнула:

– В Минск мне пока не надо… Понимаете, я так долго не могла вас забыть… Даже не знаю, как сказать… Может, вам теперь одиноко, мы могли бы сходить поужинать, потом прогуляться, посидеть у меня… Вы мне очень понравились.

– К сожалению, не могу сказать вам аналогичный комплимент. Я вас что-то не припоминаю. А откуда я в Минске вас забирал и куда отвозил?

– Забирали на Некрасова, отвозили в Уручье. Мне тридцать лет, я блондинка. Вы оставили мне свою визитку.

– Не помню… Извините.

– Вообще-то, я давно собиралась позвонить, но так и не осмелилась. Я уже давно живу в Минске, у меня там квартира, бизнес. А здесь, в Несвиже, мама… Мне показалось, я вас видела сегодня. И решила: а может, это судьба дает еще один шанс?..

Слово «бизнес» Валерия порадовало. Конечно, оно вполне может означать такую же, как его собственная, маленькую неприбыльную фирмочку. Но также за ним могут скрываться и большие обороты. К тому же девушка упомянула про квартиру. А после разрыва с Ритой придется срочно задуматься о квартирном вопросе. Не к маме же в самом деле возвращаться, в ее тесную хрущевку, где сто лет не было ремонта…

– Ладно, хорошо. Давайте встретимся. Я сейчас в гостинице, приезжайте.

– Понимаете, мне это не совсем удобно. Городок маленький, меня все знают. Я не замужем, мне нечего опасаться. Но все равно пойдут сплетни…

– Что вы предлагаете?

– Может, мы могли бы увидеться возле ратуши? Мой дом буквально в двух шагах от нее.

– Девушка, вы же вроде как в ресторан предлагали сходить? Какая разница, где вас со мной увидят – в ресторане или в гостинице? – неожиданно для самого себя вдруг выпалил Валерий.

Объяснить причины внезапно возникшей тревоги было невозможно.

Вроде бы никаких оснований для беспокойства нет. Обычная многократно пройденная ситуация: женщина пытается клеить понравившегося парня.

Но только чем дольше длится этот разговор, тем сильнее почему-то хочется положить трубку…

– Мы могли бы поужинать у меня, – пролепетала девушка. – Я хорошо готовлю. В общем, жду вас возле ратуши через полчаса!

Услышав гудки в трубке, Валерий сразу же перезвонил, собираясь сказать, что ни к какой ратуше он выходить не намерен. Или пусть клиентка приходит в гостиницу – или пусть катится куда подальше.

Однако на звонок Марина не отвечала…

«Никуда не пойду, – решил Клишевич, присаживаясь в хлипкое кресло. – Делать мне больше нечего. Тоже, блин, манеры – пригласила на свидание, а потом трубку не берет. Не собираюсь я идти ни к какой ратуше!»

Тем не менее через четверть часа он подошел к зеркалу, расчесал длинные темные волосы, стильно подстриженные в хорошем салоне. Побрызгал шею одеколоном со свежим лимонным запахом. И, застегнув плащ, вышел из номера…

Одинокий вечер в паршивой гостинице или возможное развлечение? Не очень большой выбор. Но меньшее из зол очевидно…

Он не успел простоять возле ратуши и пары минут, когда к нему подошла высокая девушка в длинном черном платье.

Красивая, невообразимо красивая, как модель с обложки глянцевого журнала, она очаровательно улыбнулась, бросила нерешительный взгляд.

– Марина? Неужели мы с вами встречались? Как я мог не обратить внимания на такую внешность! – оживился Валерий. – Наверное, я ослеп в тот момент, когда подвозил такую красавицу!

Не заметить такой роскошный бюст – это действительно совершенно неправильно…

– Марина. И мы с вами встречались, – нежным голосом отозвалась блондинка. – Пойдемте же скорее…

Валерий покорно кивнул.

От нахлынувшего вожделения застучало в висках.

Что там собой в материальном плане представляет девчонка – уже не суть важно. Обладательницу такой груди можно трахнуть даже совершенно бескорыстно…

* * *

Он целовался не очень хорошо – слишком жадно, задыхаясь, всасывал в себя губы. И от этого становилось больно.

А вот торопливость возбужденных рук только подчеркивала профессионализм их обладателя.

Мгновенно разобрался со складками одежды, нашел застежку бюстгальтера.

Его пальцы уже на сосках – от нежных прикосновений к болезненным вспышкам, на доли секунды, чтобы потом еще больше возбудиться от изматывающих, снова осторожных поглаживаний.

– Да, Марина, возьми его, – застонал Валерий, почувствовав, как ладонь соскользнула вниз, к ремню джинсов.

Задыхаясь от неожиданного возбуждения, убийца поглаживала твердый бугорок и все оттягивала тот момент, когда…

Валерия действительно было жалко.

Очень красивый.

Такой темпераментный.

И… так жадно, по-детски наивно любящий жизнь, доверчиво тянущийся ко всем развлечениям, какие только она может предложить… и даже не подозревающий, что это может закончиться смертью…

Впрочем, дальше тянуть уже нельзя, опасно.

Слишком ярко светит луна.

К тому же в полночь на местном кладбище обожают тусоваться подростки.

А в смерти Валерия, если разобраться, будут и положительные моменты.

Он уйдет молодым и красивым.

Он умрет в тот момент, когда его тело ожидает прекрасного сладкого оргазма.

Он станет самой красивой статуей в коллекции золотых апостолов.

Достойный финал, если разобраться…

Глава 7

Лика Вронская чувствовала себя звездой. И состояние это ей категорически не нравилось. «Будь проще, и к тебе потянутся люди», – напомнила она себе, едва только Ян Брониславович, сияющий, чуть заикающийся от волнения толстячок, вручил ей букет тюльпанов.

«Будь проще – пусть ради тебя, как самого дорогого гостя, накрыт роскошный стол.

Будь проще – даже когда видишь все свои книжки, все до единой, какие только издавались, выставленными на отдельной полке. Чуть затертые корешки, распухшие томики. В этом доме их действительно читают!

Будь проще – потому что писательский талант, как и любые способности, дается от Бога и для того, чтобы приносить пользу людям. Такой дар – это иногда светлая радость, иногда – мучительный крест. Но он никогда не является основанием для того, чтобы задирать нос.

И все-таки не зря считается: испытание «медными трубами» – одно из самых нелегких. Я не хочу зазнаваться, не хочу испытывать гордость от того, что моя работа вызывает такую горячую любовь, – думала Лика, растерянно разглядывая полку со своими книгами. – Нет ничего смешнее надутых, надменных звезд! Настоящие талантливые писательницы всегда ведут себя дружелюбно, приветливо и очень просто. Как журналист, еще до собственной писательской карьеры, я общалась с Татьяной Устиновой и Александрой Марининой. И это был высший пилотаж вежливости и такта, который стал для меня примером. И все-таки где-то там, в глубине души, у меня появляются странные настроения. Мне приятно внимание читателей. Не то чтобы я воспринимаю как должное все проявления их любви. Но вместе с тем я начинаю слегка напрягаться, если от читателей вдруг приходит меньше, чем обычно, положительных отзывов. Надо как-то бороться с этими намечающимися тенденциями. Не хочу и не буду меняться от писательского успеха. Хочу не обращать внимания на сиюминутные мелочи…»

– А у вас дома тоже есть полка с собственными книгами?

Лиза, жена прокурора, напоминала своего супруга, как родная сестра, – пухленькая, улыбчивая, очень приветливая.

Лика Вронская покачала головой:

– Уже нет. Когда выходили первые романы, я так радовалась, что книг становится все больше. А потом вдруг поймала себя на мысли, что не могу видеть эти десятки обложек, что на меня начинает давить большое количество собственных романов. Собрала все свои книги и отвезла их к родителям. Работать сразу стало легче. Каждый очередной роман – как первая придуманная история, захватывает и волнует.

– Как только получается сочинять такие интересные сюжеты!

– Сама не знаю. У меня всегда есть план романа. Но очень часто написанная книга отличается от первоначального замысла. Некоторые герои не хотят смиряться с той ролью, которую я им отвела, и поступают по-своему.

– А вот я книг ваших не читал, – протискиваясь мимо накрытого стола, пробурчал Олег Надольский. Лика невольно отметила, что парень, похоже, успел съездить домой и переодеться, теперь вместо заляпанного кровью пиджака на нем был темный свитер. – И вообще не люблю все эти криминальные программы и детективы. Мне на работе трупов хватает.

Лиза, снимая фартук, горячо возразила:

– Олежек, Лика пишет не просто детективы. Там и про любовь, и про историю, и про психологию. А про трупы мало совсем.

Следователь скептически нахмурил светлые брови:

– Я же не говорю, что у нее плохие книги. Просто мне все это неинтересно. Лика, а каким ветром тебя вообще занесло в наши места?

– Я прочитала заметку о том, что найден один из апостолов из клада Радзивиллов. Меня это заинтересовало как тема будущей книги. Правда, когда я сюда добралась, стало ясно только то, что ничего толком не ясно. Я уже успела пообщаться с местными жителями и поняла, что у вас тут творится что-то жуткое. Никакого клада вроде бы нет, но есть призраки и трупы, покрытые золотой краской. Олег, у вас уже появились предположения, кто стоит за всей этой историей?

– Не думаю, что могу обсуждать с тобой материалы находящихся в производстве уголовных дел, – недовольно буркнул следователь. Но тут же попытался смягчить агрессивный тон: – Наверное, если ты пишешь детективы, то сможешь меня понять. Это запрещено по закону. Пойми, не то чтобы я тебе не доверяю. Я просто считаю, что те люди, которые следят за исполнением законодательства, сами не должны выходить за его рамки. По крайней мере, тогда у них будет моральное право спрашивать за нарушения, правда? К тому же я ведь тебя совсем не знаю. И если уж говорить откровенно, не очень-то я уважаю всю пишущую братию.

– Олег, не будь занудой! В любом правиле могут быть исключения! Прошу к столу, давайте пробовать мясо! – провозгласил Ян Брониславович, водружая в центр стола блюдо с ароматным зарумянившимся шашлыком. – Как у талантливых писательниц с аппетитом?

Лика присела на диван и улыбнулась:

– Превосходно! Спасибо большое за приглашение! Мне прямо неудобно, что ради меня столько хлопот.

Открывая бутылку красного вина, Протасевич покачал головой:

– Брось, какие там хлопоты. Я очень рад нашему знакомству. За твои книги в нашей семье теперь просто борьба. Первый роман я случайно прочитал, невестка из Минска приезжала, оставила. Понравилось, попросил и другие книги привезти. Ну что, за знакомство!

– За знакомство! – Лика пригубила вино и отрезала кусочек кем-то любезно положенного на тарелку мяса. – Ого, так вкусно!

После ужасной ресторанной пищи только что приготовленный шашлык показался Вронской самым мягким и сочным на свете.

С вопросами читателей-поклонников расправляться оказалось куда сложнее. Их интересовали такие нюансы, которые из собственной памяти уже давно испарились. Если вообще там когда-то были…

– Понимаете, когда я работаю над книгой, я пребываю, наверное, не совсем в нормальном состоянии, – пыталась объяснить Лика, отложив приборы. – В тот момент для меня существует только текст, придуманные персонажи, ближе которых никого нет. Но когда работа окончена и я отправляю роман в издательство – мою память словно кто-то очищает. Наверное, просто тяжело хранить в своей голове множество чужих судеб, переживаний и страстей. Окончив работу, я все начисто забываю. Потом пара недель отдыха. А после я начинаю чувствовать, что во мне образуется излишек энергии, это тоже уже некомфортное состояние – и в голове возникает очередной сюжет. Сейчас я готова к тому, чтобы работать над новой книгой. Знаете, я была удивлена историей вашей страны, большим количеством легенд. Но вместе с тем очень многое непонятно. Та же информация о золотых апостолах. Откуда они взялись, куда исчезли?.. Я пыталась что-то посмотреть в Интернете – безуспешно, фактуры мало, одни общие фразы.

– Я думаю, статуи спрятали где-то здесь, в наших местах, – накладывая на Ликину тарелку салат, заявила Лиза. – Наполеон отступал, русские войска его догоняли. Помню, наши старики говорили, что вроде русские нашли у управляющего замком записку от Радзивилла. Тот благодарил за то, что удалось надежно схоронить апостолов, а еще просил отправить в Вильно остальные сокровища. Вроде бы того управляющего пытали, но он, как верный слуга, так и не признался, где спрятал апостолов. По слухам, возле замка было множество подземных ходов. Некоторые нашли. Но не все. К тому же часть этих ходов обвалилась или даже была взорвана накануне прихода русских войск. Наверное, статуи надежно замурованы в такой подземной пещере.

– А где-нибудь можно про это почитать?

– Может, в Минске, в архивах. – Ян Брониславович подлил вина в Ликин бокал. – Ты не смущайся, тут все свои. Красненькое, врачи говорят, для здоровья полезно.

Макнув губы (пить почему-то не хотелось, хотелось выяснить как можно больше подробностей, а на трезвую голову этим заниматься легче), Вронская осторожно поинтересовалась:

– Может, это какой-нибудь сумасшедший историк совершает преступления? Искал клад, не нашел и съехал с катушек?

Протасевич едва заметно пожал плечами:

– Так историки ведь тоже все в Минске. Хотя нам вот недавно молодежь по распределению прислали, экскурсоводов. Милые девочки, дело свое знают. Но какие из этих молодых специалистов преступницы? А клад здесь искали все без исключения местные ребятишки. Вокруг замка все перекопано, и не один раз. Но я не вижу связи между поисками клада и убийствами. Так, Лика, вообще далеко зайти можно. Все пацаны в детстве играют в войну. Но разве все становятся террористами? Кстати, неспокойно ведь у вас в Москве опять. Сочувствую…

– Так и у вас неспокойно. Нет террористов, но другие проблемы имеются. Я разговорилась с какой-то девчонкой, в черной одежде, с темным макияжем.

– Это Лена Миронович. Поехала в Минск учиться – и девочку как подменили. Я с тетей ее дружу, Стефанией. – Лиза промокнула губы салфеткой и грустно вздохнула. – Так вот тетя рассказывает, что как бесы в Лену вселились. Музыку слушает непотребную, на кладбище по ночам ходит. Что этим детям на кладбище надо – не понимаю! Мы в свое время не такими были!

Опасаясь услышать длинный спич насчет травы, которая в прежние годы была зеленее, Лика перебила:

– Так вот, эта девочка мне рассказала, что видела призрака.

– Это не она видела, а тетя ее. Да, кстати, Ян Брониславович, – следователь отодвинул опустевшую тарелку, – я сегодня вечером Шимова встретил. Вся голова у него была разбита. Тоже, говорит, призрака увидел, сознание потерял. Но он считает, что ему померещилось… А костел мы осмотрели, ничего подозрительного. Правда, Стефания нашла там странную вещицу, никотиновую жевательную резинку, для тех, кто курить бросает. Криминалист обрадовался, думал «пальцы» снять. Не вышло, нет там пригодных отпечатков.

– Слушай, Олег, а может, это Ленка Миронович всех тут дурит? В голове у нее и правда ветер. Как поступила в этот свой техникум – такая важная стала, уже и не здоровается! – Протасевич звонко хлопнул себя по объемному животу. – Вот после сытного ужина можно и на диету. До следующего ужина!

– Да как бы это тетя родную племянницу не узнала! Чтобы Лена Стефанию одурачила – да ни в жизнь! – Лиза всплеснула руками. – А Черную даму, между прочим, я сама видела, правда, давно. Моя мама в замке работала. Тогда там еще санаторий был. И вот я к ней забежала, а в той комнате, где врачи переодевались, прямо под потолком вдруг появилась женщина, вся в черном. Глянула на меня так строго – и пропала…

Мгновенно представив эту зловещую картину, Лика подавилась и закашлялась.

– Хватит тебе гостью пугать. И… – Услышав звонок сотового телефона, Протасевич нехотя взял лежавший перед ним мобильник, глянул на экран. И совсем другим, уже официальным голосом ответил на звонок: – Слушаю. Где обнаружили? Когда? Врачей вызывали? Тоже покрыт золотой краской? Понятно. Надольскому я сам сообщу, он у меня.

– Опять? – нервно поинтересовался следователь, вскочив с дивана. – Кто?

– Валерий Клишевич. Водительское удостоверение при нем было. Нашли на кладбище. Как всегда, летальный исход.

– Я поеду с вами. – Лика умоляюще посмотрела на Протасевича. – И мне есть что вам рассказать! Мы с Валерием общались сегодня. Он заявил, что является потомком радзивилловского рода. Господи, в голове не укладывается! Ведь это же было всего пару часов назад…

* * *

Вот и все! Больше нет нужды в длинных черных одеждах, скрывающих фигуру. Никаких туфель на плоской подошве.

Только топы с откровенными вырезами. Короткие юбочки, открывающие длинные стройные ноги. Каблуки, высокие элегантные шпильки. Капелька сладких духов. Невидимый, придающий коже смуглую бархатистость, тональный крем. Нежная ароматная помада, диоровские атласные тени, загадочность объемной туши, румяна, подчеркивающие кошачьи скулы. И всегда, обязательно – герленовская пудра-метеориты, из красивой коробочки, сладкие карамельные шарики…

Какое же это счастье – быть женщиной, красивой, роскошной, притягивающей восхищенные взгляды!

Как приятно избавиться от надоевшего маскарада. Быть не унылым призраком; стать собой, настоящей, привлекательной, сногсшибательной, самой лучшей!

Наконец-то можно переодеться в нормальную красивую одежду, снять парик, вынуть контактные линзы, сделать макияж…

Но, конечно, еще заманчивее представлять, что ждет впереди. Счастье, настоящее прекрасное счастье. Такое ослепительное – прямо дух захватывает.

Да, все это будет, обязательно будет.

Гармония. Полное душевное спокойствие и физический комфорт. Обретение всего смысла собственного существования. Наведение порядка. Восстановление справедливости.

Жизнь, жизнь!

Жизнь ценой чужих смертей?..

– Это мне совершенно не важно. У меня не было другого выбора, – прошептала убийца, выключая музыку. Движение на трассе становилось все оживленнее, приходилось обгонять огромные фуры, и доносящаяся из динамиков легкомысленная музыка стала отвлекать. – На моем месте любой поступил бы точно так же. Я уже давно избавилась от иллюзий насчет человеческой природы. Человек человеку волк. Если ты не нагнешь – то будут нагибать тебя, беспощадно, жестоко. Всем наплевать на твое здоровье, на чувства и справедливость, на порядочность отношений. Твои проблемы – это только твои проблемы, и никого не интересует, как ты будешь их решать. Наверное, я уже давно была готова на все. Теперь мне совершенно не стыдно, не страшно, нет. Может, только удивление осталось – как легко все-таки заканчивается человеческая жизнь… А еще… еще надежда… было бы хорошо со временем встретить такого парня, как моя последняя жертва. Все-таки он необычайно красив. Мне нужен кто-то такой же эффектный. Я это заслужила больше, чем любая другая женщина, я это выстрадала…

Въехав в Смоленск, убийца, как обычно, припарковала машину во дворе многоэтажки и прошлась до интернет-клуба пешком.

Внутри небольшой полутемной комнаты витали сизые клубы сигаретного дыма, и отвыкшие от никотина легкие предательски стиснуло ожидание затяжки, хотя бы одной-единственной.

«Не забыть бы купить жевательной резинки с никотином, – подумала девушка, присаживаясь за столик с компьютером. – Дел у меня здесь – всего ничего, на пару минут. Вот закончу, подъеду к аптеке…»

Ее пальцы быстро забегали по клавишам.

«Вчера был обнаружен очередной апостол из сокровищницы Радзивиллов. Золотая красивая статуя, в накидке, украшенной драгоценными камнями, находилась в лесном массиве неподалеку от местного кладбища. Это уже третья находка из знаменитой сокровищницы…»

Еще секунда – и текст с адреса vikktor_filipovich@mail.ru отправился в электронные ящики журналистов всех газет и информационных агентств.

Внезапно ей захотелось похулиганить, отправить этим же журналистам уже более близкое к действительности сообщение. «В Несвиже происходят жуткие убийства. Обнаружено уже три трупа, покрытых золотой краской. Преступник «декорирует» свои злодеяния под золотых апостолов из сокровищницы Радзивиллов…» – увлеченно набирала она на старенькой раздолбанной клавиатуре.

И еще одно письмо…

Вот, теперь все, с работой покончено. Можно уходить отсюда, садиться в неприметную «девятку» с белорусскими номерами и снова ехать в направлении Минска…

* * *

– Игорь, скоро турнир по боулингу. Тебя записывать? Будешь играть за нашу команду?

– Да, – машинально отозвался Славин, заканчивая писать информашку про поставку венесуэльской нефти в Беларусь. Отправив текст на компьютер редактора, он оторвал взгляд от монитора и уточнил: – Что ты спрашивала? Турнир по боулингу?

Секретарь редакции Лена утвердительно кивнула, и светлые пряди на секунду разлетелись, обнажая коротко стриженный затылок.

Алеся не выносит боулинг. Как, впрочем, и все модные клубные увлечения.

Оставить жену дома в одиночестве? Или все-таки пригласить в клуб, чтобы она там изнывала от скуки? Конечно, Алеся – девушка воспитанная, она прекрасно умеет держаться в любой компании, и никому и в голову не придет, насколько ей неинтересно все происходящее. Но подвергать любимую такой пытке, отрывать ее от увлекательных исторических книжек и работы над диссертацией…

– Знаешь, наверное, я – пас, – пробормотал Игорь, виновато поглядывая на секретаршу. – Жена – не любительница таких развлечений.

– Но ты! Ты ведь обожаешь шары покатать! И потом, о коллективе тоже подумать надо. Ты – лучший игрок в нашей редакции! – с жаром воскликнула Лена, бесцеремонно усаживаясь на стол. – Игорек, поверь, таким поведением ты добьешься от своей красавицы только одного: она от тебя сбежит.

– Глупости говоришь! От добра добра не ищут.

– Глупости? – Девушка томно закатила глаза. – Игорек, я ведь не только приложение к редакционному телефону, а все-таки прежде всего женщина! Кому лучше знать, чего женщины ждут от парней?! Учись, пока я жива, слушай внимательно. Так вот, мужское внимание, розы-мимозы, подарки и выполнение любых наших капризов – все это очень мило. Но ты помнишь, что говорил Ницше? А он не самый глупый чувак был, правда? Так вот, он говорил: если идешь к женщине, не забудь захватить с собой плетку!

– Плетку! – Славин слабо улыбнулся, представив себя с таким орудием в руках. – В этом есть что-то патологическое! А мы с Алеськой – нормальная пара, нам эти садомазозабавы без надобности.

– Я же не в прямом смысле, валенок. – Во взгляде секретарши промелькнуло сочувствие. – Понимаешь, в глубине души все-таки каждая женщина мечтает, чтобы ее мужик был мужиком. Сильным, волевым. Хозяином. Чтобы вот как рыкнул – и его, хочешь не хочешь, слушаться приходилось. А если ты сама на него рыкать можешь и он это спокойненько терпит, то такой расклад быстро надоедает, любовь вянет, и уже хочется посмотреть по сторонам в поисках более сильной кандидатуры. Просекаешь?

Игорь пожал плечами.

Наверное, каждому – свое. Зачем всех людей одним аршином мерить?

Алеся – такая хрупкая, беззащитная. О ней хочется заботиться. Не выстраивать, возможно, действительно стратегически правильные комбинации, а просто отдавать ей всю нежность, ласку и тепло. Не думая о том, что получишь взамен, просто радуясь тому, что есть возможность все это делать. По-другому… по-другому с ней себя вести невозможно.

Невероятно эффектная, она выделялась на фоне самых красивых девушек страны. Даже странно, что главный приз на том конкурсе красоты достался не Алесе. Может, подвела ее природная скромность, благородная сдержанность, застенчивость? Или за победительницу заранее похлопотал богатенький спонсор? Если бы тогда что-то зависело от мнения журналистов – первое место, конечно, завоевала бы именно Алеся. Ее внешняя красота, типично славянская, не могла не произвести впечатление. Длинные светлые волосы, голубые глаза, прозрачные, как льдинки; теплая улыбка, от души; грациозная тоненькая фигура… Казалось, на подиум спустился ангел. Причем весьма образованный ангел. На вопросы ведущего Алеся отвечала на правильном белорусском языке; рассказывала о своей любви к истории, о благотворительных проектах, в которых приходилось принимать участие. Циничные журналисты, которые всегда найдут повод непринужденно обгадить ближнего, онемели и только восхищенно переглядывались. Держали кулачки за ее победу. Расстроились из-за второго места, словно бы из-за собственного поражения…

Очередной день – следующий материал. И в этом есть свой кайф, узнавание всех проявлений жизни, знакомство с интересными людьми. Калейдоскоп событий не может надоесть – ведь в нем всегда складывается новая картинка.

Картинки щелкали, сменяя друг друга. Но только одно лицо почему-то отчаянно въелось в память; никуда не исчезало в круговороте других тем и остроумных собеседников.

Ее улыбка, сияние глаз, длинные ножки. Серьезные слова и совершенно детская, как у девчонки, манера заливаться краской смущения. Но больше всего не отпускали воспоминания о чем-то тонком, невидимом, неописуемом в принципе. Аура, энергия, харизма?.. Все не то, не совсем то. Не объяснить завораживающей магии, странного сочетания слабости и сильной воли, четкого понимания правил жизни и своего места в ней и вместе с тем наивности, открытости…

«Мое солнышко» – первая мысль, возникающая в голове после пробуждения.

Глупость какая.

«Солнышко», – это, конечно, очевидно. Но «мое»?! «Мое» – смешно. Не по Сеньке шапка. Такие девочки прямо со школы укомплектовываются богатенькими «папиками», которые могут выполнить любой каприз, будь то машина, шмотка, украшение. Такова жизнь: бриллианту достойная оправа. Это инстинкт: самка всегда ищет самого успешного самца, который наилучшим образом обеспечит потомство. Никто не виноват, что тебе не повезло и ты можешь предложить приглянувшейся девочке немногое.

Иногда, впрочем, красавицы могут дать слабинку, сделать скидку на внешность. Но это тоже не тот случай. Обычное лицо, живот этот дурацкий. «Красавица и чудовище», к сожалению…

Но чудовища тоже влюбляются. И до такой степени, что потом уже все неважно – к сердцу прижмет, к черту пошлет. Любой вариант приемлем. По крайней мере, он избавит от мучающей неопределенности, вспыхивающих надежд, темной пропасти страха.

На интервью Алесю пришлось уговаривать долго, на последующую прогулку уже меньше, а встретиться через пару дней она предложила уже сама.

В это было невозможно поверить! Такая красавица – а ей все равно, что у кавалера негусто с финансами, да и сам он не Ален Делон. «С тобой так интересно разговаривать», – восторгалась она. Невероятно: сегодня кому-то важнее интерес к личности, не к толщине кошелька.

Ее присутствие рядом творило что-то необыкновенное. Солнце сразу становилось ярче, небо – ослепительно-голубым, обычные цветы на городских клумбах начинали вдруг казаться экзотическими обитателями оранжерей. Если можно говорить о регуляторе жизни, то Алеся всегда устанавливала его на максимальную отметку. От ее красоты, правильности, доверчивости, цельности и непредсказуемости возникала растерянность. Весь жизненный опыт словно испарился. Никто из любовниц, изнывающих от умелых ласк, никогда бы не поверил: тот самый неисправимый бабник Игорь Славин неделями решался просто взять девушку за руку. Такого не было даже в школе, когда желание хотя бы немного притормаживает отсутствие элементарных знаний. Такого просто вообще никогда раньше не было.

Разумеется, рядом с ней невозможно не убрать весь хлам из жизни. Журналистские пьянки-гулянки, череда случайных, похожих друг на друга девчонок – все это исчезло само собой, безо всяких усилий.

Оказывается, есть люди, ради которых хочется становиться лучше, отдавать им все. Хотя они ничего не требуют. Но рядом с Алесей по-другому себя вести невозможно. И для нее действительно можно сделать все…

– Да, Игорек, я вижу, ты уже совсем потерян для коллектива, – хмыкнула секретарша, соскальзывая со стола. – Такая любовь до добра не доводит. И не говори потом, что я не предупреждала.

«Не твое дело!»

«Я сам разберусь со своей жизнью!»

«Не учите меня жить, лучше помогите материально!»

«Сколько я должен за сеанс публичного психоанализа?»

И это были бы еще самые приличные из высказываний.

Но даже просто мысли о жене настраивали на такой умиротворяющий лад, что ругаться совершенно не хотелось.

– Удачи на турнире, – добродушно улыбнулся Игорь и посмотрел на часы.

Ого! А рабочий день наконец-то закончился! И это здорово.

Значит, сначала будет магазин – не забыть бы прихватить любимое Алеськино мороженое. Затем по дороге надо забежать в фотомастерскую, забрать фотографии из недавнего отпуска, проведенного в Египте. Потом быстренько, несмотря на Алесины возражения, приготовить ужин. Это все ерунда, что готовить – не мужское занятие. Лучшие кулинары – мужчины. Лучшие кулинары-мужчины – те, которые готовят для любимой женщины. А уж тогда, после ужина…

От воспоминаний о нежных Алесиных губах, с которых срываются страстные стоны, сразу же затруднилось дыхание, а в джинсах стало тесно и горячо.

Сдернув со стула куртку, Игорь бросил в сумку диктофон, блокнот и флешку и быстро выскочил за дверь.

Закупорившие дороги пробки быстро справились с преждевременной эрекцией, очередь в супермаркете, продвигавшаяся в час по чайной ложке, вымотала все нервы.

Решив забрать заказ из фотомастерской в другой раз, Игорь полетел домой, мысленно предвкушая погружение в сладкий рай, которым становился каждый вечер с любимой женщиной.

Однако дома все оказалось не так, как обычно.

Ни поцелуев, ни объятий.

В глазах Алеси, покрасневших и сухих, казалось, плещется боль.

– Что случилось? – тихо спросил Игорь, опуская на пол пакеты.

Жена молчала.

На красивом кукольном личике отражались такие недоумение и боль, что Славин вдруг неожиданно понял: Алеся обо всем узнала…

* * *

– Маша! Ты спишь, что ли?! Чайник поставь, я устал как собака!

Тишина. Такая странная тишина…

Сначала возникает недоумение. Как воздуха, начинает не хватать привычных звуков. Шлепков босых ног по лестнице, визга: «Ура, мой Димка приехал!», жеманного причмокивания губ: «Поцелуй же свою девочку».

Следующая машинальная реакция – глаза быстро исследуют холл. Слишком быстро. Потому что взгляду уже и зацепиться не за что.

Действительно, так странно, но ничего больше нет… Нет…

Ни ровного ряда Машкиных туфелек на шпильках, ни всяких расчесок-заколок на полке у зеркала. Непривычно чистые, не захламленные джинсами и платьями диван и кресла. Хотя обычно светло-бежевой кожи мебели не видно из-за шмоток, гардеробную комнату Машка-неряха игнорирует. И всегда, стоит только появиться гостям, начинает лихорадочно метаться по дому, подхватывая свои одежки и непременно роняя красный лифчик прямо под ноги компаньону.

– Машка! – на всякий случай еще раз прокричал Шимов, сбрасывая туфли. – Ты что, порядок навела? Я аж испугался, и…

Он осекся, увидев на журнальном столике вырванный из ежедневника листок:

«Дима, не буду тебе мешать и дальше снимать девок на сайте знакомств. Какой же ты подлец! Зачем ты говорил, что любишь меня? Пусть Бог тебя накажет за всю ту боль, которую ты мне причинил!»

Отложив записку, Шимов, морщась, потрогал тугую повязку, сдавливающую лоб, и плюхнулся в кресло.

Вот оно что, оказывается.

Машка, дура, решила уйти.

Да скатертью дорожка! Такого добра, как она, – в каждом ночном клубе навалом, стоит только пальцем поманить.

Интересно, откуда она узнала про сайт знакомств? На компьютере пароль, и не один, а мозгов у Маши – как у курицы.

Наверное, девчонки где-то случайно столкнулись и разоткровенничались. У этих своих косметологов или в парикмахерской. Или вообще изначально были подружками?

Что ж, бывают такие осечки, тут уж ничего не поделаешь.

Но сколько пафоса: «Зачем говорил, что любишь?» А что еще отвечать на такой вопрос после секса? Не люблю? Считаю всю эту любовь полным бредом? И какая девушка порадуется такому ответу? Проще отмазаться: «Разумеется», и тема закрыта.

«Но вообще, конечно, странно, что Машка стала так заостряться, – подумал Дмитрий, косо поглядывая на записку. – Обычно мои девчонки старательно делают вид, что не замечают таких вещей. Денег даю, шмотки покупаю, на курорты вывожу – девочка и довольна, больше ей ничего не надо. А Маша… Ты ж понимаешь, верности ей захотелось. Обычно я сам через полгода меняю поднадоевшую девочку. Машка – первая, кто соскочила по своей инициативе. Что ж, немного обидно, но не смертельно. Просто приглашу пожить у себя очередную «модельку». Конечно, головная боль ревность эта женская. Но все-таки приятно, когда дома кто-то есть…»

Рывком поднявшись с кресла, Дмитрий прошел на второй этаж, открыл дверь кабинета, включил компьютер.

Как там звали девушку, с которой удалось неплохо провести время на прошлой неделе?

Катя?

Нет, не Катя. Катя – та начала строить из себя недотрогу, «я не такая, я жду трамвая». Хотя чего ей ждать с учетом скромненькой внешности – совершенно непонятно, радовалась бы, что ей еще хоть кто-то делает неприличное предложение.

А симпатичную сговорчивую куколку звали Светой. Сейчас надо найти ее телефон в сообщениях на сайте знакомств, а с утра пораньше позвонить и выяснить, что там думает красотка насчет совместного проживания. Счастья, должно быть, будет полные штаны…

Дмитрий подключился к Интернету, открыл электронную почту, машинально кликнул по новому сообщению.

Потом мысленно заругался: пользователь незнакомый, сколько раз зарекался – не открывать писем от неизвестных отправителей, зашлют вирус – замучаешься потом восстанавливать информацию, а на этом компе и важные договоры, и планы проектов, и…

Письмо оказалось коротким, дурацким и непонятным. «Хочешь стать следующим?»

Спасибо, не хочу.

Бред…

А еще к сообщению была прикреплена какая-то фотография.

Сначала Шимов недоуменно нахмурился, вглядываясь в темный расплывчатый снимок.

А потом зажал рукой рот, сдерживая и подступившую к горлу тошноту, и крик ужаса.

Но нет, нет, не показалось – тот самый красавчик из несвижской гостиницы, даже покрытое золотой краской, такое лицо не узнать невозможно…

От раздавшегося вдруг на участке воя мороз прошел по коже.

Когда первый приступ паники прошел, Шимов покачал головой.

Нервы стали ни к черту.

Это же Джой требует прогулки. Машка свинтила, собака не выгуляна. Обычно девушка обожала выводить ротвейлера на прогулку, совершенно неагрессивный Джой радовался ей, как ребенок. Придется спускаться вниз и вести собаку в лес. Сколько, оказывается, геморроя со временем образуется из глупого порыва купить щенка…

Глава 8

У этой смерти – жуткие и роскошные декорации. Синяя ночь, подсвеченная желтыми прожекторами автомобильных фар. Нежный ковер зеленой травы. Шелковая золотистая ткань, украшенная слабо мерцающими камнями. Она напоминает театральный костюм для древнегреческой постановки: мягкие складки, плавные линии. Плотное золотое покрытие на аристократичном лице тоже кажется маской. Только главный актер, два метра роскошной красоты, никогда больше не поднимется, чтобы поклониться на аплодисменты зрителей. Напрасно высоченные сосны чуть поскрипывают на ветру ветвями, вызова на «бис» исполнитель главной трагичной роли больше никогда не услышит. Слева от тела едва различима лужа темной крови…

Минуты растягиваются в вечность.

От накатившей вдруг дурноты трудно дышать.

«Стоило только провести эту ночь с Валерием – и он остался бы в живых. Но я же не знала, не знала, что все так получится. Его навязчивое внимание не вызывало ничего, кроме раздражения. И все-таки надо было остаться с ним, – оторопело думает Лика Вронская и, заметив на земле какой-то прямоугольный предмет, присаживается на корточки. – Его сотовый телефон, похоже. И еще портмоне. Убийцу интересовало не ограбление… Главное – не трогать эти вещи своими руками…»

Она зовет следователя Олега Надольского, и в ту же секунду сцена смертельного театра рушится, наполняясь обычной в таких случаях протокольной суетой.

Ян Брониславович делает знак судмедэксперту, тот, натянув перчатки, наклоняется к трупу.

Криминалист открывает свой чемоданчик, в нем что-то звякает, хрустит.

От машины «Скорой помощи» отделяются две фигуры, одна из них в белом халате.

– Лену Миронович привели в чувство. Я должен взять у нее показания, – шепнул Лике Надольский и, машинально проследив за тем, чтобы найденный телефон был упакован в пластиковый пакет, заторопился навстречу врачу, поддерживающему под руку худенькую девушку в темном платье.

– Смерть наступила два-три часа назад, предположительно от раны, нанесенной длинным узким предметом в область сердца.

– О, что это тут у нас такое? Опять я вижу пустой баллончик от краски, и марка… Марка совпадает с той, что была обнаружена раньше.

– Я просто шла на кладбище. Тру-готы всегда должны ходить на кладбище. Я часто сюда заглядываю, иногда с Машкой, в смысле Магдой. Но Магда со мной раздружилась, как про призрак узнала. Я одна была. Пошла напрямик, не через главный вход, а через тот, что у леса. Споткнулась обо что-то мягкое, чуть не упала. У меня с собой фонарик, я посветила, а там… там…

Раздающиеся отовсюду голоса отвлекают, и от этого становится чуть легче.

Когда прислушиваешься к другим – упреки собственной совести уже менее слышны.

Вздохнув, Лика подошла к Яну Брониславовичу, прикуривавшему сигарету, и быстро забормотала:

– Мы с ним говорили как раз перед тем, как ко мне в номер Олег зашел. Валерий рассказал странную историю. Он говорил, что является потомком радзивилловского рода. Что в его жилах течет кровь того самого Доминика Радзивилла, который владел сокровищницей, где были золотые апостолы. Я еще удивилась тогда: как странно совпал его приезд с этими преступлениями. Может, Валерия ждало наследство и было несколько претендентов?

– Какое там наследство, это же государственная собственность, историческая ценность. – Протасевич жадно затянулся, и сигарета сразу же уменьшилась на треть. – Потомки Радзивиллов живут не в Беларуси, а за границей. Приезжают к нам иногда, уважаемые люди. А как Валерий узнал про это свое родство? Может, он просто выдумал красивую сказку, чтобы тебе пыль в глаза пустить?

– Мне он говорил, что это выяснил его однокурсник, который в архиве КГБ работает.

– Серьезная организация… Надо туда запрос направить. Нам или минчанам. Тут такая картина вырисовывается – хочешь не хочешь, придется создавать следственную группу. Последний убитый – минчанин, мы своими оперативными силами все его контакты и связи не отработаем. А теперь вот выясняется, и в спецслужбу след ведет. Наверное, это хорошо, тамошние ребята помогут, возможности у них имеются… Ну что, писательница, в жизни-то все посложнее будет, чем в книгах?

Лика кивнула.

Детективный роман начинается с преступника и его мотивов, это позволяет увидеть основу сюжета. Таким образом, придумываемая книга в общем и целом понятна изначально.

А здесь пока ничего не ясно. Кто этот убийца, облачающий своих жертв в золотые одежды? Похоже, он стремится привлечь особое внимание к своим действиям. Несостоявшийся писатель или сценарист?

Или все-таки все дело в наследстве Радзивиллов?

– Ян Брониславович, а вы проверяли, у других жертв… – Она отвернулась, увидев, как судмедэксперт начинает стаскивать с трупа джинсы. – У других жертв есть дворянские корни?

Протасевич едва заметно пожал плечами:

– Специально не проверяли. Но, думаю, что-то такое вряд ли выяснится. Антон Вербицкий работал инструктором в автошколе. Но больше, чем работал, по женщинам бегал. Витя сторожем был, пьянствовал. Родные тех убитых из наших мест, все – люди простые. Меня, знаешь, другое удивляет. Ребята-то все погибшие – здоровые, крепкие. И никто не сопротивлялся. Этот, Валерий, вообще каланча. Эй, Сергей, следы насилия или борьбы на трупе имеются?

– Не обнаружено, – отозвался судебный медик. – Во всяком случае, при внешнем осмотре ничего не вижу, только гематома на бедре, старая.

– Видишь, и здесь ничего. Ни ссадин, ни царапин, ни синяков. Почему же здоровые мужики так просто себя позволили жизни лишить? Серега Бартош – тот, который второй труп нашел, в своих показаниях говорил, что видел рядом с Витей то ли девушку, то ли призрак Черной дамы…

– Опять упоминают этот призрак Черной дамы, – Лика вздрогнула, ощущая, как по телу прокатывается холодная волна озноба. – Может, надо отталкиваться от ваших исторических легенд? Преступник, похоже, явно пытается их по-своему интерпретировать.

– Никто из местных толком ничего не знает. Легенды – на то они и легенды. Кто одну историю расскажет, кто другую. Вроде, говорят, Черная дама к беде является… Беда, в общем, пришла, все сходится. Но в то, что призрак мужиков здоровых валит, я не верю. Кстати, мы следы туфель преступника раньше обнаруживали. Совершенно не призрачный, мужской размер – сорок второй. Я предполагал, может, женщина в мужской обуви тут всю эту кашу заварила. А Олег только надо мной посмеялся.

– Ян Брониславович, а краска! – воскликнула Лика. – Краска, которой пользуется преступник! Может, он – художник?

Протасевич покачал головой:

– Пробовали уже с этой стороны подобраться. Экспертизу делали, запрос отправляли. У нас же и флаконы из-под нее есть, преступник использованную бутылочку рядом с трупом оставляет. Состав очень странный, даже обычным растворителем не смывается. Вербицкого в закрытом гробу пришлось хоронить – куда такое лицо скорбящим родственникам на обозрение выставлять… Такая краска в нашей стране не только не выпускается, но и официально не завозится. А ты говоришь – художник… Нет, убийца какой-то другой краской пользуется, к художникам она вряд ли отношение имеет… Краска эта все карты нам спутала. Вроде мне казалось, что преступник – местный. Свидетелей нет никогда, пока труп не обнаружат – никто ничего не видел. Бартош что-то говорил про призрак – но он человек сильно пьющий, с пьяных глаз и не такое увидишь. Казалось, никто, кроме местного, не может так четко знать все укромные уголки города, совершенно малолюдные. Но откуда можно взять такую странную краску в наших местах? А теперь еще минчанин убитый… Тоже из общей картины выбивается…

– Краской убийца мог запастись раньше, допустим, во время зарубежной поездки.

– А приезжий-жертва? – без особого интереса поинтересовался Ян Брониславович, явно прислушиваясь к беседе Надольского с зареванной девушкой. – Не был вроде раньше этот Валерий в наших местах, насолить никому не успел. За что именно его?

– Может, преступник обращает внимание на внешность? А другие убитые мужчины были такими же красивыми, как Валерий?

– Что у меня о мужской красоте спрашивать? Я по мужикам не эксперт. Антона Вербицкого женщины любили, местный султан. Но мне кажется, обычный он был, с залысинами, грузный. Но, наверное, имелись у него какие-то другие достоинства, тут пол-Несвижа – его дети. А Витя Иваненко – тоже ничего примечательного, он самый молодой был из убитых, но пил крепко, а какая у пьяницы красота?

– Ян Брониславович, – подошедший следователь ненароком толкнул Лику и, когда та пошатнулась, ловко приобнял ее за талию, – надо в прокуратуру подъехать, у меня бланки осмотра места происшествия, оказывается, закончились. Миронович я допросил, надо ее отпустить, она аж трясется вся. Я ее показания по памяти внесу, она потом подпишет. Понятыми пусть Лика будет и врач «Скорой помощи», правда? Чего людей напрасно будить и пугать?

– Надо – так поезжай. Лика, может, тебя Олег заодно в гостиницу забросит? Что-то ты бледная совсем. Эй, писательница! – Протасевич потянул Вронскую за рукав. – Ты слышишь?

Сложились…

Они сложились в общую картину, кусочки странной мозаики…

«Муж приехал!»

Прикосновение к тогда еще незнакомому следователю, откровенное, всем телом. Хотелось понатуральнее исполнить роль жены, стосковавшейся по супругу.

И теперь его полуобъятие, дружеское, но крепкое.

Тело чувствует стук чужого сердца, когда…

– Знаете, люди, вы можете считать меня сумасшедшей, – прошептала Лика, обнимая следователя за шею. – Но я все равно скажу. Олег, ты еще не понял, почему убитые мужчины не сопротивлялись? И почему они погибли так быстро? Твое сердце забилось быстрее, – ее ладонь скользнула под пиджак, – и еще быстрее… Возможно, убийц было просто двое. Женщина и мужчина. Вы обнаружили отпечатки мужской обуви. Но если предположить, что девушка все-таки причастна ко всей этой истории, то все становится понятно. Она убивала мужчин в тот момент, когда они ее обнимали и меньше всего рассчитывали на удар. А потом ее сообщник просто отвозил труп в безлюдное место и делал жуткий посмертный макияж…

* * *

– Малыш, ты спишь? Я побежал на работу, постараюсь не задерживаться!

Вообще-то Алеся не спала. Старательно зажмуривалась, пыталась дышать медленно и спокойно, как во сне. Но не спала. Да и вообще, всю ночь глаз не сомкнула. Разговор с мужем накануне вечером вышел тяжелый, запутанный. Игорь все отрицал. Но при этом у него был такой виноватый вид, что любые его аргументы казались надуманными.

Дождавшись, пока за мужем закроется дверь, Алеся выбралась из постели, прошла на кухню.

Надо выпить валерьянки.

Таблетку? А может, лучше две или три?

Господи, как же успокоиться?! Прийти в себя, избавиться от всех мучительных страхов и подозрений…

Казалось, такого никогда не случится. Казалось, любовь прочна, устойчива, постоянна. Но вот все разломалось, разрушилось. Оказывается, если нет доверия – исчезают и нежность, и покой, и привязанность. На смену им приходит страх, смешанный с горьким недоумением. Неужели самый близкий и родной человек все эти годы на самом деле просто носил маску, скрывающую его истинную сущность? Игорь – кровавый преступник? С ума сойти можно…

Когда Алеся запивала горсть таблеток водой, в дверь позвонили.

Она закашлялась и разрыдалась одновременно.

Игорь вернулся, наверное, что-то забыл. Но как же не хочется его теперь видеть! Если бы можно было отмотать время, как пленку, назад. Вернуться в то светлое счастье, когда ничего не предвещало нынешнего кошмара, когда взгляд любимых глаз не пугал, а радовал…

Посмотрев в «глазок», она быстро защелкала замками.

Не муж, подруга! Как хорошо, что Вика пришла! С ней можно обсудить все эти последние жуткие события. И она, как никто другой, поможет разобраться и даст дельный совет.

– Вообще-то, я тебе звонила, – чмокнув Алесю в щеку, заявила Вика и протянула коробку с тортом. – Держи, сейчас чаи погоняем. Отпразднуем мою свободу! А у тебя что, мобильник сломался? Недоступна и недоступна.

– Может, телефон разрядился. Мне, честно говоря, не до него было. Тут такое случилось…

– Ты беременна? – ахнула Вика, окидывая пристальным взглядом фигуру подруги. – По талии пока ничего не видно, срок, наверное, маленький? А что у тебя глаза красные, плакала? Вот правильно пишут в женских журналах: гормональный фон во время беременности меняется. То радость, то слезы. Давай вытирай глазки! Игорь уже знает про ребенка?

Невольно улыбнувшись, Алеся покачала головой.

Подруга в своем репертуаре. Ее мышление полностью соответствует сценарию «мыльной оперы». В рекламных паузах – чтение глянцевых журналов и изматывающий шопинг. Викторию интересует всего несколько вещей: любовные приключения, новые тряпки и забота о своей внешности. Познакомившись с этой подругой жены, муж недоуменно воскликнул: «Не понимаю, что у вас может быть общего. Вика – поверхностная вертихвостка!» Объяснять, что поверхностная девушка может быть хорошей подругой, не хотелось. Игорь слишком болезненно воспринимает любые рассуждения об эффектной внешности. А в этом случае пришлось бы снова напоминать о собственной красоте.

Красота, красота… Даже если к ней относишься совершенно спокойно, реакция окружающих никогда спокойной не будет. Мужчины пытаются познакомиться и затащить в постель. Но с этим разобраться проще: нет – и весь разговор. С женщинами сложнее. В отношениях с подругами все равно чувствуются ревность, зависть. Больше всего их радуют не успехи, а вскочивший на лбу прыщ. Они отчаянно флиртуют с Игорем, хотя за глаза говорят: «Этот мужчина – тебе не пара. Он ничего собой не представляет». Виктория, пожалуй, единственная девушка, рядом с которой не возникает чувства напряженности, постоянного ожидания какой-нибудь колкости или гадости. У нее самой высокий рост, стройная фигурка, выразительное, всегда умело подкрашенное личико. Жгучая брюнетка с карими глазами и смуглой кожей, она постоянно выглядит ослепительно. В любую погоду, при любом настроении – как девушка с обложки глянцевого журнала. Впрочем, почему «как»? Она ведь и работает моделью, сотрудничает с престижным московским агентством, регулярно ездит на съемки… На фоне такой броской внешности собственная красота меркнет. И это здорово! Подруга может себе позволить не завидовать, потому что она ярче, заметнее, больше нравится мужчинам. Может, поэтому Вике можно рассказать абсолютно все и быть уверенной: ее советы идут от чистого сердца, которое не омрачается вечной женской конкуренцией. После знакомства с Викой общение с другими приятельницами постепенно сошло на нет. Зачем терпеть некомфортные отношения, когда появилась настоящая подруга, которой можно полностью доверять?..

– Алеська, я тебе большой кусок отрежу, хорошо? Тебе же теперь за двоих надо питаться. – Вика открыла ящик кухонного стола, достала нож и, закусив губу, осторожно опустила лезвие в украшенную сливками поверхность торта. – Какой аромат, ты чувствуешь? Фиг с ними, с калориями, побегаю лишних полчаса в спортзале. Такой тортик стоит любых усилий!

Поставив чайник, Алеся невольно залюбовалась подругой. Когда идеальная внешность сочетается с идеальной ухоженностью – от девушки глаз невозможно оторвать. Возможно, Игорь прав и вкус у Виктории немного вульгарен. Она обожает короткие юбки, яркие платья, глубокие вырезы. Для нее не существует повседневной одежды, Вика всегда выглядит так, словно собралась на вечеринку. Может, это работа приучила ее постоянно быть в форме? Но все-таки вычурную яркость стиля нельзя назвать дешевой и безвкусной. Так одеваются итальянские актрисы – женственно, броско. Когда взгляд чуть привыкает к вызывающей эффектности Вики, можно отметить идеально подобранные к платью украшения, умелый макияж, стильную стрижку…

– Хорошо выглядишь. – Алеся достала с полочки заварочный чайник. – Кстати, я тоже пыталась тебе дозвониться на днях, не вышло. Ты в Москве на съемках зависала?

Вика взяла с торта вишенку, отправила ее в рот и застонала:

– Вкуснотища… Что ты говоришь, дозвониться не могла? Ох, Алеся, работа тут ни при чем. Какая у меня любовь была! Я думала: принц, совершенство. Выглядит, как картинка. Денег не то чтобы куры не клюют, но на ногах мальчик стоит прочно. Машина хорошая, квартира в элитной новостройке. Запала я на него, две недели из койки не выбирались.

– Ох, Вика… Не с постели отношения начинать надо. Ты бы сначала выяснила, что за человек, какой у него характер.

– Устами младенца глаголет истина! Мой принц оказался, мягко говоря, экономным. Я один раз за себя в ресторане заплатила, другой. А потом прямо говорю: «Сколько можно, что-то ты со мной спишь, а ухаживаний от тебя не дождешься!» И он щедро угостил меня пиццей в студенческой забегаловке. Я пиццу ту съела и поняла: прошла любовь, завяла морковь.

– Быстро у тебя все как.

– А чего время на жадину терять? Я, знаешь ли, в воспитательницы не нанималась. Большой мальчик, сам уже должен понимать, что к чему и что почем.

– Вика, так, может, экономность – не такой уж и недостаток? Игорь тоже старается деньгами не сорить, на машину мне откладывает.

– Тебе на машину. Чувствуешь разницу? Извини, но я считаю: если в начале отношений парень даже на цветы не хочет потратиться – то он безнадежный жлоб. Мне мой кавалер, знаешь, какие цветы подарил? Одну-единственную гребаную хризантемку. Я, когда мы по парку гуляли, не знала, куда от стыда деться. Цветик от расстройства сразу привял, а я с ним, как дура, в руках все вышагивала, хотя больше всего хотелось отправить его в урну… Нет, и не уговаривай, больше я к тому мальчику ни ногой. Просто я немного ошиблась и решила, что он – мой принц. А мой принц где-то на самом деле еще шастает. Надо его найти, пока другая девочка на него глаз не положила. А чего ты торт не ешь? Такая вкуснятина, просто ням! Токсикоз уже начался?

– Нет токсикоза. Нет беременности. И аппетита тоже нет. – Алеся сделала глоток ароматного чая и всхлипнула: – Кажется, я с Игорем поругалась. То есть не поругалась… А вообще, ошиблась в нем, понимаешь?

Вика изумленно подняла брови:

– Не понимаю! Что случилось?..

Сначала случился приятель мужа, Витя Филипович из пресс-службы МВД. В книжном магазине на проспекте Независимости. Подошел, заглянул через плечо в раскрытую книгу (новый фотоальбом с видами Беларуси. Красивый, но дорогущий – жуть!), показал смешную открытку, купленную кому-то ко дню рождения. А потом вдруг заявил:

– Да, Алеся, подставил меня твой муженек со статьей про апостола Радзивиллов конкретно. Мне начальство секир-башка сделало. Но это еще ладно, что премии лишили. Там, в Несвиже, вообще жуткая история случилась. Оказывается, никаких апостолов найдено не было. Там орудует какой-то маньяк, который мужчин убивает. Вот такие апостолы, представляешь?

От боли стало трудно дышать.

Господи, ужас какой.

В истории Беларуси сложно отметить более знатный и влиятельный род, чем Радзивиллы. Они оказали колоссальное влияние на политику, на культуру. Среди них были и видные государственные деятели, и композиторы. Благодаря им развивались живопись и театр, парковый дизайн и литература.

И вот самое святое, душа родной страны, вдохновила не на высокие цели, а на самые низменные…

«Алеся, твои Радзивиллы никого не интересуют. Ты пишешь о них диссертацию, но она пройдет незамеченной. Мы живем в век пиара. Нет скандала – нет и интереса людей к этой теме».

«Как продвигаются твои исследования? Постарайся раскопать в архивах какую-нибудь скандальную историю. Информацию о том, где спрятана сокровищница, сведения о каких-нибудь любовных связях, политических интригах».

«Попытайся найти острый неожиданный поворот. От твоей работы может многое зависеть. У меня душа болит за нашу страну. Казалось бы, такая богатая тема, вокруг нее можно столько всего закрутить – фильмы, романы, подробные научные исследования. Ничего этого ведь нет. Вся наша история – это, по большому счету, пробел в сознании обычных людей. Его надо восполнять, но учитывать при этом и современные реалии».

В советах мужа имелась своя логика. Игорь был прав, те же архивы Радзивиллов в большинстве своем до сих пор еще не разобраны. Для проведения исследований одного энтузиазма ученых мало, нужны деньги для финансирования таких работ, для издания книг. Есть еще одна проблема, не только финансовая. Научный мир крайне ревниво относится к любым попыткам сказать новое слово, предложить необычные разработки. Семь потов сошло, пока удалось утвердить ту же тему диссертации. И невольно возникли опасения, что, прикрываясь словами о нецелесообразности темы, профессора на самом деле думают только об одном – только бы их не обогнали…

Муж во многом прав. Как бы ни была ужасна пьеса Солоневича, она – это единственное, что появилось за последние годы по теме рода Радзивиллов, пусть в художественной форме, пусть со многими историческими неточностями и вульгарным эпатажем, но все-таки появилось. Человеку, интересующемуся радзивилловским родом, сегодня в библиотеке выдадут пару тонких книг Шишигиной-Потоцкой, роман Татаринова – и это все. Все! Игорь говорил, что, когда работа над диссертацией будет завершена, он постарается организовать компанию в СМИ, проведет переговоры с писателями и кинопродюсерами, попытается заинтересовать издательства в выпуске адаптированного варианта вроде учебника. Он говорил о помощи, креативной и строго в рамках закона, но…

Почему-то муж ничего не рассказал о жутких убийствах в Несвиже. Он написал странную статью, потом вышло опровержение, однако об истинной причине не было сказано ни слова. Игорь молчал, зная, что все, связанное с Радзивиллами, является для его жены очень важным.

И… и он в последнее время часто уезжал. Говорил: командировки. После одной из таких «командировок» на его джинсах оказались бурые пятна. Они не отстирались в стиральной машине. Тогда это не вызвало особых подозрений, но… Теперь этот факт воспринимается по-другому. Кровь ведь надо предварительно застирывать холодной водой…

– Ты точно не беременна? – перебила Вика, сдувая падающую на глаза черную челку. – Что-то, я смотрю, соображаешь ты плоховато. Ты зачем себя накручиваешь? Зачем ты придумываешь всякие ужасы? Игорь пошел мочить людей, чтобы привлечь внимание к теме твоей диссертации! Ты вообще думаешь, что говоришь?!

– Вика, я знаю одно: Игорь так меня любит, сильно-сильно. И он от этой любви уже ничего не соображает. Мы с ним в театр недавно ходили, так он морду автору пьесы набил. Мне спектакль не понравился. Муж подошел и драматургу в челюсть заехал.

– Нормальный мужской поступок, одобряю!

– У меня еще тогда какие-то нехорошие предчувствия появились. А уж после разговора с Витей я не знала, что и подумать.

– И придумала жуткую кровавую историю. Вместо того чтобы прямо обо всем спросить у мужа!

Алеся вздохнула.

Конечно, с мужем следовало поговорить начистоту. Хотелось все выяснить, успокоиться, развеять все эти страшные кошмары. Так и было сделано! Только желаемого облегчения этот разговор не принес. Игорь все отрицал, чего-то недоговаривал. Пытался объясниться – и еще больше запутывался…

Не сказал про причины появления опровержения газетной статьи – якобы для того, чтобы не было волнения, понятно ведь, какую боль причинят все эти подробности. «Я не врал, не хотел тебя волновать, малыш…» – все твердил муж, как заведенный. И сам себе противоречил. Потому что врал, врал! Вопросов ему тогда задавалось множество, и Игорь говорил неправду…

Зачастил в командировки – якобы выбирал небольшой домик в деревне, хотел сделать сюрприз. Можно ли посмотреть этот домик? Нет, нельзя – ничего толкового выбрать так и не удалось. Покупка не состоялась. А смысл еще раз смотреть плохие варианты?..

Кровь на джинсах действительно была – поранился, когда готовил репортаж о начале посевной, упал на какую-то сельхозмашину с острыми зубьями. Почему сразу не сказал? Не хотел волновать. Почему нет никаких ран на теле? Царапина оказалась крошечной, только сильно кровила.

И при всех этих объяснениях у мужа было такое растерянное, виноватое лицо…

– Ладно, ты как хочешь, а я буду есть торт, – заявила Вика, пододвигая к себе блюдце с большим куском. – И тебе советую заняться тем же. Оснований для потери аппетита я лично никаких не вижу. Физиономия мужа тебе, видите ли, не понравилась! Смешно все это слышать! Алеся, а у тебя какое лицо было бы, если бы тебя обвиняли во всех смертных грехах?! Ты могла бы в такой ситуации сохранить спокойствие?

– Игорь выглядел виноватым.

– А он и чувствует себя виноватым. Не потому, что он там кого-то убил. Ты же сама говоришь, тебе пьеса не понравилась – а он пошел и по мордасам надавал. А тут такие страсти. А кого по морде бить – непонятно. Конечно, он чувствует себя виноватым: ты расстроилась, и он понятия не имеет, как тебя защитить. Кстати, ты бы ему позвонила на всякий случай. Может, он еще не успел растерзать этого вашего приятеля из пресс-службы… Ой, да! Чуть не забыла! Я ведь по делу пришла.

– По какому? – поинтересовалась Алеся, отламывая ложечкой кусочек торта. – Для тебя – все, что хочешь. Вика, ты не представляешь, какую тяжесть ты у меня с души сняла.

– Смешная ты: сама себя накрутишь, потом сама же успокоишься… А дело вот какое. Помнишь, ты говорила, что тебе бабушка «однушку» оставила? Там живет сейчас кто-нибудь?

– Нет. Квартира пустая стоит. Мы с Игорем думали сдать ее, но там же бабушкины вещи, мебель. Бабушка к моим родителям переехала, но вещи ее в родительскую квартиру не перевезешь, там и так повернуться негде. А выбрасывать – бабуля расстроится. А что, кто-то из твоих знакомых жилье ищет?

– Ищет. Мне самой надо пару месяцев где-то перекантоваться.

Алеся изумленно посмотрела на подругу. Вика хочет жить в однокомнатной квартире со старой мебелью? Странное желание с учетом того, что у нее прекрасная «трешка» на площади Победы, с дизайнерским ремонтом.

– У тебя неприятности? Понадобились деньги? – Алеся сочувственно вздохнула. – Вообще я понимаю, мне знакомые девочки-модели говорили, что заработки за границей большие, но нерегулярные. Ты хочешь сдать свою квартиру и переехать в жилье попроще? Да, кризис – дело печальное.

– Леся, кризис – это отмазка для лентяев. С деньгами у меня все в шоколаде. В Москву на пару недель смотаюсь, отснимусь для рекламы – в Минске полгода гулять можно. Поэтому я ремонт затеяла. Хоть что-то толковое сделаю, не все же деньги на ветер пускать. Но ты понимаешь, жить все это время рядом с мешками с цементом и рулонами обоев как-то не хочется. Кавалера своего я отправила. Думала снять однокомнатную квартиру. Но ты представляешь, это, оказывается, так сложно! Быстро такой вопрос не решить. А строители мне уже всю хату стройматериалами так завалили – ступить негде. Я тебе оплачу стоимость аренды, без проблем!

– Поняла. Я сейчас…

Алеся прошла в спальню, выдвинула ящик тумбочки, нашла связку ключей от бабушкиной квартиры.

Как хорошо, что есть возможность хоть чем-то помочь Вике! И денег никаких за аренду не надо. Подруги ведь должны помогать друг другу…

Глава 9

«Очень хорошо, что здешнее гостеприимство носит такой гипертрофированный характер. – Лика Вронская изумленно поморгала, но от этого здание Национальной библиотеки, напоминающее водруженный на постамент гигантский драгоценный камень, по-прежнему продолжало переливаться на солнце многочисленными стеклянными гранями. – А я вначале так сопротивлялась, когда Ян Брониславович настаивал, чтобы в Минске я остановилась у его сына. Мне было неудобно обременять незнакомых людей. Но вот что теперь можно сказать со всей ответственностью. Без плотного завтрака, которым меня напаковала невестка Протасевича, я бы сейчас точно лишилась чувств. Библиотеку здесь выстроили огромную, красивую. Я просто в шоке! Бедные местные парни, уж им теперь точно не светит приставать к девчонкам с вопросом: «Как пройти в библиотеку?» Если парень не знает, где находится такая местная достопримечательность, то он просто пенек, не стоящий внимания приличной девушки… Ох, от этой архитектуры у меня совсем мозги завернулись. Не для того я сюда приехала, чтобы по сторонам глазеть. Хотя Ян Брониславович меня и отговаривал от этой поездки, но я все равно уверена: есть какая-то историческая основа, от которой отталкиваются преступники. Они явно используют легенду об апостолах не просто так. Если понять их логику, будет проще вычислить. Для выяснения всех деталей придется как следует покопаться в книгах. И условия для такой работы здесь, оказывается, превосходные!»

Умирая от любопытства, Лика зашла внутрь и снова восторженно ахнула.

Это вам не библиотека!

Это просто какая-то оранжерея, засаженная цветами, вымахавшими под щедрым солнечным светом до гигантских размеров…

Это Каннская лестница, без красной дорожки, но закрывать ковром такой сверкающий мрамор, украшенный золотистыми вставками, и не стоит…

Это холл роскошной гостиницы, с изящной мебелью, приветливыми сотрудниками в форменной одежде…

– Вам помочь?

Лика обернулась, кивнула симпатичной блондинке в красной жилетке и юбке ниже колена, с приколотым на груди беджиком.

– Знаете, мне нужен читальный зал. Только сначала, наверное, надо зарегистрироваться?

– Да, подойдите вон к той стойке. Паспорт у вас с собой?

Вронская кивнула и, пытаясь на ощупь извлечь документы из сумки, пересекла холл.

Российский герб на обложке паспорта на секунду вызвал у сотрудницы библиотеки замешательство.

Набрав в легкие побольше воздуха, Лика уже собиралась разразиться спичем о братской дружбе между российским и белорусским народом, о своей журналистской профессии, о писательстве – да о чем угодно, максимально патетичном, лишь бы получить нужную информацию.

– Пожалуйста, ваш читательский билет, он же магнитный пропуск. Оплатите стоимость карточки в соседнем окне. – Девушка положила на стойку ворох бумаг. – Мы записываем в библиотеку россиян, просто у меня это первый случай, и я не ожидала… Удачной вам работы!

До читального зала волей-неволей пришлось добираться долго.

Притягивали необычные картины, развешанные на стенах, – не в каждой картинной галерее хочется замедлить шаг буквально возле каждого полотна.

Изумляла сама конструкция здания. Гигантский многоугольник оказался прозрачным не только снаружи, но и внутри, все залы на многочисленных этажах можно рассмотреть через стеклянные стены коридора.

Вверху виднеются эффектные декоративные стеклянные мостики.

Дурацкое, конечно, занятие: задрав голову, пытаться понять, видно ли белье пробегающих по мостам девчонок…

Поймав себя на мысли, что занимается именно этим, Лика перевела взгляд на свои лакированные ботиночки и стала прикидывать, как бы поточнее сформулировать темы нужной литературы.

Безусловно, надо попросить книги по истории рода Радзивиллов.

Что-нибудь по истории Несвижского замка. Как рассказывали местные жители, у Радзивиллов имелось множество резиденций, однако страшные преступления стали происходить именно в Несвиже…

Еще надо попросить исследования про саму сокровищницу – откуда взялись те самые апостолы, куда исчезли, предпринимались ли попытки их отыскать и с каким результатом.

Также интересуют публикации в СМИ. И что-нибудь из художественной литературы. Некоторые романы в плане фактуры оказываются ведь насыщеннее специализированных монографий…

Когда Лике принесли всего четыре тоненькие книжечки, она невольно воскликнула:

– И это все?!

– К сожалению. – На лице заполнявшей карточку девушки появилось виноватое выражение. – Литературы на эту тему у нас немного.

– Здесь? В такой огромной библиотеке?

– Видите ли, дело не в размерах помещения. Просто на эту тему вообще публиковалось совсем немного книг, поэтому у нас в фондах всего пара изданий.

Вронская прищурилась, изучая корешки, и снова изумилась:

– Всего один автор?!

– Да… Шишигина-Потоцкая… Но есть еще статьи, вам нужно просмотреть тематический каталог. А вам для научной работы надо?

Слегка покраснев (врать, конечно, нехорошо), Вронская закивала:

– Да-да, для научной! Я работаю над диссертацией.

– Тогда попросите, чтобы вам сделали письмо в национальный архив на Кропоткина, там есть некоторые документы из архива Радзивиллов. Но просто так, без запроса, с ними ознакомиться нельзя. К нам приходила девушка, она тоже работает над диссертацией о Радзивиллах. И вот она говорила, что в архиве имеется много любопытных радзивилловских писем, правда, они в основном на польском и французском.

Девушка… Изучающая эту тему… Работающая над диссертацией о Радзивиллах… Девушка!

Неужели все сходится?..

Стараясь не выдать своего волнения, Лика поинтересовалась:

– Простите, а вы не помните имени девушки? Я бы хотела с ней связаться. Понимаете, я толком еще не приступила к работе. А литературы совсем мало, я боюсь, что у нас выйдут одинаковые диссертации, если мы будем пользоваться одними и теми же источниками. Мне еще не поздно выбрать новую тему, но хотелось бы выяснить этот вопрос.

– Ее зовут Алеся Славина. Да вы, наверное, помните ее! Она второе место на конкурсе красоты заняла, только не на последнем, года четыре назад. Такая блондиночка, длинноволосая, симпатичная. Все еще так переживали, что не ей первое место досталось, столько шумихи было в газетах. Громкая история вышла.

Шумиха в газетах – это отлично.

Стоит только ввести имя в поисковик – и сразу выскочит куча ссылок, от образования до кулинарных предпочтений; журналисты обожают писать про победительниц конкурсов красоты.

Пожалуй, можно не изводить милую работницу читального зала дальнейшими вопросами. К тому же все равно вряд ли она даст домашний адрес девушки.

– Она еще на истфаке училась, – продолжала тем временем сотрудница библиотеки. – Я ее так хорошо запомнила, потому что ведь обычно эти «мисски» только глазами хлопают и улыбаются. А Алеся Славина говорила на чистом белорусском языке и о таких серьезных вещах. Вельмi прыемная разумная дзяучына! Напачатку я яе не прызнала, на тым конкурсе. Але потым зразумела, што гэта ж наша чытачка. Яна часта да нас наведвалася, яшчэ калi бiблiятэка у старым будынку знаходзiлася[48].

– Я вспомнила ее. Спасибо вам большое! – пробормотала Лика, пытаясь ухватить обрывок ускользающей мысли.

Неожиданно зазвучавший мелодичный белорусский язык все-таки отвлек внимание.

А ведь в голове крутилось что-то важное, выстраивалась логическая цепочка…

Алеся Славина – Валерий Клишевич – истфак? Ну и что? Если девушка несколько лет назад участвовала в конкурсе красоты, она еще молода. А убитому красавчику уже около сорока, вряд ли они были знакомы. Да и мало ли народа училось на истфаке.

Нет, здесь что-то другое, другое…

Ответ нашелся почти сразу же, едва Лика расположилась за столом и включила ноутбук. Интернет-соединение установилось быстро, и вот уже глаза скользят по куче ссылок.

Только лидирует в результатах поиска не то имя, которое было введено в поисковик.

«Интервью взял Игорь Славин», «Беседовал Игорь Славин», «Игорь Славин, Иван Матюшевский, фото».

Игорь Славин! Тот самый журналист, который написал текст о том, что были обнаружены апостолы!

Это брат Алеси? Муж? Отец? Или просто однофамилец? Последнее вряд ли, слишком много совпадений. Алеся Славина работает над диссертацией о Радзивиллах, Игорь Славин пишет статью…

А ведь, если допустить, что убийц двое, мужчина и женщина, то, пожалуй, эта парочка вписывается в жуткую картину преступлений.

Но мотив? Зачем им это надо?

Закрыв крышку компьютера, Лика погрузилась в чтение книг. И уже через четверть часа еле сдерживала разочарованные возгласы.

На серьезный научный труд принесенная литература явно не тянула. Какие-то обрывочные сведения, отсутствие ссылок, практически художественная форма подачи материала… Рассказы жителей Несвижа немногим отличались от приведенной в книгах информации. Про апостолов буквально пару строк – золотые и серебряные, в человеческий рост, украшенные драгоценными камнями; спрятаны управляющим Несвижского замка накануне прихода наполеоновских войск по просьбе Доминика Радзивилла. Про призрак Черной дамы – Барбары Радзивилл, отравленной жены польского короля, – чуть подробнее, но никакой связи этой легенды с сокровищницей установить невозможно, события разделяет несколько столетий.

– Дело ясное, что дело темное, – пробормотала Лика, набирая на всякий случай пару пометок в отдельном файле. – Здание библиотеки в Минске шикарное, но вот с книгами по интересующему меня вопросу совсем негусто.

Названия статей в тематическом каталоге по Несвижскому замку вызывали мало желания копаться в подшивках:

«Несвиж, туристическая жемчужина Беларуси».

«У стен Несвижского замка пройдет концерт Ирины Дорофеевой».

«Замку – быть, начинается реконструкция».

«В Несвиж приехали потомки Радзивиллов».

Стоп! Стоп-стоп-стоп…

«Потомки Радзивиллов – это уже веселее. – Лика пометила в блокноте название газеты. – Посмотрим, что там у Валерия за родственники».

Статья, судя по дате, публиковалась три года назад. Решив попытаться найти ее на сайте (наверное, так будет быстрее, чем озадачиваться поиском подшивки издания, а потом долго разбирать пожелтевшие страницы), Вронская вернулась к компьютеру. И через пару минут уже набирала номер Надольского.

– Олег, я сейчас в библиотеке, – возбужденно зашептала она, забыв поздороваться. – Но это неважно. Я нашла статью про потомков Радзивиллов. Там фотография. Одного человека из той группы я недавно видела в Несвиже, в гостинице, а потом и возле замка. Он, похоже, что-то курирует по строительству. У Валерия, получается, в каком-то смысле был конкурент из проживающих в Беларуси потомков Радзивиллов! Как ты его знаешь? Дмитрий Шимов? А, он не Радзивилл, а просто принимал участие в той встрече. Бизнесмен, меценат, понятно… Да подожди ты, у меня еще не все! Есть какая-то странная парочка, Игорь и Алеся Славины. И они…

– Послушай, я сейчас очень занят, – раздраженно перебил Надольский. – Сворачивай свою детективную деятельность. В Минске вот-вот будут задержаны подозреваемые.

– Это Славины?!

– Нет. Другие женщины. Мы проверили звонки на мобильный Клишевича, незадолго до смерти он говорил по телефону. Там прослеживается связь с его сожительницей. Похоже, у дамочки был веский мотив, она привлекла к делу сообщницу…

* * *

«Я, Мацкевич Маргарита Афанасьевна, 1980 года рождения, проживаю по адресу: город Минск, проспект Независимости, д. 73, кв. 16, состояла в близких отношениях с Клишевичем Валерием Николаевичем, 1970 года рождения, с августа 2006 года. В 2008 году мы решили жить вместе. После нескольких месяцев совместного проживания в моей квартире я поняла, что Валерий Клишевич не соответствует моим требованиям, так как ведет аморальный образ жизни. Тем не менее я продолжала совместное ведение хозяйства, а также оказывала ему финансовую помощь в организации бизнеса. Всего на нужды Валерия Клишевича за все годы знакомства мною было передано 56 (пятьдесят шесть) тысяч долларов, о чем имеются нотариально заверенные расписки. Я рассчитывала на то, что со временем Валерий Клишевич изменится и его поведение станет меня удовлетворять.

2 мая 2010 года во второй половине дня я позвонила Валерию Клишевичу. Обычно мой сожитель всегда возвращался с работы раньше меня. Но в тот день он отсутствовал, и это вызывало у меня беспокойство. Я позвонила Клишевичу, и он сообщил, что ему срочно понадобилось уехать в Несвиж. О причинах своего отъезда он точно не сказал. В разговоре со мной Клишевич также заявил, что ему стало известно, где находятся сокровища Радзивиллов, что он рассчитывает получить за них значительные средства и что планирует наш совместный отдых, а также покупку нового автомобиля для меня и приобретение новой квартиры. Я не поверила своему сожителю и решила, что он все придумал, а на самом деле встречается с другой женщиной. Это был не первый такой поступок со стороны Клишевича. Раньше я его неоднократно предупреждала, что наши отношения при сохранении такого поведения будут прекращены. В связи с этим я заявила Клишевичу, что намерена собрать его вещи, а также напомнила ему о его долге в размере 56 (пятьдесят шесть) тысяч долларов. После того, как я собрала вещи Клишевича, я позвонила своему знакомому Алексею Антоновичу (точного адреса проживания не знаю, мобильный телефон 6-31-24-09) и пригласила его в гости. Мы провели ночь вместе и до 8 утра 3 мая находились в моей квартире. Также 2 мая 2010 года я позвонила своей подруге, Кристине Тиханович, проживающей по адресу: г. Минск, ул. Некрасова, д. 35, кв. 183 – и попросила ее позвонить Валерию Клишевичу. Я хотела, чтобы она его разыграла, поставила в неловкое положение перед любовницей. Я сказала Кристине, что Валерий находится в Несвиже, предположительно не один, и что можно попытаться пригласить его на свидание, чтобы испортить его отношения с возможной любовницей. Цели действительно встречаться с Валерием у меня не было. И я, и Кристина в момент того разговора с Клишевичем находились в Минске. Для того чтобы вызвать доверие Валерия, я посоветовала Кристине сказать, что она является клиенткой, которая пользовалась услугами такси Валерия. После разговора с Клишевичем Кристина мне позвонила и сказала, что Клишевич после долгих уговоров вроде бы согласился встретиться. Потом он перезванивал Кристине, но она не взяла трубку. Мы с подругой решили, что наша шутка удалась. Я никогда не имела намерений нанести вред здоровью Валерия Клишевича, несмотря на то что иногда наши отношения становились напряженными. Он был должен мне значительные денежные средства, и я рассчитывала, что со временем он сможет вернуть долг. Об угрозах в адрес Клишевича со стороны третьих лиц мне ничего не известно. С гражданами Вербицким Антоном Олеговичем и Иваненко Виктором Викторовичем я не знакома. Их имен в разговорах со мной Валерий Клишевич никогда не упоминал. С моих слов записано верно, мною прочитано…»

– Все правильно? – поинтересовался дознаватель, протягивая ручку. – Тогда подпишите каждый лист.

Рита обернулась к стоящему за спиной адвокату, вопросительно на него посмотрела. Тот утвердительно кивнул.

Получив протокол допроса, дознаватель внимательно просмотрел страницы, потом взял со стола небольшой серый бланк.

– Маргарита Афанасьевна, ознакомьтесь с постановлением следователя о временном задержании.

– Послушайте, какое задержание! – возразил адвокат, касаясь Ритиного плеча. – Гражданка Мацкевич дала исчерпывающие показания. Она явилась по первому требованию, даже без повестки. Лицо ранее к уголовной ответственности не привлекалось. Никаких препятствий в расследовании она не чинит! В связи с этим я считаю такую меру, как временное задержание, абсолютно нецелесообразной.

– Меня что… хотят посадить в тюрьму? – Маргарита изумленно уставилась на молодого парня, который вроде бы так сочувственно обо всем расспрашивал. – Но я же ни в чем не виновата. Я просто пошутила. Пошутила, понимаете? У меня и в мыслях не было убивать Валерия! Послушайте… мне нельзя в тюрьму. У нас важные переговоры завтра, а послезавтра командировка в Москву…

– Мнения адвоката и гражданки Мацкевич мне понятны, но органы следствия придерживаются иной точки зрения. Совершено тяжкое преступление, надо выяснить все обстоятельства.

Защитник покачал головой:

– Но есть ведь и подписка о невыезде!

– Позиция адвоката мне лично понятна. Повторяю еще раз: следователь ее не разделяет. Гражданка Мацкевич, вы можете позвонить родственникам, сообщить им о том, что задержаны, и попросить привезти вещи первой необходимости в изолятор временного содержания.

Представив, как отреагирует мама на такую новость, Рита замотала головой:

– Не буду я родным звонить. Я ни в чем не виновата! Я надеюсь, что скоро вы в этом убедитесь и отпустите меня! Да вы что, так маму волновать! Вот только на работу надо сообщить. Представляю, что там обо мне подумают…

– Сообщайте. А вещи первой необходимости вам может передать защитник.

– Нам надо переговорить наедине. – И, дождавшись, пока дознаватель уберет бумаги в сейф, а потом скроется за дверью, адвокат продолжил: – Рита, не беспокойтесь. Я думаю, ваше освобождение – это вопрос пары дней. Я буду пытаться обжаловать это решение у вышестоящего начальства. Вы помните: никаких бесед без моего участия? Вы не должны доказывать свою непричастность к преступлению. Доказывать – исключительно задача следствия, это понятно?

Рита молча кивнула.

Все ясно.

Никто ничего не докажет. И… и во всей этой истории есть и свои плюсы. Конечно, невыносимо даже думать об этом самом изоляторе. Очень обидно, что рабочие планы рушатся. Но все-таки… Все-таки… Валерий получил по заслугам… Вся жизнь его была глупым спектаклем, шоу для доверчивых женщин. Финал ужасен, но закономерен. Собаке – собачья смерть…

* * *

На манеже московского цирка быстро собирают тройные турники. Все как обычно: в чуть приглушенном свете публика не видна, только звенят, как колокольчики, детские голоса и раздается раздражающий хруст попкорна. Оркестр в короткой технической паузе играет легкий джаз. Еще пара минут – и оборудование будет надежно закреплено блоками и тросовыми растяжками.

Для волнения нет совершенно никаких оснований. Любимый номер знаком до мелочей и в принципе прост. На тройном турнике всегда используется ловиторка – металлическая рамка, установленная между турниками. В рамке на подколенках будет висеть Денис, который в этом номере выступает как ловитор. У него важная задача – поймать парящего в воздухе партнера, вольтижера, и вернуть его обратно на турник. Быть ловитором сложно: затекают ноги, кровь приливает к голове, и координация движений нарушается. Малейший сбой – и вся тщательно выверенная работа гимнастов насмарку. Но на Дениса можно положиться больше, чем на самого себя. Он всегда точен и собран.

Для волнения нет причин. Уже давно удалось избавиться от рефлекса спортивной гимнастики. Спортивные гимнасты берут перекладину обхватом, четыре пальца сверху, большой снизу. Цирковым турнистам так нельзя, они все пальцы накладывают сверху, это облегчает выполнение трюков. Но привыкшие в спортшколе к другой манере руки долго не слушались. Переучиваться приходилось мучительно, с травмами, однако теперь этой проблемы больше нет.

Это будет первое выступление в новых перчатках. Импортные, пропитанные составом, уменьшающим трение, они, кажется, сами подсказывают движение пальцев.

Итак, герадешвунг[49] к Денису, обратно перелет с полупируэтом, потом заднее сальто, с приходом ногами. Трюковый соскок на манеж – двойное заднее сальто. Тройное, конечно, было бы эффектнее. Но риск травмы так велик, что в номерах перед публикой оно не используется. Разве только так, для себя, пофорсить на тренировке.

Беспокоиться не о чем.

Но когда вспыхивает свет и вся группа гимнастов в голубых трико с серебряными вставками выбегает на манеж, сердце почему-то екает.

Оркестр уже умолк.

В воцарившейся тишине отчетливо слышна команда: «Ребята, пошли».

Мозг отключается, тело само отрабатывает все маневры.

Прямой перелет, полупируэт, заднее сальто, и… и щиколотки почему-то не чувствуют привычного хвата. Для испуга не хватает времени. В следующую секунду манеж уже ударяет лицо, сминает кости…

…Она подскочила на постели, посмотрела по сторонам и с облегчением откинулась на подушки.

Сон. Просто кошмарный сон.

Все это в прошлом: подстава Дениса, доказать которую было невозможно. Мучительные операции, когда хирурги сотворили чудо и собрали кости по кусочкам. И невыносимое одиночество. Вот именно оно стало самым тяжелым испытанием. Все артисты знают: травмы – это личные проблемы, никаких страховых выплат не предусматривается. Но то, что коллектив забывает о твоем существовании сразу же, едва у тебя не остается сил выйти на манеж… Осознавалось это трудно, мучительно.

Без цирка жизнь сразу стала тусклой.

Жизнь без цирка? Цирк и есть жизнь… Это не та работа, которую выполняешь с десяти до шести, а потом со спокойной душой возвращаешься домой.

Цирк был жизнью, работой, домом, любовью, всем-всем.

Многочасовые изматывающие тренировки, полный контроль над своим телом, чтобы была послушна каждая мышца, каждый нерв, каждая клеточка тела. Все, что только у тебя есть, по максимуму – для изумления зрителей. Но потраченные усилия – счастье. Потому что когда после полетов в воздухе, безумных кувырков, рискованных трюков ты еле стоишь на ногах и зал взрывается аплодисментами… В них заключается все счастье мира, ослепительный фейерверк радости, алмазные блики божественного восторга…

После таких травм в цирковую гимнастику не возвращаются. Пришлось устраиваться продавцом в магазинчик, торгующий одеждой. Покупателей приходило немного. И это вязкое болото свободного серого времени затягивало в ту бездну, о которой почти удавалось забыть за изматывающими дневными тренировками и яркими вечерними представлениями. Эта бездна настолько пугала, что иногда лучшим выходом казалась просто смерть…

– Все в прошлом, – пробормотала она, откидывая одеяло.

Сумочка, куда же она подевалась?

В комнате ее нет, в прихожей тоже.

На кухне, оказывается…

Упаковка с никотиновой жевательной резинкой.

Горьковатый квадратик в рот – и успокоиться.

Избавиться от призраков прошлого.

До самой желанной цели уже осталось всего пара шагов.

Надо набраться мужества и их сделать.

И потом все будет хорошо…

* * *

«Привет, Олег. Мне тут вчера какую-то фигню на почту прислали. Труп, выкрашенный золотой краской. И милая подпись под фотографией: «Хочешь стать следующим?» Ты бы разобрался, что к чему».

«Олег, это Шимов. Что-то ты плохо свою работу делаешь. Проверяю я вчера вечером свой е‑мейл, а там странное письмо. Я так понимаю, радзивилловский «апостол» свежего урожая?»

«Надольский, приветствую. Я не перепугался, ты не подумай. Но мне кажется, ты должен об этом знать. На «мыло» пришла, я так понимаю, фотография трупа. Знаешь, не могу сказать, что это самое лучшее, что я видел в своей жизни».

Встав из-за стола, Дмитрий Шимов ослабил галстук и подошел к окну.

Все-таки место для офиса выбрано правильно. Отсюда, с последнего этажа гостиницы «Беларусь», открывается потрясающий вид на Свислочь…

Ветер гонит рябь по изгибам реки.

Светло-серая вода, темные камни набережной. На их фоне сочная зелень травы с веснушками одуванчиков выглядит особенно ярко.

Взгляд быстро бежит по газонам вперед, к аккуратным пастельным домикам Троицкого предместья, белоснежному Свято-Духову кафедральному собору. Он построен на пригорке, и золотые купола, кажется, крестами уходят прямо в ватные легкие облачка.

Исторический центр Минска. Много лет назад сюда привозили маленького провинциального паренька, учительница что-то рассказывала, но от волнения ее голос был почти не слышен.

Хотелось всего и сразу. Съесть мороженого – как у тех прохожих. Проехаться на диковинном автомобиле, такой только что промчался мимо. Через окна ресторанов видны красивые официантки, хорошо одетые посетители – присоединиться бы к ним, посидеть бы за столиком, наслаждаясь вкусной едой.

Вобрать этот город в себя, покорить его, попробовать во всех его проявлениях, удивить, стать частью Минска…

Впрочем, это теперь, на взрослую голову, можно осознавать и анализировать свое тогдашнее состояние. Первая же встреча со столицей просто оглушила, стала ярким пятном в памяти, заветной целью.

Мечты сбываются. Может, не полностью и не сразу, но сбываются.

А потом, когда практически беспроблемная жизнь в общем и целом налажена, по электронной почте вдруг приходит какая-то ерунда…

Вздохнув, Шимов достал из кармана пиджака сотовый телефон, нашел в записной книжке номер Надольского.

Да, вот так надо с ним и переговорить. По существу, немного иронично. Чтобы следователь даже не догадался о том липком неприятном страхе, который вызвал жуткий снимок.

Однако когда следователь ответил на вызов, Дмитрий сказал совершенно не те слова, которые недавно прокручивал в голове.

Просто выпалил первое, что пришло на ум.

Надо же было как-то объяснить причину звонка…

– Олег, это Шимов. Извини за беспокойство. Я в гостинице, наверное, записную книжку оставил. Ты попроси, чтобы горничная ее сохранила до моего следующего приезда.

– Хорошо, будет сделано, – коротко отозвался Надольский и сразу же повесил трубку.

Дмитрий обернулся на стол, где глянцевой крышкой блестел ноутбук.

От неожиданности произошедшего совсем в голове помутилось.

Компьютер же заберут на экспертизу, или как там это в милиции называется! Обязательно заберут!

Конечно, можно скопировать всю коммерческую документацию и почистить компьютер от документов.

Но кто знает, насколько порядочны местные специалисты? А если они выяснят пароли почтовых ящиков, заглянут в переписку на страницах социальных Сетей?

Афишировать свою личную жизнь все-таки не хочется!

Но все-таки это письмо здорово выбило из колеи. Пожалуй, лучше отправиться домой. Все равно никакой работы в таком настроении не будет…

Глава 10

– Олег, это опять Лика. Ты в Интернет сегодня заходил? Там что-то невообразимое творится! На новостных сайтах опять появились заметки о том, что обнаружен очередной «апостол» из сокровищницы Радзивиллов. Да, все как в прошлый раз – ссылка на пресс-службу МВД. Но некоторые журналисты оказались осмотрительными, уже помнили, как подставили Игоря Славина. И позвонили в пресс-службу, там все отрицают. А в одной статье вообще уже напрямую говорится об убийствах. Непонятно, откуда пошла утечка, от вас или от минских коллег. Но там прямым текстом, вот, у меня ноут теперь перед глазами: «В Несвиже происходят жуткие убийства. Жестокий преступник убивает людей, а трупы покрывает золотой краской…» Да ничего я не преувеличиваю! Просто открой новостные порталы! Ах, ты считаешь, все было тихо, пока я не вмешалась в дело?! Ну, знаешь, это такая глупость, что мне и сказать нечего! Давай обвиняй меня во всем, если больше нечем заняться!

Отложив сотовый телефон, Лика нервно забарабанила пальцами по столу.

Вот и попыталась разыскать в Сети базу белорусских мобильных операторов, вот и узнала номер телефона и адрес Алеси Славиной… Перепугалась до смерти! Да еще и получила от следователя по полной программе, причем безо всяких оснований…

Все выяснилось совершенно случайно.

На любимом поисковике, который в Минске, как оказывается, размещает преимущественно местные новости, вдруг появилась строчка: «Найден апостол из сокровищницы Радзивиллов».

Сидеть в библиотеке, среди книжек на эту тему, пытаясь отыскать какие-то статьи, – и внезапно увидеть такой заголовок… Было от чего испугаться, прямо мороз прошел по коже…

Клик на ссылку открыл доступ ко всем ресурсам, передававшим сообщения по этой теме. Огромное количество электронных СМИ, распространивших новость, произвело просто пугающее впечатление. К тому же обнародованная конфиденциальная следственная информация еще больше усилила страх.

Если подробности убийства не «слили» журналистам знакомые менты – а как они могли успеть это сделать, когда труп был обнаружен только сегодня ночью, – то это означает одно: преступник продолжает раскладывать свой кровавый пасьянс, и каким будет его следующий ход – никто не знает…

«Здесь что-то не сходится, – Лика пододвинула к себе компьютер, обновила страницу поисковика и вздрогнула. Такое впечатление, что информация все еще продолжает распространяться, количество источников, передавших весть о «находке», увеличилось. – Мне показалось, что в прошлый раз масштаб охвата СМИ был намного меньшим. Такая техника постепенного распространения информации используется в рекламе и политике. Вначале стимулируется первоначальный интерес, потом появляются новые подробности, формируя в сознании читателя-потребителя все более стойкие ассоциативные связи. Получается, кто-то из преступников имеет отношение к СМИ или рекламе? Или я слишком привыкла любой вопрос рассматривать со своей журналистской колокольни? А на самом деле все проще – у маньяков полностью снесло крышу от безнаказанности, и они упиваются содеянным? Вроде вспоминаю, знакомый судебный психиатр рассказывал, что при некоторых психических заболеваниях больные стремятся к демонстративности, привлечению внимания… А эти преступления, похоже, изначально планировались с целью произвести впечатление. Не было бы такого умысла – не стали бы убийцы раскрашивать трупы. Они все-таки явно пытаются что-то сказать, на что-то намекают, чего-то добиваются, не только смертей. Но вот чего именно?..»

Стараясь не смотреть на заголовок (слишком жутко становится от воспоминаний о том, какой «апостол» был найден в действительности), Лика ввела в поисковик: «Скачать базу операторов мобильной связи Беларуси». И принялась открывать появившиеся ссылки.

«Самая полная база абонентов Velcom», «База абонентов МТС», «Полный справочник мобильных операторов плюс городские телефоны и адреса, поиск по имени и фамилии абонента, по названию предприятия»…

– Отлично, вот этот последний вариант мне нравится, – прошептала Лика, вглядываясь в экран. – Дата обновления недельной давности. Не всегда хакеры делают гадости, иногда от них даже есть польза. Есть польза, но…

«Запрашиваемая вами информация не обнаружена, попробуйте изменить параметр поиска», – появилось в окошке вместо ожидаемого номера Алеси Славиной.

Чтобы молодая девушка не пользовалась сотовым телефоном? Маловероятно…

Да, в программе-справочнике отмечается – недавно в Беларуси появился третий оператор сотовой связи, Life, и его база в данные не включена. Теоретически Алеся Славина могла поменять оператора. Но практически… Редко кто ради более выгодных тарифов, которые всегда предлагаются при вхождении на рынок, все-таки расстается со старым номером. Тем более даже если бы договор с одной компанией закрывался, взломанная база абонентов ведь уже все равно ушла в Интернет, и какой-то номер, пусть уже и не работающий, высветился бы.

Нет, тут, скорее всего, другой вариант. Девушке могли презентовать мобильник с зарегистрированным на паспорт дарителя номером. Сим-карт без регистрации паспортных данных в Беларуси не реализуется вообще. Значит, какой-то след теоретически остается, но практически просчитать его в настоящий момент сложно. Как можно установить круг общения Алеси Славиной, не имея возможности поговорить ни с самой девушкой, ни с ее знакомыми?

А что, если…

«Игорь Славин», теперь жмем на «Найти», и…

Все-таки жизнь – зебра, вот теперь наконец пришел черед белой полосы.

Два мобильных номера, один городской, домашний адрес. Больше и желать нечего!

Лика задумчиво посмотрела на свой сотовый.

Как бы подобраться к этому Славину? Конечно, он – автор той самой первой статьи, можно было бы представиться московской журналисткой, интересующейся подробностями. Но с учетом того, сколько было шума вокруг той публикации и какая вакханалия продолжает твориться сегодня, напрямую вопросы задавать не стоит. Тем более у этого Славина и самого может быть рыльце в пушку.

Она снова защелкала по клавишам, нашла сайт газеты, где работает журналист, просмотрела пару статей. И удовлетворенно кивнула.

Что ж, это вариант. Славин пишет на самые разные темы, но публикаций о политике большинство. В Беларуси скоро пройдут президентские выборы. Поэтому просьба московской журналистки помочь с координатами белорусских политиков для подготовки материала о предвыборной ситуации будет выглядеть вполне логично.

Когда Лика взяла телефон, в окошечке вдруг высветился знакомый московский номер.

Господи, мамочка! Да ведь со всеми этими жуткими вчерашними событиями и сегодняшней поездкой в Минск даже руки не дошли хотя бы sms маме отправить.

– Мамуля, прости, у меня… – Вронская чуть запнулась, как и всегда, когда приходилось врать. Но желание не волновать маму оказалось сильнее, и она продолжила лганье: – Телефон разрядился, а я только недавно это заметила. У меня все хорошо. Как вы там?

Она слушала обстоятельный мамин рассказ и словно видела свою дочурку, умудрявшуюся перепачкать одной шоколадной конфетой и мордашку, и ручки, и платьице. Отца, мгновенно засыпающего в кресле у телевизора, но всегда, стоит лишь попытаться вытащить пульт из его рук, упрямо доказывающего, что он бодрствует. Маму, с деланым равнодушием водружающую на обеденный стол блюдо с очередным кулинарным шедевром. Привлеченный соблазнительным ароматом, на кухню, молотя хвостом, уже торопится хитрый рыжий Снапи. И даже если лохматый голден-ретривер только что опустошил миску еды, морда у него будет такая трагичная, что любой подумает: никто и никогда не кормил эту бедную несчастную собаку…

Хорошая семья, близкие люди, ребенок, родители. Этот маленький персональный мирок заключает в себе столько любви и счастья, что хочется остановить время, хочется думать: так будет продолжаться вечность.

У Валерия тоже, наверное, был такой мир. Только он разломался буквально на глазах, за какие-то минуты.

Как страшно…

Страшно, но… Валерию уже не помочь. А сколько горя можно причинить своим близким, если вдруг что-то пойдет не так?

Люди всегда думают: со мной ничего плохого произойти не может, это других касаются разлуки, болезни, несчастные случаи. Беспечность может вызвать проблемы.

Нужно ли рисковать, зная, как много имеешь, и что все это так легко теряется, и что ты отвечаешь не только за себя, но и за самых близких дорогих людей?.. Тем более азарт докопаться до истины сменяется нехорошими предчувствиями, невидимая опасность, кажется, разлита по чистым минским улицам. Может, разумнее будет остановиться?

– Как Минск? – поинтересовалась мама. И как всегда добавила: – Ты там хорошо кушаешь?

– Хорошо. А Минск…

Лика посмотрела в окно.

Оказывается, из библиотеки открывается роскошная панорама на проспект Независимости, вдоль которого протянулись ровные ряды зеленеющих деревьев; на современное здание автовокзала, напоминающее летающую тарелку. Как странно здесь выглядят люди, кажется, они особо не торопятся по своим делам, такая вальяжность и склонность к созерцательности есть у европейцев…

– Мамуль, здесь интересно. Народ говорит в основном по-русски. Я слышу у местных жителей легкий акцент, но проблемы языкового барьера нет. Думаю, я тут зависну еще на пару деньков, а потом приеду к вам и буду описывать все, что тут увидела.

Попрощавшись с мамой, Лика еще раз посмотрела в окно.

Никто из немногочисленных прохожих совершенно не напоминает маньяка с баллончиком золотистой краски.

«Это в последний раз. Я буду очень осторожна, – пообещала себе Лика, набирая номер Славина. – К тому же, может, я вообще не на верном пути. Все-таки Надольский говорит, что планирует задерживать подозреваемых…»

На звонок Игорь Славин не ответил.

Часы на экране мобильного телефона показывают 15.00, но это московское время, в Минске теперь два часа дня.

Журналист в это время может находиться где угодно: пресс-конференция, интервью, какое-то мероприятие. Но он вряд ли будет дома, даже хронические «совы», которым рабочий график позволяет немного полениться, уже выбираются из постели.

«А поеду-ка я в редакцию Славина. – Лика сложила ноутбук, опустила его в сумку, подхватила стопку книг. – Может, пока я доберусь, Игорь подъедет на работу. Впрочем, моя «легенда» запросто подойдет и для его коллег. Может, даже лучше попытаться сначала что-то выяснить окольным путем…»

Напротив здания библиотеки очень кстати оказалась стоянка такси.

– Богдана Хмельницкого, 10 а, – сказала Лика, открывая дверцу. – Подвезете?

– Вам на метро дешевле будет, – таксист отложил газету.

– Так близко?

– Две остановки. А у нас теперь ввели минимальную стоимость поездки – 8 тысяч[50], только потом счетчик начинает работать. Хоть сто метров пассажир проедет – заплатит 8 тысяч.

– Ничего, поедем. Я приезжая, любопытно город посмотреть. – Лика села на пассажирское сиденье.

– Немногое увидите, тут близко. – Водитель завел двигатель. – Вам Дом прессы нужен?

– Редакция «Белорусского обозрения».

– Правильно, там все редакции и находятся.

– Все? В одном здании?!

– Большинство государственных.

– А негосударственные издания есть?

– Есть, но раньше больше было.

Вронская вздохнула:

– Раньше и в Москве больше изданий выходило. Как журналисту мне, конечно, обидно, что рынок сужается. Хотя, может, через десяток лет вообще все к Интернету сведется. Это не так уж и плохо, там свободы побольше, а издержки на запуск проекта меньше.

– Насчет свободы – уже спорный вопрос. Я вот по радио как раз сегодня слышал, что в Беларуси теперь все сайты будут регистрировать. А в интернет-кафе только с паспортом пускать будут.

– Вы шутите? Регистрировать все сайты? Но ведь сейчас свой сайт есть у каждого второго школьника. Все это регистрировать – огромный объем работы! А смысл? Я понимаю, перекрывать сайты с детской порнографией, пропагандирующие экстремизм… Послушайте, и я не представляю, как это – в интернет-кафе с паспортом?

Таксист пожал плечами:

– Может, это все еще только слухи. Все, вот мы и приехали. С вас восемь тысяч.

Расплатившись, Лика вышла из машины.

Здание Дома прессы оказалось многоэтажной серой коробкой, напоминающей исследовательский институт.

И еще почему-то… возле него стояла «Скорая», вокруг которой толпились люди…

– Алеся, жена Игоря Славина. Она еще на конкурсе красоты второе место заняла.

– Как все случилось?

– Вроде ругались возле окна, она и упала. Игорь от нее не отходит. Врач уже пытался его из машины выгнать, там надо срочно перевязку сделать. Кошмарная история. Такие хорошие ребята, и такая беда…

– Ужас какой! Алеся хоть жить будет?

– Врач сказал: состояние тяжелое… «Белорусское обозрение» на третьем этаже, Алеся упала на козырек здания, то есть этажа полтора высоты получается.

– Знаете, это смотря как упасть еще. Да даже в ванной до смерти расшибиться можно. Вот моя соседка просто принимала душ, поскользнулась, и что вы думаете…

Лика растерянно прислушивалась к доносившимся разговорам. И совершенно не понимала, что делать в этой ситуации…

* * *

А умирать, оказывается, не больно. Только грустно, слезы льются из глаз от осознания, что вот именно теперь бегут твои последние минуточки. Они бегут слишком быстро. И больше всего в эти мгновения хочется жить, жить, жить!

Жить…

Прекратить это невыносимое кино, проносящееся перед глазами.

Выйти из кадра – а вдруг все-таки получится еще не умирать, уцелеть?

Но ничего не сделать с этим расстроенным маминым лицом, ее голосом, досадливо произносящим:

– Витя, ты опять?! Я сколько раз тебе говорила, не смей этого делать. Я запрещаю, ты слышишь? Ты будешь наказан! Я ведь тебя предупреждала!

Она и правда предупреждала. Только не сразу. Вначале мама спокойно относилась к тому, что сынок любит наряжаться в ее платья, неуклюже пытается ходить в туфлях на высоких каблуках, подносит к губам тюбик помады.

– Артист, ну артист! – смеялась она, вручая свою шляпу с широкими полями. – Вырастешь – в театре будешь играть!

– Буду! А там мне дадут такое платье?

Мама кивает, и темные волосы тяжелой волной расплескиваются по плечам:

– И платье, и костюм, конечно!

– Не хочу костюм!

– Почему?

Еще не хватает слов, чтобы объясниться. Но уже тогда, в самом раннем детстве, женская одежда воспринимается такой же естественной, как собственное дыхание. Она кажется самой красивой, загадочной, манящей. Собственные штанишки и рубашка вызывают только раздражение: некрасиво, неудобно. И еще где-то в глубине души очень хочется скорее повзрослеть, стать такой же, как мама, с большой грудью, длинными ногами, тоненькой талией. Тогда, в реальности, еще практически не отделяемой от сказок, казалось, что так может случиться. Хотя мама заливисто смеялась над подобными рассуждениями:

– Витенька, да ты что! Как же ты вырастешь в принцессу или королеву, если ты – принц, мальчик?

– А почему я мальчик?

– Потому что… – Она не могла сразу найти объяснение. – Ну, понимаешь… у тебя есть что-то, чего нет у девочек.

Желанное счастье – и так близко, настолько просто?! Избавиться от этого «что-то» – и все будет в порядке, все будет правильно. Тогда мама купит белые туфельки и синее платье, и можно уже, не боясь насмешек, играть в куклы в детском саду. А еще косы, скорее отрастить длинные косы, вплести в них красные банты!

Все вроде бы несложно. Улучить минуту, когда мама уйдет на кухню, вытащить ее ножницы, опустить штанишки, и…

Вспышка ослепляющей боли, темнота.

Потом включаются голоса.

Это мамин:

– Что с ним? Доктор, он будет жить?

Низкий мужской:

– Да, с вашим сыном все в порядке. Не волнуйтесь, он не потерял много крови. Даже швы не понадобилось накладывать.

– А дети, у него могут быть дети после этого?

– Думаю да, порез совсем неглубокий. Мочеиспускательная функция в норме, и половая, я считаю, не пострадает. Но это же как надо баловаться, чтобы так пораниться! Совсем вы, мамочка, за ребенком не следите!

– Я боюсь, он не баловался. Он говорит, что хочет стать женщиной; я сказала: это невозможно, потому что у него мужские половые органы, и вот…

– Взбредет же такое в голову! В любом случае я считаю, что такая травма больше не повторится. На половом члене очень много нервных окончаний. Мальчик поранился не сильно, но у него был болевой шок! Он это надолго запомнит!

Получив обещание никогда так впредь не поступать, мамочка даже сшила маленькое девичье платье, разрешила в нем сколько угодно вертеться перед зеркалом.

– Играй во все игры, какие только хочешь. Но не смей, не смей ничего там отрезать! – умоляла она.

Платье было простенькое, в темно-синюю клетку, с белым кружевным воротничком и белыми манжетиками. Только тогда оно казалось самым прекрасным в мире! В нем очень хорошо игралось в принцессу, которая встречает доброго принца, влюбляется в него, а он, конечно, в нее, и они живут-поживают, добра наживают до самой смерти.

Интерес к женской одежде, склонность к девичьим играм, манерам, занятиям – все это было всегда, с самого начала.

Собственное мужское тело еще не доставляло особых хлопот. Разве что вызывало досаду, из-за него все-таки столько проблем. Мальчикам нельзя плакать, им надо играть машинками и солдатиками – ерунда какая-то…

А уже в школе жизнь стала разделяться на две части. Одна, невыносимо мучительная, была больше. Уроки, общение с одноклассниками, дурацкие мальчишеские игры. И никому, это уже тоже интуитивно понималось, нельзя признаваться, какой чудесный мир ждет дома. Там можно печь сладкий пирог с яблоками, вязать шарф, вышивать крестиком и гладью, надушиться мамиными духами, пробовать накрасить ресницы и губы… И, конечно, одежда, женская одежда! Она восхитительна: кружевное белье, черные и телесные тонкие колготки, шелковые блузки… За дверцей платяного шкафа ждет яркая сказка. Только смотреть на эти разноцветные ткани и разные фасоны – уже ни с чем не сравнимое удовольствие. А если еще и попытаться примерить, почувствовать каждой клеточкой кожи нежность материи… Ради этого можно вытерпеть все: и нудные уроки, и мальчишек с их невыносимо тарахтящими пистолетами да машинками!

Только вот, набросив мамин халатик, летишь к зеркалу, а там… Широкие плечи, прямые бедра, на фоне которых талия почти незаметна. И совсем плоская грудь, совсем! Как хочется женскую грудь! Ну ладно, пусть не большую, маленькую. Но чтобы только они были, эти чудесные нежные холмики с розовыми сосками, упрятанные в чашечки бюстгальтера!

Мама ничего этого не понимала.

Сначала просто раздраженно говорила: «Хватит вертеться перед зеркалом! Ты сделал уроки? Тогда лучше на велосипеде покатайся!»

Потом все чаще стала приглашать в гости соседа, заставляла ходить с ним то на футбол, то в тир.

Но ни влияние взрослого мужчины, ни даже наличие родного отца в такой ситуации исправить ничего бы не смогли. То, что отец испарился из маминой жизни еще до рождения сына, особой роли не играло. Рядом были дедушка, мамины коллеги. Проблем с мужской моделью поведения не возникало, проблемы были с тем, чтобы ей следовать. Лет с десяти уже стало совершенно ясно и понятно: девочке по какой-то непонятной ошибке досталось мужское тело. И все в нем ужасно: и член, и болтающиеся между ног яички, а еще эта растительность на лице, которая появляется у парней. И вместе с тем сами парни… некоторые из них начинали казаться симпатичными. Хотелось, чтобы они вели себя так, как ведут с понравившейся девочкой, – щипали за попу, подбрасывали записочки, краснели и хихикали. Но, конечно, всего этого со стороны одноклассников ждать было глупо. Они же не знали обо всей этой истории, о том, что мальчик Витя Корнеев чувствует и мыслит как девочка. Неприятие собственного тела стало настолько велико, что даже в самых заветных мечтах никогда не представлялось ни объятий, ни поцелуев. Предложить приглянувшемуся парню все это – мужскую фигуру, короткую стрижку? Нет, нельзя, невыносимо! А ведь так будет всегда…

– Виктория, я люблю тебя!

– И я тебя люблю!

– Мы с тобой всегда будем вместе!

– Да, никогда не разлучимся!

Только и оставалось, что, переодевшись в мамино платье, разыгрывать такие сценки.

Когда мама увидела «грудь», сделанную из наполненных водой воздушных шариков, ее возмущению не было предела.

– Немедленно прекрати все это! – кричала она, и на красивом лице проступало отвращение. – Так нельзя делать, мальчики так себя не ведут! Не хватало еще, чтобы мой сын вырос «голубым»!

– Я не «голубой»!

– А кто ты?!

Про транссексуалов тогда еще никакой информации не попадалось. Компьютера дома не было. Мама в таких тонкостях не разбиралась.

В общем и целом детство запомнилось поездом, выстывшим, мчащимся неизвестно куда. И в этом поезде нет ничего, кроме неопределенности и горького одиночества…

Терпение мамы уже на пределе.

Теперь она избивает за каждую попытку прикоснуться к ее вещам.

– Опять ты трогал мою помаду! Я выбью из тебя всю твою «голубизну»! – кричит она, и пояс с железной пряжкой хлещет по ягодицам, прошивая все тело очередями обжигающей боли.

Дать сдачи или хотя бы попробовать защититься намерений не возникало. Типично девичья пугливость, беззащитность.

Все как у девочек.

Кроме самого главного…

Опять мамино лицо, довольное, улыбающееся.

– Витя, ты будешь учиться в спортивной школе. Брать тебя туда не хотели, говорили, что надо было раньше приходить. Но я обо всем договорилась. Спорт быстро выбьет из тебя всю твою дурь!

Спортшкола, в которой, как оказалось, готовили только мальчиков для юношеской сборной по спортивной гимнастике, находилась в Подмосковье. Ученики жили там же, в общежитии рядом со спорткомплексом. Минимум общеобразовательных предметов, максимум тренировок. Вначале чисто мужской коллектив вызывал ужас. Можно было умереть от горя среди этих коротко остриженных голов, непритязательных спортивных костюмов, кроссовок, тусклых красок! Упасть и разбиться в бездне страданий не вышло разве только потому, что у измученного физическими нагрузками организма банально не было сил. Тогда, по большому счету, требовалось лишь одно: доползти до койки и провалиться в спасительный сон.

Да, в спортшколе не было ничего, соответствующего женской сущности: ни уюта помещений, ни лакомых блюд, ни ярких платьев.

И по какому-то недоразумению оказавшейся в мужском теле женской души почти не осталось ни сил, ни возможностей себя проявить и реализовать. И одновременно не проявляться она все же в любых условиях просто не могла.

Всегда белоснежная майка, выглаженные брюки, идеально чистая обувь. Удачная стрижка – короткая, как и требовалась, но с трогательными завитками на шее. В техничности выполнения упражнений (о, эта женская педантичность!) нет равных. И, конечно, невероятный артистизм, кокетство, стремление привлечь внимание.

По спортивным показателям хвастать было нечем. Тем не менее на любых выступлениях Виктор Корнеев – в числе участников. Мальчишки недовольны: «Почему тебя всегда выставляют, ты же не блещешь, только выпендриваешься?» А тренеры хвалят: «Тебе хлопают больше, чем любому чемпиону!»

На одном из показательных выступлений оказалась преподавательница из циркового училища.

Вот она подходит к худощавому темноволосому пареньку с огромными карими глазами и говорит: «Да у тебя талант! Давай поступай к нам в училище!»

И сердце учащенно бьется. Да! Да, конечно! У цирковых гимнастов такие красивые облегающие яркие костюмы! Они наносят на лицо грим, закрывающий щетину! Они показывают себя, им аплодируют, каждый вечер – в центре внимания! Это ли не есть счастье? Конечно, хотелось бы другого, большего. Однако даже просто накладывать тени и румяна, без усмешек – такое дорогого стоит.

Но, конечно, самое яркое воспоминание того периода – передача о хирурге, делавшем операции по перемене пола. В ней еще показали женщину, которая когда-то была мужчиной. Яркая, красивая, элегантная – она уже ничем не напоминала представителя противоположного пола. Ее глаза сияли от счастья! Она говорила о том, что было так хорошо знакомо, – об интересе к женской одежде и обуви, о неприятии мужского тела, о женской душе, заключенной в волосатую щетинистую тюрьму с болтающимся между ног нелепым отростком плоти.

Какое облегчение! Так бывает и с другими! И это можно исправить!

– Мама, я все понял, я – транссексуал. По телевизору сказали: можно сделать операцию. Ты представляешь, я могу стать женщиной, я хочу этого больше всего на свете, и…

Закончить фразу не получается.

Кожу обжигает пощечина, мама рыдает:

– Витя, да ты что! Насмотрелся своего телевизора и совсем спятил! Транссексуал, понимаешь ли! Нет, нет, никогда! Я запрещаю тебе любые разговоры на эту тему! А бабушка и дедушка? А что скажут соседи?! Какой позор! Ты меня доконаешь своей извращенностью! Почему ты не можешь быть, как все, жить, как все?!

Отсутствие поддержки и понимания, конечно, доставляло боль. Только любовь к маме оказалась сильнее, после первой горькой волны обида на нее исчезла. К тому же в цирковом училище очень многое воспринималось совершенно естественно. Там все обучаются пантомиме и клоунаде, пробуют самые разные амплуа, и женственность никого не шокирует. Эта профессия забирает так много сил, что артист словно становится уже существом третьего пола, и для него самое важное – развлекать зрителей. Публика – вот главная любовь…

Годы учебы и работы в цирке оказались светлыми и почти счастливыми. Физическая усталость не позволяла заниматься самокопанием, томящаяся в мужском теле женщина радовалась косметике и яркой одежде, к тому же появился новый наркотик – жажда славы и внимания.

Подстава Дениса поставила жирный крест на этой жизни. Да, все ребята знали – предстоят гастроли в США, весь коллектив пригласить не могут, поедут только самые лучшие турнисты. Темноволосый, кареглазый, тоненький, как тростинка, Витя Корнеев – первый кандидат. В Америку Дениса, впрочем, так и не взяли, никто не поверил, что в тот вечер на арене произошла случайная травма. Но это уже не имело никакого значения, потому что дверь в красочный яркий мир навсегда захлопнулась, и с этим пришлось смириться.

Магазин, куда получилось устроиться на работу, торговал женской одеждой. Красивые шелковые платья, летящие юбки, загадочные туники – видя все это, особенно остро чувствовалось собственное одиночество и горе.

На какой-то момент отдушиной стал Интернет, специализированные форумы для транссексуалов. Там можно было рассказать о своих страданиях и получить поддержку людей, которые прекрасно понимают такие чувства. И там было очень много информации о тех трансах, которые готовятся или уже сделали операцию по перемене пола.

Мысли о том, чтобы лечь под нож, не пугали. Операция все отчетливее представлялась освобождением, началом новой полноценной жизни, избавлением от постоянного чувства дискомфорта.

Страха не было вообще.

Серьезная гормональная терапия? Но ведь после нее исчезают волосы с лица, а фигура приобретает женские округлости.

Риск для здоровья? Да лучше уж летальный исход, чем долгие годы жизни в аду.

Боль, долгое восстановление? Тот, кто не попадал в такую ситуацию, никогда не поймет, какие мучения приходится испытывать каждый день! Находящаяся внутри тебя женщина никогда не может быть спокойна. Она вечно требует чего-то нового. Ей надо, физически надо быть красивой, вызывать восхищение. И вот, когда сгущаются сумерки, руки дрожат от возбуждения. Сейчас начнется настоящее таинство: макияж. И запахи, краски, текстуры косметики доставляют неописуемое наслаждение. Но вот уже и так напоминающие женские черты при помощи визажа окончательно доведены до ума. Теперь – накладная грудь, накладки на бедра (спасибо интернет-магазину для трансвеститов, чего там только теперь нет!), туфли на высоких каблуках (в тех же магазинах сорок второй размер – не проблема, есть и сорок пятый), чулки, мини-юбка, откровенный топ, парик… Казалось бы, что может быть обычнее: девушка прогуливается вечером по улице. Никто, не бывавший в положении транссексуала, так не ценит свой каждый шаг, и мелодию каблуков, и это потрясающее ощущение, когда мини обтягивает бедра… Если нельзя быть женщиной, то просто выглядеть как женщина – это невероятное счастье. Впрочем, парить в небесах радости долго не получается. Заинтересованный мужской взгляд (как правило, трансы издалека выглядят лучше фотомоделей: высокий рост, никакого целлюлита, силуэт строен, как кипарис) мгновенно становится сначала недоуменным, а потом брезгливым. Непонятно, как мужчины обо всем догадываются! Грим безупречен, к тому же регулярная мучительная эпиляция пинцетом делает кожу лица гладкой. Парик из натуральных волос не отличить от настоящей женской прически. Одежда и аксессуары подобраны с такой тщательностью, на которую способна не каждая настоящая девушка. За прекрасной богиней летит легкий шлейф ненавязчивых сладких духов. Но… лицо прохожего скривилось от отвращения. И красивая почти женщина опять уходит в ночь одна. Она ждет любви. Понимает, что шансов найти спутника, который примет все ее особенности, нет, и все равно надеется на чудо…

Да, можно встречаться с другими транссексуалами, в закрытых клубах, и там никто не задает лишних вопросов. Такие встречи поддерживают морально. Это важно. Только все равно больше всего хочется просто физической гармонии; хочется сделать так, чтобы внешний вид соответствовал сущности, душе и образу мыслей.

Мама, неожиданно увидевшая сына в «образе», сваливается с сердечным приступом.

А потом…

Нет, нет! Господи, если ты есть, прекрати это нескончаемое кино воспоминаний…

…Она очнулась от приступа рвоты. И беспомощно застонала. Привязанные к спинкам кровати руки и ноги не давали никакой возможности хотя бы нагнуть голову вниз.

Рвотные массы льются на силиконовую грудь, виднеющуюся через расстегнутую блузку, на постель, затекают под тело…

* * *

«Не нравится мне все это. – Лика Вронская, проводив глазами уезжающую «Скорую», присела на скамейку возле Дома прессы. – Какой-то очень странный несчастный случай, причем он произошел именно теперь… Оказывается, Алеся – жена журналиста Игоря Славина. Что ж, теперь я понимаю, почему не смогла найти ее номер через телефонную программу. Наверное, мобильник зарегистрирован на девичью фамилию, которую я не знаю… Итак, что удалось подслушать. Парочка ругалась, и Алеся выпала из окна, якобы произошел несчастный случай. По поводу чего произошла ссора? Обсуждали содеянное? Вряд ли, не в редакции же на такую тему говорить! А может, они вообще часто ссорились?.. Нельзя делать никаких выводов, слишком мало информации! Алесю увезли в больницу, ее не расспросишь. Муж тоже теперь на беседу вряд ли согласится. Причастен он к «несвижскому делу», не причастен – уже особой роли не играет, он отошьет меня по-любому. Если виноват – воспользуется несчастным случаем с женой как предлогом, чтобы отказать в разговоре. Если не виноват и все произошедшее – действительно стечение трагических обстоятельств, то он все равно меня отправит. Когда у человека случается такое горе – тут не до задушевного общения с московскими коллегами. Похоже, мне остается только одно: идти в «Белорусское обозрение» и пытаться познакомиться с кем-то из журналистов. Может, получится что-то разузнать окольными путями…»

Войдя в здание, Лика огляделась.

Справа – магазинчик, слева, похоже, кафе. Впереди, через лестничный пролет, – пост охраны. Но это, наверное, не страшно. Надо показать свое журналистское удостоверение – и должны пропустить. Охрана в редакциях – это, как правило, формальность, преграда на пути разве что городских сумасшедших, которых хлебом не корми – дай навешать на журналистские уши лапши про изобретение вечного двигателя.

Только вот в Беларуси у охраны почему-то милицейская форма…

– Я в редакцию «Белорусского обозрения». – Стараясь говорить как можно увереннее, Лика протянула в окошечко документ. – Мы договаривались, меня ждут.

– В бюро пропусков подойдите. – Милиционер кивнул на соседнюю будочку.

– Но… а что, надо было просить заказать пропуск? Я не знала…

– Ничего страшного. Наверное, вам заказали пропуск, если вы договаривались. Или позвоните в редакцию. Оттуда свяжутся с бюро, и вам дадут гостевую карточку. Телефон внутренний подсказать?

– Подсказать, – уныло протянула Лика.

Вот тебе и спокойная страна безо всякого терроризма… А пропускная система – как в какое-нибудь здание вроде Государственной думы, пока пройдешь все кордоны – семь потов сойдет.

Что ж, внутренний телефон.

Хорошо.

Продолжаем импровизировать. Гулять так гулять…

– Девушка, здравствуйте. Как вас зовут? Очень приятно, Лена Сидоревич. Это вас беспокоит ваша коллега из Москвы, специальный корреспондент газеты «Ведомости» Лика Вронская. Мы договаривались встретиться с Игорем Славиным, он должен был дать мне телефоны белорусских политиков. И вот я подъехала к Дому прессы, звоню, а его мобильный не отвечает. А, произошел несчастный случай… Да, я видела машину «Скорой». Ужасно, бедный Игорь! Лена, но вы же понимаете – свою работу надо делать в любых условиях. К сожалению, я никого из минских журналистов больше не знаю. Может, вы мне согласитесь помочь? Наверное, Игорь – не единственный корреспондент в отделе политики? Спасибо! Спасибо большое. Меня зовут Лика Вронская. Хорошо, я подойду в бюро пропусков…

Повесив трубку, Лика отошла в сторону, достала из сумки пудреницу, упаковку салфеток и стала судорожно стирать румяна, тени, помаду. Потом, разглядев на дне сумки заколку, обрадованно улыбнулась, стянула волосы в хвост.

На обложках книг фотография с распущенными локонами. Авось никто не узнает. В конце концов, романы еще не издаются тиражами, как у Донцовой. И не все люди любят читать детективы. Но, конечно, общение с журналистами – это повышенный риск, хорошая визуальная память со временем становится рефлексом…

– Вронская, пропуск заберите! – прокричала девушка, постукивая пластиковой карточкой по стойке у окошка. – Редакция на третьем этаже.

Редакция?

Редакция?!

Редакция…

Только когда двери лифта стали закрываться, Вронская спохватилась, нажала на кнопку, задерживающую двери, и осторожно ступила на красное плюшевое великолепие ковра.

Со стены, с огромного портрета, сурово взирал президент Беларуси Александр Лукашенко, рядом соседствовали гобелены с изображениями флага и герба.

И Лика почти физически ощутила, как стрелки часов вдруг начинают лихорадочно вращаться в обратном направлении, куда-то далеко в детство, где еще был Советский Союз, и принципы партийной печати, и правильные передовицы, и… в общем, уже толком не вспомнить, какими они являлись, те советские годы. Но, казалось, современный лифт просто привез в ту эпоху.

По коридору, устланному красной ковровой дорожкой, Вронская шла с таким трепетом, как по музею.

Таблички на дверях впечатляли: «Отдел писем», «Отдел культуры», «Отдел социальных проблем». Хотя вроде в «Известиях» тоже размещали такую красоту на дверях комнат? Но в родных «Ведомостях» такого нет. Как и ковров, портрета Медведева и гобелена с изображением герба…

– Вы Лика?

Вронская обернулась, сделала пару шагов назад.

– Да. А вы Лена?

Высунувшаяся из двери симпатичная блондинка кивнула:

– Лена! Я секретарь газеты. Заходите, у нас есть подробный справочник, там вы найдете все нужные телефоны.

Лика, чуть волнуясь (а ведь казалось, редакция не может вызывать изумления в принципе), прошла за блондинкой в кабинет и облегченно выдохнула.

Хоть тут что-то привычное глазу, обычная ньюсрум.

Плохая новость: журналисты – исключительно барышни, занятые работой, прилежно долбят по клавиатурам, как дятлы.

Стараясь войти в роль, Лика достала ноутбук и, разместившись за столом секретаря, принялась старательно переносить из справочника телефоны центральной избирательной комиссии, администрации президента, парламента.

– Врачи говорят, состояние Алеси тяжелое, – негромко произнесла Лика, досадуя на увлеченность работой местных журналистских кадров. Метнув пару взглядов на появившегося в комнате незнакомого человека, девушки снова уткнулись в мониторы. – Я услышала обрывок разговора. Только не поняла, что речь о жене Игоря. Он мне про нее не рассказывал.

– Чтобы Игорь не похвастался своей супругой? Это нереально. Он только о ней, кажется, и может говорить.

– Мы с ним давно знакомы. Но общались только по работе, не очень близко, – испугалась разоблачения Лика. – Я ему телефонами помогу, потом он мне… Неужели это все прямо здесь случилось?

– Нет, в комнате отдыха. Там чайник, микроволновка, стол, чтобы покушать. Может, Алеся на подоконнике сидела и не удержала равновесия? Представляю, в каком Игорь состоянии. Он с жены пылинки всегда сдувал.

– В семье всякое бывает…

– Только не в этой!

Судя по выразительному покашливанию и огню неприязненных взглядов, никакого желания присоединяться к разговору журналистки совершенно не испытывали.

Ладно. Разговорчивая секретарша – это уже неплохо…

– Лена, спасибо вам огромное. – Лика перевела ноутбук в спящий режим, закрыла крышку. Потом, не зная, куда девать руки, залистала справочник. – Я видела, тут у вас кафе есть в здании. Может, мы туда спустимся? Мне для статьи хотелось бы поговорить не только с политиками, но и с самыми разными жителями Минска. Вы можете прерваться на чашечку кофе?

Лена покачала головой:

– Нет. Мне надо отвечать на звонки.

– А после окончания рабочего дня?

– За мной мой парень должен заехать, мы на строительный рынок собрались. Только если завтра в обед, с часа до двух.

Стараясь не выдать своего разочарования, Лика кивнула:

– С удовольствием, надеюсь, у меня завтра в это время не будет интервью. Лена, а где у вас курилка?

Курить вредно.

Курить невкусно.

Но иногда бывают ситуации, когда эта мерзкая вонючая палочка здорово помогает общению.

Секретарь занята, местные дамы не выражают никакого намерения вступать в коммуникацию, фантазия выдумывать ненастораживающие предлоги для разговора уже почти иссякла.

Значит, надо попытаться найти местных мужчин. В журналистских курилках всегда аншлаг. Придется вспоминать те глупые, отравленные никотином молодые годы, когда курение казалось просто безобидной модной привычкой, и…

– У нас нет курилки. – На симпатичном личике Лены отразилась досада. – Во всех государственных учреждениях уже несколько лет курение запрещено. И в кафе внизу курить тоже нельзя. Я, когда на работу сюда устроилась, сначала мучилась, и на улицу выходить не могу, телефон, и курить хочется. Потом привыкла, днем подымить уже даже не тянет.

– Надо же, как у вас все строго.

Пора уходить.

Все ведь яснее ясного – облом, ничего выяснить в редакции не получится. Терзать секретаря вопросами в огромной ньюс-рум невозможно, неподходящее место для установления контакта. Вытащить девочку из комнаты сегодня тоже шансов никаких.

Пора признать свое поражение, поблагодарить, попрощаться и…

Лика замерла, внимательно посмотрела на страницу справочника.

Дмитрий Шимов, председатель общественного объединения по сохранению исторического наследия.

Шимов, тот самый мужчина из гостиницы? Или полный тезка того, кто присутствовал на встрече с потомками Радзивиллов в Несвиже? Протасевич говорил, Шимов – бизнесмен, с какого перепугу бизнесмену возглавлять общественное объединение? Хотя в этой стране так много особенностей…

– Лена, и последний вопрос. Я вот вижу в справочнике телефон Дмитрия Шимова. У меня был знакомый из Минска с такими именем и фамилией, но он – крупный предприниматель.

– Да и этот Шимов бизнесмен, известный у нас в стране человек. Он благотворительностью занимается и еще что-то по культуре делает, точно не помню. Он молодой такой, ему еще и сорока нет.

– Похоже, это и есть мой приятель. Лена, спасибо вам огромное, вы мне очень помогли.

– Давайте завтра увидимся в обед. Понимаете, мой парень наконец согласился поехать обои выбирать. Если я этот момент упущу – ремонт опять придется отложить, Костику был бы только повод всем этим не заниматься! А у нас дома уже давно такая обстановка, стыдно гостей приглашать.

– Понимаю. Завтра созвонимся, хорошо?

Оказавшись на улице, Лика вытащила сотовый телефон, набрала номер Шимова.

– Компания «Юнайтед моторс», секретарь Алла, слушаю вас, – отозвался приятный женский голос.

«Ох, еще и номер не прямой, – расстроилась Лика. – Надо сосредоточиться и быстро придумать какой-нибудь важный предлог, чтобы секретарша нас соединила. Как назло, в голову ничего не приходит».

– Здравствуйте. Могу ли я поговорить с Дмитрием Александровичем?

Представиться Лика не успела, секретарь изумленно воскликнула:

– Маша, так ведь он в Ратомке! Ты на мобильный звони.

– Знаете, а я где-то потеряла номер. Вы не напомните?

После долгой паузы секретарь сухо отчеканила:

– Простите, я ошиблась, голоса очень похожи. Мария, вы по какому вопросу звоните?

– Я… журналист, из Москвы. Дмитрий Александрович хотел дать интервью нашему изданию.

– Знаете, в офисе его сейчас нет. Никаких распоряжений насчет интервью он мне не оставлял. Думаю, я больше ничем не могу вам помочь. Звоните позже. Нет, к сожалению, я не могу вам подсказать, когда он будет на месте.

Вздохнув, Лика присела на скамейку, достала компьютер, открыла скачанный из Интернета телефонный справочник, и…

Дмитрий Шимов, оказывается, предусмотрительный. На свой паспорт sim-карту не регистрировал.

Итак, все ниточки оборвались. Придется сворачивать расследование и несолоно хлебавши отправляться к гостеприимным родственникам Протасевича. Хотя…

Лика вскочила со скамейки и заторопилась к видневшейся в переулке веренице такси.

Первая машина в очереди оказалась роскошным представительским «Вольво». Однако стекло со стороны водителя мгновенно опустилось, последовал вопросительно-заинтересованный взгляд…

– Здравствуйте, я приезжая. Скажите, пожалуйста, что такое «Ратомка»? Ресторан?

Водитель просиял:

– Коттеджный поселок недалеко от Минска. Поехали, красавица.

– А охрана там есть?

– Охрана? – Дружелюбная улыбка сразу же исчезла с лица мужчины. – А зачем вам это знать?

Лика наморщила лоб.

Боже, как противно все время врать.

Извилины протестуют, не шевелятся, гады.

Придумать бы теперь достаточно убедительное объяснение! Но в голове пусто. Впрочем…

– Понимаете, – Лика, виновато улыбнувшись, приложила руку к груди. – Я сейчас вам все объясню. Только можно сесть в ваш автомобиль? День сегодня выдался сумасшедший, на ногах не стою. Спасибо. – Она обогнула капот, расположилась на пассажирском сиденье. И, глубоко вдохнув, приступила к очередной импровизации: – Понимаете, в Ратомке, видимо, живет мой знакомый. Мы познакомились в Москве. Я сама москвичка. Дима приезжал в Москву по делам, потом, вечером, заглянул в ночной клуб, а у нас там был корпоратив… Ну, знаете, как это иногда бывает – ночью танцуешь, пьешь коктейли, а утром вдруг просыпаешься в одной постели… Мы провели у меня несколько дней. Я влюбилась, как девчонка, и он говорил, что тоже влюблен. Обещал позвонить. И не позвонил. Я волнуюсь, думаю, может, с ним что-то случилось. Сорвалась, приехала в Минск. Дима мне визитку оставил, но там только рабочий номер. Секретарша у него – тот еще цербер. С ним не соединяет. Поначалу она меня перепутала с какой-то Машей и сказала, что Дима в Ратомке. Я думала, это ресторан. А оказывается, коттеджный поселок. Он мне говорил, что переехал жить за город. Понимаете, я просто чувствую, что для меня этот мужчина много значит. Да, казалось бы, все яснее ясного. Раз не звонит – значит, не хочет меня видеть, попользовался и бросил. Но у него такие глаза: честные, добрые… Я не верю, что он так может поступить. Может, с ним что-то случилось? И я подумала, что если в поселке не очень строго с охраной, то я могла бы попытаться выяснить, где Димин дом, и с Димой поговорить. Представляете, а вдруг ему плохо стало? Лежит там один, без помощи!

– Девушка, фамилия вашего Димы не Шимов?

– Как вы узнали? Вы его знаете?!

– Это сложно назвать знакомством. Тем более, – на лице таксиста появилось скептическое выражение, – приятным знакомством… Я по ночам работаю в казино, там есть услуга «Пьяный водитель». Я на своей машине везу клиента, еще один шофер гонит тачку гостя. Сдаем клиента, как стеклотару, родным, потом вместе возвращаемся к казино. Девушка, это, конечно, не мое дело. Но Шимов… Он…

Лика вздохнула:

– Часто бывает не один.

– Возвращается-то к себе домой один. Но по дороге иногда просит притормозить у автобусной остановки на проспекте.

– У автобусной остановки? Но зачем?

– Да, похоже, вы действительно приезжая. У нас на остановках по ночам проститутки работают. Ну, он иногда заберет кого-нибудь. Попросит меня от центра отъехать и выйти покурить… Девушка, вам оно надо? Нет, если вы настаиваете – я вас довезу прямо до ворот его особняка. Охраны там никакой нет вообще. Но зачем вам такой человек? Вы – такая душевная, симпатичная, доверчивая. Мне показалось, что Шимов – тот еще ходок. Попьет он вам крови, посмеется, набалуется и выбросит…

Стыдясь только что сочиненной мелодрамы, Лика умоляюще зашептала:

– Отвезите! Пожалуйста! Я так по нему соскучилась. Он исправится, я уверена. Я просто хочу быть с ним.

– Послушайте, Шимов ваш не один живет. У нас инструкции строгие – убедиться, что с клиентом все в порядке. Мы кавалера вашего из машины вытащим, к стеночке прислоним, позвоним в дверь – а потом всегда дожидаемся, чтобы жена к калитке вышла. Поэтому, наверное, он проституток к себе и не везет, женат. Ну ладно, ладно. Вы так смотрите на меня умоляюще… Едем! Только я вам дом Шимова издали покажу, мне перед его воротами светиться не хочется, проблемы могут быть…

Через полчаса Лика уже изумленно вертела головой по сторонам.

Буквально через пару километров от Минска рельеф местности кардинально изменился. Ровные, аккуратные полосы обработанных полей сменились высокими холмами, поросшими лесом. Дорога стала напоминать американские горки: высокий подъем, резкий спуск.

– Это место у нас называют «белорусской Швейцарией», – пояснил таксист, ловко проходя крутой поворот. – Тут одна земля уже миллионы стоит.

– Природа шикарная! А дома по нашим меркам… не то чтобы скромные, скорее стильные, добротные, но без выпендрежа, без явного китча.

– Сравнивать не с чем, на Рублевке вашей не был. Слушайте, девушка, мы уже почти приехали. Может, мне вас подождать? А вдруг Шимов вас и на порог не пустит; как вы обратно добираться будете? До Минска отсюда прилично.

Подумав, Лика покачала головой:

– Лучше телефон ваш мне оставьте. Так, на всякий случай. Я уверена, что Дима мне обрадуется.

– Как скажете. Блажен, кто верует. Там в бардачке визитки, возьмите. А мы, в общем, уже на месте. – Таксист плавно нажал на тормоз. – Дом Шимова от перекрестка второй справа. Вы его сразу узнаете, там забор высоченный…

* * *

– Девушка, сожалею, но ваша мама ушла. Мы не можем ничего сделать.

Такое желанное «девушка» из уст симпатичного врача проходит мимо сознания. Теперь там нет ничего, кроме ледяного ужаса.

Мамочка умерла?

Господи, да как такое возможно?..

Она сначала раскричалась:

– Куда это ты так вырядился?! Опять пойдешь шляться, людей пугать! Ты только посмотри на себя! Витя, как только не стыдно?!

Потом мама приложила руку к груди и уже тихим голосом сказала:

– Что-то сердце разболелось. Доконаешь ты меня, сын. Валокордина накапай.

Она выпила принесенные капли, снова прилегла на диван.

И вдруг показалось: мамочка потеряла сознание.

Ни окрики, ни легкие удары по щекам не помогают: глаза закрыты, тело словно резиновое.

Скорее, где там мобильник, вызвать «Скорую»…

Машина приехала быстро, через двадцать минут.

Мыслей о том, что все может закончиться так быстро и плохо, вообще не возникало. Казалось, мамочка дышит, без сознания, но дышит…

А теперь врач почему-то говорит такие страшные слова.

Так не бывает, так не должно быть!

– Девушка, позвоните родственникам. Теперь мы должны забрать тело в морг, на вскрытие.

В голосе врача слышно сочувствие.

Но поверить в реальность происходящего все еще невозможно.

Мамочке ведь не исполнилось и сорока. Она совсем недавно получила ту работу, о которой мечтала, собралась замуж, а потом, после росписи, было запланировано свадебное путешествие. Пусть банальный Египет, недорогой отель. Но мама ведь никогда не отдыхала за границей…

И вот так мгновенно выключаются все планы, намерения… жизнь! Все обрывается буквально за одну секунду…

Похороны и поминки прошли как в тумане.

Не верилось, что маму, такую молодую и красивую, зарывают в темно-коричневую влажную землю. Не осознавалось, что поминальные речи говорят о всегда полной энергии, решительной женщине.

Понимание того, что мама действительно умерла, пришло вместе с тяжелым чувством вины.

Она разволновалась из-за женской одежды. Она всегда это ненавидела и говорила: «Ты меня доконаешь».

Но весь этот маскарад никогда не затевался специально для того, чтобы ее позлить. Если бы можно было удержаться и забыть о своей сущности и жить, как все, то именно так бы и делалось.

Хотелось изменить себя, забыть все глупые дерзкие мечты, вписаться в требуемые обществом стереотипы поведения. Честно, хотелось – только ничего не выходило. Оказывается, есть что-то важное в себе, что не поддается никаким корректировкам…

Урод, урод, убивший родную мать!

Жалкое ничтожество!

Изгой, в котором нет ничего человеческого…

Сколько времени прошло в таком самобичевании?

Не вспомнить.

Была опустевшая квартира, сизые клубы сигаретного дыма. Желание сдохнуть и больше не мучиться.

Мысли о том, что случится после того, когда боль потери чуть утихнет, пугали, сводили с ума. Опять ведь захочется наложить макияж, надеть платье. Сделать все то, что убило маму. Ничего не меняется от того, что матери нет в живых. И вот собственная сущность, все свое естество – это вечное оскорбление ее памяти.

Нет, уж лучше умереть. Именно умереть, раз и навсегда покончить с этим кошмаром.

Остается только решить, каким образом все устроить.

Прыжок в вечность с крыши высотки? Разбившееся тело некрасиво.

Перерезать вены в ванне? Девочки, даже те, которые вынуждены влачить жалкое существование в мужском теле, панически боятся крови.

Тогда, может, поезд в метро? Нет, тоже не подходит.

А вот снотворное…

Но вместо смерти началась жизнь.

Настоящая!

Прекрасная!

Как в романах и фильмах!

Пока еще ничто не предвещает чуда.

Быстрее, скорее в аптеку. Рецепта на снотворное нет, но, может, удастся уговорить продать лекарство без рецепта? А если не выйдет – ну что ж, есть слабые препараты. Просто купить побольше пузырьков, выпить горы таблеток и вместе с собой убить все эти мучения, и…

– Эй, подожди! Постой! Можно с тобой познакомиться?

Окликнувший парень похож на ожившее сияющее солнышко.

Он ангел!

Густые золотистые волосы до плеч. Ярко-синие, как небо, глаза, длинные черные ресницы. Брови нереально правильной формы, густые на переносице, красиво изогнутые, к виску превращающиеся в тонкую ниточку.

Ошеломленный взгляд мечется, теряясь от совершенной красоты.

Высокие скулы, крупный красиво очерченный рот, смуглая нежная кожа, трогательные ключицы, тонкие запястья, длинные пальцы…

Силуэт тела – как с обложки журнала, широкие плечи, мускулистые бицепсы, узкий таз. Ни грамма лишнего веса. Ни единого изъяна.

– Я – Миша. Ты не подумай ничего плохого, я не гей. Просто у тебя вид такой был, как будто бы ты с жизнью прощаешься. Извини, я, конечно, вмешиваюсь не в свое дело. У тебя все в порядке? Я просто хочу тебе помочь, если нужно…

Этот парень, красивый и сильный, казалось, реализовался из самой затаенной мечты.

Об этом часто думалось: вот будет сделана операция, завершится период восстановления, жизнь потихоньку войдет в свою колею. И тогда встретится принц, добрый и великодушный. Он будет самым любящим, заботливым и верным. Обязательно будет! Ведь каждая девушка – это принцесса, для которой предназначен один-единственный самый лучший мужчина. Его не смутит ничего, он примет и поймет любое прошлое целиком и полностью, всегда поддержит, все простит и просто будет рядом.

И все-таки сбывшаяся мечта скорее пугает. Да нет, не надо придумывать себе очередную сказку. Не сметь верить, не стоит и надеяться. Это просто вечная женская склонность в любом малозначительном событии видеть судьбу. А здесь – лишь случайная встреча. Но почему бы и правда не пообщаться? В конце концов, в Москве полно аптек, работающих круглосуточно…

– Меня зовут Виктор. У меня есть пара минут. Если хочешь, можем зайти в кафе, выпить кофе. Ты прав, у меня случилась беда. Я недавно похоронил маму.

Он ничего не говорит. Просто берет за руку и сжимает ладонь. И в этот момент требуется именно это прикосновение. Любые слова показались бы слишком фальшивыми и далекими…

Миша вообще все делает правильно. Начиная с того, что заказывает любимый капучино, а не горький эспрессо, и заканчивая нужными фразами и сочувственными паузами.

Измученной от боли душе вдруг становится легче. Вместо аптеки вечер оканчивается комедией в кино.

Но сам фильм не вспомнить.

Очень хочется смотреть на ровный Мишин профиль. А какое желание взять его за руку, невыносимое! Он словно чувствует это, сам касается ладони и шепчет:

– Все будет хорошо!

Это чистая правда. Все становится ослепительно хорошо.

Светловолосый мальчик-солнышко озаряет каждый новый день.

Валяться с ним на диване, уставившись в телевизор, прогуливаться по парку, вместе готовить еду, а потом красиво сервировать стол и наслаждаться изысканными блюдами – все это доставляет огромное, никогда прежде не знакомое наслаждение.

– Миша, зачем ты так возишься со мной? Ты, наверное, очень добрый человек.

Пожимает широкими плечами:

– Не знаю. Вот честно – понятия не имею. Но мне с тобой хорошо. Кажется, мы стали друзьями.

«Друзьями, – проносится в голове. – Конечно, он же нормальный, он не гей, он рассказывал, что с девушкой недавно расстался. Ничего не будет, если я откроюсь, все сразу же окончится. А я так люблю его. Нет, пусть лучше все останется как есть. Я не могу его потерять».

Проходит неделя, и золотой мальчик перестает улыбаться, хмурится, кусает красивые губы.

Сердце почти не бьется. Воображение уже нарисовало ту картину, которую Миша скоро озвучит. Он влюбился, встретил хорошую девушку, поэтому больше не может проводить с другом так много времени. Но ему неловко об этом говорить.

Бедный, как же он мучается…

– Миша, я все понимаю. Ты влюбился. Ничего, что мы не сможем встречаться часто. Я очень рад за тебя, правда. Любовь дружбе не помеха, и…

– Ничего ты не понимаешь! Витя, я… Блин, не знаю, как сказать! Короче, я, наверное, гей. Понимаешь, я все время думаю о тебе. Не как о друге. Ты такой красивый, у тебя лицо, как у симпатичной девушки. Мне снится, что я целую тебя. Я никогда не думал так о мужчине. Я не могу принять гомосексуальные отношения. И все-таки ты не выходишь у меня из головы. Может, я гей? У тебя был опыт интимных отношений с мужчиной?

От счастья кружится голова. Он, любимый золотой мальчик, считает своего друга женственным. Он хочет целоваться. Он не знает, что со всем этим делать. А кто знает?..

– У меня не было отношений с мужчиной.

Его губы дрожат, глаза наполняются слезами:

– Я так и думал. Извини. Ты меня презираешь?

– Что ты! Я…

Слово «люблю», готовое сорваться с губ, все-таки не произносится. Для девушки, пусть и изнывающей в мужском теле, первой сказать такое все равно невозможно.

Но сыплется много других слов. О детстве, о своем интересе к женской одежде и косметике, о душе, которая всегда, целиком и полностью, была женской, но к какой страшной трагедии все это привело.

– Если бы не наша встреча, я бы уже умерла. То есть умер.

– Я не позволю тебе умереть. Ты моя хорошая сладкая девочка. Ты так настрадалась. Но теперь все будет хорошо, помнишь, я обещал? Так и будет. Ты такая красивая, славная…

Миша шепчет слова любви, и его руки быстро расстегивают рубашку, тянутся к «молнии» на джинсах.

– Разденься, я хочу видеть тебя всю. Ты красивая…

– Милый, подожди. Я не могу так. Я не могу!

В любимых глазах – недоумение.

Как бы поточнее на него ответить?

Рассказать, что за все прожитые двадцать лет не было никакого секса?

Объяснить, что нелепый отросток между ног никогда не хотелось сжимать даже для получения удовольствия? А когда разрядка все-таки случайно непроизвольно происходила, за сладкой вспышкой следовало отвращение. Придется взять это, вымыть, застирать белье. И все время при этом думать о женской вагине, красивом аккуратном бугорке с волосиками, которого у тебя по дикому недоразумению нет. Да что там говорить, даже в туалет в своей уборной трансы ходят, как правило, сидя. Чтобы поменьше прикасаться к этому, испоганившему всю жизнь и доставляющему столько проблем.

Нет-нет, сейчас точно нельзя пытаться улечься в постель. Уже много месяцев не делались ни педикюр, ни эпиляция. И так все непонятно и запутанно, а тут еще такая неухоженность…

– Я понял, ты пока не готова. Я буду ждать, – говорит Миша, откидываясь на подушку.

С ума сойти можно! Он будет ждать!

А теперь… любимый осторожно прикасается к губам, посасывает их, раздвигает язычком…

Кружится голова. Так вот он какой, настоящий поцелуй…

Миша приручал к себе постепенно, неторопливо.

Легкий массаж, поваляться вместе в ванне, спать в одной постели, без одежды, наслаждаться прикосновениями друг к другу…

Когда он принес из магазина для транссексуалов искусственную накладную вагину, стало окончательно понятно: любимый – телепат, умеет читать мысли.

Вагина оказалась потрясающей, мягкой, похожей на настоящие теплые складочки кожи, с красивой интимной прической, узкой полоской темных волос. В ней имелся карман для члена и яичек, с отверстием для вытекания спермы.

Но будет ли приятно Мише? А если он испытывает неловкость и на самом деле стесняется? И все-таки как быть с накладной грудью, надевать протез или нет? Крепления заметны, и, может, Мише это не понравится? И потом… все-таки боязно, никакого опыта. А что, если не получится сделать Мише хорошо?..

Миша прекратил круговорот этих типично женских вопросов и страхов всего одним восхищенным, полным любви взглядом. Безо всякого смущения помог разобраться со всеми этими устройствами, шептал нежные слова, расцеловал, кажется, каждую клеточку тела.

Все страхи растворились в нежности и любви. И перед глазами все поплыло, а потом засверкало. И хлынул ливень самых счастливых слез…

– Виктория, я сделал тебе больно?

– Ты делаешь мне хорошо.

– Повтори это.

– Мне очень хорошо, любимый.

Еще несколько быстрых резких движений, прикушенная губа и… стоны, напоминающие рычание…

Не было ничего прекраснее этих звуков, свидетельствующих об удовольствии любимого!

Оказывается, нет ничего проще и приятнее жизни с любимым мужчиной.

Так здорово довериться ему, сильному, принимающему все решения!

Он все говорит правильно:

– Виктория, я думаю, тебе надо сделать операцию. Я совершенно не комплексую из-за того, что представляет собой твое тело сейчас, меня все устраивает. Но я хочу, чтобы ты стала по-настоящему счастливой.

Он не стесняется визитов к доктору, часами сидит в коридорах поликлиник.

Иногда Миша приходит в отчаяние.

Операции по изменению пола бесплатны, но, как выясняется, для того чтобы попасть к хирургу, нужны длительные консультации с психиатрами, психологами, терапевтами. Это может занять не один год!

Но любимый быстро находит выход: обращение в частном порядке.

И вот уже начинается гормональная терапия.

Через месяц грудки приобретают легкую округлость, бедра полнеют, нежелательные волосы исчезают. Но нервы натянуты до предела. Глаза постоянно на мокром месте: от счастья, от любого фильма, от хамства продавщицы.

– Вика, расслабься, все устроится наилучшим образом. Я говорил с врачом, твое поведение при начале курса абсолютно типично. Потерпи. Я люблю тебя даже зареванной, – горячо утешает Миша, а потом жестом фокусника достает из-за спины пакет, в котором оказывается новое платье.

После оплаты операции по удалению яичек мамины сбережения заканчиваются. Миша предлагает продать свою квартиру, но она однокомнатная, в дальнем Подмосковье. А ведь операций еще предстоит несколько: протезирование груди, создание вагины. И гормоны, гормоны, гормоны. Придется расстаться с московской «двушкой».

Любимый заверяет:

– Это временно. Когда все останется позади, я смогу устроиться на работу. Это пока у нас «рай в шалаше». Все изменится!

– Конечно. Я тебе верю.

Мишина хрущевка оказалось неуютной, запущенной: старенькая мебель, немытые окна, выцветшие занавески.

Как было приятно приводить дом в порядок! Выбирать все эти бытовые мелочи – кастрюли, сковородки, тарелки!

Очень хотелось купить новый диван.

Мишка обожает смотреть лежа телевизор, так и засыпает перед экраном. Красивый мальчик и вытертая обивка…

Новый мягкий уголок нашелся не сразу. Но он стоил потраченных усилий: нежная светло-бежевая кожа, изящный дизайн.

Когда грузчики занесли его на четвертый этаж, где находилась Мишина квартира, выяснилось: наличных денег больше нет.

Ничего страшного, банкомат за углом. Только вот… банковской карточки в портмоне почему-то не оказалось.

Звонок в банк подтвердил самые худшие опасения: все деньги сняты.

Дрожащие руки набирают Мишин номер.

Как некстати любимый уехал в Москву! Скорее все рассказать ему! Он ведь сильный, умный, он что-нибудь придумает. Это же не шуточки: исчезли все деньги, полученные за продажу квартиры. Наверное, надо бежать в милицию!

Почему у него отключен мобильный? Может, он в метро?..

Ах, как сложно принимать решения самостоятельно, как быстро от этого отвыкаешь! Да еще эти гормоны, парализующие работу мозга почти полностью!

Но придется справляться самой.

С грузчиками можно рассчитаться, заняв денег у соседки.

В милицию – без вариантов, срочно.

А теперь уже можно и разрыдаться, упасть на новый диван, сквозь слезы набирая Мишин номер.

Один и тот же механический ответ: «Абонент отключен или находится вне зоны действия сети».

К концу дня обзвонены все морги и больницы.

Миши нигде нет…

В голове вертятся предположения – одно другого страшнее. А что, если Мишу похитили бандиты и он был вынужден взять пластиковую карту и снять все деньги, чтобы заплатить выкуп? Или с его родственниками случилось что-то ужасное?

Скорее бы он разобрался со всеми проблемами и вернулся!

Он ведь вернется, обязательно вернется.

Ему так нравились отросшие уже до плеч волосы и увеличившиеся грудки, а еще он говорил, что можно усыновить ребенка, чтобы семья была самой настоящей.

И он же понимает: гормоны надо принимать постоянно, это стоит больших денег, и если прекратить инъекции и таблетки – то начнется обратный процесс, опять появится щетина, да и сердце может просто не выдержать. Миша такой заботливый, всегда покупает никотиновую жевательную резинку, курить-то нельзя, но от гормональной терапии происходит такой стресс, хоть на стенку лезь, и никотиновая резинка немного помогает…

Все будет хорошо.

Только так.

Миша ведь это обещал…

Через три дня принимающий заявление о пропаже Михаила Савельева участковый все косится на хрупкую брюнетку в стильном коротком платье. Ее щеки – в черных точках проклевывающихся волосков.

Через неделю в дверь квартиры звонят, и сердце радостно бьется.

Миша, родной, вернулся!

– Девушка, а вы здесь что делаете? Где тот парень, которому я квартиру сдавала? – интересуется стоящая на пороге женщина, а потом по-хозяйски, без приглашения, проходит в прихожую. – Нет, я не против, что ты тут живешь. Вижу, ты аккуратная, порядок везде. По мне, так живите себе. Только за следующий месяц заплатите.

– Но Миша… говорил, что это его квартира.

– Э, милочка, мало ли кто что говорит. Мое это жилье, у меня и документы все имеются. Оплачено было за три месяца, и прошли они. Неделя осталась, так что решайте. Если съезжать будете – я новых квартирантов найду.

На следующий день находят… Мишу Савельева… Только этот сидящий в кабинете участкового молодой парень с испитым лицом говорит, что паспорт свой он потерял. А заявление не писал, потому что был занят, праздники отмечал: сначала Новый год, потом Рождество, а потом и 23 февраля.

И вот вроде бы все яснее ясного: обманули, предали, обокрали.

Только глупое сердце доводов рассудка не слышит.

Оно любит, надеется и ждет…

Как ни странно, мыслей о суициде нет.

Какое самоубийство, если Миша скоро вернется? Просто у него возникли серьезные проблемы. Но он разыщет свою любимую и все объяснит. И вместе будет так хорошо смеяться над всеми глупыми страхами и страшными подозрениями!

Подруги-транси в один голос твердят:

– Он просто тебя использовал! Этот мерзавец не стоит твоей любви! Да это все было спланировано с самого начала!

– Забудь о нем! Ты только подумай, что он с тобой сделал! Он украл твои деньги, оставил тебя без копейки. И ему наплевать, что с тобой будет! Да ты бы уже умерла, если бы не наша помощь!

Насчет помощи – это девочки правильно говорят. Они молодцы: разместили информацию на форумах, собрали денег. Теперь, по крайней мере, можно продолжать гормональную терапию и не смотреть с ужасом в зеркало. Василиса, уже полностью избавившаяся от всех атрибутов Василия, предложила пожить в своей квартире. Только вот как бы дать знать Мише об этом адресе? Бедный, он, наверное, будет искать, волноваться, переживать…

Потом деньги на препараты заканчиваются. Девочки не могут помогать постоянно, они ведь сами на гормонах, это на всю жизнь. Приходится устраиваться на работу, хотя страшно даже выйти в ближайший магазин за хлебом. Вдруг Миша придет, не найдет свою любимую и опять исчезнет? Правда, Василиса договорилась о трудоустройстве со своим приятелем, и его офис, к счастью, находится недалеко от дома, Мише не придется тратить много времени на дорогу. Если бы еще удалось убедить подругу не хихикать из-за записки, каждое утро заботливо вставляемой в дверь.

«Миша, дождись меня обязательно или подойди в офис, мой рабочий телефон…»

– Вика, что я вижу? Ты перестала оставлять этому мерзавцу трогательные письма? Наконец-то ты поумнела!

– Да, Василиса. Я все осознала. – Горло сдавливают рыдания. – Он – козел вонючий. Он меня выследил, все подстроил! Теперь-то я уже знаю все об этих штуках! Все люди – редкостные уроды!

– Не все! Я, наверное, все-таки исключение!

– Да, конечно. Прости, дорогая, я на нервах. Вчера к нам пришла женщина, которая спросила, можем ли мы спровоцировать ее мужа на измену. У них в брачном договоре есть такой пункт, дамочка хочет развестись и оттяпать квартиру. Я даже не могла поверить, что люди способны на такую низость! Не знаю, как Миша на меня вышел – через соседей или ребят из цирка. А может, он как-то просчитал меня через форум, я ведь подробно писала и о смерти мамы, и о том, что осталась совсем одна. В общем, я уже не сомневаюсь, что все наши отношения с самого начала были одной большой аферой! Оказывается, так можно: говорить о любви и при этом думать о том, как подставить человека! А ведь я была особенно уязвимой: все эти проблемы транса, смерть мамы. А Мише было наплевать, что он не просто ворует мои деньги, он меня уничтожает… Ладно, что о говне говорить, от него надо отмываться. Кстати, мой шеф ту клиентку послал. Он мне все больше нравится!

– А я тебе что говорила? Он – классный. Он – не транси, а гей. В свое время пострадал из-за этого дела, его даже привлекали по статье за мужеложство. Да что говорить, ты и теперь знаешь – не относятся у нас в стране нормально к тем, кто не может пользоваться «нижним этажом», как все. И все твои внутренние переживания народу до фонаря. Им лишь бы затравить тех, кто от них отличается.

Люди…

Люди, оказывается, так часто ведут себя хуже животных…

Казалось, в работе нет ничего сложного: отвечать на телефонные звонки, встречать клиентов, варить кофе.

Но закуток секретаря находится за перегородкой, из-за которой слышно все, что говорится шефу.

Такое чувство, что весь день плаваешь в самом настоящем дерьме…

Предложение шефа.

Работа.

Удачные операции, грудь, вагина. Потом и пластика лица. Цены смешные.

Врач говорил: чувствительности искусственно сделанных органов не будет. Неправда: от прикосновения к груди по телу проходит волна сладкой истомы.

Убийства. Уже легко.

И потом…

…Кадры из кино прошлого мелькают все быстрее, быстрее и вот наконец сливаются в яркую ослепительную точку. Какая-то сила словно выдергивает Вику из тела. Она с любопытством наблюдает за собой, лежащей на постели, почему-то уже сверху.

А все-таки красивая получилась фигурка. И личико симпатичное. Но все это совершенно неважно, оказывается. Потому что там, за телом, вдруг начинает сиять яркий голубой свет, и из него выходит мамочка, и невероятная всепрощающая любовь заполоняет все вокруг…

Глава 11

Открыть глаза – больно. Всего лишь попытка поднять веки и осмотреться по сторонам – и в теле начинают пылать мучительные очаги.

Похоже, они везде. Особенно крутит левую ногу, очень ноет в области живота, вся спина – болезненные разряды. И руки тоже покалывают иголки.

Но все это осознается уже чуть позже. А первая реакция на боль – радость. Если есть боль, значит, жизнь, наверное, не закончилась. Хотя в тот момент, когда стремительный полет завершился страшным ударом, смерть казалась неизбежной, и мир выключился.

– Алеся, прости меня. Пожалуйста, прости…

Это голос Игоря! Почему он рядом? Его что, пустили в больницу? Но он же убийца! Это он убил тех несчастных людей в Несвиже! Это он сильно толкнул, удержать равновесие не получилось, и вот…

На какой-то момент страх парализует сознание. Есть понимание того, что надо что-то делать, привлекать внимание, звать на помощь. Но от угрожающего присутствия мужа где-то поблизости невозможно ни крикнуть, ни пошевелиться. Только наплывают волны страшных воспоминаний.

Вот пальцы касаются клавишей компьютера, открывается сайт информационного агентства, и первый же заголовок: «Обнаружен золотой апостол из сокровищницы Радзивиллов». Сердце екает, скорее открыть заметку целиком. Подробности очень похожи на статью Игоря. Но ведь Витя Филипович говорил, что совершено убийство…

На следующем сайте информация уже другая: убийство, найден труп, покрытый золотой краской.

И та же новость на другом ресурсе, и еще, и везде…

Все происходит в точности так, как говорил муж: веерное всеобъемлющее распространение информации.

И… это особенно пугает и делает подозрения в адрес мужа еще крепче… золотая краска…

То, что Витя Филипович при встрече не вдавался в такие подробности, – это понятно, он торопился. Но Игорь почему ничего не сказал?! Ведь он же говорил, что разговаривал со следователем на эту тему! Он должен был знать эти подробности…

Скорее, броситься в прихожую, отодвинуть дверцу шкафа. Отодвинуть и убедиться – краски Игоря, которые он использовал для боди-арта, лежат на месте, в целости и сохранности, с тем самым тюбиком золотого оттенка. Муж прежде увлекался рисунками на теле, даже купил специальный профессиональный набор. «У меня был приятель-художник, он обожал моделей расписывать. Пару раз я попробовал – прикольно. Но сразу после того, как у меня появились свои краски, рисовать на теле мне расхотелось. Хотя не выбрасывать же их, они дорого стоят. Так и валяются на полке», – пояснил он. И долго отнекивался, не хотел делать рисунок, а попробовать себя в роли модели для боди-арта было заманчиво… Потом муж сдался, разукрасил грудь, живот и спину красивыми разноцветными завитками. Все было так забавно до того момента, когда пришла пора смывать эту красоту. Ни мыло, ни косметическое молочко краску не убирали вообще. Мужу пришлось звонить своему приятелю-художнику, ехать за специальным средством. Больше желания делать холст из собственной кожи не возникало. Краски так и лежали в шкафу.

Лежали.

Раньше – лежали.

Только теперь набора там нет…

Все ясно. Игорь взял краски для того, чтобы превращать трупы в «апостолов» из сокровищницы Радзивиллов. Его любовь переросла в болезнь. Он болен, болен! А когда муж понял, что разоблачение близко, то просто вышвырнул догадливую жену, не оценившую его жертв, в окошко. Игорь сошел с ума, это очевидно.

Теперь он бормочет:

– Алеся, прости меня. Я не знаю, как так вышло. Я не хотел. А краски я отдал своему приятелю-художнику. Он заходил ко мне, когда тебя дома не было. Мне этот набор все равно без надобности…

Дорога ложка к обеду! Теперь уже никакой веры его словам нет и быть не может…

Придут ли сюда врач, милиция, да хоть кто угодно?

Лишь бы пришли и вывели отсюда вон этого психопата!

В его голосе уже истеричные нотки.

Кажется, еще немного – и он доведет задуманное до конца, сделает то, что в Доме прессы сделать не получилось.

Это муж притащил ее в ту комнату отдыха. Открыл окно: «Сегодня так душно, Алеся». А потом с криками: «Как ты можешь меня обвинять?!» – сильно толкнул…

К счастью, из намерений физического уничтожения ничего не вышло.

Но морально… душа выжжена дотла, там не осталось ничего, кроме боли. Если бы муж хотел ранить сильнее – ничего бы не вышло, он изуродовал все самое святое. Он изгадил все самое чистое – любовь к родной стране, тему диссертации, ту светлую радость, которую всегда доставляли письма из радзивилловского архива, тот трепет и замирающее от волнения дыхание…

Как жить теперь, когда все, что было так дорого, покрыто кровью и золотой краской?

Как продолжать работу, зная, что она стала причиной смерти ни в чем не повинных людей?

На эти исследования было положено столько лет жизни! Жертвовать прогулками, выходными, праздниками было легко, напряженный, изматывающий труд приносил только радость. Впереди ведь такая цель – открыть самой прекрасной на свете стране, исторически пережившей колоссальные испытания, прекрасные светлые страницы истории. Истории, которую есть за что ценить, любить, уважать…

Не удержавшись, Алеся застонала.

– Любимая, прости меня…

«Какая-то часть меня умерла там, в Несвиже. Я все отчетливее понимаю, как много я потеряла. Я уже никогда не смогу быть прежней, не смогу радоваться, с азартом исследователя продираться через польские и французские слова из радзивилловских писем. Но что тогда останется у меня? Ничего… Уже больше ничего, – думала девушка, и из ее глаз лились слезы. – Как все ужасно. Мне понадобится очень много сил, чтобы это пережить».

– Прости…

Господи, да когда же, наконец, этого подонка выведут из палаты и отправят за решетку?! Ему там самое место…

* * *

Забор и правда оказался гигантским. Соседи Шимова ограничивались стандартными двухметровыми плитами. Дмитрий же огородил свои владения бетонными панелями метров трех – трех с половиной в высоту. Пригнанные плотно друг к другу, они не давали ни малейшей возможности увидеть участок. Только в месте крепления калитки виднелась узкая щель. Лика подошла к ней вплотную, попыталась рассмотреть, что находится внутри. К сожалению, недалеко от входа, видимо, было посажено какое-то растение. Покрытые зеленью ветки практически полностью закрывали обзор, и…

– Девушка, подглядывать нехорошо, – вдруг раздался за спиной мужской голос.

Вздрогнув, Лика обернулась и покраснела: перед ней стоял хозяин дома собственной персоной, в хорошем спортивном костюме. А рядом с Дмитрием Александровичем огромный ротвейлер лениво зевал, демонстрируя черную пасть, розовый язык и огромные устрашающие клыки.

– Вы? – Шимов недоуменно вскинул брови. – Если не ошибаюсь, вы предпочитаете туристические объекты Несвижа. Каким ветром занесло в наши края?

– Здравствуйте, Дмитрий Александрович. Я вам сейчас все объясню, – пролепетала Лика, замирая от ужаса. Ротвейлер тем временем продолжал деловито обнюхивать ее джинсы.

Серьезная агрессивная порода…

И собака без намордника! Немного обнадеживает, что ротвейлер виляет обрубком хвоста. Но обольщаться не стоит. Одно неловкое движение, смущающее песика, – и он приступит к быстрой ампутации конечностей, хватка у таких псов мертвая.

Однако собака вдруг доверчиво лизнула Ликину руку и тоненько заскулила.

– Кажется, я ему понравилась. Или это девочка? – Вронская облегченно перевела дух и поймала себя на мысли, что ей уже хочется потрепать пса по холке. – Он, наверное, добрый, не кусается? А у меня тоже есть собака, голден-ретривер.

– Это кобель. Зовут Джой. Он не агрессивный. Недавно девушка, которая с ним гуляла… В общем, ее больше здесь нет, и Джой тоскует. Вы приехали, чтобы обсудить мою собаку?

На прикосновение к гладкой шерсти пес отреагировал довольным протяжным стоном.

– Джой – хороший мальчик. – Лика присела на корточки. – Умная красивая собака. Джой умеет давать лапу?

Лапу пес торжественно вручил.

Но у животного оказалась какая-то странная координация движений. Джой бессильно плюхнулся на толстенькую попу, покачнулся, и каждое движение словно бы давалось ему с невероятным трудом.

Взгляд темных умных глаз явно плохо фокусируется.

Нос – Лика, поглаживая морду, осторожно коснулась кожаного черного кругляша, – нос просто пылает…

Май месяц, теплая сухая погода. Кругом лес. Все собачники знают: такое стечение обстоятельств чревато клещами, которые могут быть крайне опасными.

– Дмитрий Александрович, мне кажется, Джой болен, – взволнованно глядя на Шимова, Лика поднялась на ноги. – Вы не обращали внимания, у него моча не коричневая?

– Прекрасно! Вы решили обсудить со мной не только пса, но и цвет его мочи?!

– Послушайте, я серьезно. Позвоните ветеринару! И давайте пока осмотрим собаку, может, она подцепила клеща. Вы что, не знаете, что если клещ заражен энцефалитом или болезнью Лайма, то укушенное животное без медицинской помощи сгорает за день?!

Ротвейлер, словно бы подтверждая ее правоту, завалился на бок и закрыл глаза.

– Джой, хватит баловаться! Стоять! – Шимов рванул поводок, и собака, обводя пространство мутным взглядом, с трудом, но поднялась. – Спасибо вам большое за консультацию. Всего хорошего!

– Дмитрий Александрович, подождите! – взвизгнула Лика, пытаясь схватить Шимова за край ветровки.

Бесполезно – мужчина ловко увернулся, проскользнул за калитку и щелкнул замком.

– Дмитрий Александрович! Осмотрите Джоя и позвоните ветеринару!

Ни крики, ни отчаянный стук в дверь не помогли.

Сначала можно было различить звук удаляющихся шагов, потом прозвучала команда: «Джой, вольер, место», что-то тонко скрипнуло, хлопнула входная дверь…

Лика устало опустилась на землю, достала сотовый телефон, набрала номер Надольского.

– Олег, привет! – Она обрадовалась ответу на вызов, как самому большому счастью. – Извини, что беспокою, но у меня проблемы. Я сейчас в Ратомке, возле дома Шимова. Я хочу с ним поговорить, а он меня не впускает. А у него собака больная, ей ветеринар нужен. Подожди, подожди, пожалуйста, это собака больна, а не я, ну честное слово! Ты можешь…

Следующие события произошли одновременно: распахнулась калитка, Шимов возмущенно воскликнул: «Что же ты сразу не сказала, что ты от Надольского!», а Лика, опиравшаяся о калитку спиной, упала на спину и ударилась затылком о плитку.

– Подслушивать нехорошо, Дмитрий Александрович, – прошептала Вронская сразу двум Шимовым, нависшим над ней, как горы.

Какое облегчение: оба дрожащих силуэта сливаются в один. Ура, все предметы тоже обретают четкость!

– У меня там камера видеонаблюдения. Она звук тоже пишет. Эй, ты как?

– Нормально… Только голова кружится. И тошнит…

Незаметным движением положив в карман куртки сотовый телефон, Вронская закрыла глаза, расслабила все тело. И, несмотря на отчаянно колотящееся сердце, постаралась дышать медленно и спокойно, как при обмороке.

С этим Шимовым все ясно.

Человек, которому наплевать на свою собаку, вряд ли будет участливо вести душевные разговоры.

Сейчас спросит, в чем дело, быстро заявит: ничего не видел, ничего не знаю. Да и отправит восвояси, никакой Надольский со своей протекцией не поможет. Тем более от следователя, похоже, зимой снега не допросишься, не то что помощи!

Может, это глупость: изображать обморок, пытаясь проникнуть в дом.

Но по-другому с Шимовым не разговориться.

Возможно, эта хитрость ни к чему не приведет, у мужчины не окажется никакой информации о наследниках Радзивиллов, и он не имеет никаких предположений о том, кто те маньяки, орудующие в Несвиже.

Однако надо попытаться как-то хотя бы затронуть эту тему. Без чрезвычайных обстоятельств у таких черствых, бездушных бизнесменов разговор короткий…

– Девушка! Девушка, вы слышите? – Шимов взял Лику за подбородок, потряс ее лицо. – Блин, да что за день сегодня такой! Сюда же «Скорая» час будет добираться!

Опустившись на колени, он приподнял Ликину голову, осмотрел затылок.

– Крови нет вроде. Что же она отрубилась-то? – пробормотал Шимов и, повесив на плечо Ликину сумку, подхватил девушку на руки. – Только этой девицы мне не хватало для полного счастья… Девушка! Девушка, вам уже лучше?!

Оставив все мысли о подглядывании сквозь ресницы, Лика плотно сомкнула веки.

Не смотреть.

Не стонать – хотя стальная ладонь Шимова больно прищемила кожу на бедре.

Не шевелиться – даже если мышцы шеи мучительно затекли, а откинутая назад голова начинает кружиться так сильно, что настоящий обморок, кажется, близок…

Почувствовав, как тело опускается на мягкую поверхность вроде дивана, Вронская опять поборола искушение приоткрыть глаза.

Похлопав девушку по щекам, Шимов обеспокоенно пробормотал:

– Не приходит в сознание… Ладно, гостья, лежи тут. У меня сосед – врач. Я видел его машину. Подожди, я мигом!

Когда звуки шагов затихли, Лика сквозь открытые ресницы осмотрела комнату и, убедившись, что Шимова нет, соскользнула с дивана.

Гостиная бизнесмена отличалась той простотой, которая стоит безумно много денег.

Светлая кожаная мебель, искусное освещение, над которым явно потрудился талантливый дизайнер, камин, огромный аквариум во всю стену…

Увидев на журнальном столике ноутбук с подключенным 3G-модемом, Лика покосилась на дверь, потом быстро открыла крышку и нажала на кнопку «пуск».

Отлично: ноутбук просто переведен в спящий режим, а значит, введение пароля не требуется.

Что тут у Шимова на жестких дисках? Договора, опять договора, неинтересно.

Теперь Интернет. Удачное стечение обстоятельств: Дмитрий пользуется хорошо знакомым браузером, значит, можно быстро найти его «избранное».

Можно найти его «избранное», и там…

– Елки-палки, что же это такое получается? – изумленно пробормотала Вронская, открывая сайты. – Она, везде только она…

Возникало впечатление, что единственный интерес в жизни Шимова – это Алеся Славина.

В «избранном» находились ссылки на ее странички в социальных Сетях, на многочисленные интервью и блог девушки.

Отложив ноутбук, Вронская бросилась к обувной стойке, схватила стоявшие там тапочки и едва их не выронила.

Трясутся руки.

У Шимова сорок второй размер обуви.

И ведь Шимов был там, в Несвиже, когда происходили эти жуткие преступления!

Все сходится…

Алеся пишет диссертацию о Радзивиллах. Она готова из кожи вон вылезть, а привлечь внимание к этой теме. Ей нужен общественный резонанс! О, после такого количества трупов даже не очень активно следящий за СМИ человек узнает и про княжеский род, и про сокровищницу. В газетах теперь творится настоящая вакханалия. Она добилась своего, страшной ценой, но по-другому вызвать такую огромную информационную волну сегодня невозможно…

А Шимов – и есть тот самый ее сообщник. Его мотив, вероятнее всего, один – горячая любовь. Стал бы он иначе наблюдать за своей пассией, шпионя за ее блогом и страничками на социальных сайтах!

Кстати, а ведь, похоже, он помогал Алесе в расчете на то, что девушка оставит мужа. Алеся сообщила Игорю, что уходит от него, они поругались, возможно, парень не сдержался и…

– Мне надо срочно отсюда уходить, – пробормотала Вронская.

Она подбежала к дивану, чтобы схватить стоящую возле него сумку, но…

– Постойте, девушка, куда же вы торопитесь, – вдруг раздался откуда-то сверху голос Шимова. – Так любопытно за вами наблюдать. А двери заблокированы. Так что не торопитесь. Вы ведь хотели поговорить. Давайте поговорим.

Надо как-то выкрутиться.

Наврать ему с три короба.

Пока он еще не выглядит опасным, даже почти добродушно улыбается.

– Дима, простите меня за эту маленькую импровизацию. – Лика попыталась посмотреть на спускающегося по лестнице Шимова нежно и страстно. – Понимаете, там, в Несвиже… вы мне очень понравились. Но познакомиться с вами я не успела. Я выяснила у Надольского ваш адрес, приехала сюда. Да, я смотрела ваше «избранное» на ноутбуке. Хотела понять, что вы за человек, чем увлекаетесь. Но я поняла, что у вас есть девушка. Она красивая, отличный выбор. Я поняла, что мне ничего не светит.

– И поэтому, – Шимов приблизился к Лике так близко, что она почувствовала запах его свежей туалетной воды, – вы решили посмотреть мои тапочки? Кто ты, а? Откуда ты вообще здесь взялась?

– Я… я…

Мысли катастрофически закончились.

Не осталось ничего, кроме ужаса.

С обреченностью кролика Вронская, дрожа всем телом, просто наблюдала за движениями Шимова.

Расположился в кресле, взял сумку с ноутбуком.

Обнаружил документы – изучает.

Нашел последний роман, в мягкой, уже чуть затертой обложке. Нахмурившись, сравнивает фотографию на обложке с изображенной в паспорте.

Ноутбук…

Нет, нет, только не это! Если он только сделает то же самое, откроет «избранное», и там… Там пост в блоге о поездке в Минск, самая первая ссылка на «Белорусское обозрение», где публиковалась статья Славина, какие-то ссылки на исторические сайты со скудной информацией о Радзивиллах.

– Писательница, ну зачем же ты врешь? Я тебе почти поверил, решил, что у тебя любовь. А ты на самом деле, как я вижу, интересуешься белорусской историей.

– Одно другому не мешает, – прошептала Лика онемевшими губами. – Я приехала, чтобы собрать информацию для новой книги. А потом увидела вас.

Шимов нервно рассмеялся.

– Послушай, а ты – крашеная блондинка?

– Крашеная.

– Странно, мыслишь, как натуральная. Видишь ли, девочка, мне очень жаль, но Надольский не знает этого адреса. Он мне всю плешь в Несвиже проел. В гости я таких людей не приглашаю, понимаешь?

– Он дал мне рабочий номер. А там ваша секретарша перепутала меня с какой-то Машей.

– Слушая тебя, я понимаю, что врать – это титанический труд. У Надольского нет моего рабочего номера, только мобильный. Кстати… кстати, а это идея…

Он достал из кармана спортивной куртки сотовый телефон, набрал номер. Но потом сбросил вызов, поднялся с кресла и, подойдя к стене, коснулся рукой декоративной панели. В следующую секунду плиты пола раздвинулись, открывая ведущую вниз лестницу.

– Двигай туда, – Шимов кивнул в проем. – Быстро спускайся, я сказал. У меня там бассейн, можешь охладиться. Не вздумай орать, предупреждаю!

Негнущиеся ноги еле передвигаются. Каждый шаг причиняет боль.

Господи, как можно было быть такой неосмотрительной!

Забыть о своем ребенке, самой залезть в логово преступника.

А вот это можно было предвидеть – плиты бесшумно смыкаются над головой, преграждая выход…

Лика бросила взгляд вниз.

Освещенная лестница (видимо, она оборудована датчиками на движение, при срабатывании которых загорается свет) действительно ведет к большому бассейну, возле которого стоит пара шезлонгов.

А наверху… Звукоизоляция не стопроцентная, речь Шимова с трудом, но можно различить…

– Олег, тут ко мне заявилась какая-то Лика Вронская. Кто она? А, просто путается под ногами и мешает, понятно. Твой начальник любит ее книги, а то ты бы гнал ее в три шеи? Нет, я ее гнать не буду. Девочка симпатичная, сговорчивая. В душ уже пошла. Я? Абсолютно не против! Зачем отказываться от того, что само идет в руки. Нет, ничего, что худая, мне нравятся такие малышки! Я – бабник? Обижаешь, я – джентльмен, и если леди хочет…

– Скотина, – процедила Лика сквозь зубы. – Тварь! Мерзавец!

Вронская поднялась на ступеньку выше, присела на корточки, практически касаясь затылком люка.

Так проще прислушиваться к тому, что происходит в холле.

Так проще, только…

Лике вдруг показалось, что она полностью оглохла. Там, наверху, воцарилась полная тишина. И от этого стало так страшно…

Надо собраться.

Попытаться сосредоточиться, несмотря на этот страх.

«Убивать меня Шимов не будет. Просто не посмеет. В конце концов, Надольский знает, где и у кого я нахожусь, – рассуждала Вронская, пытаясь унять нервную дрожь. – Шимов же не дурак, чтобы сам себя под монастырь подводить. Вывезти меня из дома и закопать в ближайшем лесочке он тоже не сможет. Пусть в этом поселке нет общей охраны, но здесь полно видеокамер, я видела, на каждом доме крепится такое оборудование. Удерживать меня здесь долго – это тоже не вариант. В конце концов, родственники Протасевича, у которых я остановилась, забьют тревогу, позвонят Яну Брониславовичу, Надольский ему расскажет о моей якобы любвеобильности. Сколько проработает легенда «Лика в душе»? День, два? Возможно, а потом… Нет, он не будет меня убивать. Надо попытаться с ним договориться. Вот, точно, надо попросить у него денег! Представить все так, что я шантажистка, алчная и корыстная. И что ради кругленькой суммы я вполне готова забыть о том, что Шимов со своей любовницей натворил в Несвиже. Если я сыграю убедительно – то это, похоже, мой единственный шанс отсюда выбраться. Причем надо действовать быстро, пока Шимов еще не успел сообразить, что к чему…»

Однако все произошло не так, как Лика планировала.

Когда отодвинулась панель, Шимов коротко бросил:

– Спускайся к бассейну.

Лика покорно заковыляла вниз, присела на шезлонг.

В руках бизнесмена была какая-то банка и моток веревки…

– Снимай свитер, – коротко распорядился бизнесмен.

– Зачем?

– Блин, надо! Хватит тут дуру из себя строить. – И он вытащил из кармана куртки газовый пистолет.

Онемевшими руками Лика стащила с себя свитер.

– Ложись на шезлонг!

Минута – и все тело уже примотано к прохладному пластику, не пошевелиться.

Какое-то едва заметное движение, и…

– Нет! – закричала Вронская, пытаясь выгнуться, повернуться, упасть вместе с шезлонгом. Сделать хоть что-нибудь, чтобы мерзкие серые комочки клещей, которые только что вытряхнул из банки Шимов, соскользнули с груди. – Нет, не надо!

– Так, не ори. Будешь орать – заткну рот. Станешь дергаться – пристрелю. Вообще я думал накачать тебя водкой и утопить. Но ты сама подсказала мне отличную идею. Кстати, ты была права – Джой издох. Хоть одна хорошая новость за сегодня. Отдать его в приют я не мог, ну как же, сам Шимов предает четвероногого друга. Убегать Джой не хотел, сидел и скулил, как дурак, возле калитки. Я даже как-то отвозил его в лес – вернулся. Как же он меня достал со своими вечными прогулками и воем! На издохшей собаке я нашел вот этих трех милых клещей. Надеюсь, это кто-то из них прикончил Джоя. И скоро прикончит тебя.

Не больно.

Когда клещ присасывается к телу – это, оказывается, совсем не больно. Просто видишь, как черные лапки исчезают в твоей коже, а серый шарик прекращает двигаться, прилипает…

Все это сначала кажется каким-то безобидным и нереальным.

А потом мозг оттаивает от испуга и начинает работать с лихорадочной быстротой.

Шимов все-таки решился. Он придумал идеальное убийство. Через день он даже может вызвать врача, ничем не рискует. Поражение крови и тканей зайдет слишком далеко, температура зашкалит, сознание выключится. А медики уже ничего не смогут поделать, заболевание развивается стремительно, стоит упустить пару часов – и любые медикаменты бессильны. А к Шимову никаких претензий. Приехала девушка, поговорила о Радзивиллах, построила глазки. Потом мы пошли на прогулку в лес, и вот, какая досада, кто знал…

Совершенно естественная смерть. Никаких подозрений!

Но, конечно, лежать и молча подыхать не годится. Сначала надо попытаться договориться с Шимовым о деньгах. Если не поможет – заставить его под каким-то предлогом выйти из этого помещения. Шея не зафиксирована веревками, можно попытаться ее вытянуть и сбросить клеща подбородком, насекомое не сразу присасывается плотно…

– Дмитрий, давайте с вами договоримся. Вы же деловой человек. Отличная идея с этими клещами! Но вы же понимаете, не факт, что ко мне присосались именно инфицированные особи. Зараженный клещ мог цапнуть Джоя раньше, напиться крови и отвалиться. А у вас мало времени. Я у родственников Протасевича в Минске остановилась, меня искать будут… Давайте с вами договоримся. Десять тысяч долларов – и я забываю о том, что вы с Алесей натворили, и…

– Заткнись, дура! – прохрипел Шимов. – Ты свое лицо в зеркале видела? Из тебя такая же шантажистка, как из меня балерина!

Схватив валяющийся на полу Ликин свитер, он затолкал ей в рот рукав…

* * *

– Ладно, хорошо, кляпа не будет. Только не ори. Договорились?

Я вытаскиваю изо рта Лики кусок свитера и невольно отмечаю: ее глаза напоминают Алесины. Тот же разрез, такие же длинные густые ресницы.

Уже много лет единственное, что я могу делать, – это отмечать в женских лицах сходство или различие с моим любимым и ненавидимым эталоном.

Если бы я только мог что-то изменить, я бы никогда не поперся на тот дурацкий конкурс красоты. И все было бы в порядке! Смотреть на такие действа по телевизору у меня нет времени, аналитический обзор экономических и политических газет готовит пиар-менеджер. Я просто не узнал бы об Алесином существовании, и мою жизнь никогда не смял бы тот беспощадный поезд.

Но вот он уже набирает ход – а я совершенно ни о чем не догадываюсь, немного сержусь. Тогда я еще мог переживать из-за работы. Если бы только можно было предположить, что такое настоящие отчаяние, беспомощность, безысходность… Мне было очень нужно срочно поговорить с одним чиновником из Министерства экономики. Урод тормозил важный проект, не отвечал на телефонные звонки, и я собирался выяснить, что происходит. Конкурсы красоты в нашей стране возведены в ранг государственной политики, там легко можно встретить всех должностных лиц высшего уровня. И, конечно, моя компания чего-то там спонсировала. Я не вдавался в детали. Просто когда секретарь положила на мой стол конверт с пригласительным на конкурс красоты, пазл по поимке чиновника сложился. И я, как дурак, поехал во Дворец республики.

Я поехал, увидел Алесю – и погиб. Все бизнес-проекты разом вылетели из головы.

Она была… нет, слово «красива» тут неуместно, неправильно. «Красива» – это про обнаженную красотку с разворота глянцевого мужского журнала, соблазнительно поглядывающую из-под челки; это про стильную бизнес-леди, обедающую в дорогом ресторане и по ходу прикидывающую, не стоит ли кто-нибудь из присутствующих парней в ежедневнике с пометкой «интим»; это даже про глупенькую вульгарную провинциалку, длина юбки у которой значительно меньше, чем позволяют ноги, но такая девчонка берет не внешностью, а жадной, остервенелой жаждой жизни…

Алеся же походила… на святую, на Деву Марию, на какое-то хрупкое светлое неземное создание, не имеющее отношения к реальным людям и непонятно почему вдруг оказавшееся на ярко освещенной сцене в купальнике.

Наверное, она проигрывала конкурсанткам из-за скованности движений, смущения. Точно не знаю, не помню. Может, другие девочки провалились сквозь подиум или превратились в прожектора, освещавшие Алесю? Хотя она ведь не нуждалась ни в каких прожекторах. Она сама сияла, невероятно, ослепительно.

Я смотрел на ее льняные волосы, голубые глаза, упрямый подбородок, чуть вздернутый носик – и не мог на нее наглядеться. Мне казалось, первое место должно достаться именно ей, потому что ее привлекательность, все ее существо – это больше, чем симпатичная внешность, это сама душа нашей страны вдруг приняла женское обличье. Мелодичные тонкие голоса «Сябров», васильки среди спелой ржи, голубые озера в кольцах зеленого леса, героизм, самоотверженность, душевность… Все эти картинки и качества словно бы вобрала в себя хрупкая девушка. Или, может, все это показалось из-за ее белорусского языка, очень правильного, грамотного, свободного?

Я смотрел на нее и понимал: она будет моей женой. Это та моя единственная женщина, которую я, оказывается, искал. Я заслужил ее. Я делал для нее все. На самом деле, весь этот мой трудоголизм, желание порвать конкурентов, всех задавить, затоптать, стать самым первым и лучшим – это все было именно ради Алеси.

Я смотрел на нее и видел, как она отбрасывает длинные волосы, поднимая на руки нашего малыша. Я видел, как становятся мягче ее черты, когда Алеся склоняется над кроваткой. Она прыгает от радости: я вручаю ей ключи от новенького «Мерседеса». А вот мы в аэропорту, летим на отдых всей нашей большой дружной семьей.

До этого дня мысли о женитьбе мне в голову вообще не приходили. Я искренне смеялся над женатыми приятелями и не врубался, зачем отказываться от всех радостей жизни ради одной женщины. Может, когда-нибудь потом, в старости…

Но вот я смотрю на Алесю и не понимаю, как я мог столько времени заниматься такой ерундой, как этот сладкий мужской спорт.

Я не хотел секса с ней. Мне не нужно было прикасаться к этому совершенному телу. Оказывается, есть большее. И это большее мне очень надо. Я представлял, что Алеся озаряет мою жизнь, всегда, насовсем.

И я четко осознавал, что так оно и будет. От этого на душе стало радостно и светло, как бывало только в церкви.

И мне – мне, взрослому мужику! – даже хотелось плакать, и я ужасался оттого, что мог не заметить то приглашение, остаться в офисе, не увидеть эту неземную девушку, а значит, и не понять, ради чего стоит жить.

Сначала мне показалось, что я ослышался: Алеся получает только второе место. Сейчас отметили какую-то брюнетку, занявшую третье место, теперь красную ленту набрасывают на белое Алесино платье, ведущий объявляет: «Вице-мисс Беларуси!»

Кому там надевают на кудри корону победительницы, мне совсем неинтересно. Расчетливый ум бизнесмена уже набрасывает схему преимуществ такого расклада.

Девочка расстроена (все-таки второй номер – это не первый), я подойду с утешениями, мы поужинаем. Неделю на знакомство и установление контакта. Надо попросить секретаря принести каталоги из ювелирных магазинов. Зачем откладывать заказ колец, если я точно знаю, что Алеся станет моей женой…

Я подошел к ней на фуршете, протянул визитку:

– Алеся, разрешите представиться, Дмитрий. Я совсем ослеп от вашей красоты. Спасти меня может только ужин в вашем обществе. Это вы – настоящая победительница сегодняшнего конкурса. И меня тоже…

Она посмотрела на меня таким взглядом… Чистым и невинным, как у ребенка. Но этот ребенок одновременно откуда-то знал, что я совсем не джентльменским образом переманил инвестора у конкурента и, дав денег на аборт, выставил за дверь последнюю подругу. Впрочем, по отношению к подруге моя совесть была чиста, презервативы у нас не рвались, а если она там потом проделывала какие-то штуки – то это ее проблемы.

– Спасибо за приглашение. Я не могу его принять.

И моя судьба, моя любовь, вся моя жизнь заговорила с соседкой, сделала вид, что пьет шампанское, потом незаметно удалилась.

А визитная карточка Дмитрия Шимова осталась лежать там же, на фуршетном столе, рядом с полным золотистого напитка, запотевшим бокалом. И мне хотелось поцеловать отпечаток Алесиной помады на тонком стекле…

Все равно, что минимум трое знакомых видели, как она меня отшила. Я уже могу позволить себе не заботиться о мнении окружающих, чувство неловкости мне незнакомо.

Но… нет, дело не в том, что женщины мне последние лет десять никогда не отказывали, если бы мое самолюбие можно было бы задеть такой ерундой, я ничего бы не достиг… Просто мне отказала та самая единственная женщина, которая должна быть рядом со мной… и от этого так горько и больно.

Кажется, ночь я провел с той барышней, которая заняла первое место на конкурсе. Но не уверен, что смог ее порадовать качественным сексом. Помню только густой янтарный цвет виски в стакане. Стакан пустел, потом снова наполнялся. Мягкие убаюкивающие волны алкоголя словно тихо шептали: это было просто какое-то помутнение рассудка, придет завтра, и все вернется на круги своя, успешный бизнес, фитнес-центр, молочные тела подружек на черных простынях. Нет никаких причин расстраиваться. Все: проехали-забыли.

Виски тоже меня предал, наврал с три короба…

Первое распоряжение, которое я отдал утром секретарю, – выяснить телефон и адрес Алеси. Невозможно о ней не думать, невозможно забыть ее! В обед я уже стоял с букетом роз возле здания истфака. Проклятые шипы искололи мне все ладони. Это были первые цветы, которые я дарил девушке. Не мог даже представить, насколько колючи розы. И что в них только находят женщины?!

– Благодарю вас. – Алеся, принимая букет, легонько коснулась моей руки, и меня словно прошило сладким током. – Но больше не надо, правда.

– Почему?

– Мы с вами слишком разные люди. Извините.

– Но ты же меня не знаешь!

– Спасибо за цветы. – Она сочувственно улыбнулась и направилась к подругам, с любопытством наблюдавшим за происходящим.

Нет, я больше не навязывался. Не шел напролом. Я стал умнее, начал собирать информацию, анализировать, делать выводы, пытаться вычислить общих знакомых.

И это в какой-то степени помогло осознать причины провала.

Мою любимую девочку воспитывали интеллигентные родители, и мать, и отец работают в лицее БГУ, преподают белорусскую историю и белорусский язык. Модель этой семьи, видимо, оказала влияние на оценку Алесей противоположного пола. Ни деньги, ни известность для нее ровным счетом ничего не значили. По крайней мере, по слухам, она отвергла нескольких приличных ребятишек-бизнесменов, популярного эстрадного певца и свободного после очередного развода плейбоя от политики. Значит, надо просто сделать вид, что являешься олицетворением всех жизненных ценностей девушки. Не так уж и сложно: денег мало, любви к истории много.

Я напоминал себе то артиста, входящего в роль, то полководца, планировавшего штурм крепости.

Скромные шмотки с вещевого рынка, испорченная в дешевой парикмахерской прическа, темно-карие линзы без диоптрий, менявшие мои голубые глаза, легкая щетина, которой не было, когда я разговаривал с Алесей…

Выучив наизусть два стихотворения, Янки Купалы и Якуба Коласа, я отправился на «паэтычную вечарыну», где, как меня уверил знакомый, общавшийся с Алесиными родителями, ожидалось появление моего ангела.

Честно говоря, меня совершенно не волновало, что мой маскарад будет раскрыт и во всех газетах появятся едкие заметки насчет того, что у известного бизнесмена Шимова поехала крыша. Мне только хотелось, чтобы Алеся не узнала в любителе белорусской поэзии кавалера, подбивавшего к ней клинья на фуршете, и просто дала бы мне шанс. А уж я его не упущу, это не в моих правилах!

На «вечарыну» мы с Алесей пришли вдвоем. Всегда подозревал, что вся эта поэзия сегодня людям по барабану. Организаторы, увидев, как «много» собралось участников, объявили, что мероприятие переносится. А я старательно воспроизвел Алесе стихи классиков и сразу же получил приглашение проводить ее домой.

Душный, битком набитый вагон метро. Я мучаюсь от того, что моего ангела толкают. Мне хочется дать ей все: комфорт, безопасность, уют. Защитить от всех проблем…

– А яшчэ якiя вершы ты ведаеш[51]? – прерывает мои мысли Алеся.

Как ни странно, я «ведаю» Богдановича[52], в памяти вдруг возникают заученные в школе строки. Алеся цитирует одного поэта, потом другого и еще… Я не знаю их имен и начинаю волноваться. Потом Алеся говорит о каких-то исторических событиях. Мои поддакивания и общие фразы ее не устраивают, она пытается выяснить обоснованное мнение, услышать оценки… а потом уже ничего не говорит, просто молчит и вежливо улыбается.

Пытаюсь выяснить ее телефон, хорошо знакомый, выжженный в моей памяти до каждой цифры.

– Не нужно мне звонить, извини…

Она убегает, но я почему-то отчетливо вижу, как нас венчают в церкви. На нас очень простая одежда: я в каком-то убогом светлом костюме, Алеся в льняном платье, без фаты, без украшений. Чувствую запах горящих свечей и ладана. Это моя, моя женщина. Она суждена мне Богом. Но Бог не дает мне ее. Что я должен понять? Что должен сделать?

На следующий день из обзора прессы я узнаю: начинается реконструкция Несвижского замка, резиденции Радзивиллов. А ведь моя девочка говорила о том, что после аспирантуры хочет писать диссертацию о древнем княжеском роде.

Я подарю ей этот замок. Я восстановлю все то, что было утрачено. А потом объясню, что пусть я пока не знаю всех этих поэтов и исторических событий, но это лишь вопрос времени, я все изучу, пойму, полюблю. Потому что я люблю ее.

С планами восстановить замок за полгода пришлось попрощаться сразу же. Объем работ колоссальный. Плюс кривые руки строителей, полное непонимание ими специфики работы на историческом объекте. Но мне было легко нести этот крест. Когда любишь – все легко.

Я не ожидал ее увидеть так скоро.

Алеся приехала в Несвиж буквально через месяц после начала работ.

Совершенно без косметики, в джинсах, клетчатой рубашке и кроссовках, она напоминала школьницу. И это была самая красивая школьница на свете!

На негнущихся ногах подхожу к ней, глазеющей на стройку, открыв рот.

– Мы с вами общались, помните? На конкурсе красоты.

Напоминать ли про «паэтычную вечарыну»? Не знаю, не уверен…

Она сверкает белозубой улыбкой:

– Извините, не помню. Я и конкурс этот забыла уже, пустое. Вот тут – все настоящее. Говорят, белорусский бизнесмен затеял реконструкцию. Молодец, уважаю. А вы – строитель?

Мои кеды стоят пятьсот евро и джинсы столько же. Майку старательно рвали итальянские дизайнеры. Милый ребенок, ей и правда наплевать на все эти брендовые шмотки.

Я все же собираюсь сказать, что никакой я не строитель, а тот, другой парень, который молодец. Но слова застревают в горле. Я замечаю на пальце Алеси обручальное кольцо. А она замечает, что я замечаю.

– Поздравьте меня, я замуж вышла! Хотите, покажу вам фотки?

Непринужденно лезет в карман за мобильным телефоном, щелкает картинками.

На ней – простое льняное платье, ни фаты, ни украшений. Муж, объелся груш, жирный боров с пивным брюхом – в ужасном светлом костюме.

Не могла выбрать себе мужчину поприличнее, этот же – совсем плох.

Качество снимков отвратительное! Неужели они не смогли даже нанять приличного фотографа и снимали такое событие на сотовый?! И ведь это я, я должен был стоять рядом с ней в церкви, я это видел, я видел это платье, я с ней венчался!

Когда я все-таки собираюсь все это рассказать, Алеси уже нет рядом, она исчезла.

Я схожу с ума?

Я схожу с ума.

У меня галлюцинации.

Да, дела…

– Привезли паркет, смотреть будете?

От прораба идет запашок вчерашнего застолья, но в настоящий момент это неважно.

– Скажи, ты не видел здесь девушку? Светловолосую, в клетчатой рубашке?

– А что, надо было не пускать? Она так просила, говорила, одним глазочком посмотрю. Ушла она давно.

Значит, моя женщина здесь действительно была. Была и ушла. К своему мужу. Бред…

Все, пора завязывать с этим. Не с реконструкцией, это по-любому дело хорошее. Чем в казино деньги просаживать, лучше оставить после себя что-то хорошее, да и людям польза.

Завязывать надо с Алесей, со всей этой любовью. Мало ли что там кажется, любовь-морковь. Крыша ведь все-таки едет. То видение насчет венчания в церкви у меня реально было. И вот она в таком же платье выходит замуж за другого кренделя. Нет, все, все. Любые мысли об этой девочке наказываются штрафом в два дополнительных километра на беговой дорожке. А еще лучше – в три километра.

Штраф.

Штраф.

И даже теперь, когда я пыхчу на тренажере, отрабатывая установленные самому себе санкции, к моему «наказанию» добавляются все новые и новые километры…

В общем и целом расклад понятен, и он совершенно не в мою пользу. Такие девушки, как Алеся, выходят замуж один раз и навсегда, по большой любви. Она – очень добрый, светлый, приветливый человечек. С искренней симпатией она будет непосредственно болтать со «строителем». Но стоит только попытаться влезть в ее брак – мало не покажется. Если, даже будучи свободной, она хронически не обладала ни врожденной женской склонностью к кокетству, ни практичностью – то теперь тем более мне ничего не светит.

Но это рассуждения на уровне рассудка.

А душа наполнена Алесей целиком и полностью. Я начинаю видеть ее в своем доме, слышать звонкий смех, чувствовать легкий аромат духов. Она настолько моя, она так близка мне, что иногда я начинаю ощущать даже ее эмоции, видеть кадры событий из ее жизни, ее глазами. Я помню, в сознании вдруг возникает серая старенькая «Мазда‑626». И эта машина непонятно почему начинает мне казаться такой красивой, я чувствую искреннюю радость, когда думаю о поездке на этом автомобиле. Я, в гараже которого стоят «Мерседес» и «Тойота Лендкрузер»! На следующий день я вижу в городе серую «Мазду», за рулем Алесин боров, а она сама, с сияющими глазами, улыбается прохожим…

И я начинаю бояться, что в следующий раз увижу более интимную сцену. Моя богиня – это что-то настолько возвышенное и святое, я сам о сексе с ней даже не думаю. И очень страшно, что если вдруг…

Кажется, врач, которому я жаловался на хроническую усталость и некоторые «странные видения», так толком и не понял, что со мной творится. Я и сам, кстати, не понимал. Но выписанные им таблетки помогли, галлюцинации исчезли.

Галлюцинации исчезли.

Но не надежды.

Восстанавливая Несвижский замок, я начинаю читать кучу исторической литературы. Мне кажется, что стоит только изучить все эти книжки, которые проштудировала Алеся, и я пойму ее мышление, всю ее сущность. Пойму эту девушку так, как не понимает никто. И тогда уже смогу получить моего ангела.

Но чем больше я начинаю узнавать, тем меньше понимаю Алесин фанатизм.

Да, в истории Беларуси есть славные страницы – как и в истории любой страны.

Но я – бизнесмен, и анализирование вопроса комплексно – моя стихия. Я не могу не отмечать присущей белорусам слабости и пассивности, неумения создавать достойные условия для талантов, боязливости и осторожности. Есть и то, что не поддается объяснению. Откуда при всей покорности у белорусов иногда проявляется эта упертость? Нас должны были уничтожить во время Великой Отечественной, но нигде немцы не встречали такого отпора, как на этом клочке земли…

Я пытаюсь говорить об этом с Алесей. У нее есть блог, там она и отвечает пользователю «Tvoj muzchina»: «Все эти вопросы оттого, что вы родную страну не любите и не уважаете. Попробуйте объяснить, что трава – зеленая. Это очевидно и сложно одновременно».

Она не совсем права насчет отсутствия любви. Но эта любовь – с горьким привкусом ненависти. Оттого, что я не могу понять и получить женщину, которая мне нужна больше всего на свете. Потом, наверное, ненависти становится все больше. Отвергнутые влюбленные – самые безжалостные люди…

Я пытаюсь вытравить из себя эту болезнь. Селю в своем коттедже фотомоделей, трахаю шлюх, работаю по двадцать четыре часа в сутки, играю в казино, пью. Формально жизнь полна событий.

Фактически она разрушена… И это сделала хрупкая хорошенькая девушка. Самое смешное, мне не в чем ее обвинить! Она не давала мне ни малейшей надежды! Алеся была предельно честна со мной и сразу расставила все точки над i. Она не виновата, что стала моим богом, тем, что мне очень нужно, всем, ради чего стоит жить. Но как же все это невыносимо! Такое состояние очень мучительно. И оно не проходит.

Помню, как мой «Мерседес» на скорости больше двухсот километров летит по шоссе. Я настолько измучен, что представляю груду искореженного горящего металла как освобождение. На тормоз нажал, как ни странно, когда вспомнил: на носу тендер, у моей компании есть все шансы его выиграть, и уж такой радости, как собственная смерть, я конкурентам не доставлю. Буду мучиться – а не доставлю!

Помню, как следил за ней. Доверчивая, невнимательная, Алеся бежала в Национальную библиотеку или архив, а я шел следом. Иногда удавалось услышать ее голос, хотелось плакать от счастья…

Через год болезнь зашла настолько далеко, что я желал знать о каждом дне Алеси, обо всех бытовых мелочах, о мельчайших подробностях.

Решение нанять частного детектива возникло случайно. Мой приятель, подозревая, что его благоверная уже давно ему не верна, нанял частного детектива в московской конторе[53]. Я попросил у него телефон и мейл, наврал что-то про сомнения в отношении очередной подруги, которая была влюблена в меня, как кошка, и если и изменяла, то разве что с духовкой, в которой всегда готовила к моему возвращению что-нибудь вкусненькое.

При виде того человека, который приехал из Москвы, у меня невольно вырвалось:

– Это вы и есть частный детектив из агентства?

Я был в шоке! За столиком кафе меня ждала высокая стройная девушка, примерно из таких я выбирал себе подруг для совместного проживания. Но вместе с тем я почему-то сразу же отчетливо понял, что вот именно с этой девицей я не лег бы в постель ни за что.

– У меня нет опыта работы. Но мой начальник, который изучил специфику вашего вопроса, решил, что я справлюсь. Вам ведь нужна просто информация о жизни девушки? Нет ничего проще, я с ней подружусь.

– Вы? Да никогда в жизни!

Она улыбнулась и потребовала аванс за три месяца. Квартиру и машину для нее я подобрал раньше, это было одним из условий работы.

Мне казалось, что я имею дело с какой-то аферисткой. Она не предоставляла мне никакой информации, по мобильному бурчала что-то невразумительное: «Подождите, я готовлюсь, вам ведь нужен результат». Как-то я не выдержал, приехал в ту квартиру, которую снял на площади Победы, и чуть не выпал в осадок: моя помощница была вся в бинтах, словно египетская мумия!

– Я вам все объясню, – прошамкала она в свои повязки. – У меня есть некоторые особенности. И с учетом предстоящей работы я решила не тянуть с операциями. У вас на такие услуги просто смешные цены. И я уверена: ожидание окупится.

Я слушал ее рассказ и нервно ржал. Бывает же такое уродство: мужчина, который переделал себя в женщину! А ведь я всегда был фартовым, по крайней мере в том, что касалось вопросов делового сотрудничества. Это ж надо было так влипнуть…

Через пару недель Вика познакомилась с Алесей. Как ни странно, они действительно подружились очень быстро, стали вместе ходить на прогулки, сидеть в кафе.

– Завтра в двенадцать мы будем есть тортик в кофейне, – предупреждала Вика.

Я приезжал заранее, прикрывшись газетой, садился за столик… и не мог поверить своим глазам… они действительно заходят, располагаются возле окна, общаются: мой умненький ангел и какое-то поверхностное недоразумение, ошибка природы! И ничего Алеся не требует от своей новой подруги – ни цитирования белорусских классиков, ни знания истории.

Я чувствовал себя обманутым. Задыхался от бессильной ярости. Алеся измучила и уничтожила меня. Что осталось от сильного, волевого человека? Жалкая тряпка, ничтожество! А к другим никаких требований не выдвигается, вот Вика – характерное тому подтверждение. За что Алеся так поступает со мной?..

Заехав к своей помощнице за очередным отчетом, я в сердцах бросил:

– Уже ненавижу ее! Ненавижу! Слушай, а как у тебя с моральными ценностями?

– Вы это о чем?

– Ну, человеколюбие, значимость чужой жизни и все такое.

Она пожала плечами:

– Уже никак. В этой жизни – каждый сам за себя. Теперь меня интересует только собственная жизнь. И мне нужны деньги.

– Я вот подумал… может, мне ее… убить? И тогда все закончится, я буду свободен.

Но в тот же момент, когда я озвучил эту мысль, мне стало страшно. Я столько лет бредил этой женщиной, она составляла всю мою жизнь. И если ее не станет – то не станет и меня. Недостижимая, недоступная, ненавидимая – она только моя, она нужна мне. Жертва любит своего палача, чистая правда.

И тогда я добавил:

– То есть нет, может, убрать Алесиного мужа?

Вика пожала плечами:

– Поплачет и успокоится. Потом другого найдет. Но вы им все равно не станете. Себя не переделаешь, Дмитрий. Она делает скидку всем: приятелям, подругам. Но тот мужчина, которого она видит рядом с собой, – это совершенно другой типаж. И потом, честно говоря, при общении с ней мне не показалось, что мужчина вообще для нее очень важен. Алеся – это человек идеи. Она – как революционерка. То есть, может, при наличии времени революционерки и отвлекались на такие естественные женские занятия, как семья и дети. Но на первом месте у них всегда была идея. Я лично этого не понимаю. Но мой случай, конечно, не показатель. Я слишком дорого заплатила за возможность носить мини и чулки, понимаете?

– Значит, ты считаешь, что она – человек идеи, – задумчиво повторил я. – И лучший способ причинить ей боль – это уничтожить идею. Но как это сделать?..

Наш план появлялся постепенно. Я вспомнил местные легенды, которые мне рассказывали жители Несвижа, о призраке Черной дамы, золотых апостолах из сокровищницы Радзивиллов. Виктория предложила совершить несколько убийств. Ее фантазия меня иногда даже пугала.

– Я покрою трупы золотой краской, которая используется в боди-арте, у меня такая осталась еще с тех времен, когда я работала в цирке, – мечтательно говорила моя помощница. – Она в Москве, но ничего, смотаюсь, результат того стоит. Вы не представляете, какая это вещь – она ложится ровной пленкой, мгновенно высыхает. У нас был номер в золотых костюмах, мы покрывали этим составом лицо, грудь и спину. И пот нипочем, держалась намертво. Смывается она только специальным средством, но это уже для нашей затеи излишне… Вы должны мне помочь. Подсказать, где я могу знакомиться с мужчинами, не привлекая к себе внимания. Я понимаю, Несвиж – городок маленький. А убирать надо именно мужчин! Соответствие легенде!

– Может, на трассе?

– Как проститутка?

– Там уже нет проституток. Все девочки на шоссе Минск – Брест работают, а Несвиж в стороне. Я заметил, что местные алкаши ездят за самогонкой в соседнюю деревню. Там принято брать попутчиков, бесплатно, просто так.

– Отлично… Значит, на машине жертвы мы подъедем к замку. Трупы должны находить возле замка, а то вдруг пипл не разберется, и вся идея насмарку. Там есть охрана?

– Нет, никакой. Тебе, наверное, потребуется пистолет с глушителем?

– Зачем? Просто ткну шилом прямо в сердце, это быстро.

– Но откуда ты знаешь?

Меня испугала ее улыбка. И возникли мысли все прекратить. Но потом я представил, какую боль причиню Алесе…

– Дмитрий, мое тело перекроено полностью. Перед операциями я часами изучала анатомические атласы. Когда тебе предстоит пройти через такое, единственная возможность не сойти с ума – это четко знать, что будет происходить во время операций. Я знаю человеческое тело, как хирург. Сердце защищает грудная клетка, удар должен направляться снизу вверх, под ребра. И шило должно быть достаточно длинным.

– Слушай, а я как-то упустил твоего начальника. Как он на это отреагирует?

– Понятия не имею! Я просто не буду ставить его в известность. Мой шеф – приятель подруги, и вся моя работа была, по сути, чем-то вроде благотворительности. Отправляя меня в Минск, он даже не говорил о процентах для агентства от моего гонорара. Не беспокойтесь, все будет совершенно конфиденциально. Я сама не заинтересована в огласке. И мне очень нужны деньги. Я хочу уехать из России и начать совершенно новую жизнь…

Еще до того, как было совершено первое убийство, мы придумали, как Алеся об этом узнает. Виктория, совершенно спокойно чувствовавшая себя в доме Алеси, покопалась в компьютере, выяснила электронный адрес какого-то Филиповича из МВД. Алесин боров работал журналистом и часто получал от этого парня информацию для своих заметок. Виктория придумала отправить письмо Славину от имени Филиповича, сначала просто с информацией о том, что действительно найдена золотая статуя. «А потом она узнает, что это за «статуя», – мечтательно закатив глаза, говорила Виктория. – Так мы и цели своей добьемся, и мужа заодно подставим, все в одном флаконе». От ее предложения нанять хакера для того, чтобы взломать ящик Филиповича, я отказался: чем меньше людей вовлечено в эту историю, тем лучше. Я предположил, что похожего адреса будет достаточно для реализации нашего плана. Причем для безопасности я предложил, чтобы Вика отправляла почту из интернет-кафе на территории России. У нас в Беларуси все больше говорили о том, что интернет-кафе должны сохранять информацию обо всех сайтах, которые открывают посетители; что посетители будут предъявлять удостоверение личности. И мы решили сделать все для того, чтобы избежать ненужной огласки.

Мне казалось, план продуман до мелочей. Алеся никогда не станет подозревать меня. Она вообще вряд ли помнит о моем существовании. Следствие будет думать о связи между жертвами, устанавливать круг подозреваемых. Говорливый Надольский еще задолго до всей этой истории дал мне полное представление о методах своей работы. А связи между жертвами нет никакой. Это просто случайные люди, решившие подбросить симпатичную девушку.

И все-таки, когда Вика уехала в Несвиж, я волновался. Мне казалось, что физически она может не справиться. Я опасался морального срыва. Но все прошло как по маслу. А когда все было кончено, Вика… отправилась на распродажу.

– Плохие у вас магазины, с Москвой не сравнить, – заявила она мне, демонстрируя новое платье.

Ее стальные нервы произвели впечатление. Все опасения исчезли. Я думал только о том, что в «Белорусском обозрении» уже появилась статья и скоро Алесе небо покажется с овчинку.

– Я думаю, пришла пора появиться призраку Черной дамы, – сообщила мне Виктория, показывая какие-то странные приспособления. – Когда я ездила в Москву за краской, то захватила еще и оборудование из моего циркового прошлого. Видишь, этот крючок надо зацепить за какую-нибудь прочную поверхность. Трос прозрачный, но очень крепкий! Издалека вообще кажется, что гимнаст летит над ареной. Я видела рядом с замком костел, думаю, он подойдет для этих целей. Черная дама появится прямо в воздухе, перепугает прихожан. Правда, опустившись на землю, мне придется срочно выметаться. Трос после отстегивания от крепления на теле сам скатывается в катушку. Крючок придется оставить. Но ничего, вернусь за ним на следующий день.

– С ума сошла! Ты расшибешься! Тебя поймают. Я запрещаю!

– Ладно. Как скажете…

Во время своей следующей поездки она успела не только пришить очередную жертву, но и устроить весь этот спектакль. Но вначале я этого не знал и очень переживал.

Мне казалось, что-то не заладилось. Вика не отвечала на мои звонки, ее мобильный телефон был отключен. Не в силах больше оставаться на месте, я полетел в Несвиж, делая вид, что в очередной раз проверяю стройку. Нервы начали сдавать. Я понимал, что мне надо выяснить у Надольского какие-то подробности, – и одновременно не мог их слышать. Впрочем, я понял главное: она реализовала свой рискованный проект, и никто ни о чем не подозревает.

Виктория по-прежнему была недоступна…

Чтобы хоть как-то успокоиться, я решил прогуляться в лесу. Времени было в обрез, дела звали в Минск, но мне казалось, что я на взводе и даже не смогу вести машину.

И вот там я увидел призрак… Тонкая фигура в черном платье, белые волосы, светлые глаза… Мороз прошел по коже. Я потерял сознание. Очнулся от того, что «призрак» лупит меня по щекам и кричит:

– Дима, очнитесь! У вас вся голова разбита!

Но даже тогда я еще не узнал Вику. Парик выглядел очень натурально. Не знаю, где она раздобыла линзы, настолько меняющие карий цвет радужной оболочки.

– Ты с ума сошла! Почему ты здесь торчишь? Почему отключила телефон? Что это за фокусы в костеле?

Она обиженно надула губы:

– Дмитрий, а я думала, вы меня поздравите! Я вам, между прочим, деньги экономлю, стараюсь побыстрее выполнить наш план. Мы же договаривались о трех жертвах. Вот я сегодня и рассчитывала полностью выполнить намеченное! Здешние леса – это что-то. Непроходимые, мрачные… Я нашла какие-то землянки, наверное, еще с войны остались. Думала перекантоваться там до ночи. И вдруг вижу, мой работодатель, собственной персоной! А телефон… Наверное, здесь просто связи нет! И не стоит волноваться насчет костела, все прошло просто отлично! Хотя я начинала волноваться, вторая жертва все не находилась. Я пару ночей проторчала на трассе, безрезультатно. Потом устроила спектакль в костеле. А следующим вечером подцепила какого-то алкаша. Надеюсь, третий мужчина окажется не таким дурно пахнущим!

– Не надо третьего трупа. Я думаю, уже достаточно. Езжай в Смоленск, отправь письма, и все. Деньги я привезу тебе позже, наличкой, как всегда. Не надо нам светиться с банковским переводом.

– Как скажете. Мне так даже лучше. Я уже два дня душ не принимала. Думаете, легко вот так, в гриме, парике, платье этом дурацком…

Даже тогда, когда я с ней разговаривал, все еще не мог до конца поверить, что это действительно Вика. Невероятный артистизм. Полное хладнокровие.

Возвращаясь в гостиницу, я встретил Надольского. И решил рассказать ему часть истории про встречу с «призраками». В конце концов, Виктория права: чем больше слухов, тем лучше.

Я собирал вещи в номере и невольно ежился от холода. Подошел к балконной двери, чтобы ее закрыть, и услышал смутно знакомые голоса.

– Я являюсь наследником радзивилловского рода…

Через полчаса, рассчитавшись с администратором, я уже звонил Вике из своего автомобиля.

– Ты где?

– Еду в Смоленск.

– Тебе надо вернуться. В гостинице остановился один парень. Ты его узнаешь, у него очень эффектная внешность. Красавчик двухметрового роста! Мне, вообще-то, показалось, что он – альфонс. Но он уверяет, что является потомком Радзивиллов. Я уверен, что его смерть особенно понравится Алесе. И не ходи сегодня к замку. Мне кажется, менты могут устроить там засаду.

– Отлично. Я разворачиваюсь!

– Будь осторожна.

Когда Викина «девятка» пронеслась мне навстречу, помощница посигналила и мигнула фарами.

Сказать, что я был рад, думая о произошедшем, – значит ничего не сказать. Сначала казалось: это эйфория от того, что Виктория делает свою работу четко, а я опасался проблем, но их нет и не будет. Но причины этого состояния все-таки были иными…

Мне стало невероятно легко. Это было похоже на освобождение, на полет. Я давно не чувствовал ничего подобного. Я уже забыл, что это такое – отсутствие мучений. Мне казалось, я больше уже ничего не чувствую к Алесе, вообще ничего. И я даже захотел увидеть свою очередную подругу, глупенькую Машку. Вот так бывает: обращал на нее внимание не больше, чем на мебель, и вдруг теперь понял, что соскучился.

Надо было раньше затеять всю эту историю! А я так мучился, дурак…

Отпустило.

Перегорело полностью!

Какое счастье…

Уход Маши меня разозлил. Почему именно теперь? Впрочем, свято место пусто не бывает, я подключился к Интернету, рассчитывая посмотреть телефон одной милашки, с которой мы неплохо проводили время, и пригласить девочку к себе. Хотелось отпраздновать свое освобождение, но…

Увидев письмо с фотографией трупа, я оторопел. Что это? Такого быть не должно, мы так не договаривались! Может, это Вика демонстрирует специфическое чувство юмора? Но в любом случае она не должна была так поступать! Если белорусские менты докопаются до Смоленска, то они могут установить, что письмо пришло на мой почтовый ящик!

На следующий день стало понятно: никаких шуток. Виктория решила меня шантажировать. Она прислала еще одно письмо, в котором заявила: ей нужен всего лишь миллион долларов, который надо перевести на ее счет в Москве в течение двух недель. Иначе она скажет, что я – убийца.

И я стал прикидывать, где можно быстро достать такую сумму.

Я просто не сомневался, что она сумеет меня подставить по полной программе, подбросить улики, возможно, переслать сделанные записи наших разговоров. А сама совершенно точно выйдет сухой из воды. Это существо не имеет ни нервов, ни совести.

Я искал деньги и был уверен, что Вика в Москве. Каково же было мое удивление, когда я в тот же день увидел ее машину в Минске! Я бросил свой «Мерседес» под знаком, запрещающим даже остановку, поймал такси и в нем доехал до неприметной хрущевки в районе Зеленого Луга. В подъезде, к счастью, не было кодового замка, я понял, в какую квартиру вошла Вика. И сразу же меня осенило: ведь это квартира, которую Алесе завещала бабушка, но в ней никто не живет. Вика писала мне очень подробные отчеты обо всех разговорах, я действительно знал о жизни Алеси все. Тем не менее Викин расчет оказался практически идеальным. Если бы не случайность, я никогда бы не догадался, где искать шантажистку. Все-таки хорошо, что Минск – очень маленький город. И что Вика, когда ведет машину, почти не смотрит в зеркала.

Предполагаю, Вику погубила страсть к нашей дешевой пластической хирургии. Что-то припоминаю, она планировала после того, как все будет окончено, сделать очередную операцию…

Нельзя было терять ни минуты. Я бросился в магазин, купил бейсболку и очки, матерчатые перчатки, а еще моток веревки и отравы, которой моя домработница травила крыс. И букет цветов.

– Кто там? – раздалось из-за двери после звонка.

– Курьер. От Алеси Славиной, – пропищал я, прикрывая лицо букетом.

И она мне открыла. Открыла!

Не знаю, как ей удавалось убивать крепких мужиков. Наверное, срабатывал эффект неожиданности. Я справился с ней в два счета, привязал к старенькой скрипучей кровати, влил в глотку всю упаковку препарата, потом, опасаясь, что она закричит, зажал рот ладонью. Ее тело стали сотрясать судороги, потом оно обмякло…

Не знаю, как Вика ходила за покупками после убийств. У меня тряслись руки…

Я все время думал о произошедшем. Прикидывал, что вроде меня не должны узнать: бейсболка с надвинутым на глаза козырьком и очки, по идее, полностью закрывали лицо. Отпечатков пальцев я не оставил, был в перчатках. Расплачивался с Викой я наличкой, квартиру ей снимала моя секретарь, но неофициально, без заключения договора. Вроде бы шансов выйти на меня нет никаких. Но потом мне казалось, что меня выдаст какая-то случайность, вроде того отправленного мне письма. И тогда я собирался упредить удар, отдать ноутбук Надольскому. Но потом вспомнил, что, даже если я удалю всю информацию с жесткого диска, грамотные специалисты смогут восстановить полную картину моей интернет-жизни, а там и шпионство за Алесей, и какая-то переписка с Викой. В голове все перемешалось. Я не знал, что предпринять, потом уговаривал себя затаиться и не совершать никаких действий и снова хотел как-то подстраховаться…

На следующий день у меня были важные переговоры, но я понял, что просто их не выдержу.

Остался дома, собирался почистить ноутбук и потом, когда мне чуть полегчает, отъехать куда подальше и просто выбросить его. Но Джой стал выть так, что мне позвонили обеспокоенные соседи. Чтобы не вызывать подозрений, я вывел его в лес, а потом…

Появление Лики возле моего дома меня насторожило. Я с трудом сдерживался, чтобы не нахамить. И одновременно затерзали подозрения: а если она что-то выяснила? Все-таки очень странно, что эта россиянка, которую я видел в несвижской гостинице, вдруг оказывается в Ратомке. Неужели Виктория оставила какой-то след, который ведет ко мне?

Обморок Лика изображала бездарно, ей явно далеко до способностей Вики.

Я нес ее на руках в дом, и меня раздирали сомнения, как поступить. Выставить ее вон? Но ведь она пойдет к Надольскому, она его знает, звонила ему по телефону! Нет, мне нужно точно выяснить, что именно ей известно.

Пробормотав, что иду за врачом, я вышел через главный вход, вернулся в дом через боковой, поднялся на второй этаж…

Нет, проблема даже не в том, что Лика покопалась в моем ноутбуке. Она, как выяснилось, все знала об Алесе, о ее диссертации. Девчонка оказалась в полушаге от объяснения причин произошедшего. И с ее прытью, в этом нет никаких сомнений, она бы скоро докопалась до истины. У меня просто не оставалось другого выхода…

Надеюсь, с ней скоро все будет кончено. Естественная смерть не вызовет никаких подозрений, и…

Шаги? Я действительно слышу шаги, кто-то ходит по гостиной…

Эпилог

Лика оторвала взгляд от экрана ноутбука и вздохнула.

Книга почти готова, осталось написать совсем немного.

Рассказать, что неуемную героиню, списанную с себя, любимой, спасла практичность таксиста и полная автомобилизация жителей коттеджного поселка в Ратомке. Таксист не захотел возвращаться из пригорода без клиента, прождал час возле выезда на шоссе. А потом решил направиться к дому Шимова и узнать, может, москвичка вся в слезах, уже хочет отправиться в Минск.

Калитка оказалась открытой. Все-таки изображение обморока оказалось стратегически правильным решением, которое, по большому счету, спасло жизнь.

Как отреагировал бы на звонок и вопрос Шимов, угадать несложно:

– Спасибо, в ваших услугах не нуждаются, а девушка вам этого сказать не может, потому что она в настоящий момент в душе.

Но Шимов, поднимая на руки «потерявшую сознание» гостью, просто не закрыл калитку. Таксист прошел на участок, увидел через окно бассейна, что потенциальная клиентка, полуобнаженная, примотана к шезлонгу, а рядом сидит Дмитрий с газовым пистолетом…

Парень оказался не робкого десятка, зашел на крыльцо. Дверь была закрыта, но он проник внутрь через открытое окно гостиной. Услышав шаги, Дмитрий поднялся наверх.

Было очень страшно прислушиваться к шуму завязавшейся в гостиной драки. Сначала раздался звук выстрела, потом что-то крушилось, ломалось, трещало…

– Я же вам говорил, не надо было сюда ехать, – спустившись вниз, заявил таксист. – И сами намучились. И я постоянного клиента потерял. Дмитрий Александрович – мужик крепкий. Но у меня разряд по боксу. Так что он отдыхает в нокауте.

– Надо вызвать милицию! Шимов – преступник!

Таксист пожал плечами, достал сотовый телефон:

– Надо так надо…

– И в «Скорую» позвоните! Меня покусали клещи, наверное, зараженные энцефалитом.

«Скорая» и милиция приехали почти одновременно.

Потом была лошадиная доза антибиотиков. Долгая муторная процедура дачи показаний.

Поскольку для оформления всех бумаг требовалось время, пришлось еще задержаться на пару дней в Минске. И все-таки очень хотелось познакомиться с Алесей, попытаться понять, является ли она жертвой или сообщницей.

В больнице, где находилась девушка, стало совершенно понятно: никаких криминальных наклонностей у обладательницы таких чистых, ясных глаз быть просто не может. Алеся оказалась очень искренней, откровенной, обаятельной…

«Я только теперь, когда ко мне пришли из милиции, вспомнила, что несколько лет назад Шимов пытался со мной знакомиться. Но я не давала ему никаких поводов думать о том, что у нас могут быть какие-то отношения. Таких предложений мне вообще поступало много, особенно после участия в конкурсе красоты. Казалось, весь Минск заваливает меня визитками, и для каждого холостого состоятельного человека – просто вопрос принципа заполучить жену с «титулом», как породистую собаку, честное слово! Я старалась никого не обижать и одновременно сразу же давала понять: меня такие предложения не интересуют. Мне всегда было важно другое: духовная близость, общность интересов, – рассказывала она, с трудом приподнимаясь на больничной койке. – Я давно забыла об этом человеке! А когда начали происходить эти жуткие преступления, стала подозревать мужа. Он был так оскорблен моими обвинениями, что сильно толкнул, и я упала. Не знаю, смогу ли я простить его. Я сейчас ничего не понимаю. Только чувствую, что моя жизнь разрушена. Не знаю, как продолжать работу над диссертацией, я ведь постоянно буду помнить, что произошло… Знаете, я плохо помню Шимова. Кажется, он производил впечатление недалекого, уверенного, что может получить все, человека. Но не агрессивного. Как он только мог совершить столько убийств!»

О том, что у Шимова была сообщница, выяснилось уже по приезде в Москву.

Перезвонил большой любитель детективов Ян Брониславович Протасевич и рассказал, что недавно на электронную почту МВД пришла открытка с жутким, совершенно не праздничным текстом. В нем коротко говорилось, что Шимов нанял частного детектива, а потом спланировал серию зверских убийств.

– Думаю, его сообщница опасалась, что Шимов ее устранит, и на всякий случай решила подстраховаться, – объяснил Протасевич. – Правда, я не понял, как это так: письмо пришло на днях, в нем был указан адрес, по которому мы нашли труп женщины со следами насильственной смерти. Она умерла неделю назад, а письмо пришло недавно.

– Это просто. На сервере, отправляющем открытки, можно установить дату отправления. Преступница думала, что, если все будет в порядке, она отменит отправление этого сообщения.

– Как все хитро… Шимов, кстати, ничего не говорил об этой женщине. Кстати, женщина оказалась странной, судмедэксперт говорит, что были сделаны операции по изменению пола. А Шимов вообще отказывается от дачи показаний и имитирует душевное расстройство. Или не имитирует, может, у него и правда крыша поехала? У нас в Несвиже вообще никто не верит, что Дмитрий оказался способен на такое. Красавец, миллионер, меценат. И вот тебе, пожалуйста, – девушка ему отказала, и он такое устроил. Не понимаю!

«А я понимаю», – хотелось сказать тогда.

Но, конечно, ничего подобного произнесено не было.

Только вот в глубине души…

Лика встала из-за стола, подошла к окну, посмотрела, что происходит возле дома родителей.

Идиллия: папа жарит крылышки на мангале, мама поливает магнолию, собака Снапи, возлегая на зеленой постриженной травке, задумчиво облизывается. А возле бассейна визжит Дарина, обдавая брызгами нового кандидата в папы.

Витя лучше Павла, это очевидно. Он симпатичнее, внимательнее, образованнее. Общаться с ним – всегда большое удовольствие. Он выполняет любой каприз. Только… только он – не Павел, и это, оказывается, большая проблема.

Прошло больше полугода с момента последней встречи с Павлом. Столько пережито – командировка, смертельная опасность, работа над новым романом, знакомство с Витей. Но при всем этом не было ни одного дня без мысли об этом человеке.

И вместе плохо, и по отдельности не получается…

Можно убедить окружающих в том, что счастлива и влюблена. И иногда даже испытывать искреннюю радость. Но в глубине души при этом все равно знать: бывают встречи, после которых жизнь делится на две части, до и после. Склеить, пережить, зарастить этот разлом до конца нельзя.

Соломон был не прав насчет того, что и это тоже пройдет.

Время в таких случаях оказывается плохим доктором.

Порой вонзившуюся в сердце занозу вытащить нельзя, всегда будет больно.

– Женщины, конечно, такие вещи переживают легче. У нас есть дети, и хотя бы ради них мы всеми силами стараемся навести в своей жизни порядок, – прошептала Лика, любуясь дочерью. Бабушка нарядила Дарину в новое ярко-красное платьице, и в нем малышка особенно красива. – А Шимов растерялся, не знал, как с этим справиться. Он многого добился, всегда выполнял намеченное. А тут – такие сильные чувства и полный облом. Я не думаю, что он – сумасшедший, скорее всего, экспертиза признает его вменяемым, и он ответит за свои преступления по полной программе. Женщины гибче. А такие мужчины, как Шимов, они не гнутся, а ломаются. Так что я понимаю его мотивы. Но, конечно, оправдать сами действия невозможно… Я думаю, что отчасти понимаю Шимова, потому что мне все еще больно, несмотря на все мои усилия, дырка от любви в сердце еще не зажила. Не знаю, зачем нам посылаются такие сильные чувства, которые не могут закончиться простым счастьем. Может, для того, чтобы мы научились смирению? Я понимаю: решения той инстанции не обсуждаются. И все равно это болезненная наука…

Примечания

1

Женская и мужская одежда, что-то вроде свободного платья различной длины.

2

Плотный шерстяной плащ.

3

Верхний плащ, одежда представителей аристократии.

4

Дорогая античная обувь на толстой пробковой подошве.

5

Отрывок из «Энеиды» Вергилия.

6

Отец ребенка Лики Вронской трагически погибший музыкант Влад Резников. См. роман О. Тарасевич «Роковой роман Достоевского»; более подробно о знакомстве Лики Вронской с Андреем Ермоловичем см. роман О. Тарасевич «Подарок Мэрилин Монро», издательство «Эксмо».

7

Столица государства Тунис также носит название Тунис.

8

Один из основных туристических курортов в Тунисе.

9

Восточный рынок.

10

Вид современных клубных танцев.

11

Гибрид очень красивой орхидеи, выращиваемой, как правило, без субстрата, с открытой корневой системой.

12

Популярный орхидейный гибрид.

13

Распространенный и не самый легкий для содержания орхидейный гибрид.

14

Одно из двух высших должностных лиц в системе управления Карфагена.

15

Торговое судно карфагенян.

16

Застежки и заколки для плащей и прочей верхней одежды.

17

В Нумидии того периода было два племени – массилов (возглавлял его отец Масиниссы, царь Гайя) и массасилов (его возглавлял царь Сифакс).

18

Романы Л. Толстого, Ф. Достоевского, Н. Чернышевского.

19

«Трясина», повесть Я. Коласа; «Люди на болоте», роман И. Мележа; «Местные», пьеса Я. Купалы.

20

Основателем известной кинокомпании MGM, своеобразной визитной карточкой которой стал рычащий лев, был эмигрант из Минска Луис Барт Майер, урожденный Элизер (Лазарь) Майр.

21

Андрей Громыко – министр иностранных дел СССР, председатель президиума ВС СССР.

22

Алена Свиридова – популярная певица.

23

Отче наш, сущий на небесах! Да святится Имя Твое. Да придет Царствие Твое. Да будет воля Твоя как на небе, так и на земле. Хлеба нашего насущного дай нам сегодня. И отпусти нам грехи наши, как и мы отпускаем должникам нашим. И не введи нас в искушение, но избавь от лукавого. Аминь. – Текст католической молитвы (бел.).

24

Сначала опекуном наследника был композитор Матвей Радзивилл, однако за участие в восстании Тадеуша Костюшко он утратил право опеки, и опекуном стал воевода князь Михаил.

25

Кароль Станислав Радзивилл, дядя Доминика, – один из наиболее колоритных князей. Свое прозвище – пан Коханку – он получил, так как любил обращаться к своим собеседникам «коханы пан», «пане коханку», что можно перевести примерно как «любимый пан».

26

Мать Доминика, немецкая княжна София Турн-Таксис, судя по исторической литературе, обладала скорее не развитым материнским инстинктом, а повышенной любвеобильностью и не очень страдала в разлуке с сыном.

27

Оладьи из тертого картофеля, национальное белорусское блюдо.

28

Часть костюма белорусской и польской знати, пояс с тончайшей искусной вышивкой, выполненной золотыми и серебряными нитями, настоящее произведение искусства.

29

Дворянин в Польше, Беларуси.

30

Более подробно об истории знакомства Павла и Лики Вронской см. роман О. Тарасевич «Кольцо принцессы Дианы».

31

Восприятие несвижского призрака, Черной дамы, именно как Барбары Радзивилл широко распространено в белорусской научной и художественной литературе. Но в последнее время некоторые исследователи полагают, что призрак «принадлежит» другой женщине, Анне-Катерине Радзивилл (из рода Сангушек), знавшейся с нечистой силой и мучившей дворовых девушек.

32

Летняя резиденция Радзивиллов в пригороде Несвижа.

33

Отливались на мануфактуре, принадлежащей Радзивиллам.

34

Несвижский замок был весь опутан подземными ходами, часть из них обнаружена во время недавней реконструкции.

35

Временное экспонирование при сохранении права собственности.

36

Еще одна резиденция Радзивиллов.

37

Правильный сокращенный вариант имени Тэофилия.

38

Вяленая свинина (бел.).

39

3 июня 2008 года, во время празднования Дня независимости в Минске, произошел теракт, взорвалось устройство, начиненное болтами. Погибших не было. Виновник до сих пор не установлен. В рамках расследования была проведена дактилоскопия практически всего мужского населения Беларуси и составлена очень подробная база данных.

40

Свод юридических законов, а также прав и обязанностей представителей различных сословий, фактически первая в Европе Конституция.

41

Частичная независимость городов с созданием прообразов органов местного самоуправления.

42

Лидер освободительного восстания.

43

Видный государственный деятель Великого княжества Литовского.

44

Отец, играть (бел.).

45

«Господин князь Доминик, я был несказанно рад получить Ваше письмо. Благодарю Вас за Ваши дружеские чувства и желание оказать помощь мне в походе французских войск на Россию. Со своей стороны я готов покровительствовать Вашему стремлению создать на белорусских землях свободное от Российской империи государство, так же как я расположен исполнить и мои обязательства перед Польшей, которые вызывают Вашу поддержку. Вы пишете, что готовы предоставить в мое распоряжение Вашу армию – до пятисот человек. Я считаю, что для успеха нашей кампании желательно привлечь еще больше людей. Есть ли у Вас такая возможность? Или, может быть, Вы согласились бы выделить денежные средства, которые были бы направлены для найма солдат и закупку оружия? Буду очень рад встретиться с Вами лично. Жду вас в Варшаве, прибывайте так скоро, как только сможете. Премного Вам благодарен за Вашу поддержку, примите уверения в моих искренних чувствах. Наполеон» (фр.)

46

Хвала Иисусу Христу! На веки вечные. Аминь. – Традиционное приветствие у католиков (бел.).

47

Часть Несвижского замка для размещения армии.

48

Очень приятная разумная девушка. Сначала, на том конкурсе, я ее не узнала. Однако потом поняла, что это же наша читательница. Она часто к нам приходила, еще когда библиотека в старом здании располагалась (бел.).

49

Прямой перелет.

50

Чуть меньше 3 долларов.

51

А еще какие стихи ты знаешь? (бел.)

52

Классик белорусской поэзии.

53

Официально детективная деятельность в Беларуси запрещена.

Content

Ольга Тарасевич
Золотой венец Трои. Сокровище князей Радзивиллов (сборник)

Золотой венец Трои

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Эпилог

Сокровище князей Радзивиллов

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Эпилог

Примечания