Николь Бернье

Незавершенное дело Элизабет Д.

Тому, такому щедрому в работе, и всем женщинам, ушедшим слишком рано

Я должен найти в себе силы, чтобы сказать, какой стойкой и жизнерадостной, терпеливой и верной ты была, какой объединяющей силой обладала. Доброта твоя оказалась не слабостью твоей, но силой… Ты навсегда со мной, и вместе с тем ты – моя незаживающая рана.

Уоллес Стегнер

Письмо, написанное слишком поздно

© Самуйлов С., перевод на русский язык, 2015

© ООО «Издательство «Э», 2015

Глава 1

Июнь 2002

Мост Джорджа Вашингтона всегда был крепок и красив, его арки – монументальны, а тросы – тонки и высоки. Кейт смотрела, как они, словно ребра, вытягиваются за окном машины. За рулем сидел ее муж – они ехали на восток. Он был опорой оптимизма, этот висячий мост; каждая искусственная плита, ферма, балка вызывали доверие, вопреки гравитации и здравому смыслу.

Солнце светило вовсю, отскакивало от металлических конструкций и ударялось о воду, как бьющееся стекло. Водители встречных машин щурились, как и Кейт, измеряя взглядом длину моста. Что они рассчитывали там увидеть? Грибовидные облака? Арабские надписи? Кейт же искала хоть какой-то видимый знак трагедии там, где стояли башни, – ничего не было. Она посмотрела в сторону Квинса, хотя увидеть то место с такого расстояния было невозможно. Теперь туда смотрели немногие, но она – каждый раз.

Мост кончился, и Кейт выдохнула. Крис оглянулся, и она сделала вид, что смотрит в окно – просто так, без какого-то особенного интереса, – и опустила на колени повлажневшие ладони.

Он повернул зеркало, направив его на заднее сиденье. Дети еще спали.

– Дейв уже вышел на работу? – спросил он тоном, каким говорят о больном с тяжелым диагнозом.

Кейт подняла ногу на приборную панель.

– Уже несколько недель назад. В компании ему разрешили взять столько дней, сколько потребуется.

Крис одобрительно кивнул. Компания поступила правильно, ему нравилось, когда правильные вещи делались без лишнего драматизма.

– Как он поступит с детьми? У нее были близкие родственники?

– Нет. Никого. – Из вентилятора дуло, и ноги мгновенно покрылись гусиной кожей. – Он нашел няню через агентство.

– Не могу представить детей Элизабет с няней…

Та же мысль мелькнула и у нее самой – да, это странно, как если бы Джулия Чайлд[1] передоверила готовку домработнице.

– Ничего особенного. Многие так делают. Не все остаются дома с детьми.

Крис посмотрел на нее с осуждением.

– Кейт, ты же знаешь, я не это имел в виду.

Она отвернулась к окну и потерла глаза, как будто туда что-то попало. Няня в доме Элизабет Мартин.

Сильнее всего Кейт шокировало не то, что она увидела, – некролог, служба; даже не посещение места катастрофы – обуглившейся воронки в Квинсе, хотя не верилось, что здесь когда-нибудь что-то вырастет или будет построено. Сильнее оказались детали: открытая коробка с детским питанием на кухонном столе Мартинов – Кейт увидела ее, когда пришла помочь в первый раз. Реплика насчет того, что Джона потерял свой первый зуб несколько недель назад, но Дейв забыл рассказать про зубную фею. Из-за таких вот вещей некоторые дни отдавались тупой, ноющей болью, которую она не могла ни заглушить, ни объяснить.

Знак впереди показал поворот на Коннектикут. Если парковая дорога забита не так сильно, как остальные, то уже через час они будут на месте. За два года после переезда в Вашингтон, округ Колумбия, они впервые выбрались в путешествие. Учитывая напряженное движение на северо-восточном направлении, сегодня они переночуют в каком-нибудь отеле на границе с Массачусетсом, а утром первым паромом переправятся на остров. Семь недель вместо обычных двух. Крис знал, как это нужно Кейт, и поэтому согласился на такой вариант, но никак этого не выказывал, и она молчала.

Дейв спросил, не завернут ли они по пути за сундучком. Кейт плохо представляла, как ехать в отпуск с этим сундучком, но Дейв Мартин умел воздействовать на людей – они немедленно все бросали, наспех собирались и покорно меняли свои планы.

Впервые Кейт и Крису предстояло собираться вместе с детьми, но без Элизабет. Они не брали с собой Джеймса и Пайпер, когда приезжали на похороны; событие само по себе трогательное и печальное вышло едва ли не душераздирающим из-за малышки в первом ряду, пускавшей слюни и тянувшей ручонки к стоящему на подставке фотопортрету матери. Теперь дети смогут играть вместе, как в прежние времена, а вот взрослых ждут непривычные роли. Дейв будет и хозяином, и хозяйкой, Кейт же – только вежливой гостьей на кухне. Он станет собирать тарелки и разливать по чашечкам молоко, одновременно качая на колене малышку, и Кейт ненавязчиво, чтобы не подумал, будто она сомневается в его компетентности, предложит помочь. Ей придется быть чем-то вроде клея для двух мужчин, сошедшихся единственно ради жен, и руководить детьми – «В друзей песочком не бросаем» и «А теперь с машинкой пусть другой поиграет». Раньше этим занималась Элизабет.

Она занималась всем.

Крис свернул с федеральной автострады на парковую магистраль. Кейт достала памятную записку, присланную адвокатом вместе с инструкциями. Документ напоминал те заполненные образцовым почерком листки-напоминалки: куда сходить, что сделать и купить, – которые постоянно валялись на кухонном столе Элизабет. К записке прилагался старинный ключик. «Я хотела бы добавить кое-что к этой части завещания. Пожалуйста, внесите пункт о том, что сундучок с моими дневниками должен быть передан Кэтрин Спенсер. И, пожалуйста, укажите, подобрав подходящие юридические выражения, что я оставляю их ей, потому что она справедливый и чуткий человек и поступит с ними как должно. Также попросите ее начать с самого начала. Я загляну в ближайшее время и оставлю письмо для нее».

Ближе к Коннектикуту придорожного мусора стало заметно меньше, и пейзаж изменился: старые покрышки и брошенная аппаратура сменились березками, азалиями и останками погибшей под колесами живности. Вытянувшиеся вдоль дороги деревья походили на стражей. Очки не справлялись с безжалостным сиянием солнца, и у Кейт снова разболелась голова. Второй день подряд… «Опухоль мозга? Меланома глаза? Может быть, аневризма сосуда?» Она немного опустила стекло. В салоне стало свежее, ветерок унес застоявшийся запах сэндвичей с арахисовым маслом. Кейт перечитывала записку Элизабет, задавая себе вопросы, ответов на которые она не находила. Одно обстоятельство поразило ее сильнее прочих, даже не то, что ее подруга вообще вела дневник, а то, что она что-то скрывала. Что она могла такого секретного написать? «Сегодня мне придется уговорить Джону и Анну довольствоваться сэндвичами с индейкой на ланч»? – вряд ли. И уж точно не то, что она сильно боялась летать. Элизабет нервничала перед полетом, Кейт знала об этом, но не настолько же, чтобы делать специальное дополнение к завещанию! Поразил даже не тот противоречивый факт, что, проявив педантичность и последовательность в отношении всего, что касалось дневников, и назвав имя человека, которому надлежало распоряжаться ими, она не выполнила ясно выраженное намерение объяснить все отдельным письмом. Кейт поразило одно-единственное выбранное подругой слово – «чуткая». Это не то слово, которым ее обычно характеризуют. Даже в повседневном общении с Элизабет Кейт отнюдь не демонстрировала это качество натуры. И тем не менее Элизабет это в ней обнаружила. Размышляя об этом, Кейт чувствовала себя так, словно потеряла вещь, о существовании которой не подозревала, как, например, в случае с утерянным лотерейным билетом, который находишь через несколько лет и узнаешь, что он, оказывается, был выигрышным.

Впервые о предполагаемой поездке Элизабет на запад Кейт услышала в прошлом июле. Спенсеры тоже ехали в отпуск и по пути остановились на ночевку в Коннектикуте. Вечером женщины прогуливались по берегу – они делали так всегда, когда Кейт навещала подругу. Тогда Элизабет и упомянула о подарке от Дейва ко дню рождения – недельной экскурсии в мастерскую живописи. Появилась возможность, сказала она, познакомиться с мексиканским художником, известным своими абстрактными пейзажами, настоящим гуру, почти никогда не покидавшим Оахаку. О своих планах Элизабет говорила воодушевленно, взволнованно жестикулируя, и все перебирала, как четки, нитку сушеной водоросли.

Видеть ее, обычно невозмутимую, такой беспокойной и встревоженной было непривычно и даже странно. Эту поездку Элизабет называла подарком на сорокалетие, выпрошенным два года назад у Дейва, и уже нашла на девятое августа недорогой рейс из аэропорта Кеннеди в Лос-Анджелес. В ста двадцати милях к востоку от него находится национальный парк «Дерево Джошуа», Джошуа-Три, и Элизабет предвкушала, как поедет туда на машине, одна. Надо подзарядить батарейки, сказала она, и нитка водоросли в ее руках с треском лопнула.

Тогда Кейт удивилась. Элизабет почти никуда не ездила и какого-то особенного интереса к путешествиям никогда не проявляла. Кейт знала, что до замужества подруга увлекалась живописью и даже теперь время от времени брала в руки кисть, но полузабытое хобби никак не предполагало поездку через всю страну и расставание с малышкой.

В тот день Кейт видела Элизабет в последний раз. Ее самолет так и не улетел дальше Квинса. «Несчастный случай, – объяснили официальные лица, – невероятное стечение обстоятельств: неблагоприятный ветер, непослушный руль, ошибка пилота». Обстоятельства полета и причины, по которым Элизабет оказалась на борту именно этого самолета, отошли в тень после всего случившегося в сентябре.

Глава 2

Стоял июнь, но на двери дома Мартинов все еще висели выцветшие на солнце, посеревшие сердечки «валентинок». Дейв распахнул дверь перед поднимавшейся по ступенькам Кейт, следом за ней шел Крис с детьми.

– Радость моя, с каждым разом ты все хорошеешь. Вашингтон явно идет тебе на пользу. Подойди-ка, дай я тебя обниму.

Объятия оказались широкими и крепкими, больше похожими на хватку квотербека[2], чем отставного гольфиста средней руки. Ему практически никогда не удавалось подняться в верхнюю часть таблицы. Сам он обычно говорил, что быть великим спортсменом может лишь тот, кто постоянно держит себя в узде, а такое испытание не для него.

Каждый раз, когда Дейв произносил это, Кейт как будто слышала победную барабанную дробь.

Она высвободилась из объятий, осторожно похлопав его по спине и выразив тем самым поддержку, не прибегая к обычным в таких случаях избитым фразам. Легкий кивок показал, что он ценит участие. Кейт перевела взгляд на Джону.

– Смотрите, как вытянулся! Это потому, что ты уже не ходишь в детский сад?

Она отступила немного в сторону, пропуская Криса и детей.

– Дети, вы же помните Джону? Мы отдали ему наших золотых рыбок, когда переезжали…

Дети стояли молча. Год прошел с тех пор, как они приезжали сюда в последний раз, и уже почти два со времени переезда – вечность для тех, чья память – шесть лет и четыре года.

– Привет, дружок, – сказал Крис, поднимая руку с раскрытой ладонью. Когда ответного жеста не последовало, он опустил ее и потрепал мальчика по голове. – Давненько, парни, мы с вами не виделись! Ну как вы тут?

– Хорошо. – Джона посмотрел на него, щурясь в послеполуденном свете. Пустоту, где когда-то был передний зуб, уже начинал прорезать слегка зазубренный краешек нового, растущего зуба. – А вы знаете, что моя мама умерла?

Рука Криса все еще лежала на голове мальчика; Дейв опустил глаза к полу.

Кейт ждала, что он как-то успокоит сына, скажет, что в этом нет ничего необычного, что это тоже часть жизни. Однако Дейв продолжал изучать порог, впившись скрюченными пальцами ног в деревянные половицы.

Крис нагнулся так, чтобы его глаза оказались на одном уровне с глазами мальчика, и присел, сложив руки на коленях.

– Знаю, дружок. И мне правда очень жаль. Моя мама тоже умерла. Тяжело, да?

– Да, – откликнулся Джона. – Теперь она на небесах и может заботиться о папиной собаке. И я хочу…

Со стороны кухни донеслись механические звуки – не то музыкального инструмента, не то видеоигры, – и мальчик оглянулся, прикидывая, кто из сестер и с чем сейчас играет.

– Я только хочу…

Кейт и Крис ждали с напряженными улыбками. Пожеланий у него могло быть много, да только адресовать их некому. Мальчик стоял, то втягивая, то вытягивая руку из рукава рубашки, как будто потерял ход мысли или уже забыл, что собирался сказать.

– Папа сказал, что мы на мой день рождения поедем в Диснейленд. Правда, пап?

Дейв вскинул голову, словно очнувшись ото сна.

– Конечно. Непременно поедем.

Он положил руку на плечо сына и натянуто улыбнулся.

– Ну все. Давай зови наших друзей в дом да предложи чего-нибудь перекусить, а не забалтывай на пороге.

Летом дом Мартинов часто становился площадкой для обеденных встреч, когда малыши возились в песочнице, а приглядывавшие за ними родители потягивали прохладительное. Задний двор был устроен идеально: дети находились внутри огражденного пространства и в полной безопасности, но при этом не чувствовали себя в заточении. Незамысловатые качели не требовали от родителей особой бдительности и в то же время позволяли детишкам чувствовать себя почти независимыми, не мешая проявлению некоторой вольности. Родителям никогда не приходило в голову отказаться от приглашения на пикник у Мартинов, поскольку это было то редчайшее место, где безмятежно сосуществовали миры играющих детей и беседующих взрослых. Порой казалось, что здесь и комаров намного меньше, чем где-либо по соседству. В общем, это было совершенно очаровательное местечко, укреплявшее ощущение того, что Господь милостив к Мартинам.

Крис стоял у гриля и выскребал щеткой со стальной щетиной пригоревшие к решетке кусочки гамбургеров, его спина напоминала Кейт о том, что после нескольких часов разговоров ни о чем ей пора закругляться. Дейв сидел с банкой пива в шезлонге, вытянув ноги и поглядывая на играющих в прятки детей. Когда кто-то из них оказывался поблизости (из Мартинов или Спенсеров – неважно), он хватал бегуна за руку или за ногу. И пусть его игривость била чуточку через край, дети или не осознавали этого, или просто не обращали внимания. Кейт сидела на веранде посреди всего этого шума и молчала. Ощущение потери непременного участника подобных собраний повисло над двориком, словно туман, меняя вид и восприятие привычных вещей.

Она оглядела знакомый двор. Там, где всегда росли помидоры, теперь зеленым хохолком торчали сорняки. Сетка для роз все так же тянулась по стене дома, не замечая, что садовницы уже нет. Кованая скамейка, треснувшая после того первого сезона, когда ее оставили зимовать на улице, стояла на прежнем месте. На ней они сидели, когда Элизабет сообщила, что снова беременна. В тот момент Кейт испытала такой прилив радости, словно сама должна была подарить новую жизнь. Теперь, тринадцать месяцев спустя, Эмили уже вышла из ползункового возраста и начинала ходить. Кейт держала ее на коленях – маленькую теплую крепышку, и мягкие волосики щекотали ей щеку.

Какое чудо – видеть, как растут дети, как изменяются их черты, попеременно демонстрируя в хитрых генетических прятках схожесть то с одним, то с другим из родителей. У девчушки были такие же, как у отца и четырехлетней сестры Анны, пухлые губы, но глаза ей достались от матери – завораживающе синие, того оттенка, что между васильковым и сапфировым. От Дейва все трое унаследовали густые темные волосы, стричь которые мать отказывалась даже у Джоны. Дейв оставил все как было, так что мальчик с локонами до плеч больше напоминал какого-нибудь эмоционального Джованни, чем настоящего белого американца родом из Коннектикута. Элизабет нравилось сравнивать их черты, выявляя очарование каждого, когда дело доходило до поиска сходств и различий у собственных детей. Лучшее, что она сделала для них, – подарила каждому брата или сестру. Кейт уткнулась носом в головку Эмили и вдохнула запах шампуня «Джонсонс бэби» – тот самый запах, что на каждую женщину, имеющую детей ползункового возраста, действует на уровне рефлексов Павлова.

Эмили добралась пухлыми пальчиками до тарелки Кейт с куском фруктового пирога и миниатюрных пирожных с миндально-абрикосовой начинкой. Кейт перестала покупать десерты в своей любимой городской пекарне, хотя знала, что дает Дейву повод для насмешек. Шеф-кондитер, который сам ничего не печет, – не смешно ли?

– Ну правда, Кейт, – говорил он, обдавая ее запахом персиков и бурбона, когда она ставила на кухонную стойку картонную коробку с покупными пирожными. – Ты единственная среди нас, кто умеет профессионально печь, и ты пользуешься своими умениями в наименьшей степени.

– Ты имеешь в виду, что я единственная обладательница талантов, плодами которых ты хотел бы насладиться? – отвечала она, подталкивая его локтем.

Что правда, то правда, она стала готовить намного проще, когда завела детей. Стряпня требует времени, даже при условии, что навыки стали второй натурой после окончания кулинарной школы. «Какая прекрасная возможность для карьеры», – говорили родители и старшая сестра, подразумевая – «для того, кто не метит в ученые». Суфле и фламбе оказались не слишком востребованы в семье с маленькими детьми, потому она переключилась на более практичные рецепты. Куриный пирог в горшочке на обед и сахарное печенье для детей – с использованием ее эксклюзивной коллекции формочек. Блинчики по выходным, которые она лихо (на что никогда не отважилась бы в присутствии коллег) подбрасывала на сковородке – исключительно на забаву детям. Ей частенько звонили с предложением подменить шеф-кондитера, который то ли ушел, то ли вылетел, и всегда просили, чтобы она приготовила то самое крем-брюле, за которое ее номинировали на награду Фонда Джеймса Берда[3]. Время от времени приходили соблазнительные предложения, одно из которых лежало сейчас на ее столе. И каждый раз она отвечала одинаково: «Спасибо, но… нет, не сейчас». Отвечала после секундной паузы. Впрочем, по тому последнему предложению, что лежало на столе, дать отрицательный ответ Кейт еще не успела.

Дейв знал, на что способна Кейт, когда есть время. На тридцатишестилетие Элизабет она сотворила трехъярусное шоколадное чудо, потратив на его приготовление целый день. В тот вечер, после третьей бутылки вина, две пары сели играть в скрабл, но Кейт с Элизабет саботировали это благое начинание своей несерьезностью, похищая со стола буквы и переставляя слова так, что выходили непристойности. При этом все настолько увлеклись шоколадным тортом, что в конце концов их уже тошнило от сладкого. Дело закончилось зароком повторять такое каждый год.

Но сейчас Кейт сочла за лучшее не делиться своими воспоминаниями с Дейвом. На прошлой неделе Элизабет исполнилось бы тридцать девять.

Сумерки пришли со стрекотом сверчков. Дейв осушил вторую бутылку пива и встал, чтобы отнести тарелки в дом. За ним, неся миски с оставшимся салатом и сальсой, последовала Кейт. Кухня выглядела, в общем, как и всегда, только беспорядка было чуть больше. На столах – посуда и контейнеры, на полках – детские поделки и старые каталоги. Те же две знакомые картины на стене: портрет маленькой девочки с мороженым и вид на два городских особняка. В одном окне мать расчесывала длинные, влажные волосы дочери, а в другом, несколькими футами ниже, веселилась компания, и какая-то женщина заливалась смехом, бесстыдно откинув голову. Кейт не была в восторге от такого подбора – соседство двух этих сцен действовало ей на нервы, неприятно цепляло, и даже сами краски казались слишком густыми и агрессивными.

На холодильнике – все те же семейные фотографии, прикрепленные к дверце алфавитными магнитиками, – снимки, сделанные во время последнего летнего отпуска в Хэмптоне. Элизабет – с длинными, до плеч, выгоревшими платиновыми волосами. Фото со дня рождения Анны (двухлетней давности) и Рождества (с родителями Дейва, сделанное еще раньше). В центре – фотография Элизабет в запахнутом больничном халате, она баюкает новорожденную Эмили и при этом улыбается, как Мона Лиза, преисполненная всей неубывающей радостью материнства.

Кейт стиснула зубы в отчаянной попытке подавить рвущиеся эмоции. Сцена затуманилась, и Элизабет в бледном халате почти потерялась на мягком фоне палаты родильного отделения. Кейт заморгала и выдохнула, стараясь выровнять дыхание. Потом открыла холодильник, убрала молоко и начала медленно сгружать в мусорное ведро остатки начос и сальсы, выигрывая секунды, чтобы украдкой вытереть глаза.

Дейв ничего не заметил. Он стоял, повернувшись к ней спиной, ополаскивая над раковиной тарелки и загружая их в посудомоечную машину. Потом что-то пробормотал через плечо, но слова затерялись в шуме текущей из крана воды. Кейт уловила только «мастерская».

– Извини, что?

– Есть кое-что, о чем тебе нужно знать, это связано с ее увлечением живописью. – Голос звучал бесстрастно, но плечи были напряжены. Закрыв воду, Дейв повернулся к ней лицом, вытирая руки полотенцем. – Она встречалась с одним парнем в Лос-Анджелесе. Ну, да ты, наверное, знаешь об этом и без меня.

Она смотрела на Дейва, пытаясь вспомнить, как это может быть связано с их предыдущим разговором, но ни о чем таком речь не заходила. Оставалось предположить, что он имеет в виду Элизабет.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Она написала в своем дневнике, перед самым отъездом, что собирается путешествовать с каким-то парнем по имени Майкл. А того художника, у которого мастерская, звали не Майкл. – Он отвернулся и стал вытирать посуду из сушилки.

Небрежный тон, непринужденная манера – во всем ощущался перебор. Кейт не знала, что сказать; сочувствие, уверение в обратном напрашивались сами собой, но Дейв, похоже, не принял бы ни того, ни другого. Вместо того она задала самый простой вопрос.

– Значит, ты его прочитал?

Кейт поняла, что сказала что-то не то, только когда было уже поздно. Дейв взглянул на нее с непроницаемым выражением на широком, обычно дружелюбном лице.

– В общем-то, нет. Совсем немного. Это ведь не принято – читать чужие дневники.

И то, как он растянул это «днеееевникиии», как выделил его интонационно, придало слову странное, саркастическое звучание. Сарказм от Дейва Мартина?

Он переключился на кофеварку, хотя и Крис, и Кейт отказались от кофе, и начал забрасывать ложку за ложкой – гораздо больше, чем требовалось на одну заварку.

– Последние месяцы дневник лежал здесь, на тумбочке; вот эта – последняя тетрадь. И есть еще целый сундучок – заперт в кладовке. Прошлым летом она была совсем другой, вымотанной до предела. Может, из-за малышки. Мне просто хотелось знать, жалела ли она, что оставляет нас, или была чертовски рада, что избавляется наконец от всех этих забот и проблем. Похоже, там было и одно, и другое. – Он закрыл крышку фильтра и нажал на кнопку. – На последней странице я прочел о том, как она ждет не дождется встречи с этим парнем, Майклом, и еще кое-что о нем на предыдущих страницах. Подумал, что нужно предупредить, чтобы ты, открыв дневник, не слишком разволновалась.

Кейт посмотрела в окно. Судя по доносившимся звукам, дети прошли пик доброжелательности и перевалили на другую сторону. Кофеварка издавала натужные звуки: вода с трудом пробивалась сквозь слишком плотный слой порошка, и все для того только, чтобы сделать кофе, которого никому не хотелось.

– Дейв, – сказала она. – Это же Элизабет. – Ударение на имени передавало абсурдность неуместных предположений.

Он отвернулся и занялся миской из-под пасты. Остатки, которых хватило бы на несколько ланчей, полетели в кухонный утилизатор. Туда же последовал зеленый салат, четверть свежеразрезанного помидора, половинка красного перца. Элизабет сложила бы все это в герметичный пакет и аккуратно сохранила для следующего раза.

– То немногое, что я прочитал, совсем не похоже на Элизабет. Впрочем, оно ведь и не предназначалось для моих глаз.

Длинная полоска огурца отправилась следом за всем остальным. В воздухе повисла недосказанная фраза: «…иначе она оставила бы их именно мне».

Позвонив Кейт и сообщив о приложении к завещанию, Дейв не стал подталкивать ее к какому-то определенному решению относительно дневников. «Мы с Элизабет никогда этого не обсуждали», – сказал он голосом, лишенным всякого выражения, и замолчал, словно ожидая, что она произнесет нечто глубокомысленное и прозорливое, доказывающее, что его жена заслуживает доверия. Кейт совершенно не представляла, что могло быть в этих дневниках, он же наверняка представлял. А может, проблема в том и заключалась, что не мог.

Дейв включил утилизатор на целую минуту, и завывание машины помогло Кейт соскочить с крючка, даже если бы она знала, как ответить.

В кухню вошел Крис с двумя пижамами в руках.

– Переодену детей перед отъездом. Так будет проще, если они заснут по дороге в мотель. – Словно почувствовав затаенное молчание, он перевел взгляд с Кейт на Дейва.

Кейт провела рукой по волосам и, предвосхищая его вопрос, сказала:

– Если они переодеваются наверху, то пусть поздороваются со своими золотыми рыбками.

– Золотыми рыбками?

Она утомленно потерла глаза.

– Помнишь? Мы оставили их здесь детям, чтобы не везти с собой в Вашингтон. – Крис поднял бровь, но Кейт ничего больше не сказала, и он отправился переодевать детей.

Кейт растерянно посмотрела на стену, на девочку с мороженым, на тревожно диссонирующие особняки из бурого песчаника. Молчание нарушил Дейв:

– Забавно. Элизабет не переносила золотых рыбок: они вгоняли ее в дрожь. Но о ваших заботилась так, словно исполняла долг. Джона тоже неплохо справляется.

За день до переезда в Вашингтон Кейт пришлось изрядно пометаться между их опустевшим домом и домом Мартинов, передавая на хранение вещи, которые могли не перенести путешествия: кое-какие домашние растения, баллон с пропаном, продукты из морозилки, золотых рыбок. Перед последним рейсом Элизабет были вручены аквариум и засыхающее денежное дерево. С растения обвалились толстенькие каплевидные листочки, а от аквариума несло гнилью, но Элизабет приняла их с такой серьезностью, словно ей вручили драгоценный дар.

Судя по некоторым признакам, жизнь Мартинов начинала входить в обычную колею. У двоих старших нормализовался сон. В дом перестали приносить лазанью. И вот теперь эти дневники, что бы они там ни содержали, только мешали исцелению. Кейт попыталась отыскать какой-то контраргумент, опереться на здравую мысль, но ни того, ни другого не нашлось.

– Знаешь, я никогда не слышала от нее даже малейшего намека на то, что она несчастлива. Боже, да она же любила вас больше всего на свете.

Это было лучшее, на что она оказалась способна в данной ситуации.

Дейв вытер руки посудным полотенцем и посмотрел на нее со странной улыбкой, получившейся слишком натянутой от старания. Вежливость не позволила ему скривиться.

– Пора идти, – сказал он. – Погрузим в машину твое замечательное семейство.

Кейт стояла на подъездной дорожке, заглядывая в набитую вещами машину через заднюю дверцу. Поверх чемоданов, полотняных сумок и пляжных игрушек нашлось место и для маленького старинного сундучка. Дейв пошел за детьми, чтобы привести их попрощаться. Она вынула ключ, который передал адвокат, и вставила в латунный замок. Механизм сработал, и Кейт, подняв крышку, увидела внутри три стопки толстых, скрепленных спиралью тетрадей, с дюжину или больше. Обложки были украшены: некоторые – рисунками, другие – фотографиями. Она потянулась к одной из разрисованных, но рядом появился Дейв. Он заглянул внутрь и тут же отвел глаза, как от чего-то неприятного. Кейт опустила крышку, коря себя за нетерпеливость. Чтобы достать ключ, понадобилось снова запереть сундук, и одинокий щелчок прозвучал для Дейва еще одним оскорблением. Кейт убрала ключ в застегнутое на молнию отделение кошелька.

Дейв держал в руках тетрадь в простой картонной обложке. Вручая дневник, он избегал встречаться с Кейт взглядом.

– Вот. Та, что лежала в тумбочке.

Она взяла тетрадку и бросила в сумочку, как какую-нибудь порнографию.

Машина покатилась по подъездной дорожке, и Кейт в последний раз помахала рукой выстроившимся рядком четверым Мартинам. Они выглядели совершенно так же, как на многочисленных отпускных снимках, сделанных самой Элизабет. Дейв все еще держал в руке листок, на котором она записала номер телефона в арендованном доме. «На случай, если что-то понадобится или надумаете приехать навестить. Мой сотовый там не берет». Он понимающе хмыкнул, и Кейт поняла, что вряд ли снова услышит о нем. После того как Дейв вручил ей последний из дневников и стал прощаться, голос его зазвучал бодрее, как у человека, который с облегчением покончил с трудным делом и отряхнул руки.

Крис повернул влево, вверх по пандусу и на автостраду.

– Что это было – там, на кухне?

Кейт взглянула на детей в зеркало заднего обзора. Оттуда на нее уставились полные любопытства глазенки.

– Расскажу, когда они заснут.

Он включил радио на любимой новостной программе, и салон сразу же заполнил голос диктора: террористы, уровень угрозы – словом, все то, чего не стоило слушать детям. Она отключила задние динамики, хотя следовало бы выключить радио вообще. Сколько Кейт себя помнила, она никогда не пропускала новости, но сейчас ей хотелось отгородиться от потока информации. Она провела пальцами по металлическим спиралям лежащего на коленях дневника, потом посмотрела в зеркало на сундучок, установленный поверх надувных матрасов. Он был выполнен в форме миниатюрного парохода, с выпуклой крышкой, крепкий, густо покрытый лаком и уже непонятно, насколько старый, – может, лет сто, а может, и больше. Такой мог пережить их всех. И уже кое-кого пережил.

Крис держал путь на север по шоссе I-95, идущему параллельно океану. Позади осталось узкое пространство залива Лонг-Айленд, обрамленное морской травой. В сумерках вода казалась твердой, как асфальт. Кейт бегло пролистала страницы тетради. Записи были только на первых. Обложка чистая, ничем не украшенная.

Чего могла ожидать Элизабет, оставляя ей свои записи? Как ни старалась Кейт представить это на протяжении всего прошедшего месяца с лишним, она приходила к одним и тем же вариантам. Первый – положить дневники в банковскую ячейку (для детей). Могла распорядиться в пользу внуков, то есть людей, для которых вся неопределенность истории с художественной мастерской будет представлять интерес всего лишь как некое семейное предание. Второй – передать дневники Дейву, даже несмотря на то, что сама Элизабет этого не сделала. А могла просто сложить из них огромный поминальный костер.

Ни одной из этих возможностей Элизабет не воспользовалась и в своем завещании о них не упомянула. Может быть, она просто сама не знала, чего хочет, и решила передать тетради в руки того, кто способен проявить хоть чуть-чуть объективности, непредвзятости. Кто знает, вдруг она хотела решить все «потом», только этого «потом» так и не настало.

Июльское солнце сияло над пляжем в тот последний раз, когда они вышли вместе погулять. Ее пальцы нервно перебирали полоску морских водорослей. «Такой шанс – позаниматься с ним здесь, в Штатах, выпадает нечасто», – сказала она. Кейт хорошо запомнила тот разговор. Преподаватель был знаменитым пейзажистом. Мексиканец. И звали его не Майкл. Его звали Хесус. Иисус.

Кейт посмотрела на разложенную на коленях тетрадь. Воспоминания о времени, проведенном в Саутбруке, уже стояли на полках памяти: ничем не примечательные годы, прошедшие в кругу добропорядочных молодых мамаш, ведущих себя совершенно предсказуемым образом. Чтение дневников, как подозревала Кейт, вряд ли могло поспособствовать ощущению стабильности и душевного покоя, обрести которые она рассчитывала этим летом.

Глава 3

В ее беспокойных полуночных мыслях катастрофа выглядела так. Самолет резко кренится сразу после взлета. Вздохи удивления. Неестественная траектория и натужное выравнивание, картина за окном меняется под каким-то сюрреалистическим углом – пригород устремляется вверх. Дверцы багажных полок, распахнувшиеся, словно открытые в испуге рты… Самолет раскачивается из стороны в сторону… Затем визг вышедшей из строя механики где-то под ногами. Крики и ужас… ноутбуки и дамские сумочки, летящие в проход между креслами… и бледная, безмолвная Элизабет, застывшая на месте, осознавшая вдруг, что больше уже никогда не увидит детей.

Если хватило времени, то перед ее глазами, должно быть, пролетела вереница событий, которые пройдут без нее: дни рождения, выпускные, свадьбы. Лица детей, уже взрослых, в том времени, когда они почти забудут, как она выглядела в действительности, когда ее реальный образ заместит в их памяти изображение с фотографии.

Если же на осознание происходящего было отпущено только несколько секунд, то, наверное, все происходило так: Элизабет, вцепившаяся в подлокотник или, может быть, в руку соседа. Обрывки молитвы как рефлекс отчаяния. Имена детей и Дейва на губах. Но в конце – «мама!» – говорят, именно так бывает у всех. Внезапная боль или, что вероятнее, внезапное ничто.

Все эти мысли постоянно возвращались в одну и ту же точку: ее собственные дети, оставшиеся одни, без нее, с Крисом, после чего-то подобного. Болезнь, катастрофа – не имеет значения, как это может произойти. Утрата повиснет на Джеймсе и Пайпер, как одежда не по росту, в которой они идут через весь город, а люди гладят их по голове, здороваясь более приветливо, чем раньше, и даже предлагая небольшие подарки, словно смерть – это нечто вроде маленького праздника. Дети будут ходить в школу в сопровождении отца; его отсутствующий взгляд, словно дверь, распахнутая в длинный коридор бесконечных завтра. Пока они идут по холлу, толпа чуть заметно раздается. Преподаватели младших классов и родители здороваются со Спенсерами с несколько преувеличенной теплотой. Если дети остаются безучастны, то взрослые идут дальше своей дорогой, находя утешение в том, что они хотя бы пытались… Спенсеры движутся по жизни в некоем пузыре скорби, и каждый, мимо кого они проходят, на короткое время попадает в этот пузырь. Куда бы теперь они ни пошли, скорбь всюду следует вместе с ними.

Кейт знала, что так будет, потому что видела это у Мартинов. Выставленное напоказ сочувствие и дети, которым не по себе и которые сбиты с толку необратимостью случившегося.

Кейт потрясла головой и невольно поежилась, отгоняя видение.

Она повернулась на спину и промокнула лицо гостиничной простыней. Потом расправила ее у себя на груди, сложила поверх скрещенные руки – в положение, которое должно было означать полный покой. Временами это помогало. Окно с размытыми тенями и яркая полоса света под дверью. Пожарный детектор на потолке, словно немигающий глаз. Дыхание Криса у самого уха; запах кофе, пробивающийся сквозь запах зубной пасты, – противный и влажный.

Она вылезла из постели, высвободив из дешевых простыней сначала одну, затем другую ногу. Прошла через комнату. Свет маленькой настольной лампы у кресла Криса не разбудит.

На бюро рядом с ключами от автомобиля и бумажником мужа лежали какие-то журналы. В одном рассказывалось про сибирскую язву, в другом про «Аль-Каиду». И это выбор для пляжного чтения. С обложки на нее пустыми глазами смотрел бен Ладен. Кейт подняла валявшуюся у ног футболку и бросила поверх журналов, присела на краешек кресла.

Окна пропускали грохот от идущих по шоссе грузовиков. Настольная лампа тихо и монотонно жужжала. Капала вода в ванной.

Рядом с бюро, между матерчатыми ручками дорожной сумки неясно отсвечивали металлические спирали.

Кейт потянулась и вытащила тетрадь в картонной обложке – ту, с несколькими исписанными страницами. Последняя тетрадь Элизабет.

9 июля 2001 года

Сегодня снова виделась с Майклом в городе. Мы встретились в Центральном парке и уселись, скрестив ноги, на старом потертом одеяле у футбольного поля для малышей. Проговорили долго, даже дольше, чем он, возможно, предполагал, и мне стало спокойнее. Он держал мои руки и говорил, что чувствует мою боль. Говорил искренне, убедительно. Думаю, он не способен на иронию.

Он попросил меня приехать в Джошуа-Три, подробно рассказал о доме и том месте, о лошадях, о протянувшихся на мили тропах, ночной жизни пустыни. Когда он касается моей руки, по ней как будто пробегает ток. Его бритая голова лучится, а не отражает свет. Когда он смотрит в мои глаза, я – как никогда раньше – чувствую, что он по-настоящему меня понимает, и тогда мне хочется идти за ним куда угодно.

22 июля 2001 года

На выходные к нам заезжала Кейт с семьей. Они остановились проездом, направляются в отпуск. Прогулялись по берегу. Утро чудесное, но я была готова взорваться. Я совершенно вымоталась, я на пределе. Даже не верится, что можно вот так спокойно прогуливаться, когда в душе творится такое, и никто ничего не видит.

Мы говорили об искусстве и колледже; ох… она единственная, кто меня понимает. Так и подмывало выложить ей все о поездке, но я сдержалась, рассказала только в общих чертах. Если раскрываешься перед кем-то, это редко приносит облегчение; ты всего лишь сбрасываешь информацию, с которой они не знают, что делать. И потом люди уже смотрят на тебя по-другому. Но мне совсем не хочется, чтобы кто-то здесь узнал обо всем, чтобы это отразилось на детях. Как бы дико это ни прозвучало, я горжусь собой.

Кейт провела по лбу дрожащими пальцами, спрашивая себя, готова ли ко всему этому. Не только к тому, что у Элизабет, возможно, были отношения на стороне, но и к тому, чтобы узнать, что на самом деле думала о ней подруга, заглянуть в тот потаенный уголок, куда мы отправляем наши мелкие, повседневные впечатления, мнения и суждения, которые обычно предпочитаем оставлять при себе.

6 августа 2001 года

Путевые указания с подробным маршрутом следования до «Дерева Джошуа» распечатаны, подтверждения брони получены, оставшиеся деньги сняты через банкомат. Не могу избавиться от мысли, что Дейв может заметить перерасход в этом месяце; а еще меня беспокоит мысль о том, что стоило бы спрятать и эту тетрадь.

До отъезда осталось три дня. Никогда еще я не ждала чего-то так сильно и с таким предвкушением.

9 августа 2001 года

6 часов утра

Солнце уже взошло, но дети еще не совсем проснулись. Малышка снова заснула после того, как я ее покормила. У меня есть несколько минут перед тем, как пойти в душ.

Не могу ждать, но и мысль оставить ее, такую маленькую, невыносима.

Сейчас мне необходимо собраться и попрощаться с детьми, не забыть захватить все те принадлежности для рисования, которые они накупили, и втиснуть их как-нибудь вместе с этой ужасной писаниной. Даже среди всего этого мысли продолжают цепляться за мелочи: услышит ли Дейв Эмили, если та заплачет ночью? Не забудет ли вовремя отвести Джону на автобусную остановку? Вспомнит ли, что Анну всегда тошнит от яблочных шкурок? Все может пойти не так, если меня не будет, но, с другой стороны, все может пойти как надо. Какая я эгоистка.

«Зависит от того, что понимать под эгоизмом», – говорит Майкл. Об этом лучше не думать, иначе у меня не хватит сил тронуться с места, когда они будут стоять у дома, посылая воздушные поцелуи и распевая «до скорого, наш аллигатор, пока, наш крокодил».

Кейт захлопнула тетрадь и откинулась на спинку жесткого кресла, пропитанную запахом сигарет всех прошедших через комнату гостей. Поскребла подушку из потертой синтетической ткани, отрывая бурые комочки чего-то натурально-искусственного. Дыхание Криса замирало на каждом вдохе.

Она видела Элизабет; как та, приказав двум старшим детям остаться с прогулочной коляской, украдкой, чтобы никто не увидел, снимает деньги в банкомате. Как вынимает банкноты из металлической щели, бросает незаметный взгляд через плечо сквозь выбившиеся пряди волос, единственным движением выдавая, что эти деньги не пойдут ни на оплату счетов за газ, ни на бакалею.

Кейт попыталась представить ее сидящей, сложив ноги по-турецки, на одеяле, с каким-то мужчиной, отнюдь не Дейвом. Попыталась представить солнце и электрический разряд прикосновения, но не смогла. Попыталась представить, каково это – чувствовать, что тебя по-настоящему понимают.

Крис тяжело захрапел, но в смежной комнате у детей было тихо.

Она вытянула из-под футболки на тумбочке ключи от машины, приоткрыв фотографию бен Ладена, неотступно следившего за ней с обложки, и щелкнула выключателем лампы. Задержалась у двери: проверила, с ней ли карточка мотеля и старинный ключ от сундучка Элизабет.

Свет с ярко освещенной дорожки заполнил комнату, но никто не пошевелился. Кейт тихо закрыла за собой дверь и двинулась к парковке, освещенной не так хорошо и в окружении деревьев. Слышно было, как по шоссе то и дело проносятся машины.

Кейт открыла заднюю дверцу, отперла сундучок, положила в него, поверх других, тетрадку и стала копаться, разыскивая предыдущую. Она пролистывала страницы, быстро просматривая даты от 1980-х и 1990-х, пока наконец не дошла до 2000-го и 2001-го. На обложке тетради была фотография Элизабет с Джоной и Анной, яркое солнце освещало три улыбающихся лица. В улыбке и самой осанке Элизабет чувствовались та свобода и раскованность, которую она проявляла не так часто. Образ был ошеломляющий, от него веяло сладкой, щемящей ностальгией по утерянному, оставшемуся недосказанным.

Кейт раскрыла тетрадь. Вообще-то она собиралась положить ее на место, но не смогла устоять, чтобы при тусклой подсветке не просмотреть дневник. Она хотела узнать, как этому Майклу удалось добиться того, чтобы сидеть, держа за руки самую серьезную в мире женщину и мать, в подробностях, ведь, как пишут в журналах для родителей, «дети вырастут, а вы и не заметите».

Ей вдруг показалось, что кто-то рядом наблюдает за ней. Мурашки пробежали по коже. Она быстро обернулась, но на стоянке никого не было, только несколько других машин. Всего лишь узкая полоска деревьев отделяла мотель от шоссе, и, когда мимо проходили полуприцепы, асфальт у нее под ногами вибрировал. Она снова обратилась к тетради, но ощущение осталось – казалось, на нее смотрят те самые, васильково-сапфирового цвета, глаза. И в них просьба – «начни с самого начала».

Медленно, словно подчиняясь чужой воле, она вернула тетрадь с фотографией в сундучок – положила сверху, где всегда можно найти – и взяла нижнюю в крайней стопке слева. Просмотрела еще несколько, нашла тетрадь с черно-белой композицией на обложке. Яркость придавали несколько стикеров – из тех, что всегда можно найти на стеллажах с поздравительными открытками: тюльпаны, улыбающиеся рожицы, котята. Дата на первой странице относилась к 1976 году, когда Элизабет, которая, навскидку, была на год старше Кейт, исполнилось двенадцать лет. Кейт потянула к себе тетрадку и выждала несколько секунд – «смотри, я начинаю отсюда».

Потом открыла и стала читать.

12 апреля 1976 года

Дорогой Дневник,

Доктор Тринкер говорит, что мне стоило бы начать вести дневник, чтобы записывать свои мысли, и делать это так, будто я пишу письма своей лучшей подруге или себе самой. Это должно помочь мне «все проработать» и «двигаться дальше». Вообще-то я думаю, что это глупо – писать, чтобы тебе стало лучше. Но сегодня, когда ехала на велосипеде мимо закусочной, куда водила Анну на ее день рождения в феврале, у меня перехватило дыхание, так что пришлось слезть с велосипеда и опустить голову между коленей, как делают при приступе астмы. Что ж, постараюсь. Она так гордилась тем, что ей уже восемь, и невероятно волновалась, представляя, как будет ездить на велосипеде по городу. Я думала, она лопнет от радости, когда мы приехали к зоомагазину и я сказала, что куплю ей в подарок золотую рыбку. Она заставила меня купить одну и себе, чтобы им вдвоем было веселее в аквариуме. Ее рыбка умерла на прошлой неделе. Вот так-то.

Когда пишешь письмо своему дневнику, нужно ли подписываться?

Искренне ваша,

Лиззи Дроган.

Кейт прервала чтение, услышав звук, точнее – шорох, за деревьями, позади машины. Деревья отбрасывали густую тень. Она задержала дыхание, но кругом стояла тишина, только земля под ногами подрагивала от проезжающих за деревьями грузовиков. Задняя дверца была еще открыта, и она поняла, что видна, словно на экране, – каждому, кто идет от шоссе или вздумает прогуляться в два часа ночи по дороге, ведущей к мотелю.

Кейт захлопнула дверцу, нажала кнопку на брелоке. Чирикнула сигнализация. Что-то бросилось из-под машины мимо ее ног. У Кейт перехватило дух. Она отпрыгнула назад, выронив тетрадь. Низенький, темный, маленький зверек припустил к мусорным бакам; полосатый хвост подпрыгивал, как флажок на девчачьем велосипеде.

* * *

Когда Кейт наконец вернулась, в комнате мотеля было тихо и темно. Она уселась в кресло, снова включила настольную лампу и сидела так некоторое время, рассматривая тетрадку с наклейками на обложке. Кейт никогда не видела детских фотографий Элизабет, а несколько отстраненный тон начала повествования не добавлял оптимизма. Она попыталась представить: Элизабет – двенадцать, и она едет на велосипеде в город. Апрельские лужицы вымочили низ брюк. Идет между рядами в магазине канцтоваров, то и дело бормоча под нос «тупо», потом отправляется домой с покупками и садится расклеивать по обложке всех этих котят, с тем энтузиазмом, который может испытывать при этом двенадцатилетняя девчонка. Вот так, от одиночества, она и воспитала в себе привычку вести дневник. Привычку, оставшуюся на всю жизнь.

15 апреля 1976 года

Дорогой Дневник,

В автобусе со мной опять никто не заговаривал. Я смотрела в окно и старалась думать про что-нибудь еще, пока мы проезжали по Тэйлор-стрит и сворачивали в сторону от дороги. Никогда в жизни не чувствовала себя более одиноко. Все вокруг в таком шоке и так не похожи на себя, что весь прошедший месяц я ходила как больная. Как будто моя сестра умерла от инфекции, а я заразилась и продолжаю болеть. Хоть бы куда-нибудь уехать.

Искренне ваша,

Лиззи Д.

Сестра… Пол мягко поплыл под ногами. Как же так – у Элизабет была сестра, а она не обмолвилась об этом ни словом? Не о том, что она потеряла сестру, а о том, что она у нее была? Элизабет всегда давала понять, что она единственный ребенок, но так скупо говорила об этом, что у Кейт сложилась типичная картина: родители, разошедшиеся во мнении, сколько детей завести, решают, что одного будет вполне достаточно. Или, может, родить второго просто не получилось, что только подогрело решимость самой Элизабет восполнить эту пустоту, родив троих. «А может быть больше», – часто говорила она.

Кейт глубоко вздохнула. Представила, как Пайпер сворачивалась калачиком под боком у Джеймса, когда они спали в машине, – голова к голове – они косвенно подтверждали состоятельность Кейт в роли профессионала и жены.

Она вспомнила свою сестру Рейчел. Сестра – товарищ и соперница; человек, лучше других понимающий, в каком тигле ты формировалась. Сестра – твое дополнение, и, теряя ее, ты теряешь ровно половину себя.

Но прилив сочувствия был все же отравлен мыслью о том, что Элизабет не рассказывала ей всего.

27 апреля 1976 года

Дорогой Дневник,

Сказала маме, что собираюсь после школы к Шерри. До сих пор я никогда не была на кладбище одна. Прошла мимо одной могилы, где у надгробия лежали игрушечные зверюшки и машинки. Прочитав дату, я поняла, что здесь похоронен маленький ребенок. Я испугалась, что у меня снова случится приступ удушья, но перестала плакать, пока добиралась до Анны. Трава еще не выросла, и камня в изголовье тоже еще нет. Так что я села и смотрела на эту землю.

Не знаю, что полагается делать, когда приходишь на кладбище. Может, помолиться или что-то в этом роде. Только я не могла думать ни о чем другом, кроме того, что она вот здесь, под этой землей. Ее тело – в зеленом школьном платье, как было на похоронах. Только она ничем не напоминала прежнюю Анну, кроме самодельного браслетика на руке и волос. От того, какой она была на самом деле, не осталось совсем ничего. Ни бестолкового выражения на лице, ни привычки постоянно таскаться за мной по пятам. Меня эта привычка жутко раздражала, но я не могла прикрикнуть на нее, чтобы отвязалась. Это кем же надо быть, чтобы кричать на ребенка, который просто хочет все время быть рядом с тобой?

Вот тогда я и поняла, что она с Господом, потому что там, в гробу, была вовсе не она. На похоронах я воспринимала все совсем не так, как, наверное, полагается. Но когда смотришь на тело, в котором нет ни капли жизни, на тело, ничуть не похожее на того, кого ты знал, даже спящего, на тело холоднее, чем статуя, вот тогда-то и понимаешь, что Бог есть. Ведь что-то должно делать это тело чем-то большим, чем просто тело, и это что-то совсем не кровь, которая в нем течет.

29 апреля 1976 года

Школьный психолог нагрузила меня работой Маминой Помощницы. Она считает, что мне это на пользу, хотя мне не нравится сидеть с малышами и детишки меня раздражают. Мать в этой семье всегда улыбается и гладит девочку по волосам, обнимает и тискает. Мне вот интересно, делала ли так моя мама, когда я была маленькой, еще до того, как она стала называть меня Угрюмкой и Ворчуньей. Мать в этой семье спрашивала, нравится ли мне ходить в школу, расспрашивала о моей семье, и я поняла, что психолог ничего не рассказала ей об Анне. Что довольно странно, потому что, хоть она и живет в соседнем городке, в стране обо всем знает каждый второй. Во всяком случае, так оно выглядит, стоит только пойти в магазин. Когда она поинтересовалась, есть ли у меня братья и сестры, я не знала, что ответить. Какого ответа теперь могут от меня ожидать?

Я спросила маму, когда она мыла посуду; она долго ничего не отвечала, а потом поглядела в окно перед раковиной. Я не знала, заплачет она или рассердится. Но она просто сказала: лучше отвечать, что у меня никого нет, потому что рассказывать людям о сестре, которая недавно умерла, значит ставить их в неудобное положение, а людям это не нравится. Есть то, о чем можно говорить, а есть то, о чем не стоит. И в любом случае так оно и есть.

Лучше бы у папы с мамой было больше, чем двое, детей. Не слишком-то весело быть родителем, если погибает хороший ребенок и у тебя остается всего один, угрюмый.

12 мая 1976 года

Я снова пришла сегодня на кладбище и принесла с собой пегого пони Анны. Мне пришлось пробраться тайком в ее комнату, потому что маме не нравится, когда я туда захожу. Все на своих местах, даже ее грязная одежда валяется на полу, а кровать не застелена.

Я рассказала доктору Тринкер о том, как мне влетело на прошлой неделе, когда мама застала меня спящей в кровати Анны. Доктор Тринкер пообещала поговорить с ней, а несколько дней спустя мама сказала, что мне больше не надо посещать доктора Тринкер. Сказала, что мне это ни к чему и что у нас и так все прекрасно.

15 июня 1976 года

С днем рожденья меня. 13! Я теперь тинейджер. Мне теперь положено болтать бесконечно по телефону и тусоваться в центре. Моя лучшая подруга по-прежнему Шерри, вот и все. Наверно, сперва там никто не знал, что сказать, и я тоже не знала. А потом так и продолжалось, хоть это и странно. Теперь никто уже не говорит мне: «Эй, Лиззи Д.!» Для всех я – «Та Девочка, Чья Сестра Умерла».

Но есть большая новость: мы переезжаем в Коннектикут. Мама разрешила мне обрезать волосы и проколоть уши, а еще я собираюсь называть себя Элизабет, а не Лиззи. В Коннектикуте я буду выделяться среди других только тем, что приехала из Вермонта. Никто из тех, с кем я там познакомлюсь, даже не узнает, что у меня была сестра. Мама говорит, что неплохо начать все заново, сохранив все личное для себя. Так нужно, чтобы окружающие не вели себя странно, как ведут себя здесь. Еще она сказала, что мне стоило бы почаще улыбаться, если я хочу завести друзей.

Я ходила на кладбище, чтобы рассказать Анне о Коннектикуте. Мне плохо оттого, что мы оставляем ее здесь. Это неправильно, что она останется здесь одна и никто не навестит ее и не принесет цветы. Я посадила несколько маминых луковиц тюльпанов, хоть там написано, что здесь сажать нельзя. Мне кажется, я сделала все правильно. Плохо только, что они вырастут там, где их никто не сможет увидеть. И я сказала, что мне жаль. Мне и вправду очень жаль.

Отряхнувшись ото сна, Кейт осознала две вещи: слева от нее стоит ребенок, и шею свело так, что нельзя повернуть голову.

– Мам, почему ты здесь спишь? – прямо на уровне глаз – симпатичный принт с феей Динь-Динь на ночной рубашке из полиэстера. – Ты заболела? Мы поедем на паром?

Кейт потянулась к голове и почувствовала боль в шее и плечах. Не стоило ей спать в кресле.

– Нет, что ты, я не заболела. Мы непременно отправимся сегодня на паром. А Джеймс уже встал?

– Он читает книжку в постели, – сообщила Пайпер.

Джеймс начал читать еще совсем маленьким. Вначале он все читал вслух, но прекратил, как только осознал, что взрослые читают про себя. Теперь он читал все без разбора – старые книги, газеты и журналы, даже электронную почту, если Кейт забывала закрыть компьютер. Она не представляла, что он понимает из всего этого, но отдавала себе отчет в том, что пора фильтровать поступающую в дом информацию. Нынешние события мало походили на рассказы из книжек про Дика и Джейн. Кейт ласково потерла дочку по спинке.

– Ну ладно, давай одеваться, чтобы успеть вовремя.

Крис еще лежал в постели, одна нога торчала из-под простыни. Она подошла к кровати, двигая шеей из стороны в сторону, чтобы как-то размять.

– Уже без четверти восемь. Нам пора собираться, если хотим успеть к девяти.

Он что-то пробормотал в ответ, но даже не пошевелился под простыней.

– Я пошла в душ. Проследи, чтобы дети пока оделись, ладно?

Кейт прошла в ванную комнату, стянула брюки для йоги и майку и включила нагреватель на всю мощность. Пусть другие женщины принимают ванны; бьющие тугие струи душа расслабляют больше, чем любой массаж, прогоняют сон лучше, чем кофе. Она ступила под душ, склонив голову, чтобы горячая вода барабанила прямо по напряженным мышцам шеи и плеч. В душе к ней всегда приходили самые лучшие идеи. Несколько лет назад Кейт работала в ресторанах Манхэттена. Она нередко выходила из крошечной кабинки душа в своей квартире с новой концепцией десерта; временами совершенно реальным (лавандовый суп, домашний кекс с ароматом лаванды), временами абстрактным, навеянным геометрией стены в ванной комнате (например, мороженое, покрытое сверху бледными бриллиантами из карамелизированного сахара).

Вода с усилием проталкивалась сквозь отверстия старого мотельного смесителя, и ее шум отдавался в облицованных плиткой стенах маленькой комнатки. Кейт обдумывала все то, что предстояло сделать в съемном доме. Они обещали хозяевам, что заполнят пропаном баллон, помоют уличную мебель, проверят, чтобы в подвале не было грызунов, а во внутреннем дворе – кроликов. И еще ей предстояло забронировать столик в ресторане для их юбилейного обеда – мероприятие уже пользовалось популярностью. Но сквозь обыденные заботы то и дело прорывались мысли о той юной Элизабет. Маленькое серьезное личико, прижатое к окну на Тейлор-стрит; девочка, прозванная Угрюмкой, пытается выяснить, справится ли она с ролью единственного ребенка. Через двадцать пять лет та девочка будет сидеть, подобрав ноги, на одеяле и держаться за руки с мужчиной, который не будет ее мужем. И еще она сделала все возможное, чтобы после ее смерти муж не получил этих дневников.

Кейт обычно сопротивлялась тому, чтобы брать на себя обязательства, выносить суждения: невозможно судить о том, что творится в чужой душе, что движет человеком, когда он поступает так или иначе. Это было у нее в характере и стало ее принципом. «Справедливая и чуткая» – сказала о ней Элизабет.

Их сближение пять лет тому назад не было предопределено. Поначалу детсадовская группа оставалась всего лишь детсадовской группой. Давних друзей Кейт, еще со времен учебы в кулинарной школе, жизнь разбросала по всей стране и даже миру. Когда она собирала их, было весело, ей было уютно и комфортно, совсем не так, как в юности, – в тишине, интеллектуальной замкнутости родительского дома. Здесь, среди своих ровесников, она наконец почувствовала, что ее оценивают скорее по тому, что она может сказать и сделать, чем по тому, чего не может. Тема семьи сознательно не обсуждалась – немногие из женщин, вместе с которыми она оканчивала школу, имели детей, а мужчины редко упоминали о таких вещах. Кейт делала соответствующие попытки не сворачивать на материнские восторги, когда была с ними, хотя иногда сдержаться не удавалось. Тогда она видела перед собой такие же безучастные взгляды, как, бывало, у старшей сестры.

Элизабет была полной противоположностью беззаботности и иронии. Она никогда не говорила ничего просто так и никогда не забывала, что ей сказали. Она помнила про дни рождения, старые истории, не забывала позвонить и проверить, как ты там после того, как вырвала зуб мудрости. Да, с ней нельзя было дойти до несентиментальной откровенности, дать себе волю, сказать что-нибудь скверное, вроде «Я так люблю свою семью, но вся эта жизнь мне просто осточертела». Но через какое-то время это начинало казаться менее важным. Можно дать выход недовольству ребенком – обед не съеден, и гнев выплеснулся, – умолчав о том, что тебе пришлось выйти на улицу, хватая воздух ртом, как выброшенная на берег рыба, чтобы не сказать или не сделать что-то такое, о чем потом пожалеешь. И она бы выслушала и сделала вид, что не замечает слез, которые ты пытаешься сдержать, понимая, что ты не хочешь, чтобы их заметили. Элизабет не составляло труда стать тем самым человеком, которого видишь чаще всех остальных, футболкой, за которой привычно тянешься по утрам, когда не надо производить впечатление на других. Даже после того, как Кейт переехала, Элизабет всегда оставалась при ней регулярными телефонными звонками, неизбежными, как морской прилив. А потом, однажды, ее не стало.

Кейт выключила душ, и визг насадки отозвался в кафельных стенах. Она отжала волосы и насухо вытерла концы, вспомнив, что так же делала Элизабет, когда ребятишки выбегали из-под разбрызгивателя. Ходила между ними, как хозяйка, которой принадлежит частичка каждого, насухо вытирая маленькие головки.

Поначалу смерть Элизабет воспринималась как страшное потрясение с сопутствующими мрачными обязанностями: составлением бесконечных списков тех, кому нужно позвонить, и дел, которые она вызвалась привести в порядок. Но в то время еще не было ощущения, что почти год спустя это будет так же вышибать воздух из легких, как стремительный удар горя прямо в солнечное сплетение. Их близкая дружба была нетипичной. Их не объединяли воспоминания о совместной работе или прежних приятелях. Элизабет не обзавелась привычкой распространяться о шероховатостях брака или допускать, что есть еще пара-тройка вещей, которые ей хотелось бы совместить, а то и заняться ими вместо памперсов. Она не была соседкой, с которой коротаешь ленивый полдень на игровой площадке.

Но вот что самое забавное с теми, кто не вписывается в общую схему: они живут для того, чтобы пропускать все сквозь себя, а когда вдруг куда-то пропадают, то их отсутствие ощущается во всем.

Глава 4

Машины выстроились за ржавой цепью на дороге, ведущей к паромному терминалу. Незадолго до девяти часов они начали одна за другой въезжать по платформе в пузатый паром, самый большой из тех, что обслуживают остров Грейт-Рок. Груженые машины протискивались внутрь, вписываясь в дверной проем, и осторожно продвигались вперед, пока наконец не останавливались бампер к бамперу, покачиваясь в такт движению судна, словно приученные к перевозкам цирковые животные.

Казалось, с каждым годом число перевозимого паромом грузового транспорта все возрастает. Кейт впервые приехала на остров лет двадцать тому назад вместе с семьей, в которой работала, – помогала с детьми знакомым, на время их ежегодного месячного отпуска. Тогда на остров ходило всего два парома в день, и никаких грузовиков. В то время там было почти невозможно найти продукты, которые не выращивались бы на месте. Сладкая кукуруза продавалась в одном из нескольких безымянных фермерских ларьков, а пирожки покупали у женщины, которая торговала ими в беседке перед домом без всякого меню и расписания. Торговые ряды с морепродуктами ежедневно возникали в юго-западных доках: свежая рыба, лобстеры и моллюски практически каждый полдень.

Доки в прямом смысле делали историю острова Грейт-Рок, хотя с годами об этом забывали. Но так продолжалось ровно до того момента, когда историю оказалось полезно вспомнить заново. В девятнадцатом веке островитяне в основном жили китобойным промыслом. Большинство либо непосредственно участвовало в погоне за китовым жиром, либо так или иначе было с китобоями связано. Во многих отношениях портовая деревня до сих пор воспринималась как город китобоев. Самой ценной недвижимостью остались особняки капитанов; старая церковь китобоев так и стоит в центре поселка, и ее узкую колокольню можно увидеть на всех открытках и картинах с видами города.

Во второй половине двадцатого века, когда большие рыболовецкие конгломераты вытеснили небольшие суда, остров потерял прежнее значение. Особняки опустели и облупились, многие перешли в совместное владение и сдавались в аренду. Выросло количество мелких преступлений, а закрывавшиеся на зиму магазинчики облюбовали бездомные и вандалы. Даже церковь китобоев стала жертвой непогоды, граффити и небрежения. К началу 80-х ее использовали не столько для богослужений, сколько в качестве места сбора членов различных обществ вроде «Анонимных алкоголиков», «Анонимных наркоманов» и «Внесезонной художественной ассоциации», которая вербовала членов из первых двух.

Прошли десятилетия с тех пор, как местные рыбаки обеспечивали достойное существование. Но популярность Грейт-Рока за счет притока туристов выросла. Начался подъем интереса к китобойному промыслу. Ностальгия стала прибыльным товаром, и местный бизнес кормился на славной истории китобоев, как, бывает, внуки живут за счет одряхлевшего богатого патриарха. Магазины и ресторанчики всячески обыгрывали тему в своих названиях. Магазин часов назывался «Кит времени», магазин аксессуаров для волос – «Фонтан», над таверной красовалась надпись «Лепечущие Идиоты», аллюзия на мелвиллского «Моби Дика». Из года в год Кейт наблюдала за тем, как обслуживание туристов становится основной индустрией. Приезжие стали хлебом и маслом острова, и остров изо всех сил старался удовлетворять их запросы.

Но со временем люди становились более ненасытными, а перемены в городе – все более осязаемыми. Вместо магазина вышивки и кружев, торговавшего изделиями местных умельцев, открылся бутик, на витрине которого красовались туфли за 400 долларов. Кока-кола за обедом подавалась в бокалах от Саймона Пирса. Старинные особняки капитанов подверглись реставрации и снова превратились в семейные особняки, пользовавшиеся популярностью у дельцов шоу-бизнеса.

Церковь китобоев была восстановлена и оказалась востребованной как место проведения свадеб – после того, как полированные балясины ее перил появились на фотографиях в свадебном разделе «Нью-Йорк таймс». Охранители старины теперь не сидели без дела и постоянно оглядывались в прошлое, отстаивая его от наскоков новизны.

Нет, остров вовсе не обратился в руины. Оставаясь на северной, сонной земледельческой части и совершая вылазки в город только за мороженым или ради того, чтобы где-нибудь пообедать, вы еще вполне могли провести традиционный отпуск. Именно за этим и приезжали сюда Крис и Кейт. Еще не поженившись, они открыли для себя обойденный рекламой участок берега с узкой полоской пляжа. О своей находке они не распространялись. Каждый сентябрь домовладельцы обязательно получали от них три вещи: благодарственную открытку с фотографией играющих во дворе детей, коробку с домашними бисквитами и чек с оплатой за две недели следующего лета. В этом году у владельцев возникли небольшие затруднения, и они дали согласие на семь недель по более низкой цене, но с условием ухода за домом. Крис договорился со своей фирмой, что будет работать отсюда.

* * *

Когда паром уже порядочно отошел от берега, дети попросились вниз, в кафетерий – поиграть в карты. Кейт ускользнула в кабину, а Крис повел детей в очередь за апельсиновым соком и рогаликами. Из больших окон открывался вид на Атлантику. Цвет неба совпадал с цветом воды; сегодня он был скорее серовато-белым, чем свинцовым. Небо оказывалось затянутым облаками почти каждый раз, когда им случалось путешествовать на пароме, потому серый цвет ассоциировался у Кейт с отпуском, так же как у других темно-синий ассоциируется с флотом, а розовый – с маленькими девочками. Серым был и их съемный, крытый дранкой дом, и волны, катившиеся за его окнами. Такими же были толстовки, которые дети надевали поверх купальных костюмов, и плавающие в коричнево-сером бульоне моллюски, которых она ела по несколько раз в неделю. Серый стал символом свободы от обыденности, цветом формы Христианской службы по уходу за детьми, посланцы которой заезжали к ним в дом, хотя Крис проводил дома большую часть времени.

Кейт и Крис встретились в Нью-Йорке десять лет тому назад, когда ей было двадцать восемь, а ему – тридцать два. Она работала кондитером в отеле высокого класса в Верхнем Ист-Сайде, он был членом небольшой команды отельных девелоперов, разрабатывавших планы для новых участков.

Переговоры проходили за обедом, в небольшом приватном уголке в дальнем конце кухни. Это была эксклюзивная территория, предназначенная для особых событий – стол на восемь персон, установленный в углу, под полками с коллекцией старинной медной посуды. На столе расцветали воздушные композиции, созданные знаменитым флористом Марселем. Услугами отеля пользовался свадебный салон топ-класса, расположенный через дорогу. Гостевой стол сервировали лучшим фарфором. Не имело значения, что порою не обходилось без брызг жира, хотя однажды крошечное пятнышко привело к судебной тяжбе из-за испорченного костюма от Эрмеса. Этот стол собирал ведущих коммерсантов и в узких кругах именовался – с лукавой претензией на скромность – просто Кухонным Столом.

Но главной ценностью Кухонного Стола была его близость к шефу. Всего в нескольких футах от гостей шеф-повар руководил процессом готовки, поднимая его до уровня искусства с помощью линейных поваров, среди которых была и Кейт. Положение для ее возраста завидное, что только подтверждало мнение родителей и старшей сестры: главное – найти в жизни свое.

В начале девяностых в особую моду начал входить обед как зрелище, когда шеф-повар становился малой знаменитостью, а весь персонал Кухонного Стола демонстрировал технику и даже отвечал на вопросы, если кто-то из гостей проявлял интерес, что, честно сказать, случалось не часто. Но Крис интересовался, да к тому же был хорош до того, что у нее венчик падал из рук. Стоя у линии, смешивая масло с мукой и видя, как он смотрит именно на нее, Кейт однажды чуть не испортила заварное тесто. Рыжевато-светлые волосы были несколько длинны для человека его круга, а морщинки вокруг глаз – возраст, солнце или просто улыбчивость, она не могла бы ответить наверняка, – добавляли лет. Со своей стороны, позже он скажет, что ее лицо – такое бледное под черной прямой челкой, которая вносила в ее образ некоторый драматизм, на фоне стальной поверхности плиты и вентиляционного короба – навело его на мысль о парижских кабаре 1940-х.

Она выделила его среди обедающих, а скорее, отметила то, чем он отличался от других: держался скромно, без громких речей и заявлений, характерных для прочих завсегдатаев кухни. Он благодарил подавальщиц за каждое блюдо. Не обращался с официантками так, словно они работают в мужском клубе. Не смеялся над сомнительными шутками своих красномордых коллег. Он оказался единственным, кто не закуривал сигару – вопреки правилам кухни; забавно, поскольку позже она узнала, что он – курильщик, и когда перед женитьбой она настойчиво добивалась, чтобы он бросил, победа далась нелегко.

Итак, когда Крис предложил Кейт свою карточку и спросил, можно ли обращаться, если ему понадобится консультация по кулинарии (в ближайшие выходные у него предполагался обед, для которого в том числе требовалась выпечка), она согласилась. Это было довольно прозрачным и в высшей степени тонким предлогом, поскольку за годы совместной жизни его навыки в кулинарии ограничились размешиванием сметаны в луковом супе. Но для Кейт это не имело никакого значения, хотя она и подозревала, что он преследует собственные цели.

Решение выйти замуж за Криса Кейт приняла с большей легкостью, чем ожидала, хотя оно и могло изменить всю ее жизнь. Разумеется, между ними возникло влечение и любовные отношения, как это бывает со всеми. Никто и никогда не слушал ее с таким вниманием, без скрытого ожидания, что она даст ему – смех, сплетение в любовном порыве в конце вечера, – кроме себя самой. До рождения Джеймса они три года прожили вместе на Манхэттене. По мере того как Крис постепенно поднимался по служебной лестнице в своей инвестиционной компании, они вместе переезжали с места на место, туда, где его группа оказывала поддержку небольшим самостоятельным собственникам: Белиз, Сиена, Пхукет, Гоа. Она оставила работу в гостиничном ресторане и стала партнером кафе-пекарни в Вест-Виллидже, а также вела небольшое кулинарное шоу на местном кабельном телевидении. Ее фишкой стала демонстрация постоянного лечебного питания для матерей семейства, которые считали, что чересчур заняты для того, чтобы слишком заморачиваться.

«Вы назовете мне три окна в вашем дневном расписании, а я покажу вам, что можно приготовить, воспользовавшись ими, к концу дня, – таков был ее дерзкий фирменный лозунг, – если по-настоящему захотеть, у вас все получится!»

Некоторые выражали несогласие:

«Найдите сначала эти три спокойные минуты и такое блюдо из трех составляющих, чтобы приготовить его за это время», – написал кто-то в ответ. «Пусть сама попробует готовить, когда под ногами путаются несколько малышей, вот тогда и посмотрим, как у нее «все получится», – писала другая. – Не так все просто, как кажется со стороны».

Кейт обычно выбрасывала прочитанные письма. Но это, второе, принесла домой и положила в верхний ящик, как табель с оценками. Ее шоу имело большие рейтинги и шло в течение трех лет, укрепив ее уверенность в том, что в жизни практически всего можно достигнуть, если проявить волю.

На следующей неделе будет их девятая годовщина. И сейчас она могла бы честно сказать, что Крис был ее лучшим другом. С другой стороны, Кейт не сомневалась, что Крис сказал бы то же самое о ней. В деловые поездки он всегда брал с собой ее фотографию, которую очень любил, – стоп-кадр одного момента телешоу, когда она роняет свое суфле. Он сказал, что ничего прекраснее не видел и что все дело в ее искренней, непосредственной веселости, в готовности посмеяться даже над собой.

Когда появились дети, отношения изменились. Их тандем – мы-против-всего-мира – воспринимался как некое корпоративное партнерство, в котором каждый управлял автономным подразделением. Он помогал с детьми, если бывал дома, но чаще его не было. Пожалуй, впервые она почувствовала изменения вскоре после рождения Джеймса, в первые же месяцы, когда любовь соединилась с обязательствами, интимность с обособленностью. За эти несколько месяцев Кейт приняла решение некоторое время не возвращаться на работу – на материнские обязанности оставалось слишком мало времени. Те хаотически разбросанные часы, выпадавшие либо в слишком раннее, либо в слишком позднее время, казалось, никак не совмещались с режимом малыша. Никогда прежде она не испытывала такой безусловной преданности. Никогда не думала, что чувство может быть таким сильным по отношению к тому, кто не может поделиться с тобой ничем, кроме своего существования, своих потребностей и, изредка, улыбки. Вскоре они перебрались в пригород. Впервые она оказалась настолько отрезанной от мира. Порой все ее общение сводилось к пустой болтовне и выяснению отношений с компанией кабельного телевидения. Она почувствовала необходимость записаться в плей-группу через городскую организацию приезжих – хотя бы ради того, чтобы время от времени вырываться из дома и общаться с взрослыми людьми.

Однажды вечером, вернувшись домой, Крис объявил о двухнедельной поездке в Бутан. Вид у него был извиняющийся и виноватый – он понимал, как это называется. Но подо всем этим читалось что-то еще. Предвкушение. Возбуждение. Облегчение. Кейт точно знала, что он был искренен, когда говорил о том, что скучает по ним в поездках. Но она также знала, что муж обожает эти свои путешествия, перемену мест, новую обстановку. Она испытывала то же самое, когда путешествовала вместе с ним.

Что более важно, она осознавала – что-то изменилось. Он не мог больше говорить, что ему нравится бывать в отъезде. Она поступила бы недостойно, указав ему на это. Он был хорошим мужем и отцом, и, что сложнее всего, она нуждалась в нем. Так что Кейт предпочла сдержаться и не сказала ничего. Отправляя в стирку его вещи после поездки в Бутан, она нашла в кармане сор, который приняла за табачные крошки. Это она тоже оставила без комментариев.

В общем, они прожили девять хороших лет, которые не были ничем омрачены, в то время как многие из их друзей ссорились и ловчили, придирались, унижали и разводились. Она ни разу не усомнилась в его преданности и сама ничего не скрывала; во всяком случае, ничего сравнимого по масштабу с поездкой Элизабет в Джошуа-Три с неким Майклом. Если мысли Кейт по временам выходили из-под контроля, то действия не шли дальше осмотра карманов, да и то лишь для того, чтобы, скажем, не закинуть в стирку брюки с оставшимися в карманах деньгами. Однажды она нашла карточку, его собственную, с записанным наискосок иностранным номером телефона и под ним неразборчиво «Мишель». Она бросила карточку ему в ящик бюро, вместе со стойками для воротничков и забытыми монетами, и ничего такого не подумала.

Крис возвратился из кафетерия с Пайпер и Джеймсом. Дети держали лимонад и мороженое.

– Вам просто незнакомо слово «нет», да? – сказала Кейт, когда они подошли поближе. – А было бы неплохо вспомнить. Это не так уж и трудно. Попробуйте как-нибудь.

Крис улыбнулся; на его лице все еще оставались помятости от мотельных простыней. Не успел даже принять душ перед отъездом на паром, но это не важно. Он был из тех мужчин, которых возраст только красит. Кейт никогда ему об этом не говорила, но, несомненно, в нем была та привлекательность, что с годами добавляет мужественности.

Ее взгляд остановился на его туфлях – легких парусиновых сандалиях, которых она прежде не замечала. Купил перед отъездом, когда выходил на ланч, или привез из командировки? Когда-то они делали покупки вместе, а если он делал это сам, то обязательно демонстрировал обновки дома: «Что ты думаешь об этом, милая? Не слишком вызывающе?»

Мелочи, сказала она себе. Вполне естественно, что, когда супруги заняты, какие-то мелочи проходят без обсуждения.

Глава 5

Ведущая к бунгало грунтовая дорога представляла собой, по сути, две колеи. Черничник, овечий лавр и можжевельник пышно разрослись по сторонам и царапали проезжавшие машины, когда те, пробираясь к дому, кренились то влево, то вправо. Примерно в двух сотнях ярдов впереди колея короткой подъездной дорожки ответвлялась влево. Обшитый дранкой коттедж выглядел обманчиво незатейливым.

Кейт провернула в замке ключ и толкнула дверь, которая открылась с тихим вздохом, напоминающим всасывающий звук открываемой вакуумной упаковки с соком. Дети промчались мимо нее прямо в дом. Кейт опустила на пол две сумки с вещами и оглядела знакомое помещение, совмещавшее в себе гостиную и кухню. Она отдернула тяжелые зимние шторы, закрывавшие обе стены сверху до самого пола, и комната сразу выросла. Огромные окна выходили во двор размером с футбольное поле и лежащий за ним океан.

Дом отличался экономичной компактностью и потому не казался тесным. Деревянные детали интерьера были выкрашены в белый цвет, стены – в кремовый, что создавало ощущение свободного от роскошных аксессуаров пространства; исключением были антикварные напольные часы, несколько подрывавшие собственную серьезность тем, что то и дело принимались звонить невпопад.

Пока Крис разгружал машину, Кейт успела заглянуть в обе спаленки за общей комнатой. Спальня для взрослых была того же размера, что и вторая, но со своей крошечной ванной. Еще в ней была застекленная дверь с выходом на опоясывающую дом веранду. Она прошла по плетеному коврику и открыла дверцу в углу. Внутри кладовки, за перекладиной, на которой обычно висела одежда, в стену была вмонтирована небольшая лестница. В соседней комнате дети спорили из-за кроватей. Она прикоснулась к гладкой древесине, пробежалась пальцами по потертым ступеням, раздумывая, стоит ли вмешаться в детский конфликт. Потом поднялась по лестнице и толкнула потолочный люк. Крышка со стуком откинулась на пол чердака.

Помещение, представлявшее собой нечто среднее между куполом и лофтом, строго говоря, не являлось жилой частью дома и было пристроено владельцами в качестве своего рода мезонина. Приземистое, оно в самой высокой точке достигало почти семи футов, а к угловым точкам опускалось до четырех. Из окон в трех стенах открывался вид на порт. Кейт пролезла в тесный люк и окинула взглядом далекую водную ширь; противоречивое сочетание тесноты, с одной стороны, и необъятного простора, с другой, вызывало ощущение уюта.

Ряды встроенных под окнами полок по всей длине стен были заставлены разными книгами. Единственным предметом мебели на чердаке была приставленная к глухой стене кушетка с бра по обе стороны. Кейт включила оба, и лампочки зажглись, осветив диванчик слева и справа на высоте плеча.

Именно здесь она мысленно видела себя, читающей по вечерам дневники Элизабет. Может, даже сегодня после полудня, если уборка в доме пройдет быстро.

21 октября 1979 года

Я бы извинилась, что давно не писала, но это не так. Я ПИСАЛА все эти три года. Новый дневник начала после того, как мы переехали в Коннектикут. Вот только зря писала слишком подробно обо всем – о новой школе, о том, как трудно завести друзей, как сильно я скучаю по Анне, как плохо поступает мама и что все стало намного хуже после того, как ушел папа.

А потом, четыре месяца тому назад, мама нашла и выкинула мой старый дневник. Вычитала из него все самые сокровенные мои мысли и уничтожила. Сказала, что я не имею права выкладывать на бумаге подробности ее частной жизни, но я могу писать снова в том случае, если найду что-то более позитивное и полезное. Вот этим я все время и занимаюсь с тех пор, как она начала захаживать в тот чудной отдел книжного.

Итак, новая попытка. Не стану обещать, что буду писать регулярно, но посмотрим, как пойдет.

29 ноября 1979 года

День благодарения прошел не так позитивно, как мог бы. Я ждала его со страхом, но, когда семья Клэр пригласила нас к себе, мама (вот чудо) согласилась. Но я все равно переживала. А вдруг мама перепьет «содовой»? Или ляпнет что-нибудь не слишком подходящее? Все возможно. Но беспокоиться не стоило, потому что ничего и не случилось. Когда я проснулась утром в День благодарения, мама спала на диване рядом с кофейным столиком, и мне сразу стало ясно, что пила она не кофе.

Я отправилась на пробежку, а когда вернулась домой, она уже проснулась, но чувствовала себя паршиво, так что к Клэр мы уже не собирались. Когда я попросилась сходить одна, она разозлилась и кричала, что мы все еще семья, черт возьми, пусть даже и небольшая, и должны держаться вместе. Она сказала, чтобы я позвонила Клэр, объяснила, что у нас обеих расстройство желудка, и извинилась. Потом принялась греметь кастрюлями, пытаясь превратить замороженную курицу в праздничную индейку. Но когда начала потрошить, ее снова стошнило, и все изверглось на пижаму. Вот что бывает, когда пьешь не из той чашки.

6 декабря 1979 года

Только что вернулась после выходных, проведенных с папой. У нас не так уж много общих тем для разговора, но на этот раз нам вместе было уже лучше. Когда я веселая и веду себя нормально, тогда и он спокойный. Думаю, это он виноват, что у нас все развалилось. А может, такое случается со всеми, и остается только улыбаться, улыбаться, улыбаться.

15 декабря 1979 года

Майкл смотрел на меня сегодня на уроке химии.

Кейт вздрогнула.

Он обернулся ко мне и улыбнулся. В первый раз я подумала, что он смотрел не на меня, но он посмотрел снова, и я улыбнулась в ответ. В конце урока он повернулся, наклонился, прошептал: «Не могла бы ты передать это дальше?» – и вложил мне в руку записку. А когда я обернулась посмотреть, что он имеет в виду, то увидела Алексис Мэтьюз, которая улыбалась и протягивала руку.

Мне даже не захотелось в кафетерий на ланч – настолько была расстроена, так что отправилась в художественную студию, чтобы поработать над рисунком, который готовила в подарок маме на Рождество. Я копирую фотографию Анны, когда ей было шесть. Она сидит на скамейке и ест мороженое, с этой своей довольной сонной улыбкой. У меня это самая любимая ее фотография. Надеюсь, маме рисунок понравится. Все это наше притворство жить-так-словно-ничего-не-случилось не помогает. Может, маме станет легче, если рядом будет Анна в своем лучшем виде.

12 января 1980 года

Я в Сарасоте вместе с папой. Мы поехали вдвоем на один из выездных аудитов. Пробыли здесь почти две недели, и это было очень круто – учиться плавать на доске и под парусом. Но я знаю, что он меня обманывает. Никакой это не отложенный рождественский подарок. Я получила разрешение у учителей и взяла с собой учебники, но он даже не поинтересовался, делаю я уроки или нет.

Думаю, мама куда-то уезжала. Когда она вчера звонила, то было слышно, как шумит ветер, словно она где-то на улице. На заднем плане звучали голоса, и она говорила как-то сонно и устало. Трижды я пыталась дозвониться домой, но никто не ответил.

Перед отъездом, когда все думали, что я собираю сумки в своей комнате, я видела их с лестницы. Мама плакала. Папа не обнял, а положил руку ей на плечо и погладил. Я слышала, как он говорит: «Думаю, это поможет. Лично я не решился бы на подобное, но хуже не будет». Позже, когда я спросила его об этом, он ответил, что не представляет, о чем я говорю.

Рождество прошло нормально. Думаю, моя картина ей понравилась, но в конечном счете идея оказалась не очень хорошей. В общем, я представляла, что все будет так: она разворачивает картину, вздох удивления и неожиданности и улыбка; потом она меня обнимает… «Как красиво, Лиззи, спасибо. Как чудесно, что ты помнишь о ней».

А потом мы бы стали говорить о том, как обе скучаем без Анны, и, может, закончили бы какими-нибудь приятными забавными воспоминаниями.

А вот как все прошло на самом деле. Когда мама открыла картину, то вдохнула и посмотрела на нее такими широко открытыми глазами, какие у нее бывают, когда она смотрит по телевизору все эти шоу про стихийные бедствия. Так она просидела довольно долго, и я не представляла, что же будет, когда мама снова сможет дышать. Только через минуту она улыбнулась и медленно произнесла: «Спасибо. Ты отлично рисуешь. Я должна подумать, где это повесить». Потом поднялась наверх. Когда папа заехал забрать меня к себе на Рождество, я попыталась разбудить ее, попрощаться. Но рядом с кроватью валялась пустая «содовая». Так что даже не знаю, слышала ли она, как я уезжаю.

15 июня 1980 года

С днем рождения! Встречаю семнадцатилетие. Мама и папа вместе сделали мне подарок: летний велосипедный тур, чтобы я могла усовершенствовать свои художественные навыки, как мне удалось подслушать. Весь июль я буду путешествовать на велосипеде по Колорадо, принимать участие в семинарах по живописи и останавливаться в студенческих общежитиях. Затем, когда вернусь домой, мы проедем на машине по колледжам, куда-то с мамой, куда-то с папой.

Маме, кажется, намного лучше. После моей поездки во Флориду она ведет себя как самая обычная мать. Получила работу в рекламном агентстве и не «болеет» с самого Рождества. Я собралась с духом и спросила, куда она ездила, когда я была во Флориде, но она ответила, что, разумеется, была дома. Это прозвучало как-то неестественно и чересчур мило. А может, я все придумала. Похоже, на эту тему лучше не разговаривать.

Наконец-то мама повесила картину с Анной. Когда я стою перед ней, то вспоминаю о том, что когда-то была не одна. Это не такое уж плохое чувство.

26 августа 1980 года

Только что вернулась из Нью-Йоркского университета. Едва вошла в кампус, как сразу поняла, что хочу быть здесь. Пусть даже никто меня не ждет. Я уже вижу себя расхаживающей по Гринвич-Виллидж и рисующей окружающих людей и здания. Нравится, что тут мало порядка, грязновато и неряшливо, все как в реальной жизни.

Пиццерия расположилась на самом краю города, простенько и недорого. С кухни шел жар, который, смешиваясь с волнами воздуха, создавал что-то вроде тумана. Мощные вентиляторы помогали мало, они не могли даже сдуть пыль, осевшую на вентиляционном коробе. Кейт смахнула со лба потную челку и посмотрела на Криса через пластиковый стол.

– Даже не верится, что дом в нашем распоряжении на целых семь недель.

– Ты имеешь в виду, что не можешь представить, как это я семь недель не должен ходить в офис.

Он допил воду из чашки и встряхнул оставшийся на дне лед.

– Как часто, по-твоему, тебе придется уезжать с острова?

– Ну, не знаю. Возможно, не чаще раза в неделю.

Кейт оглядела гладкий пластик стола. Повертела в руке стеклянный сырный шейкер, постучала краешком по серому ламинату.

Он криво улыбнулся. «В самом деле?» – раньше она не выражала недовольства по поводу его командировок.

– Но я же не в отпуске все это время. Ты об этом знаешь.

– Знаю. Все в порядке.

Крошечные, кренящиеся то вправо, то влево самолетики. Она сохранила нейтральное выражение лица.

– И не всегда будет с ночевкой. Этим летом много работы за пределами Бостона, но иногда придется снимать номер.

Так они и говорили, когда были помоложе, имея в виду тех, кто уж слишком откровенно вел себя на публике – «сними номер». Она кисло усмехнулась.

– Кейт, – он неверно понял ее реакцию. – Если мне придется задержаться, то, может быть, твоя сестра приедет.

Рейчел до сих пор жила неподалеку от родителей в Пало-Альто, вышла замуж и осела там. Ее знали в Стэнфорде и за его пределами по исследованиям в области экономики минимальной заработной платы. Она настойчиво звала Кейт прилететь и встретиться с ней где-нибудь – «только мы вдвоем». Похоже, просто не понимала, насколько это нелегко с детьми на руках. Готовность отодвинуть в сторону дела, перекроить расписание и выделить среди конференций время для младшей сестры, единственной во всем мире, представлялось ей несомненным козырем против трудностей Кейт. Что такое в сравнении с этим маленькие дети и вечно разъезжающий муж?

Эти поездки, когда они все-таки удавались, предпринимались с самыми лучшими намерениями. Всегда присутствовал подтекст сестринской близости и стирания разницы в возрасте, тех четырех лет, что давали Рейчел возможность всегда быть далеко впереди буквально во всем. Труднее было забыть многое из того, что Рейчел говорила в детстве, ее снисходительную похвалу оценок Кейт. Слишком очевидно было, что к Кейт применимы совсем иные стандарты. Случались и моменты жестокости, когда звучали слова вроде «усыновляя, НИКОГДА не знаешь, что получишь в результате». Слова произносились вскользь, с этаким невинным изумлением. Разумеется, напоминания о том, что твоя младшая сестра – приемный ребенок, это всего лишь бездумные детские штучки, которые дети не так уж редко проделывают по отношению друг к другу. А когда Кейт потребовались доказательства, что все это неправда, она уже знала, где найти фотографии мамы, когда та была беременна. В семье, где обычным делом были интеллектуальные споры и ценилась сила разума, Кейт ощущала себя чужой, и слова Рейчел задевали за живое.

Блеск интеллекта не всегда сочетается с социальными навыками, и Рейчел была не самым желанным гостем на вечеринках, не слишком подходила для легкого трепа, ее трудно было развлечь. Временами Кейт спрашивала себя, уж не является ли решение сестры не заводить детей результатом ее интеллектуального напряжения или наоборот. Растить детей – это принимать абсурд и ценить абсурд и жизнь в самом приземленном их понимании – с туповатыми каламбурами, дурацким юмором и бесконечными шутками. Принимать и ценить или просто терпеть.

И все же между сестрами существовала связь, и оспаривать этот факт не приходилось. Независимо от того, были воспоминания Кейт кислыми плодами воображения или звонкими отголосками светлых дней, она умела находить в Рейчел то, что открывало в ней некую удивительную женственность. У Рейчел был поразительно непринужденный, абсолютно счастливый смех. Когда этот смех слышал отец, он, бывало, отрывался от своих бумаг в уставленном книжными полками кабинете, спускал очки на самый кончик носа и, улыбаясь, смотрел на дочерей. В такие моменты он светился от радости, как человек, чье предназначение исполнено, надежды осуществились, чье сердце может остановиться уже завтра. Но для самой Кейт это становилось порою чем-то вроде утомительной чечетки, в которой ее комическая партия уравновешивала другую – изящную.

– Можно мне порисовать, пока мы ждем пиццу? – спросил Джеймс. Порывшись в сумке, Кейт дала ему блокнот.

– Мне тоже. Давай играть в палача, мам, – сказала Пайпер с энтузиазмом ребенка, который не подозревает, сколького он еще не знает, и которого это нисколько не заботит. Она сжала вымазанными маркером пальцами карандаш и нарисовала кривые виселицы, а под ними семь горизонтальных линий. Предполагалось, что итоговое слово не могло быть угадано никем, кроме самой Пайпер.

«Уверенная в себе» – вот как охарактеризовала ее учительница в детском саду. Стремится пробовать новое. Но слишком чувствительна к критике. Когда видит, что делает что-то не так: вылезла за контур, написала лишние «п» в своем имени, – то обычно бросает фломастер и уходит. Кейт редко вмешивалась в действия дочки: не в ее характере было настаивать на совершенстве. Так откуда же в Пайпер эта стыдливость? Может, учительница слишком категорична? Или няня? Трудно разобраться в том, кто и что может сказать твоим детям.

Официант принес пиццу, полностью покрытую овощами и пепперони. Каждый из детей, взяв себе по куску, тут же начал выбирать сверху то, что не соответствовало его вкусу.

– Собираешься позвонить Максу, пока ты здесь? – Крис взял себе кусок и перевернул, давая жиру стечь на бумажную тарелку.

– Да. В этом году ему особенно нужна помощь.

Крис откусил от своей порции, и половины куска как не бывало.

– Я думал, он собирается продавать.

– У него есть предложения, только ничего еще не решено. Но делать что-то надо.

– Жаль будет, если продаст.

На двери пиццерии резко звякнул колокольчик, сообщая о приходе еще одной семьи – родителей с четырьмя маленькими детьми. Крис наблюдал за тем, как они заняли места в дальнем конце комнаты. Дети тихонько сели и взяли меню.

– Ты перезвонила тому парню?

Она нахмурилась, не улавливая ход его мысли. Пайпер второй раз взяла шейкер с сыром, хотя ее кусок был уже весь покрыт белым слоем. Кейт постучала по ее тарелке, давая знать, что пора браться за еду, а шейкер вернула на место.

– Тому парню, что предлагает работу, – пояснил Крис. – Тому, что открывает заведение на Дюпон-Серкл.

Он передвинул несколько соцветий брокколи, коснулся пепперони, а потом собрал кусочки перца и смахнул их в сторону, словно арбузные семечки.

Энтони, старый друг Кейт по кулинарной школе, позвонил ей как раз перед отъездом в отпуск. Он согласился принять должность шеф-повара в новом ресторане в Вашингтоне и хотел, чтобы Кейт отвечала за кондитерский ассортимент. Это была просто блестящая возможность. Меню должно основываться на местных органических ингредиентах, а декор выполняла команда известных дизайнеров, уже сделавшая имя в восточных штатах.

Она покачала головой.

– Так и не собралась перезвонить.

– Да, хлопот много, – кивнул он.

– Дело не в том. Просто…

– У, как горячо! – взвыла Пайпер и схватилась за рот рукой.

– Что? Ох, милая, ты же посыпала его красным перцем, – сказала Кейт, прижимая салфетку к губам девочки. – Тебе ведь разрешили брать только шейкер с сыром!

Крис положил на тарелку Пайпер новый кусок и поставил рядом сырный шейкер.

– А в чем тогда дело? – спросил он.

Тем временем Джеймс наигрался с перечницей и снова подвинул ее поближе к тарелке сестры. Кейт изъяла у него перец и переставила на соседний столик.

– Просто… Просто мне трудно представить, как это можно совместить с детьми.

Работа в ресторане жутко выматывает. Им придется нанять няню, которая станет работать по расписанию Кейт, а когда Крис будет в отъезде, ее придется задерживать дольше. Прежде такое уже случалось. Когда Пайпер была совсем малышкой, Кейт работала в только что открывшемся бистро в городе. Вечерняя смена заканчивалась поздно. Домой она возвращалась взбудораженная, мысли искрили идеями насчет различных комбинаций меню и недовольством поставщиками. Много раз ей приходилось перед сном заваривать успокоительный травяной чай, чтобы снова вернуться к домашним делам. Однажды утром, спускаясь вниз, она вдруг вспомнила, что вроде бы забыла накануне вечером выключить плиту. После этого случая на протяжении двух недель ее преследовали кошмарные видения – искра и возгорание; Криса нет дома, а она в таком вот неадекватном состоянии. Закончилось тем, что она послала в ресторан отказ. Не могла заставить себя работать в такое позднее время сразу после рождения малышки. Так Кейт говорила всем, даже Крису. Но дело было скорее в том, что работа поглощала ее настолько, что это приводило к пренебрежению благополучием семьи. Она просто не хотела видеть себя такой.

– Мне тоже непонятно, как это можно совместить. Слишком сложно, – согласился Крис. – Я хотел сказать, как нам лучше поступить, взять няню на полный день? Или, может, подойдет «au pair»?[4]

Он бросил взгляд на семью в конце зала. Все четверо детей спокойно сидели и рисовали. Прямо-таки образец дисциплинированности и хорошего поведения – несомненное свидетельство того, что по крайней мере один из родителей постоянно дома, или оба – по графику.

Она стала говорить о том, что помощь au pair дешевле, но прервала себя. Выглядело так, словно ее интересует только финансовая сторона дела, словно она ставит вопрос так, что им не помешал бы еще один источник доходов. Прошлый опыт показал – ничего хорошего из этого не выйдет.

– Выпечка – это обычно ранние утренние часы работы, – сказала она, словно это могло решить все дело.

– Только не в стартапах. Тебя засосет. И как мы уложимся в такое расписание?

– О, Крис, я просто не знаю. Придется изворачиваться, что-то придумывать. Ведь так бывает у всех, кто любит свою работу, да? Люди как-то выкручиваются.

Они посмотрели друг на друга через стол, словно соперники. Дети уловили изменение в тоне разговора и уставились на них.

– О чем вы говорите? – поинтересовался Джеймс.

– Просто обсуждаем, чем займемся завтра, – ответила Кейт.

– Я хочу на пляж. И поиграть в мини-гольф, – заявил Джеймс. – Одну партию утром, одну днем. Потом поплавать.

– Ну, все сразу не получится. Иногда… – Крис вытер салфеткой рот и быстро глянул на Кейт. – Иногда приходится делать выбор.

Ночная поездка по острову напоминала полет в космосе. По Харвест-роуд не было фонарей, и лишь в редких домах светились окна, скрытые густым пологом деревьев. Заросли белого дуба и виргинской сосны темными стенами вставали по обе стороны от дороги, то и дело открывая провалы там, где начинались пастбища для лам, напоминающие в темноте большие пустые комнаты.

Доехав до поворота на дорожку, они спугнули кроликов огнями фар. Несколько лет тому назад этих маленьких животных обвинили во вспышке на острове эпидемии туляремии. Два человека умерли от бактериальной инфекции, и это повергло весь остров в панику. Хотя туляремия редко приводит к смертельному исходу, газеты Восточного побережья регулярно помещали на своих страницах карикатуры, изображавшие оскалившихся грызунов (Багз Банниз!), и большинство отпускников аннулировало аренду. Когда Кейт и Крис решали, куда поехать, назойливая реклама казалась глупой, шанс подхватить вирус – ничтожным. В этих обстоятельствах они попытались найти лучший вариант, поскольку плата опустилась до минимума. Но в итоге они вернулись в свое бунгало. Им и в самом деле не нужно было ничего более просторного, расположение казалось идеальным, а ностальгия перевешивала все преимущества шикарных предложений.

Кролики, милые сказочные зверюшки… Их высыхающие на солнце экскременты выделяли в воздух вирусы, которые при вдыхании становились причиной инфекции. Кейт проследила за убегающими кроликами и потерла шею, занемевшую от покалывающих ее горячих иголочек.

Если бы туляремия дала вспышку в этом году, весь тот шум уже не показался бы ей таким глупым. Как и шанс подхватить заразу. Но ведь возможность еще далеко не реальность.

Глава 6

С некоторых пор Кейт стала редко читать газеты. Они лежали там, где их бросил Крис, – на столике во дворе. Заголовки выглядывали из-под посуды, оставленной после завтрака. Тревожные фразы среди пустых мисок и липких тарелок. «Страх перед терроризмом толкает жителей на закупку антибиотиков…» Внизу страницы: «Токсины из окружающей среды приводят к заболеваниям». Она бросила взгляд на газету, оглядела двор. Дети играли в крокет, перепрыгивая через воротца. «Атаки на пригороды…»

Вопреки здравому смыслу, Кейт отодвинула в сторону тарелки, чтобы полностью прочитать заголовок.

ПО ЗАЯВЛЕНИЮ ОФИЦИАЛЬНЫХ ВЛАСТЕЙ, АТАКИ ТЕРРОРИСТОВ-СМЕРТНИКОВ НА ПРИГОРОДЫ ПРАКТИЧЕСКИ НЕВОЗМОЖНО ПРЕДОТВРАТИТЬ

«…Власти Вашингтона признают, что террориста-смертника невозможно вычислить в многолюдной толпе – например, на территории торгового центра или пешеходной зоны города. «Если кто-то одержим идеей проникнуть в многолюдное место и устроить теракт, – заявил пожелавший остаться неизвестным чиновник, – остановить его практически невозможно». Другой представитель спецслужб сообщил об интересе, который террористические организации проявляют к малым городам в расчете на то, что подобные атаки приведут к дальнейшему росту неуверенности среди населения США».

Она опять поставила тарелку в центр газеты и с чашечкой кофе откинулась на спинку стула, наблюдая за детьми. Каждый день приносил что-то новое, чего она вчера еще просто не могла себе вообразить. Вначале казалось, что возможно все, что по телевизору могут передать сообщение об отравлении калифорнийского водохранилища сибирской язвой, об обнаружении у домашнего скота вируса коровьего бешенства, о занесенной в аэропорт Кеннеди лихорадке Эбола. Теперь новости перестали ее удивлять, хоть это не означало, что у нее понизился порог восприимчивости. Скорее возникало ощущение, что ты попал в пейзаж Эшера, где все привычные вещи словно сошли с ума.

Она всегда соблюдала осторожность в общепринятых вещах. Огнетушитель на кухне, тревожная сигнализация в доме. Вот только сама природа опасности изменилась за прошедший год. Несколько месяцев тому назад возникло подозрение, что некий злоумышленник подобрался к системе водоснабжения Вашингтона, потом угроза взрыва вызвала необходимость срочной эвакуации метро. В это время Кейт как раз стояла в ожидании поезда. Затем она в течение тридцати минут поднималась на поверхность через какие-то туннели, вместе с перепуганными пассажирами, не понимавшими, что происходит.

Она сделала то немногое, что было в ее силах. Если в Вашингтоне дела так плохи, то маленький домик друга в сельской глуши Мэриленда вполне может послужить убежищем. Автомобиль загрузили бутылками с питьевой водой и консервами. Насчет домика в Мэриленде они с Крисом решали вместе. Большинство знакомых из Вашингтона подготовили какие-то запасные варианты. А вот припасы в машине – исключительно ее идея. Пришлось перетаскивать в багажник тяжеленные картонные коробки. Когда Крис их увидел, у него глаза полезли на лоб: «Ты просто смеешься надо мой, Кейт. Это же Вашингтон, а не Чернобыль!» Тогда она рассмеялась и все убрала. А то, что лежало в отсеке для запасного колеса, он просто не заметил.

Отодвинув в сторону газету, Кейт допила остатки кофе. Между прочим, последний кофе в доме. Она взялась за ручку и стала составлять список необходимых продуктов. Начала с того, что нужно для приготовления завтраков, и закончила своими любимыми продуктами для обеда. «Рисовый винный уксус, имбирь, куриные грудки…» Дети во дворе тем временем успели перейти от крокета к грязевому душу, посыпая голову друг другу травой вместе с комками земли. «Моющие средства, шампуни» – прибавила Кейт.

Только сегодня вечером она не станет ничего готовить, ну, за исключением чего-нибудь самого легкого, для детей. Они договорились со студенткой местного колледжа насчет помощи с детьми и собирались отметить годовщину в своем любимом ресторане. «Флокс» открылся пять лет тому назад как эклектик-кафе – в лесу, но быстро приобрел до некоторой степени культовый статус благодаря кухне из свежих даров моря и выращенных здесь же, на острове, органических продуктов. Вскоре его заметили газеты и журналы, и хозяева открыли новый зал, что привлекло новых покровителей – охотников до горяченького. Заказать столик становилось проблемой, несмотря на то что качество падало из-за наплыва клиентов. Посетители готовы есть выращенного в резервуаре морского окуня, скользкого от вонючих водорослей, лишь бы только в меню это было представлено как новомодный тренд.

Наверно, Кейт следовало бы глотать слюнки в предвкушении великолепно приготовленных, а потом убранных кем-то другим блюд. Можно сделать прическу и надеть то вечернее розовое платье с открытой спиной и без рукавов. Слишком женственное на ее вкус, но очень нравится Крису. Они бы выпили по бокалу вина и перемыли косточки посетителям бара, разговаривали бы много и ни о чем, как в былые дни. К ней вернется острый юмор, а он будет улыбаться с тем забытым выражением удовольствия, которое не имеет никакого отношения к работе. Потом они вернутся в бунгало, расплатятся с няней и, даже не почистив зубы, завалятся в постель.

Но на нее снова накатила апатия. В последнее время все чаще возникало чувство обманутых ожиданий, а если так, то зачем стараться. Эту двойственность и разочарование она испытала несколько недель тому назад, за обедом с подругами. Ей нравились эти женщины, такие же мамы из детского сада, куда ходила Пайпер. Но весь вечер не оставляло ощущение, словно что-то идет не так. Она не могла поддерживать общий разговор и шутить вместе со всеми, реагировала на все с опозданием. Домашний ремонт никогда не был ее сильной стороной. Но даже когда речь заходила о детях, она не знала, что сказать. Все это было не важно; она не могла отделаться от ощущения, что долго так не продлится.

Эти настроения появились после смерти Элизабет, но вместо того, чтобы постепенно сойти на нет, они только укреплялись, проявляясь все сильнее. Порой на нее будто наплывал туман, и в голове не оставалось ни одной мысли, которой стоило бы поделиться; порой в душе вырастала паника, казалось, что-то вот-вот пойдет не так. Она всегда заботилась о безопасности своей семьи, но это было совсем другое. Опасность таилась повсюду – стремительная и ускользающая, и нигде и никто не был к ней готов. Казалось, Кейт одна ощущает ее присутствие в воздухе, едва уловимый душок, как первый, металлический, момент дождя.

Она ничего не говорила Крису, не могла даже представить себе это. Зато представляла, что он мог бы сказать в ответ. После того как Крис перестанет улыбаться (а его первой мыслью непременно будет, что она шутит), выражение лица начнет меняться, он попытается осознать, с чем имеет дело, и в глазах появится сострадание. Он предложит ей то же, что и всегда, – походить в тренажерный зал, снова заняться плаванием или вступить в профессиональный интернет-клуб поваров. Ему могло бы даже прийти в голову, что это прямое подтверждение того, что Кейт должна принять новое предложение, поскольку, оставаясь дома, она просто сходит с ума. А еще хуже, что она уже настолько тронулась, что не способна работать, поэтому лучше ей найти «кого-то, с кем можно поговорить». Ведь это тяжело – потерять подругу, и да, возможно, все произошедшее отразилось на ней особенно сильно.

Получить такого рода предложение с его стороны… это что-то. Крис был из тех людей, которые предпочитают во всем обходиться своими силами, и слово «терапия» не входило в его лексикон.

Этого Кейт и боялась: не профессиональной помощи, мысль о которой приходила ей в голову, но необходимости в которой она не видела, а того, что Крис будет смотреть на нее и видеть неуравновешенность и слабость.

Как давно они никуда не выходили, чтобы вместе пообедать – только вдвоем. Ей представлялась хрупкая тишина, попытки поговорить проваливаются одна за другой и в конце концов сменяются ничего не значащей болтовней о том, какая завтра будет погода и стоит ли идти на пляж. Таких вечеров, когда после возвращения домой они сновали друг возле друга, часами не произнося ни слова, погруженные в собственные дела, случалось немало. Кейт была благодарна за несколько часов тихой сосредоточенности, но порою ощущала нехватку спокойного дружеского общения, молчаливого союза единомышленников. Жизнь каждого текла по своему расписанию, и она больше не могла с уверенностью сказать, что у них одинаковые взгляды на то-то и то-то.

Но разве это возможно, одиночество вдвоем? Кейт порой пыталась представить себе, что будет, если после обеда она войдет в его кабинет с книгой или ноутбуком, сядет на диван, а не останется, как обычно, в гостиной. Что тогда? Может, он взглянет на нее поверх своего компьютера с удивленным видом, а потом улыбнется: «Эй, привет». Или она уловит колебание? Она тихонько сидит рядом; каждый ощущает присутствие другого в комнате, и каждому это мешает. Стоит одному пошевелиться, как другой тут же отрывается от работы. Она могла бы иногда комментировать что-то из прочитанного, только комментарий вряд ли можно правильно оценить без контекста. Через час или около того она встает, потянувшись, пробормотав, что уже поздно. А следующим вечером она уже остается в гостиной. Уединение – дар. Но уединение с другим человеком – это уже искусство.

Ей как-то не приходило в голову поместить в такую ситуацию Элизабет и Дейва. Но, если вдуматься, отношения у них, скорее всего, были ровные. Элизабет читает книгу, Дейв сидит на кожаном диване, просматривает рекламные предложения нового снаряжения для гольфа. Когда он встает, идет за чашечкой кофе или мороженым и спрашивает, не нужно ли ей что-нибудь, она отвечает благодарной улыбкой. А могло быть и иначе. Может, ей хотелось, чтобы он вернулся в комнату с двумя бокалами вина, встал, заслонив телевизор, и отобрал у нее книжку.

Кто знает, в жизни так много невысказанных желаний.

* * *

Два вечера подряд Кейт читала дневник, засиживаясь на чердаке допоздна, когда уже последние суда возвращались в темную гавань и движущиеся огоньки напоминали фосфоресцирующих рыб. Во второй вечер она открыла дневник с некоторым колебанием. Представляя, какой была ее подруга в средней школе, она видела новоиспеченного редактора ежегодника, типичную американскую школьницу, подрабатывающую бебиситтером. Но та девушка, что вырисовывалась на страницах дневника, выглядела не такой жизнерадостной, как многие, более независимой и творческой, но в то же время гораздо более одинокой. Кейт поймала себя на том, что хотела бы увидеть фотографию подруги и понять, какой она была до того, как стала мамашей, надевающей болтающиеся серьги-тыквинки на Хэллоуин.

Прочитанные прошлым вечером многостраничные записи относились к последнему школьному году. Элизабет скрупулезно заносила в дневник те детали, которыми обмениваются шепотом подружки. Ожидая ответа на посланные в колледжи заявления, она занималась живописью и немного подрабатывала. Как и многие ее подруги, она пробовала алкоголь; выпивка на воскресных вечеринках давала странное ощущение расплывчатости, размывая ту черту, где заканчивалась одна и начинались другие. Они сидели с Майклом в машине, включив радио. Когда он поцеловал ее, то позволил себе только касаться лица и не стал сразу же запускать руку под блузку. Элизабет расценила это как показатель чистоты намерений и таила надежду, что скоро он попросит ее сидеть с ним за отдельным столиком в кафетерии, как делали другие пары.

Преподаватель живописи дал ей рекомендацию в картинную галерею, которая продвигала работы молодых художников. Элизабет писала, что у нее закружилась голова, когда две ее работы были проданы по сто долларов каждая. Она сохранила свою любимую; набросок к картине в дневнике показывал повторяющиеся и перекрывающие друг друга колеса в стиле Уорхола. Наконец из Нью-Йоркского университета пришел толстый конверт.

Она вела дневник на протяжении всей весны и лета, страницы кричали о страстном желании завести друзей, иметь самую что ни на есть обычную мать и настоящие отношения с Майклом. Но проходили месяцы, а ожидания не осуществлялись. И тон охладел. С Майклом она встречалась чаще всего по вечерам и уже перестала мечтать о том, что он предложит разделить с ним столик в кафетерии, и прекратила намекать на то, что ее семья была когда-то больше: он не проявил к теме ни малейшего интереса.

Напольные часы пробили в густой темноте под лестницей. Кейт заставила себя закрыть тетрадку. Нет, хотелось крикнуть ей. Не доверяй ему! Хотя, конечно, сделанного уже не воротишь.

Глава 7

Бриз играл краем скатерти; сомелье откупорил бутылку с вином и плеснул в бокал Кейт. Она немного покрутила вино в бокале. Немного, потому что не любила тех, кто делает это, чтобы порисоваться. Кивнула, показывая, что ее устраивает. Сомелье наполнил два бокала и бесшумно удалился.

Внутренний дворик был устроен недавно, так же как гостиная, пристроенная после положительных оценок в отчетах изданий, специализирующихся на проблемах питания. Вокруг мощенной плиткой террасы высажены аккуратно подстриженные кусты, словно загон, отгораживающий посетителей от территории сада. Метрдотель устроил Кейт и Криса неподалеку от маленького пруда с декоративными карпами. Может, даже слишком близко. Случись ей уронить нож, он непременно упал бы в воду наподобие гарпуна.

Прошлым летом там, где они сейчас сидели, стояли только четыре столика с видом на цветочные клумбы и рядочки ароматических трав. Столики были расставлены настолько уединенно, что за десертом рука Криса соскользнула ей под платье. Пальцы, прохладные от бокала с вином, сжали бедро.

Крис откинулся назад так, что одна из стальных ножек стула оказалась в нескольких дюймах от края пруда. Улыбнулся. Ему всегда нравилось наблюдать, как она выбирает вино, ведя доверительную беседу о предлагаемых в меню напитках и блюдах. Кейт чувствовала, как его взгляд сопровождает ее руку с бокалом, останавливается на ее губах у ободка, на изгибе шеи, когда она поднимает бокал. Он сжал пробку кончиками пальцев и посмотрел на нее через стол.

– Мне нравится это платье. Хорошо выглядишь сегодня.

– Ты тоже.

Лето и впрямь шло ему на пользу. Лицо под солнцем не покраснело, но приобрело медный оттенок, а в пронизанных серебристыми нитями волосах явственнее проступило золото. Под воротничком – крепкая, сильная шея, подбородок не потерял четкого контура. Небольшой вес, набранный после того, как Крис бросил курить, ушел благодаря диете и занятиям спортом.

Она опустила взгляд на его туфли – рыжевато-коричневые лоферы.

– Сегодня решил оставить свои эко-сандалии дома?

– Не нравятся? А мне казалось, они вполне в твоем вкусе. – Он выставил ногу из-под стола. – Купил в прошлом месяце, когда ездил в Сиэтл. В отеле жили участники курсов по сплочению коллектива.

– Тебе же такое нравится.

– Ну да, особенно игры по выстраиванию доверия и бдения у костра.

Они переглянулись с улыбкой людей, знающих цену насильственной групповой близости.

Из зала доносился шум дружелюбных голосов – там собралась компания, где все друг друга хорошо знают. В дальнем конце открытой площадки было намного спокойнее. В стриженых кронах деревьев мерцали светлячки, легкий ветерок поигрывал салфеткой на коленях Кейт. Сонные карпы в пруду резко метнулись и снова затихли.

Крис сидел, сложив руки на животе, и смотрел на нее. В его взгляде читалось ожидание. Кейт не нашлась что сказать и только улыбнулась. Она задумалась, а улыбка так и застыла на губах, словно приклеенная.

– Что-то не так? – поинтересовался он.

– Нет. Все нормально. А что?

– Ты как-то притихла. – Он отвел глаза, вглядываясь в дальнюю часть патио. Снова наступила пауза. Теперь ее очередь. По шее прокатилась волна жара, и Кейт приложила к ней прохладные пальцы.

– И как продвигаются дела с этим вашим проектом в Сиэтле? – Она попыталась найти тему. – Получится?

– Надеюсь. Место отличное. Кое-что потребуется подновить, кое-что выставить на продажу, но в целом – должно получиться.

Где-то в противоположном конце патио загремел поднос, зазвенело разбитое стекло, женщина охнула, подавшись от брызг. Последовали выкрики про испорченное платье, извинения, шипение содовой. Ворчание продолжалось еще какое-то время. Кейт снова взглянула на Криса и вернулась к теме.

– Значит, ты теперь будешь часто уезжать?

– Думаю, придется съездить еще несколько раз. Сроки поджимают. – Он улыбнулся немного удивленно, зная, что ей неинтересен проект в Сиэтле. – Полагаю, одну из поездок можно было бы совместить с отпуском. Сходили бы с детьми в «Маунт-рейнир», съездили бы на пароме на Ванкувер-Айленд. У тебя нет там знакомых в каком-нибудь пансионате?

Подошедший с закусками официант поставил тарелку с тушеными мидиями перед Крисом, свекольный салат с горгонзолой перед Кейт. Кроваво-красные кубики свеклы пламенели на фоне белого с голубыми прожилками сыра.

Кейт представила путешествие с Джеймсом и Пайпер в Сиэтл, походы на рыбный рынок, а потом в «Маунт-рейнир» – выше и выше сквозь пелену облаков. Они проплыли бы на пароме через Пьюджет-Саунд в Канаду, прогулялись бы у здания Парламента и по причалу с яхтами и вернулись к вечернему чаю в напоминающий замок отель. Детям может так понравиться, что они, чего доброго, еще захотят остаться. В двадцать она путешествовала, с кленовым листом на рюкзаке. Так делали и все ее знакомые – испытанная тактика для нейтрализации антиамериканских настроений за границей. Их дети будут пить чистую ледниковую воду и говорить с повышением интонации в конце предложения, словно постоянно задавая вопрос. Им не будет грозить бесконечная борьба с южным соседом.

Она отправила в рот кусочек свеклы и слизнула красный сок с зубцов своей вилки.

Крис заказал десерт и вручил меню официанту. Кейт допила вино. Это был ее второй бокал. Пузырьки кипели, попадая в глаза и на кожу, пальцы и губы, невесомые и живые. Утренние тревоги уже казались надуманными. У них все прекрасно. Ей так хорошо. Может, все дело в том, что нужно почаще выходить из дома. Вот так, все просто.

Крис откинулся на спинку стула.

– Прошлым вечером ты снова допоздна читала эти дневники.

Кейт взяла бутылку и налила немного вина в свой бокал, потом плеснула мужу.

– Так странно читать и наблюдать за тем, как человек живет, думает, планирует, не зная, что грядет. В молодости Элизабет очень любила искусство. Хотела заниматься живописью в Нью-Йорке.

Крис подвигал из стороны в сторону бокал, наблюдая, как колышется, скользя по стенкам, вино. Потом обвел взглядом дворик.

– А там больше ничего не было про ее отношения с этим парнем, Майклом?

Вот к этому все в конечном итоге и сводилось. Единственным действительно вызывающим интерес моментом в жизни тридцативосьмилетней женщины, оказалось не то, что она совершила, а то, что скрыла.

– Нет. Сейчас я еще только читаю про ее годы в школе. Все так печально. Она была довольно одинока, и отношения с родителями нельзя назвать безоблачными.

– Как-то не вяжется с Элизабет.

– Знаю. Словно я читаю о какой-то незнакомке.

Родительская группа формировалась совершенно произвольно. Восемь новоиспеченных мамаш собрались вместе в городском клубе для приезжих. Поначалу Кейт чувствовала себя немного не в своей тарелке. Слишком уж все приглаженные для раннего утра, слишком пресные разговоры. Но за три года существования группа сплотилась в некое товарищество: вечеринки по праздникам, совместная готовка в ответственные моменты. Ближе всего Кейт сошлась с Элизабет; именно с ней не надо было придумывать, чем заполнить тишину, если и говорить особенно не о чем. В этом молчании было не выраженное словами понимание… Кейт бы не смогла объяснить, чего именно. Чего-то простого и в то же время – важного. Но молчание, как и одиночество, может заключать в себе любую долю как комфорта, так и дискомфорта, любую степень правды.

– Никак не могу поверить, что она ничего не рассказала мне о своей сестре.

Говоря «сестра», она имела в виду «роман».

– Может, просто хотела сохранить это для себя. Или не подвернулось подходящего случая. Знаешь, как бывает? Годы прошли, прежде чем наш финансовый директор признался, что был когда-то алкоголиком. – Крис задумчиво помолчал. – Ты знакома с Энди, нашим директором по связям?

– Конечно. Тот парень, с которым мы обедали? С ним еще жена была. Перед самым нашим переездом.

– Так я только недавно узнал, что это его вторая жена. Первая, от которой у него дети, умерла от рака несколько лет назад.

Кейт попыталась припомнить тот совместный обед. Были ли какие-то сигналы, указывавшие на то, что это второй брак?

– Он только сейчас об этом сказал? Вы же так много времени проводите вместе в поездках.

– Да, порядочно. Вот я и говорю – ни за что бы не подумал.

Официант принес десерт – творожный пудинг с гранатом для Криса и фондю для Кейт. Она выложила ягоды цепочкой и покрутила их в шоколаде. Поначалу от них оставался какой-то след, но потом и он разгладился.

– Пятнадцатого был день рождения Элизабет. Ей бы исполнилось тридцать девять.

Кейт потыкала в шоколадную поверхность длинной тонкой вилочкой.

– В прошлом году в ее день рождения Эмили был всего только месяц. Год назад они даже не представляли, что ожидает впереди.

Интересно, о чем думала Элизабет, задувая свечи? Сама Кейт ежегодно загадывала одно и то же – чтобы в семье все были счастливы и здоровы. Только на свой собственный день рождения три месяца назад, когда ей исполнилось тридцать восемь, эти пожелания вдруг показались лишенными смысла. Сколько надо счастья, чтобы быть счастливым? И сколько здоровья, чтобы быть здоровым?

– Интересно, стала бы она менять что-то, если бы знала, что это ее последний год?

Крис изучающе посмотрел на нее.

– Ты слишком погрузилась в это за последние дни.

– Во что?

– В прошлое. Смотришь назад, анализируешь задним числом. «Год назад», «в это время два месяца назад».

Он вытянул ноги, и суставы коленей тихонько хрустнули. Сначала один, а потом другой.

– Не представляю, что интересного ты в этом нашла.

Он произнес это так, словно и впрямь всего лишь любопытствовал. Но что-то еще было в его интонации. Терпеливость. Или нетерпение. При определенном навыке одно вполне могло маскировать другое.

– Я могу предположить, что в этом есть нечто пикантное, – рассматривать прошлое человека, который еще не знает, что с ним случится. Размышлять над тем, как кто-то рядом, простодушный и всем довольный, идет по жизни, не имея понятия о приближении того, что разрушит весь его мир. Порой и я спрашиваю себя, как бы мы жили, если бы знали все наперед.

Веселость, навеянная вином, рассеялась. Осталась только усталость. Кейт уже не помнила, как поменялась тема разговора, но это было совсем не то, чего бы ей хотелось. Она оглянулась через плечо, выискивая официанта. Надо на что-то переключиться. Может, выпить чашечку кофе или заказать бокал портвейна.

– Ну, чему быть, того не миновать. И человеку не дано узнать об этом загодя, – продолжал Крис. – Не стоит сейчас судить себя тогдашнюю.

Слова задели ее за живое.

– Это не попытка судить. – Как можно считать человека ответственным за то, о чем он не знал и чего не сделал? – Это простое любопытство. По крайней мере, реальная проверка того, как ты живешь сегодня. Взять хотя бы тот случай, когда все испугались бомбы в метро…

Он покачал головой.

– Тебе уже пора бы забыть об этом, Кейт. Тревога оказалась ложной.

Медленно, по темному туннелю… Все двигались вверх, к выходу, но как же медленно. Она чувствовала запах дыма и даже прикрыла ладонью рот в ожидании удушья и огня.

Вилочка для фондю дрогнула, и Кейт положила ее на десертную тарелку.

– Знаю. Дело не в этом.

– Дело в том, что у тебя все прекрасно, у детей – тоже, у нас все хорошо. Невозможно знать, что будет завтра, а значит, надо просто жить – без сожалений, доводя все до конца. Правильно?

Она совсем не то имела в виду и теперь нахмурилась, глядя в свой шоколад.

– Мне просто хочется, чтобы ты выбросила из головы эти мысли про «последний оставшийся день жизни». Все эти ретроспективы, погружение в прошлое, попытки понять, как жить по-другому. Это не помогает. От этого ничего не изменится.

Крис смахнул в пруд несколько крошек со стола. Жирные карпы одновременно, как по команде, развернулись к ним.

Ретроспективы. Да, можно и так сказать. Не то чтобы он был не прав; за последний год в системе ее мышления появился новый инструмент – рефлексия, способ, помогающий сохранять чувство времени и понимать его. «В этот самый день год назад…» Если бы существовал способ убрать временной зазор, поставить две временные точки рядом, чтобы знание более позднего момента соседствовало с наивностью первого и помогло бы смягчить удар. До прошлой осени, когда весь мир дважды летел под откос, она была одним человеком. Теперь стала другим.

– Знаешь, – продолжал он, вонзая вилку в последний кусок пудинга, – я прочитал, что ученые прогнозируют взлет рождаемости. Все, кто уже справился с потрясениями прошлого года, обзавелись еще одним ребенком. Инвестиция в будущее, оптимизм и надежда, ну и все в этом роде.

Его голос звучал невозмутимо, или, скорее, он пытался говорить невозмутимым голосом, опустив взгляд на тарелку с десертом. Но потом быстро взглянул на нее, проверяя реакцию на свои слова, и криво улыбнулся.

Она скептически рассмеялась.

– Ты серьезно? При всех этих бесконечных разъездах, ты не шутишь?

– Все меняется к лучшему. Ты же знаешь, – сейчас лучше, чем было.

Это правда. Как правда и то, как она привыкла к его поездкам, что появились кое-какие компенсации. Она стала готовить попроще. Стала реже просыпаться по ночам. Когда у него только начиналась эпоха постоянных разъездов, она бы ни за что не подумала, что придет к этому.

Кейт покачала головой.

– Что такое случилось с мистером Два-и-Хватит?

– Ну, просто мы довольно хорошо справляемся с двумя, ведь так? Попробуй только сказать, что это не самые счастливые и уравновешенные дети из тех, что ты видишь вокруг!

– Иногда.

– Иногда.

Кейт подумала об Эмили Мартин, как та сидела у нее на коленях, запустив свои пальчики-сосисочки в ее тарелку. Запах детского шампуня. Она бы солгала, сказав, что такие мысли не приходили ей в голову. Но уж никак не сейчас. Опасное это дело – иметь детей больше, чем рук.

Вернувшись домой и расплатившись с няней, Крис заявил, что хочет пройтись по пляжу, глотнуть свежего воздуха и посмотреть на корабли в гавани. Кейт тихонько заглянула в детскую, укрыла торчащие из-под одеяла ножки Пайпер и подобрала с пола мягкого динозавра Джеймса, без которого он не засыпал, хотя и утверждал обратное. В спальне уже горел свет, Кейт сняла розовое платье и натянула черную майку. Сегодня не до дневников.

Почистив зубы, она нанесла на лицо крем, какую-то очередную ерунду, рекомендованную дерматологическим спа как средство от старения кожи с минералами. Бесплатную консультацию она выиграла на аукционе, проходившем у них в детском саду. Но на этом бесплатная часть программы закончилась, и угрызения совести до сих пор терзали ее каждый раз, стоило только открыть две крошечные бутылочки с сывороткой.

Вот так они назвали свое средство – сыворотка! Так серьезно, словно бутылочки – надо же как-то оправдать их цену – извлекались из кейса Джеймса Бонда. И все же она их купила. А вдруг в них действительно что-то такое есть – молекулярные сахара, кислоты с труднопроизносимыми названиями? Почему так трудно поверить в то, что все это невидимое и не слишком понятное поможет, когда на свете бог знает сколько такого, что только вредит? Она отвернулась от зеркала в ванной и щелкнула выключателем.

Едва успев перешагнуть порог спальни, Кейт увидела на кровати открытую тетрадь. Она была того же размера, что остальные дневники Элизабет, только обложка казалась незнакомой. Несомненно, одна из тех тетрадок, что лежат на самом дне сундучка. Дверь в кладовку была открыта. И люк над лестницей тоже. С чего бы это няня стала совать повсюду свой нос? Как она узнала про комнату наверху, почему заинтересовалась именно тетрадями?

Задняя дверь открылась и снова закрылась настолько мягко, что было понятно – вошедший старается не разбудить детей. Кейт быстро засунула тетрадку в ящик ночного столика. В дверях появился Крис, растрепанный, в расстегнутой рубашке. Он стоял, прислонившись к притолоке, и смотрел на Кейт, одетую в старенькую обтягивающую майку.

Некоторые вещи в браке становятся вполне предсказуемыми, есть точные знаки и привычки. Читая дамские журналы, Кейт просто не могла принять утверждение о вреде этой предсказуемости в отношениях. Вопросы и ответы передаются стенографией прикосновений, чтобы не задеть ничьих чувств неправильным толкованием послания. Рука остановилась на плече – это одно, пошла по спине ниже – совсем другое. Быстрый поцелуй в щеку – ночной сон, поцелуй на полсекунды дольше – сон пока отменяется. Даже ее старенькая майка имела свой перевод. Сон пока отменяется.

Когда они откатились на кровати друг от друга, секундой позже, он снова повернулся к ней с долгим поцелуем. Помедлил. Она поняла, что это значит. «У нас снова все хорошо, так?» За обедом он вел себя несколько пренебрежительно и сам это понимал. Не настолько, чтобы помешать близости, но разве все уже забыто? Вряд ли. Она могла бы вернуть поцелуй, приблизительно так же, как это сделал муж, заверяя в том, что он не совершил никакого проступка. Все шло, как и всегда. И не важно, что это не так, не совсем так. Разве сейчас об этом речь? И совсем уж не о том, что желание, прежде приходившее само собой, инстинкты, влечение, возбуждение от прикосновения – больше не приходят с былой естественностью.

Возвращая поцелуй, Кейт задержала его на мгновение дольше, чем обычно. «Все хорошо».

В этот момент ей почудилось под ароматом пасты что-то знакомое, то, чего она не заметила раньше. Не пино-нуар и не пудинг, не мидии. Острый и едкий, за запахом зубной пасты и ополаскивателя пробивался привкус табака.

Нет. Только не это. Сколько сил потрачено.

Кейт представила, как, выйдя на пляж, Крис оглядывается через плечо, чтобы убедиться – дом уже скрылся из виду. Наклоняется над согнутыми лодочкой ладонями, прикуривает сигарету. Глубокий вдох, глаза щурятся в предвкушении удовольствия. Жгучего удовольствия от тайного наслаждения.

Глава 8

Продолжавшаяся месяцами борьба Криса с вредной привычкой не была предметом их общей гордости. Вскоре после того, как они обручились, Кейт начала наступление. Он и сам прекрасно знал мрачную статистику, но заявлял, что не доверяет ей. Твердил, что все раздувается чиновниками от медицины, экстремистами здорового образа жизни, средствами информации.

Но однажды он заявил, что бросил. О том, как ему удалось этого добиться и каковы успехи, рассказывать Крис не желал – ему хотелось, чтобы все было тихо. Только, как оказалось, он так и не смог перебороть себя. За те месяцы, что прошли со дня зарока и открытия, что он продолжает курить, ей не раз случалось находить окурки в квартире и спички в машине. Это еще с тех дней, отмахивался он. Или остались от кого-то другого. А однажды, посмотрев ей прямо в глаза, очень прямо и спокойно, он заявил, что запах вовсе и не от сигарет. Прозвучало это так же, как если бы он сказал, что земля – плоская. Кейт оказалась перед необходимостью примирить совершенно противоположные вещи. Первое: это запах табака. Второе: Крис ей не лжет.

Он настаивал на своем и отказывался признавать что-либо другое. Вот почему, когда она узнала правду, эта нечестность так ранила ее. Смущала собственная наивность, чувство, что ее принимают за дурочку. Все выглядело так, словно она ошибалась и в определении себя самой.

Они остались вместе, ведь это всего-навсего курение. Но две мысли не покидали Кейт: ее муж способен утаивать, а она может не видеть того, что происходит у нее под носом.

Крис уже давно отвернулся и преспокойно спал, о чем свидетельствовало глубокое и ровное дыхание, а Кейт никак не могла сомкнуть глаз. Когда стало понятно, что все попытки безуспешны, она встала и поднялась по гладким ступенькам в чердачную комнату с дневником, который нашла открытым на кровати. Перед тем как положить тетрадку на прежнее место в сундучок, какое-то время сжимала ее в руках. Тетрадка была написана через несколько лет после той, которую она читала сейчас. Кейт перевернула сразу несколько страниц. Ее взгляд привлекла фраза со словами «мое наказание». Она начала читать.

Но в тот же момент ощутила какое-то движение то ли на плече, то ли в нем самом. Не прикосновение, просто легкая дрожь в усталых мускулах, но чувство было такое, словно это бабушка напоминающим жестом положила руку на плечо ребенка. Вниз по руке пробежали мурашки, выгоревшие волоски встали дыбом на загорелой коже. Она осторожно покосилась вбок, зная, что ничего там не увидит. И никого не увидит. И медленно вернула тетрадку на прежнее место.

Кейт села на кушетку с той тетрадью, которую читала вчера. Эта тетрадь открывала годы, проведенные Элизабет в колледже.

5 октября 1981 года

Нью-Йоркский университет

Я была умной, я была осторожной, но, видно, недостаточно умной и осторожной. Это немыслимо. Слова все какие-то не те. Я не знаю, что делать дальше.

Нет, неправда. Знаю.

Глупая, глупая девчонка. Теперь придется разбираться самой. О том, чтобы звонить Майклу, не может быть и речи, особенно если вспомнить, как он вел себя в конце лета. Я рассказала ему об Анне и несчастном случае. Заканчивая рассказ, я уже ревела, как ребенок, а он вел себя так, будто я записалась к нему на прием по психотерапии. Уезжая в школу, я дала ему свой новый номер телефона в общежитии, а он посмотрел на него так, словно не мог дождаться, когда можно будет выбросить эту бумажку.

Прошлым вечером я поняла, что просто не могу вынести никого рядом, поэтому пошла гулять. От площади Вашингтона до Юнион-сквер, потом по Парк-авеню, дальше до Гранд-сентрал, потом в парк, мимо Плазы, где какая-то невеста, как в сказке, безмолвно спускалась вниз по ступеням, потом назад по Грэмерси свернула на 20-ю, посидела напротив ограждения у фасада Национального клуба искусств, в котором я на прошлой неделе поклялась себе, что здесь когда-нибудь откроется выставка моих работ.

Я просидела там довольно долго. Клуб искусств – небольшое, но замечательнейшее здание. В эти двери входят замечательные люди, а потом они появляются в огромном эркере с бокалом вина. Они даже нос почесывают креативно и изысканно. Они кажутся неуязвимыми, как будто никакие бедствия не могут нарушить их планы. Вот бы найти окольный путь, чтобы не бросать колледж и не работать, поднимая в одиночку ребенка, а оказаться сразу здесь и принимать поздравления с успехом собственной выставки. Да только нет такого. Не могу представить ни одного вразумительного сценария. Какая из меня мать, если я и за себя с трудом отвечаю.

Мне назначено на следующую неделю. Это всего лишь небольшое скопление клеток, что-то похожее на йогуртовые бактерии или вроде того. Так я говорю себе.

Кейт пришлось перечитать начало и следующие несколько страниц не один раз. Нет, она могла поверить в то, что Элизабет решилась на аборт. И не удивилась, что подруга не рассказывала об этом. Поразило то, что Элизабет так мало написала об этом. Еще одна страница – и больше ни слова.

Описание тех лет, что Элизабет провела в колледже, походило на роман, так мало оно соотносилось с женщиной, которую знала Кейт. Элизабет с головой погрузилась в артистическую жизнь Нью-Йорка. Записалась в студенческое художественное объединение, принимала участие в мультимедийных выставках. Те фотографии, что попадались между страницами дневника, давали представление о необычайно смелых полотнах, изображавших рельефные модели. На некоторых виднелись наклейки с выставок; на всех в правом нижнем углу стояла подпись – Элизабет Д.

Тон ее записей был попеременно то раздраженным, то отстраненным; временами от строк веяло холодным спокойствием. Она работала над магистерской по психологии, изучала теоретические материалы поведенческих реакций людей в определенных ситуациях. Часто и увлеченно писала о своей матери – ее замкнутости, одержимости литературой из разряда «помоги себе сам». Об отце упоминала не часто. Изредка он приезжал в Нью-Йорк, они вместе обедали. Однажды отец побывал на ее выставке и заметил, что портреты напоминают ему работы Ван Гога. Элизабет это покоробило. «Уверена, он сказал это потому, что никакого другого художника не смог даже вспомнить». Она осталась в Нью-Йорке на все лето и досрочно сдала психологию, чтобы иметь возможность провести первый семестр за границей, изучая живопись во Флоренции.

На втором курсе она поселилась в доме без лифта на авеню А., с еще двумя девушками из их художественного объединения, Хевиланд и Ру. В то время их квартира стала местом сбора для художников и писателей. Они курили ароматизированные сигареты и закупали ящиками дешевое вино, бредили работами Джорджии О’Киф и Фриды Кало. К концу года появились упоминания о мужчинах, один из которых был вьетнамцем, а другой пакистанцем. Ее описание расы и культуры предполагало либо небольшую разборчивость в привязанностях, либо приверженность самой идее быть не слишком разборчивой в своих привязанностях.

На фотографии, прицепленной скрепкой к тетрадному листу, она сидела на диване между двумя раскрашенными девицами. Кейт потянула карточку из-под скрепки и едва узнала Элизабет. Асимметричная стрижка – слева волосы до подбородка, справа – настолько коротко, что открыто ухо. Она нежно прильнула к женщине с растрепанными темными волосами и жирно обведенными веками, которая курила, театрально задрав вверх подбородок. Кейт поднесла фотографию поближе, словно это могло сделать ее более правдоподобной.

Родители оплачивали ее обучение, только она все равно работала в кафе на Вест-Виллидж. Деньги уходили на еду и квартиру. Она получала чаевые в размере, эквивалентном «одному тюбику кадмия в час». Ей нравилось это кафе, где перед открытием мололи дежурный кофе и вспенивали капучино так, что пенку консистенции взбитых сливок брали ложкой. Но о постоянных клиентах отзывалась критически. О корпоративных типах, твердивших только о том, как бы «прикупить себе такое же местечко»; о мамашах, выгуливающих слишком шумных детей. Задерживались они надолго и оставляли только жалобы и крошки. «Зачем приводить детей в кофейню? Мамам нет покоя, детям – удовольствия, и всем окружающим – ни того, ни другого».

Кейт продолжала читать – с некоторой стыдливостью, но и любопытством. «Ты делала это, – думала она. – Мы делали, вместе, все время».

Кейт совсем не относила себя к любительницам возиться с детьми, но все же она находила их забавными – неправильно выговаривают, ботинки надевают не на ту ногу, долго не соглашаются расстаться со своим костюмом после Хеллоуина. Она не планировала материнства, но всегда знала, что это непременно случится; по крайней мере, надеялась, что дети появятся в подходящее для них время.

Пренебрежение, которое Элизабет из дневника выказывала по отношению к детям, казалось странным. Как может кто-то, кому не нравится общение с малышами, кто воспринимает их как раздражитель, так открывать свои объятия не только собственному ребенку, а всем детям в их садовской группе? Картинка как-то не складывалась.

Свой флорентийский семестр Элизабет не столько описывала, сколько изображала. Страница за страницей, заполненные рисунками и архитектурными набросками, парками со скульптурными очертаниями деревьев, жизнь Флоренции в комментариях на полях. Она нарисовала кафедральный собор, показывая его башни под разными углами зрения. Сделала наброски торговой зоны Понте-Веккьо, статуй и фонтанов, садов Боболи. Первые страницы одной из тетрадей были посвящены Давиду Микеланджело. На неискушенный взгляд Кейт, все эти работы выдавали талантливую руку: реалистические наброски на одной странице и их нетривиальное переосмысление – на другой. Она не могла представить, как, обладая таким талантом, можно запросто все бросить.

Во Флоренции Элизабет остановилась в маленьком пансионе поблизости от Палаццо Питти. Там жили еще несколько студентов, участников той же программы. Довольно большую часть времени приходилось проводить в компании Синьоры П. и трех ее маленьких детей. В дневнике были и домашние зарисовки: женщина с квадратным лицом, что-то нарезающая на столе; кормящий кошек маленький мальчик с кудрявыми волосами до плеч. На полях – рецепты пасты карбонара и торта из каштанов, лучшая закуска к двухдневному хлебу.

Семестр закончился, но Элизабет решила задержаться, и руководитель согласился дать ей академический отпуск. Тогда же к ней приезжала мать, видимо, для того, чтобы убедить дочь вернуться к учебе. «Она со своими причудами: мол, все надо доводить до конца. Мол, это плохая карма – оставлять жизнь несбалансированной». Элизабет осталась до последних дней осени, устроилась в ночную смену в итальянский ресторан и несколько дней в неделю ходила к преподавателю по живописи в Санто-Спирито, мыла кисти и вела записи в обмен на место для работы в его студии.

Кейт листала страницы, словно просматривала травелог. Ей довелось побывать вместе с Крисом в экзотических местах и подготовить несколько зарубежных выпусков для своей кулинарной программы. Но в Италию она так и не выбралась. Да и за пределами США редко проводила больше чем неделю, что не давало возможности проявить себя в местной культуре иначе чем зрителем. Когда она говорила Элизабет о том, как завидует поездкам Криса, та слушала ее с внимательной улыбкой, но только вскользь упоминала о семестре, проведенном за границей.

Флорентийские записи Элизабет звучали более радостно, чем остальные страницы ее дневников. И дело было не только в уверенности и удовольствии от пребывания там, хотя и они играли свою роль. В словах звучал оптимизм по поводу настоящего и будущего и не слышалось желания быть где-то еще, в каком-то другом месте. И все же это была еще не та подруга, которую знала Кейт; пришлось постараться, чтобы определить, в чем же отличие. Пожалуй, в жизнелюбии и искренности. В том, что напрочь отсутствовало в безмятежном наблюдателе, каким сделалась Элизабет.

17 сентября 1984 года

Руки опускаются, стоит только подумать о том, насколько я непостоянна в оценке собственных трудов. Целую неделю горишь этой работой, а потом вдруг входишь в студию и понимаешь, что это какой-то отстой, банальная мазня. Световые отношения не решены. Оригинальности столько же, сколько в поздравительной открытке. И тогда на несколько часов впадаешь в жуткое отчаяние, говоришь себе, что время и силы потрачены напрасно, что это – только жалкая карикатура ломающего комедию ребенка и что пора возвращаться домой и доучиваться. Поработаешь несколько дней в своем ресторане, подождешь; возвращаешься в студию, смотришь – не так уж все и плохо. Новый день – свежий взгляд.

29 ноября 1984 года

Прошлым вечером звонил отец. На домашний номер синьоры П., чего никогда прежде не делал. Поговорив коротко о том о сем, что тоже не в его духе, спросил, когда я собираюсь домой. «Ну же, папа, скажи, в чем дело?»

– Твоя мать больна, – сказал он. – Ей нельзя больше оставаться одной.

Когда я с ней созвонилась, она, конечно, постаралась все преуменьшить. Ей очень не понравилось, что папа сообщил мне о ее болезни. Но было слышно, как ей плохо. Мама даже не пыталась возражать, когда я солгала, что уже заказала билет домой. Я не смогла узнать никаких подробностей, кроме того, что для нее самой болезнь не стала неожиданностью и, по-видимому, развивается уже давно.

Завтра уложу работы в транспортный контейнер, возьму расчет в ресторане, заплачу из этих денег за квартиру.

Когда я рассказала хозяйке, что уезжаю, она как раз мыла посуду. Я сидела в уголке на табуретке – такой рассохшейся скрипучей деревяшке, которая готова развалиться в любой момент, – и костяшками пальцев потирала голову кошки. Сказала, что вынуждена через несколько дней улететь домой, что моя мать заболела, – изложила, как могла, на своем скудном итальянском. Она замерла с опущенными в мыльную пену руками, спросила, что за болезнь. Я не знаю слова «рак» по-итальянски, потому просто постучала себе по груди. Она решила, что я имею в виду сердце – «mal di cuore?» – И мне пришлось припомнить то слово, которое мужчины на улицах бросали в адрес женщин. «Mammella». Кошка приткнулась головой к моим ногам, словно козленок, а я склонилась к ней, притворившись, что это меня очень занимает. Но хозяйка все равно поняла.

«Cara mia», – сказала она. Потом подошла и обняла, оставляя мокрые следы на моей футболке.

Глава 9

Велосипедная дорожка проходила по северному участку Грейт-Рок – петля в пять миль длиной, вытянувшаяся в сторону рыболовецких доков и проходящая по территории заповедника и выгона фермы по разведению лам, известной производством пряжи домашнего крашения. Для Пайпер такая поездка оказалась бы слишком далекой, так что она осталась на попечении Криса, удить вместе с ним рыбу. Они заявили, что обеспечат обед, если не с помощью удочки, то заглянув по пути в рыбный магазин.

Для Джеймса пять миль – вполне разумная дистанция. Дома Кейт уже брала его в поездку на три мили. Это было субботним утром весной. Лучи восходящего солнца еще неровно раскрашивали небо, когда они проезжали мимо памятников по линии прибоя. Лепестки цветущих вишен усыпали землю, словно запоздалый снег. Они попытались рассмотреть Белый дом, но из-за угрозы новых террористических актов там усилили меры безопасности. Пришлось искать, где можно взглянуть на знаменитые белые колонны в обход высоких заграждений. В это время над ними пролетел и скрылся из виду, оставляя в небе розоватый хвост, президентский вертолет. Глядя, как он уменьшается вдалеке, Кейт почувствовала невероятно сильную связь с землей, свою принадлежность к ней во всех смыслах.

Путешествия семьей требовали определенной решимости: маневренность ограничивалась громоздкостью багажа, дни определялись перерывами на сон, еду, капризы. Кейт казалось, так будет продолжаться вечно, хотя, признаться, ей отчасти хотелось этого. Даже воспоминания трудных времен – орущие дети, измученные машинами, самолетами, отелями, – начинали переходить в разряд ностальгических. С облегчением и болью в сердце она наблюдала, как они наконец засыпают – пухлые ротики расслабляются. Никогда, думала Кейт, они не будут столь всецело принадлежать ей, как в такие вот моменты. На горизонте уже мерещилась свобода путешествий. Но Кейт знала, что одновременно придет невероятная тоска по тому, что так быстро и безвозвратно ушло.

Мощеная дорожка шла параллельно Харвест-роуд. Ее вполне хватало для того, чтобы два велосипедиста могли ехать рядом или разминуться со встречными. От шоссе дорожку отделял низкий зигзагообразный забор, местами прикрытый растрепанными кустами дикой розы и ядовитого плюща. Справа растянулись поля, буйно поросшие черничником и терном; потом, за поворотом, они спускались к приливному пруду. Природоохранная зона заказника Пловер-Нек была излюбленным местом, выбранным Кейт для велосипедных прогулок. Повсюду на острове скошенные поля и болота расчищались для хозяйственной деятельности, но заказник пользовался неприкосновенностью. Жизнь в нем текла естественно, как приливы и отливы, поля постепенно отступали под натиском леса. Выше по холму от приливного пруда белая ель и шотландская сосна проникали на пойменные земли – крадучись, словно партизаны на территорию противника.

С противоположной стороны показалось несколько велосипедистов, и Кейт заметила, как задергался Джеймс, ограниченный необходимостью строго придерживаться своей стороны. Чем сильнее он сосредоточивался на проблеме – не столкнуться со встречными велосипедистами, – тем сильнее его велосипед поддавался магнетической силе противоположного притяжения. Его маленькая спина напряглась, скованная грузом ответственности.

– Джеймс, не надо ни о чем думать. Просто смотри прямо перед собой. У тебя и так великолепно получается! – крикнула ему Кейт. Велосипедисты один за другим проехали мимо, придерживаясь другой стороны. Последней была женщина приблизительно одного с Кейт возраста, которая послала ей понимающую улыбку. «Как мило», – говорила улыбка. И – «как скоро пройдет».

После того, как все уже проехали, Джеймс ловко притормозил.

– Остановка! – крикнул он, обернувшись. – Передохну и попью.

Так он вел себя всегда в подобных ситуациях: сначала выкладывался для выполнения задачи, потом сразу же останавливался, чтобы сбросить напряжение. Тревога, достижение результата, расслабление. Рискованная ситуация давалась ему с напряжением. Но в последнее время у него появилась новая привычка – показывать, будто это ему ничего не стоило, если дело удавалось; если нет – демонстрировать показное равнодушие. «Словно смотришь документальный фильм о становлении характера, – подумала она, – с той лишь разницей, что все происходит прямо на твоих глазах». Развитие навыков происходит в соответствии с теми задатками, которые перешли от родителей: от Криса – природный ум, от нее – умение сконцентрироваться. За короткое время в нем почти незаметно произошло так много перемен. Ей вспомнилась надпись, которую она видела в больнице, где рожала обоих своих детей. Распечатанная на компьютере, она висела в детском отделении: «Если Как Следует Присмотреться, То Можно Увидеть, Что Мы Растем!»

Разумеется, эти изменения не могли быть осязаемыми, но, случись ей вернуться к работе, разница была бы видна. Возвратившись как-то вечером после рабочего дня, она услышала от няни, что у Джеймса потерялся велосипед. Когда Кейт стала разбираться, он признался, что велосипед оставил у живой изгороди еще вчера. Она просто не заметила велосипед, проезжая в сумерках мимо. Нажав на сына еще, она узнала о том, что старшие мальчишки дразнили его тем, что могут ездить на заднем колесе, а он не может. Так что он больше не хочет кататься на велосипеде, а вместо этого займется чем-нибудь более жестким, вроде карате. Если бы не велосипед, она об этом так ничего и не узнала бы, пропустив восемьдесят процентов драмы.

Элизабет же всегда первой узнавала практически обо всем, что происходило в ее семье. С тех пор как родились дети, она никогда не работала вне дома. Однажды ей предлагали место в рекламном агентстве, место помощника начальника отдела. Она нечасто говорила о своей работе и жизни до рождения детей и обходила годы до брака, словно они были неинтересны ей самой – детали подзабытого, прочитанного давным-давно романа. В то же время эпизоды из ее жизни во Флоренции напоминали по насыщенности впечатлений описания бывалых путешественников, которым приходилось подолгу жить за границей. Такие люди раскрывают себя через взаимодействие с другой культурой. Им доставляет особое удовольствие жить внутри ее. Читая дневники Элизабет, Кейт не могла отвлечься от чувства потери – как же подруга изменилась. В записях зазвучала нота горечи, как если бы ей отказали в том, чего ей не было дано, но что при других обстоятельствах могло стать ее жизнью.

Кейт и Джеймс устроились со своими бутылками воды на краю поля, у фермы для лам. Она развернула пакет с батончиком гранолы, разделила пополам и часть передала сыну.

– Ты хорошо управляешься с велосипедом. Труднее ездить на двухколесном?

– Да нет, просто интереснее.

Кейт взглянула через выгон на пасущихся лам, которые передвигались своей характерной нервной походкой, вытянув губы, словно им не терпелось кому-то о чем-то рассказать.

– А мне случалось бывать в стране под названием Перу еще в то время, когда мы не были знакомы с твоим папой…

– Да знаю я про Перу, мам, – нетерпеливо сказал он.

– Ну, ладно. Я о том, что в Перу услышала про ферму, где вяжут прекрасные свитеры из шерсти собственных лам. Там было такое же поле и полным-полно лам, которых приходилось объезжать, чтобы найти фермерский дом. Только я заблудилась и выехала на вершину отвесной скалы. Пришлось разворачиваться и возвращаться назад, так и не побывав на ферме. Было такое странное ощущение, словно ламы живут там одни, сами по себе, на этой ферме в самом центре Перу, и сами о себе заботятся.

Он развернул бумажку и, прежде чем откусить, тщательно все осмотрел, оценивая, сколько там клюквы и семечек и можно ли их выковырнуть, как овощи из пиццы.

– А как мама может потеряться?

– Потеряться? – Кейт помедлила, не зная толком, что ответить. Ему нужна правда или важно услышать подтверждение, что она не «потеряется»?

– Ну, как и любой другой человек. Мне нужны и карты, и компас, да и тогда я могу неправильно где-нибудь свернуть. Только я уже много раз ездила по этому маршруту.

Джеймс отогнал муху, попытавшуюся усесться на его кусок.

– Это не то, что я имел в виду. Как миссис Мартин потеряла свою маму?

А, так вот что его заинтересовало. Кейт перестала жевать, пытаясь сообразить, что он знает об этом и в какой форме. Дневник лежал у нее на кровати прошлым вечером. И брала его не няня, а Джеймс.

Насколько знала Кейт, он никогда прежде не бывал в комнате на чердаке. Она мимоходом сказала детям о сундучке с тетрадями, но он тогда не проявил заинтересованности. Как-то неправильно было бы думать о сыне как о достаточно взрослом человеке, который вполне может прочитать чьи-то дневники и даже что-то воспринять. Ее Джеймс, который малышом спал дни напролет и не давал ей уснуть ночью, потому что не особенно разбирал разницу между днем и ночью, теперь делал попытки осмыслить скорбь взрослого человека. Как теряют маму. Впредь нужно будет обязательно запирать дневники в сундучок.

– Ты прочитал об этом в тетради? Ты забирался в мой сундучок, тот, что достался от Мартинов?

– Нет, – с внезапной беззаботностью сказал он. – Мне это самому придумалось.

Она отреагировала слишком быстро, пытаясь ухватиться за эту доверительность в разговоре.

– Джеймс.

– Правда. Мне просто любопытно. Как люди теряются…

Она помолчала. Вытянуть что-то из ребенка – все равно что прикармливать пугливого зверька.

– Я не стану ругаться, хотя тебе и не следовало этого делать. Просто странно, что у тебя возникло такое желание.

Он снова откусил от своей половинки и наклонился почесать укус комара.

Кейт предприняла новую попытку:

– Когда я была девочкой, любила скрывать свои поступки, совсем как ты. В нашем доме не было такой комнаты наверху, но у бабушки был большой чулан, а в нем окно. Мне нравилось сидеть у окошка в чулане под развешанными платьями и рассматривать фотографии в ее старых альбомах.

Она откинулась назад, опершись на ладони, и совсем не смотрела в его сторону. Вместо того, высоко подняв подбородок, принялась наблюдать за ближайшей ламой, которая подходила к ним, ритмично покачивая головой в такт движениям.

– Там совсем как в шалаше на дереве, – сказал Джеймс. – Пока Пайпер рисовала, я сказал няне, что могу взять с собой книжку и почитать ее там, как это делаешь ты.

Кейт по-прежнему продолжала смотреть на лам.

– А потом ты увидел тетрадки с крутыми обложками.

Он кивнул.

У нее появилась возможность для того, что называют воспитательным моментом. Кейт размышляла, как поступить. Можно свести все к теме «уважение личного пространства» или «что значит потерять». Вторая казалась важнее.

– Ты знаешь, что это за тетради?

– Да. Это истории миссис Мартин.

– Что-то вроде. Она писала про свою жизнь. Для себя. Раздумывала над тем, что делало ее счастливой или расстраивало.

Он подумал, стараясь связать с тем, что знал о книгах вообще. Библиотеки, разные истории. Рассказы, написанные для того, чтобы их читали другие люди.

– А она почему писала?

Кейт и сама задавалась этим вопросом. Возможно, так Элизабет старалась обобщить происходящее вокруг; в особенности когда некому было довериться. Или чтобы оставить след, запись о том, что все это когда-то уже было и имело значение.

– Есть люди, которым нравится записывать все, что с ними происходит, свои мысли. Позже, когда станешь старше, можно к этому вернуться.

– Может, все это для того, чтобы их помнили, когда они уйдут?

– Может быть.

Он свернул пустую обертку от гранолы и пересадил туда божью коровку из травы.

– Ты тоже пишешь такие тетрадки? – спросил он.

– Нет, – ответила она, покачав головой.

Божья коровка потащилась по логотипу к его большому пальцу. Кейт с интересом наблюдала, уронит ли он бумажку, когда насекомое коснется пальца, или позволит ползти дальше по руке. «Наверное, уронит».

– Ну, может, стоило бы, – сказал он, – тогда мы тоже могли бы вспоминать, когда тебя не будет.

У Кейт сжалось в груди. За последний год уже были вопросы о смерти – только от Джеймса, Пайпер еще мала, – но не так много, как она ожидала. Она приготовила на них простые ответы: «Миссис Мартин больше нет, ее самолет потерпел крушение. Иногда происходят такие ужасные вещи, трагические несчастные случаи. Бывает, их устраивают плохие люди, как в случае с другой катастрофой в более позднее время. Но это происходит не часто, почти никогда». Тогда казалось, что Джеймса вполне удовлетворило такое объяснение событий, но изредка он задавал еще вопросы. Стоило скрипнуть открывающейся двери, как он пытался рассмотреть, не прячется ли за ней что-нибудь ужасное. Во всяком случае, так это выглядело.

– Вероятнее всего, этого не произойдет еще долгое, долгое время, – ответила она. Мальчик подул на божью коровку. Кейт его уже не интересовала. Она прикоснулась к ноге сына и наклонилась вперед.

– Это правильно, когда ощущаешь печаль оттого, что люди умирают, и это нормально – думать о том, что можно потерять того, кого любишь. Но такое и вправду случается не очень часто и обычно только в старости.

А сама подумала – «лгунья».

Джеймс по-прежнему играл с оберткой, переворачивая ее и наблюдая за жучком, который упорно выползал наверх, даже когда его мир переворачивался с ног на голову.

– То же произошло и с ее малышом?

– Чьим малышом?

– Малышом миссис Мартин. Как она его потеряла?

Кейт посидела с минуту, сбитая с толку. Потеря ребенка? Это совсем не то, как Элизабет написала о своем аборте. Потом она потерла виски, начиная подозревать, о чем он говорит. Ох, Элизабет!

– Я об этом не знаю. Но бывает, что малыши не могут расти здоровыми, когда они внутри мамы. Случается, что они не могут хорошо расти даже после того, как уже родятся.

Он оглянулся на свой велосипед, должно быть раздумывая над тем, насколько все эти правила применимы к живущим и умирающим; бывают старые, бывают больные, а бывает не то и не другое. А может, просто думал, что будет собирать своего лего-робота, когда вернется домой.

– Грустно, – сказал он.

– Так и есть.

Они сидели рядом, глядя на стадо. Какие-то пустяки вспоминались Кейт из тех дней, когда она любила вязать, а дети были еще совсем малышами. У ламы нет верхних зубов, но у взрослых самцов вырастают большие острые нижние клыки для сражений; жужжащий звук они используют для общения между собой, причем так они могут выражать и удовольствие, и агрессию.

«Как трудно быть ламой, – подумала она, – если один и тот же звук может означать и радость, и опасность».

Глава 10

Кейт сидела на кушетке в чердачной комнатке, освещенной только неяркими бра на стене. В дневниках Элизабет упаковывала вещи, готовясь уезжать из Флоренции. Она в самый последний раз навещала свои любимые места: лавочки продавцов кожи на рынке Сан-Лоренцо, продуктовые ряды на Меркато-Сентрале, статую дикого кабана в Меркато-дель-Порчеллино. Как и все, она поддалась суеверию и потерла его нос на удачу. Элизабет не знала, вернется ли сюда снова. Не знала, для чего едет домой – помочь матери восстановиться или стать свидетелем того, что это уже невозможно.

3 декабря 1984 года

Вчера, когда я приехала домой из аэропорта, мама спала на кушетке. Я видела ее совсем недавно, в августе, но разница ужасающая. Худющая, серая. Хуже всего – нос. Я не могла и представить, насколько костлявый нос может изменить лицо. Она спала полусидя, в той белой вязаной шали, что тетя Люси подарила ей на свадьбу, когда сама болела этим. Шаль никогда не доставали из старинного сундучка; мама говорила, что она подходит только для особых случаев, как и сам сундучок, который перешел от бабушки. И вот она, эта шаль, и расплесканная тарелка, и крошки повсюду.

Дом стал местом запустения. В холодильнике практически ничего нет; все, что там осталось, покрылось плесенью. Я выловила из аквариума пять дохлых рыбок, но осталось еще несколько живых, которые спрятались за замком. Я бросила им немного корма. Просто не могла и подумать, что у нее до сих пор аквариум Анны.

Она спросила, как долго я пробуду, но тон намекал – когда ты уедешь? Поскольку я та, кто может нарушить обычный порядок и течение ее жизни.

Не хочу лгать; я уже подумала, что еще могу успеть на следующий рейс во Флоренцию. Вот только здесь у нее больше нет ни одной родной души. А у меня, сказать честно, нет ни одной родной души там.

Кейт подумала, случалось ли Элизабет оглядываться и представлять, как могла сложиться жизнь, если бы она осталась тогда в Италии? Зная Элизабет, можно предположить, что вслух говорить об этом она бы не стала.

На протяжении всей второй недели на острове Кейт читала про тот год, что Элизабет провела, ухаживая за Амелией. Перед ней постоянно стояло три задачи: заставить мать принимать лекарства, выполнять все назначения врача, пытаться ее покормить. В хорошие дни они куда-нибудь выезжали; Элизабет тогда брала с собой кружки с крышечками, заваривала чай с мятой, и они катались по историческому центру города, петляя среди со вкусом восстановленных викторианских зданий. Поездка всегда заканчивалась на пляже. Наблюдали за чайками над водой. Парковались там, где Элизабет когда-то останавливалась с Майклом.

Время шло, их отношения постепенно налаживались, но никогда не переходили в более душевные.

«В этом не было ничего от эмоционального прозрения, которое предполагается при длительном уходе за больным человеком. Мы сердечны друг с другом, и временами в отношениях даже возникает некая теплота. Я зачла ей два последних более нормальных года, так что образовалось какое-то хрупкое подобие близости. Однако мне и сейчас кажется, что я ни черта о ней не знаю».

«Да, – подумала Кейт. – Уж мне-то понятно, о чем ты говоришь».

В марте им позвонили насчет ипотеки. Дела оказались в расстроенном состоянии. Приблизительно в то же время рекламное агентство, в котором последние несколько лет работала Амелия, прислало запрос, собирается ли она возвращаться на работу в ближайшее время, поскольку они заинтересованы в работнике на постоянной основе. По первому побуждению Элизабет ответила, что хотела бы временно занять ее место, и представила отзывы из галереи в Сохо, где работала, учась на втором курсе. Так началась ее работа в агентстве. Три дня в неделю она приезжала в Стэмфорд на машине матери. Через несколько месяцев ее уже перевели на должность помощника начальника отдела дизайна. Еще Элизабет подрабатывала на стороне, помогая с графикой и изучая тем временем компьютерные программы. К тому времени открылась вакансия для дизайнера начального уровня; никто не спрашивал ее о дипломе и степени.

В мае Амелии пришлось пройти клиническое обследование в клинике Нью-Хейвен. Это означало, что несколько дней в неделю ее нужно было отвозить туда и привозить обратно. Сначала Малкольм, начальник Элизабет, был против каких-либо изменений в расписании и настаивал, чтобы она нашла какие-то другие возможности для транспортировки матери. «Что же мне теперь делать, платить за такси? Нанимать сестру по уходу? Я не для этого возвращалась домой. Я понимаю ее хуже, чем некоторых чужих людей. Но я не для того приехала домой, чтобы платить кому-то еще за уход за собственной матерью». В итоге Малкольм вынужден был пойти на уступки и разрешил Элизабет работать на почасовой основе с уменьшением зарплаты.

На некоторое время состояние Амелии стабилизировалось. «Ее лечащие врачи говорят об этом так, словно речь идет о кружащем над Ла-Гуарда 747-м». Но самолет пошел на посадку – летом ее состояние резко ухудшилось.

12 августа 1985 года

Это распространяется. Ей намного хуже, и она совсем ничего не ест. Делаю коктейли из детского питания и покупаю дурацкие детские соломинки в магазине игрушек, потому что они заставляют ее улыбаться. Только все это не может что-либо изменить. Она постоянно раздражена, но теперь, если я успеваю вовремя ввести наркотик, в ней проявляется то, чего я прежде не видела. Или, может, это всегда было, только не выставлялось напоказ. Или не для меня.

Сегодня днем я заговорила с ней о той старой, темно-серой книге, которую она повсюду годами таскала за собой, словно Библию. Наверное, она пребывала в каком-то особом расположении духа, потому что раньше все мои вопросы оставались без ответа. Я бегло пролистала книгу несколько раз, пока она спала. Там много трепа насчет огня и души, переключения с гнева и вредных привычек, истины и духовности, портрет какого-то длинноволосого парня на обложке. Думаю, он мог иметь отношение к той ее поездке, когда мы с отцом были во Флориде. Есть у меня такое чувство.

«Красивая обложка, – сказала я, указывая на книгу. – Хорошо бы смотрелась как картина. Мне так кажется, это напоминает строгий азиатский стиль в соединении с лиственным орнаментом, который, может, и смотрелся красиво, но теперь сильно загрязнился и затерся». Я знала, что рисковала, так вот все упрощая, но каждый ищет шанс там, где может.

«Красивая обложка, – повторила она. – У тебя все всегда сводится к эстетике. Мне бы хотелось, чтобы ты по-настоящему во что-то верила, Лиззи».

Я выждала секунду, проглотила раздражение. Она всегда пользуется искусством, когда хочет указать на что-то, чего мне не хватает. Я постаралась представить, каково это – знать, что у тебя совсем не осталось времени, что теперь ничего уже не изменить. Быть матерью ребенка, в котором не узнаешь ни одной своей черты, – это, наверное, большое разочарование и напоминание о той, кого ты не смогла сохранить.

«Я во многое верю», – сказала я.

Она покачала головой: «Ты закрыта, Лиззи, невосприимчива, не расположена к людям».

Я ничего не могла с собой поделать. «Закрыта»? Интересно, у кого я научилась этому, мама? Ты просто королева скрытности. Я посмотрела на книгу и хотела добавить: «Хотя, может быть, с ними ты была другой», – но промолчала.

Она посмотрела на меня тяжелым взглядом расширенных морфием глаз. Потом сказала, что взросление – это в том числе осознание причин своих неудач и их исправление, а не возложение вины на других. «Иногда люди справляются с этим сами, а иногда им нужна помощь. Я сейчас говорю не только о религии, – пояснила она. – Вера – это вера также и в себя; вера в то, что может объединять, сплачивать людей. При правильном настрое и правильной поддержке достичь можно невероятных высот».

Мне всегда не по себе, когда начинают навязывать «позитивное мышление». Всякие гадкие словечки приходят на ум. Типа «костыль», «фрик», «бедолага». Но моя мама не глупа. Что бы это самосовершенствование ни дало ей, кто я такая, чтобы заявлять, будто ей это не помогло? После возвращения она перестала пить, меньше стала злиться, смогла наконец говорить об Анне, устроилась на хорошую работу – вообще выглядела почти счастливой. Вряд ли я могу считать себя авторитетом в вопросах устройства мира. Он может быть круглым и логичным, и все мы произошли от обезьян и тому подобное. А может, есть жизнь на Марсе. И может, есть что-то разумное в «позитивном мышлении» этого длинноволосого гуру…

В голове у Кейт щелкнул идентификатор. Отрывок напомнил ей собственное правило: «Никогда Не Зарекайся». В вещах, которые ты не понимаешь, может быть что-то ценное, возможно, ключ к объяснению необъяснимого. Это было общим для них обеих. Если кто-то выказывал косность мышления и неприятие нового, Элизабет говорила: «боится мозги простудить».

…Она была раздражена, но не закрылась, поэтому я продолжала. «Мама, зачем ты ездила туда? Когда мы с папой были во Флориде?»

Я рассчитывала, что, если она расскажет мне об этом, может, я смогу восстановить оставшуюся часть сама – почему человек едет еще куда-то для того, чтобы, открывшись людям, получить ощущение силы и единения, когда ее собственная плоть и кровь мучится рядом с ней той же проблемой.

Она резко нажала большим пальцем на поршень шприца с морфином и посмотрела на кусты гортензии за окном, выбросившие три или четыре больших пушистых абажура соцветий цвета сахара. Познания в садоводстве у нее практически нулевые; знает только, что это многолетники. При этом каждый год изумляется, видя, что они отрастают снова, словно Мать-Природа может менять свое мнение. Словно ласточки в Сан-Хуан-Капистрано могут однажды заговорить и скажут: «Пошли ты это все, полетим-ка лучше на Лонг-Бич». Если в твоей жизни случается нечто противоестественное – например, на тихой городской улице сбивают едущую на велосипеде восьмилетнюю девочку, – то почему бы и цветам не перестать цвести?

Мама прикрыла глаза, но я знала, что она не спит – пока еще. Пусть она во многом и остается для меня загадкой, но я вижу, когда она в самом деле не обращает на что-то внимания, а когда очень даже обращает, но изображает равнодушие. На мои вопросы она почти никогда не отвечала прямо, и сейчас вряд ли что-то изменится.

И тут, ни с того ни с сего: «Бывают в жизни времена, когда полезно найти людей, у которых есть сила, которой не хватает тебе, и есть мощь сообщества в местах, особо тому благоприятствующих».

Я ожидала, будет ли продолжение, но она опустилась на подушки и вздохнула: «Будь так добра, задерни шторы, ладно?»

Вот и поговорили по душам.

В конце августа Элизабет взяла в агентстве отпуск. Малкольм пытался уговорить ее работать на дому – вечерами, в любое время дня, но состояние Амелии сильно ухудшилось. «Ясно, что ему не приходилось сталкиваться с этой болезнью, а то бы он знал, что нет разницы между ночью и днем».

Однажды в полдень, вернувшись с рынка, куда Элизабет ездила за тыквами для украшения крыльца, она обнаружила на автоответчике сообщение от своего старого приятеля Майкла. Он приехал в город на праздник их школы и там узнал о болезни миссис Дроган. Поначалу Элизабет не стала перезванивать, но потом поддалась любопытству. Несколько дней спустя они встретились, посидели и выпили.

Он рано облысел, эта деталь заставила Кейт вздрогнуть. «Солнце отражается от его гладкой головы…» Очки придавали ему серьезный, задумчивый вид. Майкл расспрашивал ее о картинах, слушал внимательно. И то и другое удивило Элизабет. Она противилась соблазну рассказать ему о прерванной беременности – «ничего хорошего из этого не вышло бы» – и подставила щеку, когда он склонился, чтобы поцеловать ее на прощание.

Кейт закрыла дневник и какое-то время сидела в неясном свете комнаты. Прочитана последняя страница тетради. Она смотрела через окно на океан, на пришвартованное в темной гавани судно, мачты и паруса которого были увешаны гирляндами огоньков.

Узнав, что мать заболела, Элизабет безропотно вернулась домой из Флоренции. Просто взяла и сделала. Упаковала свои картины, заплатила хозяйке за квартиру и оставила позади ту жизнь, которая ей так нравилась, чтобы ухаживать за женщиной, которая едва ли заботилась о ней в ее трудные годы. Во многом из того, о чем читала Кейт, Элизабет представала незнакомкой. Но на этих страницах Кейт увидела ее такой, какой знала.

Вскоре после рождения Пайпер у Кейт развился мастит. К полуденному кормлению груди каменели и горели. Она все же пыталась ухаживать за Джеймсом и малышкой, хотя лихорадка повышалась. Крис был в отъезде. Элизабет пришла с детьми и заботилась сразу о четверых, пока Кейт лежала в жару, липкая от пота, с приложенными к груди пакетами со льдом. Она убедила акушерку Кейт продиктовать по телефону рекомендации, потом созвонилась с другой подругой по детсадовской группе, чтобы та забрала лекарство из аптеки. Дейва тоже не было дома, и Элизабет осталась у Кейт на ночь вместе с детьми, дожидаясь, пока лихорадка спадет и подруга вернется в строй. Такой компетентности и такого участия Кейт никогда и ни в ком не встречала – идеальное соединение медицинской сиделки и близкой родственницы. Уж она-то знала, что быть заботливой и внимательной намного важнее, чем просто обмануть болезнь.

Над бухтой висела маленькая серебряная луна, испещренная пятнами, как песчаный пляж следами. Внизу то включали, то выключали воду – Крис чистил зубы перед сном.

Кейт легко могла представить, как Элизабет ухаживала за матерью. Но ей было трудно понять, как выдержать все это, когда нет никакой надежды. Кейт никогда не оказывалась в подобной ситуации. Ей не приходилось наблюдать постепенное угасание человека, зная, что никакие заботы – хлопоты с лекарствами, бульон с ложечки – не вернут здоровья и ты в лучшем случае готовишься и утешаешь. Самым близким знакомством Кейт со смертью стал уход Элизабет, и там не нашлось места ни для подготовки, ни для утешения.

Жаль, подумала Кейт, что мать Элизабет заболела до того, как дочь вышла замуж и могла получить поддержку мужа. Или чью-либо еще. В записях после возвращения из Флоренции Элизабет никогда не говорила об одиночестве напрямую, но оно проглядывало на каждой странице.

Дейв был тем человеком, кто, возможно, оказался бы полезен в этом случае. Речь его, на взгляд Кейт, была скорее приятна, чем содержательна. Южный говор с открытыми и протяжными гласными, как у всех этих «хлопковых долгоносиков». Его обаяние могло бы оказать смягчающее действие, сгладить неудобные моменты. Быть может, когда в правде нет утешения, ее лучше заменить банальностью.

Кейт взяла из стопки следующую тетрадь, с обложкой в полосках, прочерченных пастельными мелками. Сразу под ней лежала та, на которой была увеличенная и ламинированная фотография Элизабет с маленькими Джоной и Анной. Именно ее Кейт рассматривала той ночью на парковке мотеля. Дети на фотографии заливались, словно их щекочут. Анна приткнула улыбающуюся мордашку к груди матери, Джона откинул голову назад, заливисто хохоча. Элизабет улыбалась в темные завитки его волос. Ее разбросанные ветром светлые локоны блестели на фоне загорелых лиц, как нитки праздничной мишуры. Экспозицию выбрали так, что в ней не было ни намека на задний план. Лишь волосы, глаза, смех; Элизабет, наполовину растаявшая в бьющем со всех сторон свете. Похоже на то самое место, куда она, если верить в такие вещи, вознеслась в тот августовский день.

Кейт хотела вернуть тетрадь на прежнее место в сундучке, но почувствовала, что не может с ней расстаться. Пришлось взять тетрадку и поставить на верхнюю полку под окном. Теперь она была на виду. Кейт посидела, глядя на тетрадь, потом закрыла сундучок и заперла его на ночь.

Еще одну запись, сказала она себе. Пастельные полоски на обложке оставили легкий след на пальцах.

25 сентября 1985 года

Ей намного хуже. Не может читать. Глаза закрываются, и она засыпает на середине страницы. Теперь я читаю ей вслух. Маме всегда нравились журналы с описанием путешествий. Я купила новый журнал с большим рассказом о Седоне. Когда дочитала, она произнесла: «Пустыня, Анна, это очень духовное место. – Теперь она называет меня Анной. Ей от этого легче, поэтому я не поправляю. – Знаешь, – сказала она, – некоторые верят, что если сидеть совсем тихо, то можно даже услышать, как гудят кактусы». Она прикоснулась к фотографии высокого кактуса сагуаро похожей на тростинку рукой. Я взяла со столика увлажняющий крем и выдавила с ложку себе на ладонь. Потом стала втирать, массируя костлявые кулачки и каждый палец по отдельности, до самого кончика. Она смотрела на меня, высоко подняв брови. Точнее, то, что от них осталось. Потом снова уставилась на страницу журнала. «Интересно, – сказала она, – может ли такое быть? Звучащие кактусы…»

Я взглянула на кактусы – столбики с вертикальными складками. На фотографии можно было рассмотреть крошечную птичку, пристроившуюся в изгибе отростка. То ли ее не задевали колючки, то ли она искала в них защиты от чего-то еще. Кто знает, гудение могло быть просто резонирующим эффектом ветра на открытом пространстве, каким-нибудь метафизическим эхом песка, солнца и пустынных ящериц. А может, кактусы шумят так же, как морские раковины.

Я подняла взгляд от ее рук. Она снова смотрела на меня, выжидающе. Я кивнула и улыбнулась. «Кто знает?»

– Ты спать собираешься? – позвал снизу Крис.

Кейт взглянула на тетрадь, скользнула глазами по первым строчкам: «Сегодня продала дом. Подписала бумаги, оставила ключи на столе и захлопнула за собой дверь».

– Да, сейчас иду.

Слышно было, как он секунду постоял у лестницы, словно собираясь что-то сказать. Еще через некоторое время заскрипели пружины кровати. Кейт выжидала, передумав спускаться. Потом перевернула страницу.

Элизабет переехала в Стэмфорд, в собственную однокомнатную квартиру в викторианском доме; он не блистал ухоженностью, но обладал собственным шармом и предлагал ту независимость, которой у нее не было до сих пор. Впервые ее жизнь сконцентрировалась в одном месте.

«Все, никаких моих кусочков нигде больше не разбросано. Я согнала в стадо всех овечек. Все, что хранилось у отца, он передал мне, переезжая в Лос-Анджелес. Я перевезла остальные картины из подвала маминого дома. Теперь они устроились здесь, за телевизором. Взяла ее антикварный сундучок и собираюсь хранить в нем свои дневники. Это, наверно, самая красивая из всех моих вещей».

По вечерам Элизабет отправлялась на пробежку, миля за милей по улицам Стэмфорда. Потом ела готовый ужин из кафе перед телевизором. Коллеги по работе оставались единственными друзьями, которых она упоминала. Но, по-видимому, девушки не встречались вне работы. Элизабет вспоминала слова матери, укорявшей ее за то, что она не умеет быть восприимчивой и располагать к себе людей. Может, Амелия была права. Даже в детстве, когда Элизабет просили улыбнуться, она не могла сделать этого без усилия над собой. Элизабет знала, что должна измениться. «Я не вхожу ни в какие группы, не завязываю отношений на стороне, не стремлюсь ни в какие сообщества, кроме художественного объединения. Я могла бы сгнить здесь, и никто бы не заметил».

Кейт остановилась. Элизабет была сердцем их детсадовской группы, быстро вникала во все, что намечалось и планировалось. От того времени, что они знали друг дружку, осталось ощущение постоянной улыбки. Если умение быть в центре группы не было врожденным, то Элизабет должна была научиться этому где-то. Или уметь хорошо скрывать свои чувства. Тут Кейт одернула себя. Человек не притворяется среди друзей.

Когда Элизабет объявила подругам на работе, что продала дом матери, Джоди и Пег из ее отдела предложили отметить это дело, выехав куда-нибудь на выходные. В расписании одного клиента спланировали четырехдневный уик-энд, пришедшийся на окончание турнира по гольфу, и заказали билеты на самолет, чтобы побывать на фолк-фестивале в Колорадо.

«Пешие походы и спа. Девчоночья компания. Танцы под живую музыку с кружкой пива. Боюсь, придется их разочаровать. Я не умею зажигать и болтать так же непринужденно, как зажигают и болтают другие. Но все равно рада, что они мне предложили».

Поездка удалась, и они стали говорить, что надо бы почаще так собираться. Но в течение следующего года Джоди успела выйти замуж, а вскоре ее примеру последовала Пег.

Большую часть выходных Элизабет проводила, просматривая фильмы. «Это совсем не то, где мне хотелось бы остаться через десять лет. Одна в гостиной, готовая еда из тайского ресторана, старый аквариум Анны с рыбками – и ничего больше».

1 февраля 1989 года

Первая ночь на новом месте: я снова в Нью-Йорке! Здесь меня могут пять раз ограбить еще до того, как я внесу плату за этот месяц. Чертова дыра на третьем этаже в доме без лифта. Но мне здесь нравится. Я так устала от пригородов. Мне нужен свежий воздух, нужна хорошая «аэрация» (Малкольм мог бы гордиться – ему нравится, когда к месту употребляют термины из гольфа. Если бы только не злился так из-за того, что я стала работать у его конкурентов в самом центре Мэдисон-авеню).

29 апреля 1989 года

Они называют ее Бегунья из Сентрал-парка. Так можно было бы назвать любую из нас, кто бегает вокруг водохранилища по вечерам, втайне опасаясь, что с ней может приключиться нечто подобное. Я была на том самом месте, может, за двадцать минут до того, как все произошло. Если бы я бежала чуть медленнее или задержалась, чтобы ответить на телефонный звонок перед тем, как выйти за дверь, то оказалась бы на месте как раз в то самое время. Часто ли в жизни бывает такое? Каждый день состоит из этих крошечных выборов с 57 тысячами возможных вариантов. Ты выбираешь не ту линию метро и оказываешься рядом с человеком, больным менингитом; или встречаешься взглядом с тем, в кого влюбишься; или покупаешь лотерейный билет в этом винном погребке вместо того погребка и срываешь банк; или опаздываешь на поезд, который срывается с рельсов. Все в этой жизни чертовски обусловлено. Любое сделанное движение и миллион несделанных приводят к сложным последствиям, означающим жизнь или смерть, любовь или крах надежд, или что-нибудь еще. Только попробуй дать слабину, и это тебя парализует. Но ты должен прожить свою жизнь. Альтернативы ведь нет?

Температура на чердаке понизилась градусов на десять. Кейт обняла плечи руками и подтянула под себя ноги. Элизабет выбрала тот рейс только потому, что он отправлялся на один час позже. Вот и вся причина. В емейле она пошутила над этим: «Заплатила лишних 50 долларов за возможность поспать в самолете». Так проявляет себя случайность.

Большую часть года, выходя за порог дома, Кейт спрашивала себя, когда это должно произойти. Скопление пара, которое вызовет последующее разрушение. Подозрительный рюкзак, забытый в торговом центре. Отравляющая таблетка, подброшенная в водохранилище Макмиллан, – нет, целый флакон. Вещество проникнет в водопроводную систему, просочится ядом в водопровод на ее кухне, попадет в еду ее семье, если она откроет кран, прежде чем воду успеют обезвредить. Бывают случайные катастрофы, как это произошло с Элизабет, а бывает преступный замысел. Но конечный результат тот же – все непредсказуемо.

Глава 11

В кухне бунгало звонко, словно лязгнула пустая оловянная посуда, зазвонил телефон. Номер Кейт дала немногим, да и то потому лишь, что ее сотовый не отличался надежностью – то разряжался, то просто ничего не принимал. В общем, по домашнему звонили так редко, что они почти забыли о его существовании, и теперь настойчивое дребезжанье разорвало утреннюю тишину, как вой сирены.

Кейт застыла над бассейном со шлангом в руке, слушая и надеясь, что трубку возьмет Крис. Телефон замолчал на середине третьего звонка. Негромкий и недолгий разговор… тишина…

Отец, подумала Кейт. Что-то с отцом. Он работал допоздна в университете и частенько забывал принять сердечные капли.

Крис, выйдя на крыльцо, посмотрел на нее с непонятным выражением.

– Мои родители?

– Нет. Дейв.

Кейт удивленно вскинула брови, и Крис пожал плечами. Она бросила шланг в бассейн, и он завертелся на мелководье, как выскользнувшая на свободу змея.

Ей бы и в голову не пришло, что Дейв позвонит сюда. Сказать по правде, она бы не удивилась, если бы он вообще не стал возобновлять связь. «Береги себя», – только и сказал Дейв, ставя сундучок в машину, и это прозвучало как прощание.

Кейт взяла лежавшую на кухонном столе трубку:

– Привет. Как дела?

– Все хорошо. У нас здесь чертовски жарко. А как там вы, островитяне? – легкий, шутливый тон. За последний год Кейт, пожалуй, впервые слышала его таким.

– Отлично. Пляж да мороженое, мороженое да пляж. Хотя дети все равно постоянно ссорятся.

– Джона завел старую песню: «Лучше б у меня был брат, а не сестра».

– Каждый получает то, что получает, и нечего хныкать. Элизабет постоянно это повторяла.

Во дворе запищали Джеймс и Пайпер – Крис надел разбрызгиватель и окатил обоих колючей струей. Они отскочили, спасаясь от брызг, но тут же вернулись за новой порцией.

– Детвора, похоже, веселится вовсю. – До Кейт донеслось тоненькое хныканье Эмили – малышка, наверное, ползала где-то рядом.

– Ладно, Эми, ладно. Тебе нужно сменить подгузник, – сказал дочери Дейв. – Кейт, я просто хотел узнать, как вы там и что, и убедиться, что сундучок не рассыпался по дороге.

– С ним все в порядке. Я уже убрала его в надежное место. Это настоящий антиквариат. – Она услышала свой бодрый голос и поморщилась – за наигранно живым тоном проступала очевидная нервозность.

– Достался Элизабет от матери или от тети, что-то такое, – безразлично пояснил Дейв. Сундучок его не интересовал. – Да… ну ладно. Я только хотел узнать, все ли с ним в порядке. Уж и не знаю, что ты с этими дневниками делать собираешься, но, уверен, у тебя все под контролем.

Так вот что ему надо. Поняв это, Кейт немного смешалась и перевела взгляд на побеленные балки потолка. «Что бы такое сказать, чтобы ничего не сказать?»

– Знаешь, я и не думала, но чтение дневника, оказывается, дело долгое. Я сейчас дошла до ее первых после колледжа лет.

Он помолчал, то ли удивленный чем-то, то ли делая вид, что удивлен.

– Так ты решила их прочесть?

– Разве она не этого хотела?

Дейв вздохнул, как будто ему на плечи водрузили еще одну ношу, а когда заговорил, никакого оптимизма в голосе уже не осталось.

– Думал, ты возьмешь их просто так, на хранение.

Кейт собрала в кучку крошки на столе.

– Если бы Элизабет хотела их просто сохранить, положила бы в банковский сейф и обошлась без меня.

– Ну, не знаю. Трудно сказать, – мучительно медленно протянул он. – Иногда люди сами не знают толком, чего хотят. В таких случаях всегда лучше подождать, пока все устоится.

Кейт покрутила телефонный провод. За десятилетия резина посерела от трогавших ее беспокойных пальцев и сам шнур спутался, не позволяя отойти от кухонного стола и удерживая Кейт на коротком поводке. Можно было бы напомнить о записке от адвоката с прямым указанием относительно того, что делать с дневниками. Начать «сначала». Но это прозвучало бы слишком грубо – напомнить Дейву, что Элизабет выбрала не его. Крис взялся делать сэндвичи для ланча на пляже, и теперь перед Кейт лежали ореховое масло, хлеб и джем. Может, извиниться и закончить разговор, сославшись на дела?

– Их тут много, этих книжечек, – сказала она наконец, словно сам объем написанного служил неким объяснением необходимости прочитать дневники полностью. Последовавшая за этим пауза как бы намекала, что в юности Элизабет было о чем писать и что потом, во взрослой жизни, чего-то особенного, чем можно поделиться только с дневником, стало меньше. Впрочем, такой намек был бы нелеп уже потому, что самое ошеломительное вышло наружу: Элизабет на одеяле с мужчиной по имени Майкл.

– Детство у нее было не слишком счастливое, – сказал Дейв. – Похоже, что так.

Он снова замолчал. Дети вбежали в дом и вопросительно уставились на Кейт в надежде получить что-нибудь вкусненькое. Она покачала головой и отвернулась.

– Элизабет мало рассказывала о прошлом, – продолжал Дейв. – Мы познакомились уже после смерти ее матери, но она и тогда не любила поднимать эту тему.

– Ужасно, когда рядом с тобой человек умирает от рака.

«Затуманенный морфием взгляд… руки, как прутики…» – много ли рассказывала ему Элизабет про тот год, что провела у постели матери? Понимает ли он, каково ей пришлось?

– Ты уже прочитала конец? – спросил Дейв. – Про то, последнее лето? – Вот и причина звонка. Голос его прозвучал напряженно – он изо всех сил старался выдержать беспечный тон.

– Так далеко еще не забралась. – Кейт не была готова пускаться в откровения. – Начала сначала, как она и просила в записке, которую передала адвокату. – Дейв промолчал. «Пусть знает».

При упоминании о записке Дейв сразу же поспешил закончить разговор.

– Господи, в кухне так воняет, что мне самому впору менять подгузник. Надо идти. Рад, что у вас там все хорошо. Отдыхайте, веселитесь.

Кейт перевела дух.

– Послушай, вы можете приехать сюда в любое время. Места здесь не очень много, но мы с удовольствием потеснимся.

– Ладно, подумаем, – вежливо ответил он, но Кейт знала – они не приедут.

На Норт-Бич было ясно и свежо. У входа на пляж, там, где узкая тропинка между дюнами выбегала на широкий песчаный берег, стояла вешалка для полотенец. Кейт и Крис прошли еще с четверть мили, прежде чем Джеймс нашел подходящее, на его взгляд, место для возведения песчаной крепости.

Крис первым делом заставил детей выкопать окружную канавку, и Пайпер тут же заявила, что ее нужно заполнить водой, чтобы получился настоящий ров. Из сырого песка выложили основание и опоры. Пайпер носила в ведерке воду, но ров никак не желал заполняться – вода упорно уходила в песок. Снова и снова она бегала к морю, Сизиф с жидкими косичками, и каждый раз, возвратившись, находила ров пустым.

Постепенно к ним присоединились дети с ближайших полотенец; Крис сдал пост и, опустившись на складной стул рядом с Кейт, взял бутылочку с кремом от загара и помазал нос и щеки.

«Невероятно». Они сидели.

– Я бы достала книжку, но, боюсь, они заметят, и на этом все кончится. По-моему, мы впервые сидим на пляже с тех пор, как у нас появились дети.

Крис по привычке бросил взгляд на детей.

– А как же Кейп?

– Но тогда их с нами не было.

– Да уж. – Он наклонился и погладил ее по ноге.

В тот юбилейный год Кейт и Крис сняли на уик-энд домик в дюнах, воспользовавшись любезным предложением Рейчел – приехать и побыть с детьми. Когда приехать предложила еще и мать, Кейт не знала, кто из них, она или сестра, вздохнул с облегчением.

Пасмурная погода разогнала едва ли не всех отдыхающих. Кейт и Крис сидели в тихом местечке, за верандой, читали, дремали и играли в «скрабл», доску для которого нашли в домике, на полке. На закате они прихватили еду и вино и устроились на травянистой лужайке. Она лежала с закрытыми глазами, когда Крис ушел за второй бутылкой, и лишь потом, когда он снова опустился рядом, заметила, что муж, отлучившись, не позаботился хотя бы минимально прикрыться. Вырвавшийся громкий смех привлек внимание прогуливавшейся неподалеку пожилой пары. Вернувшись домой, они решили, что им крупно повезло: обошлось без штрафа и без более серьезных последствий в виде ребенка, которого, как ни крути, пришлось бы назвать Сэнди.

Пайпер не сдавалась, продолжая свою безнадежную вахту. В конце концов она, чтобы удержать воду, просто улеглась в канавку и вскоре, позабыв обо всем, принялась вертеться и ерзать. Кейт попыталась вспомнить, когда ей самой надоело возиться в песке, в каком возрасте пришло осознание того, что «от этого чешется, это грязно» и даже что «такая-то и такая-то выглядят лучше меня в купальном костюмчике». Торопить дочь, тащить ее к этому пониманию она не спешила.

– Я вчера узнала, что мать Элизабет умерла от рака молочной железы, – сказала она, с удовольствием зарываясь пальцами в теплый песок. – Элизабет изучала искусство во Флоренции и вернулась домой, чтобы заботиться о ней. Вот так просто, собрала вещи, все бросила и улетела, чтобы стать сиделкой.

– Представляю. Господи, рак… Жестоко.

– Ужасно. Это медленное угасание. Должно быть, самая страшная смерть.

– Не знаю. Болезнь Шарко тоже не сахар. Или нападение акулы. Или умирание от обезвоживания в пустыне.

– Не надо так шутить. Рак потому так страшен, что он – обычное явление, а не какая-то редкость. – Кейт надела очки и опустила пониже стул. – Как хорошо, что ты бросил курить.

Крис согласно хмыкнул. Она на секунду задержала взгляд, ожидая какого-то знака признания вины, но он не покраснел, не стиснул зубы, а продолжал все так же, без всякого выражения, смотреть перед собой. Если бы можно было найти какие-то слова, которые вернули бы их к прежнему, абсолютному доверию и переменили тон каникул…

Между тем к Джеймсу и Пайпер присоединились уже пятеро детишек со своими ведерками и лопатками, и теперь они сообща возводили второй ярус крепостных стен.

– Молодцы, ребята! – крикнул им Крис. – Только не мочите слишком песок. Мокрый, он тяжелый, и стены могут не выдержать. – Он взял свою бутылку с водой и приложился к горлышку. – Так что там Дейв утром сказал? Они приедут?

Вот, значит, как. Они и дальше будут притворяться, будто ничего не случилось.

Кейт попыталась вспомнить, когда они ездили в Кейп-Код и какую годовщину отмечали. Три года назад? А кажется – так давно.

– Не знаю. Я повторила приглашение, но, судя по тону, Дейв ловить меня на слове не станет.

Крис кивнул.

– Дейв хорошо держится, но что правда, то правда – с вежливостью у него перебор. Не помню, чтобы видел его недовольным, раздраженным. Такое впечатление, что он позволяет тебе увидеть только то, что он сам хочет показать.

Кейт выдавила на ладонь побольше крема и принялась кругами втирать его в грудь и шею.

– Он спросил утром, сколько я прочитала. По-моему, ему жуть как хочется узнать какую-то правду, но не хочется это показать.

Крис покачал головой.

– Пережить потерю, а потом узнать, что у человека, которого ты вроде бы знал, были такие секреты… Это нелегко. – Он посмотрел на Джеймса, который, желая быть единственным хозяином замка, стоял над ним, расставив ноги. – Наверно, до конца другого человека никогда не узнаешь. Никогда бы не подумал, что Элизабет может изменять мужу.

– Только не надо делать слишком поспешных выводов. Я это к тому, что семья была для нее всем. И она все для них делала.

По берегу, у самой воды, там, где дети строили замки, прошли две женщины в бикини. Когда песок от лопатки Джеймса попал им под ноги, обе отпрянули, манерно, словно их обожгло, поднимая ноги. Длинные, роскошные волосы у обеих были тщательно расчесаны и уложены, груди под топами бикини подпрыгивали, как буйки на воде.

Крис проводил их долгим взглядом и, только заметив, что Кейт смотрит на него, отвернулся к детям и песочным замкам.

– Если Элизабет была образцовой матерью, это еще не значит, что она не могла завести роман на стороне. Но если это так, ты собираешься рассказать Дейву? Или отдашь дневники? Или что?

Кейт посмотрела на удаляющихся женщин.

«Справедливая и чуткая».

– Мне еще нужно разобраться и решить, как будет правильно. Я не знаю, что лучше – передать Дейву доказательства или оставить все как есть, и пусть изводит себя подозрениями и сомнениями. И то и другое жестоко. Думаю, все зависит от того, пойдет ли правда ему на пользу или только причинит боль.

Крис нахмурился.

– А ты не слишком много берешь на себя, когда решаешь, с какой правдой он может справиться, а с какой – не может?

– Я ничего не «решаю». Я просто не знаю, насколько многим стоит поделиться. Дейв и дети помнят Элизабет по-своему, и эту память так легко испачкать. Этого она бы точно не хотела.

– Ну, может, ей следовало подумать об этом раньше, прежде чем заводить шашни и писать об этом в дневнике. Разве Дейв не вправе знать, что его жизнь была притворством?

– Притворством? Перестань. Супруги всегда утаивают друг от друга какие-то мелочи. Что думают, что делают. Или вредные привычки. – Она постаралась произнести это так, чтобы не выделить два последних слова, глядя не на мужа, а на воду. – Но даже если и были секреты, у нее все равно остается право на личную жизнь. И пожелания остаются в силе, даже если человек умер. – Кейт откинулась на спинку стула. «И с чего это я так разволновалась?»

Крис повернулся к ней, но его глаза оставались за темными стеклами очков.

– Но Дейв жив, и с его чувствами тоже нужно считаться. – Он потянулся за бутылкой и, увидев, что она пустая, бросил на песок. – Не обижайся, но, по-моему, ты приняла это все слишком близко к сердцу, вообразила себя ее защитницей.

Кейт подалась вперед и уже открыла рот, но ее остановили долетевшие со стороны песочного замка крики. Шестеро детей, включая Пайпер, прорвались за стены крепости и прыгали, руша остатки башен и укреплений и вопя от восторга. Джеймс стоял в стороне, с трудом сдерживая слезы.

– Перестаньте! Перестаньте! – кричал он. – Здесь я король! Это мой замок! Не трогайте!

Но было поздно, и от стен уже ничего не осталось.

Глава 12

Третья неделя отпуска планировалась как островок свободы – предполагалось, что дети будут посещать лагерь. Кейт рассчитывала, пользуясь тем, что дети будут пристроены, спуститься по реке на каяке и сходить на экскурсию, организаторы которой обещали наблюдение за птицами в естественных условиях. Но каждое утро, после того, как дети уезжали, а Крис садился за работу, больше всего на свете ей хотелось делать две вещи. Прежде всего, поплавать в океане, заново открыть для себя мягкую текучесть движения, приходившую, бывало, так легко и естественно. А потом, натянув поверх купальника хлопчатобумажное платье на бретельках, пойти в кафе и почитать.

В Нью-Йорке Элизабет нашла для себя кучу дел. Вступила в союз графиков-дизайнеров, записалась в клуб любителей бега. Город вновь очаровал ее.

«Мое субботнее утро: пробежка в парке, потом взять бейгл с лососем у диковатого парня в местной кулинарии и посидеть у фонтана, где устраивают свои дерби скейтбордисты. Они устанавливают бум-боксы, громадные колонки и стойки, и люди там собираются самые разные – дети, кроссдрессеры, чудаковатые старички. Сумасшедшее место, и мне безумно там нравится. Им нет дела до того, кто как выглядит, но все улыбаются, катаются и ведут себя совершенно естественно».

Элизабет со многими встречалась, зачастую со случайными людьми из спортзала или бара. Одно такое знакомство закончилось не очень хорошо, парень из спортзала, на первый взгляд вполне положительный, перешел к угрозам, и она дала себе зарок – не путаться больше с незнакомцами.

«Новые правила, система «Два пункта»: иметь дело только с теми, о ком есть два отзыва, за кого могут поручиться двое. Снова в седло, Угрюмка. Но отныне – только два пункта и никаких исключений».

Кейт положила дневник на стол и оглядела внутренний дворик кафе. Учась в кулинарной школе, она обзавелась широким кругом знакомых и коллег в Нью-Йорке. У нее не было опыта свиданий с совершенно незнакомыми людьми, за которых никто не мог поручиться. Исключением стал Крис. Но в нем с самого начала ощущалась серьезность, основательность, уверенность и надежность. Он был учтив, с ним она чувствовала себя комфортно – и в компании, и наедине. Бо́льшим риском было бы не дать ему номер телефона. Но Кейт подстраховывала сетка безопасности – подруги по комнате, всегда знавшие, где она и с кем. Элизабет жила одна. Встречаться с незнакомцем в Нью-Йорке – дело рискованное.

Приехав в Манхэттен, Кейт как будто открыла для себя секрет, заговор Западного побережья: оказывается, лучшее место на земле – не Калифорния, а Нью-Йорк. Люди здесь перемещались с той же, что и она, скоростью, у них было то же, что и у нее, чувство юмора. Здесь перед каждым открывались невероятные возможности, здесь каждый мог найти занятие по душе. Кейт не замечала ни шума, ни грязи. Она стала таким патриотом города, что родные и друзья в Пало-Альто только закатывали глаза, слушая ее. Тогда же Кейт вынесла для себя урок: люди, живущие за пределами Нью-Йорка, не питают теплых чувств к его обитателям, для которых именно «Большое Яблоко» – центр всего и вся. Разумеется, сами ньюйоркцы свой город так не называли. Позднее, уже записавшись в плей-группу, она узнала, что лишь немногие женщины приезжают сюда, если только это не какая-то их годовщина или они вывозят детишек в Радио-Сити. Рассказывать о городе с точки зрения инсайдера, расхваливать его рестораны так, словно их пригород – жалкая деревушка, – то же самое, как если бы приехавший на родину экспат расписывал неоспоримые преимущества Европы.

Кейт еще раз посмотрела дату перед последней дневниковой записью. 12 июня 1989-го. Сама она к тому времени уже год как закончила кулинарную школу и жила в Верхнем Вест-Сайде, но еще не познакомилась с Крисом. Как жаль, что они с Элизабет не встретились тогда. Кейт и сама удивилась, поймав себя на этой мысли. Ей и в голову не приходило, что она могла бы делить те давние дни – немного сумасшедшие, беззаботные и бездетные – с Элизабет.

До окончания лагеря оставалось чуть больше часа. Кейт вернулась в кафе за булочкой и еще одним кофе.

Элизабет записалась в класс живописи по художественной программе в Виллидже. Преподаватель пользовался среди юных художниц непререкаемым авторитетом благодаря доступу в лондонские галереи и высокому статусу на городской общественной сцене. Элизабет занималась у него три семестра с надеждой собрать материал для портфолио. Занятия проводились по вечерам, и вскоре она стала задерживаться, а потом и оставаться в студии на ночь.

Представить Элизабет с мужчинами до Дейва оказалось нелегко. Для Кейт близость всегда имела две стороны, чувственную и физическую: контакт в кухне, нарастающий жар желания, кипение страсти и, наконец, вечер, уйти с которого одной уже невозможно. Но для некоторых женщин сексуальный аспект был чем-то вторичным, вопросом исключительно биологическим. К ним, похоже, принадлежала и Элизабет.

8 февраля 1990 года

Сегодня утром, когда зазвонил будильник, Тед посмотрел на меня раздраженно. С ним такое бывает, хотя занятия начинаются в девять и времени в запасе у него в любом случае немного. Я приняла душ и, пока вытиралась, поймала его провокационный взгляд. Провокационный не в том смысле, что, мол, давай-ка сделаем это еще разок, но в смысле нарочито раздражающий. Я надела трусики – пусть будет, как будет. Либо он пройдется по поводу моей худосочной бледной задницы, либо зацепится за что-то.

«Не понимаю, как ты можешь держаться за эту работу», – сказал он.

Но это было еще не все. Дальше он сказал, что я продаюсь на рекламу водки и брошюры по гольфу и всего лишь «стучу по клавишам».

Я бы нашлась что ответить, но умные мысли приходят слишком поздно, а тогда сподобилась только на банальное: «По крайней мере, я сама плачу за квартиру, а ты, похоже, даже этого не в состоянии сделать».

Игра окончена. Ну и ладно. Было славно – все эти презентации на открытии выставок, обеды… Видит бог, он знал, чем меня взять. И занятия мне тоже нравились; в студии я забывала обо всем на свете. Но что толку? Кого я обманываю? Я никогда не откажусь от своей работы ради того, чтобы стать художником. Все дело в том, что мне она по душе. Ну вот, сказала. Готовить эскиз страницы, которая станет картинкой на упаковке, попадет в журнал или на баннер, подбирать нужный шрифт и цвет. В этом тоже есть артистизм и красота. Да и деньги лишними не бывают. Эта худосочная бледная задница держится за работу, но не за бойфренда.

В записях за весну и лето проступала женщина, вполне довольная жизнью. Элизабет стукнуло двадцать семь. Она общалась с членами клуба любителей бега, пробежала половину марафона и пережила короткий и неудачный роман со своим боссом – Фитчем.

«Не понимаю, откуда у меня это моральное обязательство быть верной ему, когда он совершенно определенно не чувствует себя обязанным? Может быть, преданность свойственна лебедям и любителям птичек, слишком близоруким, лишенным воображения и не способным углядеть альтернативы?»

«Альтернативы», «преданность» – эти два слова стояли перед ней, словно написанные красными чернилами.

То немногое, что Элизабет записывала потом на протяжении нескольких месяцев, касалось по большей части работы. Ей поручили вести направление, связанное с рекламой крепких напитков и спортивных событий. Она потратила едва ли не все сбережения на покупку большого монитора, чтобы брать работу на дом, и прихватывала заказы на стороне. Накопления понемножку росли, позволяя надеяться на покупку своего уголка. Других отношений после Фитча было немного – короткие и пылкие романы с мужчинами, которых она обозначала только инициалами. Из осторожности или, может, из осмотрительности.

Потом Фитч ушел, и в отделе начались перестановки; место, на которое рассчитывала Элизабет, получил кто-то другой. У нее были отличные отзывы, она провела несколько больших кампаний. Они обе проработали в отделе примерно одинаковое время. Элизабет пришла к выводу, что либо в отделе кадров пронюхали о ее отношениях с боссом, либо он проболтался, что у нее нет степени.

«…Разговаривая с людьми, я уже несколько раз замечала, что они относятся ко мне с покровительственным сочувствием. Знаю, Фитч думал, что, если бы у меня был стимул, я бы вернулась и закончила. Возможно, он прав. Я – недоучка. Лентяйка. Будем называть вещи своими именами. Тогда все выглядело цепочкой не связанных между собой случайностей: решение остаться во Флоренции, возвращение домой, к матери, выход на работу и нежелание что-то менять. Но на самом деле все закономерно; есть только решения, воспринимающиеся как случайные и следующие одно за другим. Они выводят тебя на определенную дорогу и ведут по ней, набирая силу инерции, которую уже не преодолеть».

Кейт отложила – даже почти отбросила – дневник, и он шлепнулся на деревянный столик. Сидевшая неподалеку женщина коротко взглянула на нее и снова занялась своими детьми.

Эту сторону Элизабет – хладнокровную, расчетливую, злую – Кейт не видела ни разу. Это строгое признание последствий выбора, вовсе и не казавшегося таковым в момент принятия решения, было противоположностью фатализму. Получается, для них обеих колледж стал больным местом. Может быть, выходя за Дейва и рожая детей – троих, одного за другим, – Элизабет думала, что ломает модель случайного выбора, совершает некий решительный акт. Интересно, что в их разговорах эта тема (предвидение материнства) не всплывала. Кейт даже не помнила, чтобы Элизабет хоть раз упомянула о том, как познакомилась с будущим мужем.

Подруга Элизабет по прежней работе, Пег, перешла на другое место и, чтобы отметить это событие, предложила прокатиться на фолк-фестиваль в Теллурайд. Пег и Джоди оставили детей дома, с мужьями. Втроем они гуляли, посетили массажный салон и даже побывали в шахтерском городке-призраке. Они танцевали с мужчинами в рубашках-варенках, и пиво выплескивалось на голые ноги. Один из этих мужчин попросил у Элизабет номер телефона, но она отказала, за что получила выговор от Пег – «хочешь познакомиться, так уж будь добра, постарайся». Элизабет не нравились свидания вслепую, но она все же согласилась встретиться в Нью-Йорке с кузеном Пег, Стивеном, – «только бы та больше не приставала».

Они встретились в модном ресторане в Нижнем Ист-Сайде. Когда Элизабет пришла, Стивен уже сидел у стойки – в пальто «бербери» и со стаканом мартини в руке. Она заметила маникюр и тут же придумала причину, чтобы уйти пораньше. Но он ее удивил – оказался внимательным собеседником, задавал интересные вопросы. В разговоре Стивен смотрел ей в глаза, улыбался, избегал сомнительных и негативных тем. Он больше расспрашивал ее, чем говорил о себе, и его внимание было приятно; пусть ненадолго, она почувствовала себя интересной кому-то.

Они чмокнули друг друга на прощание и отделались невнятными обещаниями встретиться как-нибудь снова, но Элизабет уже знала – никаких свиданий больше не будет. И все же она извлекла полезный урок: как быть раскованной в компании, как внушить человеку, что у тебя есть с ним что-то общее. Именно из-за отсутствия этих навыков она в свое время и не получила ожидаемого повышения.

7 сентября 1992 года

Турнир по гольфу в этом году получился забавнее, чем обычно. Там был тот парень, с которым я познакомилась на фолк-фестивале в Теллурайде. Сначала мы подумали, что он прикалывается, представляясь профессиональным игроком, но вчера в палатке увидели, как он наставляет нашего клиента, своего старого приятеля. Я с трудом его узнала – весь такой чистенький, в белой рубашке-поло и модных клетчатых слаксах.

«Что такое? – спросила я, щелкнув его по козырьку. – Не разрешают носить варенку, а, Дэн?»

«Да, чтоб мне провалиться, – сказал он с невесть откуда взявшимся южным акцентом, – если это не та самая красавица, что не пожелала даже дать мне свой номер».

Весь день он был занят, слонялся с шуточками по палатке в сопровождении здоровенного черного пса, с которым, похоже, никогда не расстается, хотя, вообще-то, собак сюда не пускают. Взялся обучать меня правильному пату, хоть я и отнекивалась: мол, «что толку учить человека, который никогда толком и не гольфировал». Тут он поправил: «Не играл в гольф. Гольф – имя существительное». Потом он положил руку мне на плечо, будто мы какой-то котильон выплясывали. Выглядело это все так, будто парень над своей же неуклюжестью и подтрунивал.

Пег устроила целый спектакль со смешками да подмигиваниями, передавая ему мой номер, а я даже и шум поднимать не стала. Он, конечно, задавака, но, похоже, безобидный. Только вот можно ли засчитывать два пункта, если один из них – ты сама с прошлогоднего отпуска?

«Пока, Дэн», – сказала я и сделала ручкой через плечо. У меня это считается флиртом.

«Когда бы ни позвонила, дорогуша, я всегда готов, – сказал он. – Только вот зовут меня – Дейв».

Глава 13

Кейт вошла в булочную под звон колокольчика. Старая сетчатая дверь хлопнула, закрывшись у нее за спиной.

– Секунду, сейчас выйду, – донесся голос откуда-то из глубины.

Она обвела взглядом тесное помещение. Заведение выглядело так же, как и прошлым летом, да, пожалуй, и семь лет назад, когда Макс только купил лавку, или даже пятнадцать, когда магазинчиком владели еще его первые хозяева. Макс лишь чуть освежил домишко, добавив зеленой краски, да придал немного уюта, обшив стены деревянными панелями и поставив кое-где расписанную вручную глиняную посуду и свежие цветы. В остальном все осталось по-прежнему. Скрипучую дверь можно было бы легко починить, заменив старую пружину, и тот факт, что сделано это не было, вряд ли объяснялся упущением с его стороны. Изъян этот – или, как сказали бы некоторые, умышленная небрежность – отражал гордость хозяина и его уверенность в том, что товар скажет все сам за себя. Кое в чем Макс, может, и ошибался, но только не в этом. Будет жаль, если ему придется продать бизнес.

Крепкие, мясистые руки отодвинули занавеску, отделявшую торговый зал от кухни, и оттуда появился белый фартук, едва прикрывавший пеструю гавайскую рубашку.

Увидев, кто пришел, Макс широко улыбнулся.

– Кэээээти. – Он развел руки и заключил ее в объятья, прижав к могучей, усеянной гибискусом груди. – Иисус, Мария и Иосиф, а я уж собирался нанять студенточек.

– Только не это. Давай не будем торопиться.

Они еще подержали друг друга в объятьях – как-никак не виделись после того черного дня в его жизни. Потом Кейт отступила и посмотрела на него. Седые волнистые волосы, когда-то такие густые и сияющие, что одноклассники прозвали его Видалом, поредели с прошлого лета, под глазами набухли темные круги. Макс ответил ей ослепительной улыбкой и насмешливо кивнул: «Все в порядке, народ. Жизнь продолжается».

– Ох, Макс…

Улыбка потухла. Он потер ее плечо костяшками пальцев, что служило у него знаком глубокой привязанности и теплых чувств, и прошел за занавеску.

– Сколько у тебя недель в этом году? Немножко больше, чем в прошлом, так?

– Семь. – Она последовала за ним в кухню. – Пробили хорошую сделку, а Крис может поработать отсюда. – Квадратное помещение за шторой вызвало уже знакомое ощущение упорядоченной дворовой распродажи. На деревянных полках вдоль стен разместились далеко не новые, но продуманно организованные кухонные принадлежности и емкости. Кейт заметила и царапины на стенах, и отшелушившуюся краску. Раньше Макс никогда не забывал привести кухню в порядок к началу нового сезона.

– Как бизнес?

– Вполне. Хорошо. – Макс протянул руку к заставленной выпечкой стеклянной витрине за спиной у Кейт и небрежно, словно избавляясь от чего-то ненужного, бросил ей ругелах. – Инвесторы уже делают разного рода предложения. Хотят добавить столики и беспроводной Интернет. И вот тогда сюда хлынет весь мусор, всякие писатели, мамаши с колясками и прочая публика. Здесь все будет не то, они просто убьют мой бизнес. Нет, я на это не пойду.

– И правильно сделаешь. Мир прекрасно обойдется без еще одной точки, где можно проверить электронную почту.

– Аминь, сестра.

Кейт прислонилась к разделочному столу.

– Так что по этим предложениям? Ты уже решил?

– Нет. – Он взял губку и принялся вытирать стол.

– И когда нужно дать ответ? Скоро?

– Время еще есть. Хотя и немного.

Булочная-пекарня была особенной, со своей историей. Многие годы, задолго до того, как Макс купил заведение, островитяне каждое утро приходили сюда, на Харвест-роуд, за выпеченными по старинке пончиками. О булочной не распространялись, о ней знали только местные и немногие посвященные из приезжих. Потом заведение купил Макс, бизнес расширился, и к обычной публике добавились летние отдыхающие и туристы, приезжающие на выходные. В ассортименте появился киш с начинкой из необычных овощей и сыра. Маффины с ревенем. Вишневые тортики, глазированные мармеладом с амаретто – в коробочках, красивые, как яйца Фаберже. Кейт представила, как он начинает все сначала, помощником шефа в какой-нибудь бездушной пекарне. Как будет сидеть ночами, пить скотч и пытаться привыкнуть к работе на кого-то и смириться с одиночеством.

– Господи, как мне это не нравится. – Она сердито пнула деревянный стол. – Нет, честно, я его ненавижу. – Голос сорвался, и Макс посмотрел на нее усталыми глазами. Они уже поговорили обо всем по телефону.

Он шагнул ей за спину, обнял обеими руками за плечи, и Кейт окутало его тепло, аромат теста и мыла, всегда ассоциировавшийся у нее с ним. Мягкие седые волосы щекотали щеку; с отцом ничего подобного она никогда не испытывала – он всегда стригся коротко.

– Давай поедем в Италию. Найдем его там.

– Одного только жаль. Если уж так хотел меня обчистить, прихватил бы заодно все это свое спортивное оборудование. Ненавижу железки в доме, стоят как роботы.

– Продай. Выбрось. Запрограммируй их так, чтобы месили тесто.

Он улыбнулся.

– Ладно. Так когда сможешь прийти? Пообещай, что поработаешь следующую неделю. Мне нужно приготовить кучу тортов для обеда в один дом у гавани.

Дети в лагере, Крис работает, но никуда не собирается. Кейт подошла к сушильному шкафу и выдвинула два противня с маффинами.

– Думаю, что смогу освободиться. Только уточню, согласится ли Крис присмотреть за ребятами после лагеря.

– Приводи их с собой. Дадим им кисти. – Макс посмотрел на стену. – «Краска все покроет», – с усмешкой процитировал он себя самого.

До кулинарной школы Макс работал архитектором в Нью-Йорке. За энтузиазмом любителя открылся настоящий талант; он прошел хорошую школу, наступив на мозоль тем, кто презрительно посмеивался над сменившими карьеру новичками и дилетантами. Критики забеспокоились еще больше, когда он поступил на работу к одному из топовых нью-йоркских шеф-поваров и, отвергнув потом открывающиеся возможности, уехал в глушь, чтобы открыть кафе-пекарню. На острове. Тогда Кейт несколько раз приглашала его гостем в свое шоу на одном из кабельных каналов, устраивая съемки в этой самой кухне во время отпуска. Сказать, что программа имела потрясающий успех, было бы преувеличением, хотя в некоторых обозрениях ей давали самые высокие оценки. В последующие годы к нему не раз обращались с предложениями расширить бизнес, но Макс каждый раз отказывал. «Взялся сделать шедевр – делай его хорошо», – всегда говорил он.

Он так и делал. Но потом Уильям сбежал в Милан с мужчиной намного моложе Макса, прихватив и деньги с их банковского счета.

Кейт смотрела, как он вытирает стол. Руки у Макса толстые, как бревна, но сейчас он двигался так, словно боялся сломать себе что-нибудь. Собрав крошки в кучку, он аккуратно, будто осколки стекла, смел их на ладонь, вытряхнул в раковину и остановился перед окном во двор. Густой кустарник позади пекарни заканчивался у небольшой скалы, возле которой вилась сбегавшая вниз, к океану, каменистая тропинка. Кейт хорошо знала это место. В лето после рождения Джеймса она работала здесь и, выходя иногда передохнуть, жаждая простора и шума, спускалась к воде. Ветер трепал деревья, и волны разбивались о камни, как брошенная на пол посуда. У подножия скалы она садилась на валун, задыхаясь и торопливо хватая ртом воздух. Разница между тихим покоем ее домашней жизни и несмолкаемым гулом пекарни была огромной; клаустрофобия ее спокойной любви рассыпалась на фоне чего-то куда большего.

Проследив за его взглядом, Кейт предложила прогуляться.

Макс только отмахнулся – идти туда ему не хотелось.

– Вообще-то я как раз собирался уходить, когда ты появилась. Угадай, кто в городе?

Она посмотрела на него непонимающе, может быть, еще и потому, что с некоторыми старыми друзьями по кулинарной школе не встречалась несколько лет.

– Фиона и Чарльз.

– Фиона? Кроме шуток? – В последний раз они виделись вскоре после свадьбы Фионы и Чарльза.

– Только сегодня приехали. Собирались встретиться, выпить. Пойдем со мной.

Фиона, конечно, будет верховодить, а Чарльз… ну, Чарльз – это Чарльз. Хотя, может быть, именно этого Макс и хотел сейчас – просто потрепаться, без всяких там интеллектуальных потуг.

– Что ж, он, по крайней мере, может посоветовать что-нибудь насчет налогов. А мне надо поговорить с Крисом. Он ведь ждет, что я вернусь.

– Они всегда тебя ждут. – Макс развязал и стащил через голову фартук. – Кстати, тебе бы выпить тоже не помешало. Не обижайся, но выглядишь неважно. Опять экономила на стрижке?

– Большое спасибо. – Она пригладила растрепанные волосы, уже давно и отчаянно требовавшие к себе внимания. – Нет. Просто отросли.

Макс выключил свет и, раздвинув шторы, пропустил Кейт вперед.

– Худеешь?

– Нет.

Он окинул ее придирчивым взглядом, коротко коснулся спины.

– Нет, правда, ты такая бледная. Обязательно подведи брови и ресницы или что там еще.

– Ну да, детям ведь только и дела что до густых ресниц.

– Не позволяй себе распускаться. Не давай индюшкам заклевать тебя. – Безнадежный продукт семидесятых, Макс до сих пор хранил футболку с бойнтовской мультяшной птицей. Ворот протерся едва ли не до дыр, но он называл ее не иначе как антикварной вещицей, творением постиронической экспрессии.

– Нет, я серьезно, – мягко сказал Макс, закрывая за собой дверь. – Не давай индюшкам заклевать тебя.

Сколько помнила Кейт, опасно расположившаяся на краю канала старая таверна всегда выглядела так, словно вот-вот развалится. Каждый раз, входя в зал, она испытывала одно и то же беспокойное чувство – если публика в баре сгрудится у дальнего конца стойки, хлипкое строение кувыркнется и полетит в воду.

– Кейт! Макс говорил, что ты можешь быть на острове. – Фиона махнула рукой, и ее часы ослепительно блеснули платиной и драгоценными камнями. Она отпустила волосы и – да! – пользовалась помадой. Кейт даже не сразу ее узнала. – Помнишь моего мужа, Чарльза? – Чарльз сидел рядом – напомаженные волосы, накрахмаленная рубашка с воротником на пуговицах.

В кулинарной школе Фиона отличалась грубоватыми манерами и агрессивностью, за что ее прозвали Сержантом. Она носила короткую прическу, шорты в стиле «милитари», держалась независимо, и даже взгляд ее как будто говорил: «Мне на всех наплевать». Через несколько лет после окончания школы Кейт узнала, что Фиона вышла замуж за репортера, писавшего об акциях и бондах для делового еженедельника. Побывавших на свадьбе знакомых забавляло, что Сержант не только вышла замуж, но и взяла в мужья человека, пишущего о бизнесе, напыщенное ничтожество без сколь-нибудь заметных талантов к финансам, кроме совпадения имени. Представьте только, финансовый репортер Чарльз Шваб. Кейт видела его лишь однажды, несколько лет назад. Теперь у них был ребенок, жили они в пригороде Бостона, Фиона работала в модном французском ресторане и красила ногти на ногах розовым лаком. Убедительное, как полагала Кейт, доказательство того, что человек, если сильно захочет, способен сменить избранную дорожку.

Для начала обменялись новостями. Судя по легкому тону Фионы, о проблемах Макса она ничего не знала. Когда он, отвечая на вопросы о пекарне и планах на будущее, отделывался туманными фразами, Кейт отворачивалась. Первую возникшую паузу он заполнил тем, что сделал знак бармену: «Два мартини, пожалуйста». И подтолкнул к Кейт салфетку.

– Нет, Макс, мне и пива достаточно.

– С каких это пор ты пьешь пиво? Держи планку, пей как взрослая.

Кейт пожала плечами – она уже не помнила, когда выпивала по-настоящему.

– Оливки или твист?

– Твист. – Даже само это слово прозвучало непривычно, как будто его произнес кто-то другой.

– Слышала, ты перебралась поближе к Вашингтону? – спросила Фиона.

– Два года назад. Компания Криса пожелала, чтобы он работал в головном офисе.

Она кивнула.

– И где сейчас работаешь? – Голова Фионы была чем-то вроде базы данных по ресторанам практически в любом городе.

– Постоянно – нигде. Немножко здесь, чуточку там, когда звонят и приглашают, но это не регулярно. А вообще-то, я дома, с детьми. Пока.

Фиона улыбнулась, как будто Кейт призналась, что продает лекарственные травы, которые выращивает на подоконнике.

– Я тут узнал, что в Вашингтоне открывается одна кейтеринговая компания, – сказал Макс. – Небольшая, но работают хорошо. Обслуживают Смитсоновский институт, зоопарк и в этом роде. Хороший шанс вернуться в бизнес.

Кейт кивнула.

– Да, вариантов там хватает.

Кейтерингом вполне можно было заниматься в свободное время, но она скучала по ресторанам, их особенной атмосфере, ощущению принадлежности к чему-то большему, чем ты сам. Каждый день приносил свой ритм, согласованность и гармонию, переходившие в какой-то момент в подобие хаоса. На линии могло твориться черт знает что, но она редко обращала на это внимания. Суета даже помогала сосредоточиться. И потом, всегда все возвращалось в норму, происходила перегруппировка, а на следующий день начинался новый круг.

– Подожди, только сейчас вспомнил… Энтони звонил насчет ресторана на Дюпон-серкл? – спросил Макс. – Они только-только открываются, и он с удовольствием бы тебя взял.

– Звучит заманчиво. – Кейт подтолкнула колечко лимона к ободку бокала. – Дизайном у них занимались «Кляйн-энд-Эшбах». Получится, наверное, неплохо.

– Неплохо? Да они просто улетят. – Макс укоризненно вскинул брови. – Прекрасное место для работы.

– Вот только смены долгие.

Фиона с любопытством посмотрела на нее и отпила вина.

– Сколько времени ты бываешь дома после рождения дочки? – обратился к ней Макс. – Часа два?

Чарльз покачал головой.

– И то вряд ли. За то время, что она отсутствовала, там и хлеб выпечь не успели.

Кейт рассмеялась и отвернулась, отыскивая взглядом чашечку с попкорном или орешками, чтобы занять чем-то руки.

– Ну, прежде чем браться за что-то, надо прикинуть, останемся ли мы в Вашингтоне. Крис часто в разъездах; ему по большому счету все равно, где жить. – Объяснение далось легко, как будто так все и было на самом деле.

Макс поймал ее взгляд, задержал на секунду и сменил тему:

– Вы ведь в самом городе, да? Зоопарк близко?

– Зоопарк – наш второй дом. Дети говорят о пандах так, словно это их домашние любимцы. Тян Тян это, Мей Сян то…

– Замечательный город. Я там работал несколько лет на одну газетенку. – Чарльз подтянул манжеты. – Потом взялся за рассылку информационного бюллетеня – на стороне, с дальним прицелом, но пошло очень даже неплохо – как-никак имя у меня есть.

Он потянулся к бокалу, давая Кейт шанс выразить свое восхищение. Долгую паузу заполнил привычный для многолюдного бара шум.

– Так что, тебе там нравится? – спросил он, не дождавшись реакции.

– Да, конечно. Музеи, погода… Вашингтон всем нравится. – Кейт откинулась на спинку стула. – Туннели в метро, испуганные пассажиры. Длинные, медленные эскалаторы, такие невозможно высокие… – Но этот город – для компаний, для бизнеса, а не для души. Я скучаю по Нью-Йорку.

– Милая, ты ведь не жила в Нью-Йорке, – мягко напомнил Макс. – Ты жила в Коннектикуте.

– В Коннектикуте? Ты? – рассмеялась Фиона. – Ну и ну. Берегись, пригород. Не хотела бы я попасть тебе под горячую руку на родительском собрании.

Кейт тоже рассмеялась и тут же недоуменно нахмурилась.

– Ты что имеешь в виду?

– Нехорошая девочка. Помнишь, как мучила Джаспера Филдинга на экзамене?

Кейт попыталась вспомнить, но покачала головой.

– Ну же, ты спрятала его вещи, да? Переложила мутовку и лопаточку, и он жуть как разозлился, когда они нашлись не на положенном месте, а в холодильнике. Бедняга даже побагровел.

Кейт откинула голову и, не сдержавшись, громко прыснула, чем привлекла к себе внимание посетителей. «Боже, а ведь я совсем забыла – как будто после кулинарной школы прошло не пятнадцать лет, а целый миллион». Работать в ту пору приходилось столько, что потрескавшиеся пальцы не успевали заживать. Но ей это нравилось; составляя меню, она не замечала, как летит время.

– Злюка, – прокомментировал Макс. – Бедные твои дети.

Кейт со смехом кивнула.

– Да, шутка злая. Но он ее заслужил. Неприятный человек, этакий наполеончик.

Товарищеские отношения в кулинарной школе и ресторанах были на общем фоне современного мира явлением совершенно уникальным, эмоции зашкаливали, и люди вели себя друг с другом откровенно и искренне, высказывая в лицо то, что требовалось сказать. Даже розыгрыши, пусть и грубоватые, шли от души. Теперь, казалось, никто уже не чудил, ни у кого не хватало духу на эксцентричную выходку – веселую и непритязательную, – чтобы призвать к порядку человека, переступившего некую грань. Пришло время сдержанности и противовесов. Все в ее нынешнем мире съежилось и притихло, сползло на уровень пассивно-агрессивных колкостей. Она предпочитала прежний порядок, при котором по крайней мере каждый знал, с кем имеет дело.

Кейт подумала об Элизабет: как та разругалась со своим тогдашним бойфрендом, Тедом, когда тот нелестно отозвался о ее работе; как резко и вроде бы даже беспричинно они расстались. Кейт и сама замечала за собой такое – сначала сделать что-то и только потом осознать последствия, хорошие или плохие. Тогда, в двадцать с небольшим, Элизабет была искренней и независимой, такой, какой Кейт никогда бы ее не представила. Но она уже чувствовала, что познакомилась с ней в пору перемены и увядания. И осознание этого опечалило Кейт: как жаль, что она не знала Элизабет тогда и никогда уже не узнает, что потеряла.

– Слышал, у Джаспера дела пошли даже хуже после открытия собственного заведения, – сказал Макс.

– А ты слышал, что он делает сейчас? – спросила Фиона. – Отдает десять процентов прибыли семьям, пострадавшим от террористических атак.

– Джаспер Филдинг? Тот самый, который никому не давал даже мелочи для автомата? – недоверчиво уточнила Кейт.

– Отец одной из подруг его дочери работал в киоске во Всемирном торговом центре. У него было пять детей и никакой страховки. Джаспер начал с них, каждую неделю отдавал вдове десять процентов от прибыли. Теперь каждую неделю переключается на новую семью.

Кейт провела пальцем по ободку бокала. Улыбка на ее губах потухла. Она читала о многих погибших и без труда представила, как все было: «Человек работал в киоске. Может быть, немного задержался, не хотел оставлять свою тележку с продуктами, цветами или поддельными дизайнерскими сумочками. Если товар – пять пар кедов – пропадет, за него придется заплатить из своего кармана. Он не мог позволить себе такие расходы, поэтому и не убежал, пока такая возможность еще была». Она отодвинула эту мысль подальше, не желая пополнять коллекцию впечатлений от некрологов и кадров, еще слишком острых и болезненных. И первое, и второе, и другие новости убеждали, что города, по которому она скучала, города, сформировавшего ее и Элизабет, больше нет.

– Ну и ну. Джаспер Филдинг – столп благотворительности, – покачал головой Макс. – Кто бы подумал?

Фиона тронула край салфетки аккуратным квадратным ногтем. Чарльз вздохнул и потянулся за чашкой с орешками. Все молчали. Как обычно и бывало, когда кто-то упоминал тот день. «Ты знала кого-нибудь, кто… Там работал мой шурин…»

Макс поднял стакан, привлекая внимание бармена, и повернулся к Кейт:

– Еще по одному?

Она посмотрела на часы. Шесть.

– Спасибо, но нет. Мне пора. – Она попыталась оставить Максу деньги, но он отмахнулся.

– Не забудь. На следующей неделе. Торты.

Выйдя на улицу, Кейт на мгновение зажмурилась от резанувшего глаза света, особенно острого после приглушенного полумрака бара. Пока она оглядывалась, пытаясь сориентироваться, вверху что-то громко взревело. Кейт вздрогнула и подняла голову. Над бухтой – так низко, что можно было прочитать номер на фюзеляже и рассмотреть профиль пилота, – пролетел небольшой самолет. Буравящий вой пропеллеров завибрировал в ушах. Закрываясь от него, она вскинула руки и выронила сумочку. Другие прохожие словно ничего и не заметили, лишь несколько человек мельком посмотрели вверх. Кто-то участливо спросил, все ли в порядке, кто-то подобрал с тротуара ее телефон, кошелек и ключи. Она собрала вещи, пробормотала слова благодарности и еще раз посмотрела в небо. Самолет уже удалился, превратившись в точку, и его звук слился с гудком приближающегося к берегу парома.

Дом встретил ее тишиной и незапертой дверью. На столе в кухне лежала записка: «Ушли в пиццерию за маникотти[5]. Скоро вернемся».

Кейт перешла в гостиную и остановилась посреди оставленного ее семейством беспорядка. Разбросанные книги, зверинец из пластмассовых животных. Кучка деталей «лего». Открытый, с умирающей батареей лэптоп Криса. Когда-то ей нравился покой пустого дома, но теперь он только раздражал. Так могла бы выглядеть комната, если бы люди вдруг исчезли, – останки семьи.

Кейт подошла к холодильнику, достала пиво и, прихватив банку и дневник Элизабет, вышла во дворик. Солнце уже опускалось в залив. Мелькавший между облаками самолет напоминал картонную фигурку в диораме.

15 сентября 1992 года

За обедом я увидела немного другого Дейва – не такого шумного и чересчур фамильярного, как на турнире по гольфу. Встретив меня в ресторане, он позволил себе лишь слегка коснуться моей спины, когда провожал к столику. Все было очень вежливо. Очень традиционно.

Что я заметила: из-за рассыпавшихся по щекам и носу веснушек он немного смахивает на мальчишку-переростка. Выразительные скулы и подбородок. Крепкие плечи и грудь. Роскошные темные волосы, не пострадавшие даже от стрижки. Сразу после того, как мы сели и развернули салфетки, он широко улыбнулся и сказал: «Спасибо, что пришла». Улыбка тронула и глаза, карие и такие теплые, каких я еще не видела. У меня даже горло перехватило. Я напомнила себе, что надо быть приветливой, больше улыбаться. Спросила о гольфе, о турнире, часто ли он играет и где живет (у него квартирка возле Нью-Йорка, но бывает он там так редко, что сосед уже считает себя совладельцем его собаки). Закончил в Джорджии технологический, работал в магазине спортивного оборудования, участвовал в нескольких мини-турнирах, пока не получил тур-кард, и с тех пор из года в год пытается, по его словам, квалифицироваться. Мне Дейв запомнился этаким бодрячком, но в компании один на один он более серьезен. В разговоре тщательно подбирает слова, как будто для него важно выразить именно то, что он хочет.

Спросил о семье. Я ответила коротко: Вермонт, Коннектикут, разведены, умерли. Когда упомянула про рак, глаза его на мгновение потемнели. Сказал, что ему это знакомо. Год назад у него умерла от рака сестра. Мы минутку помолчали, а потом, когда я уже начала подумывать, о чем бы еще спросить, он сказал, что человек не должен ни проходить через такие испытания, ни видеть их. Говорить об этом ни ему, ни мне больше не хотелось, так что тему закрыли.

После ресторана он взял такси, довез меня до места и – прежде чем я успела спросить, не хочет ли он зайти, – чмокнул в щечку и был таков. Я проводила его взглядом до угла – походка у него немного вразвалку, уверенная и твердая, как у ломовой лошади, но лошади, идущей налегке и в охотку. Мне еще подумалось, что если бы пришлось, он взял бы меня на руки и нес тысячу миль.

Глава 14

Кейт остановилась у ограды небольшой фермы в северо-западной части острова. Несколько пасшихся неподалеку коров голштинской породы лениво подняли головы.

Пайпер и Джеймс расстегнули ремни и торопливо выкатились из машины.

– Эй, а вы ничего не забыли? С мамой попрощаться? – окликнула их Кейт.

Виновато улыбаясь, дети вернулись и приникли к окну. Кейт поцеловала в щеку Джеймса, потом Пайпер.

– Развлекайтесь. Увидимся в час.

Освободившись от опеки, они помчались к товарищам по лагерю.

Наблюдая из машины, Кейт думала о том, как легко ее дети общаются со сверстниками. Дни, когда они цеплялись за ее юбку, – в книжках это называли «сепарационной тревогой» – ушли так далеко, что и вспоминались уже с трудом. А вот первые месяцы застряли в памяти прочнее – выматывающие, сливавшиеся в бесконечность ночи, когда уже не верилось, что все снова будет по-другому.

И вот, подросшие, они здесь, среди сверстников. Активные, уверенные в себе, независимые.

1 января 1993 года

Не думаю, что звонила когда-нибудь в Нью-Йорк за минуту до полуночи, с поцелуем под бой часов. Всегда считала это банальностью, вроде роз на День святого Валентина или прохода под омелой. Что-то в этом есть. Некое невысказанное обещание провести наступающий год вместе. Накануне, на вечеринке, повернувшись ко мне с бокалом, Дейв не произнес ни слова, только улыбнулся загадочно, как улыбается всегда, когда по-настоящему счастлив. А уж каково это, чувствовать себя счастливым, он знает хорошо, потому что всегда на четверть печален. Потом Дейв обнял меня за талию, притянул к себе и поцеловал. Целует он так, будто все еще спрашивает разрешения. Когда мы просыпаемся утром, он улыбается, словно благодарит за полученный подарок.

27 февраля 1993 года

Смотрели «Ниссан-оупен». Дейв квалификацию не прошел. После первого и второго раунда он набрал четыре и пять ударов выше нормы – в одном случае мяч попал в воду, в другом – не попал в лунку. Смотреть на это – сущая нервотрепка. Ему редко удается подобраться к верхней половине участников. «Застрял в глубинке», – объясняет он с легким намеком на разочарование. Но, с другой стороны, он никогда еще не говорил, что хотел бы заниматься чем-то другим или как низко упал, прежде чем выбросить полотенце. Думаю, его действительно все устраивает: он делает то, что хочет, и даже платит за квартиру. Более или менее.

15 марта 1993 года

Берты больше нет. Так печально. Дейв сказал, что она уже несколько дней не выходит из дому (ноги не держат), и нам пришлось отвезти ее к ветеринару. Ветеринар объяснил, что Берта прожила долгую, по собачьим меркам, особенно для ньюфаундленда, жизнь и ее время прошло. Нам нужно выбрать: либо сделать это сейчас, либо отвезти домой на еще одну ночь. Дейв сказал: «Нет, сделаем это сейчас. Не будем тянуть».

Он стоял на пороге офиса, покачиваясь на мысках и глядя в землю. Мне хотелось успокоить его, поэтому я подошла к спавшей на столе бедняжке Берте и погладила ее по голове. Мясистые красноватые бугорки на ее нижних веках набухли сильнее, чем обычно, – может быть, от усилий держаться за жизнь. Дыхание немного участилось, когда она повернулась к двери, потом посмотрела на меня. Я тоже посмотрела на дверь – Дейва уже не было.

Я подумала, что он вышел в туалет или, может быть, вернулся к машине. Возможно, ему захотелось побыть минутку одному. Я погладила Берту по голове, провела пальцем по длинному, широкому носу.

Прошло пятнадцать минут, а он так и не вернулся.

Ветеринар спросил, будем ли мы продолжать. Я предложила подождать Дейва, и он объяснил, что Дейв оставил кредитку и подписанное разрешение в приемной. Потом долго молчал, и за его молчанием лежало что-то еще, кроме неловкости. Недовольство. Разочарование. Может быть, сочувствие. «Поступайте как хотите, – сказал он. – Либо оставайтесь, либо уходите».

Я посмотрела на старушку Берту, потерла ее широкий черный лоб, потягала двумя пальцами шелковистые уши, как делал Дейв. Она по-прежнему смотрела на дверь – то ли потому, что ждала Дейва, то ли просто потому, что так было легче глазам. Не знаю. Я осталась. Ветеринар сделал укол. Дыхание Берты стало замедляться, потом остановилось, и все это время она смотрела на дверь. Потом глаза ее потухли.

Я пошла к Дейву, но в квартире его не было. Я немного подождала, потом ушла и через какое-то время позвонила. Никто не ответил.

Когда я позвонила на следующий день, Дейв даже не соизволил объясниться – ни почему ушел, ни куда отправился.

«Ты в порядке? – спросила я наконец. – Так ведь не уходят».

С минуту он молчал, и я уже начала думать, что он вообще не хочет об этом говорить. Потом сказал: «Я просто не мог остаться, Лиз. Плохо переношу болезнь».

Я промолчала, не сказала того, что хотела сказать: «Ну, дорогой, мы не в том положении, чтобы выбирать, когда речь идет о болезни или смерти. Такое случается, вот и все». И еще одно я подумала, но не сказала: «А что, если бы там не было меня? Ты бы просто ушел и оставил ее одну?»

Вместо этого Новая Милосердная Лиз сказала: «Знаю, это трудно и тяжело. Но мы поступили по-человечески. Гуманно. Приходи вечером». Дейв ответил, что хочет побыть один, что заглянет завтра, перед тем как уедет во Флориду.

Знаю, да, я должна была понять что-то важное, подумать, взять на заметку. Мне слышится голос матери – насчет того, «как тяжело одиночество и как важно, когда собственных сил уже недостает, черпать их у других». И другой голос, мой внутренний, отвечает: «Все дело в ответственности, в твоем долге перед теми, кого любишь и кому плохо. Сближаясь с кем-то – да, с животным тоже, – ты берешь на себя обязанность проводить его из этого мира. И наоборот. Но бедняга Дейв потерял собаку, и не мне указывать, как ему следовало бы поступить. Даже если бы он задохнулся от собственных слез».

На следующее утро Кейт проснулась рано. Сквозь тонкие занавески просачивался бледный свет, и птицы уже приветствовали наступление нового дня. Она выбралась из постели, взяла дневник, который читала вечером, и вышла в гостиную.

В июне 1993 года Элизабет исполнилось тридцать. Дейв сделал ей подарок: билет на рейс до Мауи, где он участвовал в смешанном профессионально-любительском турнире. Среди спонсоров был один из ее клиентов, так что босс сказал ей взять с собой ноутбук, демонстративно проверил и перепроверил, в каком состоянии текущие дела, и объявил, что отправляет Элизабет в рабочую командировку. «Мне нравится эта работа, – написала она. – Теперь меня отсюда и тягачом не вытащить».

Каждый раз, когда Элизабет писала о своей работе, Кейт казалось, что она читает дневник какого-то совершенно другого человека. Разработка дизайна логотипов и рекламных объявлений стала ее манией, идеей фикс. Столь же трепетные чувства переживала сама Кейт и ее друзья по кулинарной школе в отношении редких ингредиентов. Дневник был полон такими, например, деталями, как форма рекуррентного геометрического мотива, выбор шрифтов и цветовых решений. Она никогда не говорила об этом вслух.

Хотя Дейв и бывал на Мауи не раз, с Элизабет он вел себя как турист. Они занимались бодисерфингом в Лахайне и любовались закатом с вершины вулкана Килауи, каменистый лунный ландшафт которого подсвечивался оранжевым. На плантации сахарного тростника они жевали сладковатые волокнистые стебли, напоминавшие засахаренную спаржу, – чтобы похвастать потом перед знакомыми. Все ее страхи перед совместным путешествием – что непривычная близость вызовет приступ клаустрофобии или она попадет на оргию гольфа – оказались беспочвенными. Дейв не докучал ей своей компанией и оставлял время, чтобы она могла побыть наедине с собой. И даже приняв участие в турнире, он не ушел в него с головой.

Вечером в день рождения он повел Элизабет в ресторан, помещавшийся в здании бывшего склада на территории старой ананасовой плантации. Они пили фруктовую «Маргариту», когда он положил на столик бархатную коробочку. У нее даже сердце запнулось.

«Первая мысль: «О нет!» А потом вереница картин: счета по ипотеке, испачканные подгузники, скука… Но когда я подняла крышку, то увидела пару чудеснейших брильянтовых сережек, аккуратные маленькие восьмиугольники, искрившиеся отраженным светом свечей. На карточке было написано: «Ты – моя скала».

Кейт услышала шаги за спиной, потом на плечо ей легла рука.

– Привет. – Крис прошел мимо дивана по пути в кухню.

– Ты сегодня рано. – Она положила дневник на колени. – Меня сегодня птицы разбудили. Как из фильма Хичкока.

Он почесал голову и потянулся к шкафчику с посудой.

– Кофе уже готов?

Кейт взглянула на стол, где ставила обычно кофейник.

– Нет. – Она так увлеклась чтением, что позабыла обо всем остальном.

Крис вытряхнул из фильтра бурую массу и налил в кофеварку воды. Солнце за окном уже осветило лужайку.

– Ты что так рано? – спросила она.

– Надо написать кое-что о Юго-Восточной Азии. – Он потер лицо. – Есть один отель, который вроде бы собираются выставить на продажу.

Крис открыл холодильник, достал стаканчик йогурта, добавил пригоршню свежей черники из картонной коробки и, держа ее перед собой, как только что полученный подарок, прислонился к столу и, похоже, ушел в какие-то свои мысли.

В свое время его предложение руки и сердца застало Кейт врасплох. Они были вместе меньше года. В тот вечер – как и в большинство других – Кейт работала в ресторане; когда шеф вошел в кухню с приготовленным ею крем-брюле, она подумала, что ее творение не пришлось по вкусу кому-то из посетителей.

– Ты только посмотри на это! – Он недовольно ткнул пальцем в развороченную глазурь.

Кейт нахмурилась, забрала у шефа тарелочку и только тогда увидела выступающий из карамели краешек бриллиантового колечка.

В то же мгновение ее видение собственной жизни трансформировалось в нечто столь же безупречное, как и крем-брюле с ровной и гладкой корочкой карамели: трещинки ее свободного времени заполнились единением душ, пустые уголки ее скромной квартиры заняли его вещи. В отличие от Элизабет, у Кейт замужество не ассоциировалось автоматически с детьми, долгами и пригородом, но даже в противном случае все это не выглядело бы таким уж нежеланным. Она думала лишь о том, что они будут жить вместе, вдвоем строить планы и откладывать сбережения, а остальное случится потом, шаг за шагом и в свое время.

Крис ел йогурт с черникой, все так же глядя в пространство и думая, наверно, о далеких отелях. Ее так и подмывало открыть дневник, но, конечно, это было неприлично.

– Я подумала… дети с удовольствием прокатились бы по полуострову в джипе.

Крис посмотрел на нее как человек, только что пребывавший в сомнамбулическом сне. Он явно не слышал, о чем она спросила.

– Прокатиться с детьми по полуострову, – повторила Кейт. – В прошлом году им понравилось.

Крис кивнул. Она видела, что он уже высчитывает, сколько времени ему нужно, чтобы закончить работу, и какая часть этой работы абсолютно необходима, а какую можно сократить. Крис хотел поехать с детьми, но его время принадлежало не только ему одному. Так они договорились, и договор требовал жертв.

– Хотя можно отложить и на другой день, – добавила Кейт. Поездка без мужа выглядела куда менее привлекательной. С ним и веселее, и легче. Такова экономика воспитания: когда родителей двое, каждый может расслабиться наполовину. А каково тем, кто один? Приходилось ли Дейву Мартину выкладываться на все сто? Чувствовал ли он себя когда-нибудь полностью отдохнувшим?

– Нет, давай сегодня во второй половине дня, – сказал Крис и прошел в спальню, где его ждали ноутбук и кейс.

1 января 1994 года

Тренер Дейва закатил пирушку в «Хилтон Хед», и мы полетели туда. Там собрались шишки мирового гольфа, включая администратора из «Тайтлист», считающего, что Дейву нужно отказаться от участия в турнирах и перейти на работу в их компанию. Производство, тестирование, продвижение – занимайся, чем душа пожелает. Мы оба изрядно набрались, и, когда в какой-то момент оказались вдвоем в углу, я предложила уйти пораньше. Дейв невесело рассмеялся. «Ты что, разговаривала с моим отцом?»

Через какое-то время его обычное настроение вернулось, и я снова увидела веселого и общительного Дейва; отведя в сторонку женщину из «Картье», он уже серьезно говорил с ней о спонсорской помощи. Оставшись одна, я нашла свободное место у барной стойки, где познакомилась с женой еще одного игрока. Симпатичная, фотогеничная блондинка, с длинными волосами, проколотыми в трех местах ушами и весьма критическим отношением к мужниному увлечению. У них был ребенок, и она требовала, чтобы супруг заканчивал с гольфом, потому что его постоянно нет дома. Требовала, но нытьем, по ее словам, не изводила, потому что, как у них говорится, «тошно дома, тошно и в поле». «Нам всем приходится делать хорошую мину при любой игре. – Она лукаво улыбнулась и добавила: – Давайте-ка выйдем». Прежде чем ответить, я огляделась и увидела, что Дейв наблюдает за мной издалека. «Элизабет Дииии», – позвал он голосом диктора на стадионе.

И вот тогда я поняла, что никакого реального выбора у меня уже нет, что мои варианты закрыты.

Если только не хочешь нарушить все обещания и жить, ничем себя не связывая и не ограничивая. Ничто не проходит бесследно…

«Выбор, варианты, последствия…» Кейт поднялась, налила чашку приготовленного Крисом кофе, размешала. Странное отношение к поиску спутника жизни – ограничение вариантов и стиля жизни в силу предпочтения одного типа партнера другому, – хотя формально верное. Последствия выбора могут быть не вполне ясны в момент принятия решения. Но обернись, посмотри, куда же ты пришел, и они там – призрачные, отвергнутые тобой тропинки, ведущие в те места, в которые ты никогда уже не попадешь.

В комнату забрела Пайпер и попросила оладий. Судя по рассеянному взгляду, она еще не совсем проснулась. Потом она свернулась на диване, подтянула одеяло и подсунула ножки под материнское бедро. Кейт вздрогнула от прикосновения холодных пальчиков, но тут же подтянула дочкины ножки поближе и потерла, согревая. Чисто автоматическое действие, импульс – обеспечь комфорт ребенку, даже жертвуя своим.

Кейт улеглась рядом и обняла дочь одной рукой. Волосы Пайпер отдавали вербеновым шампунем, хотя Кейт всегда говорила, что от нее пахнет медяками и морковкой, потому как волосы у нее того же бледно-медного оттенка, что и у Криса. Кейт потянулась за дневником, но прежде чем закрыть его, прочла последние строчки записи:

«Дейв пробился ко мне в 11:59. «С Новым годом, мисс Дроган». Вокруг творился обычный хаос, на экране падал шар, и шампанское лилось так, словно мы выиграли Суперкубок. Он крепко поцеловал меня в губы, потом отступил, окинул оценивающим взглядом и медленно, с тягучим южным акцентом сказал: «Думаю, этот год будет последним для фамилии Дроган. Она исчезнет».

* * *

Последний день лагеря; Кейт поплавала, а потом вернулась домой и собралась почитать во дворике. Налила чаю со льдом и поставила стакан напротив дневника, будто для невидимого друга. Страницы с записями, касавшимися первых месяцев 1994 года, летели быстро. Мягкое сопротивление Элизабет Дейву понемногу слабело. Забытый стакан с чаем грелся под солнцем.

В марте Элизабет и Дейв отправились в Джорджию на шестидесятипятилетие его отца. Ничего подобного огромному, в стиле греческого Возрождения, дому Мартинов она еще не видела. Окруженный дубами и магнолиями, он казался центром некоей плантации. Сильное впечатление на нее произвела доброжелательная, товарищеская атмосфера в семье. Братья Дейва оказались такими шумными, что Элизабет несколько раз скрывалась в ванной, чтобы хоть немного побыть одной, в тишине. Более несхожих между собой людей, чем его родители, ей еще не встречалось.

«Всем заправляет отец Дейва, за ним во всех вопросах последнее слово. В свой день рождения он устроил Дейву головомойку из-за того, что тот не пробился в число участников турнира на Гавайях, и продолжал даже после того, как это уже перестало выглядеть забавным. Мать Дейва – женщина в высшей степени спокойная, немного заторможенная и со всем согласная. Похоже, принимает седативы».

Повсюду в доме были фотографии сестры Дейва, Дени, красивой женщины, навечно оставшейся тридцатилетней. Ее муж, Зак, приехал с двумя детьми, и с ними Дейв был образцово весел, терпелив и внимателен. Примерный дядя. «Он жутко их балует». Члены семьи говорили о Дени так, словно она просто не смогла приехать. Все, но не Дейв. Он о сестре не упомянул ни разу, а когда это делал кто-то другой, выходил из комнаты.

Странно, подумала Кейт, что он окружил себя такой стеной молчания, не пожелав обсуждать это даже с Элизабет, которая и сама потеряла сестру и мать.

Пятница, 18 марта 1994 года

Сегодня вечером, когда мы сидели с Дейвом на веранде, я сказала, как это приятно, что все в семье помнят Дени, говорят о ней и что это, наверно, хорошо для детей. Мы сидели на качелях, и Дейв тихонько их раскачивал, отталкиваясь от пола то пяткой, то пальцами. Солнце успело опуститься на добрых три дюйма за куст азалии, прежде чем он ответил:

«Да, наверное, особенно для детей».

Я понимала, что затрагиваю рискованную тему, но все же решила попытаться и спросила, не скучает ли он по ней больше, когда бывает дома. Мы оба смотрели на закат, как будто в мире нет зрелища более захватывающего, и пауза растянулась, как мне казалось, в часы. «Дома я или нет, это ничего не меняет, – сказал наконец Дейв. – Мне просто ее не хватает».

Я собиралась сказать, что у меня тоже была сестра, но промолчала – это прозвучало бы не к месту. Не только потому, что я как бы пристраивалась к его горю, но потому, что видела, как он это воспримет: «И ты говоришь мне об этом сейчас?..»

Кейт перечитала последнее предложение. Элизабет так ничего ему и не сказала.

…Я так и не смогла найти слова, чтобы рассказать, что с ней случилось; не могу даже представить, что говорю это вслух. Когда едешь впереди кого-то, кому нет еще и восьми, то что бы ни произошло у тебя за спиной, вина все равно твоя. Тем более если ты был беспечен. И особенно непростительно, если ты пытался оторваться, потому что тебе не нравилось, что за тобой кто-то тянется, ты не чувствовал ответственности за кого-то другого. Разве можно такому доверить детей?

Воскресенье, 20 марта 1994 года

Уезжаем завтра. Даже не думала, что мне будет здесь так хорошо. У большой семьи собственная жизнь, и она втягивает тебя, как какая-нибудь коммуна.

Прошлым вечером, когда мы с Заком мыли посуду, у нас случился странный разговор. Он спокойнее братьев, и, мне кажется, ему тоже хочется порой отступить в тень. Зак расспрашивал, как я познакомилась с Дейвом, давно ли мы с ним, и когда я ответила, что уже полтора года, он сказал: «Это хорошо». Он так странно это сказал. Не так, что, мол, «да, это замечательно», но так, что, мол, «это хорошо для него».

Я не знала, как реагировать, и мы с минуту молчали. Потом решила спросить о детях, но он опередил: «Хорошо, что вы, ребята, вместе. Таким счастливым я Дейва давно не видел».

Мне показалось, что он не против поговорить о Дени, и я поинтересовалась, какими они были в юности. Зак сказал, что они были как близнецы и что Дени после колледжа ездила с братом по мини-турнирам. А потом добавил что-то странное – мол, «он рад, что Дейв не бросает гольф». Помолчал и снова заговорил. Мол, «в какой-то момент начало казаться, что Дейв вообще не может ни за что зацепиться, что ему нужен хороший толчок». Нет, это никакие не придирки, но после смерти сестры Дейв как будто вообще перестал что-либо ценить, и теперь он, Зак, рад, что это не так.

Наверно, это несправедливо, но я невольно вспомнила Берту.

После возвращения в Нью-Йорк они несколько месяцев жили счастливо и безмятежно. Иногда Элизабет сопровождала Дейва в его поездках, а те выходные, когда он никуда не уезжал, они проводили вместе.

Как-то раз, после стандартного обследования у гинеколога, ей позвонили на работу.

Пятница, 10 июня 1994 года

Результаты моего ежегодного осмотра не самые хорошие. Больные клетки. Дисплазия шейки матки. Доктор сказал, что мне нужно прийти в понедельник, и мы обсудим варианты лечения, хотя оно может и не понадобиться. Иногда это проходит само собой.

Я позвонила Дейву и застала его дома – он уже вернулся с «Бьюик-классик», хотя турнир шел только третий день. Он прошел квалификацию и собирался на обед с друзьями. Наверно, мне бы следовало подождать, пока он вернется, но меня трясло от беспокойства, и я не хотела держать все в себе. Он умеет успокоить, разложить все по полочкам, указать на положительные стороны. Но когда я рассказала о своей беде, он не произнес ни слова.

Я попыталась объяснить, что все не так уж плохо, что это излечимо, что иногда можно обойтись даже без операции, и оно проходит само, что это вообще пустяки. Но он все молчал, а потом пробормотал какие-то невнятные утешения и сказал, что позвонит позже. Было три часа, и с тех пор от него – ничего.

Воскресенье, 12 июня 1994 года

Он так до сих пор и не позвонил. Как ни стараюсь, никакой извинительной причины не нахожу.

Глава 15

Три сорта салата-латука, два вида помидоров. Цукини, огурцы, травы. Хозяева бунгало завели огород в боковом дворике и одним из условий сдачи дома в аренду поставили его поливку и прополку. Кейт никогда не считала себя огородницей, но, к своему удивлению, обнаружила, что работа ей по душе. Зная, что ко времени созревания помидоров ее на острове уже не будет, она тем не менее с удовольствием наблюдала за крохотными плодами на ветках «свит 100»: как раскрываются бутоны, как растут и тяжелеют томаты, как склоняются под их весом ветки.

Кейт занималась подрезкой, когда в соседнем дворе появились Джеймс и Пайпер. Обычно миссис Каллум угощала их чем-нибудь вкусненьким. В Нью-Йорке, до знакомства с Крисом, Кейт жила в крохотной квартирке на Западной 42-й улице. Друзья завидовали ей – не столько из-за низкой квартплаты, и даже не из-за возможности в полной мере пользоваться оснащенной всем необходимым кухней, что было неслыханной роскошью в доме без лифта, а прежде всего из-за наличия пожарной лестницы. Места на крохотной лестничной площадке хватало и для складного стула (попить кофе), и для трех подвешенных к ржавым железным перилам ящиков, в которых она выращивала месклан и травы. Все, что ни вырастало там, уходило в салат.

Элизабет была куда лучшей огородницей, свидетельства чему имелись в изобилии в ее кухне: цветы на столе, пучки базилика над окном и не только. Все это было частью ее домашнего обустройства и давалось ей легко и естественно.

За одним сорняком – другой. У Элизабет дела шли не столь успешно. Кейт не знала, что у нее дисплазия шейки матки. Когда-то такая же беда случилась с сестрой Кейт, Рейчел. Она помнила те тревожные дни, пока результаты тестов не показали, что угрозы рака нет; помнила разговоры по телефону и свои попытки настроить сестру на позитивный тон. Насколько далеко дисплазия зашла у Элизабет? Как выкрутился из положения Дейв? Кейт сердито рванула очередной сорняк, прихватив заодно и оказавшийся рядом пучок латука.

Из дворика миссис Каллум долетел восторженный визг Пайпер. Кейт выпрямилась и, заслонившись от солнца перепачканной ладонью, обернулась на крик. Оба ее отпрыска вместе с миссис Каллум, опустившись на корточки, внимательно рассматривали что-то под кустом.

– Можешь потрогать, милая, но только осторожно, – сказала соседка. – Они еще совсем маленькие.

– Посмотри, у них еще и уши не выросли, – заметил Джеймс.

Кейт прошла через лужайку, говоря себе, что ею движет исключительно любопытство. Но в висках уже колотился тяжелый ритм пульса.

– Какие носики крохотные. И хвостики… такие мягонькие, – выдохнула Пайпер и только тогда увидела мать. – Мам! Посмотри на кроличков!

Подойдя ближе, Кейт увидела гнездышко с пятью или шестью крольчатами, бока которых трепетали в торопливом мелком дыхании. Пайпер и Джеймс осторожно водили одним пальцем по мягким серым спинкам. Кейт тут же вспомнила про туляремию.

– Боюсь, ребятки, это не самая лучшая мысль, – услышала она свой спокойный и ровный, будто говорил кто-то другой, голос. – Когда их мама вернется и почует человеческий запах, она очень расстроится.

Дети неохотно убрали руки.

– Они такие милые, – вздохнула Пайпер. – Вот бы нам одного.

– Светик мой, кролики – не домашние питомцы, они – дикие животные. – Да еще, может быть, и больные, их дом здесь.

– Лучше бы их дом был в наших кустах, – сказал Джеймс.

– Можете приходить сюда в любое время, когда только захотите. Приходите, смотрите. – Соседка выпрямилась и повернулась к Кейт. – У нас здесь всегда много кроликов. Знают, наверно, как найти тихое местечко.

Кейт вымученно улыбнулась. Дети как зачарованные наблюдали за новорожденными крольчатами. Они бывали в детском зоопарке. Бывали в цирке. Видя, как они радуются, Кейт тоже улыбалась, как и любая мать, у которой нет воспаления под правым ухом.

– Нам надо завести домашнего питомца, – сказала Пайпер. – Кролика. Или котенка.

– Или хомячка, – добавил Джеймс. – У Роберта из нашего класса дома два хомячка. Они грызут коробки и держат еду за щекой.

– Может быть, – туманно пообещала Кейт. – Когда-нибудь. После лета. – Поглаживая дочь по голове, она осторожно развернула ее от кустов и направила к дому. – А вы рассказали миссис Каллум, как хорошо сыграли вчера в мини-гольф? Как попали мячами в одну лунку?

– О, это, наверно, нелегко. Поздравляю. – Миссис Каллум улыбнулась. Ей, конечно, хотелось, чтобы дети остались. – Не знаю, может, уже поздно для полдника, но у меня есть свежее печенье. А там, смотришь, и крольчата проснутся.

– Спасибо, но у нас свои планы на вечер. – Кейт положила руку на плечо Джеймсу. – Если приберетесь и быстро пообедаете, то мы успеем еще раз поиграть в мини-гольф.

Она подождала, пока они придут домой, и только тогда сказала то, что хотела сказать с того самого момента, как увидела детей возле куста.

– А теперь идите и хорошенько вымойте руки. – Кейт отправилась в ванную, прихватив из кухни бутылочку с антибактериальным мылом, и сама взялась за дело. Потом взглянула на этикетку – «убивает 99 процентов микробов» – и вручила каждому по полотенцу. – Вообще-то, у меня предложение получше. Давайте-ка примем душ.

– Душ? Сейчас? – поморщился Джеймс. – Но еще не вечер. Мы даже не пообедали.

– Да, но давайте помоемся, поедим, поиграем в мини-гольф, а потом, может быть, еще и угостимся мороженым. – Кейт бросила на стол свой последний козырь, и теперь в арсенале ничего уже не осталось. – Ну-ка раздевайтесь. – Она открыла дверь душевой и сняла с крючков два полотенца.

Мимо душевой, направляясь в гостиную, прошел Крис.

– Что? Они уже принимают душ?

– Конечно, а почему бы и нет? – пожала плечами Кейт, подкручивая холодный и горячий краны.

– Но еще только четыре.

– Мы могли бы пораньше поужинать, а потом, раз уж мыться будет не надо, поиграть вечером в мини-гольф.

Крис посмотрел на нее так, словно она предложила пообедать в Париже.

– Но это же полная ерунда. Сегодня хороший день. Я думал, что мы сходим на пляж. Дети, хотите сходить на пляж до обеда?

Они тут же встрепенулись. Праздник продолжался.

– Крис, я не думаю…

– Не думаешь что? – Недоуменный тон сменился язвительным. – Мы же в отпуске, Кейт. Не упрямься. И… что это у тебя с шеей?

Она посмотрела в зеркало – волосы повлажнели от пота и слиплись, а на шее, на самом виду, появилось покраснение.

– В саду есть ядовитый плющ? – спросил Крис.

– По-моему, есть. – Кейт небрежно коснулась воспаленного места. – Не проходит. Надо будет взять в магазине какую-нибудь мазь.

– Быстро оно у тебя появилось, – озабоченно заметил он. – Детям надо быть поосторожнее в саду. Ну что, идем на пляж?

Дети выскользнули из душевой и направились к выходу, оставив на полу полотенца. Кейт опустила голову и медленно, глубоко вздохнула, потом подняла полотенца, повесила их на крючки и последовала за всеми.

На пляже было тихо – кто-то прогуливался, кто-то запускал воздушного змея, рыбаки готовили свои снасти, дремали юные парочки. Дети побросали игрушки и направились к воде. Кейт улеглась на песок возле пляжной сумки с обычным снаряжением: бутылки с водой, солнцезащитный крем, бумажник, роман, дочитать который ей, похоже, было не суждено, хотя она и брала его с собой каждый раз.

Крис устроился тут же, на одеяле, с довольным выражением наблюдая за детьми.

– Ох и нравится ж мне здесь.

Для счастья ему требовалось совсем немного. Не потому, что он был таким уж простаком, легкомысленным и беззаботным: его раздражали и люди, стоявшие на пути к выбранной им цели, и те, кому нравилось все усложнять. Но он ценил скромные удовольствия, любил, когда все делается так, как надо, и скорее наслаждался моментом, чем зацикливался на том, что будет или чего не было. Он обладал тем врожденным равновесием, которое другие ищут в кабинете психиатров и объятиях любовниц, и эта внутренняя сбалансированность помогала ему избежать как сумасшедших взлетов, так и оглушительных падений. Обратной стороной этого дара было то, что он не мог сочувствовать людям, чьи проблемы проистекали из чего-то неуловимого, трудно постижимого. Их он называл путаниками. «Им нужно хобби, – говорил Крис, – что-то такое, на что они могли бы смотреть, кроме собственного пупа».

Он выставил подбородок и закрыл глаза, как будто мог спать, опираясь на ладони. Это место было одним из его любимых, а бывать ему довелось на пляжах по всему миру. Иногда в сопровождении Кейт. Но путешествия не испортили Криса, он умел получать удовольствие от самых обычных, порой весьма непритязательных мест. Незадолго до обручения они ездили на Багамы, проверить инвестиционный потенциал старого курорта возле Нассау. Сигнал поступил от одного нового источника, но на месте выяснилось, что отель безнадежен. Они провели там только один день и одну ночь, а вечером отправились пообедать в центр. За окном такси пролетали ветшающие здания в колониальном стиле, прячущиеся за давно не крашенными железными воротами, обклеенными постерами социальных служб. В заведении на Парламентской площади им подали переваренные хвосты омаров в сливочно-шампанском соусе. На веранде, где они расположились, шумная компания американцев то и дело разражалась бесцеремонным гоготом. Потом они сидели за отелем, в темноте, предпочтя песок продавленным и ржавым шезлонгам. Сидели молча, и над ними, как транспаранты какого-нибудь партийного съезда, хлопали кроны пальм. И Крис улыбался тогда… как сейчас.

«Откуда такое хорошее настроение?» – спросила она, удивленная тем, что он, похоже, нисколько не расстроился из-за неудачной поездки.

«А почему бы ему и не быть? Я с тобой». И он снова улыбнулся, как будто этого было вполне достаточно. Если бы тогда, еще до обручения, она заболела, если бы ей поставили такой же, как Элизабет, диагноз, Крис бросил бы все и примчался к ней. Кейт наклонилась вперед и положила руки на колени; в рыжеватых волосках на ноге мужа застряли серые песчинки. В этом она нисколько не сомневалась.

– Что такое на тебя нашло? – Голос Криса оторвал ее от воспоминаний. – Там, в доме?

Кейт вздрогнула от неожиданности – ей казалось, он спит.

– Что ты имеешь в виду?

– Всю эту затею с душем. Сцена в духе леди Макбет. Ты так терла наших бедняжек… – шутливо заметил Крис.

Кейт хотела отделаться какой-нибудь остротой – у нее всегда был в запасе отходной вариант, – но в этот раз ничего подходящего в голову не пришло. Может, стоит для разнообразия ничего не выдумывать, не заметать следы, а сказать правду, все, как есть? Она попыталась представить, что будет потом: Крис станет каждый день оценивать ее состояние, выискивать признаки побеждающей логику и здравый смыл паранойи. В его отношении к ней заведется червячок сомнения. Сочувствие, пусть и искреннее, благонамеренное, разведет их, и Крис будет общаться с ней как с ребенком. Кейт поежилась.

Но что, если она недооценивает мужа? Что, если, начав с туляремии, она пойдет дальше? Крис будет хмуриться, не понимая, в чем дело, но будет и беспокоиться, потому что любит ее, и что случается с ней, то случается и с ним, и со всеми ними. Нет, лучше и не стараться что-то скрыть.

Она сняла очки и повернулась.

– Помнишь туляремию? – Наблюдая за играющими у воды детьми, Крис прикрылся ладонью от солнца. Пайпер не разрешалось заходить глубже чем по колено, если рядом нет кого-то из взрослых. Потом он посмотрел на Кейт, кивнул, давая понять, что слышал, и едва заметно усмехнулся.

Вообще-то, она ждала не усмешки. Она ждала вопроса или комментария – чего-то такого, что открыло бы дверь остальному, но Крис ничем не проявил своей озабоченности и продолжал смотреть на детей.

Понемногу до нее дошло – он просто неверно ее понял. Решил, что она пошутила. «Помнишь туляремию». Усмешка означала, что шутка ему понравилась.

Кейт снова надела очки и повернулась к воде.

– Идите поиграйте с нами, – позвал родителей Джеймс.

Крис медленно поднялся, вытянул руки вверх и выгнулся. В спине у него хрустнуло.

– Ты идешь? – Он снова улыбнулся и протянул ей руку.

Кейт задержалась лишь на долю секунды.

– Конечно. – Она встала, бросила книжку в сумочку и, оставив ее на песке, шагнула за мужем.

Понедельник, 13 августа 1994 года

Сегодня была на приеме у доктора. Прежде чем обсуждать варианты лечения, она спросила, не беременна ли я. Я ответила, что это невозможно. Она все же решила проверить, и тут вдруг выяснилось, что невозможное возможно. У меня застучало в ушах, как у восемнадцатилетней девчонки: как? Как? Невероятно! Глупая, глупая.

Беременная. Беременная и больная. Беременная, больная и одинокая. Как в плохом телесериале. Я бродила по городу, пока не заметила, что уже темнеет, а когда остановилась и огляделась, то увидела, что стою перед Национальным клубом искусств. Я присела на корточки у ограды парка. Те же красивые окна. Те же красивые люди, бокалы и воздушные поцелуи, вытянутые шеи и аплодисменты. Когда тринадцать лет назад я сидела здесь, обдумывая то же решение, то ожидала от жизни другого. Уже не помню, чего именно. Наверное, думала, что это решение подтолкнет мою жизнь в каком-то определенном направлении – выставки, путешествия, культура и все прочее. И ничего такого не случилось. Я рисовала себе путь наверх, со дна к… к чему-то. Не к богатству, но к некоему артистическому сообществу, члены которого трудятся не разгибая спины, занимаясь любимым делом и стремясь создать нечто из ничего. И ничего. Я даже степень не получила.

Упущенный шанс, ушедшие в песок старания… Все пошло не так, как хотелось, и вот уже жизнь растрачена впустую ради неясной идеи, ради цели, к которой я так и не дошла. Я была так уверена в своем потенциале и так оскорблена несправедливостью судьбы. Мои решения и мотивы спутались в такой клубок, что тогда это было простительно. Но можно ли сказать то же самое, найти оправдания сейчас? Не знаю.

В окнах по соседству с клубом зажегся свет. Люди вернулись домой и приступили к обычным делам. Готовили, ели, делали домашнюю работу, дети занимались музыкой. Странный театр – сидеть снаружи и видеть все это. В другом доме, в комнате на втором этаже, появились женщина и ребенок. Девочка только что приняла ванну и никак не могла угомониться, а мать, натянув на нее сорочку, пыталась расчесать ей волосы. Дочка в очередной раз обернулась, женщина рассмеялась, а потом, обняв ее за плечи, повернула вперед и снова взялась за расческу. Глядя на них, я вспомнила, как в двенадцать лет работала нянькой у одной доброй женщины с трехлетней дочкой. Как счастливы они были в своей маленькой вселенной. Комната девочки и окно клуба, где шла вечеринка, находились в нескольких футах друг от друга, но казалось, что их разделяют миллионы миль.

Четверг, 16 июня 1994 года

Врач советует ничего не предпринимать, говорит, что беспокоиться пока не о чем и, возможно, моя проблема решится сама собой. Она записала меня под именем О. Б. и сказала, что мне нужно как можно скорее сходить в пренатальный центр и что мы будем внимательно наблюдать за моими ненормальными клетками. Иногда беременность подталкивает их к быстрому росту, а иногда они просто исчезают без всякого внешнего влияния. Она даже не спросила, как я намерена решать вопрос с беременностью, если что-то пойдет не так.

Думаю оставить Дейву еще одно сообщение и на этот раз набраться смелости и сказать о ребенке. Но не говорить, что я собираюсь делать. Не скрою, мне так и хочется ударить его побольнее, чтобы он не воображал себя семейным человеком, чтобы знал – это все из-за того, что он – трус. С того дня, моего дня рождения, от него ни слова. Ничего удивительного. Как он может появиться после всего, что натворил? И все же в глубине души я надеюсь, что он еще придет. Хочу верить, что тот достойный человек, которого я знала последние два года, не плод моего воображения. Хотя если он появится, это тоже будет иметь свои последствия.

Вторник, 21 июня 1994 года, 2 часа ночи

В квартире кавардак. Прошлым вечером я придвинула диван к стене, расстелила на полу чехол и поставила мольберт. Впервые за несколько лет работа захватила так, что я потеряла счет времени. Приступая, я мыслила категориями форм, красок и энергий, но то, что получалось, выглядело весьма и весьма сдержанно. Незамысловатый контраст между двумя сценами в Грамерси-парке: женщина, расчесывающая волосы дочери, и вечеринка в художественном центре.

Когда я свалилась наконец на кровать, мне приснилась Флоренция и синьора П., но почему-то с моими нью-йоркскими друзьями в кухне. Хевиланд, роскошная и надменная, сидела со своей сигаретой в зубах, и, когда смеялась надо мной, из носа у нее шел дым.

Пятница, 24 июня 1994 года

Оставила ему голосовое сообщение. Сказала о ребенке, записала и отправила – дело сделано. Теперь жалею. Надо было просто поставить его в известность – мол, я сделаю это в любом случае, с ним или без него, – туманно намекнуть на диагноз и посмотреть, что он будет делать. Но подвергнуть его такому испытанию и жить потом с тем, что из этого выйдет, недостает смелости.

В общем, я пошла на трусливый компромисс: сказала, что болезнь проходит в легкой форме и тревожиться не о чем. Я знала, что таким образом, по крайней мере, не вгоню его в паралич и представлю ситуацию в лучшем, чем есть, свете. Дейв не отличается силой характера, но ему очень важно считать себя добродетельным. Я сделала так, как сделала, зная почти наверняка, что теперь он вернется, хотя и не уверена, что он вернулся бы по своей воле, будь я больна по-настоящему. Но такая роскошь не для меня. Я не хочу идти одна.

Будущее подобно скоростной автотрассе через огромную пустыню. Брак, дети, ипотека, пригороды, детские ручки, перепачканные моими красками. Не хочу впадать в сантименты и размышлять о других вариантах, партнерах, образе жизни, обо всех этих «дорогах, которые мы не выбрали». Однажды я так и поступила – и вот он, результат. Все будет хорошо. Но в той цене, которую придется заплатить за отказ сделать все в одиночку, будет заложено понимание, что полагаться на него во всем нельзя.

Глава 16

Кейт в недоумении уставилась на лежащую на кухонном столе пляжную сумку. Еще раз перебрала содержимое: бутылка с водой, связка ключей, крем от загара, книга. Кошелька не было. Она перевернула сумку, и на стол обрушился водопад ручек, квитанций и шоколадных батончиков. Зазвенела и раскатилась мелочь. А вот ключа от сундучка, что и не удивительно, не было. Того самого, которым она пользовалась каждый вечер, когда убирала дневник. Теперь он пропал. Пропал вместе с украденным на пляже кошельком.

Водительские права и кредитки можно заменить. Небольшой суммы наличных не жалко. Но ключ от сундучка… дубликата точно не было. Кейт налила стакан воды и села к кухонному столу. Скорее всего, второй есть где-то в доме у Мартинов – трудно представить, что Элизабет отдала адвокату единственный. Но обращаться за помощью к Дейву не хотелось – это вызвало бы разные неприятные вопросы и объяснения, а самое главное, что Дейв, в чем она не сомневалась, заявил бы, что дневники Элизабет вообще не следовало никому отдавать.

Можно, конечно, позвонить в полицию – узнать, не приносил ли кто кошелек, поискать на пляже и в конце концов вызвать слесаря. Но пока, пользуясь тем, что ее никто не видит, Кейт села и закрыла лицо руками.

Она была одна. Дети отправились к миссис Каллум, так что можно поработать несколько часов у Макса; а Крис улетел в Камбоджу. Эксклюзивный отель «Ангкор Ват» пребывал в весьма неприглядном виде и уже стоял некоторое время пустой, и теперь, если верить слухам, его нынешний владелец (какой-то саудовский принц) дал понять, что не прочь избавиться от не приносящего прибыли актива. Услышав об этом, президент фирмы, в которой работал Крис, обрадовался так, словно получил координаты местонахождения Святого Грааля. Найти объект недвижимости такого качества в непосредственной близости от знаменитых храмов – неслыханная удача. Крис вылетел в Сием-Рип уже следующим рейсом – проверить все на месте и, если предположения оправдаются, вступить в переговоры. Командировка могла занять от недели до десяти дней. После его возвращения от их отпуска останется неделя.

Когда Крис только упомянул Юго-Восточную Азию, Кейт даже вздрогнула. Он был там несколько раз, но не в последние годы. Она знала, что происходит в регионе. Знала так же хорошо, как и все, кто следил за текущими событиями. В новостных выпусках на картах вспыхивали красным города, где обнаруживались террористические ячейки и тренировочные лагеря. Когда Кейт выразила обеспокоенность мужу – мимоходом, без нажима, – он заверил ее, что там, куда его посылают, обстановка спокойная.

Беспокоиться – естественно. Но Кейт также знала, что за последний год перестала быть наивной и начала реагировать на все как обычная женщина – в сходных, напряженных обстоятельствах. Она видела Криса на городских площадях и рынках, местах, выбираемых отчаянными, движимыми ненавистью людьми для совершения кровавых дел. Что, если он окажется в неподходящем месте в неподходящее время? Взрыв, дым, крики и молитвы… Потом найдут отброшенный к тротуару бумажник, клочки паспорта, обгоревшие по углам фотографии детей.

Кейт встала, вышла и поднялась наверх. Сундучок стоял на полу, в центре чердака, молчаливый укор ее беззаботности. Зачем было класть ключ в кошелек? Она опустилась на корточки и осмотрела потемневший от времени замок. Классическое отверстие, маленькая круглая скважина с крохотным зубцом внизу.

Кейт спустилась, рассчитывая найти что-нибудь, что можно было бы использовать в качестве замены ключу. Заколка для волос, скрепка для бумаг, пилочка для ногтей. Она опробовала все. Безуспешно. Мешал зубец, не позволявший просунуть отмычку в замочную щель. На столике Криса, вместе с мелочью, валялся ключ от ящика с инструментами, но он был слишком толстый. Там же стояла фотография в рамке – сама Кейт, смеющаяся в студии над опрокинутым суфле, – которую Крис, уезжая по делам, всегда брал с собой. Почему же не взял в этот раз? Означает ли это что-нибудь?

Она снова отправилась наверх. Если местный слесарь не поможет, придется поискать какую-нибудь компанию, занимающуюся изготовлением замков и ключей. Мысль мелькнула, но Кейт тут же ее отбросила – этот вариант требовал времени и терпения, которых у нее не было. В конце концов, замок можно просто взломать.

Она присела на корточки и выглянула в чердачное окошко. В раме, между стеклами, лежала тетрадь с улыбающейся на солнце Элизабет. Другая тетрадь, в полоску, лежала на шезлонге.

Сетчатая дверь глухо захлопнулась за спиной.

– Это я, – объявила Кейт, ставя сумку на пол за прилавком.

– Самое время, – донесся из-за занавески голос Макса. – Знаешь, сколько пирогов нам надо приготовить для вечеринки?

Кейт налила себе кофе и подошла к окну, из которого открывался вид на боковой дворик. За самым большим столиком трое мужчин пили кофе с пончиками; рядом, на скамейке, стояли их туфли для гольфа.

– Ребята из Голливуда, – понизил голос Макс. – Заказали пирожков вдвое больше, чем надо, а потом – вот же наглецы! – предложили вернуть лишнее.

У одного из мужчин зазвонил сотовый. Он посмотрел на телефон, состроил гримасу и, не отвечая, нажал кнопку сброса, отодвинул телефон и откинулся на спинку стула.

– Ну нет, не думаю. Только не сейчас.

Его приятель рассмеялся, а Кейт едва сдержалась, чтобы не выйти и не сказать ему: «Возьми же этот чертов телефон и ответь, ты ведь не знаешь, зачем кто-то звонит». Она отвернулась от окна и, отведя штору, прошла в кухню.

– Извини, что опоздала. Пришлось искать няню. Крис улетел в Камбоджу. – Кейт взяла фартук из сложенной на полке стопки.

– В Камбоджу? Зачем?

– Посмотреть какой-то экзотический отель.

– Экзотический отель. Ну да, конечно, – горько усмехнулся Макс.

Кейт взглянула на него с прищуром. Он стоял наполовину в холодильной камере, перебирая ингредиенты. Но Макс просто устал и, конечно, не мог иметь что-то против ее мужа.

– Что слышно от Уильяма? – спросила она, надевая фартук и завязывая за спиной шнурки. – Есть новости? Как он там?

Макс молча, словно и не слышал, обошел разделочный стол, собирая утварь.

– Нет, – сказал он наконец. – И, думаю, их уже не будет.

– Но ведь ты можешь что-то сделать. Предпринять какие-то юридические шаги.

Макс протянул ей взбивалку и резиновую лопатку.

– Не так-то это легко. – Он легонько постучал лопаткой по столу. – В этом направлении я ничего предпринимать не стану.

Кейт хотела сказать, что, вообще-то, Уильям никогда ей особенно не нравился, но толку от такого рода заявления после всего случившегося было бы мало. Весной, когда Макс позвонил и впервые поделился с ней новостью, она примерно так и сказала, но, наверно, опоздала на несколько лет. Предупредить друга следовало раньше, когда она впервые ощутила идущий от Уильяма холодок, его ревность, неприветливость к старым друзьям Макса. Тогда ей просто не хватило смелости. Как, впрочем, и прошлым летом, в тот вечер, на обеде. Она вышла из-за стола и, свернув за угол, к дамской комнате, увидела Уильяма, с откровенной развязностью разговаривавшего с официантом. Эта поза, это выражение… Она и прежде понимала, что Уильям не пара Максу, но в тот вечер подозрения превратились в уверенность. То, как он отвернулся от официанта, – с чувственной томностью, с поворотом бедер и только потом головы – подтвердило ее худшие опасения. Он заметил ее и проскользнул мимо, опустив глаза, как шкодливый кот. Но и тогда она ничего не сказала Максу – а вдруг ошиблась?

Отбирая ингредиенты для глазури, Макс передал сливочный сыр и негромко откашлялся.

– Я решил продать дом.

Кейт вскинула голову. Этому дому отдано столько лет – дизайн, строительство. Книжные стеллажи, вид на море…

– О нет…

Он покачал головой.

– Это всего лишь дом.

Но, конечно, Макс имел в виду другое – пекарня важнее.

Кейт повернулась к нему, но он смотрел в сторону. Она провела по его руке указательным пальцем.

– Мне очень жаль. Когда?

– В ближайшие недели. Сейчас здесь много отдыхающих, постараюсь воспользоваться моментом.

Кейт открыла упаковку со сливочным сыром.

– Позволь сказать, я рада, что ты оставляешь за собой пекарню. Это твое. Не могу представить ее в чьих-то руках.

Макс помолчал, потом насыпал муку в миску. Над белой горкой поднялось легкое облачко. Она взглянула на него исподтишка и увидела влажный блеск в глазах.

– У тебя уже есть риелтор? Может быть, нужна какая-то помощь?

Он улыбнулся и смущенно закашлялся от накативших чувств.

– Что? – притворно обиделась Кейт. – Я продавала дома. У меня глаз на стиль.

Макс скользнул взглядом по ее бесформенной футболке и мешковатым шортам с накладными карманами.

– Конечно, дорогая, – примирительным тоном, словно разговаривая с ребенком, сказал он. – Конечно, у тебя глаз на стиль.

Она выстрелила кусочком сыра, а Макс снял его с воротника ногтем и бросил в миску.

Они стояли друг против друга, по обе стороны деревянного стола, работали слаженно и почти автоматически, смешивая муку, соль и сахар, разделяя тесто на комочки и смазывая их маслом.

В какой-то момент Макс посмотрел на нее и тут же взглянул снова.

– У тебя глаза красные. Что такое?

– Аллергия.

Макс вскинул брови.

– Аллергия? На что? Масло?

Кейт вздохнула.

– Все в порядке. Просто потеряла кошелек, вот и расстроилась. Думаю, его украли вчера на пляже. – Она бросила кусок сыра в другую миску и принялась разминать его ложкой.

На общем фоне потеря ключа не была чем-то таким уж значительным, но некоторые неудобства доставила. Чтение дневников уже вошло в привычку. Играя с детьми, Кейт снова и снова возвращалась мыслями к Элизабет. Почему она все же осталась с Дейвом и что в конце концов случилось? Накануне вечером, когда они потушили свет и пальцы мужа коснулись ее живота над резинкой трусиков, она вдруг вспомнила ту запись Элизабет, которая касалась ее бойфренда, преподавателя живописи, и ее тираду против верности.

– Хорошо, у тебя украли кошелек, – повторил Макс, недоумевая, почему относительная мелочь отозвалась у нее такими эмоциями. – Получишь новые права с лучшей фотографией, запомнишь новый номер кредитки для онлайновых покупок. Это ведь всего лишь кошелек.

– Не всего лишь кошелек. – Кейт зачерпнула муки, посыпала на стол и, разглаживая ее волнистыми движениями, рассказала о дневнике и потерянном ключе.

– То есть остальные тетрадки лежат в сундучке?

– Да. Последние. Одна или две.

Макс выложил тесто на муку и принялся раскатывать.

– Может быть, у мужа есть где-то второй ключ.

Кейт помяла шарик, смягчая его теплом ладоней, положила масло и снова раскатала. В том-то и дело, что обращаться к Дейву ей не хотелось.

– Ключ наверняка есть, – сказала она, обрабатывая тесто короткими, тугими тычками. – Но ситуация немного неловкая. Как, по-твоему, он относится к тому, что я читаю дневник? А теперь представь, что вдобавок к этому я еще скажу, что потеряла ключ.

Сама она представляла реакцию Дейва так: короткий, сухой ответ с холодной ноткой неудовольствия или же взрыв как результат выплеска копившейся годами обиды на несправедливость мира.

– Ну и не говори ему ничего, – посоветовал Макс. – Поставь сундучок к себе в подвал, а если спросит, скажи, что там нет ничего, кроме обычной девичьей ерунды, и что его жена просила выбросить тетрадки в море.

Такой вариант прошел бы в начале лета, но не теперь, когда Дейв проявил интерес и ждал, чем все кончится. Может быть, он и не был таким уж слабаком, каким она его считала. Или же эхо событий годичной давности все еще звучало у него в ушах, и в понимании Дейва то, что принадлежало раньше ей, теперь по праву отошло ему.

Она рассказала Максу о том, что Дейв уже вычитал из дневника: его жена отправлялась на встречу с кем-то по имени Майкл. Предположение о возможной супружеской измене отразилось и на лице Макса – оно тут же посуровело.

– Не понимаю, почему для тебя так важно защищать ее.

– Послушай, я всего лишь пытаюсь сделать то, о чем меня просили. Понять, что делать с дневниками.

Он продолжал разминать тесто, превращая комок в диск, но ничего не сказал.

– Когда кто-то близкий, умирая, просит тебя о чем-то таком, разве ты не должен отнестись к такой просьбе всерьез?

Макс задумался, но прямого ответа не дал.

– Ну, потеря ключа – не самая большая проблема. Ты же не сами дневники потеряла. А вскрыть эту ерундовину всегда можно. Она ведь не из титана сделана.

Кейт убрала в холодильник сливочный сыр.

– Если понадобится, я так и поступлю. Но, конечно, не хотелось бы ломать такую вещь. Понимаешь, сундучок – что-то вроде семейной реликвии.

– Ну, сундучок семья не увидит, пока ты не примешь тот факт, что не можешь контролировать то, какой ее будут помнить. Что сделано, то сделано.

Он подтолкнул к ней большую чашку с киви. Она взяла один и начала чистить, думая обо всех тех изменах, которые разворачивались на ее глазах в Нью-Йорке, о людях, которых никогда бы не заподозрила в неверности. «Может быть, преданность свойственна лебедям и любителям птичек». Кто бы мог представить, что Элизабет способна на такие чувства. Нет, она не могла оставить дело незаконченным или, узнав что-то, отложить это тихонько в сторонку. Дейв все равно позвонит. Элизабет была умной женщиной, но оставить дневники чужому человеку, не указав точно, что с ними сделать, это… это неосторожно и даже безответственно.

На ее месте Кейт, пожелай она сохранить в тайне свои секреты, поступила бы иначе. Распорядилась бы, чтобы записки были уничтожены.

Глава 17

Кейт сидела на чердаке, прислушиваясь к доносящимся снизу приглушенным голосам. Свет погасили, и дети притихли. Скоро уснут.

Вторая половинка полосатой тетради оказалась толще других. Элизабет дополнила ее страницами, вырванными из других тетрадок, записками, оставленными на обратной стороне рекламных листков, заметками, торопливо набросанными на полях расписаний поездов. Она писала при каждой возможности, где бы ни оказалась. Дейв позвонил Элизабет сразу же по получении сообщения о ребенке, как она и ожидала. Они помирились. Его извинения и раскаяния казались искренними и трогательными, но Элизабет приняла их не сразу.

«Я прошла с ним весь курс. Слезы и извинения, сожаления и зубовный скрежет, потом – парад доброты. Так было нужно, а иначе он не был бы тем, кто есть».

Постепенно аналитический тон ушел, и о возвращении страсти она писала уже без иронии и недомолвок.

Ночь выдалась душная, и даже кондиционер в комнате Дейва не помогал. Лопасти крутились в темноте, всего лишь в нескольких дюймах от кровати, простыни то промокали от пота, то снова нагревались. Дейв встал и отправился за мороженым в кухню, а Элизабет смотрела на него в косом свете уличного фонаря, драпировавшем голое тело наподобие тоги. Он вернулся с двумя стаканчиками, в одном из которых вместо вишенки лежало мороженое.

Кейт прочла это со странным ощущением; так бывает, когда смотришь кино с другом, и в какой-то момент тебе хочется повернуться и сказать: «Как она могла простить и жить с ним дальше? И что это такое с мужчинами, если они суют обручальное кольцо в еду?» Но она тут же поймала себя на том, что повернуться-то хочет к самой Элизабет.

С подругами в Вашингтоне, другими матерями, с которыми Кейт познакомилась через школу, разговоры обычно касались самых общих тем. В общении с родителями всегда присутствовало опасение ляпнуть что-то такое, что недотягивает до требуемых интеллектуальных стандартов, что подорвет уважение к ней как к взрослому, самостоятельному человеку со своими амбициями. С Рейчел… Они были ближе, пока Кейт работала, а когда ушла после рождения Пайпер, то не смогла объяснить свой выбор так, чтобы та поняла ее решение и отнеслась к нему с уважением. Через год, когда они встретились под Рождество, Рейчел уже не сумела скрыть замешательство и разочарование, остро ощущая разделившую их пропасть.

С Крисом – да. Но, читая дневники Элизабет, она как будто подключалась к неотредактированным мыслям, напрямую, что невозможно в реальной жизни. Единственным, кто мог понять ее по-настоящему, была мертвая женщина, и Кейт чувствовала себя более одинокой, чем в начале лета.

Их скромная свадьба прошла в фамильном доме Мартинов в Джорджии. Брат Дейва, Зак, прочитал стихотворение Пабло Неруды; его дети несли цветы и кольца. Элизабет была на четвертом месяце беременности. Дейв сбился, произнося брачный обет, а Элизабет неожиданно для себя пожалела, что рядом нет матери.

«Не важно, какие у нас были отношения. Когда мать умирает до твоего замужества и рождения твоих детей, это нарушает порядок вещей, вызывает эффект домино, рушит вехи твоей жизни».

Кейт не представляла, что было бы, если бы ее мать умерла до рождения Джеймса и Пайпер. Она прилетала перед самыми родами и делила с ней те первые, самые трудные дни материнства, связавшие их так крепко, как никогда раньше. Наконец-то они обрели что-то общее, дочь и мать-интеллектуалка, считаное число раз открывавшая духовку и забывавшая о стоящих на огне макаронах за чтением последнего номера журнала по психологии. Дети были для нее неточной наукой. Ни серьезные изыскания, ни обсуждения на форумах не давали четкого объяснения причин бессонницы и колик – они просто не поддавались научному анализу. Действовать приходилось только методом проб и ошибок, полагаясь на интуицию. В этом отношении мать и дочь были теми самыми сапогами, что составляют пару.

Вторник, 30 августа 1994 года

Курорт не совсем в моем вкусе – более традиционный, но он именно то, что и нужно перед «Милуоки-оупен». Сегодня после полудня я чудно вздремнула возле бассейна. Проснулась от упавших на живот холодных капель – рядом, как большой мохнатый дог, тряс головой Дейв. Он тут же извинился перед ребенком и принялся меня вытирать. Я ношу бикини, потому что мне ужасно это нравится.

Мне нравится мой животик. Это какой-то фетишизм. Я воображаю, что чувствует ребеночек, когда я поглаживаю его. В книжках говорится, что на этой стадии он уже способен реагировать на свет и звук, сосать пальчик и дышать амниотической жидкостью. Жду не дождусь, когда он начнет шевелиться, это должно случиться со дня на день. Мне уже не терпится посмотреть на него на сонограмме через неделю.

В первый раз это было что-то потрясающее. Накануне мы обручились, и Дейв пошел со мной. Я смотрела в темный экран, как будто в открытый космос; черные и белые полоски напоминали буран в какой-то неведомой солнечной системе. А потом появился он, крохотный белый комочек в черной дыре его собственной крохотной вселенной. «Это – сердце», – сказала врач, указывая на пульсирующее ядрышко. Белый свет мигал вопреки всему, вопреки моему неприятию и невниманию. Пи-пи-пи. Потом мы пошли пообедать, и Дейв преподнес мне перевязанную ленточкой коробочку с малюсенькими пинеточками.

Столько лет полагаться на таблетки – средство надежное, но не всегда, – и закончить вот этим. Удивительно. Мы привыкли доверять им, этим хитростям науки, но в конце концов последнее слово всегда принадлежит природе. И когда она произносит это последнее слово, шок и страх сначала оборачиваются неуверенным признанием реальности, а потом – семьей.

Не стану притворяться, будто мне не страшно. По крайней мере, не здесь. Думая о том дне с сестрой-малышкой, с глуповатой ухмылкой, пристроившейся хвостиком за мной, – я чувствую, что произошла какая-то ошибка, что этого ребенка не должно быть. Я никогда не умела обращаться с детьми и не могла представить жизнь с пеленками и бессмысленными песенками. Но, может быть, все выглядит иначе, когда ребенок твой собственный. Надеюсь, что так. Я представляю, как покупаю скромный домик, как расписываю стены по сюжетам из детских книг с картинками. Но, должно быть, я слишком увлеклась поиском дома в одиночку. Сезон подходит к концу, и Дейву нужно использовать оставшееся время с наибольшей отдачей, чтобы поднять рейтинг и выступать в следующем году в турнирах более высокого ранга. Игроки получше отправились в Тернберри и на «Бритиш-оупен», а он поехал в Миссисипи, на соревнование с небольшим призовым фондом. И выступил неплохо: отбил затраты, заработал на медовый месяц и даже заплатил за два месяца за квартиру.

Меня постоянно удивляет, что человек может таким вот образом зарабатывать на жизнь. Наверно, Дейв так привык, но ведь долго это продолжаться не будет. Надеюсь, при моем постоянном заработке у нас не возникнет проблем с получением ипотеки. Я поднимать эту тему не хочу, не хочу нудить. Пусть Дейв прячет голову в песок в том, что касается эмоциональной стороны жизни, но в уважительно-почтительном отношении к семье, в представлении о муже как о добытчике он напоминает героев старых, пятидесятых годов, ситкомов.

15 сентября 1994 года

Два дня назад ходила на плановый прием. Акушерка уложила меня на кушетку и долго водила щупом, поворачивая его и так, и этак, пытаясь найти то, что хотела. Все это время я ждала, когда же появится тот мигающий белый свет.

Ничего не появилось. Щуп поднялся над пупком, спустился ниже, потом вправо и влево. Акушерка прижала его сильнее. Я спросила, в чем дело, но она не ответила, притихла и уставилась в стену. Потом убрала щуп.

«В такого рода ситуациях мы обычно приглашаем для консультации другого специалиста», – сказала она и вышла.

В такого рода ситуациях…

Пришедший вместе с ней врач постарше посмотрел на экран, потом извинился. На мониторе застыла последняя картинка: профиль вполне сформировавшегося туловища, неподвижно замершего над согнутыми ножками.

С тех пор почти не встаю. Не хочу смотреть в зеркало. Не хочу смотреть в собственные глаза. Все время думаю, что же случилось, припоминаю, чем занималась, пытаюсь вспомнить что-то необычное. И не могу. От этого почему-то только хуже. Неужели это все – свадьба и медовый месяц – настолько меня увлекло, что я перестала обращать на него внимание? Вопросам не было конца. Мальчик или девочка? Как это случилось, замедляло ли его сердечко ход постепенно или просто остановилось сразу? Завтра, когда его заберут, будет ли он целым? «Господи, Элизабет», – сказал на это Дейв и, поморщившись, отвернулся.

Врач говорит, что дело, скорее всего, в хромосомах, в каком-то генетическом дефекте, но наверняка никто не знает. Моя дисплазия тут ни при чем, они дали сбой сами. Она снова и снова твердит, что я ни в чем не виновата.

Но я-то абсолютно точно знаю, что это все из-за меня. Из-за того, что я сделала тринадцать лет назад. Пусть не физически, но морально. Это воздаяние за мой тогдашний нравственный изъян. Может быть, он так и остался во мне, как клеймо. Нельзя относиться к жизни бесцеремонно, а потом ожидать от нее милости. Я ничего не просила, но ребенок уже стал частью нашей семьи, если, конечно, нас можно считать семьей. Случившееся – мое наказание, в этом у меня сомнений нет.

Читать эти страницы было тяжело, но сильнее всего Кейт задела реакция Дейва на выкидыш. Он слонялся по дому, как призрак, мог сделать себе сэндвич, а потом оставить его в другой комнате и забыть. Он отправлялся почистить клюшки, и через какое-то время Элизабет заставала его сидящим неподвижно, с ушедшим в никуда взглядом. Они не делились своей болью, как и вообще чем-либо. Никто из них не знал, как справиться с непривычной, свалившейся нежданно ролью без того, что свело их вместе.

«Дейв сидит перед телевизором, и я ловлю его взгляд через окошко в стене кухни. Он виновато отворачивается, делает вид, что и не смотрел. Понять его нелегко, но я знаю – Дейв винит меня. Винит за то, что любил и потерял».

Глава 18

День Бостона. Они устраивали его каждое лето, когда бывали на острове, посещая между ланчем и обедом любимые местечки – Публичный сад и Лебединую лодку, скульптурную группу «Дорогу утятам» и Лягушачий пруд. Прогулка по торговому центру «Авеню Содружества» заканчивалась у памятника пожарнику, где каждый дотрагивался до бронзовой куртки, настолько похожей на настоящую, что, казалось, какой-то огнеборец только что бросил ее на стену после долгого трудового дня. Ходили много, и, когда вернулись домой, детей пришлось нести от машины на руках. Это и есть детские каникулы: уснуть по пути к последнему парому с перепачканными мороженым губами и подбородком.

Билеты взяли на паром, уходящий в 7:45 утра. Пока дети одевались, Кейт заглянула в свою электронную почту и без особого интереса пробежала входящие. Экономические прогнозы, обзоры ресторанов, сообщения об обнаруженных в Индонезии лагерях террористов.

Криса не было уже девять дней. Кейт получила от него два голосовых сообщения, торопливых, полных оптимизма по поводу покупки камбоджийского отеля, и несколько коротких электронных писем. Каждый раз, улетая на Дальний Восток, он становился практически недосягаем. Но она не могла припомнить, чтобы раньше так остро воспринимала разницу во времени, нерегулярность новостей и скудость информации относительно местонахождения мужа.

Первой появилась Пайпер, одетая кое-как, с любимой куклой, изувеченной в недавней стычке с братом. Кейт уже заверила дочку, что оторванная нога будет возвращена на место в кукольной больнице, как только приедут домой; такого рода операции они проводили и раньше. До тех пор лучше всего было бы спрятать ее в чемодан – вид одноногой куклы навевал неспокойные мысли.

– Мило выглядишь. Очень броско, – похвалила Кейт, восхищаясь клетчатыми голубыми шортами и розовой блузкой дочери, и убрала с ее лица прядку волос. Пайпер сама выбрала наряд – это что-то новенькое.

За спиной у них возник Джеймс с зубной щеткой.

– А можно, мы сходим в тот большой магазин игрушек? Купим что-нибудь?

На столе пискнул лэптоп.

«Привет, милая, только что прибыл в Манилу. Планы немножко поменялись. По «Ангкор Ват» договоримся, если купим ему в пару либо местный отель, либо другой, в Джакарте или на Бали, так что я быстренько взгляну на них, а уже потом, надеюсь, домой. «АВ» находится в изумительном месте – дворец в десяти минутах ходьбы от храмов. Скажи детям, у меня появились новые идеи насчет песочных замков. Сочувствую по поводу кошелька. Ты уже заблокировала кредитки? Напоминаю, что наличные есть в нижнем ящике моего стола. Пользуйся пока запасной кредиткой. Обо мне не беспокойся – у меня корпоративный счет.

Пока

Люблю

К».

Манила. Джакарта. Бали. Рука с чашкой кофе остановилась на полпути. Джакарта – это Филиппины или Индонезия?

– Мам? Мы можем купить что-нибудь в большом магазине? Мне эти игрушки уже надоели.

А где новая «горячая точка»? Кейт попыталась вспомнить карту островов с красными пятнышками и мысленно обругала себя за плохое знание географии.

– Мам, я очень хочу «лего». – Джеймс дернул ее за рукав. – Мам?

– А есть такой магазин, где чинят кукол? – спросила Пайпер. – Не хочу, чтобы она без ноги была, – разволновалась дочка.

Дети заспорили, в какой магазин нужно сходить, и их голоса слились в нестройное диссонирующее жужжание.

Кейт попыталась вернуться на сайт с заголовком об Индонезии, но страница не перезагружалась. Она поискала карты и новые статьи. На экране запрыгали слова: «джунгли», «ножи», «головорезы».

Дети стояли перед ней, открывая и закрывая рты. Закружилась голова, в ушах зазвенело.

Кейт зажмурилась и глубоко вдохнула, потом медленно, считая до десяти, выдохнула. А когда открыла глаза, дети уже молчали, вытаращившись на нее. Она решительно захлопнула лэптоп.

– О’кей. Поедем на паром.

Глава 19

17 декабря 1994 года

На следующий год Дейв не получил приглашения от организаторов и не сумел пройти квалификацию. Говорит, что постарается пробиться через участие в мини-турнирах или даже через Азиатский тур, а значит, дома его не будет большую часть года. Говоря это, он смотрит на меня так, словно проверяет мою реакцию. Бросает вызов? Или втайне хочет, чтобы я взяла его за шкирку и сказала: «Хватит, останься со мной».

Последние месяцы мы живем как соседи по таймшеру. Большую часть времени он играет и тренируется во Флориде, а когда бывает дома, мне приходится работать допоздна с новым клиентом. Когда мы все-таки пересекаемся, то оба осторожничаем, обходя острые темы. Семейная жизнь – это мягкая борьба за влияние и тихая вежливость. Он не переносит мыло, которое я покупаю, но узнала я об этом лишь тогда, когда он сквозь зубы отпустил какую-то шутку на этот счет. Иногда, вернувшись домой к обеду, он открывает духовку и делает недоуменное лицо, если там ничего не готовится. Мне хочется кричать. Раньше мы почти всегда брали что-то навынос. И когда же я успела бы выучиться на шеф-повара? Мы совершенно разобщены и не представляем, что делать друг с другом. Мы – два человека, получивших должностные инструкции для выполнения работы, которую им так и не дали.

Мы не были вместе на День благодарения, но будем на Рождество, потому что на Рождество в гольф не играют.

17 января 1995 года

Думаю, предполагаемая поездка Дейва на какой-то псевдопрофессиональный турнир – ошибка. Так ему и скажу. Если мы оба намерены сделать что-то толковое из нашего брака, то должны решить, настоящий он или только продукт ребенка, которого больше нет. Дейв никогда о нем не упоминает. Для меня он так реален, как туман в углу комнаты, то лучшее от нас обоих, что, похоже, уже исчезло.

Прошлым вечером я приготовила обед, открыла бутылку вина и заставила себя завести разговор. Попросила не ездить на турнир. Предложила попробовать еще раз завести ребенка. С таким же успехом я могла бы обращаться к статуе. Когда он умрет, на могильном камне надо написать: «Я ничего не хотел знать».

Теперь его нет, и я одна в квартире. Чувство такое, словно отброшена назад во времени, – тайский обед из коробки перед телевизором. Кручу кольцо на пальце и не знаю, стоит ли его носить.

28 февраля 1995 года

Дейв пропустил два турнира и приехал домой с сюрпризом – три романтических дня вместе в честь нашей шестимесячной годовщины. Взял инициативу на себя, даже изложил что-то вроде плана реанимации брака. Будем встречаться каждые две недели – либо он приезжает домой, либо я лечу к нему. Хочет, чтобы мы снова занялись поисками дома и подумали о еще одном ребенке. Прошлой ночью уснул, запутавшись пальцами в моих волосах.

По-моему, у него там все идет к концу. Вчера я заметила морщинки в уголках его рта, глубокие бороздки беспокойства. Он похудел. Говорит, что играет хорошо, и я видела, какие вклады у него на счету. И вместе с тем я знаю, что он не раз спал в машине.

Из дневника выпала бумажка, круглая вырезка из журнальной страницы.

ГОЛЬФ-УИК

LY, март 3, 1995

БУКА

Еженедельный комментарий колумниста Чэда Флакса:

«Нынче здесь – дикая саванна, и эти парни – стая самцов, схватившихся за паршивую добычу. Выигрыш невелик, проигрыш огромен. Дейв Мартин настроен серьезно и, похоже, намерен взять реванш за неудачный прошлый год в АПИГ[6]. Ждем от него хорошей игры, если, конечно, он сможет вернуться в следующем сезоне».

1 мая 1995 года

Снова беременна. Восторг, страх, надежда… Не смею даже поверить. Я здорова как бык, но положиться на свой организм не могу. Не хочу говорить Дейву, пока не пройду знаковую отметку – двенадцать недель, после которой должна открыться некая зона безопасности. Впрочем, в прошлый раз никакая зона безопасности не помогла. Надо поумерить ожидания и подождать, пока мы не выберемся на надежный берег. Вот только сомнительно, что ему достанет сил.

25 июня 1995 года

Сегодня увидела дом. Большой, с тремя спальнями. Его, конечно, надо приводить в порядок, но он очень симпатичный, крепкий, с хорошим двориком. В городе приличные школы; мы выяснили это еще прошлой осенью. Придется поднапрячься, но, если самим сделать покраску и подождать с обновлением кухни, то предприятие вполне нам по силам. Я ожидаю прибавки в следующем месяце.

Дейв возвращается завтра после трехнедельного отсутствия. Предлагает съездить и посмотреть. Я уже почти прошла первый триместр. Собираюсь все ему рассказать.

Как можно молчать о беременности? Кейт этого не понимала. Есть ведь вещи – тошнота и все прочие неприятности первого триместра, скрыть которые трудно, даже если муж редко бывает дома. А еще беспокойство, волнение, страх… У них с Крисом это было чем-то вроде игры. Еще до того, как Кейт миновала относительно безопасную зону первых месяцев, они уже придумывали ребенку имя и дурачились, утверждая, что именно то или это пришло в голову первым делом. Требуладон обязательно станет известным городским архитектором. Беллапагода изменит само представление об азиатской кухне-фьюжн. Заветные, придуманные заранее имена каждый держал при себе едва ли не до последнего. Присутствовал и страх: как можно дать имя чему-то маленькому и хрупкому, как морской конек, с еще не окрепшим позвоночником и крохотными немигающими глазами.

Три месяца первого триместра, с их волнениями и тревогами, Элизабет пережила в одиночку. Ее скрытность, пусть даже и благонамеренная, рассчитанная на то, чтобы оградить от проблем мужа, поражала.

Внизу зазвонил сотовый. На часах было девять вечера – утро в Камбодже. Самое время для контрольного звонка. Кейт представила, как Крис сидит на краю кровати, без рубашки, как трет ладонями лицо и потягивается и только потом снимает трубку. На тумбочке у кровати, там, где должна была быть ее фотография, стоит, возможно, пепельница, полная окурков каких-нибудь незнакомых, без фильтра, сигарет. Воображение дополнило картину новыми деталями: холмиком с очертаниями женской фигуры под простыней, загорелое голое бедро, выглядывающее из-под экзотического цветастого одеяла. Длинная, изящная нога незнакомки с певучим именем и знойной улыбкой. Уж она-то не станет ни критиковать его пороки, ни отвлекаться на чтение писаний ушедшей из жизни подруги.

Кейт ужаснулась, поймав себя на таких мыслях. Откуда только они взялись?

Она успела взять телефон на последнем звонке перед тем, как включилась голосовая почта.

– Алло?

– Привет, Кейт. Это Дейв.

– Дейв? – От удивления она забыла о манерах и не успела скрыть разочарование.

– Да, твой старый приятель Дейв Мартин, папа Джоны и Анны. – Избрав беззаботный тон, он даже позабыл упомянуть Эмили.

– Извини, я думала, это Крис. Он всегда звонит на сотовый.

– Да. Я набирал домашний номер, но никто не ответил.

Кейт взглянула на домашний телефон – должно быть, кто-то из детей забыл вернуть трубку на место.

– А где Крис?

– В Юго-Восточной Азии. У них наметился какой-то проект, и ему пришлось улететь. Надо побывать в нескольких местах – Камбоджа, Джакарта, Бали.

– Что ж, довольно интересный уголок мира. На такой работе не засидишься. – Дейв осторожничал. Если Юго-Восточная Азия и вызывала у него какие-то ассоциации, он этого не выдал. – Жаль только, что ему пришлось прервать отпуск.

– От отпуска в любом случае мало что оставалось. Крис улетел шесть дней назад. А сегодня сообщил, что задержится еще немного, но скоро вернется.

– Хм. – Дейв на долю секунды передержал паузу. Кейт уже почти слышала, как он пытается сочинить о регионе что-нибудь вежливо-приятное, обойдя текущие события. – Я как-то играл на одном небольшом турнире в Маниле. Есть там и симпатичные местечки. Обезьяны прыгают прямо на площадку.

Раньше Дейв никогда не рассказывал о своих путешествиях, и Кейт думала, что это безразличие к спортивной карьере, эта способность идти дальше не оглядываясь выдают отсутствие страсти. Теперь она спрашивала себя, не были ли ее выводы слишком скороспелыми и не прячет ли Дейв за внешней индифферентностью что-то глубоко прочувствованное.

– Ты играл на Филиппинах?

– Участвовал в Азиатском туре. Господи, да я бы гонял мяч между кучами дымящего мусора, если бы это давало шанс подняться выше. – Он явно посмеивался над собой, легко и небрежно и даже с ноткой интимности. – Это было еще до знакомства с Элизабет, когда я пытался квалифицироваться в Ассоциацию. – Тон его немного остыл, голос зазвучал сдержаннее: – Голодные годы.

– У меня такое тоже было. До кулинарной школы приходилось готовить в таких дырах! Остается только удивляться, как еще не подцепила там что-нибудь.

Дейв негромко ухмыльнулся. С дальнего конца темного двора доносился плеск накатывающих волн.

– Э, Кейт, надеюсь, ты не против, что я снова позвонил. Просто думаю иногда, как ты там сидишь и все читаешь, читаешь. Нелегко, наверно.

Она вышла во двор, оставив дверь открытой. Ветерок пронесся по зеленым посадкам в ящичках за окном, погладил голые ноги под сорочкой.

– Знаю. Так оно и есть.

– Как будто проникаешь напрямик в чью-то голову. – На другом конце звякнули в стакане кубики льда. – Я серьезно. Даже при самых лучших отношениях всегда есть пределы того, как хорошо можно узнать другого человека.

Кейт провела ногтем по перилам. Старая, высохшая краска треснула, и она смахнула отшелушившуюся чешуйку.

– Думаю, это невозможно.

В последовавшей за этим паузе Кейт услышала, как он пьет.

– Ну и?.. Далеко зашла?

Она ответила не сразу, и он, конечно, уловил ее колебание. Какие параметры ожидания установить сейчас, так потом и будет.

– Думаешь, нам это надо? Не слишком ли рано?

– Не говори мне, рано или нет, – резко бросил он. – По крайней мере, скажи, до какого года ты дошла.

Кейт сжала пальцами еще одну чешуйку краски, и та рассыпалась на пылинки. Каждое сказанное предложение уменьшало шансы на то, что потом ей удастся потихоньку убрать дневники куда-нибудь на чердак.

– Элизабет только что впервые побывала в том доме в Саутбруке. Перед рождением Джоны.

Прозвучавший в трубке звук напоминал скрип передвигаемой мебели. О чем он вспомнил? О выкидыше? Или о том, что Элизабет лишь через несколько недель рассказала ему о второй беременности? Или, может быть, для него в этом не было ничего странного. Может быть, как ни трудно это представить, он был из тех мужей старой закалки, которые не вникают в женские дела, пока сами женщины держат их под контролем.

Она попыталась обойтись чем-то нейтральным.

– Она волновалась из-за дома, планировала, что сделает сама, даже беременная. Она была сильная.

Он хмыкнул.

– Это да. Она была сильная.

В ушах Кейт его сарказм прозвучал сухим треском, как будто вскрылось что-то широкое и безобразное. Она даже потянулась машинально за чем-нибудь, чтобы прижать, закрыть это вскрывшееся.

– Дейв, к сундучку был второй ключ?

– Второй ключ? Что ты имеешь в виду?

– Элизабет не отдала бы адвокату единственный ключ. Может, ты нашел запасной в шкатулке с украшениями, на тумбочке или где-то еще?

Он раздраженно вздохнул.

– Что ты пытаешься сказать? Ты спрашиваешь, был ли у меня второй ключ и не прочел ли я дневники, прежде чем отдать их тебе?

– Нет, речь не об этом. – Она понимала, что ошиблась, повернув разговор в эту сторону, но теперь было уже поздно. – Просто я не могу открыть сундучок. Держала ключ в кошельке, а в прошлый уик-энд его украли у меня на пляже.

– Ты потеряла ключ от сундучка?

Что она услышала в его голосе? Злость? Недоверие?

– Я его не теряла, – медленно, тщательно подбирая слова, сказала Кейт. – Ключ украли. – Она потрогала воспаленное место на шее.

– Другого ключа у меня нет. Жизнь не обеспечила меня сеткой безопасности, – сдержанно ответил Дейв. Хоть бы кто-то из детей проснулся, и у нее появился повод закончить этот разговор. – И что ты будешь делать?

– Я уже разговаривала со слесарями… – Это было отчасти правдой; она действительно оставила несколько записок и даже дошла до одной мастерской, но никого там не застала. – В самом крайнем случае… он не такой уж крепкий.

– То есть ты его взломаешь.

– Если ничего другого не останется.

Кейт повернулась к дому, спиной к стоявшим на причале моторкам, откуда доносился металлический стук и прочие звуки неугомонной жизнедеятельности. Она посмотрела на освещенное чердачное окошко и увидела спинку шезлонга у стены. Рано или поздно, в зависимости от количества оставшихся страниц, к последнему средству придется все же прибегнуть.

– Завтра на работу, рано вставать. День был долгий, – неожиданно устало сказал Дейв. Кейт представила, как он трет глаза, вздыхает. «Вот уж что мне меньше всего надо». – Береги себя, Кейт.

Он так и не отреагировал на ее последние слова насчет взлома. Может, ему это и не понравилось, но свои чувства Дейв оставил при себе. Может, он даже и винить бы ее не стал. С ним никогда ничего толком не поймешь.

Глава 20

20 сентября 1995 года

Вымоталась совершенно – клеила обои, красила, вытаскивала с чердака мусор, оставленный прежними владельцами. Мне здесь нравится – улица тихая, люди живут семейные. Но к городу еще надо привыкнуть. Я уже заметила, что женщины на внедорожниках ставят машины на парковке у торгового центра, совершенно не думая, что место может понадобиться кому-то еще. Мамочки наряжаются, как куклы, только для того, чтобы сходить в бакалейный. Они даже с детьми разговаривают так, словно думают, что их все слушают, и им нужно продемонстрировать образец совершенства.

Дейву здесь нравится. В городе есть поле для гольфа, никакого членства не требуется, и его втиснули в расписание, хотя «окон» и не было. Он уже вовсю готовится, чтобы снова попробовать пройти квалификацию и заработать приглашение на следующий сезон, который начинается в январе, когда должен родиться ребенок.

3 ноября 1995 года

Наконец-то мы с Дейвом поговорили о работе и ребенке. Раньше избегали касаться этой темы. Точнее, я избегала. Как в пословице про слона в комнате. Дейв не сказал этого напрямик, но, по-моему, считает, что один родитель должен оставаться дома с детьми. Наверно, это как-то связано с его представлениями о собственном воспитании, недоверием к чужим людям, стремлением к самопожертвованию и контролю. Деньги его никогда не интересовали, по крайней мере, не они диктовали ему, что делать и чем заниматься. Так что реальный выбор – заработок двух родителей или расходы на ребенка – перед ним не стоял. Этот пункт просто не рассматривался. Я тоже не ставила его во главу угла. Но по другой причине.

Я сказала, что попробую договориться на неполный рабочий день и что начальство, скорее всего, пойдет мне навстречу, и тогда у меня будет неплохой заработок при небольшой занятости. Мы сидели за столом, обедали, и он вдруг притих. Наверно, уже прикидывал: если я останусь дома, то это компенсирует его отсутствие. Пока я излагала свой план, Дейв крутил бутылку пива и улыбался, как именинник, получивший на день рождения нижнее белье.

Вообще-то, я как-то не думал, что ты хочешь остаться на работе, сказал он. Ты постоянно жалуешься, что ничего не успеваешь, и мне казалось, будешь рада подвести черту. Ты же так переживала из-за этого ребенка.

Я чуть не вспыхнула от злости, как бывало раньше, когда мать излагала свои домыслы насчет того, что я сделала или чего не сделала. Он все повернул против меня – мои радости и тревоги из-за ребенка, тот выкидыш. Получалось, что если бы я любила его по-настоящему, то ни о чем другом и не думала бы. «Ты ведь так не считаешь!» – хотелось крикнуть мне. «Ты не можешь думать, что, заботясь о ребенке, я должна обязательно отказаться от работы, которой отдала десять лет жизни и которую люблю». Но я знала – ничего хорошего из этого не получится.

Интересно. Мы во многом схожи и ко многому относимся одинаково, но это вещи теоретические. Здесь – совсем другое. Думаю, в глубине души Дейв вовсе не считает мужчин и женщин равными, а значит, и моя работа не может быть так же важна для меня, как его – для него. Подозреваю, что в его представлении женская любовь к детям естественно связана с самопожертвованием. Каждый раз, стоит мне только заикнуться насчет того, что есть и противоположная точка зрения, в глазах у него пробегает облачко, а на лице появляется растерянно-огорченное выражение. Я еще не стала матерью, а уже ощутила горький вкус родительской вины.

Оглядываясь в прошлое, Кейт понимала, какой наивной была, когда уходила в декретный отпуск. Она ни о чем не жалела, не думала, что надо как-то сохранить за собой место, и не допускала даже мысли, что может не вернуться. Она попрощалась с коллегами так, словно отправлялась на уик-энд.

Они с Крисом любили свою работу и считали, что любой фокус можно провернуть, если много и упорно трудиться. Но, с другой стороны, им обоим недоставало жизненного опыта. Они не представляли, каково быть родителями, и не допускали мысли, что их чувства могут измениться. Поначалу казалось, что человек, просыпающийся так же часто, как жертва эксперимента по изучению сна, не способен безопасно функционировать на следующий день. Потом интервалы как-то упорядочились, и Кейт научилась получать удовольствие от тихих часов, проведенных в темноте рядом с Джеймсом. Она и подумать не могла, что, когда придет время возвращаться на работу, решение дастся ей с таким трудом, а дом будет так сильно тянуть к себе.

Последние недели беременности Элизабет пришлись на позднюю осень и начало зимы. В магазине для будущих мам она познакомилась с другими находившимися в таком же положении женщинами и от них узнала об организованных в городе яслях и детсадах. К декабрю она не влезала ни в какую одежду и не представляла, что будет дальше.

«Дейв уже называет ребенка Джоной, потому что я напоминала ему библейского Кита. Мы посмеялись – «какое ужасное имя», – но оно как будто приклеилось.

Дейв прошел отборочные круги квалификационного турнира АПИГ в надежде заработать приглашение в высшую лигу. Сражаться пришлось всерьез – его соперниками были голодные до успеха любители и топовые игроки Национального тура. Между страницами дневника обнаружилась вырезка из спортивного журнала. На фотографии Дейв завершал круг у последней лунки. Чуть в стороне, по другую сторону веревочного ограждения, стояла Элизабет на позднем сроке.

Чтобы рассмотреть получше, Кейт поднесла вырезку к настенному светильнику. Волосы у Элизабет были длинные, как и тогда, когда они познакомились, а еще она носила круглые солнцезащитные очки в стиле Джона Леннона. Под ярким цветастым платьем выпирал громадный живот, а канаты, к которым она прижималась, придавали ей сходство с монахом в перевязанной веревкой рясе. Ладони сложены у рта в молитвенном жесте, но глаза широко открыты. Автор снимка запечатлел момент, когда надежда оборачивается ликованием.

22 января 1966 года

Джона Уильям Мартин появился на свет шесть дней назад, с опозданием в девять дней. Схватки начались в тот момент, когда Дейв поднялся на борт самолета, следовавшего из Тусона. На первый взгляд – идеальное совпадение, но ребенок родился только через тридцать шесть часов, едва успев познакомиться с папочкой, прежде чем папочка улетел в Палм-Спрингс. Он вернулся вчера и снова улетает завтра. Я понимаю, что ему необходимо вернуться на турнир, что им движет жажда реванша, что он держится за свою карту и так далее. Но это не значит, что мне это должно нравиться. Однако приходится держаться и делать хорошую мину.

Ребенок – прелесть. Все эти инстинкты и неиспорченная природа. Как он щурится, стараясь удержать меня взглядом, как сжимает кулачки. У него пухлые ножки и такие крохотные пяточки. Одно ушко немного заворачивается, как будто он лежал на нем, пока рос. Когда он спит, покусывает нижнюю губку. Смотрю на него и не могу насмотреться.

15 февраля 1996 года

Сходила на первое собрание в группу новеньких, к которой я приписана. Нас там восемь матерей, собрания – по средам. Главная идея такая: дети возятся на полу и понемножку знакомятся, а мамочки устраивают вечеринки на Хэллоуин и вместе отмечают дни рождения. Сегодня мы собрались в доме Бриттани, большом, просторном и заставленном скульптурной мебелью, наверняка называвшейся по имени какого-нибудь французского короля, а не по категории из каталога «Поттери Барн». Мы сидели кружком на полу в игровой комнате, а детишки лежали перед нами на одеяльцах, как будто на занятиях по системе Ламейза.

Есть, оказывается, много такого, что мне положено делать и чего не положено, но о чем я услышала впервые. Например, использовать матерчатые салфетки вместо тех, что продаются в магазине, поскольку последние содержат вредные химические соединения и грубые волокна. Под вопросом оказалась и программа вакцинации, хотя педиатры всячески рекомендуют делать прививки, а власти даже требуют их проведения. Записывайте вашего ребенка в детский сад, или он всю жизнь будет подавать бургеры в дешевой забегаловке. Женщины были милые, может быть, даже немножко чересчур, но они постоянно говорили о детях. Ни одна из них не обмолвилась и словом о своих интересах или работе, возвращаться на которую никто, похоже, не собирается, а когда я упомянула о своих увлечениях, меня выслушали вежливо, но не более.

Мы пили кофе из раскрашенных вручную европейских чашек. Кофе был без кофеина, поскольку все присутствующие кормили грудью. Я, наверно, пропустила вступительный инструктаж и потому допустила оплошность, попросив обычный. Оказалось, Бриттани такой даже не варит. После того как она приготовила его для меня – несмотря на мои протесты, что сойдет и бескофеиновый, – и стала наливать, все повернулись в нашу сторону. Потом Петра сказала: «Добавь-ка и мне обычного». Благослови ее Господь.

Я чувствовала себя так, словно материнство застало врасплох только меня одну. Никто не говорил о вещах, о которых я думала постоянно: скучают ли они по прежней жизни, замечают ли какие-то изъяны в своих малышах, и если да, надеются ли, что со временем все пройдет, или, наоборот, разрастется в нечто безобразное. Не возникает ли у кого желания отхлестать мужа пеленкой, когда он дрыхнет, словно и не слыша, как заходится плачем ребенок. И не бывает ли так, что иногда ты не чувствуешь ни любви, ни нежности, ни желания нянчиться бесконечно с этим рожденным тобою чудом, а хочешь хотя бы на часик вернуться в прошлое, чтобы никто тебя не трогал, не будил и не требовал твоей заботы и внимания.

В детской спальне кто-то закашлялся. Наверно, Джеймс – у него весь день было бронхиальное раздражение. Пока кашель оставался сухим, и Кейт надеялась, что ситуация не ухудшится и не потребует визита к врачу. Она спустилась вниз, поправила подушку под головой у сына и поднесла к его губам стакан с водой. Он выпил, сонно моргая и, наверное, плохо понимая, что происходит.

Женщины в группе, в которую записалась Кейт, показались ей немного манерными, но никак не склочными. Возможно, они и были немного зажатыми вначале, до ее прихода. Она без труда представила, как волновалась Бриттани, готовя к первой встрече свои лучшие блюда. Вполне возможно, что в первые месяцы материнства Элизабет чувствовала себя более изолированной, чем в действительности. К счастью, она быстро вписалась в группу. К тому времени, как Кейт перебралась в Саутбрук, через десять месяцев после первого собрания группы, Элизабет уже стала ее фактическим лидером.

Пока Джеймс пил воду, Кейт поглаживала его по голове, а потом, когда сын откинулся на подушку, осталась и подождала, пока выровняется дыхание. Потом она поднялась и тихонько прошла к двери. Когда дети болеют и просыпаются среди ночи от кошмаров, меньше всего им хочется видеть спину уходящей матери.

13 марта 1996 года

Сегодня утром группу принимала я. Все втиснулись в нашу многофункциональную гостиную. Я убрала лишнее – перенесла в ванную ручные полотенца и деревце бонсай, купила несколько чашек и запаслась кофе без кофеина. Получилось неплохо, так что я даже прониклась гордостью.

«А чем твой муж зарабатывает?» – спросила Бриттани, оглядывая гостиную. Наверно, она хотела бы увидеть и остальное, но поняла, что остального-то и нет. Я ответила, что он – профессиональный спортсмен, играет в гольф. Им это показалось странным. В их представлении хобби – это лепить керамику в подвале и продавать ее потом на углу.

Уходившая последней Петра предложила помочь прибраться в гостиной и кухне. Она из Италии, и мы поболтали немного на итальянском, так что мое пребывание во Флоренции бесследно не прошло. Потом, пока дети сидели в надувных креслицах, мы выпили еще по чашечке кофе («caffe normale, grazie a Dio»). Я сказала, что жутко устала и сейчас усну прямо за столом. Все в группе казались безумно счастливыми, и только я чувствовала себя совершенно вымотанной и несвежей.

Да, сказала она: «Belle dal fuori. Что ты будешь делать?»

Я могла бы ее расцеловать.

6 апреля 1996 года

11:30 вечера. Пожарная машина только что отъехала, все еще поблескивая «мигалкой». Даже не знаю, что делать. Вот и сижу со стаканом мерло и то смеюсь, то плачу. Уложив Джону, я поправляла столик для пеленания и уронила термометр, старенький, ртутный, вроде тех, какими пользуются в школе. Он упал на деревянный пол и разбился. Я собрала осколки, но не увидела никакой ртути и подумала, что она, должно быть, защищена и находится в какой-то внутренней камере. Но нет, я не увидела ее, потому что ОНА РАСКАТИЛАСЬ ПО ВСЕМУ ПОЛУ КРОХОТНЫМИ ШАРИКАМИ.

Совсем недавно читала, что в некоторых штатах планируют запретить ртутные термометры, и тут меня осенило: а если она не только такая токсичная, но еще и переносится по воздуху? Что, если я выпустила некое подобие вируса и малюсенькие шарики вот-вот проникнут в легкие Джоны? И я позвонила в службу спасения. «Не двигайтесь и ни к чему не притрагивайтесь, – сказали мне, – особенно это касается ребенка, – они уже высылают бригаду. – Передняя дверь не закрыта?»

Не прошло и трех минут, как я услышала вой сирен, а потом увидела в окно мигающие огни. По стене запрыгали отсветы. В дверь трижды постучали: «МИССИС МАРТИН, МЫ ВХОДИМ». Тяжелый топот по лестнице, и на пороге появились трое в желтых защитных костюмах. Я бы, наверно, обмочилась со смеху, если бы не тряслась от страха; выглядели они так, словно прибыли сражаться с вирусом Эбола, – скафандры, как у космонавтов, сапоги до колен и шлемы с пластиковыми окошечками.

Первый поднял меня, босую и перенес на другое место; двое других прошли в комнату и остановились перед рассыпавшейся ртутью, словно узрели хранилище ядовитых отходов. Третий вызвал по рации токсикологический центр. Выяснилось, что ртуть не абсорбируется человеком через прикосновение, а летучей становится только при очень высокой температуре.

После этого все успокоились. Пока первый и второй обсуждали, как лучше произвести зачистку, ртуть продолжала раскатываться между половицами. Потом им стало жарко, и они сняли шлемы и длинные, до локтя, перчатки. «Как насчет скотча?» – предложила я в шутку.

Вот так мы и справились с токсическим разливом, на ликвидацию которого была командирована вся противоэпидемическая бригада Саутбрука. Ртуть собирали с помощью скотча, как мусор с костюма. Они провели в доме два часа, и все это время Джона спал.

Среда, 10 апреля 1996 года

Утром рассказала всем о случае с ртутным термометром. Надеялась, что они посмеются, а потом поддержат меня, подбодрят, скажут, что с Джоной ничего не случится, что он не вырастет умственно отсталым, неспособным даже произнести собственное имя. Но мои ожидания не оправдались. Я закончила, а они молчали. Никто не произнес и слова. Прошло секунд пять. Потом Лесли сказала: «Боже мой». А Реган добавила: «Ты водила его к педиатру?» (Нет.) Снова молчание. «Я никогда не держала и не держу в доме ртутные термометры. Уж слишком рискованно». И все согласно закивали – да, да, да.

Стараясь говорить спокойно и не переходить на оборонительные позиции, я ответила, что ртутные градусники, по мнению моего педиатра, самые точные. И тут Бриттани завела речь о том, как она, выбирая педиатра, всегда проверяет, кто он такой, не выдвигались ли против него обвинения в профессиональной небрежности и так далее.

Таблетки цианида в кофе. Духовая трубка с дротиками, наконечники которых отравлены спорами сибирской язвы. Их не было в моем распоряжении, о чем я очень пожалела.

Я улыбнулась. И буду улыбаться. Не собираюсь лишать Джону его маленьких приятелей, с которыми можно кататься по полу и одеваться в детские костюмчики на Хэллоуин. Но мне придется очень постараться, чтобы не сунуть в их мешочки для угощений ртутные градусники.

Пятница, 12 апреля 1996 года

Шефиня сказала, что на неполный рабочий день агентство не согласно. Невероятно. Я думала, они будут только «за». Договариваемся на внештатника. Буду работать дома. «Доверься мне, – сказала Вероника. – У нас все получится».

По итогам сезона Дейв попал в верхние тридцать процентов. Так высоко он еще не забирался. Я видела, как мой муж давал интервью «И-эс-пи-эн» – вполне приемлемое сочетание энтузиазма, профессионализма и скромности, подпорченное вкрадчивой улыбкой шестилетнего ребенка. Тут уж ничего не поделаешь.

Пятница, 19 апреля 1996 года

В понедельник попробую выбрать няню. Мы наконец-то дали объявление в газету, но только после того, как мне удалось уговорить Дейва согласиться на такой вариант. Приходить няне надо три раза в неделю, во второй половине дня. Я в это время буду трудиться наверху. Виктория сдержала слово, так что загрузка обеспечена. Никто не поверит, но мне это нравится. Нравится, как никогда раньше. Она уже подбросила мне клиента, возиться с которым никому не хотелось, японского производителя саке, и я просидела допоздна, обдумывая варианты с этикеткой. В конце концов остановилась на концепции силуэта в стиле киригами – трепещущие под ветром тонкие стебли на рисовом поле. Точку я поставила только в половине третьего, когда проснулся Джона. Как результат – жуткая усталость и проклятия в свой адрес.

Это так много для меня значит. Звучит трогательно, но так оно и есть. Я как будто сохраняю частичку себя, ту частичку, которая не желает довольствоваться кормлением, стиркой и каналом «И-эс-пи-эн», чтобы узнать, как там дела у Дейва. Это все, что осталось от меня настоящей, потому что все остальное как будто происходит с кем-то другим. Отвлекаясь на работу, я получаю еще больше удовольствия от общения с Джоной. Но урывать часок здесь, часок там, пока он спит, дело безнадежное, и я только сейчас начинаю это понимать. Только вникнешь в вопрос, только погрузишься в тему и войдешь в рабочий ритм, как приходится отвлекаться. Уж лучше и не начинать. Мне нужна постоянная няня. Тогда все будет по-другому.

Ни одна из соискательниц места няни Мартинам не понравилась: все, что они могли предложить, не шло дальше вежливой компетентности. Ни искорки в глазах, ни улыбки – ничего такого, что говорило бы о живой, неподдельной любви к детям. Элизабет огорчилась, а вот Дейв, похоже, втайне ликовал.

«Так ли уж она тебе нужна, эта работа? – спрашивал он. – Мы же без этого не умрем». Под «этим» он имел в виду деньги.

Подумав, Элизабет решила, что для исполнения контракта придется искать дополнительные резервы – обрезать время сна, задействовать уик-энды.

Кейт отложила дневник и посмотрела на подоконник с фотографией Элизабет, улыбающейся в обрамлении сумрака. Такой энергии в ушедшей подруге она никогда прежде не видела и теперь как будто открыла для себя еще одного человека – другую Элизабет. Ее захлестнула новая волна печали.

Рядом, на шезлонге, зазвонил телефон. Номер не определился. Кейт перевела дыхание и вытерла глаза.

– Алло?

– Привет, милая… Уф, наконец-то дозвонился. Связь здесь отвратительная.

– Крис, – она выдохнула имя, как будто сделала заявление. – Ты где?

– В Джакарте. Только что добрался до аэропорта и получил более-менее приличный сигнал.

– Ты прилетел в Джакарту или уже улетаешь? – «Только бы улетал. Господи, пусть улетает».

– Прилетел. Думаю, управлюсь с одной ночевкой и быстренько на Бали. Ты не поверишь, какие здесь продаются отели. Это какое-то безумие, не сберечь такую сумасшедшую роскошь. Некоторые, конечно, в безнадежном состоянии, но по крайней мере с одним еще можно что-то сделать. Особенно если учесть, что он идет в паре с «Ангкор Ват». Это жемчужина.

Кейт пришлось сделать над собой усилие, чтобы остаться в теме.

– Так что получается? Вы их покупаете?

– Похоже, что да. Если, конечно, получим приличную цену. Вот это будет фарт. Знаю, Кейт. Мне и самому жаль, что пришлось надолго уехать с острова, но такой шанс выпадает раз в жизни. – Слово «фарт» еще звенело у нее в ушах. – Как дети?

– В порядке. Отлично Все, как обычно. Они по тебе скучают.

– Хорошо. Эй… опять проблемы со связью… слышу… – В трубке щелкнуло.

– Крис? Слышишь? Как ты там? Все спокойно? – Она помолчала. – Крис?

Голоса наложились, и его пропал. Треск помех… опять тишина… и все.

– Крис?

– Здесь. Хотел спросить, как у тебя с дневниками продвигается. Есть какие-то откровения?

– Вообще-то нет.

Кейт сказала так главным образом потому, что меньше всего хотела говорить об этом по телефону, тем более при такой плохой связи и не в лучшем настроении. Но не только. Когда они с Крисом в последний раз обсуждали эту тему – на берегу, перед его отъездом, – она высказалась, что не собирается осуждать Элизабет, если та завела роман на стороне. Но и это было еще не все. Читая дневники, она как будто собирала хлебные крошки, отыскивая путь к мудрости, стремясь понять, из-за чего люди теряют координацию и потом постепенно и незаметно отдаляются, причем один из них даже не осознает этого.

– Кейт? Плохо тебя слышу. Я… позвоню из… передай детям… – Треск прекратился, и голос Криса окончательно пропал.

Кейт посмотрела на телефон – причин внезапного разъединения могло быть несколько. Она закрыла его и дрожащей рукой положила на стол.

Глава 21

Вырван был целый раздел. Кейт развернула тетрадку и увидела, что в ней не хватает страниц пятнадцать, а то и двадцать. Последняя запись датировалась апрелем 1996 года.

Следующий раздел начинался с ноября 1996-го.

Кейт провела пальцем по рваным краям. Она вспомнила давнюю сердитую запись, оставленную подругой после того, как мать уничтожила ее первый дневник, ее реакцию на родительскую цензуру. На этот раз Элизабет, похоже, сделала все сама.

Понедельник, 18 ноября 1996 года

Выход найден. Я больше не встаю по утрам, считая часы до того момента, когда уложу его в постель. Если мне есть за что похвалить себя, так это за то, что все это время Джона видит улыбающееся лицо и живет в уюте и покое. И вот что я скажу: все решения, в результате которых мы оказались здесь, приняты мною с надеждой на лучшее. Прежде чем сделать тот или иной выбор, я решала, что могу это сделать. Но хватит. Никто не хочет слышать, как мать говорит такое.

Приближается День благодарения. Я принимаю всех: семью Дейва в полном составе, включая Зака с детьми, и даже моего отца, приезжающего из Лос-Анджелеса уже в третий раз. Дейв закончил сезон с наилучшим для себя результатом, а значит, его ждет очередной турнирный год.

* * *

И дальше в таком же духе. Изложение планов на праздники и перечисление турнирных успехов Дейва. Примерно так же читался бы отчет человека, пытающегося освоить новое умение, например, езду на велосипеде, и опирающегося при этом на вспомогательные средства. Взгляд скользил по напоминающим руководство записям, а мысли снова и снова возвращались к вопросу о вырванных страницах. Что там было? Скорее всего, предполагала Кейт, выплеск постнатальной депрессии. А если что-то еще? И не там ли появился мужчина, впоследствии пригласивший Элизабет в национальный парк «Дерево Джошуа»?

В записях все отчетливее звучал прежний голос Элизабет. Резкость и нервозность, с которой она критиковала других, теперь обратились против нее самой. Элизабет все внимательнее слушала голос группы и все глубже врастала в жизнь квартала.

Среда, 11 декабря 1996 года

В группе новенькая. Зовут Кейт. Недавно переехала из Нью-Йорка. Живет через пару улиц от меня. Помнится, я ее уже видела, как она отчитывала парня из службы доставки. Было весело. «Вот что я вам скажу, – говорила она, стоя на дорожке с ребенком на руках. – Что, если мы договоримся встретиться завтра пополудни в вашем доме, и вы сидите четыре часа и ждете, отложив миллион других дел, а потом я заявляюсь и объявляю, мол, так и так, чего надо, у меня сейчас нет, придется подъехать завтра. Как вам такое понравится?»

Я как раз проходила мимо с коляской и, не сдержавшись, громко рассмеялась. Она тут же повернулась ко мне. «Я разве не права?» Что ж, свежая кровь в нашем захолустье не помешает.

Когда Кейт решила не возвращаться на работу, переезд в Саутбрук представлялся делом совершенно естественным. Если собираешься оставаться дома с малышом, рассудила она, то уж лучше окружить себя людьми, которые занимаются тем же самым и общаются друг с другом запросто, через подъездную дорожку.

Вот только на дорожку никто здесь не выходил. Они выезжали из гаражей в своих здоровенных внедорожниках, а потом в них же заезжали обратно, так что за первую неделю Кейт познакомилась только с соседскими бамперами, но не с самими соседками. Каждый день она по несколько раз выходила из дома, придумывая самые разные причины, и, невзирая на то что стояла зима, с закутанным так, что из-под слоев одежд выглядывали только глаза, новорожденным Джеймсом. Но сколько бы раз она ни предпринимала эти вылазки, никто не остановился, никто не попытался с ней заговорить. До Элизабет.

Приближалось Рождество, и Элизабет приходилось изворачиваться, чтобы справиться с работой и успеть сделать предпраздничные покупки. К тому времени ясельная группа сплотилась и представляла собой если и не компанию близких подруг, то, по крайней мере, хороших знакомых. Впервые за много лет Элизабет чувствовала себя частью сообщества. Женщины собирались каждую среду, и, пока кто-то присматривал за детьми, другие успевали сбегать к врачу или справиться с каким-то неотложным делом.

Однажды, когда ее сильно прижало с дизайнерским проектом, а найти няню не получилось, Элизабет попросила Бриттани присмотреть за Джоной.

«Бриттани, поколебавшись, согласилась. «А, работа», – недовольно протянула она. Я так и не поняла, что это значило. То ли Бриттани забыла, что я работаю, то ли моя просьба задела ее, поставив в один ряд с сиделкой. Надо же мне было так проколоться. Во время наших встреч я несколько раз поднимала тему своей работы, и каждый раз все умолкали, а я чувствовала себя немного посторонней».

В конце месяца группа обменялась подарками, недорогими вещицами, которые обычно передаривались. Обычай подразумевал изрядную долю комической составляющей, но Элизабет с удивлением обнаружила, что подруги подходят к делу с полной серьезностью.

«В итоге Кейт получила эмалевое ожерелье с надписью «Я Люблю Мамочку», хотя Лесли, которая его принесла, оно, возможно, и нравилось. Надев его, Кейт встала в позу принцессы, и только тогда до Лесли стало доходить, что над ней потешаются. Ну, подумала я, сейчас начнется – такое оскорбление не прощают. Но Кейт, слава богу, вовремя оценила ситуацию и сказала, что нам всем надо обзавестись такими ожерельями и что они будут для нашей группы символом дружбы. Кейт мне нравится, но она частенько ходит по краю. Она здесь недавно, несколько недель, и я хотела бы как-то незаметно ее предупредить: мол, здесь такое не пройдет.

Кейт почувствовала, как полыхнуло жаром лицо. Элизабет была права; она никогда не думала о том, как другие воспринимают те или иные ее комментарии. Ей вдруг вспомнилось давнее письмо от одной зрительницы, писавшей о духе легкомыслия в ее телешоу. Оно уже несколько лет лежало дома, в верхнем ящике письменного стола. «Пусть сама попробует готовить, когда под ногами путаются несколько малышей, вот тогда и посмотрим, как у нее «все получится»». Грозный, обвинительный голос из будущего. Некоторые трудности прошли незамеченными, так что делать предположения опасно.

Прошел первый день рождения Джоны. Утром Элизабет побывала с ним в Аквариуме, а вечером прилетел Дейв – как раз к торту. Джона перепачкался глазурью, вопя от радости, и уснул, икая от переизбытка сахара и внимания.

21 марта 1997 года

Кейт согласилась присмотреть за Джоной, так что я смогла сходить к дантисту и поставить пломбу. Крис в Европе, просматривает какой-то отель, Дейв вернется только в понедельник, вот она и пригласила меня пообедать. Приготовила мясные пирожки, налила вина, и мы славно поужинали, пока Джона и Джеймс пищали да катали свои бутылочки на полу.

Ей обо всем есть что сказать, просто энциклопедия текущих событий. Стоит у стола, готовит эти свои сковородочки для пирогов и одновременно произносит целую речь на тему мяса клонированных животных в продовольственном обеспечении будущего. «Лет через пять Джона и Джеймс уже будут пить молоко от клонированных коров, – она раскатывает тесто, и волосы качаются у нее под подбородком, – и, кто знает, может быть, у них и половая зрелость наступит в восемь лет». В углу кухни телевизор, новостной выпуск Си-эн-эн, и о чем бы ни шла речь, будь то вылазка террористов в Тель-Авиве или сообщение об украденных нацистами предметах искусства из парижских музеев, она все это уже знает, обо всем слышала. Я слушала ее отзывы о французской и международной художественной элите, потягивала пино-нуар, облизывая онемевшие от новокаина губы, и старалась подавать умные реплики. Кейт прошлась и насчет постоянных разъездов Криса, упомянув заодно некоторые места, в которых успела побывать «в былые деньки». Ко Самуи. Гоа. Я о Гоа никогда и не слышала. Кивала и не знала, как быть: то ли посочувствовать – вот такие уж у нас непоседливые мужья, – то ли поделиться своими впечатлениями об экзотических уголках. Потом рассказала, что Дейв, когда мы еще только встречались, брал меня с собой на Гавайи. «Мило», – сказала она и посмотрела так, словно я назвала Гэри, штат Индиана.

На работе возникла пауза, и я начала красить комнату Джоны. Скоро там будут джунгли. Чтобы работать по ночам, переношу его в нашу комнату. Утром, видя на стенах новых животных, малыш тычет в них с такой силой, что пальчик сгибается.

В Бей-Хилл сегодня второй тур. Дейв пришел вторым, за Пейном Стюартом. Позвонил несколько минут назад: «Если так пойдет и дальше, летом сможем переоборудовать кухню».

3 июля 1997 года

Обновление моей кухни – главная тема в группе. Рассуждаем о холодильниках, плитах, керамической плитке, а я так устала, что кричать хочется. Они бы ужаснулись, узнав, что мне на все это наплевать. Ужаснулся бы и Дейв, возомнивший, что сделал подарок века, когда преподнес перевязанные ленточкой брошюры. Дело не в том, что я потеряла интерес к кухне. Я только хочу, чтобы все закончилось и об этом не надо было больше говорить. Удивительно, но тот факт, что муж «подарил» мне кухню и мы теперь присматриваемся к шикарным плитам и прочим штукам, похоже, поднял наш социальный статус. Когда рейтинг Дейва был не так высок, его работу считали каким-то ремеслом, полезным приложением, как будто при необходимости он всегда мог починить их туалет. Но недавно Бриттани отозвалась о нем как о «профессиональном спортсмене». Я чуть не подавилась кофе.

Потом Лесли заговорила о стэмфордском пожаре, и эта тема была, наверно, единственной, обсуждать которую мне хотелось еще меньше, чем свою кухню. Тем, кто не смотрел вечерние новости, пришлось услышать – во всех ужасных подробностях – про оставшуюся с детьми мать, про выпавшего из окна ребенка, про несчастного отца, бывшего в это время на работе. Меня саму вчера это просто разбило – при беременности на такое реагируешь особенно остро. Дейв забрался в постель и включил видеозапись свадьбы, которую сделали его приятели. Хотел меня ободрить, а получилось только хуже – я никак не годилась на роль невесты-девственницы, да и облегающее свадебное платье не добавляло настроения. Когда именно мы потеряли нашего первенца? Может быть, в тот медовый месяц? Может быть, даже в ту ночь. Но глядя на экран в этот раз, я грустила не о нем, а о себе тогдашней, понятия не имевшей, что ждет впереди, и считавшей, что все в жизни уже определено. Верившей, что такое возможно.

Бриттани же нанесла и последний удар. «Да, да, ужасно… бедняжки… мать нашли в кладовке с двухлетним малышом…» Кейт сидела у окна и вроде бы не слушала, но, взглянув на нее, я увидела, что она плачет, изо всех сил стараясь скрыть это от других. Потом подхватила на руки Джеймса, пробормотала что-то насчет кота Реган и аллергии и, извинившись, ушла.

4 сентября 1997 года

Сегодня днем к нашей двери подошел какой-то мужчина в черном костюме, белой рубашке и голубом галстуке. Он показал жетон, и я открыла дверь. Он сказал, что служит в ФБР и проверяет одного из моих соседей, которому предстоит занять высокий государственный пост. Спросил, можно ли ему войти и задать несколько вопросов.

Джона сидел в манеже в соседней комнате. В городе я бы никогда никого не впустила, но теперь я – мамочка в пригороде. Здесь полагается быть доверчивой и беззаботной. Я спросила себя, что бы сделала Кейт? Был ли он у нее? Попросила показать удостоверение. Это недолго, сказал он. Минут пять, не больше. Мы можем где-нибудь сесть?

Я провела его к обеденному столу, и агент спросил о Рое Гиннисе, адвокате, живущем через улицу. Потом попросил стакан воды и стал задавать разные вопросы, ответов на которые я не знала: чем Гиннис увлекается, когда приходит и уходит, видела ли я его пьяным, не делал ли он каких-либо крупных покупок в последнее время и не замечала ли я каких-то других признаков расточительности?

В манеже расплакался Джона. Я поднялась и дала ему бутылочку, а когда вернулась, гость стоял у окна. Он сказал, что закончил и что ко мне, возможно, заглянут из Секретной службы, и ушел.

Когда я вечером по телефону рассказала о госте Дейву, он жутко рассердился: «Что ты сделала? Впустила его в дом, когда была одна с ребенком? Да он мог быть кем угодно, мог напасть на тебя, обчистить дом. Ты уже оставляла Джону одного где-нибудь?» Я не призналась, что оставляла.

Что же со мной не так? Мамочки в пригороде так себя не ведут. Забота о семье у них на первом месте, и они не испытывают никаких неудобств от того, что кто-то мнется за дверью. Они не впускают в дом чужаков с улицы и не предлагают шоколадное печеньице на салфеточке.

Почему это так трудно? Я всегда стараюсь поступать правильно, делать то, чего от меня ожидают, и на этом спотыкаюсь. Это же не операция на головном мозге. Покормить ребенка, одеть, приготовить еду, оплатить счета и не открывать дверь незнакомцу, когда ты одна дома.

На следующей странице дневника обнаружились две вырезки, одна из газеты, другая из журнала.

СТЭМФОРД ЭДВОКЕТ, 6 сентября 1997 года

«САУТБРУК. Полиция продолжает поиски двух подозреваемых, ворвавшихся вечером в пятницу в дом в Саутбруке и привязавших беременную женщину к кроватке ее двадцатимесячного сына.

Ранее в тот же день несколько соседей позвонили в полицию и рассказали о мужчине, ходившем по домам под видом агента ФБР. Два этих происшествия, по всей видимости, связаны, поскольку, по словам жертвы, один из грабителей напоминал человека, которого она впустила накануне после того, как тот показал ей что-то, что она приняла за значок федерального агента.

Полиция описывает подозреваемого как белого мужчину примерно тридцати лет, ростом около шести футов. В ограблении участвовали двое его сообщников. По словам свидетелей, во время обхода он был в костюме с галстуком, но при ограблении, как указала пострадавшая, носил джинсы и темную фуфайку с капюшоном.

Звонок по 911 поступил в службу спасения около двух часов ночи. Хотя жертва и не могла говорить из-за кляпа, звонок удалось отследить. Прибывшие на место происшествия полицейские обнаружили тридцатичетырехлетнюю женщину в ночной рубашке, привязанную к кроватке сына веревкой и скотчем. Она протащила кроватку через комнату и, опрокинув столик, смогла дотянуться до телефона и позвать на помощь. Из квартиры пропали украшения и электроника. Женщина и ребенок не пострадали.

По словам сержанта полиции Эдварда Гэньона, данное происшествие не характерно для Саутбрука в том смысле, что отличается продуманностью, на которую указывает выбор цели и способ проникновения, основанный на информации о тревожной сигнализации, полученной ранее при посещении дома.

«Жильцам очень повезло, – считает сержант. – Понеся значительный материальный ущерб, сами они не пострадали».

Гэньон также отметил, что дом был избран в качестве цели еще и потому, что сосед, также впустивший к себе мнимого агента, рассказал, что муж жертвы часто бывает в отъезде».

ГОЛЬФ-УИКЛИ, 14 октября 1997 года

ПАЛМ-БИЧ ГАРДЕНС, ФЛОРИДА.

«Дейв Мартин объявил сегодня, что завершает сезон АПИГ и покидает мир профессионального гольфа. Последним турниром, в котором он принимал участие, был сентябрьский «Белл Кэнедиен-Оупен», завершить который ему пришлось досрочно.

Этот год стал лучшим в его карьере, включавшей шесть сезонов в АПИГ, два года в Национальном туре и еще два в Азиатском.

«Дейв Мартин проводил отличный сезон, и мы сожалеем о его уходе, – заявил распорядитель турнира Тим Финчем. – Он являет собой образец упорства, решительности и непоколебимого спортивного духа, свойственного игрокам, которые не только поднимаются наверх, но и возвращаются».

Мартин принял приглашение в «Тайтлист» на должность директора-консультанта по развитию и теперь будет участвовать в продвижении нового оборудования. К работе он приступит в следующем месяце.

Месяц назад дом Мартина был ограблен, причем во время ограбления там находились его беременная жена и сын.

Сам Дейв утверждает, что два события никак не связаны.

«Я уже подумывал о том, чтобы уйти, потому что участие в турнирах несовместимо с исполнением обязанностей отца, а тут еще и это соблазнительное предложение «Тайтлист», – объяснил он, выступая во вторник с заявлением в штаб-квартире Ассоциации профессиональных игроков в гольф. – Я высоко ценю чудесные годы с АПИГ, в течение которых мне посчастливилось заниматься любимым делом, дружбу и помощь многих великих игроков. Но нет ничего важнее семьи»».

Глава 22

– Твоя очередь, Пайпер. Подойди к площадке, – сказала Кейт. От лунки ее отделяли пещера, ручей и мостик, выглядевшие весьма пугающе. Девочка прошла вперед, как поводок без собаки, волоча за собой клюшку.

Площадка. Кейт сама удивилась, произнеся это слово. Вообще-то гольф представлялся ей некоей карикатурой на спорт – претенциозная форма, притворные аплодисменты – и плохо сочетался с Мартинами. В те дни, когда Дейв разъезжал по турнирам, Кейт почти забывала о том, чем он занимается, потому что в доме подруги, центром которого был малыш, о гольфе напоминали только частые отлучки отца.

Но, размышляя о человеке, отказавшемся от чего-то, чем занимался с таким увлечением и даже страстью, Кейт невольно смягчилась в отношении к гольфу, а после всего прочитанного за последние пять недель ей уже не казалось, что Дейв ушел из спорта без веских на то причин. «Нормальный график, – говорили о работе в «Тайтлист» Элизабет и Дейв. – Стабильный доход». Теперь Кейт поняла, под давлением каких обстоятельств Дейв расстался с гольфом и какое отношение это имело к вторжению в их дом грабителей.

Прошлым вечером она поднялась на чердак с намерением почитать дневник, но вместо того, чтобы продолжить, вернулась к предыдущему разделу. Ключевые слова выступали зримо и ощутимо, как шрифт Брайля. «Ребенок… Веревка и скотч…» И другие, не столь драматические, но не менее волнующие: «…она посмотрела так, словно я назвала Гэри, штат Индиана… Столько такого, что никак от меня не зависит…» От них, как после кошмара или с похмелья, болела голова.

Пайпер махнула клюшкой и, не попав по мячу, с тяжким вздохом поплелась дальше, всем своим видом показывая, что строгие правила гольфа слишком жестоки для четырехлетнего ребенка. Кейт пошла за дочкой, копируя ее вздохи и сутулясь, а Джеймс фыркал от смеха. Пайпер обернулась, посмотрела на обезьянничающую мать и попыталась нахмуриться, но не выдержала и прыснула.

– Давай. Попробуй еще разок, – сказала Кейт.

Пайпер снова подняла клюшку и махнула ею небрежно – с тем же результатом. Увидев, что промазала, она сердито стукнула клюшкой о землю.

До случая с Элизабет Кейт ни разу не сталкивалась с жертвой серьезного преступления. Наутро после ограбления безмятежный покой птах и детей нарушил треск телефона. Кейт схватила трубку. «Вынуждена попросить об одолжении», – просто сказала Элизабет. Не «ко мне в дом вломились грабители» и не «я несколько часов была привязана к детской кроватке» – нет, она попросила об одолжении. Полиция только что ушла, и ей нужно было съездить в больницу – на эмбриональное сканирование, а потом в участок – для дачи показаний. Не могла бы Кейт присмотреть за Джоной? Ее спокойствие пугало. Когда через пару минут Кейт подошла к дому Мартинов, нервы были натянуты до предела. Она приготовилась… к чему? Утешить. Сварить кофе. Помочь в составлении описи украденного. Но Элизабет лишь позволила ей обнять себя и передала Джону, сообщив, что вернется через несколько часов. На ее запястьях были видны рубцы от веревок. В тот же день должен был прилететь Дейв.

Кейт подошла к пятой лунке, остановилась у колышка и ударила по своему желтому мячу. Он полетел как-то лениво и, казалось, едва ли достигнет моста, но потом набрал силу, а упав, прокатился по искусственной траве, остановился на мгновение у самой лунки и – тут где-то в Перу взмахнула крылышками бабочка – скатился в ямку.

– Ух ты! Видела? – выдохнул Джеймс. – Вот чудеса! Одним ударом! Такого у мамы никогда не бывает!

Кейт вскинула руки, как делают на ринге боксеры, и совершила победный обход лунки.

– Хороший удар, мамочка! – воскликнула Пайпер, крепко обнимая ее за талию.

Впервые увидев все оставшиеся на теле Элизабет синяки, Кейт буквально онемела и не нашлась что сказать. Элизабет вообще не распространялась о случившемся – «повезло, все вполне заменимое», – и никто в группе к ней с этим не приставал. Если же кто-то и спрашивал, она твердо отвечала, что все в порядке. И ей все верили. На протяжении нескольких дней Кейт присматривала за Джоной и кормила его, но не расспрашивала подругу о главном. «Было ли тебе страшно? Как нам помочь тебе?» Кейт не хотела совать нос, хотя вернее было бы сказать, что не хотела слушать. Она предпочитала словам дела и знала, что это помогает.

Но однажды, увидев рубцы под рубашкой Элизабет, Кейт неожиданно для самой себя потянулась к подруге, предлагая то физическое утешение, которое так легко и естественно давалось другим. Они сидели в комнате, и Кейт обняла ее за плечи. Элизабет как будто напряглась, потом расслабилась, словно в ней распустились какие-то тугие узлы. Мерно шумел вентилятор. Мальчишки сонно переворачивали страницы книг. Через пару секунд, посчитав, что этого времени вполне достаточно для выражения сочувствия, Кейт отстранилась.

Дети улеглись и скоро уснули. В бунгало стало тихо, и только волны мягко накатывали на берег у границ участка. Кейт устроилась в шезлонге и взяла лежавший на полу дневник. Впервые за все время, что они были здесь, она пожалела, что не захватила одеяло. А еще – чего раньше никогда не случалось с ней на острове – пожалела, что осталась в доме одна с детьми. Она спустилась вниз и заперла дверь; ничего подобного ей и в голову раньше не приходило.

После того случая с грабителями Мартины переехали. Новый дом нашли в том же районе, через несколько улиц от старого места, но для Элизабет переезд символизировал полный разрыв со всем прежним, со злостью, страхом и чувством вины.

«Дейв не выказал сожаления даже тогда, когда АПИГ подвела итоги сезона и стало ясно, что прошедший год стал бы рекордным, если бы он прошел тур до конца. Он говорит, что ему нравится нынешняя работа. Должна признаться, я понятия не имею о том, что творится в укромных уголках его мозга, но и он в таком же положении. Интересно, у других все то же самое? Мы во многом схожи, но в целом пребываем в неведении».

Следующая беременность протекала неровно. Как и в предыдущем случае, она не знала пол ребенка до полного истечения срока в конце февраля.

3 марта 1998 года

Это девочка. Восемь фунтов и три унции – на целый фунт тяжелее Джоны, – с темными, как у Дейва, волосиками, пружинистыми колечками прилегающими к головке. Люди всегда удивляются – какие ж они крохотные. А меня изумляет другое: как такое большое и энергичное помещается внутри.

Все месяцы этой беременности мне постоянно снилась сестра. Сон был тот же, что и раньше: она выходит из зоомагазина с пакетиком золотых рыбок и уезжает первой, мои пакетики летят на землю, рыбки шлепаются, умирают и растворяются в воздухе. Но она только жмет на педали и даже не оглядывается, и мне никак за ней не угнаться. Меня несла волна гормонов и отчаяния. Я лежала на больничной койке; мы с Дейвом обсуждали имена, и когда стало ясно, что на Анну он никогда не согласится, я просто рассыпалась. Анна ехала за мной на велосипеде, как и полагается ребенку в небольшом городке, где нет практически никакого движения. Ей было восемь, она была сообразительная и упорная. Мне уже исполнилось двенадцать, и я хотела, чтобы меня оставили в покое. Я рассказала Дейву, как удирала от сестры, как хотела поскорее от нее оторваться, как виляла из стороны в сторону, чтобы затруднить ей преследование. Он принялся уверять, что я не сделала ничего плохого. Но я умолчала о том, как свернула в переулок, спряталась там и увидела промчавшийся мимо грузовик. Умолчала о том, что Анна позвала меня, но не успела даже договорить мое имя. Ее последние слова оборвались, как оборвалась вся ее жизнь, а без нее у нас так ничего и не наладилось.

Кейт сдержала рванувшийся из горла звук, прижав к губам ладонь, и покачала головой. Как ужасно. Как немыслимо ужасно. И с этой ужасной памятью, с этим темным, глубоко спрятанным секретом, Элизабет жила столько лет.

«Я рассказала Дейву все, и он посмотрел на меня растерянно. Почему я ничего не говорила раньше? Как могло случиться, что он даже не знал, что у его жены была сестра?

Что ответить? Логики в этом нет, но и назвать это верхом нелогичности тоже нельзя. Он так и не подвернулся, тот момент, когда я смогла бы поведать о самом страшном своем поступке. Дейв был, конечно, добрым и заботливым, но я не чувствовала, что, открыв ему свою темную тайну, испытаю облегчение. Я не могла разделить с ним самое худшее, постоянную пустоту от отсутствия той, кем она могла бы стать, того единственного человека, с которым я могла бы по-настоящему обо всем поговорить, и бремя стыда, рожденного пониманием, что она могла бы вырасти, завести детей, и у нее это получилось бы лучше, чем у меня. «Господи, Элизабет», – сказал бы он тем голосом, который остался у меня в ушах после выкидыша. В конце концов я каждый раз возвращаюсь к одному и тому же выводу: доверительность ничего не дает. Другой, кем бы он ни был, не в состоянии предложить тебе ничего полезного, и обычно потом ты чувствуешь себя нисколько не лучше, а иногда даже хуже.

Анна Дэниелла Мартин лежит рядом со мной на кровати, свернувшись между моей левой рукой и бедром, крохотный человечек и уже во всех отношениях девочка: длинные ресницы, пухлый ротик – слава богу, губки ей достались полные, от Дейва, а не узкие, от меня.

Вообще-то я думала, что будет еще один мальчик. Я не склонна к мечтаниям, но и у меня голова идет кругом. Столько возможностей, столько вариантов, этих «дочки-матери», которым я всегда завидовала. Прямо сейчас напишу кровью: она – они – всегда будут окружены любовью, а дом будет уголком счастья и уюта».

Кейт отложила дневник, спустилась вниз, вышла из дому и остановилась на лужайке. Свет на крылечке еще не включили, и ее окружала тьма. Она посмотрела в ясное ночное небо – звезды напоминали светодиоды, подвешенные к невидимой ячеистой сети. Думала ли Элизабет о сестре, глядя в ночное небо? Верила ли она в Бога?

Кейт села на траву, потом легла на спину, как делала в детстве. В кухне Мартинов висела картина, на которой маленькая девочка ела мороженое. За все время ей ни разу не пришло в голову спросить, что она представляет. Теперь картина будет всегда ассоциироваться со всем тем, чем сама Элизабет так ни с кем и не поделилась. Интересно, что подумал Дейв, когда услышал, что у его жены была сестра. В их жизни наверняка случались моменты, когда она могла бы признаться ему, но так и не призналась; моменты, когда в разговоре упоминали его собственную сестру; моменты, когда Элизабет спрашивали, есть ли у нее братья и сестры, а она уходила от ответов. Может быть, он подумал тогда – и уже не в первый раз, – что совсем не знает свою жену.

Сама Кейт сознательно утаила от мужа только одно обстоятельство. Вскоре после их свадьбы ресторан взял нового шеф-повара, мужчину, с которым у нее во время учебы в кулинарной школе случился короткий роман. Ги Жирдо был самым талантливым из всех знакомых ей поваров и самым честолюбивым и заносчивым. Редко бывает так, что человек долго помнит свою ошибку; что же касается Жирдо, то он никогда не признавался в своих. Кейт сочла за лучшее не говорить мужу о том, что когда-то встречалась со своим новым боссом. Тот давний эпизод прошел без последствий, а вот факт, что она работает теперь с ним, каждый день и допоздна, только создал бы напряженность в их еще не проверенном временем браке.

Однажды вечером, когда Кейт задержалась в кухне ресторана, завозившись с уборкой и пятидесятифунтовым мешком муки, из своего офиса наверху спустился Ги. Не сказав ни слова, он подошел и начал помогать. Она попыталась завести разговор, но он только усмехнулся и, не говоря ни слова, продолжил заниматься делом, которое ни в коей мере не соответствовало его положению. В какой-то момент он сделал неловкое движение, и поднявшаяся из мешка мука осела белой пылью на его бровях и черных волосах. Кейт рассмеялась, а он повернулся и посмотрел на нее голубыми глазами, в глубине которых стыли льдинки. Ему было наплевать, что она замужем. Ги стоял близко, и она видела, что его темная щетина под подбородком уже начала седеть. Он подступил ближе. Кейт отодвинулась, стараясь не подавать виду и сохраняя беспечное выражение, потом собрала вещи и двинулась к выходу. Его усмешка обратилась в кривую ухмылку – он понял, что она не прильнет к нему, не поддастся гипнотизирующей силе его взгляда. Ги отвернулся и, отряхиваясь от муки, поднялся наверх.

После этого ее статус в ресторане резко понизился. Дрожа от волнения и злости, Кейт рассказала Крису и о последнем эпизоде в кухне, и о давних отношениях. Он посмотрел на нее так, словно она призналась, что снова переспала с Жирдо. Скрытность была совершенно не в ее духе.

Кейт решила, что никаких секретов больше не будет. Хуже этого холодка в браке не может быть ничего.

Она вспомнила свою, двухнедельной давности, реакцию на крольчат. Вспомнила тайник с запасами воды и пищи, оборудованный в их домашнем гараже. Она не хотела этого, но оно выросло, как сорняк, из каких-то черных корней, душивших все здоровое. Если ей было стыдно за молчание о такой мелочи, то что же чувствовала Элизабет, скрывая существование Майкла?

Кейт поднялась, вытерла мокрые от росы босые ноги и вернулась домой.

14 апреля 1998 года

Два ребенка, которым нет еще и двух. Другие с этим прекрасно справляются, но у Угрюмки, похоже, ничего не получается. Я провела всего один день со своими – плюс несколько часов присматривала за сыном Кейт, – но совершенно вымоталась. («Никаких проблем», – всегда говорю я, когда она спрашивает. Говорю, потому что хочу, чтобы так оно и было.) А вот Дейву хоть бы хны, даже если он проводит с ними целый день. Для себя я объясняю это тем, что он вырос в большой семье, хотя, наверно, дело в другом. Дейв более толстокожий, более терпеливый, чаще улыбается. Детям с ним повезло больше, чем со мной. В самые темные моменты я утешаю себя тем, что, если не будет меня, они не пропадут.

Я всегда подозревала, что просто не создана для этого. Легко расстраиваюсь из-за мелочей. Почтальон звонит в звонок и будит Джону, уснувшего минут двадцать назад, а я уже готова расплакаться. Каждое утро я просыпаюсь с чувством, что попала в чужую жизнь. Ломает усталость. Под веки будто насыпали песок. Пугающие мысли о том, что готова сделать ради еще одного часика в постели, даже не обязательно сна. Просто покоя. Тишины. Одиночества.

Вчера, пока я нянчилась с Анной, Джона наверху раскричался так, что его вырвало. Пришлось прервать кормление, посадить дочку на пол и заняться сыном. Все в порядке, доктор Спок. Одного оставляешь на полу, чтобы помочь другому, и на ком это скажется через двадцать лет? Кому из них я нужна больше?

Кейт опустила на колени дневник, припоминая первое на острове лето материнства и тот день, когда она, оставив пекарню, спустилась по тропинке на берег – посидеть на камнях под грохот волн. На мгновение она представила, как делает шаг со скалы, исчезает в пене и вдыхает воду. Она любила и сына, и мужа, но любовь эта только добавлялась к импульсу. Объяснить такое было невозможно.

Потом она подняла голову и увидела у края тропинки Макса, заполняющего собой просвет в кустах. Он взял ее за руку и повел к себе, в кухню.

Может быть, что-то такое переживали все женщины в их группе? У нее закружилась голова. Что, если у всех матерей случаются моменты безысходности, но никто об этом не говорит?

11 мая 1998 года

Виктория аннулировала договор. В агентстве сказали, что никаких субконтрактов с фрилансерами они заключать больше не будут. Хочется швырнуть в окно телефон или встать на мосту и бросать камни в грузовики. Не то чтобы я много там работала, может быть, пятнадцать часов в неделю, но дело было не во времени и не в деньгах. И даже не в возможности пообщаться иногда – всерьез, по-взрослому – с клиентом, хотя это имело немалое значение. Дело было в идентичности, в идее и ее реализации, в ее праве на что-то, что не имело никакого отношения к Дейву и детям. И вот теперь чувство такое, что эта часть моей жизни закрылась.

23 мая 1998 года

Оставив портфолио и молокоотсос в машине, отправилась к какому-то младшему вице-президенту и попыталась рассказать о четырех проведенных мной кампаниях. Но уже на середине презентации поняла, что он слушает меня только из вежливости. Проблема в том, что в наше время очень немногие агентства используют фрилансеров, а те, что используют, делают это через субконтракт с прежним нанимателем. Все хотят иметь дело с реальным юридическим лицом; нет ничего более досадного, чем фрилансер с его отсталыми, ненадежными технологиями. Разумеется, это не относится к тому, у кого за спиной пищат и плачут детишки. Он сказал, что у них, возможно, появится вакансия на полный рабочий день, и посоветовал обратиться через месяц, но, конечно, полный день меня не устраивает.

Я оставила его с улыбкой, вручив одну из моих новеньких визитных карточек, которые заказала, чтобы дать понять, что я серьезная совместительница, а не какая-то импровизаторша, выполняющая работу на коленке, пока дети спят. Подняв руку, чтобы остановить такси, я ощутила влажное прикосновение блузки и, посмотрев, увидела темные пятна размером с четвертак, столь же заметные, как накладки с кисточками в стриптиз-клубе. Давно ли они у меня? Эта мысль сводила меня с ума. Доехав до Грэнд-сентрал, я вбежала в дамскую комнату, заперлась в туалетной кабинке и включила молокоотсос. Прибор загудел, и оставалось только догадываться, что могут подумать обо мне люди. Электробритва? Вибратор? Перед интервью на прошлой неделе я делала то же самое в тюремном туалете.

Собрав пять унций, я поспешила в главный зал и, пока просматривала информационные табло, успела в кого-то врезаться. Пять унций, везде и всегда. Потом позвонила сиделка. Анна проголодалась, но есть отказывается, когда я буду дома?

Уже в поезде я отвернулась к окну и расплакалась. Кого я пытаюсь обмануть? Можно проделывать все эти фокусы, стремясь провести мать-природу с помощью хитроумных гаджетов, таблеток, молокоотсосов и сиделок, но верх в конце концов всегда берет биология.

20 июля 1998 года

Полночь. Попросила Кейт приглядеть за детьми, объяснив поздним визитом к доктору, а сама забежала в копи-шоп – добавить кое-что к моему портфолио и отослать пару-тройку резюме. Перед тем как выйти, бросила в мусорный мешок несколько рубашек и брюк. Кейт спросила, зачем, и я, не моргнув глазом, ответила, что собираюсь занести их в благотворительный фонд.

После почты я выехала на автостраду. Опустила стекла, открыла крышу, включила какую-то жуткую музыку. Проехала один съезд, потом второй, третий. Свернув на скоростную автостраду Бракнер, я врубила звук на полную, так что ребра задрожали в такт басу. А потом услышала, как хлопнуло колесо.

Стояла с парнем из ААА и в какой-то момент поняла, что моя жизнь – это бесконечное повторение одной и той же сцены. Сколько бы раз я ни представляла, как уезжаю, и сколько бы раз ни делала этого по-настоящему, мне никогда не добраться до аэропорта.

27 августа 1998 года

Дейв улетел на три дня в Техас – какая-то конференция по инвентарю, – и я решила покрасить детскую. Уложила Анну в кроватку в нашей спальне и провела пару ночей в стране маленьких животных и детских стишков. Какое это удовольствие – «связывать два мира», как сказала Надя…

Надя? Кейт попыталась вспомнить кого-нибудь из их общих знакомых или кого-то, упомянутого в дневнике раньше, но так и не смогла.

«…Повсюду кролики Банни, настоящая кроличья оргия. Оказывается, мерло прекрасно помогает понять Беатрис Поттер и великодушнее взирать на прожитый день. Получается все лучше. Я говорю себе это и на 70 процентов в это верю.

На следующей неделе крестины Анны, и я ловлю себя на том, что начала молиться. Молиться не только о том, чтобы найти в себе внутренний источник качеств, необходимых, чтобы стать хорошей матерью, чтобы уметь притворяться таковой, пока не стану «ЖИТЬ, КАК ЕСЛИ БЫ…» – фраза из книжки моей матери».

К середине осени Элизабет нашла правильный ритм, уравновесив приятные для детей развлечения с вещами, которыми хотела заниматься сама. Однажды в пятницу, в конце сентября, пользуясь стоявшим еще теплом, Мартины устроили вечеринку по случаю установки новых качелей. Пока дети топтали грядки с помидорами и сражались за игрушки, а мужья интересовались мнением Кейт насчет ресторанов на Манхэттене, Элизабет тихонько ускользнула, вернулась домой, поднялась наверх и встала у окна. Вечеринка шла своим чередом, все прекрасно функционировало и без ее участия. Возле окна стояли, прислонившись к стене, ее картины. Она перебрала их, разглядывая отстраненно, как посторонний.

«У этой не соблюдены пропорции. Эта – откровенная, присыпанная сахарной пудрой халтура. Вот та неплоха, ее даже продать можно».

Спускаясь по лестнице, Элизабет услышала доносящийся из гостиной приглушенный голос Бриттани, устроившейся на оттоманке и разговаривавшей с кем-то о домашней системе сигнализации.

«…Без датчиков на стекле – ни на что не годится. Надеюсь, она извлекла урок из собственного опыта и поставит здесь что-нибудь получше. До сих пор не могу поверить… Лично я никогда бы…»

Оставаясь вне поля зрения, Элизабет заглянула в гостиную – Бриттани уже сидела рядом с Кейт, которая тихонько баюкала Пайпер. Прислонившись к стене, Элизабет ждала, что скажет подруга, а когда, немного погодя, Бриттани вышла, проскользнула в комнату.

«В такие минуты, когда не надо никого развлекать, она совершенно другой человек. За время беременности Кейт набрала вес, смягчивший очертания ее фигуры. Женщины всегда стремятся избавиться от этого веса, не понимая, что он добавляет им привлекательности и доброты. Я бы нарисовала ее профиль с густыми темными волосами до подбородка. Но мне не хочется спрашивать, а потом видеть тень дискомфорта на лице, попытку изобразить вежливое «нет» или скорее свести все к шутке».

Кейт почувствовала, как все ускоряется: дыхание, сердце… Тело как будто напряглось вдруг – во рту пересохло, глаза вытаращились, на руках и ногах зашевелились волоски. Полчаса назад она чувствовала себя измотанной после долгого дня, начавшегося с миниатюрного гольфа и с тех пор не давшего ей паузы, и уже собиралась закрыть дневник. Полчаса назад, но не теперь. Она как будто получила допуск к конфиденциальному, не предназначенному для чужих глаз отчету.

2 ноября 1998 года

Кейт начала работать в новом бистро, открытом недавно в городе кем-то из ее знакомых по кулинарной школе. Я подумала, что им понадобится какой-то графический дизайн – логотипы, меню, рекламные объявления и все такое. Дети невестки Лесли пошли в сад, так что утренняя няня ей больше не нужна, а значит, ее можно привлечь несколько раз в неделю. Я только намекну, посмотрю, как она отреагирует. Вероятно, Кейт попросит портфолио, так что мне лучше приготовиться. Прошлым вечером я засиделась допоздна, просматривала шрифты онлайн, вспоминала ее описание бистро. «Блидинг ковбойз» – старомодный, стертый по краям, в стиле «вестерн», но умеренном, без перебора. Или вот, «вилкалаизо», рукописный, четкий и незатейливый.

Дейв на три дня улетел в Калифорнию. Жизнь с двумя малышами – примерно то же самое, что бег на трех ногах. Я связана и не могу ни попасть куда-то вовремя, ни ответить быстро. Иногда меня охватывает иррациональный страх: вот-вот случится что-то ужасное, и мне суждено потерять одного из них. Безумие, но на какие-то секунды оно представляется вполне реальным, наказание за то, что я так медленно привыкаю к материнству.

18 ноября 1998 года

Сегодня после собрания коротко переговорила с Кейт насчет работы. Ничего внятного и конкретного: «Хм, я даже не знаю, что у них там с графикой». Она в нескольких словах изложила концепцию бистро, рассказала о людях – все из Нью-Йорка, с большим опытом. Но в конце сделала шаг в сторону, была мила и деловита, как и подобает профессионалу. И все же я поняла по уклончивому тону, что больше эту тему поднимать не стоит.

Если бы у них в штате был кто-то еще, кто занимался бы дизайном, она бы, наверно, так и сказала. Значит ли это, что Кейт не хочет работать с подругой? Или она полагает, что мне недостает таланта? Могла бы по крайней мере попросить портфолио.

Все было так очевидно, что нам обеим пришлось делать вид, будто ничего и не происходит. Кейт просто не хочет рисковать своей репутацией, продвигая меня вне очереди. Я ведь всего лишь Элизабет, и мое – это кролики на стене в детской.

Когда Элизабет пришла к ней с предложением по дизайну, Кейт имела самое смутное представление о ее прошлых успехах. Знала, что Элизабет работала в каком-то рекламном агентстве, но считала, что ее обязанности лежали преимущественно в административной сфере, а потом вообще на какое-то время забыла об этой странице в жизни подруги. Кейт порылась в памяти, где могли сохраниться соответствующие воспоминания, – рассказ Элизабет о работе над рекламным объявлением, ее радость по случаю успешного завершения проекта или отлова нового клиента, – но ничего не нашла. Изредка она вроде бы говорила, что заработалась допоздна и устала, но Кейт полагала, что ей приходилось заниматься счетами и налогами, работой нудной и утомительной. На самом деле она никогда не спрашивала, а потому ей и в голову не пришло поместить Элизабет в одну комнату с нью-йоркскими дизайнерами и шеф-поварами, командой инвесторов, уже брюзжавших по поводу того, что этот городок недостаточно хорош для их ресторана. В то время сама Кейт пыталась перейти от одной жизни к другой, и переход этот давался трудно – две половинки складывались плохо. Тот разговор она припоминала с большим трудом. Просьба Элизабет влетела в одно ухо и вылетела в другое, и Кейт о ней больше не думала. Для нее эпизод не имел последствий.

Ее подташнивало от голода, усталость давила так, словно она пробежала несколько миль. Она не знала, что чувствует, и лишь с нарастающим волнением сознавала, что восприимчивость отключилась, а в некоторых отношениях никогда и не включалась. Кейт вскочила и торопливо спустилась по лестнице. Пройдясь по гостиной, собрала детские книжки. Отложила в сторонку. Поправила подушки на диване. Теперь она видела, что в свое время вынесла поспешное и, как оказалось, неверное суждение. Элизабет представлялась ей человеком правильным и щедрым, уступчивым и всегда со всем согласным, мыслящим просто и приземленно. Ее немногословность, как думала Кейт, объясняется отсутствием страсти, а то, что казалось покорным принятием жизни (даже месяцы спустя после рождения Анны Элизабет слонялась по дому в неопрятной, бесформенной одежде и с немытыми волосами), было в действительности чем-то гораздо более сложным, неким мрачным, унылым местом. Принятая Кейт формула – в чужую душу не залезешь – не распространялась на Элизабет; она не ожидала от подруги многого и транслировала это свое отношение через бесчисленное множество мелочей.

Кейт открыла холодильник и машинально, даже не заглянув в него, закрыла дверцу. Открыла снова. «Могла бы по крайней мере попросить портфолио». Ни чаю со льдом, ни йогурта, ни мороженого. Ходила за покупками, а из этого так ничего и не купила. «…Просто не хочет рисковать своей репутацией». Оставленный на кухонном столе сотовый успел разрядиться. Кейт вдруг почувствовала, что о ней судили по тому, чего она не сделала.

Она подключила телефон к сети и сразу увидела, что получила два сообщения. Первое – от еще одного слесаря, отказывавшегося работать с замком старинного сундучка. Работы сейчас много, кругом взломы, а жизнь такая дорогая…

Кейт удалила сообщение и перешла ко второму.

«Привет, Кейт. Знаю, мы только что разговаривали, но у меня тут новости».

Она сразу узнала голос и тон Дейва, неторопливый и небрежный.

«Компания посылает меня завтра в Бостон, и я подумал, что возьму с собой ребят, а утром, по пути домой, заглянем к вам. Немного развеемся. Если, конечно, тебе это удобно. Где-то ближе к полудню. Позвони».

Дейв собирается в Грейт-Рок. Кто бы мог подумать, что ему захочется провести день в ее компании. Кейт взяла из холодильника банку пива и секунду постояла в холодке у открытой дверцы, прикидывая, каково будет принимать Дейва в отсутствие Криса.

Он обвинил ее в пропаже ключа. Потерян или украден – для него это значения не имело. Кейт приложилась к банке. «Поскорее бы все кончилось».

Она открыла дверь, выглянула в ясную ночь. Прошла босиком по влажной траве. Прогулялась до пристройки, где хранились инструменты. Мотыги, лопаты, молотки, топоры. Взяла молоток-гвоздодер, вернулась в бунгало и поднялась на чердак. Прочитанный на две трети дневник с фотообложкой лежал на шезлонге.

Кейт сделала еще глоток, подняла молоток и ударила по замку. Удар получился скользящий, и на замке не осталось даже царапины. Она ударила сильнее, по краю замка, расщепив дерево. И еще раз. И еще. Старый замок погнулся, но не открылся. Будь на его месте боксер, он стоял бы, мотая головой, на коленях, не желая сдаваться. Она ударила еще раз, и металл не выдержал. Пружина сработала, и крышка криво повисла на погнутых железках.

Кейт подняла ее и заглянула внутрь. На стопке книг лежала последняя, в однотонной светло-коричневой обложке, тетрадь, та самая, в которой Элизабет писала перед полетом в Лос-Анджелес.

Снизу донесся встревоженный крик. Пайпер проснулась и, напуганная странными звуками, звала мать. Спустившись, Кейт увидела стоящую у подножия лестницы дочь. Успокоить, подождать, пока она сходит в туалет, уложить – времени уйдет немало.

Глава 23

В тишине субботнего утра послышались чьи-то шаги по гравию, кто-то бежал со стороны подъездной дорожки. Джона и Анна появились из-за дома и подбежали к крыльцу. За ними неторопливо шел Дейв Мартин, ведя за руку Эмили, неуклюже ступавшую по траве.

Кейт неприятно поразил вид Дейва. Волосы отросли и завивались над ушами, он сильно похудел, и рубашка висела на нем, как пиджак на слишком узких «плечиках», собравшись складками на груди. Поднимались они медленно, то и дело останавливаясь; на Эмили были сандалики на толстой подошве, и каждая ступенька давалась ей с трудом. Кейт стояла, придерживая сетчатую дверь, и ждала.

– Привет! – она прищурилась от утреннего солнца.

– Вы только посмотрите, загорела и похорошела. – Дейв склонился, положив руку ей на плечо, и чмокнул в щеку. Под глазами у него темнели круги, как у человека, работающего в ночную смену. – Чудное местечко вы себе подобрали.

– Потому мы и ездим сюда каждый год. – Кейт склонилась к споткнувшейся у двери Эмили. – Привет. Ты уже хорошо ходишь.

Она придержала дверь, и малышка проковыляла в дом.

– Твои ребята что-нибудь ели?

– Немного. В общем-то, нет. Всякую ерунду на пароме.

Кейт прошла на кухню и сняла с полки еще три тарелки. В доме совсем не было игрушек для малышей, так что она поставила на пол несколько мерных чашек, чтобы Эмили было с чем поиграть.

– Кофе?

– Нет, спасибо. Кола есть?

Кейт жестом указала на холодильник и принялась раскладывать по тарелкам блинчики. Дейв достал и открыл газировку, потом взял молоко для чашки-непроливашки Эмили. Все это он проделал совершенно раскованно, будто они едва ли не ежедневно бывали на кухне друг у друга. Так же вели себя в доме друг у друга женщины из плей-группы. Пока дети играли в другом конце комнаты, взрослые перекинулись ничего не значащими репликами. Может, все еще и обойдется.

– Видишься с кем-нибудь из нашей группы? – спросила Кейт.

Он сделал большой глоток из банки и облокотился о стойку.

– Случается. Но регулярно они уже не собираются. Группа фактически распалась. – «Уже» относилось ко времени до смерти Элизабет, и они оба это поняли.

– Ты же знаешь, сколько появляется новых забот, когда дети идут в подготовительную группу. Но в прошлом месяце мы все же устраивали пикник с Реган и Бриттани.

Бриттани. Кейт встрепенулась, как от звонка будильника. Надо бы позвонить и поговорить. Несколько лет назад, как раз перед рождением второго ребенка, Бриттани узнала, что ее муж завел интрижку с женщиной из своего офиса. Она чувствовала себя ужасно, говорила, что вот-вот лопнет, но держалась стойко и не подавала виду, что что-то случилось. Кейт ни за что бы не догадалась, если бы не странное выражение, с которым она наблюдала за Элизабет с Дейвом, шутливо пикировавшимися на какой-то вечеринке. Во взгляде ее читались зависть и грусть. Позже, в гостиной, где Кейт нянчилась с малышкой, а Бриттани отдыхала на диване и бросала ехидные реплики по адресу системы безопасности в доме у Элизабет, Кейт и задала самый обычный вопрос. «Все в порядке?» И Бриттани не выдержала. Казалось, она только и ждала, чтобы кто-то спросил ее об этом.

Щелк – вспышки света с дивана, где играли дети. Джеймс взялся фотографировать Джону и Анну.

– Поосторожнее там, Джеймс! – крикнула Кейт. – Это наша хорошая камера.

– Я знаю, как ею пользоваться, – ответил он, наводя камеру на высунутый язык Джони.

Эмили захныкала, и Дейв вручил ей лопаточку и мерные ложки, которые взял с сушилки.

– Давно разговаривала с Крисом? – поинтересовался он.

– Несколько дней назад, перекинулись парой слов, пока у него была такая возможность в аэропорту Джакарты.

– Так он в Джакарте.

Кейт послышалось в его голосе облегчение. Она разрезала блинчики на тарелке, словно для игры в крестики-нолики, и взглянула на него, ожидая продолжения. Он взял кусочек для Эмили и склонился над ней. Малышка задумчиво повертела блинчик в руках.

– Как няня, справляется? – спросила Кейт.

– Знаешь, у нее отлично получается. – Он прислонился к столу. – Ребята ее обожают. Девушка только окончила колледж, и энергии у нее хоть отбавляй. Приехала с целым рюкзаком поделок и всего такого. Она с ними до обеда, ждет, пока я вернусь с работы. Если задерживаюсь, купает детей. Так что все более или менее под контролем.

Кейт передала тарелки с блинчиками на детский стол, а одну поставила перед Дейвом.

– Похоже, агентство со своей задачей справилось. Насколько я знаю, с первой попытки получается не всегда.

Кейт отпила кофе и прислонилась к столу с другой стороны. И каково молодой женщине оказаться в доме у только что овдовевшего папаши, целый день проводить в окружении фотографий матери детей, забота о которых легла теперь на ее плечи? Обнимать их, приучать к порядку. Кейт представила, как Дейв возвращается к обеду и входит в кухню, где дети едят куриные наггетсы. «Привет, семья! Я дома». И наверняка возникают неловкие моменты, когда взрослые сталкиваются в тесной кухне, случайно касаясь друг друга. «Извините!» – вежливо говорят они друг другу, торопливо отступая. Рассматривает ли она Дейва только в качестве нанимателя или все же видит в нем еще и одинокого, свободного мужчину? Тот факт, что Дейв – вдовец, может и отпугивать, и притягивать. Человек, понесший тяжелую потерю, вызывает сочувствие.

Яркая вспышка едва не ослепила Кейт.

– Чиииз! – протянул Джеймс.

– Ну ладно! Все, хватит. Оставь камеру в покое, – приказала Кейт. – Сейчас я ее уберу, а потом возьмем с собой.

– Мы пойдем на пляж? – спросила Пайпер.

– Конечно. У всех есть купальники?

– У меня есть, – ответила Анна. – Розовый с юбочкой.

– А на моем нарисованы сандалики и сливочное мороженое, – похвастала Пайпер.

– Вообще-то, у тебя на купальнике настоящее мороженое, – заметила Кейт. – Ты вчера уронила на него свой рожок, и мы его еще не постирали.

– Ну и ладно, – примирительно, с ноткой южной вкрадчивости вмешался Дейв. – Все равно ведь в воду.

Предвечернее солнце, пройдя сквозь кроны высоких деревьев, расчертило газон полосами, как игральную доску. Кейт сидела на ступеньке крыльца, складывая половинки гамбургеров и посматривая на играющих в крокет детей. Эмили, словно маленькая фея, ходила за ними по траве в своей розовенькой ночной рубашечке, сталкивая воротца и пытаясь унести яркие мячики.

Дейв разжег гриль, сел на ступеньках позади нее и, подавшись вперед, наблюдал за детьми. Морская соль припорошила его предплечья и прилипла к темным волосам. На смуглой коже теснились веснушки, отчего он выглядел более загорелым, чем был на самом деле.

– Это бомба замедленного действия.

– Ты о чем? – Кейт положила на поднос кругленький пирожок.

– Когда дети заметят, что Эмили таскает у них мячики и все им перепутала, такое начнется, что и чертям станет жарко.

– Может, и так. – Она прихватила еще пригоршню фарша. – А может, ей скоро все это надоест. В доме есть книжки, пусть почитает. То есть посмотрит.

Дейв вздрогнул, заметив, что Джона размахивает битой в опасной близости от лодыжки Анны.

– Почитать. Давненько ж я ничего не читал. Газеты и журналы забросил с прошлой осени. Они вгоняли меня в депрессию. Забросил и забыл. Лучше бы что-то биографическое, размять мозги. Что-нибудь, кроме телевизора по вечерам.

– Понимаю. У меня здесь есть целая стопка книг, которую я даже не распечатывала.

Кейт тут же, не успели они сорваться с губ, пожалела о своих словах. Если она не читала книги, то лишь потому, что была поглощена чтением другого рода.

– Забыла про булочки. Может, выпьешь пива или чего-нибудь еще, пока схожу?

Дейв кивнул. Она прошла в дом через двери со стороны патио, стараясь вспомнить, осталось ли еще в холодильнике пиво. По пути в кухню заметила свой телефон, который забыла взять с собой на пляж. Новое сообщение.

«Привет, милая. Хотел звонить, чтобы ты там не волновалась. Эти взрывы на Бали довольно далеко от нас. Мы как раз выезжали на побережье. В любом случае наша работа здесь закончена. Сегодня вечером буду в Сеуле, а завтра ночью – дома. И потом до конца недели с пляжа никуда. Поцелуй от меня ребятишек».

Взрывы? Кейт поискала рукой, на что бы опереться. Она весь день не включала ни телевизор, ни радио. Может, потому Дейв и спросил, когда она в последний раз разговаривала с Крисом. И успокоился, услышав, что он в Джакарте. Десять дней, как муж уехал, а кажется, прошли месяцы. И она даже не знала, что Крис уезжал из Джакарты на Бали.

«Выкинь из головы, – приказала себе Кейт. – Все позади. Крис едет домой». Она достала из холодильника пару бутылок пива, открыла и приложила одну к шее. Холодок просочился под кожу, словно анальгетик.

Когда Кейт вернулась на крыльцо, Дейв был на лужайке и показывал Пайпер, как нужно держать крокетный молоточек. Он стоял за ее спиной, придерживая ручки Пайпер так, чтобы молоток мог раскачиваться взад и вперед строго между лодыжками. Кейт подхватила со стола камеру, навела и подстроила фокус. Молоточек раскачивался, как маятник. Ярко-желтый мяч пролетел добрых семь футов и остановился у следующей калитки. Пайпер удивленно уставилась на него. Дейв поднял большой палец. Потом отступил на шаг назад и, размахнувшись, как в пантомиме, повторил движение в замедленном режиме.

Кейт никогда не видела, как Дейв играет в гольф, но представила легко: по тому, как он стоял, слегка расставив ноги, как держал молоток – почти как клюшку для гольфа, – как работали мускулы при замахе, свободно и легко, без малейшего напряжения. В его движениях чувствовалась спокойная уверенность. Интересно, всегда ли он был таким ловким и грациозным или это далось годами практики и многолетними выступлениями перед толпами зрителей и объективами камер. Наверное, она даже в сонном состоянии могла бы испечь булочку с хрустящей корочкой, вот только в раскатывании теста никакой грации нет. Прежде ей как-то не приходило в голову, насколько элегантен гольф. Только наблюдая за Дейвом на собственной лужайке, она поняла, что это на самом деле такое.

Вдалеке от них Джеймс провел мяч через воротца уверенным длинным ударом.

– Есть! – выкрикнул Дейв, в три широких шага подходя к нему со вскинутой приветственно рукой. – И Спенсер на наших глазах вырывается вперед своим знаменитым «берди».

Ладонь и ладошка встретились в воздухе со звонким хлопком.

Примерно так же Элизабет описывала его отношения с племянницей и племянником. Для них он был не только дядей, но и кем-то вроде лагерного вожатого. «Дейв более толстокожий, более терпеливый, чаще улыбается». Когда Элизабет писала эти строчки, она едва справлялась с двумя. А вот Дейву за весь день на острове и трое оказались вполне по плечу. Хотя к тому времени, как появилась Эмили, Элизабет также сделала большой шаг вперед. Кейт вспомнила о том, как Элизабет приезжала в Нью-Йорк, спустя несколько месяцев после рождения Эмили. Кейт была занята своими кулинарными делами, и они встретились в городе на каком-то праздничном концерте для детей. Когда Джона с Анной принимались дурачиться, Элизабет ловко управлялась с ними, восстанавливая порядок без тени раздражения. А когда они снова расшалились, поднялась со своего места и вывела их, положив каждому руку на затылок и придерживая у груди слинг с малышкой Эмили. Она даже оглянулась через плечо и улыбнулась – мол, мы сейчас. Кейт помнила, какой невозмутимой казалась тогда Элизабет. Она еще не дошла в дневниках до этого периода, так что судить наверняка, насколько верным было то впечатление, не могла.

Дейв возвратился и сделал большой глоток из бутылки, которую Кейт поставила прямо на ступеньку.

– Скучаешь по гольфу?

Он замялся, и ей показалось, что он уклонится от прямого ответа, отделавшись фразой, вроде «я же остался в гольфе».

– И да, и нет. Я очень люблю эту игру, само собой. Только это все словно осталось в другой жизни. Чем я занимался до того – и чем занимаюсь после. Акт первый, акт второй.

Он не стал уточнять, что имел в виду под «до того». Теперь большинство «до того» связывались со смертью Элизабет, но в данном случае вполне могло относиться к тому ограблению, после которого ему пришлось выйти из турнира.

– Я не много знаю о гольфе, но у тебя ведь перед уходом были неплохие результаты?

– Шло хорошо, – легко согласился Дейв, пощелкивая ногтем по этикетке на бутылке. – Чем выше в рейтинге, тем лучше деньги. Только для этого требуется пожертвовать всем. Меня никогда не было дома. Ну, а когда в семье происходят определенные изменения… Каким я был отцом. Да и мужем, наверно… Так что пришло время подыскать другое занятие.

Он встал, взял у нее поднос с пирожками и стал раскладывать их на решетке гриля – как крупье карты.

– Но так и есть, уходить из турнира было нелегко. Как и попасть туда.

Казалось, все, что касалось гольфа, его больше не беспокоило. Кейт ожидала, что тема окажется запретной. Может, так оно и было какое-то время. А может, это объединяло их с Элизабет – оба замыкались в своем разочаровании. Каждый создал для себя определенную версию другого и не допускал ни вариаций, ни слабости.

– Элизабет тоже было тяжело отказаться от работы, – полувопросительно сказала Кейт.

Дейв помедлил, вертя в руках кухонную лопаточку.

– Да, до некоторой степени.

Он прижал гамбургер к решетке, и тот зашипел.

– Работу она на какое-то время подсократила, но контракт решила не возобновлять после рождения Анны.

– Элизабет «решила»?

Дейв быстро на нее посмотрел. Пламя полыхнуло от стекающего с гамбургеров жира.

Кейт уже пожалела, что спросила, и хотела взять свои слова обратно.

– С двумя детьми свободного времени почти не оставалось, – сказал он, – просто не продохнуть.

Дейв больше не смотрел на нее. Но Кейт и так знала, что вряд ли сможет прочесть в его взгляде, верит ли он сам в то, что говорит.

Мороженое текло по рукам, капли шоколада покрывали пятнами пижамы. На дворе стемнело, дети упивались праздником молча.

– Наверно, мне будет не хватать этой лужайки, когда мы снова вернемся в Вашингтон, – сказала Кейт, слизывая подтаявшее мороженое со своего рожка. – Лучше всякой няни – открываешь дверь, и они выходят; шум и драки сразу наполовину сокращаются.

– У нас свой дом, – заметил Дейв. – Пока не польет, мы всегда на улице. Почти и не ходим больше никуда. Народ сам к нам приходит. – Он открыл пластиковый контейнер, зачерпнул пригоршню черники и положил несколько ягод перед Эмили. – Сколько лет вы сюда приезжаете?

– Этот уже десятый. Я очень люблю это место. В доме даже есть комната для чтения. Наверху, где обычно устраивают чердак, такой маленький закуток. Я там много времени провожу.

Дейв поигрывал ягодкой, прикрывая ее ладонью, а дочка отгибала его пальцы один за другим.

– Похоже, ты нашла неплохое место для чтения дневников.

Кейт замялась, откусила мороженого.

– Так и есть. По ночам, когда никому не нужна. Так здорово смотреть оттуда на воду в темноте, на все эти огоньки, горящие на судах.

Дейв держал прямо перед собой пивную бутылку, перекатывая ее между ладонями. Эмили давила пальчиком ягоды на столе и вытирала сок о свою пижаму.

– Кейт, я знаю, как серьезно ты к этому отнеслась…

Струйка мороженого поплыла вниз по рожку на палец, и она неторопливо ее слизнула. Подтаявший шоколад мягко таял между зубами. Дейв помолчал, ожидая ответа.

– Стало быть, ты собираешься поступить с ними по-благородному – убрать сундучок в подвал, оставить детям или что там еще она хотела. Только вот в то последнее лето Элизабет была сама не своя. Не думаю, что она поступила бы так в другое время, передала сундучок постороннему.

Он сказал это, глядя в глубину двора, но потом пристально посмотрел на Кейт.

– У меня есть право знать, и я имею в виду не только последнее лето. Так что ты, конечно, читай, но мы оба знаем, где эти тетради должны быть.

От его взгляда ей стало не по себе. Язык тела не выражал угрозы, но смысл послания дошел до нее на каком-то интуитивном уровне: где бы она ни жила, куда бы ни уехала и сколько бы времени у нее ни заняло чтение дневников, он всегда будет рядом. Будет ждать.

Дейв поставил свою бутылку на стол, что, по всей вероятности, должно было означать «я сказал все, что хотел, и разжевывать не намерен». Он выразился с большей прямотой, чем Кейт могла ожидать, и с большим самообладанием, а то, как смотрел на нее, противоречило всем ее представлениям о нем. Либо она составила о нем неверное мнение, либо он изменился.

Под его взглядом Кейт почувствовала, как уверенность снова вливается в нее и заполняет трещинки. Дейв хочет, чтобы она сказала «ладно», но этому не бывать.

– Ммм… хммм, – пробормотала она.

Он кивнул и спокойно уселся на ступеньку рядом с ней. Кейт ничего не добавила, а он не спросил.

Через минуту Дейв встал.

– Ребята, через десять минут уезжаем! – крикнул он через лужайку. Подобрал чашку-непроливашку Эмили и смахнул в ладонь крошки, бросив Кейт через плечо:

– Не станешь возражать, если я по-быстрому схожу в душ, а ты пока присмотришь за Эмили? Хочу сполоснуться перед поездкой.

Тон жесткий, но не враждебный. Он уедет, не держа зла, потому что они поняли друг друга. Больше говорить нечего – ситуация ясна.

– Конечно, – ответила Кейт. – У нас прекрасный открытый душ. Там, за углом дома.

– Ничего, если я воспользуюсь тем душем, что в доме?

Удивительно. Что это, застенчивость или привычка к удобству? Ни того, ни другого она от него не ожидала.

– В нашей спальне есть ванная. Через кухню и направо. Чистые полотенца под умывальником.

Кейт проводила его взглядом – Дейв уже не производил впечатления сдавшего и уставшего человека. Он даже не казался похудевшим. Загорелые плечи распрямились; проходя по двору, он поддавал ногою по мячикам с какой-то легкомысленной беззаботностью, плохо вязавшейся с серьезностью только что сказанного. «Я проводила его взглядом до угла – походка у него немного вразвалку, уверенная и твердая, как у ломовой лошади, но лошади, идущей налегке и в охотку. Мне еще подумалось, что, если бы пришлось, он взял бы меня на руки и нес тысячу миль».

Глава 24

13 сентября 1999 года

Сегодня Джона пошел в подготовительную группу. Утренняя программа для трехлеток, три дня в неделю. Я одела его в белую рубашечку, пригладила, побрызгав водой, кудри, и он промаршировал к двери со своей коробкой для завтраков с нарисованным на ней Винни-Пухом, совсем как маленький взрослый с портфелем, весь в ожидании большого события. На глаза навернулись слезы. Когда я пришла за ним, он не хотел идти ко мне (что, наверное, хороший знак), и я стояла в дверях, с Анной на руках, улыбаясь широкой, гордой, идиотской – «Ну, как все прошло?» – улыбкой. Может, он и подходить-то ко мне не хотел из-за того, что я выглядела такой дурехой.

Как быстро все проходит. Знаю, это всего лишь подготовительная группа, но мы уже вступаем в школьное царство. Последние дни я просто задыхалась – так была всем нужна, – но вот теперь он не желает идти домой, и мне снова хочется чувствовать себя нужной. Кажется, только вчера он был младенцем, беспомощно лежавшим в своей кроватке, а я собирала ртуть с пола детской вместе с людьми в защитных костюмах.

18 ноября 1999 года

Не могу поверить! Вытащила ночное дежурство с аукционным каталогом. Сижу в два часа ночи и оформляю страницы с описанием спортивных и оздоровительных услуг. В уголке каждой – иконка, ухмыляющаяся обезьянка.

Времени это занимает больше, чем я рассчитывала. Постоянно отвлекает маленькая карточка на письменном столе, но выкинуть ее не поднимается рука. Обыкновенная записка в три строчки – слова соболезнования по поводу кончины отца. ОН узнал об этом из газеты. Я вижу знакомый почерк, и мое глупое воображение рисует образ более эмоциональный, более выразительный, более зрелый. Пытаюсь представить его растолстевшим и облысевшим. «С любовью, Майкл». Откуда он взялся? Какая любовь, Майкл?

1 марта 2000 года

Завтра у Дейва день рождения. Так хочу посмотреть на его лицо. Машину доставят на платформе. Блажь, но он об этом мечтал: красный «Спайдер» 63-го года выпуска – смотреть, восхищаться, полировать и, может быть, только может быть, – прокатиться. А если не сможет, то хотя бы посидеть на водительском сиденье, в гараже, почитать журналы по гольфу, потягивая пиво, – и это тоже будет замечательно. Он заслуживает подарка. Жизнь слишком коротка, чтобы дожидаться круглых дат.

Пробую снова заняться живописью, увлечься чем-то, не думать о том, что Кейт уезжает. Она горит желанием поскорее перебраться в свой новый дом, который они нашли в Вашингтоне. Я стараюсь быть хорошей подругой, слушаю, вникаю во все детали устройства ее новой кухни с какой-то тупой европейской плитой, которая может все, разве что только не менять памперсы малышам, но больно видеть, как оживляется ее лицо, когда она говорит о переезде.

Итак, я взялась за живопись, расставила холсты на половину гаража и сделала несколько акварелей с видом нашего дворика, хотя зимой там и смотреть особенно не на что. Но потом разглядела сваленные в углу трехколесные велосипеды и игрушечные машинки. Что-то в них напоминало уснувших вповалку детей или животных.

Сейчас заканчиваю работу, которая мне кажется по-настоящему хорошей. Это сценка с площадки, где выгуливают собак, неподалеку от игровой площадки. Дворняжка в окружении стаи породистых золотистых ретриверов. Собачонка совершенно отвратительная, наполовину облезшая и шелудивая, но на лапах – перепачканные в грязи вычурные ботиночки, а на спине – попонка «бербери». Здорово получилось, я и сама это вижу.

Оказывается, одна из мам в подготовительной группе работает дилером в небольшой сети островных галерей. Она выразила желание взглянуть на мою работу. Сама мысль о том, что моя картина может висеть там, настолько меня воодушевила, что я запела сегодня на кухне, когда готовила ужин. Я уже прикидывала, какие работы подойдут, представляла, как все разворачивается дальше, как идет пополнение экспозиции.

Я не так наивна. Понимаю, что моя работа никогда не всколыхнет мир, что меня не пригласят на вечеринку в Национальном художественном клубе. Поднять детей – вот мой самый большой вклад в этот мир. Надя помогает мне смотреть в будущее с этой точки зрения. Но время от времени меня одолевает страстное желание показать свою картину. Может быть, она заставит кого-то остановиться, задуматься и улыбнуться. Может быть, кто-то даже запомнит мое имя и захочет найти другую, мою же.

Или, может быть, однажды в отпуске мою работу увидит в галерее Кейт, или Лесли, или Бриттани, или Реган, и это будет сравнимо с успехом Дейва, когда он добрался почти до вершины таблицы. Внезапное признание, уважение.

10 июня 2000 года

Кейт уехала вчера, забежала только попрощаться. Весь прошлый вечер они переносили к нам продукты из морозильника и укладывали вещи в машину. Эдакое мини-прощание до самой ночи. Они сновали взад и вперед, передавали всякую всячину из холодильника и баллон с пропаном, который не перенес бы перевозки, а я все это с улыбкой принимала. Разумеется, не обошлось без куриных грудок. Еще было какое-то жалкое растение, за которым мне предстоит ухаживать. Последняя загрузка произошла в 10 часов, когда Кейт прибыла с двумя денежными деревьями и золотыми рыбками. Наверное, золотые рыбки – мой крест навсегда. Я стояла на первой ступеньке крыльца под фонарем и даже не стала приглашать, потому что ей все равно еще нужно было вернуться и убрать в доме перед отъездом. В любом случае сказать было уже нечего…

Когда Кейт передавала дерево, Элизабет выглядела совершенно несчастной. Она взяла его и держала перед собой обеими руками, спокойная и серьезная, как девочка у алтаря. Кейт знала, что будет скучать без Элизабет. Невозможно представить такие же теплые, дружеские отношения с кем-то, кто не был рядом с тобой с первых дней материнства. Она будет скучать по их совместным вторникам и четвергам, когда они собирались в полдень на игровой площадке, поддерживая друг дружку на этой нейтральной территории, в промежутках между дневным сном и обеденным временем. А если Элизабет решится на третьего, то Кейт не будет рядом. Она не увидит того, как день ото дня будет расти ее живот, а потом и сам ребенок. Эмоции на мгновение захлестнули Кейт так сильно, что она постаралась закончить все поскорее. Но с замешательством обнаружила, что Элизабет переживает еще сильнее. В неясном свете ее глаза подозрительно блестели. Кейт была свидетелем того, как стойко переносила Элизабет выпавшие ей испытания. Но ей никогда не доводилось видеть подругу плачущей.

«…Все будет уже не так. Женщины в группе будут нести свою высокопарную чушь, и никто не остановит их веселой шуткой, никто не вернет с небес на землю, пусть даже и задев чьи-то чувства. Не будет посиделок с пиццей, когда мужей нет рядом, а бокал вина легко превращается в два. А как она умела имитировать голоса и привычки своего мужа и детей. Стоило ей на что-нибудь обратить внимание – на ребенка, животное, даже на фруктовое пирожное, – как все представало в новом свете.

Все уже поскучнело. Она одной ногой за дверью, и никто не знает, что их ждет».

Кейт отложила тетрадь и закрыла лицо руками. Холодные ладони у скул и глубокое замедленное дыхание – она сидела так долго, не замечая, как начала дремать. И ей приснился сон.

Она летела через океан. Что-то связанное с Крисом, его надо срочно спасать. Пальцы вцепились в сумочку на коленях. В ней – то, что необходимо для спасения. Она нажала кнопку вызова, чтобы бортпроводница помогла убрать сумку в кабинку над головой. Время шло, но никто не приходил. Она посмотрела вперед, потом оглянулась, посмотрела назад, в хвостовой отсек. Бортпроводницы – там, но они – громадного размера кролики с длинными носами, похожие на злобных, скалящихся крыс в форменных шляпках. И все задние кресла заполнены кроликами – серыми, с обвисшими, засаленными усами. У некоторых – красные глаза и зубы, словно сталактиты, выступают между тонкими нижними губами. Кейт в ужасе отпрянула и выронила сумку, которая задергалась в конвульсиях. Она наклонилась, чтобы подобрать свое спасательное снаряжение, но вытащила горстку крошечных крольчат, совершенно голых, слепых, жалобно пищащих. «Это все твои дети», – сообщил голос по внутренней системе оповещения. Она держала крольчат в ладонях, но они быстро уменьшались, удерживать их становилось все труднее. Крошки просачивались между пальцами и падали на пол с трескучим деревянным звуком.

Кейт проснулась от какого-то стука за стеной. Именно он прервал ее видение. Она села, мгновенно стряхнув сон, и прислушалась, определяя, что за звук. Шаги во дворике. Скрип дерева и звук, словно что-то поднимают. Оконная рама!

Кейт скатилась с кушетки и на ощупь двинулась к чердачному люку. Ей уже мерещилось оружие, режущие плоть веревки и требования денег, поиски ценностей – разумеется, бесполезные, – взрыв ярости от неудачи. Слесарь предупреждал о возможности взлома. Пульс отдавался у нее в ушах. Там внизу – дети. Спуск по лестнице показался бесконечным.

Сама виновата, забыла об осторожности. Что-то упустила. О наличии в доме огнетушителей, резервуаров для воды и запасных покрышек для колес позаботилась, а вот о плане защиты от проникновения не подумала. И вот что из этого вышло. Наверное, ей следует все принять на себя, чтобы не разбудить спящих детей, и молить о пощаде. Или от этого будет только хуже? Что там было у Элизабет… как она…

Кейт пропустила ступеньку, оступилась и полетела вниз.

– Кейт, это я, – послышался голос из гостиной. – Ты заперла дверь. Не хотел вас всех будить.

Она стояла, согнувшись, у подножия лестницы, пытаясь как-то унять дыхание. Потом выпрямилась и вышла из спальни, вытирая об одежду липкие ладони. Крис уже забрался в комнату через окно. Выглядел он именно так, как и должен выглядеть человек после трансатлантического перелета – мятый темный костюм, в котором спал; растрепанные и свалявшиеся волосы цвета ржавчины свидетельствовали о том, что в последний раз он пользовался душем много часовых поясов назад.

Увидеть его снова дома, знать, что он больше не скитается где-то там, по этим туристическим зонам, – все вместе принесло волну облегчения столь же сильную, как и прилив желания.

Крис поднял глаза, увидел ее в дверном проеме, поникшую, в стареньком черном жакете, и, оставив дорожную сумку по ту сторону окна, шагнул ей навстречу.

– Добро пожаловать, – сказала Кейт, когда он поцеловал ее в лоб. – Хорошо, что вернулся.

Он провел рукой по талии, там, где кожа оголилась, поддел указательным пальцем пояс шортов.

– Ты ел? Хочешь пиццу?

– Я не голоден, – ответил Крис. – Точнее, у меня голод иного рода.

Кейт улыбнулась, несмотря на то что сердце все еще выскакивало из груди.

– Звучит так, словно кое-кто насмотрелся фильмов в самолете.

Она отстранилась и заглянула ему в глаза, пытаясь рассмотреть в них что-то еще. Он встретил ее взгляд устало, но глаз не отвел. Если на его совести и была некая смуглая ножка, он ничем этого не выдал. Да у нее и не было оснований, чтобы допускать подобные мысли.

Кейт вытянула галстук из-под воротничка, расстегнула помявшийся в дороге пиджак и рубашку. Уронила снятый пиджак на пол. Крис улыбался – такой, прежней, он не видел жену уже несколько месяцев, а она действовала с уверенностью, не допускающей отказа. Он дома. Он побывал в стране пугающих заголовков и искушал судьбу со всеми ее случайностями и вероятностями. Но ничего не случилось, и он вернулся.

В голове мимолетно проскочили все те мысли о неслучившемся – террористе-смертнике, обгоревшем портмоне Криса, которое ей возвращают через посольство. Станет ли когда-нибудь все прежним: поездка – просто поездкой, звук на крыльце – всего лишь звуком? Ничего не случилось, судьба прошла мимо, не заметив ее, – в этот раз. Какое бы случайное несчастье или злой умысел ее ни ожидали, сама она ничего еще об этом не знала.

Кейт опустилась на кровать, уткнулась лбом в его обнаженный живот. Он потянулся к ее отросшим волосам и стал перебирать их пальцами, отодвигая длинную челку со лба. Словно хотел умерить ее лихорадку или всего лишь получше всмотреться в лицо. Потом перевалился через нее и улегся в постель. Кейт прикрыла глаза и вдохнула знакомый запах. К нему примешивались и другие, которые она распознавала как запахи улиц, отравленных выхлопными газами от проходящих машин, запах крепких сигарет, что ассоциировался с перепачканными красным губами любителей бетеля и рыночными корзинами с кардамоном, гвоздикой и камфорой. Он уезжал. Но теперь вернулся.

На мгновение в темноте перед ней возникло лицо Дейва Мартина. Она подумала о его долгих одиноких ночах, представила кухню, где он стоит рядом с молодой энергичной няней. Та – по летней жаре – в топе без рукавов, бретелька от лифчика выскользнула из-под ребристого плечика. Дейв чувствует мимолетный импульс поправить ее, вернуть на место, но, скорее всего, этого не делает.

Кейт положила руку Крису на грудь и повела большим пальцем по выпуклым мускулам. Он сдвинул бретельку с ее плеча и припал губами к освободившемуся месту. Долгий и медленный поцелуй, словно она тоже уезжала.

Глава 25

Утреннее солнце обдавало крыльцо почти тропическим жаром. Кейт устроилась в видавшем виды деревянном дачном кресле, поставив кружку с кофе на расщепленном подлокотнике. За столом во внутреннем дворике дети занимались азиатскими книжками-раскрасками, которые Крис оставил для них накануне вечером.

– Мне нужен фиолетовый. – Пайпер потянулась через стол к коробке с цветными карандашами, которая лежала перед Джеймсом. – Для платья Жасмин.

– Это не Жасмин. Это какая-то другая леди.

– Жасмин, я знаю. Посмотри на ее глаза.

Джеймс вздохнул терпеливо, как человек, успевший объехать весь свет.

– В мире еще есть люди с такими глазами, Пайпер.

Кейт сняла толстовку, оголив плечи. Закрыла глаза и откинула голову назад, к деревянным планкам кресла. Она мало спала прошлой ночью и ничего не имела против. Они оба нуждались в этом.

Сзади донесся какой-то звук.

– Пап! – воскликнул Джеймс.

Крис вышел на крыльцо. Волосы всклокочены, на лице – усталая улыбка. Дети подбежали к нему и стали тараторить разом, перебивая друг друга. Каждый соперничал за внимание отца. Крис положил руку на плечо Кейт и потер большим пальцем о ее шею. Она потянулась вверх, погладила по костяшкам пальцев, потом встала за новой чашкой кофе.

Наливая кофе, Кейт наблюдала за ними из окна. Пайпер наклонилась вперед и выставила подбородок, демонстрируя, как первый раз плавала под водой. Кейт наблюдала за Крисом, внимательно следившим за ходом повествования, видела морщинки, которые всегда окружали глаза, когда он улыбается. Сейчас Пайпер описывала крабов на океанском дне. Если бы они с Крисом поменялись местами, если бы Кейт приходилось отлучаться так надолго, то сожаление, что она это пропустила, было бы таким же сильным, как и удовольствие от рассказа. Они были устроены по-разному – она и Крис.

Кейт уже наливала кофе для Криса, когда на кухне зазвонил телефон. Она взглянула на окошко определителя – номер оказался незнакомым, звонили из Вашингтона.

– Алло?

– Кейт, это Энтони. Ты еще в отпуске?

Не стоило брать трубку. Она еще не готова говорить о новой работе в ресторане.

– Привет. Да, у нас осталось еще около недели.

– Как там у вас?

– Прекрасно. Мы приезжаем сюда каждый год. Нам здесь очень нравится.

– Понятно. Так ты поговорила с владельцами ресторана?

– Нет. Они мне не звонили.

Он помолчал.

– Мы ведь вроде бы договаривались, что ты сама им позвонишь, помнишь?

За окном Джеймс изобразил, как посылает в лунку мяч, потом запрыгал на месте, вскинув руки со сжатыми кулачками. Они с Крисом обменялись поздравительным жестом.

– Разве? А мне казалось, что позвонить собирались они. Упс.

– Упс? – Энтони вздохнул. – Надо бы тебе позвонить им, Кейт. В ближайшие несколько недель они собираются серьезно заняться этим вопросом – нужен шеф-кондитер. Можешь упустить такую возможность. Ты нам нужна. Нам нужно твое крем-брюле.

«Нужна». Слово, которым слишком часто спекулируют. Ей нравился Энтони. Но как только она скажет «нет», – если скажет, – он в ту же минуту наберет номер кого-то еще из коллег и будет говорить, что им нужно его или ее шоколадное суфле.

– Дата открытия уже назначена?

– Нет. Они все еще заняты отделкой помещения. Но, насколько я знаю, метрдотель и сомелье у них уже есть.

За окном дети открывали сумку Криса и вытаскивали какие-то пакеты. В руках Пайпер трепетали цветные ленты. Крис махнул рукой в сторону лужайки, и все трое сбежали с крыльца.

– Послушай, напомни мне кое-что, – сказала Кейт. – Это полная занятость?

– Полная занятость? – переспросил Энтони. – Что ты имеешь в виду?

– Например, сколько человек будут в команде? Есть ли возможность работать реже, не каждый день?

Он немного растерялся.

– Ты имеешь в виду разделение работы?

– Вроде того. Если, например, на десерты возьмут несколько человек, то, может быть, будет необязательно отрабатывать всю смену.

– Да что это такое с тобой? – проворчал он. – Разумеется, речь идет о полной занятости. Это же не какая-нибудь забегаловка с хот-догами.

Она провела ладонью по волосам. Не стоило об этом говорить.

– Нет, конечно, я понимаю. Не горячись. Просто я знаю, что в Коннектикуте кое-кто работает по такой схеме.

– Ну, так то ж в Коннектикуте… Люди, о которых идет речь, инвесторы, получили награду Фонда Берда за свой предыдущий проект. Ее не дают за то, что у тебя шеф-кондитер на неполной занятости. – Он вздохнул в трубку. «Ох уж эти вздохи». – Кэти, если у тебя нет серьезных намерений по этому вопросу, то так и скажи. Было бы здорово снова поработать вместе, но я не полезу в петлю, чтобы ты потом постоянно отрывалась на детей.

Кейт едва не крикнула в трубку, что да, конечно, согласна. Предложение и впрямь было заманчивое. Она уже ощущала под рукой гладкую сталь кухонной утвари, ощущала ту сосредоточенность, что ведет к успеху, способность принимать в расчет все разнообразные, переменчивые факторы, что не всегда получалось в других областях жизни. На память пришел эпизод из дневников: Джона с коробкой для завтраков, на которой нарисован Винни-Пух. Трехлетний Джона с растрепанными волосами в свой первый день в подготовительной группе. Элизабет забирает его домой, а он не хочет уходить, и ей это даже приятно. «Как быстро все проходит».

– Нет, нет, я обязательно позвоню, – пообещала она. – Дай мне еще раз их номер телефона. – Потянувшись за ручкой, она заметила, что Крис помогает Пайпер запустить ярко раскрашенного змея в воздух. Змей взвился и полетел, подхваченный переменчивым ветром, и ее вытянутые вверх руки застыли между двумя желаниями: отпустить и удержать.

Кейт вышла во двор, прихватив с собой две чашки кофе и зажав под мышкой камеру. Крис с детьми бежал к дальнему краю лужайки, стараясь поймать ветер. Геометрические фигуры то ныряли, то взвивались над землей футов на двадцать, оставаясь на высоте до тех пор, пока их хозяева продолжали движение.

Кейт поставила чашки и сняла крышку с объектива камеры. Навела фокус на взволнованные детские лица. Вот Джеймс пятится назад, не сводя глаз со своего змея. Щелк! Передавая Пайпер катушку с бечевкой, он ободряюще улыбается ей, а она смотрит на него так, словно получает луну с неба. Щелк! Вот Крис, его глаза и волосы выдают человека из другого часового пояса, а лицо светится любовью.

Однажды утром, когда они еще только встречались, незадолго до обручения, он неожиданно появился в ресторане отеля. Кейт посмотрела в дальний конец зала, а он там, за одним из столиков, прямо с самолета из Южной Америки, хотя предполагалось, что сначала заглянет в офис по поводу срочного проекта. Крис сидел с затуманенными усталостью глазами и всклокоченными, как у сумасшедшего, волосами, довольно прихлебывая кофе и ожидая ее. В этом весь Крис. Если ему что-то нужно, если для него что-то важно, то плевать, как он в данный момент выглядит и где в данный момент должен быть. Она испытала тогда такой могучий прилив любви, что поняла, это чувство не оставит ее никогда. Чего она тогда не знала – иногда нужно постараться, чтобы с этим жить.

Они уже бежали по двору назад; потом Крис перешел на шаг и направился за своим кофе.

– Спасибо.

Он отпил из чашки, то ли не замечая, то ли не обращая внимания, что кофе уже чуть теплый – остыл, пока она разговаривала по телефону. Крис оглянулся на детей, пытающихся своими силами управиться со змеями.

– Я продержу его в воздухе еще десять секунд!

– А я – десять минут, пока он не разобьется.

– Это нечестное пари!

Змей Пайпер уже упал, и теперь они вдвоем старались удержать в воздухе змея Джеймса.

– Тебе звонили? – спросил Крис.

– Да. Энтони. Насчет ресторана.

Он поднялся, прихлебывая кофе и наблюдая за детьми, и шагнул на лужайку.

– Что ты ему ответила? – Весь его вид свидетельствовал о том, что разговор интересен ему постольку-поскольку.

– Ответила, что перезвоню владельцам. Предполагалось, что буду звонить я, а я думала, что это они должны позвонить мне. Так что теперь моя очередь.

Он повернулся и удивленно посмотрел на нее.

– О!

Судя по всему, Крис полагал, что она уже отказалась.

– Думаю, мне по крайней мере стоит их выслушать.

– А что такое надо услышать, чего ты еще не знаешь? – с улыбкой поинтересовался он.

– Кое-какие детали. Дату открытия. Оклад. Должность.

– Должность? – В его глазах появилось то снисходительно-насмешливое выражение, которое появлялось всегда, когда он слышал какую-то, как ему представлялось, глупость.

– Я имею в виду свои должностные обязанности. Насколько они велики. Возможно ли разделение работы. Например, одна смена занимается только десертами, а другая всем остальным.

Это было нереально, и оба это знали.

– Согласись, такая структура не совсем традиционна для ресторанов.

Вопрос был риторический, но ему хотелось представить ситуацию предельно ясно и услышать ее признание. Что сейчас им не до этого, что надо подождать, что будут и другие рестораны, потом, через несколько лет, когда их положение как семьи укрепится настолько, чтобы Кейт могла вернуться к работе. Вот так он считал, но не хотел говорить за нее.

Кейт знала, что позиции у них не противоположные. У них не так, как у Элизабет с Дейвом. Крис поддержал бы ее, но предпочитал, чтобы, пока он зависает на Бали или в Бостоне, она сидела дома. Ей и самой не нравилась идея оставлять детей с няней на полный день, да и долгие смены в еще незнакомом ресторане означали, что она пропустит все связанное со школой, плюс к тому бесконечную готовку и разорванные уик-энды. Но сейчас ей представлялось справедливым, чтобы кто-то вступился и за другую сторону. Многим мамам приходится работать полный рабочий день или в неудобное время, потому что они либо остро нуждаются в работе, либо она очень им интересна, либо и то, и другое. И еще в этом споре без спора присутствовала третья сторона, защищающая ту точку зрения, что у человека должен быть шанс заниматься любимым делом. Но когда она пыталась сформулировать, как это может звучать, получалось что-то невнятное. Куда лучше об этом писала Элизабет: «Дело было в идентичности, в идее и ее реализации, в ее праве на что-то, что не имело никакого отношения к Дейву и детям».

Крис осторожно забрал у нее камеру, снова повернулся к детям и навел объектив на Джеймса, помогающего Пайпер распутать бечевку. А она смотрела на него с восхищением и верой в старшего брата, который может все поправить, когда захочет. Кейт видела, каким старшим братом он может стать в окружении людей, которые поощряют в нем доброту и верность, а не стремление унижать младших.

Щелк! Крис отвел камеру и заглянул в окошко – что там вышло. Потом нажал на кнопку перемотки, прокрутив назад те кадры, что сняла Кейт, – яркие змеи на фоне неба, светящиеся радостью лица глядящих вверх детей, – и уселся, продолжая рассматривать старые отпускные фотографии, с чашкой кофе. Разговор о ресторане закончился.

Кейт повернулась и прошла в дом – перехватить что-нибудь. Номер телефона хозяина ресторана лежал на столе. Можно было бы записать сообщение на голосовую почту. И пока оставить. «Привет, это Кейт Спенсер, знакомая Энтони Делливера. Хотела бы сообщить, что готова обсудить ваше предложение». Или: «Привет, я – Кейт Спенсер. Ставлю вас в известность, что вынуждена отказаться от вашего предложения». Она отогнула фольгу на коробочке с йогуртом и взяла из ящика ложку, а когда снова вышла во двор, Крис сосредоточенно смотрел на камеру. Кейт склонилась над его плечом; у нее получились хорошие кадры на пляже и карусели. Но муж смотрел на фотографии с крокетом; на Пайпер, такую крошечную между длинными руками Дейва Мартина, показывавшего, как правильно бить по мячу. Дейва, стоявшего здесь, у них во дворе, совсем недавно, перепачкавшегося в песке, без рубашки, совсем как дома в окружении играющих во дворе детей. Дейва, выглядевшего здесь своим.

Крис посмотрел на нее.

– Когда здесь был Дейв Мартин?

Только тут Кейт поняла, что еще не рассказывала об этом. Еще не успев открыть рот, она уже знала, как все это прозвучит. «Да! Представляешь, он приезжал! Совсем выскочило из головы прошлой ночью». Можно еще приобнять его за шею, напомнить, что ее так отвлекло. Но она только неловко рассмеялась:

– Ох да, просто не было случая тебе об этом рассказать.

Он прокрутил кадр назад, к предыдущему кадру. Дети носятся по газону в пижамах… Дейв на кухне ест блинчики…

– Он здесь ночевал?

– Нет. Они приехали рано утром. Всего на день. Перекусили гамбургерами и поздно вечером уехали.

– О.

Он еще секунду смотрел ей в глаза, но лицо оставалось бесстрастным. Потом снова перевел взгляд на камеру. В кадре Дейв Мартин стоял, опершись на кухонный стол, взъерошенный, непринужденный. Как дома.

Глава 26

Закат спустился несколько часов назад, а вечеринка на яхте еще продолжалась. Развешанные по мачте и парусам гирлянды иллюминации высвечивали ее контуры, отчего она напоминала морскую рождественскую елку. Музыка и смех плескались в открытые окна чердака.

В тетради с фотографией Элизабет, Джоны и Анны на обложке было лишь несколько записей. Сундучок стоял на полу перед кушеткой; сломанная крышка криво сидела на петлях. Вечером Кейт начнет следующую и последнюю тетрадь, ту самую, что проведет ее через оставшиеся дни последнего года Элизабет – рождение Эмили, тридцать восьмой день рождения и события, повернувшие ее к Майклу. Удивительно – мысль, что все подходит к концу, не принесла облегчения. Чтение дневников было сродни так и не состоявшемуся разговору, заканчивать который не хотелось. Занять ее место не мог уже никто и ничто.

Кейт устроилась в кресле, поставив рядом стакан с ледяным чаем, и открыла последние страницы тетради.

Поздней осенью 2000 года общий тон записей изменился на более бодрый; почти все они касались смешных и огорчительных моментов с детьми, их здоровья и планов на праздники.

«Дети в гостиной, играют с рождественским набором, представляют Марию, Иосифа и одного из ангелов командой гольфистов. По-моему, ангела у них зовут просто «Бью!». В этом году они нашли себе увлечение, и я тоже чувствую приближение праздника – после стольких-то лет. А это, как говорит Надя, лучший барометр счастья».

Кейт снова порылась в памяти, пытаясь найти кого-нибудь с этим именем, но так и не смогла. В эти месяцы в записях больше не сквозило ощущение неудовлетворенности; несколько раз упоминались занятия живописью и предварительные переговоры с островной галереей. Она чаще и с большей теплотой, чем все предыдущие годы, писала о Дейве.

«Дейв получил наконец «спайдер», и теперь он на седьмом небе. Все окна открыты, хоть сейчас и середина декабря, ветер треплет волосы, открывая проплешинку, признавать существование которой он не желает и указывать на которую я не собираюсь. Он возвратился с миллионом ярдов гирлянд, и я обернула их вокруг перил, пока Анна днем спала. Когда она встала и вышла на крыльцо, ее глаза расширились от изумления. «Мамочка! На лестнице выросли кусты!» Даже не верится, что через год, в это время, у нас появится третий».

Здесь заговорила та Элизабет, которую знала Кейт. Мать, болезненно и остро ощущающая семейную жизнь. Радость по поводу беременности, фиксация каждой детали, каждого ультразвукового сканирования, как будто все это в первый раз. «Щуп идет по позвоночнику, похожему на ступенчатую лесенку, и останавливается на лице. Малышка прикрывает ручонкой глаза, словно уже устала от всех нас и нашего постоянного подсматривания: «А, снова эти папарацци!»

Сразу после рождения Эмили Кейт приехала из Вашингтона и навестила Элизабет, незадолго до выписки. Присев на кровать рядом с подругой, она заглянула в матовые глаза девочки, ничего не отражавшие и неподвижные, как у большой рыбы. Они обсудили дефекты, замечать которые матери вроде бы не положено: завернутое ушко, совсем как у Джоны, но есть надежда, что оно еще развернется; завитки волосков между крошечными лопатками (полуангел-полугном). «Но ведь они выпадут?»

Еще одна девочка… Элизабет даже не скрывала облегчения. «Я так рада, что у каждой есть сестра».

Кейт только улыбнулась, подумав о том, какие неоднозначные отношения установились у нее самой с Рейчел. Подумала, но сдержалась и промолчала. Отношения – вещь непостоянная; и, пока двое живы, всегда есть надежда на перемены. Вместо этого она сказала: «Знаешь, иногда подруга может быть не хуже сестры».

В то время Кейт казалось, что так оно и есть для них обеих. Хотя и по разным причинам. Элизабет, как ей представлялось, считала, будто она не в состоянии понять, каково это, быть единственным ребенком в семье, не иметь той, которая уравновешивала бы родительское внимание и любовь. Не важно, что Элизабет была не единственным ребенком и не испытала такой удушающей любви. А Элизабет, подумала тогда Кейт, никогда бы не смогла понять, что значит постоянно чувствовать рядом с собой присутствие другой, лучшей! Как же мало Кейт знала о ней.

Они долго молчали, умиротворенные и немного печальные. Кейт достала камеру и сделала снимок, тот самый, что и сейчас висел на дверце холодильника у Мартинов. Элизабет, бледная, в больничном халате, и младенец, розовый комочек, у ее груди.

Кейт подняла крышку со сломанным замком и потянулась за следующей тетрадью из этой стопки, но обнаружила, что там лежит другая, с простой обложкой, которую она читала в июне, когда они уезжали от Мартинов. Под ней – остальные прочитанные, а под ними – только выцветшая полосатая обивка старого сундучка. Она перекопала всю среднюю стопку и ту, что слева, но не нашла ничего нового. Сердце заколотилось. Кейт наклонила сундучок и разложила тетрадки перед собой, словно крупье фишки. Тетрадь с композицией из детских наклеек «Холлмарк». Тетрадь из колледжа с геометрическим рисунком; еще одна, разрисованная пастельными мелками, и много других, которые она уже читала. Кейт смотрела на разложенную стопку, пытаясь найти затерявшуюся, но видела лишь знакомое. Та, которую она только что закончила, с улыбающейся Элизабет на обложке, лежала сверху, бросаясь в глаза, как вызов всему, что она ожидала найти: первые, скучные подробности предсказуемой жизни, потом другие, запретные, тайные знаки смены курса. И все – неправда.

Кейт постаралась восстановить в памяти, когда видела пропавший дневник и видела ли вообще, но не могла вспомнить, как он выглядел. Да и был ли он? Вроде бы да, и она даже листала его тогда, на парковке отеля. Первая запись относилась ко времени перед рождением Эмили. Но полной уверенности не было. И все же он должен где-то быть. Несколько месяцев так и не получивших объяснения важных событий в жизни той, что вела дневник с таким постоянством.

Джеймс? Но кроме того эпизода, когда он сунул свой нос в чужие дела, интерес к дневникам больше никак не проявлялся. Да и хитрости ему недоставало – оставил тетрадь лежать открытой на ее кровати. Пайпер тоже исключалась. И не только из-за того, что она не умела читать, а просто потому, что не любила взбираться по лестнице на чердак точно так же, как избегала крутых ступенек на детской площадке.

Кейт спустилась в детскую спальню. Джеймс мерно посапывал. В рассеянном ночном свете на подушке вырисовывался его профиль с приоткрытым во сне ртом. Она заглянула под кровать, но там не было ничего, кроме его любимого плюшевого динозавра. Выдвинула ящики комода и шкафчик, слегка подтолкнула пальцем книжки. Все не то, ничего похожего на тетрадь с пружинным креплением.

Кейт направилась в спальню, чуть помедлив у ванной, где Крис принимал душ. Его можно исключить. Он практически сразу потерял к дневникам всякий интерес и больше внимания обращал на то, как они отвлекают Кейт, чем на их содержание. Еще вчера, когда они сидели с детьми на берегу, она завела речь о смешанных чувствах Элизабет по поводу материнства. Муж посмотрел на нее с тем же выражением, с каким врач смотрит на пациента, потом отвернулся, чтобы взглянуть на детей, игравших у полосы прибоя.

– Крис? Ты слышал, что я сказала?

– Да. А ты сама слышала, что сказала?

– Ты о чем?

– О том, что ты только и говоришь об этом с тех пор, как мы сюда приехали.

Он произнес это с улыбкой, струйкой посыпая песок на ее лодыжку.

– Я понимаю, ты без нее скучаешь. Но неужели ты не чувствуешь, что это немного странно – так погружаться во все это? Мы здесь последние дни. Выбрось все это из головы.

И прихлопнул жужжавшую возле ее ноги муху.

Упрек задел Кейт, но спорить она не стала. Им было так хорошо вместе после его возвращения, что не хотелось портить все разногласиями. Она просто толкнула его дружески плечом в плечо и грустно улыбнулась.

Но сейчас Кейт замерла в спальне, прислушиваясь к доносившимся из душа звукам. Может, тетрадь у него? Может, он убрал ее подальше до конца отпуска? В ванной комнате послышался шлепок упавшего мыла. Она тихонько выдвинула верхний ящик комода, пробежалась пальцами по носкам и нижнему белью, снова выровняла аккуратные стопочки, как нравилось мужу. Потом провела ладонью под сложенными во втором ящике рубашками-поло. В шкафу стоял его чемодан. Пустой, если не считать несколько биографий и журнала о путешествиях, который он так и не распечатал.

Что-то скрипнуло, и вода перестала литься. Кейт быстро провела рукой под матрасом с его стороны кровати, уже зная, что там ничего нет. Это так не похоже на Криса – брать ее вещи.

Вещи…

Рука замерла между пружинами и матрасом. Дейв. Он возвращался в дом, чтобы принять душ. Это было уже после того, как он сказал, что хочет, чтобы она вернула дневники. Ее ответ его не устроил. Уже потом он попросил воспользоваться душем в ванной вместо того, чтобы пойти в тот, за домом, которым обычно пользовались гости. И еще она вспомнила, какое беззаботное, чуть ли не самодовольное настроение было у него в вечер перед отъездом. Казалось, он совсем не сердится, но и смирившимся тоже не выглядел. Пожалуй, он держался как прагматик, взявший дело в свои руки.

Пока Кейт стояла, мысль о том, что Дейв взял пропавший дневник, переросла из предположения в уверенность. Она уже представляла, как он спланировал поездку на остров после того, как понял, насколько она ненадежный хранитель. Надо же, потеряла ключ от сундучка. Картина нарисовалась сама собой: он проходит через дом в спальню, потом в чулан, отодвигает в сторону корзину для белья и взбирается по лестнице. Садится на кушетку, смотрит на взломанный сундучок.

Кейт схватила телефон на кухне и вышла с ним на крыльцо. Открывая панель телефона, она обратила внимание на время, но это ее не остановило.

Дейв ответил на третьем сигнале. Ответил с оттенком досады в голосе. Ответил как человек, знающий, что на звонок после десяти вечера должно ответить.

– Ты взял ее. Не смог удержаться, вот и взял, ведь так?

– Кейт… – Ни замешательства, ни отрицания, всего лишь спокойное приветствие.

– У тебя нет никакого права, чтобы вот так забирать ее, Дейв. Так нельзя.

– Не хочешь хотя бы объяснить, о чем идет речь?

Опять этот его южный говорок. Ни злости, ни обиды. Казалось, его это даже забавляло.

– Ты знаешь, о чем. Ты был на чердаке и забрал тетрадь.

Он молчал.

– Взял ее, когда был в душе.

Наступила его очередь.

– Позволь кое-что уточнить, – медленно заговорил он. – Выходит, ты потеряла тетрадь, но не знаешь, каким образом. И ты вспоминаешь про меня и звонишь, чтобы заявить о том, что у меня нет прав на вещи собственной жены. Несмотря на то, что сама не очень-то их ценишь и плохо за ними следишь. Сначала ключ, теперь одна из тетрадей. Я бы сказал, есть основания для увольнения, дорогуша.

Кейт почувствовала, как кровь прилила к щекам, как вспыхнули уши и самые чувствительные точки на шее.

– Итак, ты приехал и забрал ее. Только мне интересно, планировал ли ты заранее выкрасть ее или это пришло тебе в голову уже после обеда?

Она говорила торопливо, испытывая облегчение от того, что можно высказаться открыто.

– А твоя маленькая речь на тему, что я должна делить это с тобой, была всего лишь отвлекающим маневром, так? Ты уже знал, что возьмешь дневник, если я не соглашусь? Или ты обозлился и тогда все решил?

Его южный шарм немедленно испарился.

– Я не собираюсь удостаивать все это ответом. Могу сказать тебе что-нибудь не то, Кейт. Знаю, ты числилась у Элизабет в особых подругах. Но ты и впрямь не в себе, если на самом деле считаешь, что я не имею права на эти бумаги, если мнишь, что имеешь какие-то особые привилегии.

– Привилегии? Да разве речь сейчас идет о каких-то там привилегиях? Господи Иисусе! Я не просила этой ответственности, а ты все это время ведешь себя так, словно я чем-то обижаю тебя. А ведь я всего лишь выполняю то, о чем меня просила твоя жена. У меня от этого уже нервы на пределе, не могу спать – все пытаюсь понять, что со всем этим делать…

– Я еще не закончил. – Судя по тону, он держался, но мог взорваться в любой момент. – Если ты с такой легкостью разбрасываешься обвинениями в воровстве, когда на самом-то деле просто потеряла эту тетрадь, тогда позволять тебе хранить дневники Элизабет – еще большая ошибка, чем мне казалось вначале.

– Позволять мне хранить их? – Слова вылетали, словно картечь. – Словно я постучалась в твою дверь и чего-то попросила? Словно я хотела этого?

– Как бы ни обстояли дела, Кейт, постарайся не указывать мне, что входит в мои права, а что нет. Мне не в чем перед тобой оправдываться. Если бы я захотел забрать одну из этих тетрадей, черт бы ее побрал, так это мое право…

– …а если у тебя есть с этим проблемы, так эти проблемы идут не от меня, а от твоей жены, – не дослушав, перебила она. – Потому что она уж точно не хотела, чтобы ты копался в ее дневниках.

На крыльцо, стряхивая воду рукой с мокрых волос, вышел Крис. Услышав, как она разговаривает, он остановился и вскинул брови.

– Не смей указывать мне на то, чего могла хотеть моя жена, – гремел в трубке голос Дейва. – Ты воспринимала ее только в одной плоскости, словно картонный манекен. Использовала, когда тебе было нужно. И думаешь, я не видел? Элизабет, может, и не замечала, но я это прекрасно все понимал. Она смотрела на тебя снизу вверх, а ты чувствовала себя такой умной и значительной и обращалась с ней как с сиделкой из агентства!

Кейт вцепилась в поручни и, что называется, «спустила всех собак».

– Ты даже не понимаешь, о чем говоришь! Мы поддерживали друг друга – это было нужно нам обеим. Большую часть времени тебя даже не было рядом!

Ее уже несло.

– Если ты знал свою жену так хорошо и видел все так ясно, то как ты мог просмотреть, что она собирается отправиться в Калифорнию с каким-то парнем? Давай выясняй, что она собиралась там делать. Потому что с меня довольно. Мне осточертело быть посредницей. И я уже сыта этим по горло.

Она сбросила номер и с размаху швырнула телефон в траву.

Крис глядел на нее во все глаза.

– Черт побери, да что это с тобой?

Кейт спустилась по ступенькам во двор, стараясь унять дыхание и пульс, но получалось плохо. Она снова привалилась спиной к поручням крыльца.

– Дейв забрал одну из тетрадей Элизабет, когда был здесь. Ту, где она объясняет, почему отправилась в Лос-Анджелес. Он просто вошел в дом и забрал ее с нашего чердака.

Крис положил ладонь ей на шею и посмотрел под ноги, словно говоря: «Боже-дай-мне-силы». Потом поднял глаза.

– Ради всего святого, ведь это же была тетрадь его жены! Я бы на твоем месте поблагодарил за счастливое избавление и предоставил ему самому разбираться, куда собиралась его жена. Ты же все лето с ума сходишь из-за этого.

– Ты не понял? Это мне дали решать, что с ними делать.

Она топнула босой ногой по доскам настила.

– Она мне доверила – это ее желание. А я не справилась.

Эмоции сдавили горло, и Кейт уже не справлялась с голосом, а только смотрела на мужа так, словно он пропустил главный логический посыл.

– Почему вы так стараетесь уберечь эти дневники друг от друга? – Крис склонился, заглядывая ей в глаза, и она отвернулась, скрывая подступившие слезы. Он шагнул ближе, обнял ее за плечи.

– Отдай ему остальные тетради и покончи с этим. Зачем взваливать все на себя? Зачем тебе эта проблема?

Затем, что это ее проблема. Как он не может этого понять? Элизабет попросила, и ее долг выполнить просьбу. Загладить вину.

Загладить вину.

Кейт перестала топать и затихла, пораженная мыслью, которая с такой неожиданной ясностью всплыла в ее уме. Воздух казался душным даже здесь, на улице. Он окутывал и давил на нее, как облако гнуса. Она оттолкнулась от перил и сошла с крыльца. Лужайка уходила вдаль, к темному, обещавшему облегчение океану.

– Пойду немного прогуляюсь.

– Кейт, – позвал он. – Пойдем. Брось ты все это. Хватит уже.

Трава под босыми ногами была густой и сырой, как водоросли. Она вышла за круг света и ускорила шаг.

– Кейт!

Достигнув темноты, Кейт побежала. Мрак смыкался позади, словно отрезая слова, сказанные Дейвом, – «картонный манекен, сиделка» – и сундучок, который в конечном итоге не открыл ничего, кроме того, что Элизабет была вовсе не столь безмятежной, как казалась, а просто подыгрывала подруге, хотевшей видеть ее такой. Мягкая, холодная трава ближе к берегу стала жесткой, но она, не останавливаясь, побежала дальше по песку. Потом свернула и побежала вдоль кромки воды. Камни кололи подошвы, сухой взморник царапал лодыжки.

Она ударилась ногой о крупный камень и остановилась. Боль пронзила ногу от мизинца до самой лодыжки. Кейт охнула и согнулась, дожидаясь, когда погаснут искры боли. До воды, темной и плотной, как земля, было лишь несколько ярдов. Так Кейт и стояла, согнувшись, пока не выровнялось дыхание. «Сиделка». Стянув через голову толстовку, она переступила через брюки и, шаг за шагом, вошла в воду. Ушибленный палец онемел. Она заходила все дальше, даже не вздрогнув. Мурашки покрывали кожу там, где она соприкасалась с холодной водой, – сначала голени, потом колени, затем бедра. Волоски на руках и ногах, волосы на голове будто электризовались. Сильнее, чем в вакууме, и более осязаемо, чем от тревоги.

Кейт нырнула, а когда всплыла на поверхность, то сразу поймала тот ритм, которого не чувствовала уже несколько лет. Она поплыла от берега вперед, поворачиваясь на вдох при каждом четвертом гребке. Палец пульсировал от ударов по воде, только она прекратила обращать на это внимание. Кейт плыла с открытыми глазами, но жалящая соль не мешала видеть лицо Элизабет с таким знакомым выражением – необъяснимо мягкой доброжелательности, готовности слушать и наблюдать, но поменьше открываться самой. В нем, как в будоражащем воображение коллаже, смешались восхищение, зависть и обида, но под всем этим – отчаянная просьба. «Останься, – говорило оно. – Дай мне еще себя».

Кейт плыла, потеряв счет времени. Какими-то обрывками проскакивали мысли о возможной опасности – ржавых обломках, заразных микробах, акулах. Были и звуки. Ветер над водой. Скрип корабельного такелажа. И еще – музыка и смех. Она остановилась, подняв из воды голову, прислушиваясь.

Прогулочная яхта стояла прямо перед ней, настолько близко, что можно было ясно слышать музыку, видеть людей, стоявших на палубе с бокалами в руках. Женщина в черном платье на бретельках, мужчина в расстегнутой до пупка рубашке. Он что-то сказал. Она прикоснулась к его руке ответным жестом и закинула голову в дерзком смехе.

Казалось, все происходит за миллион миль от берега, от домика, от детей и повседневных хлопот о том, чтобы обеспечить их счастье и безопасность. И еще миллион до того двора, по которому, скорее всего, сейчас вышагивал, проклиная ее, Дейв. Мысли обратились к картине в кухне Мартинов. Женщина, пьющая вино и закинувшая назад голову в безумном смехе, и по соседству другая, расчесывающая длинные, мокрые волосы дочери.

Кейт продолжала плыть, представляя, что делает в это время Дейв.

Все так же расхаживает взад-вперед по двору или сидит в своем «спайдере», слушает радио и попивает пиво. Или, может быть, читает предпоследний дневник жены, узнавая подробности того, как она попала под обаяние человека, который смог принять ее такой, какой она стала, пробудившись от домашней комы. Может быть, читая строчки, посвященные впечатлениям от того мужчины и ее решению отправиться с ним, Дейв поднял голову и посмотрел в дальний угол гаража, туда, где у стены стоял сложенный мольберт, успевший покрыться изрядным слоем пыли. Может быть, он проводит рукой по волосам, все таким же густым, но с плешью, которую Элизабет как бы не замечала, и пытается понять, что и когда пошло не так, как от колечка в мороженом они докатились до той записи: «До отъезда осталось три дня. Никогда еще я не ждала чего-то так сильно и с таким предвкушением».

Кейт начала уставать и зашлепала по воде. Палец на ноге, привыкнув к холоду, снова напомнил о себе. Она повернулась к бунгало – несколько окошек мерцали там, где заканчивалась лужайка. Было прохладно; в такую ночь хорошо спится. Ей бы сейчас завернуться в ту вязаную кофту, что осталась в доме от хозяев и, несомненно, имела за собой целую историю – кем и для кого она связана? Все имеет свою историю. Каждое наше слово и каждый, самый незначительный, жест трогают кого-то. Или заставляют притворяться, что не тронули.

Кейт повернула от яхты и медленно поплыла к берегу. Крис будет дожидаться ее дома, беспокоясь, но не слишком. Он не из тех, кто сильно переживает, но сегодня был близок к этому как никогда, увидев, что жена слетела с катушек. Возможно, стоило бы задержаться и поговорить, и он выслушает внимательно, хотя вряд ли поймет ее чувства – вины и долга.

Или, может быть, она возвратится сейчас, и все снова будет хорошо; а потом он заползет под одеяло, и она сделает то же самое. Ее ничто больше не задержит. Все прочитано.

Глава 27

В последнюю неделю они побывали на четырех своих любимых пляжах, построили целые города из песка. Перебинтовав палец на ноге, Кейт, прихрамывая, прошлась по сельскохозяйственной выставке-ярмарке, скатилась с горки, заглянула в павильоны Клуба «4-Н» и вдоволь насмотрелась соревнований по колке дров и метанию сковородок, которых какому-нибудь приграничному городку хватило бы до конца жизни. Они угостили соседей приготовленным на гриле жарким из креветок, омаров и говядины, а детей побаловали кексами, облитыми сахарной глазурью и выпеченными в формочках в виде животных. Она была лучшей в мире матерью, самой лучшей.

Хотя после своего заплыва Кейт и пообещала Крису забыть всю историю с дневниками, получалось это плохо. Мысль о них не оставляла ее ни на пляже, ни на площадке для мини-гольфа, где они сыграли последние раунды, ни на прогулке по городу с огромными порциями мороженого в вафельных стаканчиках. Дело осталось незаконченным. Предполагалось, что все произойдет постепенно: она посвятит чтению лето и примет решение, когда все прояснится. Но ничего не прояснилось.

Кейт не сомневалась в существовании еще одной тетради, но уже не была так уверена в том, что ее забрал Дейв. Вновь и вновь она прокручивала в голове его последний визит и отъезд – как долго Дейв принимал душ, была ли с ним сумка, в которой мог находиться дневник. Наверняка она знала лишь одно: прощаясь на подъездной дорожке, он выглядел уже не таким расстроенным, как прежде. Дейв уходил так, словно сбросил с себя какой-то груз, из чего она заключила, что он воспользовался представившейся возможностью.

С каждым новым днем Кейт лишь укреплялась в своих сомнениях. Через три дня после звонка Дейву, прибираясь в доме, она припомнила отрывок из последней тетради, фразу, на которую обратила внимание еще в начале лета, и, оставив в покое холодильник, поднялась на чердак.

Поскольку окна были закрыты, воздух там стоял спертый, и дневники все еще валялись на полу. Ей был нужен последний – тот, который она читала уже после отъезда из дома Мартинов. «Сейчас мне необходимо собраться и попрощаться с детьми и не забыть захватить все те принадлежности для рисования, которые они накупили, и втиснуть их как-нибудь вместе с этой ужасной писаниной». Вполне возможно, что Элизабет захватила отсутствующий дневник с собой в самолет. Кейт не имела ни малейшего представления о том, зачем бы ей могло понадобиться брать более давние записи, а не новую тетрадь, которую начала перед поездкой, но, если так и было, это никак не объясняло произошедшую с Дейвом перемену, эту его раздражительность. И что гораздо хуже – при этой мысли у Кейт скрутило живот, – теперь она никогда не поймет, что же увлекло Элизабет в парк «Дерево Джошуа».

Воспоминания о прочитанном то меркли, то возвращались вновь, как похмелье. Готовя ужин, Кейт могла припомнить какой-нибудь эпизод из собственного саутбрукского прошлого, а затем вдруг осознать, что пытается подогнать его к новому образу Элизабет. Когда женщины из плей-группы приходили к ней на пиццу, а потом засиживались и, уходя, оставляли кавардак в гостиной, Элизабет всегда говорила, чтобы они ничего не трогали – она, мол, сама потом уберет, дело пустяшное, на пару минут. Теперь Кейт представляла, как Элизабет с облегчением вздыхала после их ухода, а потом работала над каким-нибудь дизайнерским проектом, засиживаясь порой часов до двух ночи, потому что любила это дело, пусть даже заниматься им могла только вот так, урывками. И никогда и ничего не рассказывала, будто отчаянное стремление к чему-то могло подорвать репутацию преданной матери и отпугнуть от нее подруг. Кейт попыталась вспомнить, сколько раз она просила Элизабет посидеть с детьми, когда периодически занималась ресторанным консалтингом. Она всегда полагала, что ответит взаимностью, когда ее об этом попросят. Но, возможно, она только хотела так думать.

Использовали ли они Элизабет? Как и многое в жизни, все было гораздо сложнее. Элизабет нечасто предлагала помочь, а сама Кейт, если и просила посидеть с детьми, то очень редко. И как понять человека, который почти всегда закрыт? Элизабет была одиночкой, однако же ощущала себя особенной, считала свой опыт необычным и уникальным, хотя на самом деле это было не так.

Но Майклу она все же открылась.

Для Кейт всегда оставалось вопросом, можно ли распознать в человеке потенциальную способность к пониманию; как определить, обладает ли этим качеством твой собственный супруг? Вот если бы найти этого Майкла, тогда, быть может, что-то и прояснилось бы.

В городе, где жила Элизабет, было три средних школы, каждую из которых окончили более тысячи человек. За три дня до отъезда с острова Кейт целый вечер просидела в Интернете, просматривая городские образовательные сайты, базы данных и сайты выпускников, указанные в баннерной рекламе.

На следующий день она обзвонила школьных администраторов, и хотя те даже не стали с ней разговаривать, сославшись на конфиденциальность информации о выпускниках, списки учащихся удалось разыскать в Сети достаточно легко. В классе Элизабет было семь Майклов, но лишь одна Клэр. Постучав еще немного по клавишам, она обнаружила, что ближайшая школьная подруга Элизабет замужем и проживает теперь в Нью-Джерси.

Клэр сняла трубку на четвертом гудке. После обмена любезностями, а затем и соболезнованиями, Кейт перешла к причине своего звонка. «Я пытаюсь найти парня, с которым она встречалась в школе, Майкла».

На другом конце линии растерянно молчали. Где-то на заднем плане заплакал ребенок.

«Вообще-то, Элизабет ни с кем всерьез не встречалась, – сказала Клэр, пытаясь успокоить ревущее дитя, но почти тотчас же поправилась. – Хотя, может, и встречалась, только никому об этом не говорила. В этом отношении она была малость со странностями».

С усилием толкнув от себя сетчатую дверь, Кейт вошла в булочную. У кассы никого – ни покупателей, ни Макса. Кондитерские лотки были заполнены тем, что осталось от утренней выпечки. Из подсобки неслось пение.

– Ты в моих грезах…

Она заглянула за занавеску. Стоя спиной к ней, Макс чистил поддоны. Из угла комнаты, где располагалась стереосистема, шли звуки музыки, но наполнял помещение его голос, на октаву выше обычного тона.

Она опустила свою большую картонную коробку на лоток и прошла за занавеску, мурлыча:

– Приди же и люби меня…

Макс помахал ей через плечо намыленной щеткой и продолжал напевать.

– Джон Денвер? – поинтересовалась Кейт, смахнув с футболки мыльную пену. – Так вот что ты поешь, когда остаешься один? Стало быть, ты у нас скрытый фанат Джона Денвера?

– У меня нет от тебя никаких тайн, и тебе прекрасно это известно, – сказал он. – Могу только представить, что ты сама поешь в душе. «Кто-то оставил кекс под дождем…»

– Донна Саммер – очень недооцененная певица.

– М-м-м, да уж. Опередила время на годы. – Макс сунул руку в мыльную воду и, схватив неосторожно нож, скривился от боли. – Я думал, мы встречаемся с риелтором только в два, – произнес он, разглядывая подушечку большого пальца.

– Решила прийти пораньше. Хотела занести тебе это. – Отдернув занавеску, Кейт прошла к прилавку и вернулась с коробкой, в которой находились три горшечных растения. – Просто чтобы чуть приукрасить твой дом. Не то чтобы он в этом нуждается…

– Как это мило с твоей стороны! – Он очень нежно, словно к щечке новорожденного, прикоснулся к широким, гладким лепесткам фаленопсиса. – Люблю орхидеи. Намного больше, чем букеты срезанных цветов.

Она взяла с лотка небольшой рогалик.

– Возвращаясь к этому риелтору. Она что, и на новом месте будет твоим финансовым агентом?

– Не уверен. Может, буду сдавать в аренду. Полную картину того, как все обстоит, буду иметь только осенью.

Дом Макса стоил не очень дорого, но был спроектирован в соответствии с его собственными пристрастиями: в кухне, столовой и библиотеке свободного места почти не оставалось, комнаты с большими телевизорами и громоздкими детскими игрушками, напротив, просторные и светлые; словом, такие, какие и требуются риелторам в наши дни. Поделить его не так-то просто, найти замену тоже.

– И кто тебе эту полную картину даст – оценщики или твой бухгалтер?

Он неопределенно помахал рукой, как бы включая в этот жест и то, и другое.

– Осенью, осенью, – повторил Макс в ритме завершающего чтение поэта-декламатора. – Все будет ясно осенью.

Кейт опустилась на старенький деревянный стул возле разделочного стола и принялась наблюдать за тем, как он моет в раковине тарелки. Как это все нехорошо. Уильям, конечно же, был с приветом, но чтобы настолько… Макс редко поднимал эту тему, а сама она предпочитала не доставать его расспросами. Кейт наклонилась вперед, снимая напряжение с подколенных сухожилий.

– Как по мне, я была бы только рада, если бы осень уже наступила. Школа, новое начало и все такое.

Он убрал формочки для выпекания на сушильную полку.

– Уже? Да ты же весь год считаешь дни до лета.

Она пожала плечами.

– Еще читаешь дневники подруги?

– Более или менее. – Она скинула сандалию и поставила босую ногу на перекладину стула. – Их там много. Не представляю, как можно доверять свои мысли бумаге.

Макс вытащил из воды шпатель и внимательно осмотрел кромку.

– Бывают вещи и почуднее. Знаешь, я ведь тоже веду дневник.

Кейт вскинула голову.

– Да ну? А я и не знала.

– Уже долгие годы.

Макс опустил в раковину новую стопку формочек для маффинов. Она наблюдала, как он чистит одну из них, соскребая оставшуюся на краях корку.

– Но зачем? Если, конечно, мне позволительно интересоваться, – спросила она. Он на мгновение приостановил чистку. – Я в том смысле, ты собираешься сделать с ними что-то или просто любишь писать?

Он глянул на нее через плечо.

– Дело не в том, люблю или нет. Просто мне это нужно. Помогает выпустить пар, сформулировать мысли и постичь происходящее. Так мне не приходится думать о чьих-то чувствах или суждениях. Фактически это единственное место, где я могу излить душу.

– Почему просто не позвонить другу?

Макс наградил ее кривой улыбкой, намекавшей на то, что она упустила нечто важное.

– «Неисследованная жизнь не недостойна жизнью считаться…» и все такое, дорогуша. – Следующие несколько секунд, пока сходила вода из раковины, они провели в молчании. – И потом, кому захочется все это выслушивать? Сама подумай.

Он подхватил посуду с сушильной полки и начал разносить по местам.

Ей пришло в голову, что в отношениях между людьми можно всегда выделить два направления разговора: одно – когда они обсуждают то, что действительно происходит в их жизни; другое – когда они не обсуждают это, но постоянно об этом думают.

«Я снова убеждаюсь, что была права в своем отношении к откровениям. От них редко бывает какая-то отдача, после них ты сам редко чувствуешь себя лучше и можешь получить намного больше пользы, когда пишешь для самого себя».

К такому же, как Макс, выводу вполне могла прийти и Элизабет.

«Кому захочется все это выслушивать?»

Говорила ли она когда-нибудь о том, что может быть полезна ему в этом плане? Кейт сомневалась. Но прежде она как-то и не задумывалась об этом и полагала, что если люди хотят поговорить, то просто говорят. Между выражением участия и вторжением в личную жизнь проходит очень тонкая линия. Но тут ей в голову пришла другая мысль. Возможно, дело здесь еще и в лени. С подругой можно было бы постараться. Она встала и прошла к раковине, чтобы помочь унести тарелки.

– Эти дневники твоей подруги… – начал Макс. – Объясни-ка еще раз, как случилось, что они оказались у тебя?

– Она упомянула об этом в завещании. Хотела, чтобы, если с ней что-то случится, я решила, как с ними поступить.

– То есть назначила попечителя. Занятно. – Он извлек из верхнего шкафчика стопку мисок. – Так ты взломала тот сундучок?

– Да. – Кейт поерзала на стуле, вспоминая, как выглядела висевшая на сломанных петлях крышка.

– И? Доводилось идеальной матери наставлять рога верному мужу? – с неприятной усмешкой спросил Макс.

Кейт нахмурилась.

– Не будь пошляком. Не так все просто. Кое-что из того, о чем она писала, могло бы не понравиться ее родным и изменить их мнение о ней.

Он не произнес ни слова, собирая воедино части огромного промышленного миксера. Какое-то время они оба молчали.

– Знаешь, не хочу показаться бесчувственным, но такова жизнь, – сказал Макс, протирая стенку прибора. – Если это изменит их мнение о ней и им придется как-то скорректировать свое представление о том, какой была их семья, – что ж, такова жизнь. – Он с несколько излишним усилием задвинул на место чашу миксера. – Ты же не хочешь оказаться в самой гуще всего этого? Решая, что им следует знать, а что – нет. Да и зачем тебе это?

Справедливый вопрос. История Элизабет, там, где она перекрещивалась с историей Дейва, имела отношение и к нему тоже. И если она добавила ему озлобленности и убавила доверчивости, – что ж, значит, так тому и быть. Значит, таковы составляющие его истории.

– Это сильная штука, Макс, чтение чьей-то жизни изнутри. В начале она – один человек, а в конце – уже совершенно другой. Сделалась той матерью, которой всегда хотела быть. Почти образцовой. И согласны мы с этим или нет, меня не покидает ощущение, что никто ее за это не похвалит. Судить ее будут лишь по некоторым делам и мыслям, а о том, какой замечательной матерью она была на самом деле, никто и не вспомнит.

– И что тут такого особенного? – Макс повернулся к ней и прислонился к раковине. – Ты тоже чудесная мать, но могу поспорить, ты такой не родилась. Все меняются. Каждый становится таким, каким должен стать. Или, думаешь, муж знал ее не настолько хорошо, чтобы это заметить?

А хорошо ли он ее знал? По правде сказать, она не имела об этом ни малейшего представления.

– Не знаю. Надеюсь, что нет.

– Ну, тогда ты могла бы помочь ему, открыть глаза. – Он снял с сушильной полки последнюю миску и смерил ее долгим, внимательным взглядом. – А?.. У тебя это хорошо получается, не судить слишком резко, оправдывать, сомневаться. Все эти твои «кто знает»… Может, именно поэтому твоя подруга и оставила свои дневники тебе.

Он подхватил щетку и начал подметать вокруг прилавка, собирая в небольшую кучку муку и засохшие кусочки теста. Что ж, предположение вполне логичное. Возможно, Элизабет действительно хотела высказаться и не хотела, чтобы ее дневники были уничтожены или же спрятаны. Она хотела, чтобы ее поняли.

Легче всего было бы вернуть все – или почти все – записи Дейву. Вернуть, вырвав несколько страниц, словно плана побега – одежды в сумке, настроя на новый путь – никогда и не существовало. Убрать еще кое-что, снять с металлических спиралей бумажные обрывки – и никакой матери с не подобающими матери чувствами не станет. Но редактирование дневников было бы лишь еще одним способом не принимать Элизабет такой, какой она была, отступление к старым стереотипам, что подобает матери, а что не подобает.

Кейт вытянула ноги перед собой.

– Ты такой мудрый, Макс. С чего бы?

– Провожу много времени наедине с хлебом. – Подметая рядом с ее ногами, он заметил бинт. – Что с пальцем?

– Ударилась о камень.

Макс поморщился. Зазвонил телефон. Он взглянул на дисплей, проверяя, кому понадобился, и не стал отвечать, предоставив это автоответчику.

– Да, вспомнил… Энтони тебе не звонил? Нет, правда, тебе бы надо разузнать поподробнее об этом их заведении.

– Да, я с ним говорила. Так что знаю все.

– И?..

Она пожала плечами.

– Собираюсь переговорить с владельцами. От разговоров хуже не будет.

Он кивнул.

– Тебе совсем туда не хочется. – Не вопрос – утверждение.

– Да нет, почему же? – Кейт вполне представляла, как работает там, представляла эстетику новехонькой кухни: сверкающие поверхности, плиты из нержавеющей стали и тянущиеся вдоль стен полки. Горки ингредиентов в соответствующего цвета контейнерах, темно-красные ягоды в озерцах соусов и ее законченный продукт с осыпавшимися и похожими на слюду чешуйками корочки. Она ощущала деловитую суету кухни, кипучую энергию лучших в мире профессионалов, снующих туда и сюда и порой теряющих контроль над всем этим хаосом. И среди шума, гама и беготни, среди криков и огня – она. Стоит на своем месте и создает шедевры кулинарии. Даже непредсказуемость была предсказуемой. Ей так недоставало этого ощущения контроля в глазу шторма.

Но в итоге шторм сместится и захватит ее дом. Она перестанет заниматься с детьми и не узнает о том, что велосипед у Джеймса не украли, а он бросил его сам, потому что ему никак не удавалась езда на заднем колесе. И контроль уйдет. Она постоянно будет недовольна – то работой, то семьей, но больше всего самой собой – из-за того, что не может разорваться между ними.

– Можешь не убеждать меня в том, что тебе нужна эта работа, – сказал Макс. – Я – не Энтони.

– Она мне действительно нужна. Такого шанса может больше не представиться. – Кейт смахнула со стула деревянную крошку. – Просто сейчас не лучшее время.

Макс вздохнул и покачал головой.

– Знаешь, если ты так и скажешь, тебя поймут. Остаться дома с детьми – это ведь тоже большое дело. – Кейт взглянула на него искоса, но никаких признаков сарказма не уловила. – И у тебя оно хорошо получается.

– Получалось бы хорошо, я смогла бы поспевать и там, и там.

– Это не так, и ты это знаешь. – Макс терпеть не мог самобичевание. Она вскинула брови, но спорить не стала. – Когда будешь готова, ресторан найдется.

– Вот и я так думаю. – Кейт провела пальцем по неровной кромке деревянного стола. – Но есть еще одно. Помнишь, пару недель назад ты упоминал о кетеринг-компании? Может, дашь мне номер, если остался?

– Думаю, где-то должен быть. – Макс подался вперед и легким прикосновением смахнул мучное пятно с рукава ее футболки. – Знаешь, едва ли за те несколько лет, что ты пропустила, технология приготовления пирогов так уж сильно изменилась. – Он повернулся, чтобы разложить по ящикам последние кухонные принадлежности. – Хотя, разумеется, будь я владельцем престижного ресторана, я бы тебя не нанял. Ты, понятное дело, будешь слабовата по части новой техники, и тогда летом тебе придется проводить у меня кучу времени – надо же практиковаться.

В тот вечер Кейт отыскала в Интернете контактную информацию о пяти из семи Майклов. Обзвонила их всех, по очереди. Трое об Элизабет никогда даже и не слышали. Одному казалось, что она вроде как могла сидеть позади него на алгебре, но это было все, что он помнил. Пятый выразил удивление тем, что Элизабет вышла замуж и нарожала детей, потому что в колледже, как он слышал, она общалась только с девчонками.

Кейт положила трубку и уставилась на светящуюся страничку поисковика. На чердаке, как и на берегу, было тихо; внизу едва слышно гудел телевизор. Она взглянула на курсор, все еще мигающий в графе «имя», и вновь набрала: «Майкл». Но на сей раз она оставила графу «фамилия» пустой, а в графе «город» ввела: Джошуа-Три.

«Уточните запрос, – порекомендовал поисковик. – Графы, помеченные звездочками, обязательны к заполнению».

Резало глаза. Кейт надавила на них подушечками пальцев. Где-то там был человек, знавший об Элизабет все, такой чуткий и понимающий, что она уехала ради него из дому. Что заставило ее довериться, какой сигнал показал, что на него можно положиться?

Он пытлив и любопытен, размышляла Кейт. Он увлечен, он слушает и слышит, принимая факт за фактом, и он не отстанет, пока не узнает о ней все. Незнакомец, откровенное начало, волнение пробудившейся страсти и впервые стремление к перемене места – начать с чистого листа легче, чем перерисовывать ландшафт с кем-то, кто знает тебя прекрасно, но совсем не видит.

Кейт подумала о Крисе. Он даже не стал скрывать раздражения, когда она отказалась спускаться в метро после угрозы взрыва. В отношениях с супругой действует сила инерции. Она была матерью его детей. Той единственной, на ком все держалось. Важно, чтобы она всегда оставалась компетентной и сильной.

Она предприняла новую попытку поиска, на сей раз вбив одну лишь букву «М» в графу «Имя», а затем штат – Калифорния. Конечно, это было глупо, все равно что искать иголку в стоге сена.

Там, где стоял курсор, закрутилось, без каких-либо признаков остановки, цветное колесико, явно испытавшее головокружение от иррациональности запроса.

Глава 28

Кейт смотрела на стену спальни. Лунный свет, просачиваясь сквозь тюлевые занавеси, создавал на побеленном дереве перекрестные узоры, плоское оригами веток и сучьев. Час шел за часом. Наконец она откинула одеяло и осторожно проковыляла в гостиную, каждым шагом чувствуя поврежденный палец.

Она уже давно не смотрела ночное телевидение. На коммерческом канале поблескивали драгоценности, колье с бриллиантами из южноафриканских копей по смехотворно низким ценам. Другая станция предлагала соковыжималку, обеспечивающую витаминами и минералами, гарантированно улучшающими умственные способности членов ее семьи во сто крат. Следующий канал превозносил ценность образовательных звукозаписей, чудесным образом, посредством осмосов, поднимающих ай-кью во сне.

Ораторы достигали все новых высот в своих обещаниях, а Кейт все глубже погружалась в тупое оцепенение. Именно за ними, страдающими бессонницей бедолагами, и охотилось ночное телевидение в час, когда усталый мозг становится особенно восприимчивым к блеску мишуры, красивым лицам и авторитетным заверениям. Подтекст был ясен: «Купи – и будешь лучше выглядеть, лучше себя чувствовать, лучше жить». Она еще раз щелкнула переключателем.

Какой-то человек стоял у особняка, на берегу, а слева от него, за величественной полукруглой галереей, бились о камень волны. Это не дом, говорил он; это физическое проявление позитивного мышления, громадный успех и материальное богатство, которое оно может принести из щедрых закромов вселенной. «Это – истина, – вещал мужчина. – Это – знание».

Кейт проковыляла в кухню и вытряхнула из пузырька на стойке две болеутоляющие таблетки. Монолог настиг ее и там: «Истина и знание не только достижимы, они неизбежны, если вы упорно ищете, откапываете свой величайший потенциал».

Наливая воду в стакан, она взглянула на стопку бумаг у раковины. Крис оставил открытым свой туристический журнал. Высокий кактус занимал весь разворот, ветвясь через заголовок: «Новый расцвет калифорнийского мистицизма». Слова были напечатаны высоким узким шрифтом с чуть размытыми вершинами букв. «Блидинг ковбойз», подумала Кейт. «Вилкалаизо».

Мужчина в телевизоре между тем продолжал вещать: «Когда вам кажется, что ничего уже не осталось, когда ответы продолжают ускользать – продолжайте копать до самого дна, а потом и еще глубже».

Сундучок стоял в мансарде, где она и оставила его, вновь упакованный и готовый вернуться с ними домой. Кейт достала первую стопку дневников, потом вторую и третью. Веером разложила тетради перед собой, ища что-нибудь, что могла пропустить, но все они выглядели знакомыми. Она стала брать тетради по одной и легонько встряхивать. Из-под обложки одной тетрадки выпал листок, сложенное втрое письмо, адресованное дочери Элизабет. «С третьим днем рождения, Анна-Дэниелла!» Кейт пробежала глазами страничку, которая как будто предназначалась для детской книжки или коллекции писем. «Я люблю твой задор, твою живость, втягивающую в разговор всю очередь в бакалее. Мир добр к дружелюбным, уверенным людям. Тебе по силам все!»

Это была та Элизабет, которую Кейт знала. Бодрая, неунывающая. Кейт сложила письмо и сунула его за обложку последней тетради.

Дно сундука, как и стенки, было проложено толстой полосатой бумагой, местами разорванной. На дне лежало несколько одиночных листочков. Она взяла один порванный клочок – список покупок на Рождество 1998 года. Еще там обнаружилась почтовая квитанция и список подарков для детей. С левой стороны сундучка в шов была засунута фотография. Кейт вытащила ее и увидела девочку с длинными каштановыми «хвостиками», которая ела мороженое. Фотография была порвана пополам; краешек красного плеча говорил о том, что рядом с ней кто-то сидел, кто-то чуть покрупнее, с длинными белокурыми волосами.

Порвать фотографию могла сама Элизабет в порыве злости, распаляемой чувством вины. Или, может быть, она сделала это, чтобы поместить снимок сбоку холста на время работы над портретом. Теперь этого было уже не узнать.

Девочка сидела на скамейке перед каким-то красным строением, глаза полузакрытые и сонные или просто прищуренные от удовольствия. «Анны больше нет, – подумала Кейт. – Она была, она жила, и ее любили, а теперь ее нет, как нет никого из ее семьи. Она могла бы быть тетей. Могла бы быть задушевной подругой. А вместо этого ушла в небытие и пустоту, суровую, ничего не прощающую».

Кейт ужасно захотелось положить фотографию в карман, но такого права ей никто не давал, поэтому она вернула ее на дно сундучка и задумалась. Трудно ли будет найти кладбище, пройти незамеченной между могил с пакетом луковиц?

Она уже собиралась закрыть сундук, когда заметила на дне, в складках порванной обивки, визитку. Вытащила ее, перевернула.

Песочного цвета буквы складывались в слова:

«Институт Аура, Сагуаро-Уэй, Джошуа-Три, Калифорния 92252».

Веб-страница «Ауры» не представляла собой ничего особенного, словно создавалась для людей, старающихся избегать излишней суеты. На первый взгляд какой-то спа-центр. Люди на фотографиях медитировали, занимались йогой, обедали за общим столом. На одном снимке какая-то женщина лепила что-то, на другом – рисовала. Кейт кликала мышкой, переходя от картинки к картинке, ища пояснения к фотографиям в надежде отыскать упоминания о лекторах, семинарах, встречах. Может быть, версия с мастерской Хесуса была правдой.

Стрелка в середине страницы указывала на видеоклип. «Присоединяйся к нам» – гласила подпись. Кейт кликнула.

Вначале показалось, что это какое-то интервью. Женщина за тридцать сидела на диване, держа на коленях двух малышей. Пока она говорила об уровне энергии, требуемом для ухода за детьми, камера наехала на ее лицо с мелкими морщинками в уголках глаз. Детские головки живо покачивались у нее под подбородком. Потом она потянула себя за волосы.

Лекарства, сказала незнакомка, вогнали ее в депрессию, лишили воли бороться, довели до упадка сил. Она была на грани полного отчаяния, когда узнала про «Ауру».

Картинка резко поменялась с женщины на цветастом диване на пустынный пейзаж – песок, небо и парящие ястребы на фоне вдохновенного саундтрека. Качество съемки было потрясающее, того же ряда, что и в документальных фильмах о природе; Кейт видела это даже на своем старом ноутбуке с заляпанным пальцами экраном.

Вдалеке из-за кактуса вышел высокий мужчина в брюках-хаки, сливающихся с пустынным фоном, и голубой рубашке того же оттенка, что и безоблачное небо.

– Что тебя гнетет?

Он стоял далеко от камеры, но слова доносились из динамиков компьютера легким ветерком.

– Тебя мучит боль? Ты страдаешь от болезни? Подавлен? – Голос у него был как у диктора на радио, звучный и успокаивающий. – Врачи сказали тебе, что возвращение к здоровью будет трудным или даже невозможным? Что путь к исцелению потребует жесткого, почти убийственного режима, и ты боишься, что у тебя не хватит сил? Но тоненький голосок внутри тебя шепчет «неправда» – наверняка есть что-то, что придаст сил бороться с хворью тела или души?

Камера ушла в сторону и поднялась на склон столовой горы с красными и коричневыми прожилками. Видеоряд и музыкальное крещендо настраивали на преодоление препятствий и достижение великих высот.

– Есть.

Камера ушла с холма и возвратилась к мужчине – взятые крупным планом лицо и плечи четко выделялись на фоне небесной голубизны.

Пронзительные, серые с карим, глаза; большая бритая голова. Загорелый и крепкий, он как будто светился изнутри.

«Меня зовут Майкл, и я бы хотел помочь тебе ответить на вызов. Приходи в Джошуа-Три».

Глава 29

Крис добавил в кофе ложку сахара.

– Что-то тебе сегодня не спалось.

Прислонившись к кухонному столу, Кейт листала журнал путешествий. Рядом с ним лежал клочок бумаги с выписанным номером «Ауры».

– Палец болел. Встала выпить таблетку и немножко посмотрела телевизор. – Она не собиралась рассказывать о своей находке, потому что знала, что он скажет («Опять эти дневники?»).

– Надо бы сходить на рыбалку. Мы почти не рыбачили. – Джеймс на другой стороне кухни пытался склонить сестру к своей версии того, как лучше провести последний день на острове. Ей хотелось поплавать.

– Ты просто боишься крючков и рыбьих ртов, – поддразнил он, изобразив разинутый рот и выпученные глаза.

– Не ссорьтесь, – сказал Крис. – Можно сделать и то и другое. – Он мотнул подбородком в сторону Кейт. – Съездим на полуостров, поймаем что-нибудь к обеду. Детей покормишь пораньше пиццей, а мы поужинаем на веранде, когда они лягут спать. И возьми шезлонги.

Этим вечером они вполне могли позволить себе спокойно отдохнуть. Дом приведен в порядок, вещи почти собраны. Паром завтра в полдень, и им останется только снять постельное белье и загрузить машину до приезда бригады уборщиков. Она кивнула.

– Звучит неплохо.

Крис с детьми отправился в магазин за наживкой, а Кейт осталась – одеться и допить кофе. Погоду обещали жаркую даже для начала августа, и она решила полить анютины глазки в ящичках в патио. Стеклянный кувшин разбрызгивал солнечный свет. Цветы увяли и печально склонили головы. Фиолетовые и желтые. Красновато-пурпурные и белые. Некоторые с темными, похожими на немигающий глаз сердцевинками. Вернувшись в дом и, держа кувшин под краном, Кейт взглянула на бумажку у раковины.

Автоответчик включился после третьего гудка.

«Намасте. В Джошуа-Три прекрасный день. Спасибо, что позвонили в Институт Аура. – Женский голос, певучий и сладкозвучный, с каким-то неопределимым акцентом. – Мы очень заинтересованы в вашей духовной силе и здоровье, но в данную минуту не можем ответить на ваш звонок. Пожалуйста, оставьте сообщение, и мы перезвоним вам, как только будет возможно начать ваш путь к исцелению».

Кейт резко нажала «отбой» и спрятала телефон в карман. Девять утра, и на Западном побережье секретарь еще не пришла в офис. Хотя, с другой стороны, бесплатный номер необязательно должен находиться в Джошуа-Три. Телефон может звонить где угодно: в стеклянном головном офисе на Манхэттене, в стрип-молле в Нью-Джерси, в колл-центре в Бангалоре. А сам Майкл, не исключено, сидит перед дисковым телефоном в каком-нибудь трейлер-парке и раскладывает пасьянс. Он вполне может быть всего лишь дешевым актером-фрилансером, который летом, между пробами и репетициями, подзарабатывает метанием яиц в какой-нибудь забегаловке.

Переодеваясь для рыбалки – в шорты с большими карманами, в которых могли поместиться несколько кукол Пайпер, – Кейт включила утреннюю телевизионную программу.

Как же изменились ее предпочтения. В двадцать поддержание профессионализма, вплоть до одежды и аксессуаров, представлялось важным, даже решающим фактором. Самоуважение основывалось на ее личных достижениях и уважении коллег, которое она зарабатывала с таким упорством и которое приносило истинную радость. Каждое не дотягивающее до идеала блюдо было укором того лучшего, на что она способна, и все, что мешало работе, казалось безответственным, неуместным приоритетом. Теперь те, прежние, слова – «ответственность» и «приоритет», «уважение» и «радость» – обрели новый смысл и большую глубину, потому что она могла оценить их с обеих сторон своего водораздела «работа – дом». Оставалось лишь надеяться, что Элизабет чувствовала то же самое к тому времени, когда на ее лестнице выросли кусты.

В утренней программе пришло время сводки новостей. Кейт редко смотрела новости по телевизору, но сейчас остановилась перед экраном. В мире творилось что-то ужасное. Горящие улицы Кабула… Дымящиеся от ракетных ударов песчаные дюны… В аэропорту усилены меры безопасности… Муниципальные службы водоснабжения не поспевают с проверками на заражение. Города США так часто меняли уровень террористической угрозы от желтого к оранжевому, от оранжевого к красному и обратно, что телестанции не успевали крутить цветные колесики. Ведущая с хмурым видом сообщила о пропаже пробирки с нервно-паралитическим газом из одного правительственного учреждения на Западе; по неуточненным данным, ее нашли на станции метро в Вашингтоне.

Метро, на котором она почти каждый день ездит с детьми. К Крису в офис, в музеи. Метро, которым добиралась бы до нового ресторана Энтони, если бы согласилась там работать.

Кейт выключила телевизор, прошла к ноутбуку, стоящему открытым на кухонном столе, и набрала быстрый поиск. Она еще может сделать кое-что и защитить свою семью. Запаса продуктов и огнетушителя теперь уже недостаточно. На сайтах продаются средства индивидуальной защиты для гражданских лиц, которые можно держать под кроватью, и даже портативные, предназначенные для ношения в сумочке. И питьевая вода… Есть служба доставки питьевой воды, в которую она собиралась позвонить перед отъездом в отпуск. Какое счастье иметь свежую бутилированную воду из какого-нибудь далекого и безопасного горного источника. Это поможет. Любая мелочь поможет, пока они не уедут из столичного округа.

Она подозревала, что к тому все и придет. Это же просто идиотизм – жить в столице. Над Вашингтоном как будто висела гигантская линза, и временами у Кейт возникало неприятное, пугающее ощущение, что за ней наблюдают через прицел. Быть может, компания Криса согласится предоставить ему работу где-то еще, не в головном офисе. К примеру, в Вермонте или в Мэне. Они даже могли бы круглый год жить здесь, на острове. Кейт присела на краешек дивана, поставила на колени ноутбук и рассеянно потерла шею сзади. Как Элизабет реагировала на обезумевший мир? В наше время матери все время приходится быть начеку, на все обращать внимание. Люди, с которыми общаются твои дети; люди, которым ты открываешь дверь. Пестициды и гормоны роста, зараженные продукты, химикаты и токсины в каждодневных предметах. Кейт не верила в судьбу, хотя частенько жалела об этом. Насколько легче кармически пожимать плечами и верить, что то, что должно случиться, все равно случится, что все, за что мы держимся или чему сопротивляемся так отчаянно, всего лишь часть некоего вселенского плана. Постоянная бдительность изматывает. Если слишком много думать обо всем, она может тебя парализовать.

«Парализовать». Она уже слышала это где-то.

Кейт отставила ноутбук и поднялась в мансарду. Просмотрела тетради с записями о том времени, что Элизабет провела во Флоренции, потом дома, когда ухаживала за матерью. Нашла отрывок в манхэттенских годах, в записи, где упоминался Центральный парк.

«Каждый день состоит из этих крошечных выборов с 57 тысячами возможных вариантов. Ты выбираешь не ту линию метро и оказываешься рядом с человеком, больным менингитом; или встречаешься взглядом с тем, в кого влюбишься; или покупаешь лотерейный билет в этом винном погребке вместо того погребка и срываешь банк; или опаздываешь на поезд, который срывается с рельсов. Все в этой жизни чертовски обусловлено. Любое сделанное движение и миллион несделанных приводят к сложным последствиям, означающим жизнь или смерть, любовь или крах надежд, или что-нибудь еще. Только попробуй дать слабину, и это тебя парализует. Но ты должен прожить свою жизнь. Альтернативы ведь нет?»

Элизабет была более стойкой. К примеру, Кейт выбивали из колеи какие-то неясные угрозы – бомбы, которые, может быть, угрожают ее городу, а может быть, и нет; болезнь, распространяющаяся среди крупного рогатого скота где-то далеко за океаном, – тогда как Элизабет преодолевала неудачи и страхи, действуя методично и четко, обращая внимание прежде всего на то, что от нее требовалось. Кейт на первый взгляд боевитая, но Элизабет крепче. Что бы ни случалось, она всегда находила силы двигаться вперед.

Вернувшись в кухню, Кейт закрыла ноутбук на странице с фотографиями детей и родителей в респираторах и взяла мобильный. После второго звонка трубку взяла секретарша:

– Институт Аура. В Джошуа-Три прекрасный день. Чем мы можем вам помочь?

Кейт, не ожидавшая услышать живого человека, заколебалась и пару секунд молчала, соображая, какой именно помощи ждет.

– Могу я поговорить с Майклом?

– А кто его спрашивает?

– Меня зовут Кейт Спенсер. Майкл знал мою подругу, Элизабет Мартин, которая, предположительно, приезжала в Джошуа-Три в прошлом году. Я бы хотела поговорить с ним о ней.

Спросить не повредит. В крайнем случае они просто не ответят на ее звонок.

– Понимаю. Мне очень жаль, но у нас существует правило не обсуждать своих клиентов.

– Вообще-то, она… она умерла, и я вместе с семьей занимаюсь… – Кейт снова помолчала, не представляя, как продолжать расспросы, – улаживанием ее дел.

– Понимаю и очень вам сочувствую, – повторила женщина. Кейт представила ее мантру: «Оцени ситуацию. Выясни проблему. Вырази сочувствие». – Но он сейчас недоступен. Хотите, чтобы я попросила одного из наших духовных наставников перезвонить вам?

Кейт оставила свое имя и номер, ничуть не сомневаясь, что никто ей не перезвонит. Сектанты, подумала она и положила трубку.

В разгар сезона с пляжами всегда трудно. То отдыхающих слишком много, то музыка слишком громкая, то надоедают мухи, то рядом кто-нибудь слишком громко разглагольствует о том, как приняли его сценарий. Но в этот, последний день условия для рыбалки сложились идеальные, и на берегу было тихо и пустынно. Крис выбрал место в расчете на полосатого окуня, скумбрию, длинноперого тунца. Они проехали мимо загорающих и бейсболистов до оконечности полуострова на специально приспущенных для езды по песку шинах, туда, где могли насладиться почти полным уединением.

После первого получаса детям надоело сидеть с удочками, а через час бултыхания в мелких, оставленных отливом лужах грабли и лопатки были потеряны, поломаны или заброшены. Но ветерок оставался мягким, дюны мирно дремали, а в машине нашлось все необходимое, поэтому они разбили лагерь, убедив Пайпер, что это место нисколько не хуже для купания, чем ее любимый пляж.

Крис тщательно изучал расписание приливов в разных частях острова и, когда условия были оптимальные, демонстрировал упрямство и решительность Ахава. Уровень воды немножко поднялся; прибрежные сливы, казалось, стали крупнее и спелее за прошедшие часы. Но клева не было. Он приводил примеры прошлых успехов, вспомнил даже случай, когда на этом самом месте поймал сорокафунтового окуня на живого угря. И все равно до самого отъезда на его наживку так никто и не позарился. В ответ на неудачу Крис в своей обычной манере лишь безразлично пожал плечами.

– Думал, сегодня поймаю, – небрежно сказал он, выезжая с песчаного берега на дорогу. – Чувствовал рыбацкую удачу.

– Рыбацкая удача редко приходит к тому, кого сопровождает шумная парочка шести и четырех лет, – заметила Кейт. По обе стороны дороги росли кусты восковницы и пригнутый ветрами можжевельник, и она с удовольствием вдыхала запахи лета.

– Да ты никогда не верила, что я что-нибудь поймаю. – Крис произнес это с ноткой обиды и тут же улыбнулся, немного печально и игриво. Он загорел, весь покрылся солью, и его левый локоть небрежно свешивался из окна. Улыбка вышла печальной и игривой. – Никакой веры.

Кейт ухмыльнулась.

– Это же ты, мой дорогой, предложил омаров. Это ты не верил, что я поеду, если меня не подкупить. – Она побарабанила пальцами по опущенному стеклу, чувствуя солнечное тепло на пальцах.

Жизнь на острове была несовместима с тревогами из-за пробирок с нервно-паралитическим газом или заражением воды. Подумав так, она почти поверила в это. Нет никакого упрямого голоса, нашептывающего воображаемые предостережения: тонущие паромы, отравленные кролики, зараженные облака, надвигающиеся из Бостона. Это просто сбой гиперактивного мозга, привыкшего держать все под контролем. И, возможно, здесь-то и ждал сюрприз, неожиданный дар логики, – жизнь в Вашингтоне или где-то еще тоже может быть несопоставимой с такими страхами.

Крис доехал до конца длинной песчаной дороги и остановился, ожидая, когда можно будет влиться в поток транспорта. На углу виднелась фермерская палатка, торгующая продуктами и цветами. Пока машина стояла, Кейт наблюдала за вяжущей женщиной в палатке. Маленький мальчик с ней рядом катал игрушечные машинки по картонной коробке со смесью ягод.

– Так что там с домом? Макс и вправду собирается его продавать? – спросил Крис.

– Я пока с ним не разговаривала, но, судя по всему, да.

Помимо овощей, в палатке были предназначенные на продажу детские свитера и шапочки ручной вязки, и даже с расстояния в десять ярдов Кейт смогла оценить их по достоинству. Расстеленные на столе детские одеяльца демонстрировали сложный вязаный рисунок. Кардиган с витым узором лежал на более крупных овощах, дружески обнимая рукавом летний кабачок.

– Знаешь, я думала о том, чтобы снова приехать сюда осенью, помочь Максу с переездом. – Она могла бы помогать упаковывать коробки, заниматься пекарней. Возможно, он будет рад компании, кому-то, с кем можно поговорить или даже просто помолчать. – Ты не против остаться с детьми в какие-нибудь выходные, чтобы я съездила?

Крис пожал плечами.

– Конечно, лишь бы мне не ехать.

Мальчик опрокинул коробку с ягодами, и из нее на стол посыпалась ежевика, малина, голубика. Женщина отложила вязанье, чтобы вернуть ягоды в коробку.

Надо позвонить Энтони. Пусть знает, что на нее рассчитывать не стоит. Соблазнительно представлять, как она занимается вещами, которые, бывало, приносили такое удовлетворение, и тешить себя надеждой, что она была бы специалистом – даже лучшим, чем раньше. Со всем бы справилась. Так Кейт по привычке отвечала Крису, хотя он, в общем-то, провокационных заявлений не делал. Спорила она главным образом сама с собой.

Элизабет после смерти стали характеризовать не иначе как прекрасную мать, прекрасную жену, прекрасного друга. Стоит человеку умереть, как его тут же стараются отлить в своего рода памятник. Всю сложность и противоречивость натуры Элизабет мало-помалу сократили и свели к следующему: любящая, нежная мать; сама сердечность, истинная душа своего семейства; преданный член общества матерей, вдохновительница, рабочая лошадка. Насколько все это соответствовало действительности, значения не имело. Некоторые качества в процессе мемориализации преувеличивались, некоторые исчезали.

Никто пока, насколько знала Кейт, не сказал, что «Элизабет была творческой личностью, что она создала интересные работы, которые продавались здесь и там», пусть даже лишь несколько ее картин еще висели в чьем-то доме, купленные, вероятно, по дешевке несколько лет назад в маленькой галерее на А-авеню или в островной галерее. Никто не сказал, что «ее графика появлялась в рекламе того или иного журнала». Или что «она не только растила детей, но и много работала по ночам». Не это было ее главным достоинством и никогда не будет ее наследием. Быть может, Элизабет не надеялась, что другие поймут нюансы того, что она любила. Быть может, думала, что со временем станет меньше скучать по работе и живописи. Или, может, просто уверовала, что в конце дня важнее, кто, а не что ты есть.

Но порой, думала Кейт, то, что ты делаешь, неотделимо от того, кто ты. Возможно, Элизабет не поняла, что элементы своей жизни можно составлять воедино везде, где они сходятся, – терпеливо, в разных временных точках. Возможно, будь у нее больше времени, она поняла бы это. И, возможно, уже начала понимать.

Крис высадил ее у дома – принять душ – и поехал с детьми на рыбный рынок. Кейт вошла в бунгало, которое, как было заведено на острове, никогда не запиралось, и подумала, как странно будет вернуться в их дом с надежным двойным запором и сигнализацией. Впрочем, нет. Возвращение к привычному образу жизни пройдет легко и обыденно. Люди живучи и приспосабливаются ко всему. А что им остается?

Кейт включила душ и уже стащила майку через голову, когда в кухне зазвонил мобильный. Должно быть, Крис. Будет спрашивать, хочет она жесткую ракушку или молодь, мелких омаров или покрупнее.

Кейт взяла телефон перед четвертым звонком.

– Да? – сказала она, развязывая верх купальника и уже чувствуя во рту вкус моллюсков, маленьких и мясистых, политых маслом. Это будет прощальный пир.

– Кейт Спенсер? – Мужской голос, незнакомый.

– Да, а вы?..

– Я Майкл из Института «Аура».

Кейт приросла к месту, развязанный лифчик упал.

– Э… Здравствуйте.

– Я так понял, вы спрашивали об Элизабет Мартин. – Голос прозвучал так близко и почти интимно, что у нее возникло желание отнести трубку подальше и удерживать его на расстоянии. Она обхватила себя руками, прошла в ванную за полотенцем и выключила воду.

– Да. Она была моей подругой.

Он вздохнул.

– Вообще-то мы не обсуждаем наших гостей, но мне хотелось сказать, что я очень сожалею о вашей потере. Ужасное потрясение. Мы знали, что она была в том самолете. Надеюсь, семья получила наши соболезнования.

В иных обстоятельствах Кейт бы закатила глаза в ответ на это профессиональное сочувствие и подобающий случаю мягкий, вкрадчивый тон. «Скорбящий друг». Но насмешка, цинизм, осторожность – все отошло в сторону, когда он сказал «наших гостей». Он знал Элизабет. Это Майкл.

Он прочистил горло, вновь привлекая ее внимание к разговору.

– Мы послали цветы после поминовения. Мне не хотелось беспокоить семью телефонным звонком. Но мы были ужасно потрясены и опечалены. Я так надеялся поработать с Элизабет.

«Поработать». Кейт переваривала эту фразу.

– Да. Все были потрясены.

– Могу себе представить, каким тяжелым был для них этот год.

– Да, – коротко отозвалась она, пытаясь выиграть время и осознать то, что услышала. – Но муж Элизабет держится молодцом.

Последовала пауза, во время которой каждый ждал, что скажет другой.

– Я так понимаю, вы занимаетесь ее имуществом, – подсказал он. – Надеюсь, вы понимаете, конфиденциальность – одно из наших правил. Сожалею, что не могу ничем помочь.

– Да, я понимаю и ценю это, – откликнулась Элизабет, перенимая синтаксис секретарши. Она силилась придумать, как разговорить невидимого собеседника, как получить ответ на вопрос, не задавая его напрямую.

«Зачем она собиралась к вам?»

– Время было трудное, и есть некоторые детали… – Она замолчала, лихорадочно подыскивая слова, которые бы приличествовали ситуации. – Долги и кредиты, всякие денежные дела, с которыми семья не должна справляться одна. Я выступаю в качестве ее доверенного лица. – Это не было неправдой. Кейт нащупала опору. – Определенные суммы выплачивались авансом…

– А… – протянул он. – Вас беспокоит тот факт, что она полностью оплатила свое пребывание у нас, но не воспользовалась этим.

Осторожной манерой выражаться он напоминал ей Дейва; по крайней мере, того Дейва, каким он предстал этим летом. Но и телегеничная теплота никуда не делась, а интимный тон как бы намекал, что он знает, о чем она думает, и понимает ее.

Вот что он делает, напомнила она себе. Внушает уверенность, завоевывает доверие, облегчает души.

– Что ж, мисс… Спенсер? Рискуя предстать не в самом лучшем свете, вынужден напомнить о ее контракте. Уверен, вы знаете из бумаг, которые она оставила, что внесенная сумма возврату не подлежит. Приготовления делаются заблаговременно, заказываются комнаты, и она получила наши предварительные консультации.

– Понимаю.

– Это тяжело, я знаю. Мы – люди чуткие. Но природа нашего бизнеса – это бизнес жизни, а жизнь полна случайностей. – Опять это слово. – Учитывая природу нашего заведения, люди, обращающиеся к нам, весьма больны и… в общем, никаких гарантий нет.

Кейт помолчала; в ушах гулко стучало сердце.

– А Элизабет была нездорова. – Она проговорила это ровным голосом, каким констатируют факт. И, может быть, поэтому поверить в сказанное оказалось не так трудно.

– Это не совсем верно. И в любом случае наша роль не в том, чтобы оценивать физическое состояние или подменять методы традиционной медицины. Это не Место Последней Надежды.

– Мм, – отозвалась Кейт, уже представляя, как больная Элизабет рисует в пустыне, пытаясь направить энергию депрессии и гнева на борьбу с недугом.

– Надеюсь, вы понимаете, – продолжал Майкл. – Кто-то назвал бы это бессмысленной трагической случайностью, но мы здесь не верим ни в трагическое, ни в случайное, ни в бессмысленное. Элизабет шла своим путем, и произошедшее было частью его. Она получила уже очень многое от короткого подготовительного периода, и, полагаю, ее записи это отражают. Она планировала поработать над набросками, которые сделала после того, как ей был поставлен диагноз.

Последнее слово отозвалось неприятным эхом. Кейт подумала о пропавшей тетради и о том, сколь многое вместили те несколько месяцев после рождения Эмили. «Та ужасная писанина…»

– И поэтому брала некоторые свои записи с собой. – Она постаралась добавить голосу уверенности, чтобы не получился вопрос.

– Для некоторых такая работа – часть процесса, и мы поощряем это, особенно у людей креативных, какой была Элизабет, работавшая и со словами, и с красками. Но мы не обсуждаем процесс с теми, кто не является нашими гостями. Надеюсь, вы понимаете.

Кейт не ответила, он продолжил:

– Ко времени отъезда в Калифорнию она уже обрела некоторый душевный покой, меньше сердилась. В какой-то степени изменила отношение к генетике, ко многим вещам. Вы ее подруга. Вы знаете.

Она не знала. Но знала, что у Элизабет была наследственная предрасположенность к болезни, от которой умерли ее мать и тетя. И еще она знала: вероятность того, что женщина, однажды преданная любимым человеком, не поддержавшим ее в трудную минуту, не позволит себе довериться снова и предпочтет решать вопросы по-своему, в тайне ото всех, как это было с ее матерью, очень велика.

Шелест бумаг и новая нотка в его тоне означали, что разговор подошел к концу.

– Надеюсь, семья утешится по крайней мере этим.

Кейт помолчала.

– Думаю, так оно и будет.

Глава 30

По воскресеньям в августе машин на дорогах всегда больше. Это такая же неотъемлемая часть летнего путешествия, как и тонкие комковатые подушки в съемных домах. Съехав с парома, они катили по дорогам, забитым кочующими отпускниками, пересекли границу Массачусетса и продолжили путь на юг, вдоль побережья Коннектикута, в густом потоке машин. Дети уснули, но Кейт, хоть и откинула сиденье и закрыла глаза, последовать их примеру не смогла. Она убрала волосы назад и направила вентилятор себе на лицо.

– В котором часу ты обещала Дейву приехать? – сдержанно спросил Крис.

– Я не звонила.

Он взглянул на нее коротко и тут же отвел глаза.

– А если его не будет дома?

– Будет. – Она посмотрела в окно.

По правде говоря, Кейт не хотела сообщать Дейву, что собирается приехать. Она не представляла, что сказала бы по телефону, наверняка что-нибудь раздражающе загадочное, вроде «Мне надо поговорить с тобой кое о чем». Или более прямолинейное, например: «Я знаю, зачем Элизабет летела в Лос-Анджелес». Он мог разозлиться, если бы она отказалась обсуждать это по телефону, или решил, если действительно он взял дневник, что обойдется без ее откровений. «Не трудись» – вот и весь разговор. Она не знала, склонен ли Дейв таить обиду и способен ли прощать. Но если их отношения испортились из-за ее обвинения, что это он взял дневник, по телефону все равно ничего не решить.

– Сколько планируешь пробыть? – Его небрежный тон плохо вязался с тем, как он держал руль – руки именно в том положении, как учат на водительских курсах.

– Не знаю. Может, несколько часов.

Он не ответил.

Накануне вечером, после того, как дети легли спать, они поужинали на веранде. Сидели за круглым столом с цитрусовой свечой посредине – появление ночных насекомых всегда сигнализировало конец лета, – и Кейт не в первый уже раз задалась вопросом, почему они не делают так дома. У них же есть гриль, и в Вашингтоне тоже полно морепродуктов. Они откладывали эти трапезы на свежем воздухе, чтобы добавить особенной прелести отдыху на острове, но это была не единственная причина. Правда заключалась в том, что они слишком увязли в рутине каждодневных обязанностей, чтобы отвлекаться на что-то еще.

Она пропарила моллюсков в вине с шалотом и запекла в алюминиевых пакетиках молодую картошку с маслом и морской солью. Он сварил омара на плите, а потом они сидели за столиком – вдвоем, лицом ко двору, воде и багряному небу.

Она вздохнула.

– Сегодня я кое-что узнала об Элизабет.

Он задержал взгляд на лужайке, потом повернулся с натянутой улыбкой, как бы говоря: «Неужели нельзя просто приятно провести этот последний вечер?»

– О?

Не спросил, что она узнала и как, когда не смогла отыскать единственный непрочитанный дневник. Взял вилку и начал есть.

Наблюдая за ним, она изо всех сил старалась не показать, как задевает ее это демонстративное безразличие. Ей нужно было как-то сломать эту безучастность. Если не для того, чтобы он помог ей разобраться во всем, то по крайней мере чтобы заручиться его поддержкой в том, что она хотела сделать. Она рассказала про ночное телевидение, про украшения и соковыжималки и про визитную карточку в сундучке.

Он молчал чуть дольше, чем, по ее мнению, следовало бы в подобных обстоятельствах, потом отправил в рот очередной кусок.

– Значит, Элизабет полетела в Джошуа-Три купить соковыжималку?

Кейт разинула рот от удивления. Крис редко бывал язвительным, а с ней вообще никогда. У нее возникло чувство, будто она отдаляется от стола, как в кино, когда камера отъезжает для более широкого охвата.

Что ж, разговор будет коротким и деловым. Ему больше не придется говорить об Элизабет, но это также означает, что она не станет с ним откровенничать. Вот чем может стать брак после девяти лет: настолько тонко настроенным инструментом, что простое нежелание обсуждать что-то воспринимается либо как подарок, либо как пинок.

– Думаю, у нее был рак, и она никому не сказала.

Крис даже вздрогнул. В обычной ситуации новость дала бы толчок разговору не только об Элизабет, но о честности и обмане вообще – тех аспектах нас самих, которые мы открываем друг другу в браке и дружбе, и тех, что скрываем. Но, уже высказавшись по необходимости напрямик, она поняла – ничего не выйдет; ей просто претила мысль заливаться перед ним соловьем, когда он сидит, как… как сыч.

– Рак. Хм. – Он откусил большой кусок лепешки, потом добавил еще масла. – С чего ты это взяла?

Она смотрела, как Крис ест.

– Нашла номер заведения, куда она собиралась. Он был на визитке. Человек, с которым я говорила, знал ее. Он выразил соболезнование, рассказал кое-что.

Это заставило его призадуматься.

– Когда?

– Когда он с ней познакомился?

– Нет, когда ты звонила?

– Сегодня утром я оставила ему сообщение, и он перезвонил, когда ты был с детьми на рынке.

Он остановился, не донеся вилку до места. Только теперь до него дошло, что это случилось прошлым вечером, что она разговаривала с Майклом во второй половине дня и за все это время ничего ему не сказала. Обычно Кейт сразу же делилась с ним такими вещами. Здесь же намечалась проблема более значительная. Он еще немного покрутил вилку и снова взялся за еду.

Не рассчитала. Упомянув об этом деле мимоходом, она привлекла бы куда меньше его внимания, чем полным умолчанием. И пусть эта тема мало интересовала его и даже раздражала, но, по крайней мере, он не чувствовал бы, что его просто проигнорировали. Кейт отрезала кусочек хвоста омара и обмакнула его в масло.

– Ну и что ты собираешься теперь делать? – спросил Крис.

– Я бы хотела заехать к Мартинам по дороге домой, отдать Дейву сундучок и поговорить с ним.

Он кивнул. Вряд ли ему захотелось бы обсуждать, что и как ей делать, но его задело, что она приняла решение, даже не упомянув об этом. Ситуацию смягчало то, что она сказала «я бы хотела», а не заявила о своих намерениях безапелляционно. Смягчало, но не слишком.

– Летом, в воскресенье? – спросил он. – Когда же мы доберемся домой?

– Я подумала, что ты с детьми мог бы поехать домой, а я приеду поездом чуть позже. Когда дети рядом, толком не поговоришь.

Этого он не ожидал. Дело было не в неудобстве – Мартины жили недалеко от трассы, – хотя некоторое неудобство имело место. Ему пришлось бы несколько минут полюбезничать, а потом либо разрешить детям чуточку поиграть, либо огорчить их сообщением, что они не останутся. А потом ехать домой, выгрузить из машины хотя бы самое основное и уложить детей спать. Исполнение родительских обязанностей в одиночку – она делала это сотни раз, когда он бывал в отъезде. Но главное было в другом. Главное – она проведет вечер наедине с Дейвом Мартином. Все это промелькнуло у него на лице.

– Ну что ж, значит, так мы и сделаем, – сказал он и встал, чтобы отнести свою тарелку на кухню.

Она сидела одна и смотрела на тучи мошкары за ореолом пламени, и бульон ее остывал, а омар делался резиновым. Он вернулся из дома, шагнул в темноту и мошкару и направился к берегу.

Кейт еще посидела немного, потом помыла посуду и пошла спать. Когда она засыпала, отодвинув в сторону мысли об Элизабет, в одиночку боровшейся со своей болезнью, Крис еще не вернулся.

Крис съехал с трассы, и перемена в ритме движения разбудила Пайпер и Джеймса.

– Мы уже дома? – спросила Пайпер.

– Это не наш дом, – возразил Джеймс, оглядываясь. – Это старый дом. Эй, это же дорога к Мартинам.

Крис ничего не сказал. Кейт восприняла его молчание как намек, что он не собирается брать на себя нелегкую обязанность и говорить детям, что никаких игр не будет.

– Мы заезжаем к Мартинам только для того, чтобы кое-что им отдать. Я останусь и поговорю с мистером Мартином. Но вы, ребята, едете с папой домой, а я чуть погодя приеду поездом.

– А нельзя мне остаться и тоже приехать поездом? – спросил Джеймс.

– И я хочу поездом! – заявила Пайпер.

– Никто больше не едет поездом, – сказал Крис. – Мама приедет домой слишком поздно.

Они свернули за угол, на улицу, где жили Мартины. Дейв подстригал лужайку во дворе перед домом. Джона и Анна рисовали мелом на подъездной дороге, а рядом с ними в манеже возилась Эмили. Таким способом он управлялся с тремя детьми и работой во дворе.

Поначалу был всплеск благотворительности, все хотели взять к себе детей – тонко завуалированное предположение, что одному отцу с тремя детьми не справиться. Он рассказывал Кейт, что, если появлялся в магазине всей семьей и делал покупки, вечером ему сыпались предложения посидеть с детьми и приготовить лазанью. И неважно, что Элизабет делала это постоянно. Как-то, спустя несколько месяцев после смерти Элизабет, Бриттани позвонила Кейт в Вашингтон и сказала, что видела, как Дейв работал во дворе, а дети при этом были там же. Нельзя ли собрать денег и нанять ландшафтную службу? Предложение делалось и отклонялось, делалось и отклонялось, пока он наконец не попросил Кейт передать им всем: «Спасибо, но – нет». Им было не понять, что единственное, чего он хочет, это подстригать самому чертову лужайку – без посторонних глаз и предложений сделать это за него или принести потом еду в качестве утешения за то, что ему пришлось подстригать лужайку и при этом еще и присматривать за детьми.

Когда они остановились у бордюра, Дейв заглушил мотор газонокосилки, повернулся и прищурился. Кейт вышла из машины и встала, держа руку на дверной ручке. Он не окликнул ее и не пошел навстречу с распростертыми руками. Он просто стоял, пока она шла через лужайку, и ждал.

Она остановилась на расстоянии вытянутой руки, чтоб избавить их обоих от неловкости, хотя это не имело значения.

– У меня кое-что есть для тебя. Могу я ненадолго остаться?

Он взглянул в сторону машины, мысленно отметил тот факт, что Крис и дети не выходят, потом снова перевел взгляд на нее.

– Что ж, я собираюсь закончить газон и принять душ. На обед у нас спагетти.

Уклончивый ответ. Дейв давал понять, что у них нет конкретных планов и что она, если хочет, может составить им компанию, но не является ни каким-то особенным, ни таким уж желанным гостем. Крис открыл дверцу машины и вышел. Пока он шел по дорожке, до Джоны и Анны дошло, что приехали их друзья. Они бросили мелки, подбежали к машине Спенсеров и повисли на полуоткрытых окнах.

– Привет, старик. – Крис подошел к Кейт и Дейву, и мужчины обменялись рукопожатием.

– Завершающий этап, – заметил Дейв.

Наученный тонкостям общения с зарубежными инвесторами, где невербальные знаки говорят больше, чем слова, Крис все схватывал быстро. Кейт видела, что он уже оценил все факторы. Отметил отсутствие любезностей и сдержанный тон Дейва, неловкость жены. Физически содержимое сундучка, возможно, и уйдет сегодня из их жизни, но вряд ли им удастся забыть о нем скоро.

– Отпуск закончился. Нельзя же вечно жить на острове. Но мы хорошо провели время, так что мне не на что жаловаться.

Дети завизжали. Мартины открыли дверцу, а Джеймс с Пайпер высвободились из своих детских кресел.

– Пошли поиграем на заднем дворе! – закричала Пайпер, и все четверо припустили, как мультяшные персонажи, в облаке пыли.

Эмили, сообразив, что ее бросили, заревела.

Кейт смотрела на бегущих детей. У Пайпер пальцы вылезали из сандалий, а шорты Джеймса стали ему коротковаты. Они так здорово выросли всего за каких-то два месяца. Вот так и происходят перемены; время бежит быстро, стоит тебе только ненадолго отвести глаза, а иногда все случается словно в один миг.

– Эй, дети, боюсь, мы не можем остаться. Мы просто завезли маму! – крикнул Крис и поспешил перехватить детей, пока они не добежали до калитки на задний двор. Он положил руки на плечи своих двоих и развернул их назад к машине.

– Каким поездом рассчитываешь приехать? – спросил он у Кейт через плечо.

– Пока не знаю. – Она взглянула на Дейва. Он никак не дал понять, хочет ли, чтобы она осталась, или нет. Крис отметил, как она взглянула на Дейва, ее легкую заминку, и пошел к машине.

– У меня в кухне есть расписание поездов, – сказал Дейв. – «Амтрак» ходит через Стэмфорд довольно регулярно.

Кейт пошла к Крису и помогла усадить ворчащих детей.

– Я позвоню тебе, как только посмотрю расписание. Поможешь вытащить сундучок?

Дейв стоял неподалеку, опустив взгляд в землю. Если, услышав это, он и понял, что Кейт приехала вернуть дневники жены, то виду не подал. Некоторое время он смотрел в землю, потом вновь запустил мотор газонокосилки.

Пока Кейт усаживала сына и дочку, Крис открыл багажник. Пристегнув детей к креслам, она подошла к нему, и они вместе освободили сундучок из-под наваленных на него вещей. Потом она достала из своей сумки еще одну тетрадь. Утром, в последний раз обходя дом на острове, чтобы окончательно убедиться, что все в порядке и ничто не забыто, она обнаружила на подоконнике мансардного окна дневник с фотографией и даже подумала было забрать его домой и оставить себе. Пусть бы лежал в верхнем ящике комода вместе с письмом от женщины, критиковавшей Кейт за телешоу: улыбающаяся на солнце Элизабет, такая открытая и недооцененная.

Крис посмотрел на нее выжидающе. Кейт подняла крышку и положила тетрадь к остальным, после чего он вытащил сундучок из машины.

– Спасибо.

– За что?

– За то, что согласился отвезти детей домой. За то, что даешь мне возможность закончить с этим делом.

Он стоял, держа сундучок обеими руками, слегка отклонившись назад для равновесия.

– Ну так заканчивай. – Он прошел мимо нее к дому.

Наклонившись к заднему окну, чтобы попрощаться с детьми, Кейт видела, как Крис открыл входную дверь и внес сундук в прихожую. Он поставил его на пол перед боковыми лампами, и через узкие стеклянные панели ей было видно, что выпрямился он не сразу. Потом, постояв секунду-другую, положил ладонь на сундучок, как скорбящий на гроб, и поднялся. Грудь у нее сдавило за них обоих; она отвернулась и перевела дыхание.

Входная дверь открылась и закрылась, Крис медленно спустился по ступенькам и направился к Дейву. Никто не хлопал никого по спине, обошлись без любезностей вроде «до скорого». Несколько слов, неопределенные пожелания на остаток лета. Крис отвел глаза, и Кейт увидела в них сочувствие и вместе с тем злость.

А может, и не будет больше ничего, может, вот так все и закончится, и две семьи пойдут дальше каждая своей дорогой. И, возможно, именно это предвидела Элизабет, когда оставляла дневники Кейт, выбрав читателя сочувствующего и близкого и зная, что она исчезнет из жизни Дейва в любом случае, независимо от того, что она решит сделать с дневниками. Вполне возможно, Элизабет даже предвидела напряжение, которое это вызовет, – между Кейт и Дейвом, между Кейт и Крисом – и решила, что это тоже не так уж плохо: непонятое сопереживание, малая доза одиночества.

Или все гораздо проще. Возможно, Элизабет после того, как она узнала свой диагноз, просто нужно было знать, что дневники будут в целости. Или даже еще проще. Кейт была для нее самым близким человеком.

Крис остановился перед ней, перекатывая ключи на ладони.

– Позвони, когда узнаешь про расписание. – Он посмотрел ей прямо в глаза, чего не делал с прошлого ужина.

Она пыталась прожить прошедший год на автомате, внушая себе, что ей все по плечу, что она все выдержит. Но сейчас, оглядываясь назад, поняла: система сработала не очень хорошо. Ничего непоправимого не произойдет, но потребуется немало времени и нервов. Ей придется открыто рассказать о страхах и опасностях, о случайности потери и о том, что в конечном итоге ничто не вечно. Он увидит, что она не такая сильная, какой казалась когда-то, и даже не совсем в себе. Вот тогда и станет ясно, сколь глубока его верность той, которая склонна все усложнять. Вот тогда он и станет обращаться с ней мягче.

Она почувствовала тошноту, будто съела что-то несвежее. Но выбирать не приходилось. Элизабет ошибалась в одном: поддержание собственной уверенности не защищает. От этого только тошнит.

– Еще раз спасибо. Ты – молодчина. – Считает она так или нет, Кейт и сама не была уверена, но чувствовала, что сказать это должна.

Крис покачал головой, показывая, что не очень-то верит такому заявлению, и сел в машину. Дети, вытянув назад шеи, помахали ей, но Крис не оглянулся.

Провожая их взглядом, Кейт вдруг подумала, что там, в машине, весь ее мир, все лучшее в нем, то, чем она дорожит больше всего на свете, и если с ними что-то случится, то пусть то же случится и с ней. Она стояла у тротуара, пока машина не свернула за угол и постепенно, окно за окном, от переднего бампера до заднего, не скрылась за забором.

Дейв остановился с газонокосилкой посреди двора и секунду-другую наблюдал за ней, потом двинулся дальше, вытянув руки и сосредоточившись на работе.

Детям надоело рисовать на дорожке, и они прыгали на своих рисунках, превращая их в цветной пепел. Теперь им хотелось играть в доме.

Она взглянула на Дейва в ожидании какого-нибудь сигнала – сколько еще он планирует косить, не хочет ли, чтобы она занялась детьми, когда будет обедать. Но он не смотрел в ее сторону.

Кейт взяла на руки Эмили и пошла по дорожке; Джона с Анной потянулись следом. Дейв продолжал выкашивать лужайку перед домом, ряд за рядом.

Глава 31

Кейт опустила Эмили на пол и встала посреди кухни. Она все еще не привыкла к тому, как теперь выглядела комната: столы завалены почтой, на полках для кулинарных книг – пластмассовые контейнеры и дешевая посуда. Рисунки под магнитами на дверце холодильника остались теми же, что и прошлым летом.

Джона и Анна посмотрели на нее выжидающе, потом сели за кухонный стол, усеянный незаконченными художественными проектами. Можно бы заняться обедом, но сейчас она была здесь гостьей. Вести себя так, как делала всегда (открывать шкафчики, изучать содержимое холодильника), она не могла, чтобы не показаться бесцеремонной. Может, высунуться за дверь и попытаться привлечь его внимание? «Если хочешь, я…» Нет. Он упомянул спагетти.

Кейт открыла один шкафчик, потом второй – где же томатная паста? Джона с Анной попросили по кружке воды – дорисовать свои акварели. Сидевшая на полу Эмили подняла на нее большие голубые глазенки, выглянув из-за кружки с носиком. Десять пальчиков вцепились в зеленые пластиковые ручки.

Едва Кейт начала разогревать на сковороде оливковое масло с толченым чесноком, как от запаха свело желудок. Ее аппетит редко реагировал на стресс. Она готовила почти в любых условиях, работала рядом с грубыми, бесцеремонными шефами и стоящими над душой невестами, а однажды коллега начисто отрезал себе палец, и тот лежал на разделочной доске, как кусок морковки. Но они уже давно не ссорились с Крисом. При мысли о том, что он может думать сейчас, и разговоре, ожидающем ее дома, у нее скручивало желудок.

Кейт ставила на плиту кастрюлю с водой, когда умолкла газонокосилка. Металл царапнул землю – Дейв оттаскивал ее в гараж. Через минуту он вошел в кухню и увидел, что соус наполовину готов, а салат уже в работе. Волосы у него на лбу взмокли, брюки испачкались в машинном масле.

– Ладно, – отрывисто бросил он, – пойду приму душ.

– Я подожду класть пасту, пока не услышу, что вода выключилась. После этого она будет готова через десять минут.

Он кивнул и, видя, что все дети чем-то заняты и вполне довольны, пошел наверх. Кейт вновь повернулась к плите и помешала соус, разбивая крупные куски томатной пасты деревянной ложкой. Она обежала взглядом рисунки, висящие на стенах кухни. Был здесь и портрет девочки с мороженым, незрелая работа с асимметричными глазами, но очень даже неплохая для подростка. Теперь Кейт узнала в ней ту девочку с фотографии в сундучке. Рисунок, который, возможно, стал для Амелии Дроган последней каплей в тот рождественский день и подтолкнул в сторону последнего убежища, где ей помогли бы справиться с алкогольной зависимостью, одиночеством, скорбью. Рисунок родился из эмоций, которых Элизабет не понимала, потому что была еще слишком мала: желания придать их семье хоть какое-то подобие целостности, как-то поправить случившееся вслед за утратой, винить в которой она никогда не переставала себя. Под портретом тезки притихшая Анна рисовала радугу.

Над стулом, где сидел Джона, висела картина маслом двух манхэттенских особняков. В одном ярко освещенном окне мать расчесывала длинные волосы дочери, и эту пару омывал теплый ностальгический свет, тогда как в соседнем полным ходом шла вечеринка, и черноволосая женщина хохотала, откинув назад голову. Вино грозило выплеснуться из бокала, и его малиновый цвет совпадал с цветом губ и украшения на шее. С другой стороны кухни висела картина, которой раньше тут не было. В мокром от дождя собачьем парке среди прекрасных золотистых ретриверов стояла собачонка, кривоногая, нечесаная, в непромокаемой попонке «бербери». Ее выразительная мордочка, казалось, говорила: «Ну и как вы это понимаете?»

«Так вот как ты это понимала, – подумала Кейт. – Что ж, молодец». Рядом висел еще один новый рисунок; должно быть, Дейв решил разместить здесь побольше работ Элизабет. Кейт представила, как Элизабет пересматривала их, когда поднялась наверх, уйдя с вечеринки. На этом были изображены сваленные в кучу трехколесные велосипеды. Но вглядевшись в нечетко прорисованные спицы и рамы, Кейт вдруг увидела проступающие в них черты. Точно так люди видят узнаваемые формы в плывущих по небу облаках. Передние колеса стали детскими лицами, рули – длинными заячьими ушами. Изгиб каждой рамы заканчивался крошечными ободьями, изогнутыми, как ноги, и эффект был мистическим – маленькие тела, свернувшиеся во сне.

Она взглянула на соус. Не признавать в ком-то близком тебе того, что делает ее такой, какая она есть, даже если ты не понимаешь таких вещей, – есть своего рода отрицание; Кейт знала, каково это – когда тебя не ценят. Кое-какие приметы были, но она предпочитала не замечать их. Куда легче было принять упрощенный и полезный с практической точки зрения образ Элизабет. Но дело было еще и в том, что Элизабет сама очень постаралась создать этот образ. В конце концов, человек сам отвечает за то, что он показал миру, а чего не показал.

– Не-ет! Я рисую красным! Не бери его! – завопила Анна.

– Но ты перемешала его с белым и испортила! – Джона потянулся через стол и выхватил коробочку с красной краской, опрокинув кружку с грязной водой. Бурая жидкость залила стол и оба рисунка и струйкой стекла с края на пол. Рисунок намок, и Анна разревелась.

– Ну, ну, не плачь. – Кейт схватила рулон бумажных полотенец и попыталась промокнуть воду с рисунков, а заодно и успокоить детей, пока не спустился Дейв. Они пообедают, а потом, когда дети отправятся спать, поговорят. Вот только с чего начать. «Не думаю, что у Элизабет был… Ты был прав, Элизабет не собиралась… Элизабет была нездорова…» Получалось слишком декларативно, словно она теперь распоряжалась фактами чужой жизни. Но на самом деле ей не принадлежало ничего. Гнев собственника, побудивший ее схватить телефон и обвинить Дейва в том, что он взял дневник, теперь вызывал неловкость.

Эмили проковыляла к столу и, положив свою кружку набок, стала возить ею по грязной луже на полу.

– Ох, Эм, не надо так делать. Поиграй-ка лучше вот здесь. – Она пересадила Эмили в сторонку и вручила ей деревянные ложки, но когда забрала кружку, чтобы помыть, девочка заревела.

В дверях появился Дейв – в чистой майке и шортах.

– Что стряслось с нашей кумбайя? Всего минуту назад было тихо.

Он заполнил дверной проем, как герой какой-нибудь рекламы мыла, чистый и пахнущий сосной. Кейт не помнила его таким – ни в те дни, когда жила за углом, ни даже в последний год, когда они виделись несколько раз. При жизни Элизабет Дейв был бледной тенью отца – незаметно слонялся по комнатам, бросая на ходу односложные фразы, или жарил мясо на заднем дворе. Теперь, едва войдя в комнату, он заполнил ее всю.

Забрав у Кейт кружку, Дейв вытер ее о свою майку. Небрежный, но такой естественный жест; узел в животе Кейт начал распускаться. Она встряхнула коробку и высыпала спагетти в кипящую воду.

Около семи Дейв пошел купать детей, а она осталась помыть посуду. По пути из кухни, с Эмили на руках, он выдвинул телефонный ящик и бросил ей расписание поездов. Кейт знала, что должна позвонить Крису, но не горела желанием слышать его натянутый, отрывистый голос. Она вытерла стойку, расставила посуду на полках, а когда убирать в кухне было уже нечего, достала мобильный из сумки и набрала номер.

Ответа не было. Кейт оставила сообщение на голосовой почте, что поедет поездом на 8:56 и будет дома в начале второго. Получилось тепло и сердечно, как она и хотела.

Пройдя в гостиную, Кейт остановилась у двери – разница между тем, что было раньше, и тем, что стало теперь, бросалась в глаза. Элизабет всегда строго разграничивала гостиную и игровую комнату, здесь и лампы были получше, и безделушки были только взрослые. Дейв никаких разграничений не проводил, и в гостиной, как и в кухне, валялись пазлы, настольные игры и книжки, брошенные там, где ими в последний раз пользовались. Кейт собрала целую охапку кукол и отнесла в соседнюю комнату, где они всегда хранились в коробке. Вернувшись в гостиную, она стала разбираться с пазлами, частями фермы, динозаврами, мягкими игрушками.

Взгляд ее прошел по книжным полкам, забитым романами в мягких обложках и толстыми томами по искусству. Фотографии детей в рамках стояли перед книгами так тесно, что каждый раз, глядя на них, Кейт замечала что-то новое. В дальнем правом углу верхней полки стоял набросок в рамке, карандашный или угольный, что-то темное и неразборчивое. Какие-то неясные, размытые, сползающие вниз линии. Водопад, плакучая ива. Что бы ни изображал набросок, он был незакончен – грубые штрихи текущей работы. Приглядевшись повнимательнее, она заметила, что они принимают очертания женского лица, тонкого профиля, отдавшегося в ней трепетом узнавания. Маленький нос, изгиб подбородка над тонкой шеей, прямая челка. Локон черных волос дерзко подворачивался внутрь у подбородка, как бывало только после стрижки и должного ухода, что случалось нечасто. А ниже склоненной головы – курчавые завитки детской головки сосущего грудь младенца. Пайпер.

Кейт услышала, как Дейв вернулся в кухню, открыл холодильник, потом вошел в гостиную. Увидев, что она почти закончила убирать детские игрушки, он остановился с пивом в руке. Потом пожал плечами, прошел через комнату, раздвинул выходящие во двор двери и со вздохом опустился в шезлонг. Послание было тем же, что и раньше, на передней лужайке: «Хочешь – присоединяйся, не хочешь – не надо, дело твое». Она потянула время, не спеша собирая деревянные детали в коробку, потом сходила на кухню и тоже взяла бутылку.

Дневной свет слабел, и пустая лужайка и качели создавали впечатление покинутого на лето школьного двора. Из-за тонкой живой изгороди доносились детские голоса, во дворе справа слышался разговор соседей на крыльце. За кустами неразборчиво бормотали уставшие родители, в конце длинного дня улучившие минутку посидеть вдвоем. Кто-то мог бы и их с Дейвом принять за таких же родителей. Их бутылки стояли рядышком на приставном столике между ними.

Он наклонился к ней, потянувшись к радионяне под столом. Когда сделал звук погромче, рядом с ними на крыльце раздался мурлыкающий голосок Эмили, ритмичные слоги, нанизанные друг на друга, как ноты. «Ма-ма-ма-ма-ма-ма» – вверх и вниз по своей собственной, совсем не мелодичной гамме. Ее дети тоже стали говорить «мама» раньше, чем «папа». Может быть, это слово зафиксировано в их вербальной прогрессии как некая врожденная данность, независимо от того, есть в доме мама или нет.

Дейв вытащил что-то из кармана и положил рядом с ней на стол. Фотография. Она отставила пиво, вытерла влажные от конденсата пальцы о рубашку и взяла ее. На снимке Элизабет читала Анне сказку в игровой комнате. Рядом со своей загорелой, улыбающейся дочкой Элизабет выглядела бледной и уставшей.

– Когда это сделали?

– В конце августа. За несколько дней до ее отъезда. Выглядит неважно.

Кейт держала фотографию, но ничего не говорила. Отечное лицо, безжизненные волосы, темные круги под глазами. По правде говоря, она выглядела не намного хуже, чем после рождения Анны, но тогда Кейт объяснила это иначе. И все равно, так тяжело было видеть, насколько изменилась Элизабет за какой-то месяц с того времени, как Кейт навещала ее прошлым летом, будучи проездом в городе. В июле и августе они несколько раз говорили по телефону, обсуждали подготовку к школе, и Элизабет еще жаловалась на нового педиатра. Болтали о всяких мелочах. Ни о чем таком она тогда и не думала. Кейт отвела глаза от фотографии.

– Она была больна, – сказал Дейв. – Ты приехала сообщить мне об этом. – Он произнес это без всякого вызова и не ждал подтверждения. Он уже знал и хотел, чтобы и Кейт знала, что ему об этом известно.

– Думаю, да.

Он, казалось, удивился.

– Значит, тебе она тоже не сказала.

– Нет.

Дейв кивнул и вновь повернулся к качелям. Он смотрел на них долго, неотрывно, словно ждал, что они сделают что-то, и Кейт тоже повернулась в ту сторону, чтобы просто смотреть куда-то, а не на него. Она бы, наверное, не удивилась, если бы качели начали раскачиваться от силы их общего безмолвного внимания.

– Я был уверен, что ты все это время знала. Думал, поэтому она и оставила тебе дневники.

– Нет. – Возможно, подумала Кейт, ему было бы легче считать, что Элизабет скрывала правду только в этом вопросе, а в остальном была вполне открытой.

– Ты давно знаешь? – Она уже практически не сомневалась, что Дейв не брал пропавший дневник, но на всякий случай решила спросить.

Он устремил взгляд во двор.

– Как только стал обращать внимание, выяснить оказалось нетрудно. Она занималась счетами и страховками, так что все было задокументировано. Счета за консультацию у онколога и прочее лежали со счетами за прочие медицинские услуги.

В отличие от нее, он не запнулся на слове «онколог». Оно ассоциировалось у него с осмотрами у специалистов и лечением, укрепляя в мысли, что жена, пожалуй, может справиться с этим в одиночку. В человеке это самое лучшее или самое худшее.

Дейв по-прежнему не сводил глаз с качелей, словно, вцепившись в них взглядом, удерживался на месте. Кейт подтянула колени к груди.

– Не представляю, как можно держать это в тайне. Сколько надо сил.

– А кто представляет? Кто бы так хотел? – Он глотнул пива и резко поставил бутылку на стол. Пена вскинулась к горлышку, угрожая выплеснуться. – Я знал… знал… – Дейв силился подобрать правильные слова. – Мы с Элизабет долго были вместе. Я догадываюсь, почему она так поступила. Но после стольких лет… могла бы понимать…

В воздухе повисло предположение, что Элизабет должна была простить его за ошибки, совершенные много лет назад. Он хотел, чтобы она согласилась, и Кейт понимала, что должна сказать что-то вроде «Да, конечно, ты прав». Но, возможно, в такой ситуации не имеет значения, сколько прошло лет. Уйти от человека, когда он заболел, дав ему понять, что, мол, нет, благодарю покорно, я на это не подписывался. Пережить и простить такое вообще невозможно.

– Да… Похоже, она просто не хотела говорить о таких вещах. Эта скрытность… приватность… перевешивала у нее все. – Прозвучало довольно уклончиво, но Дейв вряд ли нуждался в ее откровениях. «Не смей говорить мне о том, чего хотела моя жена». – Элизабет вообще была очень замкнутой. И хотела, чтобы все считали ее такой. Но замкнутость вовсе не показатель недоверия к кому-то.

Так, да не так. Будь Кейт до конца честной, сказала бы иначе: «Она просто не хотела, чтобы ты снова ее подвел». Но ей не хотелось напоминать Дейву, как он потерял доверие жены. Теперь сундучок у него. Скоро он сам все узнает.

– Скрытность… ну, это слишком сильно сказано, – вздохнул Дейв. – Она много о чем недоговаривала, многое преуменьшала. Я знал. К примеру, вела себя так, словно ей наплевать на ее работу. Если ей хотелось играть в мамашу Полианну, если ей было от этого легче, ну и ладно, пусть себе. Я только хотел, чтобы она была счастлива. Но держать в тайне такое? Об этом я не знал. – Он указал бутылкой на фотографию. – Это уже совсем другое дело. Какое уж тут доверие.

Стало быть, он знал о ее отношении к любимой работе. Кейт откинулась на спинку шезлонга. Интересно, что еще он знал. Возможно, дневники и не станут для него таким уж откровением, как она полагала; возможно, речь шла не столько о хранении секретов, сколько о расчетливой, день за днем, их презентации. Что рассказать; как это сделать и когда; что оставить в тени, а чего не говорить вообще. Не так уж это сильно отличается от того, что делает и сама Кейт.

– Вопрос доверия, да, конечно, – сказала Кейт. – Но главным образом своего рода недостаток веры в себя.

– Интересный поворот.

– Но именно так и бывает, когда люди скрывают мысли и чувства. Они не верят, что окружающие одобрят принимаемые ими решения; опасаются, что не понравятся людям такими, какие они есть. Может быть, они и сами себе не очень нравятся.

Дейв насмешливо хмыкнул и устремил взгляд во двор. Недоверие – это совсем другая обида, другая боль. Знать, что близкий человек сомневался, хватит ли твоей любви, чтобы принять действительность такой, как есть, и даже, пусть и мимолетно, останешься ли ты с ним. Он покачал головой.

– Что ж, – продолжала Кейт, – по крайней мере, ты знаешь, что у нее не было другого мужчины.

Дейв посмотрел на нее без всякого выражения. И она поняла – нет, не знает. Знает только, что Майкл увел у него жену. И хотя он говорил тогда, у бунгало, что ждет, чтобы она поделилась с ним тем, что узнает, сейчас лицо его говорило о другом: что он не хотел этого разговора, не хотел узнавать о своей жене от кого-то другого.

– Это есть в дневниках?

– Косвенно.

– Расскажи.

К тому времени, когда она закончила, соседские дети уже ушли в дом. Ей хотелось умалить значение «Ауры». Пренебрежительное слово, вскинутая иронично бровь – и они с Дейвом оказались бы в одном лагере. Это был бы циничный ответ месту, которое Элизабет предпочла им обоим. Но она устояла.

Дейв ответил не сразу. Двор притих. Слышалось только жужжание насекомых да приглушенные голоса соседей.

– Хочешь сказать, она летела в Калифорнию в приют каких-то чокнутых сектантов?

– Похоже на то. Я сама разговаривала с ним, и он не произвел впечатления чокнутого. Он знал все о ней и о вашей семье…

– Ни черта он не знает о моей семье.

Она могла бы с ним согласиться. Но кто бы тогда выяснил правду о Джошуа-Три? А факты таковы, что Элизабет платила деньги, снимала их со счетов через банкоматы и готовилась уехать.

Дейв приложился к бутылке с пивом. Дневной свет почти померк, и сквозь кусты пробивалось лишь мерцание свечи. С соседнего участка донесся легкий женский смех. Дейв постучал бутылкой по столу, покатал ее из стороны в сторону, потом поднялся и пошел в дом.

Прошло две минуты, потом пять. Стало еще темнее. Какой-то мелкий зверек зашелестел в запущенных розовых кустах у крыльца. Кейт забеспокоилась. А если Дейв больше не выйдет? Пойти за ним в дом? В конце концов, они оба любили ее. Или не стоит нарушать его уединение, взять сумку и уйти? Соседи погасили свечу и ушли в дом. Во дворе стало совсем тихо.

Если через десять минут не вернется, она вызовет такси. Прикроет за собой дверь и отправится к Крису и детям, в город с висящим над ним невидимым прицелом. Она примирится с этим городом, и последним, что увидит у Мартинов, будет сундучок в прихожей.

Мысли уже сложились в план, когда Дейв вышел из дома, держа в руках еще две бутылки пива, и опустился в шезлонг.

– Ее мать уезжала в какое-то заведение вроде этого, когда Элизабет заканчивала школу. Какая-то духовная община в пустыне. – Он прочистил горло. – Лиз так толком и не узнала, что это было такое, и частенько над этим подшучивала, но, думаю, она отдает им должное за то, что вернули ее мать в строй.

Кейт отметила, что он использовал и прошедшее время, и настоящее – вот такая она и есть, любовь, – нечто, вечно существующее между временами.

Где-то вдалеке завыла сирена, залаяла собака, потом опять все стихло. Застрекотали сверчки, перекрывая звон мошкары, которой так и не удалось замаскировать их недавнее неловкое молчание. Теперь этот звук показался Кейт самым умиротворяющим. Наверно, она испытала облегчение от того, что ситуация неопределенности разрешилась и на ней не лежала больше ответственность за сундучок, о содержимом которого они могли теперь говорить. Возможно, и пиво сыграло свою роль. Босоножка свалилась с ноги; она дала свалиться и второй. Пошевелила пальцами.

Кейт заметила, что Дейв смотрит на ее ноги. Вполне презентабельные, без педикюра, но и не слишком запущенные, с островком облупившегося лака в середине каждого ногтя. Ноги матери, у которой не всегда есть время ухаживать за собой; ноги, которые саутбрукский мужчина каждый день видит у своей жены, шлепающей босиком по дому. Если, конечно, у него есть жена.

– И сильно ты злился на меня за то, что она оставила дневники мне? – Кейт спросила это равнодушным тоном, но была в вопросе какая-то неловкость, даже если он касался иного рода обиды. «Сиделка. Нянька». В запале человек всегда высказывает то, что думает.

– Нет. Может, чуть-чуть вначале. И потом в конце. – Легкий тон, немного небрежный, с намеком на южный шарм. Но лицо его не смягчилось, осталось изможденным, с заострившимися скулами и впалыми щеками. Неужели он теперь всегда будет так выглядеть? Неужели горе и разочарование могут так изменить геометрию лица?

– Я не хотела, чтобы так вышло. Мучилась с этим все лето.

– Просто тебя немножко занесло.

Она вспыхнула, но понимала, что в этом есть доля правды.

– Прости, что накричала на тебя из-за дневника.

Он взглянул на нее и нахмурился.

– Значит, это все-таки ты его потеряла.

– Нет. Я почти уверена, что он был с ней в самолете.

Дейв отвернулся. Не хотел говорить об этом. По правде говоря, и она тоже.

– А когда ты понял, что хочешь знать? – спросила она.

– Ммм?

– Когда ты понял, что хочешь забрать дневники? В начале лета казалось, что они тебе не нужны. И ты мог прочитать их до того, как отдать их мне. Где-то же должен быть запасной ключ, в крайнем случае, можно было взломать сундук.

Он отпил пива и откинул голову на шезлонг.

– Иногда по утрам я просыпаюсь и думаю, что она в душе или будит детей, и только потом, через несколько минут, вспоминаю, что ее нет. Когда все еще настолько реально, невозможно делать то, чего, как тебе прекрасно известно, не хотел бы никто. Но, честно говоря, я на самом деле не хотел ничего знать. – Через монитор из комнаты малышки Эмили донеслись какие-то звуки, и он сделал чуть громче. Тихое хныканье, грозящее перерасти в плач, но потом все стихло.

– Что-то изменилось уже после того, как я отдал тебе дневники. Они, конечно, ее, но она умерла, и в какой-то момент я понял, что понемногу начинаю приходить в себя и больше не могу и не хочу, чтобы все оставалось как есть. Может, я и кажусь бездушным сукиным сыном, но скучаю по ней ужасно. Она была душой этого дома.

Кейт отметила, что он перешел на прошедшее время. Туда-сюда, ближе и дальше от жены.

– Но у нее были свои дела, и очень часто они не имели ко мне никакого отношения. Я злился, пока не узнал, из-за чего все это. Не хочу, чтобы такая ерунда происходила с моими детьми. Хочу, чтобы они знали, что всегда и обо всем могут со мной откровенно поговорить.

– То есть ты хочешь знать, о чем они думают.

Получилось немного иронично, хотя и непроизвольно. Он резко взглянул на нее.

– Ты не все об этом знаешь, Кейт.

– Я не специально. И согласна с тобой. Это очень важно, когда можешь говорить с детьми открыто. Никогда не знаешь, чего они набрались и о чем помалкивают. – Кейт подергала вылезшую из стула нитку. – Ребенком Элизабет была как раз такой.

Последний дневник Элизабет… «Но мне совсем не хочется, чтобы кто-то здесь узнал обо всем, чтобы это отразилось на детях. Как бы дико это ни прозвучало, я горжусь собой».

Что ж, может быть. Кто знает, как ты на них повлияла, какой твой образ они видели и какой сохранили. В каком, интересно, возрасте у детей появляется барометр для правды и лжи и для той сумрачной области, где взрослые ведут себя так, а чувствуют совсем иначе? Вероятно, намного раньше, чем думает большинство взрослых.

Дейв вытянул ноги, заложил руки за голову и медленно выдохнул.

– Ей всегда нравилось говорить с тобой, Кейт. Ты была для нее настоящей, в отличие от большинства мамочек из здешней публики. Прошлым летом, когда вы вернулись с прогулки по пляжу, она так и сказала.

Кейт отвернулась и подняла руку – убрать челку, попутно вытерев щеку.

– Знаешь, думаю, она рассказала бы нам обоим, будь у нее больше времени, – продолжал Дейв. Кейт удивилась, как спокойно он это сказал. – Но, в конце концов, все это только предположения, не имеющие сейчас никакого значения. Все свелось к тому, что она села на тот самолет в недобрый час.

При слове «час» она взглянула на свои часы. 8.47. Ее поезд отходит из Стэмфорда через девять минут – слишком мало времени, даже если бы она уже была в такси.

– О нет, – охнула она. – Я опоздала на поезд.

Дейв посмотрел на нее, даже не повернув головы. Не посмотрел на часы. Его, похоже, вообще не волновало, есть ли другой поезд и когда, что ее муж будет укладывать детей, а потом ждать и волноваться.

– Ты можешь остаться. Утром я отвезу тебя к первому поезду по дороге на работу. – Он смотрел на нее устало и безучастно, не понимая или не тревожась из-за того, что все может быть неправильно истолковано, что возникнут какие-то осложнения. Никаких сложностей для него больше не существовало, и ему было плевать, будет ли что-то неверно истолковано. А если он и понимал, что опоздание Кейт может создать неудобную ситуацию, его это не трогало. Это был уже не тот Дейв, которого знала Элизабет, который избегал всего, что могло вызвать неловкость или причинить боль, который волновался из-за своих поступков и их последствий. Этот Дейв прошел через худшее. Для него уже ничто не имело большого значения. Что есть, то есть, ну и ладно.

– Оставайся, – сказал он. – Выпьем еще пива.

В глубине души Кейт и самой хотелось отложить то, что ждало ее дома. Они с Дейвом посидели бы еще, пока темно-пурпурное небо совсем не почернеет, поговорили бы о том, каково это – скрывать болезнь. Считала ли Элизабет, что защищает свою семью, и правильно ли было оставлять их в неведении, позволять им думать, что их каждодневная жизнь не затронута ничем, что может ее испортить или омрачить. Быть может, она верила, что справится с проблемой в одиночку, потихоньку поправится, и ей не придется видеть тревогу на их лицах всякий раз, когда она возвращается с лечения. Возможно, причина обмана была не в недоверии, и она знала, что годы брака и заботы изменили его отношение к болезни. Они слушали бы кузнечиков и беседовали, как старые друзья, о благородстве и эгоизме. И если ты принимаешь решение за другого и не даешь ему возможности помочь тебе или, если понадобится, даже подготовиться к прощанию, великодушный это поступок или нет? А когда между деревьями замелькали бы летучие мыши, один из них посмотрел бы на часы и сказал: «Наверное, пора спать». Они поднялись бы наверх, скользя ладонями по деревянным перилам, и она повернула бы к гостевой комнате, примыкающей к его спальне. Тихонько раздевшись, чтобы не разбудить детей, она лежала бы и слушала скрип пружин и дыхание его очередной одинокой ночи. А утром, обнаружив Кейт на кухне, моющую посуду после завтрака, няня наверняка спросила бы себя, как спросила бы и сама Кейт, так ли уж одинок хозяин дома.

– Помнится, есть местный поезд из Стэмфорда на Нью-Йорк и потом поздний до Вашингтона, – сказала Кейт. – Надо посмотреть. Крис будет беспокоиться.

Дейв кивнул и даже не улыбнулся.

– Я вызову такси, – сказал он и ушел в дом. Если что-то и имело для него какое-то значение, то лишь краткосрочное. Потому что он жил уже следующим мгновением, и это тоже было неплохо.

Глава 32

Стэмфордская железнодорожная станция ночью была не лучшим и не худшим местом в городке. Она хорошо освещалась и не требовала постоянного присутствия полицейского патруля. У дальней стены буфета пошатывались пьяные, в углу парень с девушкой не то обжимались, не то дрались, не то совмещали одно с другим.

Кейт купила газету и встала рядом с информационным табло. Она уже несколько месяцев не читала общенациональных газет и, хотя не скучала по ним на острове, сейчас с жадностью пробегала глазами разделы, как будто это были письма от далеких друзей. Даже новости, хоть и тревожные, действовали успокаивающе. В Детройте накрыли группу террористов. Обнаружен источник заражения сибирской язвой. Первый случай этого заболевания в Канаде прослежен до Великобритании, следовательно, Северная Америка не является пока источником заражения. Ответы есть, есть меры предосторожности. Многое можно предотвратить, а если что-то нельзя, то кто-то уже работает над тем, чтобы было можно.

Кейт перевернула страницу и задержалась на статье о науке совпадений. Вероятнее всего, говорилось в ней, смерть одиннадцати ведущих мировых экспертов по биотерроризму, скончавшихся недавно один за другим, была цепью случайностей. Сторонники теории заговоров ошибаются, настаивал автор статьи. Статистика гласит, что все они укладываются в пределы простого допустимого совпадения.

«Простое совпадение». Кейт уже начала ненавидеть эту фразу. Она опустила газету и посмотрела на бурно выясняющую отношения парочку. «Я не хочу с тобой ехать, – говорила девушка, – ненавижу тебя, когда ты такой, отстань». Объятия молодого человека напоминали хватку борца. Кейт напряглась и огляделась в поисках охраны.

Не бывает простых совпадений. Каждый день с миллионами людей происходит что-нибудь случайное, непредвиденное, неожиданное. И не по их вине, а из-за стечения обстоятельств или капризов природы. Первый вариант лучше: разбившийся велосипедист без шлема, рак легкого у курильщика – причинно-следственная связь сдерживает хаос. Бывает агрессивный риск – например, подойти к той парочке и вмешаться, а бывает рассчитанный – арендовать бунгало во время вспышки туляремии, или вот хотя бы ее решение поехать поездом, который прибывает после двух ночи. И есть то, что люди называют простым совпадением. Пример – Элизабет. Редко куда-то ездившая, она оказалась в том самолете. Сильный ветер, неисправный руль и неопытный пилот. Или когда маленькая девочка, мчащаяся на велосипеде за старшей сестрой, попадает под колеса машины.

Первые месяцы после смерти Элизабет стали для Кейт шоком, осознанием того, что мир воистину непредсказуем и что жизнь не следует по безопасной траектории только потому, что ты ежедневно ешь свежие фрукты и овощи и чистишь зубы зубной нитью.

Она понимала, что ее потрясение наивно, даже когда оно ввергало ее поочередно то в ужас, то в оцепенение, и держала все при себе. На поминальной службе по Элизабет она была подавлена, как и все остальные, и если спустя несколько месяцев чуть успокоилась – что ж, к тому времени потрясена была уже вся страна. Никто не заметил, что она проводит больше времени одна, с нездоровой одержимостью решая, в какую из детских школ помчится вначале, если целью станет Вашингтон.

Но шок прошел и теперь казался глупым и несерьезным. Тревога о том, что может случиться с твоей семьей, парализует тебя, а если у тебя еще нет детей, ты можешь решить не заводить их, чтобы не рисковать потерять. В любом случае либо ты сам разрушаешь свою жизнь из страха, что ее может разрушить какая-нибудь случайность, либо поднимаешься и идешь дальше. Других вариантов нет.

Во времена работы в телешоу Кейт верила, что все зависит от желания и воли человека. Теперь она видела в этом тщеславие. Жизненными обстоятельствами, хорошими или плохими, по большей части нельзя управлять. Те, кто это понимает, просто идут вперед; такова психология тех, кто выжил, тех, кто всплыл на поверхность. Какая ирония, что она начинает учиться этому у того, кого уже нет в живых.

Спорящая парочка разговаривала вполголоса. Девчонка стояла у стены, а парень наклонился над ней, опершись ладонями о стену с двух сторон от ее головы. Они были рядом с окном буфета, и Кейт, как бы между прочим, прошла мимо, не подавая виду, что оценивает безопасность девушки. Голоса их теперь звучали нежно, молодой человек говорил так, словно готов был заплакать.

– Большой кофе, – сказала она продавцу.

Пока он наливал кофе из промышленной кофемашины, Кейт оглядела буфет. На стойке стояли банки для чаевых и пожертвований на лечение разных детских болезней. К одной стороне специй и молочных термосов скотчем было приклеено объявление о художественной выставке в Нью-Йоркском университете.

О том, что Элизабет училась в Нью-Йоркском университете, Кейт не знала до той их прогулки по пляжу прошлым летом. Или, может, знала, но забыла. Когда Элизабет рассказала, что планирует поехать в Джошуа-Три порисовать, Кейт не смогла скрыть удивления. «Я изучала живопись в колледже», – объяснила Элизабет.

Кейт слишком мало знала об искусстве и обычно прятала свое невежество за избитыми фразами о балеринах Дега и работах Поллока. «У меня никогда не было склонности к гуманитарным наукам», – призналась она. Кейт представляла, что думает Элизабет: ей недостает культурного образования, потому что она училась в кулинарной школе.

«Я так и не закончила колледж», – сказала Элизабет.

Вот, значит, как, подумала Кейт и уже хотела пошутить на этот счет, но заметила напряжение в голосе подруги.

«Знаешь, – сказала она, – люди придают слишком большое значение завершению дел общепринятым способом». И Элизабет взглянула на нее и улыбнулась.

Кейт села у окошка с левой стороны вагона, откуда, если едешь днем и имеешь возможность полюбоваться побережьем, открывались лучшие виды. Она не знала, лег уже муж или будет ждать ее. Вообще-то он «сова», но даже у него есть свои пределы. Он был сердит, разочарован, и к этому добавлялось что-то еще, и вот это «что-то», вероятнее всего, могло побудить его закончить длинный день, повернувшись спиной к ее стороне кровати. Это не было ревностью, потому что он не был ревнивцем, но чем-то близким к ней. Чего ему недоставало в последнее время, так это сильной связи с женой или понимания того, что отвлекало ее все лето. У Дейва это было.

Двумя часами ранее, стоя в прихожей Мартинов, когда такси уже ждало у тротуара, Кейт медлила с прощанием. Дейв прислонился в темноте к дверному косяку, одним плечом опираясь о край открытой двери. Вторая рука безвольно висела. Она ощущала запах мыла, которым он мылся в душе, тяжелый, мускусный запах, потому что он больше не пользовался одним с женщиной мылом. Поблекшие «валентинки» на двери выглядели безнадежно неуместными.

Сундучок стоял на полу рядом с дверью.

– Они здесь, – сказала Кейт.

– Вернулись домой, где им самое место.

У нее не нашлось подходящего ответа. Ни «приятного чтения», ни «позвони, если захочешь поговорить о них» не годилось, потому что предлагать это могла бы только сама Элизабет. Крышка была немного скошена, как нуждающийся в исправлении прикус.

– Извини за замок.

Он пожал плечами.

– Запасного ключа я все равно так и не нашел.

Она могла бы просто выйти в дверь и, чмокнув его в щеку и легко дотронувшись на ходу до плеча, направиться через лужайку к своей собственной расстроенной жизни. Но оставалось еще кое-что.

– Знаешь, ее дневники в ранние годы… то, как она говорит о браке и детях… Она тогда была другим человеком. – Кейт не видела в темноте его лица. – Думаю, она много и упорно трудилась, чтобы стать той матерью, какой была, и, возможно, сталкивалась с депрессией. И не важно, что у нее не все получалось. Мне кажется, это показывает, насколько упорно она стремилась к цели.

Дейв опустил глаза и покачал головой.

– Не надо, – пробормотал он мягким тоном родителя, успокаивающего впечатлительного ребенка.

Понимал ли Дейв, что именно она имеет в виду, этого Кейт так и не узнала. Таксист включил свет в салоне и смотрел в сторону дома. Дейв положил руку на дверную ручку. Не будет больше разговоров о том, какой была Элизабет.

Она подошла к нему и наклонилась для короткого прощального объятия, и он положил ладонь ей на поясницу. Так они постояли секунду, потом она отстранилась. Он распахнул входную дверь.

– Думаю осенью свозить детей в Вашингтон. Поводить по музеям, в зоопарк, по центру и все такое.

– Моим понравится. Джеймсу и Пайпер тоже понравится. – Она шагнула через порог. – Тепло стоит до самого ноября. Вы обязательно должны приехать.

– Ладно, посмотрим. – Дверь, хлопнув, закрылась, когда Дейв отпустил ее. Он прислонился к внутреннему косяку, скрестив руки.

Кейт пошла через лужайку к такси, все еще чувствуя на себе его взгляд, и села сзади. Виниловое сиденье потрескалось и кололось, и она подвинулась ближе к дверце, где оно пострадало меньше. Потом подняла глаза и увидела, что входная дверь Мартинов закрывается, а потом и свет на крыльце, где она совала Элизабет свои старые растения и рыбу, моргнув, погас. Но когда такси отъезжало, в длинном окне прихожей все еще виднелась тень мужчины, фигура над поломанным сундучком, заполненным самым дорогим, что осталось от его жены.

Поезд шел через Нью-Джерси. В пейзаже преобладали неясные промышленные очертания, силуэты электростанций и строительного оборудования в темноте выглядели размытыми и жутковатыми. Поезд снизил скорость, въезжая на железнодорожный мост, и стаккато его хода многократно отразилось в огромном открытом пространстве между водой и небом. Крик получился скорбным, но умиротворяющим для тех, кто не боится того, над чем не властен, или уже на пути к этому.

Глава 33

Такси высадило Кейт у тротуара, и она постояла секунду на подъездной дорожке. В доме было темно, не считая тусклого света в семейной гостиной. Она полезла в сумку за ключами. Кошелек. Телефон. Ручка. Потом какой-то незнакомый клочок бумаги. Она вытащила его и развернула под светом уличного фонаря. Это был врачебный рецепт с именем Элизабет в строке пациента. Должно быть, выпал из последнего дневника, который Кейт еще раз читала в машине, а потом переложила в сундук перед домом Мартинов. Это был рецепт на что-то неразборчивое в миллиграммах, начинающееся с «п» и с «кс» в середине, выписанный врачом, имя которого начиналось на букву «Н». Натали… Надин… Надя.

Рецепт мог быть на что угодно. Что-то, имеющее отношение к ее болезни. Какое-нибудь снотворное. Или что-то совершенно иное. Кейт подержала его, думая о том, какие еще тайны могла хранить Элизабет, потом смяла листок в кулаке и сунула в сумку.

Она тихо вошла в дом и положила сумку, потом прошла по коридору в семейную гостиную, ожидая увидеть Криса, уснувшего над своим ноутбуком. Но комната была пуста. Она сняла туфли и поднялась по лестнице проверить детей. Сначала заглянула в комнату Пайпер. Девочка свернулась клубочком поперек подушки, как котенок, и стихла, когда Кейт накрыла ей спину одеялом. Потом она прошла в комнату Джеймса. Рука его была согнута, как будто держала что-то, и она подняла с пола динозавра и сунула ему в изгиб локтя. Он не пошевелился. Его расслабленные щеки и губы были пухлыми, как у младенца, но худые ноги, раскинутые поверх одеяла и покрытые каникулярными царапинами, показались ей удивительно длинными.

Кейт отправилась в их спальню, даже не заперев внизу дверь и не раздевшись. Она собиралась лечь с Крисом. Прижаться к его спине, спрятать лицо между шеей и плечом и, если проснется, сказать, что любит его. Нельзя принимать ни один день, ни одну ночь как должное. Каждый час, каждый рейс самолета, каждый поход к врачу – это искра вероятности; то, что может стать твоим концом. Она надеялась, он проснется, и тогда она сможет сказать хотя бы «я люблю тебя». До завтра этого будет достаточно.

Но Криса в спальне не оказалось. Одеяло застелено, подушки не смяты. Озадаченная, она направилась назад, к лестнице. Потом забеспокоилась. Свет в кабинете был выключен, но она все равно заглянула в маленькую комнату, ожидая увидеть, что он уснул прямо в кожаном кресле, пугающий, как незнакомец, во мраке своих мыслей. Но и там никого.

Коридорчик, ведущий из кухни к двери в гараж, был завален выгруженными из машины чемоданами и бельем. Рядом стояла коробка с продуктами и предметами первой необходимости, которую она держала в запасной шине. Хорошо, что и ее тоже принесли. Все это нужно вытащить.

Тяжелая задняя дверь в конце коридора была открыта. Она встала у порога и оглядела двор, выложенное плиткой патио, нечасто используемый гриль, футбольные ворота и сарайчик для инструментов. В дальнем конце двора, рядом с высокой туей, светился оранжевый огонек. Медленно поднимаясь и опускаясь, он напоминал старенького светлячка.

Она вышла во двор. Там, на каменной скамейке, сидел Крис. Сидел, наклонившись вперед, опершись локтями о колени, и из пальцев свисала сигарета. Он видел, как она приближается, но не пошевелился, словно сидел и ждал уже сто лет, когда она вернется и найдет его.

Кейт сунула руки в передние карманы. Светлячки подмигивали над лавровыми кустами у дома, и ночные звуки заняли место того, что могло бы стать гнетущей тишиной. Какой-то ночной зверек чесался под кустами живой изгороди. От соседнего дома донеслось металлическое дребезжание автоматически открываемой двери, за которым последовало царапанье бочки по асфальту. Они долго смотрели друг на друга, и не было никакой неловкости в этом взгляде, ничего воинственного или оборонительного. Взгляд был открытый, и в нем заключалось все: ожидание и беспокойство, слабеющая связь, тайны и обман, если это можно назвать обманом, недосказанности и упущения. Тревога и жажда гарантий – от беды, от непонимания, – когда их нет и быть не может. Неспешный дрейф друг от друга, перерастающий со временем в отчуждение, прекратился. Они были двумя людьми, которые начали отдаляться, чьи дороги разветвились; каждый выбрал свой путь, а потом обнаружил, что назад и не тянет, что ему нравится этот маршрут и что он уже привык идти в одиночку.

Как бы ей хотелось вручить ему дневник, проводник к той личности, которой она стала в этот последний год, просто положить рядом с ним на скамейку и уйти. А утром он бы положил ей на тумбочку свою книгу, и когда они вновь оказались вместе, наступила бы ясность. И никакого страха сказать что-то не то или о чем-то умолчать, оборвать себя, заметив нахмуренный лоб другого, или сбиться в неподходящий момент, лишаясь той уверенности, которую только-только почувствовал.

Это так изматывающе тяжело – пытаться, чтобы тебя поняли. Ей запомнилась цитата – то ли это что-то из школьного курса по литературе, то ли слова какой-то песни: «Если бы ты знал о человеке все, что можно знать, ты мог бы простить ему все». В прощении есть что-то рефлексивное, но, конечно, оно дается тогда, когда ты знаешь, какие обстоятельства превратили человека в собрание странностей и защитных реакций.

Путь к пониманию долог и тяжек. А вот прощение приходит само собой.

Кейт вздохнула и медленно опустилась на скамейку, как старушка, дающая отдых уставшим костям. Она села так близко к Крису, что ее нога прижалась к его бедру, и в прохладе ночи идущее от него тепло было знакомым и осязаемым, как разговор, которому необязательно заканчиваться. Они сидели и смотрели на свой дом, касаясь друг друга небрежно, но не случайно, как молодожены, желающие постоянного подтверждения физического единения, заверения, что у них один взгляд на простирающееся впереди прекрасное будущее или, по крайней мере, ту его часть, которая зависит только от них.

Примечания

1

Американский шеф-повар, соавтор книги «Осваивая искусство французской кухни», ведущая на американском телевидении.

2

Позиция игрока команды нападения в американском и канадском футболе.

3

Американская организация по охране кулинарного наследия, ежегодно выдает прогнозы развития ресторанной индустрии и присуждает награды в различных кулинарных номинациях.

4

Помощница (по хозяйству, по занятиям с ребенком).

5

Паста с курицей и сыром.

6

Ассоциация профессиональных игроков в гольф США.

Content

Николь Бернье
Незавершенное дело Элизабет Д.

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Примечания