Арбузова Наталья Ильинична

Тонкая нить

Наталья Арбузова

Тонкая нить

Повести и рассказы

Оглавление

Автопортрет на фоне времени

Черт в кармане

Windows 2003

Кунцов в ином контексте

Люблю тебя в зелень одетой

Дом, или Мои другие берега

Контакты

Автопортрет на фоне времени

Поэма в прозе

1. Пролог

Здесь на переднем плане все время будет моя физиономия, но иной раз лезут в кадр и другие лица, тоже довольно нахрапистые. Я их пропущу вперед, чтоб не толкались. Так вот, у моего второго по счету мужа дед был крестьянин Курской губернии. Его раскулачили, когда всех раскулачивали, и выслали. А допереж того он считался бедняком, и в восемнадцатом годе ходил пешком за много верст на съезд деревенской бедноты. Сохранилась выцветшая групповая фотография с этого съезда, и в то второе царствованье я не раз держала ее в руках. На обороте корявым почерком было написано: «Этот снимок сделан тогда, когда мы пытались построить жизнь братскую и любовную». Так один-единственный разочек, на короткую минуточку улыбнулась мне задумчивой андрей-платоновской улыбкой страшная наша история. Это присказка, а сказка – сказка дальше пойдет.

2. Что я делала во время штурма Белого дома в 91-м году

На работе в тот день толку было не добиться, все бежали вон, и ворота были настежь. На пожарном щитке висела недоворованная лопата. Я взяла ее на плечо и отправилась в Купавну на свою четвертушку дачи корчевать пни. Пока я шла до соседней столовой отоваривать даровые обеденные талоны, убегающие сотрудники наперебой спрашивали меня, не защищать ли Белый дом я собралась. Я отвечала бойко: «Ну конечно, они на нас с саперными, а мы на них со штыковыми».

Тут скоро я заметила, что моя лопата – такая же туфта, как и всё советское. Хорошую давно скрали, а эта была ржавая, надломленная и красной краской крашенная аки гроб повапленный – не лопата, а сущая аллегория советского строя. Я переломила ее сильной рукой, приговаривая: «Так-то вот…» На этом я отвела душу. Обходя старую шуховскую радиобашню, под которой родилась, я еще раз отвела душу, прицепившись к молодому солдату, сидевшему в бэтээре с несчастным лицом: «Сынок, что ж это ты против своих!» Бедняга отворачивался, а я прытко бегала кругом бэтээра и всё заглядывала ему в глаза. Зашла за хлебом – на булочной висела листовка. Вздела очки, прочла ее от доски до доски.

В электричке мест не было, но рядом с единственным в вагоне офицером никто не садился. Вскоре я уже корчевала пни походным топором и лопатою не менее ветхой, чем недавно мною преломленная, вычитывая себе вслух:

Счастлив, кто посетил сей мир

В его минуты роковые —

Его призвали всеблагие,

Как собеседника на пир.

Он их высоких зрелищ зритель,

Он в их совет допущен был

И заживо, как небожитель

Из чаши их бессмертья пил.

3. Что делал в это время мой сын Митька

За полгода или поболе до этого события Митька, похоже, заходил на какие-то инструктажи и заговорил, что вот де будет штурм Белого дома, надо будет его защищать. Я поняла, что противостоянье готовится с обеих сторон, и сказала кратко: «Только не клади за это жизнь – ни на той, ни на другой стороне нет абсолютной правоты». Однако ж вышло так, что применить на практике полученные знанья Митьке не пришлось. Во время «Ч» он был в деревне с женой и четырьмя детьми, да сватья моя гостила у них, как нельзя более кстати. Митька на сеновале слушал голоса и порывался серед ночи пешком уйти за десять верст на станцию Ветлужская, но теща не дремала и, глядишь, обошлось. Когда всё более или менее благополучно закончилось, я перекрестилась широким крестом, что вообще отделались малой кровью и что Митька своих четверых детей не осиротил. А того не знала, что большая кровь еще впереди.

4. Что говорил тогда мой сын Андрей и что я ему отвечала

Он сказал: «Если, конечно, они здорово пугнут, тогда конечно». Я напустилась на него: «Не бывать этому! Бьюсь об заклад головой и при советской власти в любом случае больше не жить не буду». Как скоро всё закончилось, на улицах были сплошные улыбки, а я злорадно цеплялась к Андрею: «Ну что, пугнули они? А теперь их самих пугнут, этих Пуго. Уж министру обороны за танки против толпы точно будет расстрел». Я попала пальцем в небо: ни этому, ни следующим министрам обороны за такие штучки ровным счетом ничего не было. В одном я все-таки была права: танков далеко не все люди боялись.

5. Мое имперское мышление

Не боялись танков десятилетние чеченские дети. Тут мое сердце было раздираемо противоречивыми чувствами. Земли, завоеванные генералом Ермоловым, где Иван Северьяныч под ангельским крылом горную реку переплывал и под пулями переправу наводил, я отдавать не соглашалась ни в какую. Потому и склонялась к мысли, что надо добивать раненого зверя, идущего на нас, охотников, во весь рост. Но восхищенье гордым врагом, вечным врагом, никогда не замиренным, часто брало верх. Пораженье же было непереносимо. Теперь вот злой чечен ползет на берег, точит свой кинжал. Бегите, русские девицы, спешите, красные, домой – чеченец ходит за рекой. И взять нечем. Бомбить больше нельзя – хватит, отбомбились. А непосредственно на пороге его дома мы его на этот раз, в этот вообще скверный для России час не одолели. Ничего, еще одолеем. Митька сразу на меня окрысился: «А жизнь Мишки ты согласна за это положить?» Мишка – его сын, сейчас, когда я это пишу, он поступает в институт. Я тут же спохватилась: «Нет!» Так я была вконец посрамлена вместе со своей семьей и своим народом.

Лет пятнадцать тому назад я, сердясь на эстонцев, говорила: «Советская власть не вечна, а от России вам еще попадет». Во мне есть немецкая дворянская кровь тех мест – я одним боком из «остзейских», и мне под Ревелем генетически уютно. Я всегда думала в простоте, что об этих землях могут спорить с Россией ну Германия, ну Швеция, а эстонцы вроде как ни при чем. Ворчала: «Вас Петр как завоевал, так никто вас еще назад не отвоевывал». Митька, у которого тоже есть свои убежденья, меня корил.

Ну хорошо, читатель, а зачем же насильно заставлять людей учить эстонский язык? Ты сначала создай великую культуру, тогда твой язык будут учить, еще и деньги будут платить. Однажды я слыхала, как эстонец с латышом нехотя объяснялись по-русски. А по-немецки они не знали. Я очень смеялась.

6. Паче чаяния

Насчет того, что советская власть не вечна, это я говорила для красного словца. Я сама в свою болтовню не верила и другой раз убеждала людей, держа за пуговицу, что процесс национализации необратим. Когда она, советская власть, приказала долго жить, я стала спрашивать Митьку, ждал ли он этого, надеялся ли увидеть своими глазами. Он честно отвечал, что не ждал и не надеялся. И я не ждала. Глядела, как привычно шарит по экрану прожектор перестройки, и ворчала: «Перестройка, перестрелка… Перестрелка за холмами, виден лагерь их и наш». Вдруг повеяло воздухом, будто форточку открыли в камере, набитой зэками. Интонация с экрана сменилась. Я сделала стойку.

А кто это у нас пел: «Пе-ре-мен! Пе-ре-мен!». Первым делом на работе мне снизили зарплату. Я сказала: «Пускай! Согласна камень на горе бить, лишь бы она сдохла». Готова была все отдать на сожженье в жертву за нечаянную радость. Однако платить пришлось больше малосмысленным, не взыскующим свободы людям, ничего взамен не получившим.

Она умерла сама в ранней, но отвратительной, маразматической старости, будто наступила уж не биологическая смена руководства, а биологическая смена строя. Смердит ее левиафанья туша, и бьют нас жестокие лихорадки.

Я приступала к любимой невестке Ленке, носящей у меня прозвище «крестненькая», и не без основанья: «Ненавидели мы советскую власть?» – «Ненавидели», – отвечала с присущей ей прямотой. – «Хотели ей гибели?» – «Хотели», – вздыхала она. – «Значит, теперь должны барахтаться и выплыть!» На том и порешили.

7. Плохие шутки с будущим

На работе мы занимались конечно же туфтой. Писали на последние годы пятилеток планы по добыче нефти, якобы посчитанные с помощью сложной математики, а на самом деле спущенные нам сверху. У меня и язык без костей наболтался, и шкодливая рука привыкла писать в пустографках: «1980, 1985, 1990…». Но сколько веревочке ни виться, а конец бывает. И вот он пришел, этот 1990-й. Мой бог, как же он был страшен! Взглянув в его жестокое лицо, я возопила в стыде и отчаянье: «Вот нам наши блудливые игры с будущим! Вот нам наши туфтяные перспективные планы!»

За несколько лет до этого апокалиптического 1990-го я ораторствовала перед пустым магазином сантехники на Кутузовском проспекте, обращаясь к слесарям. Те продавали на улице краденые краны, выданные им для бесплатной установки жильцам их участка. Я кричала: «Мужики! все разворуете, все распродадите, а как нечего станет воровать, ужо меня вспомянете!» И вот час расплаты настал. Все было раскрадено, все съедено, все загажено. Пришло время пустых прилавков и неотоваренных талонов. Спившийся, скурвившийся, избаловавшийся народ бился в очередях за водкой – ее не хватало.

В магазин каждый день завозили какой-нибудь один продукт, чаще всего маргарин или майонез. Люди стояли за ним весь день и брали, сколько дают. Еще было мороженое в киосках. За ним тоже стояли – его растапливали и варили детям кашу. Я испугалась, когда пропала соль, ходила из угла в угол, бормоча:

А соли нет – хоть бы щепоть!

«Посыпь мукой», – шепнул Господь.

А на муку – слеза рекой…

Потом нашлась, повесила в подъезде объявленье: «Отдаю талоны на сигареты за соль». План мой сразу же сработал. Часть талонов я всё же отоварила «Беломором». Потом его курила в дворянском собранье седая красавица – княжна Ирина Владимировна Трубецкая.

8. Что я делала во время штурма Белого дома в 93-м году

Ну, кто там у нас пел:

А с нами ничего не происходит

И вряд ли что-нибудь произойдет?

Вот уж не пророк был. Как начало с нами происходить, так не всегда и обрадуешься. Все же я люблю стрельбу и заварушку – я скорпион, а он марсианский. Дотянули мы и до 93-го года, любимого мною с детства 93-го года Виктора Гюго. Митькина семья тогда жила на задворках Арбата, на улице Рылеева. Первое побоище на Смоленской было рядом с ними. Потом вокруг них началась снайперская стрельба с крыш. Из их школ и детсадов позвонили им, чтоб детей не выпускали. Митька ходил с работы по стеночке со стороны Пречистенки, а я справлялась по вечерам, дошел ли он до дому.

Потом был штурм Останкина. Дальний мой приятель Эдик лежал там полдня на брюхе в стане атакующих и простудился на год вперед. По телевизору было не «Лебединое озеро», как в 91-м году, а страшное дежурство одной телепрограммы всю ночь в эфире. Я заснула, препоручив Богу судьбы России и своей многочисленной по нонешним меркам – аж в семь внуков – семьи. Дед мой расстрелян, отец сидел, и я хорошо понимала, что очередь за мной, моими детьми и внуками. Положи Бог камушком, подыми калачиком. Я проснулась – уже бэтээры вошли в Москву, и скоро как ни в чем не бывало поехала с квитанцией в зубах получать из перемотки мотор от стиральной машины ЗВИ (завод Владимира Ильича). Но не тут-то было.

Ехать надо было за Абельмановскую заставу. Но по Таганке шли войска, а 16-й троллейбус не шел. Я села на ограду из гнутой водопроводной трубы и стала петь себе:

Помню, я еще молодушкой была,

Наша армия в поход куда-то шла.

Мимо промчался с заводской окраины грузовик под красным флагом, битком набитый рабочими. За ним поспешал автобус с людьми в серой форме. Кругом была заварушка. Мне стало весело. Долго ли, коротко ли, пришел троллейбус. Потом мне пришлось идти по длинному загибающемуся проезду, целиком состоящему из заводских заборов и запертых ворот. Мой завод тоже был наглухо заперт, и ни души. Я нашла удобное место, перелезла через забор, отыскала нужный цех. Там куковали две женщины. Они сказали, что их не выпускают ни на обед, ни домой. Мотор мой был готов, они мне его отдали и написали гарантию. Я перекинула через забор сумку с довольно тяжелым мотором, повесив ее на смертоносный кол, долженствующий вонзиться в пытающегося перелезть, перекрестилась и полезла. Тут откуда ни возьмись отыскался охранник в камуфляже и с внутренней заводской стороны ухватил меня, сидящую верхом на заборе, за ногу. Пока кол не распорол мне брюха, пришлось слезать. Я предъявила мотор и данную мне гарантию, оправдывая свое посещенье бытовой надобностью, а отнюдь не политической агитацией. Он отпустил меня, укоривши на прощанье: «В таком-то возрасте…»

9. Что делал в это время мой сын Андрей

Он уже жил тогда с женой и тремя детьми у Триумфальной арки, напротив Бородинской панорамы. Заняв с другом своим Коркиным место на мосту через Москву-реку, он глядел, раскрывши рот, как бухает артиллерия по Белому дому и как тот горит.

10. Что делали в это время купавенские жители

Прими во вниманье, мой снисходительный читатель, что шел октябрь месяц. Кража капусты с совхозного поля освящена обычаем в не меньшей степени, нежели кража стаканов в столовой. Два кочна, уносимые под мышками – это считается совестливой кражей в пределах личной потребности. Безземельные поселковые старухи ходили, бывало, через лес с хозяйственными тележками и квасили ведро капусты на зиму. Наглые люди приезжали на машинах и увозили многими пудами. Но никогда это воровство не было так дружно, беззастенчиво и демонстративно, как во время описываемых мной октябрьских событий. Поселок вышел в поле в полном составе. Это было похоже на соцреалистическую картину «Уборка урожая», висящую в столовой дома отдыха. Весело перекликаясь, купавенские жители сняли капусту подчистую. И я там был, и мед я пил.

11. Пейзаж после битвы

Расчет купавенских капустокрадов был верен: силы правопорядка были задействованы в Москве. Их отличную работу я увидела своими глазами, приехавши в Москву через несколько дней. Народ в транспорте был побитый, в мрачных кровоподтеках, много рук на перевязи. Люди говорят, задержанных били и отпускали без выясненья личности. Бедняги были рады и тому. Убитых теперь не только не хоронили с большим шумом, как в 91-м, но и не считали. А всего неделю назад я видела, как бодро едут по нашей заводской Нижегородской ветке рабочие из Реутова, Железнодорожного (Обираловки) и Электростали, все с железными прутьями в руках. Эта дьявольская Электросталь – страшное место. Однажды я была там по делу и долго ждала электрички. С завода выползло темно-желтое серное облако, село на платформу и меня мало не убило. Еще однажды в Москве я вместо 18-го автобуса оплошно села на 19-й, заехала на Станколит и не в шутку испугалась – там было как в аду. Если бы меня ежедневно так травили, вряд ли у меня был бы кроткий нрав, если он вообще у меня кроткий. Утешимся тем, что в позднесоветский период рабочие в цехах находились эпизодически. Большую часть дня они сидели на чахлых газонах внутризаводской территории и пили, закусывая чем бог послал.

Опять езжу я на ранних поездах по Нижегородской ветке. Рабочие аж из Петушков тащатся на «Серп и молот», занимают друг другу места, бегают курить в тамбур, играют в карты. Опохмеляются водкой, дорого продаваемой бойкими разносчицами, что ходят с утра пораньше по вагонам. На стенах заводов вдоль пути уже замазаны бранные фразы, крупно написанные в октябре: тот-то палач, тот-то предатель.

Как ни избегала я присутствовать при штурме Белого дома, судьба все же насмеялась надо мной. Позднее я ходила в Белый дом по нефтяным делам. Сходила этак раза два, а на третий – о ужас! – подхожу к нему, а с другой стороны на него и на меня прут танки. И за парапетом мечется жидкая толпа. Не скоро разглядела я, что то была массовка киносъемки. Того ради были и танки.

12. Несанкционированные

Где теперь «Макдональдс» на Пушкинской, там в горбачевские времена еще была столовая на углу. Я шла от самой консерватории, и так мои глаза были отведены, или восхищены, или удержаны тем, кто хотел мне нечто показать, что я не увидала пельменной на Герцена, или Никитской, и дошла до этого угла Пушкинской. Поевши, я было собралась выходить, ан глядь – не выпускают.

Прежде всего надо прорваться, а там уж на улице сама обнаружится причина, по которой нас заперли. Под громкие протесты поваров я прошла через кухню и вышла на Горького-Тверскую. Обогнула угол и поняла, что нахожусь внутри серьезного, в несколько рядов омоновского оцепленья. В торце бульвара митинговали восемь-девять человек. Как мне потом объяснили, это был мини-митинг Валерии Новодворской. Против них были выдвинуты силы человек в 120 серых беретов. Стояло каре из автобусов. Я подошла ближе, вспрыгнула на каменный бордюр и побежала по нему – поглядеть вплотную. Но ближайший омоновец сдернул меня вниз за голенастую ногу. Тогда я стала медленно ретироваться, не делая резких движений, лицом к митингующим, спиной к автобусам. Омоновцы частью остались в оцепленье, а иные подошли к митингующим по шесть-семь человек на брата. Окружили каждого и отсекли, как белые кровяные тельца микроб. Стали без примененья рук теснить к автобусам. Возле автобусов уже применили руки, то есть попросту затолкали внутрь. Я той порой беспрепятственно прошла все линии оцепленья и благополучно удалилась. Видно, всех, кого велено было брать, они знали в лицо.

Один немец говорил по телевизору: «О, мне жаль этого человека – Горбачева! Он дал всем свободу, и все его топчут». Мне тоже его немного жалко, хотя жалко у пчелки, как говорили у нас в советской школе.

13. Неуязвимая стратегия

Да будет вам известно, если до сих пор вы этого не знали, что в советское время посещенье политзанятий на работе было обязательным. За один прогул вызывали в дирекцию. Лично я приладилась так. Занятья проходили в пристроенном к зданию актовом зале о двух дверях: одна в зданье, другая, заложенная извне засовом – во внутренний двор. Ее я загодя открывала и подпирала пустым ящиком. Через нее я потом ускользала, отметившись в журнале, и аккуратно задвигала засов. Стратегия моя работала без единого сбоя в течение двенадцати лет, вплоть до перестройки.

14. Бесы

КГБ оприходовал меня в 77-м году. Сотрудница 1-го отдела вызвала меня в свой вертеп и велела идти якобы в райком партии, к которой я никакого касательства не имела, рассказать о работе отдела. Я укрылась в кабинете нашего вполне человекообразного замдиректора Кузьмина и сказала ему, что без его приказа никуда не пойду. Он побежал выяснять, откуда ветер дует. Пришел смурной и говорит – надо. Послали меня на улицу Бахрушина, близко обожаемого мною со школы Бахрушинского музея. Никакого райкома там не было, а был запертой подъезд со звонком. Мелкий бес стал спрашивать, кого я знаю из посетителей Киселевки – позднее сожженной КГБ нелегальной дачи в Коктебеле безногого художника Юрия Иваныча Киселева. Я тут же вспомнила, что в мае туда явилась будто бы паспортная проверка и переписала паспорта – мой и еще двоих его гостей. Я сказала, что знаю только вот этих двоих, и дала в том подписку. Дальнейший полуторачасовой разговор шел по схеме «говорю я ей про птичку, а она мне про пальто». Он мне о политических разговорах на Киселевке, а я ему о том, что продавцы нарочно режут пополам батон колбасы, покупаемой приезжим, чтобы возбудить недовольство в провинции. Так мы и расстались, бесенок с колбасой в зубах, а я с сильным беспокойством за судьбу Киселевки, которое вскоре оправдалось.

Другой мелкий бес пришел ко мне на работу, чтобы я снова не подняла шуму. Он пытал меня, кто бы это из наших однокурсников мог посетить в Вермонте Наталью Дмитриевну Солженицыну, учившуюся со мной в одной группе. Я сказала, что ума не приложу. Больше они не приходили, не к ночи будь помянуты. Однако ж слухом земля полнится, и вскоре молодой сотрудник, получивший вызов на Бахрушина, пришел со мной советоваться. Он был неловок в ответах, и его таскали год. А я его всякий раз приуготовляла, что можно сказать безопасно для других. Через год мы уже советовались вчетвером, сидя на гимнастических брусьях – все, кого таскали из нашего института, – и смеялись: «Карбонарии!». Это были не такие уж страшные времена. Меня зацепило пулей на излете.

15. Москва – Петушки

Когда Веню Ерофеева вызывали в КГБ, ему пришлось доказывать, что мысли его лирического героя и его собственные не обязательно совпадают. Ведь писал же Бунин: «Я простая девка на баштане». Но мы-то знаем, что он не девка и отнюдь не прост. Если же меня начнут когда-нибудь таскать в КГБ, уж как там оно тогда будет называться, за эту мою книгу, то мне так блестяще отвертеться не удастся – она шита белыми нитками.

По своей Нижегородской ветке Курской дороги ездит со мной тень покойного друга Венички, каким лежал он на диване в последний свой год – с больным горлом, разрезанный, завязанный, худой и непривычно ласковый напоследок. Долгие годы он сердился, что я к нему хожу не по чину, без бутылки. Потом уж я махнула рукой его беречь и стала носить что положено. Он на радостях подарил мне книгу стихов Батюшкова, до коего был большой охотник, с надписью: «Наташе в знак окончания многолетних недоразумений». И вот я считаю станции, главы его книги, и вся меня окружающая, его отпустившая жизнь – ходячее недоразуменье. По-прежнему на обеих дверях тамбура нацарапано одно и то же вечное краткое слово. И книжка Батюшкова у меня намертво, а мою «Сагу об Иёсте Берлинге» он когда-то обменял на бутылку пива.

16. С неожиданной стороны услуга

Теперь КГБ называется «федеральная служба безопасности». Я знаю это потому, что она меня пропихнула в дворянское собранье. Смех смехом, а дед мой, бывший предводитель дворянства Орловского уезда, был расстрелян в феврале 38-го после целого года допросов, за несколько дней до своего восьмидесятилетия. Грех истязать и убить кроткого старика. Но вот пять лет тому назад орловский Тургеневский музей мне прислал вырезку из местной газеты – статью «Обреченный» о деятельности и мученичестве деда.

С Тургеневским музеем у меня дружба, они ко мне пишут, ездят и звонят. От них я знаю, что незадолго до ареста, в 36-м году, дед подарил государственному литературному институту подлинные письма Пушкина к Петру Киреевскому, архив которого принадлежал ему, позднему славянофилу, автору книг о братьях Киреевских и Алексее Степаныче Хомякове.

Я, не будь глупа, написала на адрес «Орловской правды» письмо к автору статьи, прося у него копии архивных документов, которыми он руководствовался. Редакция простодушно ответила, что передала мое письмо автору в органы госбезопасности. Копии архивных документов были мне присланы уже с печатью «федеральной службы». Я отнесла эти красноречивые бумаги в герольдию дворянского собрания. Там были несколько шокированы источником моих сведений. Но я предъявила вырезку из газеты и письмо редактора на бланке. Недоуменье улеглось, и после представленья метрических и брачных свидетельств до седьмого колена меня приняли в дворянское собранье.

17. Отдушина

По Веничкиной и моей дороге ходят поезда в Нижний Новгород, он же Горький, он же Сахаров. На них я езжу к детям на Ветлугу.

Свой первый, позднее сгоревший дом там Митька купил «по слову». Его жены Ленки дед преподавал математику в гимназии города Варнавина. Сохранились фотографии: гимназисты с учителями и батюшкой в рясе; гимназисты катаются на лодках по Ветлуге. А вот город не сохранился – теперь это село Варнавино. Слово за слово Ленка подзадорила Митьку. Тот доехал до Нижня Новгорода, дальше до станции Ветлужской по дороге на Вятку. Прошел пешком от Варнавина четыре версты до умирающей деревни Бердничихи, где из сорока дворов осталось четыре. Залюбовался с «угора» – с высокого берега – уходящими до Урала лесами и не сходя с места купил никому не нужную избу. С тех пор как я там побывала, у меня будто другие глаза вставлены. Я всё горевала, что де езжу в Эстонию да на Кавказ, а России-то не вижу. Дети, которые умнее меня, сразу взяли быка за рога.

Места раскольничьи, про них писал Мельников-Печерский. Вот те леса, вот те и горы. Вот те и нестеровская картина – мужик в картузе с высокого берега смотрит за реку, закинув голову, а рядом сидит согбенная женщина в платке. Возле деревни овраг по прозванию «поповский», там живет волк и таскает туда поросят. У меня отец вятский, у Ленки и вовсе варнавинский. У моих внуков «дмитриевичей» тамошние гены с обеих сторон. То-то они там прижились, любо-дорого! Ну, отдохнули – пойдем дальше вдоль по каторге, по страшной нашей истории.

18. Выборы советские и постсоветские

На советские выборы я никогда не ходила, всегда не ленилась взять открепительный. Однажды попробовала не взять – мелкий бес пришел за мной и пригласил. Сидел на лавочке под окном, пока я оделась, и осуществил привод. На постсоветские выборы я ходила через два раза на третий, по настроенью, но никогда не ходила под чьим-либо нажимом. Были одни веселые выборы, второй тур ельцинско-зюгановских. Мы заявились на избирательный участок в деревне Звернихе на Ветлуге – Митька, Ленка, я и двое их друзей. Последние трое проголосовали по открепительным, а Митька с Ленкой – без документов, на правах местных жителей. Итого пять голосов в плюс.

19. Монархизм

Мне думается, что во время этой последней ельцинско-зюгановской схватки многие почувствовали, сколь опасно вверять судьбы отечества мнению большинства. Может быть, где бы и подтасовали, да лих не давали международные наблюдатели. А печальный пример Германии всем известен.

Вице-предводитель дворянского собранья Вадим Олегович Лопухин ездит в Мадрид, держа связь с Марией Владимировной и Георгием Михайловичем Романовыми. Однажды ему случилось спросить испанского рабочего, что он думает о монархии. Тот ответил радостно: «Власть должна быть красивой!» Это чисто испанская мысль – о великолепии власти. Я монархист, я монархист!!!

20. Зайцы

Я, наверное, буду ездить по своей Нижегородской ветке на протяженье всей книги, как Марсель Пруст по неторопливой железной дороге вдоль побережья в Бальбеке. Езда без билета в советском транспорте освящена обычаем в не меньшей степени, нежели кража капусты с поля или стаканов в столовой. Однако когда я однажды увидела в электричке контролеров с резиновыми дубинками, то решила, что смерть моя пришла. Сейчас я освоила следующую стратегию. Можно сидеть, читать, писать, но если образовался направленный поток людей сквозь вагоны, необходимо взять свои меры. Если «они» уже близко, а цель твоего путешествия – еще нет, тебя могут загнать в последний вагон и там настичь. Нейди вместе со всеми, мой почтеннейший читатель, поступи иначе. Стой смело в тамбуре своего вагона, который поближе к надвигающейся опасности. Гляди через стекло навстречу ей. Когда недруги придут в соседний вагон и проверят билеты в ближайшем к тебе тамбуре, они уйдут в вагон, а ты проникнешь в покинутый ими тамбур. Там ты будешь стоять лицом к двери с нацарапанным на стекле ругательством, доколе они не пройдут мимо тебя в вагон, откуда ты явился. Тогда иди, садись и пиши дальше.

Редко когда и где люди так радовались приближенью старости, как в нашем отечестве и в наше времечко. Пока же у меня не было пенсионного удостоверенья, я раздвигала сильными руками заслонки в метро и проходила. Иной раз они били меня по ногам, всегда в одно и то же место. Но время всё лечит, в том числе и мои хронические синяки в буквальном и переносном смысле.

21. Декабрьские вечера

Я могла бы еще взять патент на стратегию безбилетного посещенья рихтеровских декабрьских вечеров. Я была счастливым обладателем двух неразменных билетов на них, один с неоторванным контролем, другой с оторванным. При входе в гардероб я показывала целый билет милиционеру – он контроля не отрывал. Из гардероба я не шла, как все добрые люди, через контролера в зал прямым путем, но окольным в запертой холл, в очередь за программками. Оттуда был другой вход в залы с другим контролером. В очереди же стояло много людей, поздно спохватившихся и вышедших за программками с уже оторванным контролем на билете. С ними я входила в зал, предъявив неразменный билет номер два. За многие годы я ни разу не попалась.

22. Иллюзион

Там был выход из зала с тамбуром. При последних кадрах фильма служительница отодвигала задвижку внешней двери и отходила с дороги толпы. Я в это время проникала в тамбур. Когда люди вставали, а свет еще не зажигался, входила в зал и быстро поднималась по лесенке на сцену, за экран. Из-за него выходила в тот момент, когда гас свет для следующего сеанса. Но эта моя стратегия оказалась ловленой и сработала всего раз десять.

23. Таганка, Митька и Христос

Честный Митька, дабы ходить на спектакли Таганки, помогал им строить новое зданье и даже пробил гвоздем руку. Со следами гвоздей на руках аки Иисус Христос ходил он на «Мастера и Маргариту». Мои сыновья близнецы, оба козероги, стихия же козерога – земля. Но бывают козероги не от мира сего, как Спаситель наш, под этим знаком рожденный. Андрей – более приземленный козерог, Митька же лицом и интонацией смолоду был похож на Иисуса Христа. С возрастом это прошло.

24. Большой, или Из честной юности в плутовскую старость

Летом с восьмого класса на девятый я собирала в сквере у аптеки на Даниловской площади пузырьки от одеколона, выпитого добрыми людьми, сдавала по копейкам в аптеку же и набирала заветные не то 70, не то 80 копеек – минимальная цена билета в Большой театр. Вставала ночью в 4 часа без будильника, шла пешком через спящую Москву – тогда это было безопасно. Занимала очередь в кассу и, ежась, шла подремать на главпочтамт в зал междугороднего телефона. В 11 открывалась касса, я покупала билет на галерку на «Ромео и Джульетту» Прокофьева. Музыку я уже знала наизусть, и каждое движенье Улановой тоже.

Лет в 45 я однажды отвела глаза билетерше и прошла на вагнеровскую «Валькирию» вообще без билета. Один и Брунгильда вылетели на клубящуюся туманом пустую сцену навстречу друг другу с серебряными копьями наперевес и возгласили, как серебряные трубы. Стоило пойти и на большее преступленье ради этого.

25. Поводырь

В жертвенной молодости я была вроде Митьки. Тогда я училась на мехмате университета. После успехов Понтрягина туда приняли несколько человек слепых. Я с ними ежедневно занималась, а геометрию объясняла, стуча в стенку согбенным пальцем. Так себя и помню, мальчиком-поводырем, или же Миньоной, как вам будет угодно.

26. Фестиваль

Московский фестиваль молодежи и студентов открывался в тот год, когда я поступала в университет. В клетчатом платье собственного шитья с кривым воротом, с венком из косы – я прорывалась на открытье фестиваля с рассвета. Ехала под сиденьями какого-то грузовика. Несла кому-то какие-то обручи. Отвечала на все вопросы: «нос компрандос», придумав эти слова на месте. Часов шесть-семь ушло на преодоленье всех заслонов. И вот стою с разноцветными гостями фестиваля на поле, перед трибунами. Кругом летают голуби, я громко пою и очень хочу есть. С трибун бросают хлеб голубям, я его подбираю с газона и ем.

27. Портрет художника в юности

Помню себя все время идущей, поющей и голодной. Вот иду пешком в Пашков дом, на холме и в сирени, и на долгий весенний день зарываюсь носом в книги. Там, мой прилежный к книгам читатель, был читальный зал ленинской библиотеки для школьников. Вот слушаю музыку под чужими окнами – шарманщик наоборот. В нашем доме, к добру или к худу, нет радиотарелки. Мать моей бывшей одноклассницы, поступившей в хоровое училище на Якиманке, где я постоянно ошиваюсь, подкармливает меня и возит с собой в деревню. Как ты увидишь, мой умиленный читатель, не она одна. Моя же бедная мать чувствует себя в советской действительности растерянным зверем в клетке, который то не кормит детенышей, то таскает из угла в угол.

28. И за учителей своих заздравный кубок подымает

Все отрочество и всю юность я пропела в хорах, получая от участия в слиянии человеческих голосов неизъяснимое наслажденье. Будь я немкой, быть бы мне в певческом ферейне. А так я ходила конечно же пешком на Большую Полянку в особняк – дом пионеров. Наш хор таскали через дорогу в райком петь песни Вано Мурадели на открытии партийных конференций. Потом за кулисами кормили бутербродами. Отдав кесарю кесарево, затворясь в своем особняке, мы пели Гречанинова и Чеснокова. У нас был умница руководитель Анатолий Александрович Луканин. Меня он любил за любовь к своему делу. Встретив через годы в консерватории в хоровом концерте, целовал мне руки. Как вообще русская жизнь похожа на русскую литературу, именно так, а не наоборот. «Моей любезной ученице Елизавете Калитиной!» Мне любо, что я Наталья Ильинична. Наташа Ростова была Ильинична – отец ее был граф Илья Андреич. Споем же квартет в ее честь! Давно уж приметила, что всякий русский человек есть один из братьев Карамазовых. Я – Дмитрий Карамазов, мой сын Митька – Алеша Карамазов, сын Андрей – Иван Карамазов.

А на фортепьяно-то я по нашей нищете не училась. Учительница пенья позволяла мне играть одним пальцем. Учительница же литературы Неонила Матвеевна Павленко водила меня в буфет, кормила сметаной и винегретом. Она же доставала мне бесплатные путевки в пионерлагерь завода-шефа. Благодаря ей я впервые выехала из города. Вспомните леонид-андреевского мальчика из парикмахерской! Вот, Господи, мои учителя напитали меня аки ворон Илию пищею духовной и телесной. Дай моей книге жить во времени ради вящей их славы!

29. Антисемитизм

В школе меня били по подозрению в еврействе. Позднее мой второй по счету муж, выгораживая меня перед своими родными, говорил, что вот де и на Белорусском вокзале портреты героев Бородинского сраженья все похожи на меня. Непролетарский тип воспринимался как нерусский. У меня была своя палачка – лютая девочка из барака, с пронзительными глазами в ободочках, вожак волчьей стаи. Спасенье пришло неожиданно. Однажды мы с одноклассницей спортсменкой-юниоркой Лилькой Вахитовой стащили в кабинете юннатов и съели гидропонный огурец, после чего проворно вылезли по водосточной трубе из окна второго этажа. Буйная Лилька меня зауважала и не захотела более терпеть униженья хорошего человека. Она подкараулила один на один мою мучительницу, затащила к нам в класс, избила, не оставив живого места, и примолвила, за что наказует. Мои страданья прекратились. Однако антисемитизм я испытала на собственной шкуре и шкурой же помню. Я не позволяю никому ни малейшей антисемитской ухмылки. На работе к нам в комнату являлась комсомольская секретарша: «Позовите, как его, не выговорю, Ай-зен-штад-та!» Я прицеплялась к ней: «Скажите – мы из Кронштадта», и не отвязывалась, пока та не говорила. «А теперь скажите – позовите Айзенштадта». Комсомольская богиня ретировалась от греха подальше.

Кстати, мать не терпела антисемитизма. Она говорила: «Это неблагородно!» – что в ее устах было самым сильным ругательством. Потом обязательно вспоминала Левитана и Рубинштейна. В самом деле, в прежней России еврей мог креститься и получить равные со всеми права. В советском же государстве – никоим образом. Я видела официальный советский антисемитизм, ограниченья в приеме на работу и все такое прочее. Видела также и то, что при всех ограниченьях еврейская группировка переигрывает русскую пролетарскую в борьбе за место у советских и постсоветских кормушек. Еврейская туфта как примечательная разновидность советской туфты заслуживала бы отдельного описанья. Но старые русские в свалке не участвовали, и я только руками разводила на проделки своих любимцев.

30. Прореженные

Старых-то русских практически не осталось. Их так крепко проредили – колос от колосу не слыхать человечьего голосу. Выжили в основном колаборационисты. Племянник Сережа Скурский недавно взвыл по телефону: «Мне сорок лет, я поседел, и я не видел себе подобных». На что я ему отвечала, что мне пятьдесят семь, и я все их потратила на те же поиски. Я всю жизнь сражалась с одиночеством, как белая козочка господина Сегюра всю ночь дралась с волком. Я швырнула в бой все свои войска, и все они были разбиты. Я искала днем с огнем, я сбила себе ноги и практически ничего не нашла. Но я видела такой плакат. Напечатано без пропусков НЕТВЫХОДАНЕТВЫХОДА без просвета на весь лист. Если же приглядеться, в одном месте напечатано раздельно: НЕТ ВЫХОДА. Это и есть просвет. Выход есть, его надо искать.

31. Как мы выжили

Война, мать стоит в очереди, я падаю в обморок на пороге булочной. Женщины снимают со своих краюх довески величиной с наперсток и отдают мне. Мы весь день набиваем папиросы. Отец, заводской инженер за шестьдесят, по вечерам меняет их на хлеб у Даниловского рынка. Там стоит черный ворон – в моей памяти длинный и худой маленький автобус. Мы дрожим за отца каждый вечер. Работаем при коптилке, моя задача – засыпать табак в машинки. Мать поет ангельским голосом: «В храм я вошла смиренно Богу принесть моленье, и вдруг предстал мне юноша, как чудное виденье». Тени матери и сестер качаются передо мной на стене.

Отец приносит манку – в глубине опилки. Сосед Перегонов дарит нам подстреленную им из охотничьего ружья ворону. Мы ее варим, она горькая. Это не в Ленинграде, это в Москве. Но цела еще в неприкосновенности отцовская коллекция русской живописи. Вопрос об ее продаже обсужденью не подлежит. Репин, Поленов, Нестеров, Коровин – все цело.

Помню аэростаты в Нескучном саду, заклеенные крест накрест окна, затемнение, помню печку-буржуйку с трубой в форточку. Бомбежки, дежурства отца на крыше. Помню шарящие по небу, перекрещивающиеся лучи прожекторов. Помню первые дни войны – мы прячемся в метро, мать сидит на узлах и не подпускает меня к краю, к рельсам. Значит, ясно помню себя с полутора лет.

32. Школа в войну

Сестра пошла в школу в 43-м году, раньше школа была закрыта из-за бомбежек. Каждой явившейся на занятия ученице выдавалась баранка и конфета-подушечка. Как-то учительница задала нерадивой ученице риторический вопрос: «Зачем ты ходишь в школу?» Та отвечала честно: «За баранкой». Отопленья не было, писали в перчатках. Свет гас, находчивая географичка со свечой и глобусом демонстрировала солнечное затменье. Спускались по темной лестнице все вместе, учительница говорила строго: «У меня есть блокнотик, карандашик и фонарик – я всех могу записать».

Учительница должна была водить учениц в баню, на каждую выдавался обмылок. На урок приходила медсестра, проверяла головы и при необходимости уводила кого-то к себе в кабинет стричь под машинку. Остриженная девочка куксилась до конца урока.

33. Похвала сестре

Моя щедрая сестра приносила мне баранку и конфету-подушечку из нетопленой школы 43-го года. Моя добрая трудолюбивая сестра шила мне платья с оборками, производившие на меня неизгладимое впечатленье во времена неизбалованного детства. Моя талантливая сестра в тринадцать лет написала пьесу в стихах о куклоедах, которую я помню наизусть. Моя прилежная сестра прошла со мной в моем отрочестве полный курс филологического факультета педагогического института, где она училась. Моя благородная сестра сумела из дерьма сделать любовь всей жизни, не в пример мне. Вижу, как маячит впереди меня в коридоре времени ее трагикомичная фигура. Будем же любить ее, пока она еще с нами, мы уже довольно пробросались людьми.

34. Руины и сокровища

Подле нашего дома был разбомбленный, коего фундамент уже покрылся землей и зарос травой. Под ними крылись черепки довоенной фарфоровой посуды – осколки мирного быта людей, Бог весть живых ли. Мы выкапывали эти сокровища, пытались сложить рисунок. Потом перезахоранивали в тайном месте – наши клады. Зимой, когда печальные руины покрывались снегом, мы катались с них на санках. Я даже въехала лбом в стену своего дома. Суди сам, мой читатель, сильно ли это отразилось на моих умственных способностях.

35. По главной улице с оркестром

Близко Малой Тульской, улицы моего детства, находился Гознак. Там печатали деньги. На возвышенье под навесом стоял часовой, как зайчик на пенечке. Каждый день из казарм с Большой Тульской на Гознак под оркестр шла рота караульных солдат. При звуках медных труб я теряла рассудок и сопровождала их от дома до самых ворот Гознака. Вечером они возвращались с оркестром же, и я паки бежала с ними – от дома до казарм. Когда же 1-го мая от фабрик с Варшавского шоссе под музыку шла демонстрация, я шествовала впереди оркестра до Каменного моста. Там меня шугали. Звуки труб могут меня увести от всего на свете. В день страшного суда поднять меня из гроба будет нетрудно.

36. Арест отца

Если ты, мой читатель, до се этого не знал, знай теперь, что в советское время облигации государственного займа на службе всучивались насильно, деньги же за них вычитались из жалованья в рассрочку. Люди безденежные продавали их за бесценок с рук у рынка, вот как недавно ваучеры. Но если за продажу ваучеров никто никого не сажал, то за продажу облигаций сажали. Это и погубило бедного моего отца. В один прекрасный день мы его не дождались. Его взяли с улицы, и через пару часов пришли с обыском. Описали сохраненную в голод отцовскую коллекцию. Ни в каких музеях ее потом никто не видал, она канула бесследно и бог весть у какого начальства обреталась. Соседка Евгения Михайловна Танберг, притянутая в качестве понятой, с огромным риском для себя спасла умильную васнецовскую Богоматерь. Меня выгнали на лестницу, и там вашу покорную слугу на протяжении долгого шмона дразнили девочки из воровской семьи Бушиных с пятого этажа – вот де и твой отец вор.

37. Одни

Отец попал в кемеровские лагеря. Мы остались в печальных пустых стенах. Мать пошла делопроизводителем в контору домоуправленья – выдавать справки. Днем я сидела у нее на сейфе, или же мы с ней вместе ходили в милицию с домовыми книгами. Вечером собирались сумерничать, но уже не все – мать, две старшие сестры и я. Читали вслух – «Грабеж» и «Пугало» Лескова, «Сверчка на печи» Диккенса, «Ундину» Жуковского. Мать продала много книг из родительского дома. Альбом шотландских акварелей уцелел благодаря тому, что я во младенчестве обстригла ему поля. Мне он теперь в награду и достался.

38. Евгения Михайловна Танберг

Кто-то клал нам в почтовый ящик небольшие деньги, по три, по пять рублей – думаю, что она. Высокая стройная старуха отличалась смелостью, эмансипированностью, нелюдимостью и умеренным нюдизмом. Меня она облюбовала для передачи всех перечисленных свойств. Даря мне, дитяти, стеклярус от старинных штор, она приговаривала бесстрастным голосом: «Мужчины всегда подавляли мою индивидуальность». Я мотала на ус.

39. Дриада

Ты, мой читатель, должно быть заметил, что хаос мой просветился и устроился. Я кой-как соединила распавшуюся цепь времен, и вместо сбивчивых излияний из-под пера моего полились довольно гладкие мемуары. Так вот, я стала дриадой. Из города пока не выезжала, как Тристрам Шенди до середины книги еще не надел штанов. Пряталась в парках. Однажды мы с классом пошли гулять не куда-нибудь, а на Канатчикову дачу. Я забылась среди деревьев и не заметила, как все подхватились и ушли. Когда меня потом бранили, сказалась задремавшей на траве, чего на самом деле не было. После этого стала убегать из дому. Нашла дорогу в Нескучный сад – пешком по трамвайным рельсам. Вход был платный. Я висла на кольях забора, разрывая полосами сшитое ангелом-сестрицей платье в оборках. Иной раз, когда по реке шел катер, съезжала на всегда готовом экипаже с песчаного обрыва, становилась на парапет и махала ему рукой. Я была счастлива.

40. Фронда

В школе я ушла в глухую оппозицию. Ходила лишь на уроки нравившихся мне учителей, остальное время сидела на школьном чердаке и довольно внятно пела. Частенько меня слышали и за мной приходили. У меня была «оборудованная парта» с прорезью, заложенной вынутым бруском. Я всегда держала под партой раскрытую книгу. Однажды ее отобрали, это оказались «Былое и думы».

41. Марина Скурская

Из вырезанной нашей родни, благодаренье Богу, осталась Марина Скурская, моя великовозрастная кузина. Когда ее мать в гражданку умирала от туберкулеза, Марина ходила кругом ее одра, бубня: «Если ты умрешь, я наемся бузины и тоже умру». К счастью для нас, четырехлетняя сиротка своей угрозы в исполненье не привела. Я помню еще сравнительно молодую веселую Марину, играющую с нами в шарады в одной из семейных квартир в Сверчкове переулке. Снуя взад-вперед, Марина одна изображает целую очередь за батонами и хватает поленья в качестве батонов. На Сверчкове переулке жива аура прежней жизни. Квартира уплотнена многочисленными жильцами, имя им легион, однако почти не разграблена благодаря авторитету покойного физика Сергея Анатольевича Богуславского, материного кузена. Елена Анатольевна Богуславская, пока была жива, приютила опальную Марину по приезде из Сибири. В другом аспекте Марину тогда же приютила Зоя Дмитриевна Шостакович. Под ее началом Марина работала в зоопарке, нося пальто с ее плеча и юбку с ее же условно говоря плеча.

Теперь, когда я это пишу, Марина стара и очень мрачна. Ее сын физик Сережа Скурский работает в институте Курчатова и по вечерам проверяет билеты при входе в метро. Марина воскресает лишь на Пасху, и, христосуясь с ней, я вспоминаю счастливую игру в шарады после войны.

42. Смех и слезы

После войны еще жива была скорбной жизнью тетушка Вера Валерьевна. Она вынесла революцию и 37-й год, а вот во время оккупации Орла впала в душевную болезнь, от которой более не излечилась. А ведь была и война 14-го года. В орловском имении деда Дмитровском и соседнем Киреевском, данном за другой материной сестрой, в замужестве Шермазановой, работали пленные немцы и мадьяры. Тогда насмешливая тетушка Вера писала:

Столпотворенье в Вавилоне,

Ей-богу, было дребедень.

Его я, сидя на балконе,

Могу увидеть каждый день.

Вокруг австрийца девки пляшут,

Их восемь штук, а он один,

И между тем мадьяры пашут

Без лишних слов за клином клин.

Зачем же немец, маму бросив,

На драку с нашими полез?

Про это знает Франц-Иосиф,

Или, верней, сам лысый бес.

Но кто это ползет с косою,

Минуя флигеля крыльцо?

Я вижу, радости не скрою,

Родное русское лицо.

Се Веденей, туземец кровный,

Увы, и кровный же дурак.

Скосил не то, скосил неровно,

Скосил не там, скосил не так.

Смотрю, и думаю, и плачу.

Пойду, чтоб долго не скорбеть,

На шермазановскую дачу

Петрене Иштвана смотреть.

Потом, как сами знаете, была революция, и в голод тетушка Вера писала для всеобщего ободренья сладкие стихи:

У Эйнема куплю шоколада,

В плитках, в бомбах, с начинкой и без.

Всех пирожных по фунту мне надо,

У Каде закажу торт англез.

Для решенья дальнейших вопросов

Ждет меня на углу площадей

Неизменный мой друг Абрикосов

И шестнадцать его сыновей.

Наберу я всего и помногу,

А вернувшись, начну истреблять.

Приходите ко мне на подмогу

К самовару часов этак в пять.

Вспомним молодость светлую нашу.

И какие же мы дураки,

Что не полную выпили чашу

И знавали минуты тоски,

Что мечтали о призрачном счастье

Посреди ощутительных благ,

И когда были дешевы сласти,

Погружались душою во мрак.

Всё мы вспомним, и всеми зубами

Мертвой хваткой вопьемся мы в торт.

То, что наше, мы скушаем сами,

И того не отнимет сам черт.

Смех сквозь слезы завещала мне моя не готовая к столь жестокому миру тетушка.

43. Дедушкино завещанье

Дедушка Валерий Николаич завещал мне любовь к фольклору, коего был страстным собирателем. Крестьяне прозвали его «простой барин». В русской рубахе с подпояской он не ходил, но как только слышал народные песни, с места не сходил, пока не допоют. Я точно так же намедни в мороз стояла посреди дешевого рынка у Киевского вокзала, пока хохлы не допели на голоса свое хохлацкое. Знаю от матери орловские песни, каких больше нигде не сыщешь. Вот:

Уж как по морю на досточке,

Разломило мои косточки.

Пойду к матушке пожалуюсь,

Скажу – матушка, головушка болит,

Государыня, неможется,

На деревне жить не хочется,

Во деревне молодежь не хорош.

Ты отдай-ко меня, матушка,

Отдай меня во Додурово село,

Во Додурове ребяты хороши,

Во всю улицу танок завели.

И помирать буду, буду помнить, откуда я – я из русской песни.

44. Не ждали

А вот и отец пришел, не в тот день, когда мы его не дождались с рынка, а без малого через три года. Немножко не домаялся – амнистия вышла после смерти Сталина. Когда его спросили, тяжко ли было, сурово ответил: «Посильно». Гляжу теперь через Ветлугу в леса, уходящие на Вятку, и лучше понимаю его строгий нрав. Он пришел богатырем, как и уходил, а лет ему уже было предостаточно. Принес альбом своих карандашных зарисовок из лагеря. Услыхал, как я пою за стеной «Ой, да ты, калинушка» и попросил: «Спой сначала».

Не спущай листы во синё море,

По синю морю корабель плывет,

Как на том корабле три полка солдат.

Офицер молодой Богу молится,

А солдатик часовой домой просится.

О картинах своих не спросил и пошел оформляться на тот же завод.

45. Спаси и сохрани

Через много лет на своей четвертинке дачи в Купавне нашла я в корешке «Робинзона Крузо» пожелтевшую бумажку. Неразборчивым взрослым почерком была написана строка из неизвестной мне молитвы. Дальше детской куричьей лапой приписано: «1938 что бы папу не арестовали Юра». От купавенских соседей знаю, что Юрин отец ареста избег, хоть и знался со всякими такими людьми. Я находила оберточную бумагу с карандашной надписью: «Такому-то имярек от наркома промышленности». Стало быть, Юрино прошенье в небесной канцелярии не затеряли, как сказала бы моя вольнодумка мать.

46. Хоть и поспешный, но удачный выбор

В 16 лет мне было Божие внушенье, чтоб не соваться мне в гуманитарные профессии. Я довольно четко увидала, что на таком поприще мне не миновать изолгаться, чтобы не сказать хуже. И, не долго думая, я бросилась в холодные объятья математики. В свое время прадед, декан химического факультета Московского университета, приказал деду моему получить математическое образованье. Тот не смел ослушаться, но в жизни занимался чем угодно, только не математикой. В частности, писал славные русофильские поэмы:

Улеглась метель, спаслись от смерти верные.

И сказал тогда Иван Петрович Гневошев:

«А не нам казнить, когда Бог милует —

Знать, Он сам велит принять нам тебя, сношенька»,

И все подряд такое же уютное.

Милый дедушка, с которым я в этом мире разминулась во времени! Знал бы он, какое спасенье математическое образованье при советском строе! Какое это убежище, какая экологическая ниша! В самом деле, математика сложна, в ней не всякий научится плавать. Следовательно, это отнюдь не проходной двор. А дурные люди обычно не очень умны – Господь так плохо своих даров не положит. И наконец, мой читатель, согласись со мной – дважды два всегда будет четыре, что при Сталине, что при Гитлере. На многие темы тебе, математику, высказываться не придется – целее будешь. Похоже, не я одна все это увидала молодыми ясными глазами. Сейчас я знаю, что наша мехматская профессура была сплошь дворянской. Начать с Андрея Николаича Колмогорова, нашего декана – он дворянин Тамбовской губернии. И так-то все. Стала я недавно смотреть «Высочайше утвержденный перечень дворянских родов Российской империи» и всех наших профессоров, записанных во младенчестве, там нашла.

Сказано – сделано. На всех парусах влетаю на мехмат. Я никогда не разочаровывалась в своем поспешном выборе профессии, чего никак нельзя сказать о других моих поспешных выборах.

47. И вот нашли большое поле

Это не про поле деятельности, открывшееся мне, а непосредственно про Бородинское поле. Сразу по поступлении в университет нас с пылу с жару послали в колхоз грести сено. Оно сохло вокруг Шевардинского редута. Уже зачисленные, мы с легким сердцем ворошили его, такое душистое. Подымая головы от граблей, видели всякий раз памятник павшим русским, редут оборонявшим, и его визави – обелиск с орлом в честь погибших французов, редут штурмовавших. Бородинское поле было в большей своей части засеяно овсом. Вечерами мы бродили в нем, как стреноженные кони, отыскивая многочисленные памятники, читая надписи и грезя о славе отечества.

48. Магистр математики

Вот как Святослав Рихтер, увы, теперь уже – был – магистром музыки, так вот и Андрей Николаич Колмогоров был магистром математики. Сейчас я читаю лекции по теории вероятностей после тридцати пяти лет нефтяной халтуры. Это перестройка потрясла-потрясла, и хотя бы один шарик попал в свою лунку. И стоит надо мной великий магистр, жует беличьими щеками, держит двумя руками мел возле губ, будто собирается его сейчас сгрызть. При этом говорит какие-то общие вещи, после которых всё в голове выстраивается. Надо сначала увидеть, что собственно здесь должно иметь место, прикинуть свою догадку на частном случае, потом приискивать доказательства своей правоты. Если догадка верна, то и доказательства будут. И благоговенье перед истиной охватывает меня через сорок лет столь же сильно, как в юности. В хорошее дело я встряла!

49. Пока еще все хорошо

В своей новой студенческой жизни я делаю все то же, что умею. Вылезаю на крышу из окна аудитории 1408. Пою в университетском хоре, громко разучиваю партии в перерывах между лекциями. Бегаю в аэродинамической трубе на стройке корпуса механики, как кролик внутри удава. Однако скоро мне придется пасть жертвой хрущевского приема в университет вне конкурса взрослых, уже поработавших людей. Тут бедный кролик побегал недолго. В восемнадцать лет мне предстоит выйти замуж и делать то, чего я делать не умею. Но это уж после целины.

50. Еду на целину

По окончанье первого курса меня взяли работать вожатой в пионерлагерь. Тут вдруг слышу, что наших снаряжают на целину. Пока я доработала смену, они уж были таковы. Я испросила в комсомольском бюро персональную путевку и – туда же за ними. Куда конь с копытом, туда и рак с клешней. Уложила весь багаж в школьный портфель, села без билета на поезд с Казанского вокзала, и поминай как звали. Однако ж в дальних поездах я сроду не ездила. Мне бы сесть в общий вагон, коих в медленном нашем поезде было в преизбытке. Я же попала в спальный. Залезла на третью полку, положила под голову старенький портфель и погрузилась в мечты о восточных пределах нашей евразийской страны. Думала о том, кто были те инородцы, без разбора названные татарами, что подщетинили Ивана Северьяныча. Вернее всего, калмыки. А может быть, мои будущие знакомцы – казахи? И пятки мои заранее чесались.

Тут некто сильной рукой стащил меня за ногу вниз, как меня не раз уже стаскивали на протяжении этой хронологически не вполне упорядоченной книги. Я сунула кондуктору, а это он и был, под нос свою путевку. Кондуктор не взял на себя политической ответственности ссадить меня с поезда, но осуществил привод меня к начальнику его. Тот почесал в затылке и дал команду отвесть меня в общий вагон. Там я и ехала четверо суток. Поезд наш стоял на иных станциях по три часа и более того. Я хлебала горячие щи за столиком прямо на перроне. В Канаше сели к нам чуваши – сплошь в розовых ситцевых рубахах, с групповой путевкой на целину и групповым бесплатным билетом. Я приободрилась и ловко подмешалась к ним, будучи черна, как дочь печенега. Вскоре я выучила ихние чувашские песни и пела, дико вращая глазами:

Шур аталта, шур аталта,

Шапчах юр юрлах.

Долго ли, коротко ли, доехала я до Булаева и не без труда нашла своих. А что я увидела на месте, я от тебя, мой любознательный читатель, не скрою.

51. Места, богом забытые

Наконец-то я обняла своих товарищей. Они, сердешные, жили в бараке на сто человек. Спали на нарах. Потеснились, я вселилась. Посреди барака была печка, на ней сушилось нехитрое тряпье. По балкам бегали крысы, тяжело шмякаясь на нас. Воду для мытья брали из котлована, средь которого плавала дохлая лошадь. Питьевую привозили в бочке. В чистом поле стояла железная печка, на которой мы готовили. Вокруг барака никаких хозяйственных построек не было. Кой-где виднелись совершенно прозрачные березовые перелески под названием «колки», непригодные для уединенья. Ближайший населенный пункт назывался аул Комсомол. В нем было восемь низеньких домов, сложенных из дерна и обмазанных глиной. Они глядели грязными слепыми оконцами на глинистое месиво проезжей дороги. Более – ничего, никаких построек, заборов, насаждений. За всякой нуждой казахи садились на проезжей части, впереди домов, потому что позадь домов глина была жиже, а здесь редкие грузовики ее немного утрамбовали. При этом они из вежливости закрывали полою лицо. Они ничего не варили, но пили трижды в день чай с молоком и хлебом, коего сами не пекли. Овцы их дохли от повального бруцеллеза. Мы копали для них могильник, в который могли бы лечь все павшие воины Тамерлана.

Родители, удрученные моим неподготовленным отъездом, выслали мне почтой кой-какие вещи из скудного нашего дома. Я пошла пешком за посылкой в русское село Успенское, шесть верст от дикого нашего стойбища. Достигнув цели своего путешествия, я едва не обратилась в соляной столп от удивленья. На расстоянье пешего перехода от нас существовал иной мир. Чистенькое село было сложено из светлых бревен. Резные наличники, яркие герани, занавески в оборках. Яблони ложились на крепкие заборы, ломясь от яблок. Гуси гоготали посреди подсыпанной песком улицы. Над колодцами скрипели журавли. Рослый народ шел с поля. Я получила на почте свою посылку, купила в лавке жестких пряников товарищам и пошла назад, думая о том, поверят ли они моему рассказу. Решила слаться на Некрасова:

Горсточку русских сослали

В страшную глушь за раскол,

Волю да землю им дали,

Год незаметно прошел,

и так далее —

Воля и труд человека

Дивные дивы творят.

52. Туфта

Конечно же, мы были там не нужны. С тем объемом работ, что имелся в наличии, отлично справились бы жители аула Комсомол, если бы были дееспособны. Но они весь день предавались чисто восточному созерцанью какой-нибудь дохлой собаки посреди улицы. У них было штук пять комбайнов. То есть работал все время только один – немцев Эрика с Эрной. Сменяя друг друга, они караулили по ночам свой комбайн от разворовыванья на запчасти, потому что казахи давно растрясли от своих машин все гайки. Иногда, собравшись с силами, в поле выходил еще один комбайнер – русский. Он-то и давал нам работу на копнителе, а немцы управлялись сами. Надо было торчать весь день на высоком тряском помосте и лишь изредка нажимать на педаль, выплевывая копёшку. Напрашивается мысль, ужели нельзя было сделать в кабине водителя эту педаль и зеркальце – следить за наполненьем копнителя? Так я в школе работала на зловонном заводе плавленых сыров, отгребая сырки от расфасовочного автомата школьной линейкой. Тогда я задавалась мыслью, почему нельзя в автомате сделать такую отбрасывающую сырки гребенку. У меня все-таки отец инженер с немецким образованьем.

Однако ж скоро и целинных землеустроителей посетила дельная мысль. Лампочка Ильича должна загореться в ауле Комсомол – лучше поздно, чем никогда. Из нас, ста человек, отобрали четверых самых ретивых, и меня в том числе. Мы вели линию электропередач вдоль аула. Не вдруг вырыли мы ямы для столбов, но всё равно больше четырех лопат не наскреблось. Ямы были узкие, в них вели нами же прорубленные ступени. Впечатленье было довольно жуткое, когда лишь голова оставалась на поверхности. И спускаться по тесной земляной лестнице было жутко, будто сходишь в собственную могилу. Потом ставили столбы, громко ухая. Дальше я в кошках лазила на них, натягивая провода – кошки были одни. Наконец, мы вчетвером же резали кирпичи из дерна и строили электростанцию, а попросту говоря клали сарай для движка. Получилось, и даже довольно ровно. Если меня посадят в тюрьму, у меня есть профессия.

53. Позабыт-позаброшен

Иссякла какая ни на есть работа, давно лег снег, а нас забыли и всё не вывозили. Молодой университетский преподаватель, возглавлявший пять-шесть разбросанных вдали друг от друга студенческих отрядов, привез к нам местное партийное начальство, чтобы показать наше бедственное положенье. Кивая пальцем, подозвал он меня, представлявшую собой зрелище наиболее вопиющее. На мне было легкомысленно взятое с собой за неимением куртки подростковое пальтишко. Рукава доходили до локтя, карманы же въехали столь высоко, что тщетно пыталась я спрятать в них обветренные руки. Аксессуары были подстать. Партийный казах посмотрел на меня, и жесткий взор его смягчился состраданьем. Он дал команду выдать нам телогрейки. Так товарищам моим был прок от меня.

54. Общежитие

Вот я уже замужем, как грозилась, вселяюсь в общежитье. Дежурная с этажа требует предъявить свидетельство о браке. Это первый этаж «за кордоном». Остальное все поделено на мужскую и женскую зону, и их друг к другу не пускают. Отец, поставь его, Господи, у престола Твоего, носит мне, вечно голодной, огромные оковалки ветчины. Эту ветчину и его, старого и печального, вспоминаю с нежностью.

Кругом шумит нескончаемый фестиваль. Вот Сирия от кого-то отделилась – во дворе весь день колоритный хоровод в бедуинских головных уборах. Вот полетел в космос Гагарин, из открытых окон двадцатиэтажного общежитья несется дружный крик, мимо нас летят смертоубийственные бутылки. А в соседнем блоке живет настоящий Ротшильд, в буквальном, а не в переносном смысле – из семьи Ротшильдов. Я на него глазею исподтишка.

55. Роддом

Когда родились мои дети, мне велели открыть глаза, посмотреть и сказать вслух, кто у меня родился, чтобы я потом не спрашивала того, чего не было. При этом акушерка трясла надо мной моими бедными малютками, держа их за ноги в двух руках, как цыплят. В тот же вечер у меня сделалась жесточайшая горячка, я впала в бред на много дней, а встала лишь через месяц. Живи я несколько раньше, помереть бы мне родами как пить дать. Мне следовало поставить памятник изобретателю пенициллина, как то сделали испанские торерос. В бреду мне все чудилось, что летит нечто низко над землей и всем высоким срезает головы. Бред сей не лишен правдоподобия.

56. Сказки раннего младенчества

После рождения детей меня, как истинного люмпена, или даже провозвестника хиппи, опекают работницы мусоропровода. Они стирают выброшенный иностранцами шерстяной трикотаж, распускают во время своих дежурств, а потом вяжут моим сыновьям носочки и шапочки. У них своя легенда о моем страшном исхуданье во время горячки: «Вот как извелась над детьми. А такая ли была! Любо-дорого!» Я работаю в университетской библиотеке, чтобы купить детям шерстяные костюмы. Наконец, деньги у меня в руках, я еду в детский мир. Стою на автобусной остановке, и вдруг – о радость! – подходит двухэтажный 111-й автобус. Я влезаю на второй этаж и от восторга при выходе оставляю там кошелек.

Вот мать едет ко мне в обыкновенном 111-м автобусе. А надо вам сказать, что на шпиле университета живет сокол, ему там нравится. И вот за 111-м автобусом летит голубь, преследуемый соколом. Водитель быстро открывает дверь, впускает голубя, но никак не сокола. Голубок поехал, а сокол летел позадь автобуса и клювом бил в стекло.

57. Развод по-комсомольски

Вот уж я и развожусь, не окончив еще университета. Мать моя при таком известье всю ночь стоит передо мной на коленях, как вдова перед скупым рыцарем. Она то принимается читать по-английски из Байрона на этот случай, то вспоминает вдруг, как меня во чреве ее бодал бычок в деревне Ржавки. Да и цыгане там стояли в то лето, и беременем она каждый день глядела на их кибитки. Приискивает не то объясненье, не то оправданье варварскому моему свободолюбию. Бедная матушка не видит того, что кругом меня все гнет, все стесненье. Что меня вышибет из колеи – было ясно еще в школе. Под утро она проклинает меня и не велит возвращаться домой из общежитья. А комсомольское бюро меня тягает само собой.

58. Распределение

Никто в жизни, о мой сострадательный читатель, не обижал меня столь сильно, как я сама себя своим махровым неведеньем и упорным нежеланьем руководствоваться чьим бы то ни было опытом, кроме своего собственного. Но все же не бойся, Манон Леско из меня не получится, и никто не вышлет меня в колонии. Мне предстоит пройти свой путь, не менее достойный назидательного описанья. И вот я распределяюсь как иногородняя. Коли ты, мой читатель, не знаешь, что такое распределенье, изволь, я тебе объясню. Это предписанье человеку, получившему бесплатное образованье, в обязательном порядке отработать три года там, где ему укажут. Иначе он может быть лишен диплома. В частности, над математиками вечно висела угроза распределенья в так называемые «почтовые ящики» или, как теперь сказали бы, в оборонку – военные организации, коих они избегали, как могли. Меня чуть было не услали в Минск, но в последнюю минуту подобрала нефтяная шарашка, которой я очень благодарна. Обещали дать какое ни на есть жилье. Однако обещанного три года ждут, а пока меня по суду выселяют из общежитья и вешают мне на дверь гигантских размеров висячий замок. Но у меня не заперто окно, и я влезаю в него, благо первый этаж. Иностранные студенты услужливо подают мне детей.

59. Коммуналка

Поскольку я, мой неосведомленный читатель, пишу не более не менее как энциклопедию русской жизни, знай, что коммуналка – это квартира, в которой живут несколько семей. В их совместном распоряженье находятся места общего пользованья. Под ними подразумевается кухня, туалет и ванная, если она есть. Ну, прикинь еще прихожую или коридор. Вот я и живу в коммуналке. Через двор мой институт, в который я уже умудряюсь не ходить, как потом всю жизнь. Одно время на доске висел даже специальный приказ, что де Арбузовой ходить на работу, как всем. Случай, согласитесь, беспрецедентный. Но я ни ухом ни рылом не веду. Я остервенело учусь работать, учусь находить среди общей халтуры хоть что-то путное. Ничего, выходит. Я боюсь соседей и при появленье их на кухне роняю чашки. Во дворе у меня детсад, там мои дети. Я то и дело выбегаю и устраиваю с ними гонки на четвереньках. Я уже замужем за вторым, неродным мужем, он уже смотрит вон. Но за что боролись, на то и напоролись.

60. Там чудеса

Они кругом. Голубка свила гнездо в байдарке на балконе. Идучи в булочную, я отмахивала сумкой ритм и растрясла все деньги. Но они остались приклеенными к подолу силой моего стремительного шага и осыпались с меня как листья у самого прилавка. Садясь с детьми в электричку, я обронила на платформу клубок шерсти, конец же уехал с нами в моем вязанье. Выйдя, смотала весь клубок – нить стояла над землей на отлете, сильный ветер трепал ее.

61. Солохины

Эти поставщики чудес жили над нами, от них вечно текла вода и падали котята в мусоропровод. Под окном у нас был эркер, на нем маленькая покатая шляпка – крыша. С нее в февральский вечер к нам в окно постучался человек. Я отклеила рамы, осыпая углем ветхий письменный стол. Гость шагнул на него, тот выдержал. Спрыгнул на пол, спросил, где тут выход. Я молча указала, и он исчез.

Вхожу в один прекрасный день в подъезд и вижу, что за дверью жмется к стене человек в исподнем, в руках же большая газовая конфорка, на каких кипятят белье. Я спросила, не нужно ли ему что из одежды. Он кивнул с признательностью, я поспешила. Когда же вернулась, держа в руках невыразимые, висевшее на сцене ружье уже выстрелило. Солохин-старший, а это был он, огрел Солохина-младшего, семнадцатилетнего Ваньку, по голове своим бытовым оружьем, после чего их развезли по разным больницам.

62. Убийца

Летним днем я была одна в своей коммуналке и жарила на кухне отбивную. Позвонили, на пороге стоял человек в телогрейке на голо тело, татуированное весьма затейливо. Я, мой читатель, хотела бы составить два альбома – советских лозунгов и советских татуировок. Так вот, у этого были, как полагается, Ленин и Сталин, и орел, и еще много чего. Он сказал, что идет из заключенья, попросил денег. Я денег не дала, но позвала его поесть. Он съел мою отбивную, утерся и сказал – убил, мол, жену, отсидел двенадцать лет. Теперь, мол, иду спокойно и знаю, что ее нет.

63. Церковь гонимая

Как мила, как желанна была мне, о мой понятливый читатель, православная церковь, пока не стала государственной! Выучив с четырех лет из уст матери Евангелие, робко входила я в студенческие годы в маленькую церковь на Воробьевке, всегда открытую и никогда не служащую. Постояв в нежном полумраке, не смея креститься, я выходила серьезно и тихо, неся в себе прежнюю жизнь России, я, эмигрантка посреди Москвы. Потом ездила на ночь в Загорск на Светлое Христово Воскресенье, научаясь на слух пению церковному. Тонкими рисунками раскрашивала яйца в чистый четверг. Надвинув на глаза посконный платок, прорывалась через комсомольское оцепленье в церковь на Селезневке. Пропускали только старух, и я горбилась, как могла. Молодых отлавливали, держали в милиции и сообщали на работу. Еще позднее водила детей в церковь на Вербное воскресенье —

Мальчики да девочки

Свечечки да вербочки

Понесли домой.

Тогда мы одни такие были в церкви, и даже старухи боялись нам улыбнуться. Припадаю к порогу катакомбной церкви и прощаюсь с ней, ибо она ушла в прошлое.

64. Церковь пробуждающаяся

Помнишь ли ты, истовый мой читатель, как зазвонили московские церкви, как опомнившаяся Москва услыхала и благовест ближнего храма, и говор народа, и стук колеса? Я уже жила возле Серебряного Бора, ходила мимо Всех Святых на Соколе, и от радости при звуках звона у меня ноги подкосились. Тогда еще цело было маленькое кладбище у церкви. Мне казалось, что они там все не улежат и встанут, услыхав звон.

Годуновскую церковь на Хорошевке освятили заново, еще совсем пустую. Женщины по усердию мыли ее несколько раз на день. Развесив на заборе тряпки, садились они рядком на лавочку со счастливыми лицами и читали друг другу вслух священные книги. Первая Пасха в нашей годуновской церкви была такая светлая. Ах, если б навеки так было! Обходить ее крестным ходом и петь ликующим голосом в теплую ночную тьму. А народ со свечами стоит кругом и лепит горящие свечи на фигурные кирпичи церкви, и церковь вся теплится, как большая свеча.

Меня с Ленкой и детьми пустили на Обыденскую колокольню звонить. Мишка с Анютой (Дмитриевичи) по шли петь в церковный хор, и Мишка строго говорил Анюте: «Гляди лучше, тут написано – возрадуемся и возвеселимся в онь!» Вот уж мы возрадовались и возвеселились в оный день, когда реабилитировали репрессированную православную церковь! Это тоже было паче чаяния, но уж такой бесценный подарок преподнесла нам ухабистая наша история.

65. Церковь торжествующая

В следующую Пасху я уже в свою годуновскую церковь не попала. В дверях стояли какие-то в гусарских мундирчиках и капорах, не пуская внутрь – де и так полно. Что комсомольское оцепленье, что такой кордон, все едино. На Рождество вовсе всенощной не служили, я подошла и поцеловала замок. Если во времена гонений действующие церкви были открыты весь день, то теперь они отпирались лишь для службы. Негде стало мне постоять в полутьме, как в юности на Воробьевке.

Дети походили в воскресную школу и стали отнекиваться. Я послушала за дверью – о мой бог! Мели, Емеля, твоя неделя. Мутный поток кликушества принял угрожающие размеры. С каким нажимом вчерашние партийцы стали требовать от других людей соблюденья постов и хожденья к исповеди! Как на тесных нарах по команде, все повернулись с левого бока на правый. Теперь я человек не церковный, и когда спрашивают, какого я прихода – показываю пальцем на небо, как Жильят в «Тружениках моря».

66. Угасание отца

Отец держался долго. Именинник он был не на Ильин день, не на Илью пророка, но на зимнего Илью – Илью Муромца Печерского, его же память празднуем 19 декабря по старому стилю. И сила у него была соответствующая, даже после лагерей. С годами он привязывался ко мне все сильнее и не знал, чем бы еще порадовать. Выстоял ночью билеты на концерт хора Роберта Шоу, подарил английский альбом Рембрандта. Они жили тогда возле меня в коммуналке на Хуторской. Отец приходил каждый день в мою коммуналку на Дмитровский проезд – пешком под мост, в тяжелом пальто и калошах. Садился не раздеваясь в кресло, брал мою руку и долго сидел молча, потом шел назад.

Однажды он не пришел и более не встал. Когда я видела его в живых в последний раз, он рванулся с одра за мной, уходящей. В день его смерти я увидала на рассвете сон, будто он вошел в мою комнату летящим шагом и сказал радостно: «Видишь – я теперь здоров». Тут меня разбудил телефон. Мать сказала, что он сейчас умер. Это душа его, освобождаясь от страданья, рванулась ко мне.

67. Сумнительна в вере

Если ты, мой читатель, ортодокс, чего не дай боже, то давай договоримся сразу. Православие для меня – стержень русской традиции, и для спасения его от поруганья я готова дать себя четвертовать. С радостной легкостью отнесу я к себе слова, читанные еще по складам:

И следуя строго

Печальной отчизны примеру,

В надежде на Бога

Хранит она детскую веру.

Но во что на самом деле я верю, если не хитрить с самой собой, что мне не свойственно? Я скорее надеюсь, нежели верю, и надеюсь очень робко. Чаю воскресения мертвых и жизни будущего века. Полагаюсь, но не очень твердо, на существованье вблизи нас миров более тонких, нежели наш, что, вообще говоря, и не трудно. Тайна сия велика есть. Где он? Он там. Где там? Не знаем. В самом деле, мой читатель, отчего всю жизнь томится наша душа, будто ей здесь не место? Душа грустит о небесах, она не здешних нив жилица. И звуков небес заменить не могли ей скучные песни земли. Сам видишь, это всё о том же.

Если и впрямь эти тонкие миры существуют, я сильно опасаюсь, что жизненная траектория меня туда не вынесет. Но мне уж было ниспослано нечто вроде утешительного приза – два святых сна. Сон первый. Вообрази, мой читатель – я стою в церкви, купол же ее разрушен, как это частенько у нас бывает. Поднявши голову, гляжу на то, что в церкви называется небом – где изображается лик Иисуса. Но здесь надо мной круглая дыра, настоящее голубое небо и живой лик Иисуса, глядящий на меня сверху! Сон второй. Представь себе, мой читатель – я стою на берегу реки. На другом же ее берегу, высоком и отдаленном, толпа народа, и впереди нее человек с золотым нимбом на голове! Я думаю, ты не усомнишься, доверчивый читатель, что я дождусь и третьего святого сна. Русский человек не станет спорить, что Бог любит троицу. А может быть, я умру во время третьего сна, и душа моя отлетит в тонкие миры?

68. Змей

На Селезневке, за церковью, у загадочно глубоких Антроповых ям жил одноногий Всеволод Андреич Дарвойд по прозванию Змей. Подойди сюда, в шестидесятые годы, мой читатель, и познакомься с ним. Читатель, это Змей. Змей, это Читатель, да будет он твой почитатель. Змей – выходец из старинной литовской семьи. Самый молодой инвалид войны, какого только можно себе вообразить. Единственную ногу ему сохраняют ежегодным мучительным леченьем. Высокий, быстроглазый, язвительный, наделенный редкостным инженерным талантом, хоть и не учился – Змей неординарен. Он из тех, кто превозмогает несчастье.

Помню знойный летний день. Величественный Змей сидит, вытянув свой протез, на скамейке у гиблых Антроповых ям аки Воланд на Патриарших Прудах. Гоняет меня по окрестным аптекам за касторкой в качестве тормозной жидкости для своего инвалидного запорожца. Картина, заслуживающая кисти художника советского андеграунда.

Змей обитал в коммуналке на четвертом этаже старинного дешевого доходного дома, наводившего на мысль о петербургских дворах-колодцах, шарманщиках и Достоевском. Музей же Достоевского был рукой подать, так что воспоминанье к месту. Лифта не было, лестницы были круты, а потолки, увы, высоки. Змей приходил с завода аккумуляторов, где работал, забирался к себе наверх единожды в день, а дальше все шло либо через добровольных посыльных, либо посредством автоматики. У Змея был сконструированный им самим пульт, вроде того, что теперь, через тридцать пять лет, существуют для переключенья телепрограмм. Он возлежал на диване, задрав единственную ногу, со своим хитроумным пультом в руках. С его помощью Змей открывал дверь на звонки – в хрущевские времена никто никого не боялся. Так же зажигал и лампы, задергивал занавески. Добровольцы с альпинистским снаряженьем провели Змею по внешней стене провода к его запорожцу. Змей заряжал аккумулятор и прогревал машину не вставая с дивана. Вся маленькая комнатушка была заставлена автоматическими железными дорогами его собственного изготовленья, с семафорчиками, шлагбаумами и стрелками. Дети мои прилипли сразу и надолго.

Змей любил придумывать маршруты чужих путешествий, летя неугомонной мыслью к недоступному ему пространству. А я, как ты скоро узнаешь, мой читатель, стала бродяжкой. Помашем же рукой неунывающему Змею из моей молодости, отправляясь в дальний путь.

69. Федор Николаич

Познакомься, мой читатель, – Федор Николаич Шемякин, родился вместе с веком в Германии. Мать его, журналистка, из семьи Абрикосовых, была дружна с моей двоюродной бабушкой Софьей Сергеевной Щегляевой. В голодном 19-м году дамы вместе мыли посуду в рабочей столовой, кормя пшенной кашей без масла юного Фединьку и мою длинноногую пятнадцатилетнюю мать. Фединька окончил философский факультет московского университета, учился у Лосева – последнего из могикан. Устанавливал, увы, советскую власть в Средней Азии, привез оттуда бухарский халат и деспотические замашки. Воевал против немцев плечом к плечу с сыном, вернулся один. Был блестящим специалистом в области гештальт-психологии. Того самого, чему учил нас магистр математики – психологии творческой находки, озаренья.

В молодости Федор Николаич занимался языками малых северных народов. Нельзя сказать, говорил он, что языки эти вовсе бедны. Просто в них другая расстановка понятий. Они плохо допускают обобщенье. Может не быть понятия «красный», но лишь «красный изнутри» и «красный снаружи». Федору же Николаичу нужно было перевести слова «Красная армия». Он, мой читатель, чувствовал себя в положении буриданова осла. Так вот миссионеры на островах Океании вынуждены были после долгих колебаний перевести слово «Бог» словом «ветер», ибо именно ветру поклонялась новая их паства. Иного же, более отвлеченного понятия в ее языке не нашлось. У чукчей 48 слов для обозначенья состояния снега, у нас же – наст да пороша. Чукча одним словом говорит товарищу, что его сегодня может ожидать на санном пути и как ему снаряжаться. Они живут в снегу.

Федор Николаич запустил меня в свою библиотеку, и там я была, как мышка в закрому. Я могу пересказать тебе, мой терпеливый читатель, любой диалог Сократа, Платоном записанный. Я не спутаю Юнга с Адлером в беседе с тобой, мой образованный читатель. Я дам вежливое объясненье любому сну твоему, мой воспитанный читатель, как бы трудно мне ни пришлось при этом. Я открою тебе, сколь безрассудна была дама Ладыгина-Котс, растившая свое дитя вместе с обезьяной.

Федор Николаич не утрачивал связи с Германией своего детства. В 22-м году оттуда приехала художница-экспрессионистка Кете Кольвиц, вышла замуж за русского рабочего и устроила пролетарскую свадьбу. Свадьба в полном составе завалилась к Федору Николаичу на улицу Станкевича. Жених в косоворотке одним махом взбежал на второй этаж, сел на балкончик под дверью Федора Николаича, свесил ноги в пролет через старую чугунную решетку и орал: «Да здравствует мировая революция!», покуда хозяин не вылил на него ведро воды. Эта улица Станкевича шла по стене дома, некогда принадлежавшего моему деду. Старинные ручки дверей пробуждали во мне чувство обделенности, отверженности и как будто просили моего прикосновенья.

Было дело, Федора Николаича, немецкий язык которого был без акцента, а манеры безупречны, запустили агитировать пленного Паулюса обратиться к немецким солдатам. Федор Николаич вежливо держал ноги перед Паулюсом в военной стойке, делал круглые глаза и говорил: «Этот ефрейтор, присвоивший себе Железный крест…» Носить Железный крест, не проливши кровь в сраженье, было святотатственно, согласно понятиям потомственного военного, и каменное лицо Паулюса невольно кривилось брезгливой гримасой.

Федор Николаич изображал передо мной, как генерал сдается в плен. Он сидит в подвале, пока не стихнет стрельба. Потом посылает адъютанта объяснить занявшим населенный пункт, что здесь генерал и брать его надо бережно. За живого генерала орден будет выше, чем нежели за мертвого.

В дни встречи на Эльбе Федор Николаич был зван на советско-американский банкет. Он шел с намереньем поставить эксперимент для выявленья степени демократизма американской армии. Подошел к нижнему офицерскому чину, похлопал по плечу, сказал: «Выпьем, парень». Выпили. Потом к следующему по старшинству – выпили. Поднимая планку по одному деленью на стакан, дошел до генерала. Поплевал в сторонке на руку, хлопнул по плечу – выпьем, парень. Ничего, выпили. Довести до конца столь блестяще спланированный эксперимент Федору Николаичу помогла его способность выпить столько стаканов виски с содовой, сколько требовала шкала чинов тестируемой армии.

Федор Николаич рассказывал, как искал нужные здания в только что взятых немецких городах по одной только логике градостроительства, никого не спрашивая. Я так искала все необходимое в закавказских и среднеазиатских городах, где женщины ничего не знают, кроме ближайшей булочной.

После войны Федора Николаича задержали в Германии до 49-го года. Едучи домой, он привез четырехстворчатый немецкий шкаф как некий символ бюргерства. Сей уморительный шкаф у него нигде не встал и хранился на даче в разобранном состоянье, пока не попал к нам в пустую ко оперативную квартиру, о которой речь пойдет впереди. Дети мои на нем лежали пятки к пяткам, прилепив к двум краям огарки свечей и читая книги.

70. Айхенвальд

Сын репрессированных родителей, внук известного литературного критика серебряного века, поэт до мозга костей, романтичный и рыцарственный, обожаемый школьный учитель – таков был Айхенвальд. Не человек, а белый лебедь. Естественно, попал в тюрьму и ссылку, потом в психушку как один из первых политических узников ее. О своей единственной и никогда не посрамленной жене Вавке он говорит:

Мы оба за отцов не отвечали,

А встретились, когда нас отмечали.

То есть это они оба были под надзором полиции, мой неосведомленный читатель.

Айхенвальд был вечно окружен людьми. Они жили у него годами где-нибудь за шкафом. То общий друг Асаркан, то просто Тамарка Марголина по прозванью Маргоша, сжегшая за собой все мосты, потерявшая занятую лютыми соседями комнату в коммуналке и пришедшая к нему навеки поселиться в качестве хаузтохтер. Ученики его так допекли на дому, что Айхенвальд ворчал —

Потому что в инженерню инженер идет свою,

В офицерню офицер, и всё в порядке.

А поэт… Я не поэт. Я пишу, а не пою,

Проверяю свои школьные тетрадки.

При всем при том он был довольно недоступен и подружился со мной отнюдь не с первого захода. Потом мы много лет бывали вместе в Эстонии, где образовалась целая айхенвальдовская колония. Давай остановимся и помолчим немножко, благородный читатель, потому что всех троих, с кем я тебя сейчас познакомила – Змея, Федора Николаича и Айхенвальда – уже нет в живых. Не говори с тоской – их нет, но с благодарностию: были.

От Айхенвальда мне осталась его книга о Сумбатове-Южине, подаренная с любовной надписью, и много стихов в памяти. Когда неизменная Маргоша сказала мне по телефону о его смерти, луч солнца пробился через облако и ударил в глаза. Это Айхенвальд, по праву идучи в тонкие миры, обернулся и бросил на меня прощальный взгляд.

71. Дедушка Ленин

Когда я с детьми в детсадовском возрасте ездила по Москве, через пару минут нам встречался памятник Ленину или же его портрет. Дети начинали кричать, захлебываясь: «Ой, дедушка Ленин!». Я одергивала их на весь троллейбус: «Цыц!». Они – в слезы. Но никто не вмешивался. Знай, мой читатель, что существовала специальная инструкция для работников детских садов. Пункт первый: дети должны узнавать Ленина на портрете и в скульптуре.

Я, не ленивая до чтения, в 18 лет прочла полное собранье сочинений дедушки Ленина от доски до доски. Незамутненными молодыми глазами увидела мелочную полемику самоутверждающегося человека параноидального склада ума с себе подобными. Разумное содержанье в ней практически отсутствует. Но Ульянов умеет в пустом споре оставить последнее слово за собой, всегда очень неблагородными приемами. Это видно простым глазом, и нужна отчаянная обработка с младенческих лет, чтобы юное существо не высказало этого по соображениям пиетета сразу же по прочтенье.

Однажды я утащила для детей с международной книжной выставки альбом «Россия в фотографиях» с весьма занятными свидетельствами расстановки фигур Троцкого и Ленина. При выходе альбом был у меня под курткой, но меня остановили наши в штатском и велели отдать.

72. Моя милиция меня бережет

Один раз, когда я переходила дорогу в неуказанном месте, меня поймал милиционер, осуществил привод в милицию и запер с двумя пьяными бабами, кои два часа кряду дрались над моей головой. Зато позднее, когда детям было уже пятнадцать, мы втроем на ВДНХ (выставка достижений народного хозяйства, мой читатель) ползли на животе по снегу промеж двух заборов, прорываясь на американскую фотовыставку. Милиционер прихватил нас, но мы втроем храбро дрались и вырвались.

73. Лиха беда начало

Как ты уже слыхал от меня, мой благосклонный читатель, я стала бродяжкой, или по началу только лягушкой-путешественницей. Я придумала много плутовских способов потворствования новой своей страсти. Прежде всего, научные и околонаучные конференции, или удовлетворение своего любопытства за счет государства. По окончанье университета, пока меня еще помнили в лицо, я выписывала себе командировку и приезжала, скажем, в Тифлис на конференцию по теории вероятностей без приглашенья, равно как и без доклада. Все сходило с рук. В Тифлисе нам устроили праздник с накрытыми столами прямо на винограднике. Нас возили вверх по Арагве в замок князей Эристави. Арагва катилась узким потоком посреди широкого каменистого ложа. В горном селенье бродили худые темные свиньи. Позднее я, мой читатель, дорабатывала эту шулерскую стратегию по мере ужесточенья правил участия в конференциях.

74. Большие прогулки

Чем дальше в лес, тем больше дров. Пошла бродяжничать нагло и неприкрыто. Как только дети с детсадом на дачу, я в бега. Сижу над Белым морем, похожая на «Ждущую» Рериха. На Кижах нахожу деревню Ямку о двух дворах. Меня приютили, брали на рыбалку. Рука у меня дергалась при поклевке сама, и окунь сам шлепался в лодку. Змеи шустро плавали в воде, уходили из-под ног через два шага на третий. Старики говорили, что босиком нельзя, садиться нельзя, а наипаче ложиться. Змея «клюнет» в шею, близко головы, и на моторке до больницы не успеют довезти. Нельзя выбрасывать рыбу вблизи жилья, нельзя без сапог спускаться в погреб. Если змея встанет и клюнет выше сапога, скидавать рубаху, рвать и перетягивать ногу выше ранки, чтоб яд дальше не шел. А там кликать людей, ковылять к ним. Чем дальше от головы клюнет, тем дольше продержишься. От деревни Ямки ходила я по гривке, поросшей Иван-чаем, озеро и по праву и по леву руку, глядеть издали белыми ночами на высокие церкви.

75. И не хошь, а складно заговоришь

Я живу в Ферапонтове, от монастырских стен остались одни ворота, а в церкви все цело. Вдруг озеро выплеснет на валуны те мягкие камешки, те минеральные краски, которыми писаны фрески. Я ими рисую на валунах. Хозяйка на почте работает, дочки ее лет по десять лен теребят. Старуха сказала: «Сюда еще ездили, когда барышни бант под косою носили».

В деревне Пристань три бабки. Все говорят друг про друга, что эта мол знает. Когда же до дела дошло, оказались несведущи все. Тогда из Больших Гоголей, не приявших меня, привели пошептать над козою ту, что действительно знала. Пришла, образуя с клюкою букву диковинного алфавита. Мне велела уйти и сама, исполнивши дело, ушла, а сало в платок завязала. Бабка Стеша сказала: «Мне козу не держать – понавозить картошку нечем. Картошку же мне не садить – так нечем козу и кормить».

76. Большому кораблю – большое и плаванье

Я научилась плавать без билета по северным рекам, прыгая на суденышко в деревянных шлюзах прямо через борт. Освоила я и морские каботажные рейсы. Слушай, мой изумленный читатель. Багажа с собой не бери вовсе, это не с руки. Судно стоит в порту часа четыре. Нейди ни в первый, ни в последний час, но иди в середине этого периода. Иди, грызи яблоко, ни один матрос на тебя не глядит. Сошел пассажир, купил яблок и возвращается в свою каюту. Билеты проверять будут через час-полтора у тех, кто пойдет косяком с багажом. Ночевать будешь на верхней палубе в шезлонге, в крайнем случае в шлюпке под брезентом, на спасжилетах. Днем берега не видно, одно море, даром что каботажное плаванье. Ты же знаешь, мой читатель, я скорпион, и стихия моя вода.

77. Гегард

Это по-армянски алебарда. Армяне верят, что некий их соотечественник, присутствовавший при распятии Христа, прекратил его крестные муки алебардой, которую потом принес на родину. В честь сей святой алебарды высечен в скале храм под тем же именем. Я шла пешком по горной дороге в Гегард. Меня обогнала машина, называемая в просторечии козлом. В ней сидел отец с тремя сыновьями, сзади же блеял связанный баран. Семья ехала в почитаемый храм принести жертву в благодарность за благополучное возвращенье сына из армии. Вот такое там христианство с ветхозаветными пережитками. Барану предстояло быть зарезанным на жертвеннике. Кровью его жертвенник должен быть помазан. Мясо же следует зажарить поблизости и позвать случайного гостя, коим должна была послужить я. Семья подвезла меня до храма, но присутствовать при помазании жертвенника кровью мне не было дозволено – это мужской обряд. Меня послали посмотреть храм. Свою же обязанность есть жертвенную баранину я исполнила с честью, за что мне потом подкинули в сумку бутылку сладкого армянского вина с царевной Ануш на этикетке. То-то сумка моя отяжелела, когда я выходила из машины.

78. Архыз

Представь себе, мой читатель, горную долину на Кавказе, поначалу широкую, покрытую вдоль реки лиственным лесом, где водятся зубры. Выше долина сужается, впереди видны горные пастбища, и летние хижины пастухов стоят кой-где под реликтовыми архызскими соснами. Лыжники самовольно селятся в них зимой. Пастухи прячут от них дверь и чугунную плиту с печки – кладут, уходя, в стороне от дома, и снег скрывает их. Но лыжники находят. Дверь навешивают, плиту вмазывают глиной, щели в стенах конопатят мхом. Теперь нужны дрова. В стороне лежит поваленная сосна, ствол чуть не метр диаметром. К ней ползут по снегу на животе, пилят по очереди первый кругляк, катят к хижине, колют. Горный ручей тоже надо искать – он каждый год меняет русло. Но его, причудника, находят и приносят ледяную воду. Купаются в пушистом снегу – он теплее. И начинается счастливая жизнь. Управляют несложное хозяйство – чистят картошку, моют посуду в ковбойках на проталине – солнце обжигает руки. Уходят на лыжах вверх по долине искать другие группы. Спрашивают в первой заселенной хижине: «Такой-то прошел на Дукку?» Прошел с группой, можно идти в гости. Возвращаются под яркими звездами. Сидят в натопленной хижине при свече и читают наизусть стихи.

79. В басурманах

Я выписываю у нефтяников плутовскую командировку в Баку и живу неделю в Загульбе на Апшероне. Каспий катается по плоскому глинистому ложу, таская длинные, острые, ни на что не похожие ракушки. У него два берега причудливого рисунка. Великий Дизайнер создал так. Первый берег базальтовый, черное кружево. По нему не идешь, а скачешь через гладкие провалы-каверны. Второй, подальше – невысокая стена известняковых утесов, белые скалы, наверху темные рощи инжира. Однако ж басурманы не дают мне спокойно любоваться пейзажем. Я бегаю от них по высокой узкой стене, они за мной двумя стаями с обеих сторон. Добегаю, не упав, до русского дома отдыха, спрыгиваю на его территорию и крещусь. Когда я уезжаю, они стоят заслоном и не дают мне сесть в автобус. Прорываюсь, собрав последние силы и подняв страшный крик.

По приезде в Москву еду в автобусе же в нефтяное министерство и вдруг чувствую страх. Подымаю голову – на меня пристально глядит явно азербайджанское лицо. Я задрожала как осиновый лист. Рядом проснулся пьяный рабочий. Он не оплошал спросонья, верно оценил ситуацию и высказался в единственно подходящих выражениях. Я почувствовала себя дома и в безопасности.

80. Брань на вороту не виснет

Видишь ли, сердешный друг читатель, я люблю сказанное к месту бранное слово и сама неплохо бранюсь, когда ситуация к тому обязывает.

Люблю подсесть подчас к старухам,

Смотреть на их простую ткань.

Люблю я слушать русским ухом

На сходках родственную брань.

Мало тебе? Слушай еще.

Велела наша барыня Гертруда Алексеевна —

Кто скажет слово крепкое, того нещадно драть.

……………………………………

А мужику не лаяться – едино что не жить.

Так вот, когда воля вышла,

Уж так-то мы ругалися, что поп Иван обиделся

За звоны колокольные, гудевшие в тот день.

81. Средь родного народа

Ну а что ж работа? На работе стоит «Урал», черт бы его побрал. Это ламповая вычислительная машина, рассевшаяся на весь зал. Велика Федура, да дура. На протирку контактов выписывается спирт, его потихоньку попивают. Когда у моих детей болят уши, материально ответственный Балясов отливает мне сто грамм, я расписываюсь в книге. Выпили всё – на нет и суда нет. Я иду с рублем в зубах и стаканом на угол к алкашам. Это слово ты, мой читатель, наверняка знаешь. Говорю им – на компресс детям. Мужики серьезно отливают мою законную треть, какой уж там смех. Но вот когда детям уже пятнадцать и они заядлые туристы, я иду на стройку менять две пары резиновых сапог 41-го размера на 43-й. Говорю – сыновья-близнецы растут. Мужики мою правду видят, и меняют, и бутылки не спрашивают. Но до этого еще надо дожить.

82. Давно, усталый раб, замыслил я побег

Я, мой читатель, подумываю оставить поле сраженья неприятелю – мою приданую комнату в коммуналке неродному мужу, и уйти в кооператив. Как видишь, желанный мой собеседник, я продолжаю ездить на своем коньке – свободомании. И кто сидит впереди? Дьявол, милый мой друг, как в той балладе Жуковского. Ради того бегаю весь день по урокам, и мне некогда не то что поесть, но и сделать дел более неотложных. Ты спросишь меня, мой отдаленный во времени и пространстве читатель, что такое кооператив? В 60-х годах началось строительство небольшого числа домов на деньги жаждущих жилья. В общей же государственной очереди люди ждали бесплатных квартир лет по двадцать. Я числилась на работе в жилищной очереди, вроде бы недлинной. Но она подвигалась столь странным образом, что в течение восьми лет я оказывалась все дальше от цели. Так что вот.

83. Кооператив НАМИ-70

Ребята говорили: «Мама ходит рыть новую глубокую нору. Скоро будет нас туда перетаскивать». В квартире, пока без электричества, воды и газа, я ползаю по линолеуму, сбивая стамеской наляпанные слоновьи кучи засохшего цемента. Ни одна рама не закрывается толком, шпингалеты не входят куда нужно. Я подрабатываю все, как могу. Потом узнаю, что из четырехсот семей только я одна не предъявила претензий.

84. Счастливые

И вот въезжаем. Мужики, принанятые возле мебельного магазина, вносят наши скудные пожитки, крякая на всю договоренную сумму. Мы, говорят, только что из консерватории – рояль подымали. Нам весело. Электричества еще нет, мы бегаем друг за дружкой с зажженными свечами. Я поскользнулась на воске и сломала ключицу. Это ничего, ключица так хорошо закреплена, что заживает сама.

85. Обломки кораблекрушений, выброшенные на наш берег

Въезжает знаменитый федорниколаичев шкаф. За ним въезжает английский сундук со звоном, столик с качающимся зеркалом. Наконец, часы Нортон 18-го века, они приплыли еще на паруснике. У них дорогой косой срез красного дерева, называемый пламенем, серебряный циферблат, серебряный звон и три медных шпиля. Верхний даже не влезает под низкий потолок. Это все дедушкино, стояло в Сверчкове переулке. В сундук дети проводят электричество. Едва лишь дают свет, они закрываются там вдвоем, оставив узкую щель на щепочке-распорке, и читают книжки. У нас сразу же селятся сверчки. Они не только сверчат, но и громко шлепаются об линолеум, прыгая. Мы их отлавливаем и дарим в спичечных коробках друзьям на раззавод.

Мы ищем мастера наладить часы. Находим по сказке Федора Анисыча на Маросейке. Когда я вхожу к нему в дальнее помещенье, как раз зазвонили все старинные часы – кареты, яйца, пастухи с пастушками. Привезенные на такси после наладки часы наши нейдут. Федор Анисыч бранится по телефону. Говорит – небось, переводили стрелку через звон, не дали пробить. Мы божимся, де ни сном ни духом. Он приезжает, заехал не туда на Бутырский хутор, шел пешком через мост. Утирает лысину платком. Бросается к часам, видит – все в порядке: «Гребенка заскочила!» Мы втроем болтаем ногами на сундуке, он мигом поправляет гребенку и уходит, отдохнувший, прикоснувшись к любимому делу.

86. Интернат

Я пустилась и в хвост и в гриву зарабатывать, выплачивая кооперативный взнос. Дети пошли пока учиться в интернат на улицу Марины Расковой, якобы немецкий, но какое уж там! Зато в интернате они нашли друга на всю жизнь Сашу Семенова, так что нет худа без добра.

87. Никанорыч и Багирыч

Они живут в добром согласии – учитель рисованья и учитель пенья. Их музы дружат. Никанорыч ездит в интернат на велосипеде и в шлеме по Дмитровскому шоссе мимо наших окон. Ему там выделили студию, он развесил по стенам свои работы, варит за перегородкой на плитке гречневую кашу. Студия весь день отперта. Дети все свободное время работают маслом и пастелью, делают чеканки и батики, режут по дереву. Никанорыч собирает на краски по рублю в месяц, я всегда даю юбилейные. Он пробует их на зуб и с важным видом кладет в глиняный горшочек. «Пантер Багирыч» приходит всегда с пластинками классической музыки. Заводит их, пока дети работают, и удаляется к Никанорычу за перегородку поговорить по душам. То и жить можно в интернате.

88. Филиал интерната

Дети подрастают, и интернат постепенно перемещается к нам домой. Ключ у них есть, если же потеряют – наша дверь открывается толчком ладони. Когда я прихожу с работы, у меня дома обычно пять-шесть мальчиков. Они ночуют кто на сундуке, кто на раскладушке, да еще три походных надувных матраца. Борька Хан знаменит тем, что у него на глазах украли велосипед, пока купался в Тимирязевском пруду. Укладываясь, он поет красивым альтом «Враги сожгли родную хату»:

Не осуждай меня, Прасковья,

Что я пришел к тебе такой.

Хотел я выпить за здоровье,

А надо пить за упокой.

Хмелел солдат, слеза катилась,

Слеза несбывшихся надежд,

И на груди его светилась

Медаль за город Будапешт.

Утром все вместе едут на Марину Раскову. В день рожденья детей под Новый год подарки получают их гости, а они как-нибудь. Из наших окон на втором этаже вывешиваются вниз гирлянды конфет, а елка в зажженных свечах ставится перед незанавешенным окном для всеобщей радости.

89. Просто школа

Вот уж дети в школе возле дома, идея интерната себя изжила. В нашем доме сорок семей летчиков. Их жены красивы, а сыновья удалы. Такие одноклассники нам подходят. Во дворе живет шерстистый ничей пес Мишка. Он провожает всю компанию в школу, ест их завтраки, потом как ни в чем не бывало возвращается сторожить длинный чемодан-дом. Однажды за прекрасной Мишкиной шкурой приезжает собачий ящик. Крючники обходят Мишку с флангов, но тот взлаивает. Изо всех окон дружно высовываются отдыхающие по трое суток дома после дальних концов летчики. Они скандируют хором подходящие к ситуации слова. Видя такую их смычку, злодеи не отваживаются исполнить свой черный замысел. Мишка же по-прежнему ходит с ребятами в школу, как овечка маленькой Мери.

90. Опытное поле

Оно под нашими окнами, дом стоит на его краю. Иду это я по нему на лыжах, и вдруг на меня опускается прилетевшее облако с запахом конфет «раковых шеек», какой стоит на стрелке возле фабрики «Красный Октябрь», а вернее Эйнем. Летом гляжу – на поле лежит кольцом жгут тумана. Потом поднимается в небеса, стройно отлетая. А это, оказывается, там была опытная поливная кольцевая система, и она выпустила с восходящим воздушным потоком такое колечко НЛО (неопознанный летающий объект, мой читатель, в просторечии летающая тарелка). Еще два журавля жили в болотце посреди поливного кольца. Раз прихожу в тень единственного дерева серед поля, а место мое занято. Там привязана гнедая кобыла с гнедым жеребенком, она брыкается и меня в кольцо тени не впускает. Или гляжу однажды – смуглый молодой инородец в одних шароварах вывел коня без седла, пал на него, хлестнул нагайкой, гикнул и носился кругами, доколе не отвел душу.

На опытном поле находилась овощная база, где я мучилась целый день, перебирая гнилой лук. Знай, мой наивный читатель, что нас интеллигентов посылали перебирать гниль на овощные базы. Были мы вдвоем. Я работала, а надзирательница-лимитчица бездействовала, осуществляя надо мной диктатуру пролетариата. Вполне могла бы перебрать она, проще было бы. Лимитчица, мой пытливый читатель, это приезжая, прописанная в Москве по лимиту на черную работу, коей она на самом деле не исполняла. Прописка же – это своего рода вид на жительство, если ты этого не знал. Потом овощная база горела у меня под окнами ясным огнем, а я плясала карманьолу. Но я не поджигала, это так уж, наверное, гром небесный ее разразил.

А то собрались на поле строить еще один дом. Приехали размечать место для котлована. Из конюшни выбежали с дрекольями и отстояли территорию. Еще на поле была засобаченная дорожка вдоль забора плодового сада. Собаки были пунктуально привязаны через каждые десять метров на цепи длиною ровно в половину этого расстоянья.

Прилетел через поле рой пчел и сел шаром на лавочку перед нашими окнами. Пришли со стройки два мужика, молодой и старый. Собрали пчел ложкой в ведро, завязали тряпочкой, и давай бог ноги. Прибегает погодя молодой человек с пасеки в сетке и с дымарем, ан уж поздно. Оставшиеся же пчелы, не попавшие в ведро, кусались почем зря. Мужики-похитители вернулись через малое время. Старший заголил поясницу, тогда как младший брал двумя пальцами за крылышки с лавочки осатаневших пчел и ставил старшему на поясницу.

Какой-то год поле засеяли овсом. Гляжу я, как переливается колеблемый ветром овес, и вижу – некий хозяин выгуливает сразу двух собак на поводках, и они его так тащат в разные стороны, что он аж падает лицом вниз. Я поспешила ему на помощь, смотрю – это молодой цыган кормит неспелым овсом двоих подростков-медвежат на цепи. Кричит мне, чтоб не подходила – как раз смажут когтистой лапой по лицу.

91. Медвежьи истории

Я потом в Иркутске на базаре много видала ободранных баб с ягодами. Полплеча-то нет, кость почти что под кожей. А то еще в иркутском городском парке медведь плыл за лодкой и топил ее лапой. Другой же ходил по пятам за студентом-экологом. Студент шел по медвежьим следам и не заметил, что идет по кругу – медведь зашел ему в тыл. Дело кончилось плохо, однако остались записные книжки задранного медведем студента, полные интереснейших наблюдений.

В походе мои иркутские друзья набили на стоянке чучело медведя и поставили на тропе. Пришли долго отсутствовавшие товарищи, испугались было, но потом всё разъяснилось. Еще через несколько дней отлучки те же товарищи возвращались к стоянке и в том же месте увидали неподвижного медведя. Хотели было погладить, но тот повернулся и ушел. Их стоянка, как полагается, была на речке. На другом берегу медведь ловил рыбу. Поймав, садился на нее, чтобы она не ускакала в воду. Когда мимо плыла следующая, вставал, бил ее лапой, а предыдущая уплывала. Парни стали смеяться. Медведь понял, что оплошал. Сконфузился, рявкнул и ушел.

Я видела на воле троих медведей. Один на Карпатах лунной ночью ходил под лесом. Другой на берегу северной речки, пыхтя, выкапывал свою давно припрятанную зловонную добычу, а мы с детьми плыли мимо на байдарке. Третий на Байкале возле Листвянки уходил вниз по горному склону метров на двадцать подо мной.

92. Цыгане шумною толпою

Теперь слушай про цыган. Вхожу я однажды в большое помещенье кассы цирка на Цветном бульваре разузнать, в какой день мне постоять за билетами для детей. И тут в эту пустую залу вваливается цыганский табор. Высокий красивый цыган лет пятидесяти с гаком, с роскошной седой бородой, обводит картинным жестом человек пятьдесят цыган и заявляет тоном, не допускающим возражений: «Моя семья!!! хочет пойти сегодня в цирк». Наверное, я встретила цыганского барона.

Меня цыгане видят насквозь. Цыганка в Петергофе бежала за мной, выкрикивая на бегу: «Хорошего человека бросила, плохого взяла! Иди, иди, я с тебя такой и денег не возьму». Сама неплохо гадаю по руке. Линии же собственной моей ладони так далеко просматриваются, что едва лишь махну, показывая дорогу, а уж мне цыгане всё расскажут.

Жили мы с детьми на озере Удомля, на полпути от Москвы до Петербурга. Нам открыли ветеринарную аптеку на берегу, а деревня была далёко. Варили мы на костре. На наш огонек приезжали цыгане на двух телегах. Кто сидел с нами и пел, а кто с другого бока вынимал незаметную дощечку и влезал из подпола в дом воровать конские снадобья.

93. Новенькая

Меня вообще хорошо видно. Подхожу это я в магазине к кассе. Кассирша подымает голову и говорит: «Вы родились 11 ноября». Верно. Это, говорит, один такой день, когда мир подновляется. Отработавшие свою карму во многих воплощеньях уходят невесть куда, а приходят новенькие. Вас де не было в предыдущих рожденьях, потому и видите всё как бы впервые. Вот как она сказала. Мои же студенты, коим я читаю математическую логику, говорят, что 1111 есть знак абсолютной истины. Верь мне, читатель.

94. Экстрасенс

Дело было в горнолыжном лагере. На стене висел альпинистский башмак и фотографии всех восьмитысячников. Рядом – Шхельда, под ней плоскогорье с глубокой расщелиной и спинами форелей, виляющими внизу в узком потоке. У меня была травма позвоночника с резкой болью. Пришел такой же лыжник, врач-реаниматор новой волны. Постукал меня по спине, строго сказал, что все в порядке, и велел встать. Через несколько минут боль ушла, я пошла к нему в комнату сказать спасибо. Он сидел скрючившись с выраженьем муки на лице, со лба его капал пот. Понимай как знаешь, мой усомнившийся читатель. За что купила, за то и продаю. Видно, он в своей реанимации нащупал неформальный способ взять болезнь на себя и перебороть ее в себе.

95. Сталкер

А работа, учрежденье, оно-то как же? Я себя в нем чувствовала сталкером. Какая-то нескончаемая дьяволиада. Никогда не знаешь, какова будет реакция враждебной тебе и непознаваемой в своей алогичности системы, на чем ты подорвешься. У нас был директор, коего я уподобляла дурно запаянной схеме, где все провода не к той клемме приляпаны. Разумных реакций не просматривалось. Но, подобно сталкеру, я бесстрашно двигалась в зоне, я была жива, кормила детей, и у меня даже были кой-какие грошовые успехи.

96. От сумы да от тюрьмы

Был у меня начальник по имени Светлан Григорьич. Поехали это мы с ним в командировку в Ухту. Там спускались в клети в единственную в стране нефтяную шахту. Внизу ходили по рельсам. Когда навстречу шла вагонетка, надо было успеть добежать до специальных углублений в стене и стать по одному в нише. Обратные билеты нам достались в общем вагоне, полном отсидевших срок зэков. Я сразу им сказала, что де от сумы да от тюрьмы не зарекайся. И хорошо было после того Светлану Григорьичу ехать за моей спиной. Зэки с беспокойными глазами поили его водкой, меня же кормили шоколадными конфетами.

97. В чужой шкуре

Полетели мы на Самотлор. По времени от Тюмени до Нижневартовска лететь столько же, сколько от Москвы до Тюмени. Вот такая глубина на север у этой по всем статьям удивительной Сибири. Мучимые севером сосны под крылом самолета заваливались с кочек в топь. В аэропорту сидели по нескольку суток измотанные женщины с больными детьми. Пока мы, с полсотни человек, с помпой поехали автобусом на Самотлор, данный нам спецрейсом самолет угнали. Нижневартовский аэропорт самовольно вывез женщин с детьми, а мы теперь сами сидели вместо них, не смея роптать.

98. АСУ

Я сделала одно время бросок в сторону от нефти, и очень некстати. Уверяю тебя, мой читатель, нефть хорошо пахнет, а АСУ, с твоего позволенья, пахнет дерьмом. Знаешь ли ты, мой читатель, что такое АСУ? Нет, ты не знаешь этого. Представь себя в брежневском времени, именуемом застойным, знаменовавшемся словоблудием и очковтирательством. Был такой анекдот, что де наш паровоз вперед летит, а впереди заносы снежные. Все вожди в хронологическом порядке предлагают свои меры сообразно своей природе. Леонид же Ильич говорит – мол, не надо и ехать. Вы только качайте вагон и приговаривайте: «Чух-чух-чух».

Так вот, невесть откуда, возник лозунг АСУ – автоматизированные системы управленья, и никто не знал, о чем речь. Разведка, что ли, донесла о разработке компьютеров нового поколенья и компьютерных сетей? Да, но мы не знали и принципа их. Дали огромные деньги неведомо подо что. Возникла бездна должностей, подразделений, институтов – гигантская Панама. А чем же отчитываться? Слышим звон, да не знаем, где он. Отчитывались описаньем конкретных бюрократических процедур и неопределенными прожектами их компьютерной поддержки. Это на старых-то вычислительных машинах! Зато чиновникам открылось новое поле деятельности. Туфта длилась более двадцати лет и тихо упразднилась, оставив в здравых умах недоумение и отвращенье. Только увидав персональный компьютер с монитором, я поняла, о чем тут собственно могла бы идти речь.

99. Земля горит под ногами

Грешный человек, я пошла в АСУ и через три года с треском вылетела. Поделом, нечего было иронизировать. Я искала работу с энергией отчаянья. У меня обувь на ногах горела. Одни туфли развалились на бегу, и гвоздь вонзился в ногу.

100. Не шуба, а аллегория

Развалилась на мне и синтетическая шуба. Она вдруг стала издавать омерзительную химическую вонь и полезла полосами. Не иначе как на нее выпал химический дождь антагонистического состава. Я засунула эти зловонные клочья в раскопанную канаву у Курского вокзала, вскочила в метро и поехала домой раздевши. Вот так, мой читатель, в брежневские времена произошла некая необратимая реакция, в результате которой всё это полезло уже не по швам, но по целому.

101. Рвение

Вот я на новой работе. Намучившись в поисках, держусь за нее обеими руками. Это снова нефть, вдыхаю ее привычный запах. Он сладок мне, как дым отечества. Набираю подразделенье, будто бы на веки вечные. Пытливо всматриваюсь в молодые лица, ношу им какие-то книги. Страсть к просветительству обуревает меня раз и навсегда.

102. Евгений Романыч, удав и беглый солдат

Мой новый коллега знаменит тем, что привез в авоське удава из Африки. Удав в самолете потел мерзкой слизью и дурно пах. Чтобы он не был агрессивен, ему надо было постоянно раскрывать пасть и разбивать в нее сырые яйца. По приезде удав выполз в коридор коммуналки, за что был даром отдан в зоопарк. Евгений Романыч навестил было его в террариуме, но не узнал в общем клубке. И удав его тоже не признал.

Вот, значит, Евгений Романыч сидел вечером у себя на первом этаже возле кинотеатра «Патриот», горюя об удаве. В окно постучали – под ним стоял солдат с разбитым в кровь лицом. Евгений Романыч впустил его, умыл, аки милосердный самаритянин, накормил и уложил спать. Солдат жалобно просил штатского платья, но Евгений Романыч удержал его до утра, а утро вечера мудреней. Сердешный вернулся в часть, где ему было несладко. Но, на погосте живучи, всех не оплачешь.

103. Елик Евсеич

Казакевич была его фамилия. Учитель военного дела у сыновей, отставной чин охранных войск. Поставил возле школы грибок, натянул колючую проволоку и записал моих детей в военкомате в охранные же войска – в лагерях стоять на вышке с автоматом. Сыновья мои со товарищи под Новый год взяли пилу и кусачки. Грибок спилили, проволоку перерезали. Было дознанье, но никто не выдал.

104. Краснодар

А вот физрук у них был умница. Летом он возил ребят в трудовой лагерь под Краснодар убирать помидоры. Говорил – если де они у вас дома курят, скажите прямо, я не стану копья ломать. Но уж чего они у вас дома не делают, так у меня небось не начнут, я не попущу. Прямо из Краснодара через Керчь паромом забирала я детей в Коктебель на Киселевку. В первый год мы встречались на вокзале в Краснодаре. Ехала я из Москвы с тремя рюкзаками – палатка, надувные матрацы, спальные мешки. Физрук по моей телеграмме прислал ребят к моему поезду с вещичками, и мы тут же отбыли в Феодосию. На второй год любимый физрук уже отпустил их одних по моему письму с вложенной официальной распиской. Мы встречались прямо в Крыму. Физрук выдал моим ребятам заработанные деньги. Там хватало доехать до Коктебеля и еще на неделю жизни. Проверил купленные ими билеты до Феодосии и приказал на кухне зажарить им в дорогу курицу. Отца родного не надо.

Дети прибыли на Киселевку ранее меня, бо краснодарский лагерь уже сворачивался, а мой отпуск еще не начинался. Я с палаткой приехала тремя днями позже. А уж какие приключенья с ними произошли за те три дня, когда ни мой, ни физруков бдительный глаз за ними не следил, даже ты не сможешь себе вообразить, мой уже привычный ко всему читатель. Придется тебе выслушать это от меня, крепись.

105. Киселевка

Итак, моим детям предстояло прожить три дня на обширном чердаке Киселевки, где стояло два десятка утащенных ночью с пляжа лежаков. Кормиться им надлежало на оставшиеся у них в наличии деньги под горой в столовой. Название последней было «Левада». Ехидные же киселевцы присоединили к нему спереди еще одну букву, и без того не очень хорошую. Видит бог, столовая этого не заслуживала. На Киселевке уже стоял целый сервиз посуды с общепитовским клеймом из достославной «Левады». Голодные киселевцы были рады знакомым лицам. В первый же день они проели ребячьи деньги. На другой день они уж послали моих детей воровать пирожки на двадцать душ в столовую дома творчества союза писателей – «Дома Волошина». Совершенно одинаковые ангелоподобные пятнадцатилетние мальчики должны были пройти по накрытым столам и собрать пирожки в сумку. Ты, конечно, догадываешься, мой читатель, что задание было выполнено с блеском, иначе они не были бы моими детьми.

Дальше – больше. На третий день киселевцы послали моих бедных ребят в магазин воровать какие-то паршивые брикеты пшенной каши. Больше в магазине ничего не было, а это было несъедобно, то никто и не караулил. И с этим справились мои талантливые дети. Тут, к счастью, приехала я и конечно же поняла, что трясу бедой. Свои проделки полбеды, детские полторы беды. Киселевцы, когда я вошла, уж наливали им что-то в стакан. Я бросилась, как голкипер, через весь стол. Перехватила стакан, выплеснула, и мы пошли ставить палатку как можно подалей.

106. Слово не воробей

Конечно же, мы вскоре пришли в гости на диссидентскую Киселевку. Обитатели ее сговаривались делать ремонт. Кто-то сказал: «Я люблю красить». Я же бездумно продолжила: «А я люблю красть». Киселевцы хором сказали: «Ага!!!» Слово – не воробей, вылетит – не поймаешь. Один из подвигов Геракла заключался в краже некоей телки. Меня же послали в хозяйственный магазин красть крестообразную отвертку из дорогого комплекта инструментов. За мной шли двое киселевцев следить, чтоб я ее часом не купила. Я шла как на закланье, честя в сильных выраженьях язык мой, он же враг мой, что для красного словца не пожалеет ни матери, ни отца. Мне вспоминалась кража табакерки Евгением Баратынским на пари в пажеском корпусе, положившая конец его еще не начавшейся военной карьере. Мы вошли в магазин. Мучители мои стали поодаль, я же робким голосом спросила посмотреть некий садовый набор на картонке. Под прикрытием этой последней я безошибочно вытащила требуемое из витрины не хуже Соньки Золотой ручки.

Киселевцы встретили меня с почестями, ибо два свидетеля моего подвига бежали гонцами впереди меня. Постановили, что нечаянно вырвавшееся слово я отработала, и меня оставили в покое. Но только меня. Себе же киселевцы роздыха не дали. В честь моего геркулесова подвига они украли целого живого барана. Зажарили его, прикрутив проволокой за ноги к лому, и устроили пир на весь мир. Они были не из тех, кто оставляет последнее слово за другими.

107. На крыше кинобудки

В Коктебеле у нас денег как всегда в обрез. Мы забираемся темными южными вечерами по стволу дерева на крышу кинобудки в летнем кинотеатре, стелим плед. Ложимся на брюхо, подперев головы руками. Однажды чуть было не постелили пледа – ай, ноги прилипли. Будку нашу помазали варом.

108. Поступаем в архитектурный

На это я исподволь науськала ребят. Потом у меня сердце щемило – все гуляют, а они сидят чертят. Первые классические рисунки, которые они принесли с подготовительных курсов, были так дурны, что у меня сердце упало. Я вообще превратилась в одно сплошное сердце, и оно жаждало их успеха. Появились и проблески, и кой-какие успехи. Вот уж я напутствую их перед экзаменом – мол, сорок веков смотрят на вас с пирамид. Они, растерявшись, забыли экзаменационные листы. Я бегу за ними вслед, успеваю вскочить в тот же автобус, и дверь так прищемляет мне локоть, чтоб я сорок лет помнила свою болтовню про сорок веков. Ан глядь – уж мы в институте, только локоть ноет да сердце еще колотится.

109. Ушац

Давным-давно в архитектурном институте учился студент по фамилии Ушац. В институте же была так называемая чертежка – комната с чертежными досками. Однако ж мест в ней не всем хватало, особливо в экзаменационную сессию. Об эту пору студенты с утра спешили занять места в чертежке, прикнопив к доскам свои неоконченные симфонии. Ушац же, милый мой читатель, распорядился на свой счет иначе. Он раз и навсегда прикнопил к одной из досок пустой листок со своей фамилией. Студенты не в шутку рассердились и поначалу прикнопили ко всем доскам в чертежке такие же листки с фамилией Ушац. Потом расшалились и написали ушаца на всех дверцах в туалетных комнатах. Это еще не все. Картонные таблички с курьезной этой фамилией появились на дверях ректорского и проректорских кабинетов. И наконец – боже мой – ушаца нацарапали на статуе раба, разбивающего оковы, при входе в институт. Чего же ждать дольше? На доске появился специальный приказ, чтоб фамилии этой отнюдь нигде не писать, и даже в журнале посещаемости лекций на месте ее сделать прочерк. Но под приказом рядом с ректорской подписью уже стояла вторая – Ушацъ с твердым знаком.

Прошло несколько лет, злополучный Ушац окончил институт, но все же заняться зодчеством не дерзнул, а стал работать в журнале «Крокодил». Его анекдотическую подпись под карикатурами я быстро нашла. Теперь везде, куда только досягала нога питомца архитектурного института, на всех предметах, имеющих касательство к зодчеству или ваянию, ищи имя Ушаца, мой настойчивый читатель, оно там непременно есть. Начни от памятника Карлу Марксу в Москве, оно там сзади на постаменте, и продолжай свои поиски в любом направленье – они обречены на успех.

110. Мастерская

В ванне у нас теперь мок ватман для натяжки на подрамники. На подоконниках терлась китайская тушь. На лыжной палке с моторчиком крутился объемный плакат. В почтовом ящике лежали архитектурные журналы. Я доставала их с веселым чувством причастности к хорошему делу. На сундуке толкались боками несколько человек архитектурных студентов. Они обсуждали идею для завтрашней клаузулы – завершения в присутствии преподавателя начатой накануне работы. Я была допущена в их совет, и мои идеи тоже обсуждались.

111. В плохих руках

Тут я сковырнулась с копыт долой, и советская медицина приняла меня в свои объятья. Врачевало нас тогда поколенье, поступавшее в медицинский институт за взятки, что нам всем было хорошо известно. Чуждые призванью, жестокие и беспринципные. Я повидала в больнице, как врачи припрятывают казенные лекарства и выдают их за деньги. Как пишут ложь в истории болезни, чтобы скрыть свои грубые ошибки. Под конец врач взяла с меня огромные для меня в то время деньги, обещав отдать рентгеновский снимок, на котором было видно, что же на самом деле было у меня при поступленье. Я надеялась потом найти хорошего врача. Однако снимка мне не отдала, сославшись на то, что он горючий и может стать причиной пожара в моем доме. Я догадалась более градусника под мышку не совать. Через пару дней дети забрали меня, слабенькую и тихую. Отвезли на такси домой, положили пластом в гнездо из старых шуб. Больше я к врачам не заходила, за исключеньем зубного. Бог не без милости, все обошлось.

112. Полет над гнездом кукушки

Моя одноклассница работала лечащим врачом в больнице имени Кащенко. Когда диссидентов стали массово сажать в психушку, я пригласила ее в кафе и завела об этом речь. Она сказала так: «Мы госпитализируем только общественно опасных. Вот один мой пациент, старый холостяк. Образовал бытовую коммуну из таких же холостяков, для разделения домашнего труда. На стекле же написал – коммуна. Люди невесть что могут подумать. Если бы написал – бытовая коммуна, мы бы его, конечно, не госпитализировали».

113. Отмазаться надо

Я сидела после долгой болезни на лавочке, отойдя немного от своего дома на солнышко. К открытому телефону-автомату рядом со мной подошел молодой человек. Обращая на меня внимания не больше, чем на дохлую собаку, он так сказал в трубку: «Марья Иванна, дай мне до завтра десять кусков – у меня руки черные, отмазаться надо». Это было двадцать лет назад. Не диссидентам, а криминальной торговой «элите» брежневских времен принадлежит честь упраздненья советского строя. Вот такого благодетеля человечества я, чуть живая, и видела.

114. Сад имени Шредера

Этот сад был заговоренный. Я его поначалу то находила, то теряла. А когда твердо приметила к нему дорогу, никак не могла в него проникнуть – слова не знала. Внутри Тимирязевского леса, старого парка Петровско-Разумовской академии, был высокий сплошной забор. За ним скрывался изящный сад английской планировки, совершенно безлюдный и недоступный. Семидесятыми годами прошлого столетья веяло от его круговых дорожек. Это был пейзажный парк с разными тонами зелени – темными дубами, светлыми лиственницами и еще много чем другим. В нем находилась могила Вильямса, а это, не в обиду никому будь сказано, для Тимирязевской академии вроде мавзолея Ленина. Наверное, оттого сад так намертво закрыли. Его сторожил молодой юрист Валерий Иваныч, переболевший менингитом и отошедший от дел. Он не всегда там пребывал, но только лишь появлялся, сразу же изгонял меня из рая. А рай был совершеннейший. Я безраздельно владела заросшим прудом. В моем персональном распоряженье находилась лодка. Мне принадлежало полдюжины старинных скамеек с перильцами, расположенных с полным пониманьем красоты пейзажа. У меня была собственная береза чуть что не в два обхвата, издали узнававшая о моем приближенье и трепетавшая мне навстречу.

Валерий Иваныч взял свои меры против моего вторженья. Он забил все щели, вымазал поверху забор мазутом, запер в сторожку весла, прикрыл листьями подрастающие белые грибы. Он равнял каждый день мои следы на песчаных дорожках и озабоченно мерил их, обнаружив назавтра снова. Он проверял с пристрастьем, не раздавила ли я улиток, совершающих свое многодневное путешествие по замкнутым кругам дорожек. Он ходил по саду с вилами наперевес, зорко всматриваясь в кусты жимолости. Я же беззвучно смеялась, сидя на ветке дуба и глядя на эти тщетные предосторожности. Слезала я лишь тогда, когда он запирал ворота с другой стороны. Война длилась полгода с переменным успехом и окончилась моей полной победой. Однажды он застал меня и разрешил остаться. Вскоре я переехала в Серебряный бор, не известив его, и стала дриадой другого парка. Долго ли, коротко ли, я вернулась навестить свой потерянный рай. Валерий Иваныч так обрадовался мне, что ему стало плохо, и он пошел в сторожку принять валерьянку.

115. Мальчик-с-пальчик

В олимпиаду детей посылали работать в буфет продуктового магазина. В заднем помещенье стоял ящик хороших конфет, припрятанных от покупателя. Студенты их потихоньку подъедали. Кирилл же Сельвинский набросал в темном коридоре след из конфетных бумажек, как мальчик-с-пальчик. След привел к их буфету, и им была выволочка.

116. Ура директору завода «Водоприбор»!

Вот уж мои дети женаты. Чтобы ты, мой участливый читатель, не беспокоился, сразу скажу тебе, что мои невестки – вознагражденье мне за собственные мои неудачи. Аленушка – моя жаленушка, Наташа – мое имечко, светлые головки! Дела вдаль не отлагая, обе собрались родить. Сыновей же моих той порой послали рушить и перекладывать перегородку в детском саду завода «Водоприбор». Но ты уже этому, читатель, не удивляешься.

Порушили и снова сложили они злополучную перегородку. К тому времени у обоих родилось по сыну, с разницей в 18 дней. На радостях новоиспеченные отцы по собственному почину расписали перегородку, испросив для этого краски. Представь себе, мой чадолюбивый читатель, развесистое дерево, на ветвях коего возлежат в разных позах различной масти коты с разноцветными бантами. Директор завода «Водоприбор» зашел, увидел и умилился. Сыновья же мои сказали, что расписали стену по усердию к детям, кои теперь и у них есть. Директор поманил моих сыновей пальцем в отдел кадров и приказал там выписать им трудовые книжки. Этого студентам никак не полагалось. Действие сие было противозаконное, но благое. Теперь лишь Андрюша с Митей могли сами зарабатывать деньги для Феди с Мишей. А ты-то, мой читатель из будущего, знать не знаешь, что такое трудовая книжка. Это, милый мой, такой трудовой паспорт. В нем за печатью записывается весь послужной список человека. Выговоры, увольненья по статье, то есть принудительные увольненья с указанием причины номер такой-то: прогул и хуже. После школы с аттестатом зрелости на руках человек мог ее получить впервые. Но пока аттестат лежал заарестованный в вузе (высшем учебном заведении, мой друг), человек получить ее не мог, шалишь. Теперь он подлежал принудительному распределенью после окончания института, и нигде в другом месте никто оформить его на работу не имел права. Понял ли? То-то. И трудовая книжка у человека была одна на всю жизнь. А у Андрюши с Митей их было по две – там, куда их распределили, им выписали еще по одной, законной.

117. Заклинатель мышек

Проще всего было устроиться в булочную разгружать по ночам машины с хлебом. Эти места везде были свободны. Оба моих сына сразу же нашли такую работу рядом со своими домами. Митькина булочная была на старом Арбате, в зале стояла большая китайская ваза. Митька брал с собой на дежурство флейту, и мышки выходили слушать.

118. Сатана скрежещет

И пошел у них в обоих домах детский дух. Который дух от детей идет, тот ангелов радует, а сатана – скрежещет. Над Мишкиной младенческой кроваткой висели коврик и кинжал. Малый умудрялся высвободиться из любой пелены и просыпался голышом, за что был прозван Маугли. При этом еще грыз прутья кроватки – свою решетку. Он умел облить как из брандспойта очень далеко отстоящие предметы. Но коврик с кинжалом щадил. Однажды при мне Мишка провалился в щель между диваном и горячей батареей. Он быстро молча подтянулся, вылез и завалил подушкой щель.

Первое его слово было «ав». Собак он чуял носом. Скажет утвердительно свое «ав», и тотчас из кустов выйдет собака. Второе – «папа». Третье – «дать». Это он жестко говорил, видя еду, и ноздри его трепетали. В два года Мишка уже заявлял с элегической интонацией: «Все, ребята, осень наступила». В ту пору у него уже была полугодовалая сестра Анюта. Сатана скрежетал.

119. Руфь с Ноеминью

Однажды мы вдвоем с Ленкой бегали перед домом культуры завода «Серп и молот», ловя лишние билеты на некую пластическую драму современного толка. Было глухо, как в танке. Меня вроде бы взял с собой по пригласительному билету на два лица молодой провинциальный режиссер. Но я свистнула Ленку, и он с большим трудом протащил нас обеих. Очень мило улыбался на наши разновозрастные лица, охваченные одинаковым азартом.

120. Завтра же в собачий ящик

Ты следишь, мой читатель? Загибай пальцы на обеих руках. У Митьки уже двое детей, у Андрея один сын. Надо тебе сказать, что в то время в армию не брали или с тремя детьми, или с ребенком до трех лет. Так что Андрею армия уже светила. Война в Афганистане тянулась ровно с восемнадцатилетнего до двадцатисемилетнего возраста моих сыновей, то есть на протяженье всего их призывного периода. Ихний одноклассник Вирма уже там побывал, но Бог берег. Цинковые же гроба шли сплошным потоком, безрукие и безногие парни появились в Москве. Сейчас стало намного больше – Чечня оказалась пуще Афганистана.

Андрея уже забрали, и обрили, и велели явиться на стадион с вещами к семи утра. Я с ним распрощалась. Но тут сотворилось чудо. Вторая беглая медкомиссия его не пропустила. Направили в больницу снять неправильный ноготь на ноге, который должен был помешать ему проходить в сапогах строевую подготовку. Никогда еще медицинская волокита не была так кстати, как в данном случае. Андрея прооперировали только через месяц. К тому времени и набор кончился. Военкомат послал его пока на курсы получить профессиональные шоферские права. Пока суд да дело, Наташа управилась родить второго сына, Илюшу. Загибай палец, мой веселый читатель, счет два-два. Невестки мои состязались аки Лия и Рахиль, устроившие дом Иакова. Потом расклад рожденья детей в наших двух семьях был таков, что сыновья мои в армию никогда не попали. Илюше же я всегда говорила, что он сын молёный – он отца от рекрутчины избавил.

121. Российское могущество прирастать будет Сибирью

Я повадилась в Иркутск. Свела дружбу с энергетическим институтом в иркутском академгородке. И пошла счастливая жизнь. Вот мы с ними живем в палатках на острове Ольхон посреди Байкала. Байкал, мой читатель – это разлом в кристаллическом щите Восточной Сибири. Посреди этого разлома осталась узкая пластинка, гривка-остров Ольхон. Наверху каменистое плоскогорье. Ветер колышет невысокие желтые маки. Буряты пасут овец. Ниже благоуханная лиственничная тайга. Опавшая хвоя не гниет, но лежит мягким слоем за много лет. Ложись на душистое ложе, мой усталый от цивилизации читатель. Цветут дикие золотые лилии – те, что не ткут и не прядут, но и Соломон во всей славе своей не одевался так, как они. Я нашла в лесу лисий хвост, а уж что было с лисой, можно только догадываться.

У института свой пароходик под названьем «Спасский». Мы плывем на нем к северу. Байкальские мысы выдвигаются, как кулисы. Ребята знают их по порядку не хуже, чем нежели мы платформы электрички. Котельники, Покойники… Почему Покойники? Там деревня полностью вымерла в суровую зиму. Только летом приехали, похоронили. На Котельническом мысу горячие серные источники. Буряты в теплом нижнем белье сидят мокнут в каменных углубленьях, леча застуженные спины. Рядом в июле цветет черемуха. А вот мы идем по тропе с натянутой проволокой в ущелье Сарма, на рубиновые россыпи. На Байкале ветры носят имена ущелий, из которых они вырываются – баргузин, сарма.

Живем на севере у теплых Слюдянских озер, каждый день смотрим на безымянные вершины Забайкальского хребта. Нас катают на вертолете поглядеть тайгу. Обратно торопимся на самолет, должны со «Спасского» пересесть на ракету, а тут туман, зги не видать. Играем на палубе в карты, а сами беспокоимся. Валера Зоркальцев знаменит тем, что две бывшие жены его стакнулись, подкараулили своего лиходея и побили. Сейчас всякий раз, как бьет козырем, красавчик Валера приговаривает: «Опппоздаем». И точно. Мы проскочили в тумане, ракета нам гудела и ушла полупустая. И самолет наш улетел полупустой. Торчим сутки на маленьком аэродроме по колено в теплой пыли. Потом сели в рейсовый самолет на Улан-Уде. Уже в воздухе выяснилось, что всем пассажирам, нам и еще пятерым, на самом деле нужно в Иркутск. Пилот объявил по радио и поворотил в воздухе на Иркутск, под наши дружные аплодисменты. О моя не вполне регламентированная родина, как ты мне подходишь! Ты – моя единственная счастливая любовь, не считая детей и внуков. С тобой я все стерплю, охота пуще неволи. Не приведи Господь меня на чужбину, я этого не вынесу.

Зимой Байкал застывает торосами. Волны как хлестали, так и останавливаются. По льду, где ровно, ездят грузовики, и ничего. Лед зеленовато-голубой, под ним видно, как ходит рыба, не спит. А уж какова толщина того льда, сам догадывайся, мой прирученный читатель.

122. Руденко

Его уж тоже нет в живых, а был вот такой парень – директор сибирского энергетического института, о котором речь. В последнее время академик-секретарь отделенья энергетики, поначалу СССР. Потом, с натугой и обидой, – России. Для него перспектива разрушенья единых энергетических систем страны была равносильна поруганью дела его жизни. Я завоевывала его дружбу туго, все разговоры с ним помню наизусть. Там, в Сибири, я встречала начальников дела, жестких, но человечных. Руденке посылала поздравительную телеграмму по поводу избранья его в Верховный Совет СССР. Это я-то, анархистка, до чего дошло! Уж само собой он был партийный, как водится. Но не могу не сделать стойку, когда вижу что-то стоящее. На дороге не валяется.

У Руденка было четверо детей – три сына, четвертая дочь. Старший был рыжим и хотел стать милиционером, что и исполнил. Я говорила, что он рыж оттого же, отчего он Руденко. Был какой-то прадед рудый. Отец же, улыбаясь славной улыбкой, отвечал, что и жена Инна рыжая. Стало быть, с двух сторон. Помню Руденка в ясный день, как ловит он хариуса в чистой воде и поет плачевно: «То не ветер ветку клонит, не дубравушка шумит». В мутной воде рыбы никогда не ловил – ни в буквальном, ни в переносном смысле. Помню, как перед кинокамерой демонстративно считает стоящих вокруг товарищей горлышком бутылки. Упокой, Господи, его душу в коммунистическом раю. Он был из тех, чье искреннее заблужденье симпатичнее иной истины.

123. Жизнь на свалке

Тут я переехала к Серебряному бору, в двухкомнатную хрущевку, в грязную пятиэтажку, на которую неотвратимо наступали агрессивные свалки. Я было попробовала воевать против районной администрации ее же оружием. Собрала адреса и фамилии участников войны, и ну писать во все инстанции. Де под окном у участника войны Черединцева гнилая свалка. Де жгут автомобильные покрышки, и инвалид войны Решетников задыхается. Не получается. Пик великоотечественновоенной истерии уже прошел – он пришелся на брежневское время. Достала тогда телефон некоей Любови Фастовны, отвечающей за чистоту территории где-то повыше, не в РЭУ, а в ПРЭУ. Тебе, мой читатель, понимать эти аббревиатуры незачем. Ладно, звоню ей: «Любовь Фастовна, у нас на Тухачевского 47 промежду гаражей мертвое тело в мусор закопано». Приехали, убрали.

124. Чиновники

Вот и перестройка началась, мой заждавшийся читатель. Наш околонаучный муравейник сразу переворошили. Просто так ни за что зарплата прекратилась. Пришлось бегать за фальшивыми договорами. Ты, мой честный читатель, конечно, не знаешь, где тут собака зарыта. Теперь всякий человек в научно-исследовательском институте мог получать любые деньги, вне зависимости от дипломов и званий, был бы договор. Договор же подписывал какой-нибудь чиновник министерства, в данном случае Минтопэнерго, если ты, конечно, понимаешь, что я хочу сказать. Задание формулировалось так, чтобы его мог выполнить почти что любой человек. Например, оно могло заключаться в подборе указов президента и постановлений правительства по конкретному вопросу, скажем, формирования нефтяных компаний или регулирования цен на нефть. На выполнение заданья выделялись неправдоподобно большие деньги, и оно поручалось конкретному человеку. После всех вычетов из того, что непосредственно получал исполнитель, половина отдавалась наличными заказчику. Все это знали и все не укоснительно исполняли. Всякая околонаучная деятельность полностью пресеклась. Я было попробовала обыграть чиновников – неожиданно хорошо сделать работу и не нести свертка с деньгами. Смех заключался в том, что они вслух этого и не требовали. Но они замотали меня по экспертизам, которых никому не назначали, и отдали деньги только через полтора года, когда те полностью обнулились в инфляционном обвале. Больше мне в Минтопе никто договора не дал, и я осталась, как зачумленная.

125. Бесплатный обед в Пританее

В момент сильнейшей инфляции все старались сдать деньги в какие-то новоиспеченные банки или подобные структуры. Сдала и я, и мне их назад не вернули. Тут я пошла в Белый дом с нефтяными бумагами. Там встретила в лифте своего однокурсника Павла Медведева, бывшего в тот момент председателем комиссии Верховного Совета по банкам. Он позвонил моим обидчикам. В результате те не только вернули мне деньги, но и накормили меня бесплатным обедом в своей буржуйской столовой. Мне сразу вспомнился Сократ, который на суде в качестве наказанья для себя предложил бесплатный обед в Пританее, что было редкой честью. После такой его наглости за смертную казнь ему проголосовало больше афинян, нежели за его виновность.

126. Главное действующее лицо

Накануне денежного обвала у всех добрых людей была в голове одна и та же мысль: купить кусочек дачи. Уж два-три года как в магазинах не было никаких товаров, ни же продуктов. Оттого у всех на руках остался джокер, по семь-десять тысяч советских денег, долженствующих пропасть. Но купить на эти деньги в момент бума какое-либо загородное жилище близ Москвы было невозможно. И тут, наконец, на нашем карнавале появляется сам Шуман, на этот раз в костюме Пьеро. Пожалуйста, не беспокойся, мой совестливый читатель – во всем купавенском эпосе имена вымышленные. Итак, мой общительный читатель, знакомься: Юрий Александрович Шуман, бывший хозяин моей купавенской четвертушки. Сам Меркурий, бог плутовства и сделок, послал мне этого доброго человека, чтобы я его облапошила. Я умею быть растяпой, но не до такой степени, как этот белый рыцарь из Алисы. Я ему про дачу, на которой он не был десять лет, он же мне про Вагнера. Пришлось спеть ему из Вагнера. Он послушал и спросил: «А сколько у вас денег?» Я достала сберкнижку, показала – десять тысяч. Он сказал – хорошо. Бедняга, они у него обнулились за три месяца. Я же еще получила компенсацию за денежный обвал, первую и последнюю, 40 % от вклада на начало года. На эти деньги я перекрыла шумановскую крышу, под которую в дождь подставляла семь тазов, не преувеличиваю. Когда деньги растаяли, беззащитный Шуман стал мне звонить – как же так. Я ответила сурово, что успела сбросить с рук джокера, а он не успел. Еще один грех на моей душе, возмущенный читатель. Но заметь, что денег у меня после покрытия шумановской крыши более не было, и я питалась лишь шумановскими же сто раз просроченными консервами из подпола. И до се жива, хоть соседи мои предрекали иное.

127. Подлая сделка

Когда я вела жертву на закланье – в Купавну, оформлять сделку, он как чувствовал. Никак не садился в электричку, де у нее грязные стекла. Я отрезала, что у нас во всех электричках грязные стекла. На платформе ему тоже не стоялось – мол, дурно пахнет. Я мрачно отвечала, что у нас нигде хорошо не пахнет. Довезла до места. Нотариус поселкового совета задала ему отнюдь не пустой вопрос: «Что же вы в такое неподходящее время расстаетесь с дачей?» Он же отвечал, приложив палец к губам: «Федора!».

128. Состязанье в ведовстве

Я так понимаю, мой внимательный читатель, что тут нашла коса на камень. Федора купила полдома за стеною у Шумана. Оба они знали, но разное. Мне думается, Шуман был чернокнижник западного толка. Я посмотрела, на какой это книге он спал, заложив ею дыру в матраце. Вроде бы дореволюционное изданье поваренной книги Елены Молоховец, грызанное мышами. А там бог его знает. Внутренний голос говорил мне – между строк этой книги в экстремальных условиях должны проявляться совсем иные письмена. Федора же явилась из-под Краснодара, и ведовство ее было малороссийского образца. Чужих коров она не выдаивала, но отводила глаза самому Шуману. Двигала у него под носом заборы и выкапывала его заветные луковицы гиацинтов. Этого Шуман стерпеть не мог и подпустил ей в форточку черта. Дело осложнилось тем, что прямо напротив жила еще и Анна Петровна. С утра, бывало, скребет метлой асфальт перед калиткой, а зазеваешься – ан глядь летит и пылью так глаза тебе присыплет, что и не знаешь толком, где искать в прозрачном небе исчезающую точку. Изволишь видеть, мой читатель, создался треугольник, и уж какие напряженья в нем свирепствовали, можешь судить. А вот как вышло, что Шуман не разглядел меня? Видно, магический круг образовался около меня от радости по поводу пе-ре-мен.

129. Мерзость запустенья

Мой земельный надел составлял несколько менее двух соток. На нем же помещалась и четверть дома. Мой маленький квадратный палисадник был спутан не хуже плюшкинского сада. Вдобавок ко всему посеред него высилась гора ржавых консервных банок, наводившая на мысль о картине «Апофеоз войны» кисти Верещагина. В доме продавленные матрацы, препятствия с конных соревнований, разрозненные велосипеды, перегоревшие электроприборы образовали тесное многоярусное сплетенье. Разъединить его в ограниченном пространстве и вынуть злополучные предметы через дверь ли, окно ли – было трудноразрешимой головоломкой. В моем распоряженье имелась зэковская тачка, не иначе как с Беломорканала. Я сделала порядка ста ездок на отдаленную свалку. Соседи же стояли поодаль. Едва лишь я трогалась со свалки, вывалив свой ненавистный груз, они определяли путем несложной экспертизы, что из полезного я на этот раз выкинула, и подбирали. Злостное неведенье, мой сочувственный читатель, сопровождало меня в теченье всей моей злосчастной жизни.

Маленькая Шуманова земля была вся засорена на метр в глубину ржавыми жестянками и гвоздями, кои в более благополучные времена были закопаны в нее, а не просто навалены поверх. Видно, почва в какой-то момент просто перестала что-либо принимать вглубь. Тогда и образовался этот апофеоз беспомощности. Так что, мой читатель, прибавь еще с полсотни ездок на свалку, не считая тяжелых земляных работ по извлеченью этих кладов. Шумановский сарай качался и постукивал на ветру бахромой полусгнивших разъединенных досок. К моему ужасу, он еще и ушел на полметра в землю. Вместо пола в нем росла без солнца бледная малина. Когда я потщилась открыть дверцу со двора в холодный подпол, кирпичная закладка рухнула мне под ноги, обнажив на всеобщее обозренье такой же клубок хлама, ранее ею скрываемый. Зато уж вынуть его было легче, благо теперь его овевали все ветры. Прибавь, мой сникший читатель, еще сорок ездок на свалку. Соседи уж устали сортировать на свалке мой хлам, устали и считать мои рейсы с рассвета до темноты. Но все это цветочки, ягодки же были потом.

130. Аура

Что любил Шуман, старик с выцветшими карими глазами, большими, как у больной обезьянки шарманщика? Что витало в моем новом жилище, когда я привела его в маломальский порядок и прислушалась к голосу стен? Ты уж понял, мой читатель – Шуман любил Вагнера, лошадей и гиацинты. Пока всё очень симпатично. Еще у одинокого Шумана была любовь всей жизни, маленькая девочка из балетного училища, выросшая у него на глазах в коммуналке на улице Маркса-Энгельса, Малая Знаменка тож. Это была бумажная балеринка оловянного солдатика. На ее образованье предназначались деньги, вырученные заодно с освобождением от разваливающейся дачи. К счастью, сгорела не сама бумажная балеринка, но лишь паршивые советские деньги, заработанные околонаучной деятельностью беспардонной плутовки. Рем же сказал: «О том, что было, надо забыть нам. Глянем вперед». Но Шуман туго расставался с прошлым. Когда надо было договариваться о перевозке вещей, он все стоял в мертвых комнатах и грезил. Позднее мне было откровенье, что в шумановской городской квартире такое же хитросплетенье вещей. Тогда я своей властью решила проблему посредством зэковской тачки.

Приободрись, о Шуман, и считай свои потери жертвой за будущее преуспеянье твоей питомицы, столь трогательно любимой, в новом, более широком жизненном пространстве. Ну же, пошли, пошли, не оглядывайся. Рабами были мы в земле египетской.

131. Призрак

На всё свои причины. Мать Шумана была балериной. От грубости окружающей жизни ей причинилась болезнь сердца, и она умерла в моем теперешнем жилище на руках у Анны Петровны. Ты понимаешь, мой настороженный читатель, сколь неблагоприятно умереть на руках у такой Анны Петровны? Куда, по-твоему, может препроводить такая Анна Петровна кроткую душу умершей? Помнишь ли ты балладу Жуковского «О том, как одна старушка ехала на черном коне и кто сидел впереди?»

Я кровь младенцев проливала,

Власы невест в огне волшебном жгла

И кости мертвых похищала.

Вот так-то. Не удивительно, что душа бедной балерины не нашла успокоенья. Каждую ночь я вижу белую фигуру, беззвучно спускающуюся по лестнице из светелки и придерживающую одежды изящной рукой.

132. Смерть Озе

Тихо умерла моя мать. Когда я в последний день вливала ложечку воды в детский округленный ротик, мне показалось, что она уже родилась для новой жизни. Мы везли гроб в тряском автобусе. Митька крепко держал его рукой, прижимая к нему молитвенник, и беззвучно шевелил губами. Как стали задвигать гроб в пещь огненную, он рванулся, снял с себя крест и надел умершей. На девятый день мы, три сестры, ждали молодежь на кухне и пели весь материн репертуар.

133. Крещенье

По смерти матери Ленка меня, некрещеную, рожденную уже после 37-го года, повела крестить. Ей беспокойно стало. Она сказала: «Вот вы помрете и на столе будете лежать, а я не буду знать, как почитать над вами». Отец Александр из Обыденской церкви, одетый в шинельку, похожий на путевого обходчика, поговорил со мной строго, потомил с месяц и окрестил. Я учила наизусть «Верую», гуляя по Серебряному бору. Когда батюшка, воздев руки горе, призвал силы небесные на воду в купели, мне очень понравилось. Ленка в косыночке и со свечой стояла рядом в качестве восприемницы. Вот теперь, мой читатель, ты знаешь, отчего она у меня носит прозвище «крестненькая».

Хочу замолвить слово за покойную мать. Не от страха не окрестила она двух младших дочерей. Она была в таких вещах бесстрашна. Но то, что осталось от церкви после 37-го года, не внушало ей благоговенья. У меня была потом сотрудница Люда Соловьева. Она говорила: «Бабушка не ходит в церковь. Ей кажется, что священник неверующий». Так что верная интуиция была не только у моей маленькой вольнодумки.

134. Гроб с музыкой

В Купавне той порой все стали дружно перекрывать крыши. Новые кровли светились на солнце каким-то тусклым оловянным блеском. Пришел чернорабочий из военно-морского госпиталя, предложил и мне: «Вот как привезут короба, разобьем, я тогда скажу вам». Не сразу поняла я, что речь идет о цинковых гробах. В госпитале лежат раненые с чеченской войны. Статистика смертей закрытая, и начальство бесконтрольно заказывает коробов, мягко говоря, больше, нежели нужно. И будет заказывать, извлекая свою малую выгоду из кровавой Панамы. И тихо креститься будут машинистки с допуском, печатая фальшивые сводки.

135. Секреты Полишинеля

Может быть ты, мой читатель, не знаешь, что такое допуск? Допуск, не в пример свежести, бывает первый, второй и третий. Первый – самый сильный, у меня же был второй. Постепенно я убедилась в том, что учрежденская секретность существует чаще всего не для сокрытия чего-либо от бдительного взора врага, но скорее для создания мутной воды, в коей удобнее ловить рыбу. Засекречивали, или закрывали зачастую те околонаучные материалы, которые не выдержали бы широкого обсужденья и критики. Позднее засекречивали любые цифры, которые могли бы стать основой для конкурентных околонаучных работ. Еще позднее, когда выполненье договоров свелось к перетасовке в компьютере абзацев прежних работ, стали просто прятать любой околонаучный текст.

Я развернула настоящий нефтяной шпионаж. Выносила из первого отдела в рукавах бумажки с переписанными цифрами. Первый отдел, мой неподготовленный читатель – это комната, где хранятся материалы за грифом, то есть с пометками «секретно» и «совершенно секретно». Человеку с равноценным допуском можно там их посмотреть. Если же он что-то перепишет, должен свои заметки там и оставить. Удивляйся как знаешь, мой простодушный читатель. Сам понимаешь, пользоваться этими материалами с соблюдением таких правил невозможно. Я научилась дальнозоркими глазами считывать бумаги с чиновничьего стола, скромно торча на стуле у двери и вытянувши шею, как хорошая гусыня. Однажды сидела в оранжерее бывшего нефтяного министерства с видом усталой тетки, которой еще бежать в десять магазинов. Навострив уши, я слыхала целый разговор в другом конце оранжереи. Три генеральных директора нефтяных объединений Западной Сибири впервые договаривались о создании нефтяной компании «Лукойл». Иногда я чувствовала, что в руках у меня очень дорогостоящая информация.

136. Система меня отторгает

Ходить бывает склизко

По камешкам иным.

О том, что очень близко,

Мы лучше умолчим.

А впрочем, как хочешь, мой читатель. Не любо – не слушай, а врать не мешай. В нашем богоспасаемом институте людей осталось с гулькин нос, или кот наплакал, как тебе больше нравится. Ну, там, жены, дочери чиновников, коим халтурные договора всегда подпишет другой чиновник. Нефтяники же, учившие меня делу, все ушли. Ушел могучий Саттаров с печальными диковатыми глазами, с тяжелым кулаком. Как, бывало, он грохал им по столу! Как я любила идти с ним плечом к плечу стенка на стенку, и мы всегда брали верх. У него был сверхчеловеческий деловой ум, больше похожий на собачье чутье. Я глядела на него, как младший мальчишка во дворе на обожаемого старшего забияку.

Теперь каждый год мне вручали предупрежденье об увольнении. Я ходила с ним по полгода и больше, прячась от заведующего отделом кадров, пока не принесу какого-нибудь туфтяного договора. А институт все приходил в умаленье. Освободившиеся помещенья сдавались. Иногда это делалось за наличные. Деньги попросту разносились заведующим отделом кадров по замдиректорам. Иногда съемщики оформляли фиктивные договора на тех же членов дирекции. Все молчали – над каждым висел топор увольненья. Бюджет каждый год утверждался все позднее, и уж стали подписывать договора в сентябре, а сдавать надо было в декабре. Туфта – она туфта и есть. Уволить же до сентября могли любого. Все затаились. У иных замдиректоров осталось в подчинении менее двадцати человек. Однако они отнюдь не думали добывать им договора и ни в какие министерства отнюдь не езжали. Директор же постоянно обретался в командировке в США, кою сам себе выписывал. Начальник отдела кадров караулил, как кот у мышиной норки. Земля опять горела у меня под ногами.

137. В жизни всегда есть место подвигу

Я, мой читатель, в 55 лет совершила подвиг возвращенья к своей специальности. Нашла место в вузе, встала чуть что не впервые в жизни к доске и начала учиться преподавать, как некий интеллигент у Солженицына учился в лагере на зэках делать внутривенные вливанья. Не вини меня, о мой суровый читатель, что я не ушла преподавать в прежние годы. Тогда это было хлебное место, в вуз брали либо по звонку из райкома партии, либо по родству. Теперь же это место не сытное, и я пролезла. Не моя вина, что у меня в 55 лет не было нужного опыта. А что это мое призванье – я догадалась еще когда растила детей.

Задаюсь мыслью, почему студенты стерпели мои внутривенные вливанья, за что открыли мне неограниченный кредит доверия? Было такое, что диссидентка Ирина Кристи в возрасте помоложе уехала в США. Встала первый раз в жизни на кафедру. Начала преподавать математику сразу на английском языке. Думаю, ее студентам тоже пришлось солоно. Но впереди нее бежала молва, как она с альпинистским снаряженьем залезала через окно в залы суда над советскими диссидентами, стенографировала процессы и передавала стенограмму на «Немецкую волну». Я же вошла в клетку к студентам, защищенная лишь любовью к ним. Ничего, этого хватило. И, конечно, сестра моя математика узнала меня в коросте тридцатипятилетней халтуры и протянула мне руку. Я и впрямь люблю их. Мне кажется, будто призрак молодости танцует передо мной свой диковинный танец. И еще мне кажется, что будущее меня приняло, и я могу пройти еще несколько поприщ, еще не с одним поколеньем.

138. Экспроприаторы

Накануне первых ельцинско-зюгановских выборов у меня побывали экспроприаторы. Они разбили окно на втором этаже и украли: шубу, кожаное пальто с выдранной пуговицей, две бутылки спирта «Моцарт», выданные по талонам на работе лет шесть тому назад, да еще подчистую всю еду из морозилки. Я, мой удивленный читатель, придумала такую версию. Возле Карамышевского шлюза стояла баржа, на которой матросов не кормили. Они пошли, взявши причальный крюк на веревке с узлами, закинули его на первый же задраенный балкон. Влезли, разбили стекло и бросились прежде всего к холодильнику. Схвативши еду, побросали ее в мою синюю сумку, прихватили шубу и пальто. Вышли через дверь, пошли в предрассветном тумане к шлюзу. Свистнули лодку, доплыли до баржи, тут и рассвет. Снялись с якоря и ушли, и концы в воду. Теперь неведомая астраханская красавица носит мою шубу, дай бог на доброе здоровье, в студеные астраханские зимы, чуть что налетели ветры злые с той, с восточной стороны. А у меня теперь на всех окнах решетки. Одно время, начитавшись «Архипелага ГУЛАГа», я все думала, что нужно бы держать на балконе привязанную веревку. Если придут арестовывать среди ночи, уходить через балкон. А теперь уж не уйдешь, дудки – я в клетке.

139. Приход Веры

Из моих семерых внуков на меня похожа лицом и характером одна Вера Дмитриевна. Только родилась она в конце апреля, под знаком Венеры. Когда душа ее отправилась к нам с далекой звезды, она послала мне, своей непосредственной предшественнице, довольно явственный сигнал. Я увидела во сне розовую зарю и Веспер-звезду в вечернем небе. Стою с радостным сердцем на холме в березах, а внизу усадьба с замерзшим прудочком. Одно лишь дитя катается на коньках в розовой жилетке. Такая подкрашенная рождественская открыточка. И я говорю вслух: «Ну конечно в розовом – ведь это девочка», – и просыпаюсь. А через несколько дней она явилась в мир, не замешкав сменить меня на моем необозначенном посту.

Она не боится говорить высоким слогом: «Спасибо, папа, что ты нам бабушку привез – у нас сегодня великий день». Она сочиняет музыку, которая мне кажется очень хорошей. Миленькая, она поет в хоре и очень привержена к этому занятию. Она смотрит на мир, как настороженный волчок, никому на слово не верит и все пытается понять сама.

140. Без названья

Конец уж виден, а где же те, кого я любила? Что же их лица вовсе не промелькнули в кадре, и нигде не чувствуется их присутствия? Пожалуй, я скажу им собирательно: «Парень, не тебе решать, быть ли мне счастливой или несчастной. Ты не Господь Бог».

141. Дорога к храму

Пятнадцать лет назад еду в троллейбусе вдоль бульваров. Входит старик и спрашивает светлым голосом: «Я до храма Христа Спасителя доеду?» Отвечаю ему радостно и громко: «Воистину доедете». Доехал ли он, дожил ли до того часа, как мы, упрямые, настояли на своем и в черные годы разрухи отстроили его, громадный, нескладный и родной? Так вот у Андрея Тарковского в разоренном Владимире мучили татары церковного сторожа, пытая, где церковные клады. Тот, переведя дух, только отвечал: «Все отстроим заново».

142. Эпилог

Бывало, мой начитанный друг, и я читала много. Вспомни Пашков дом, на холме и в сирени. Бывало, пролезала в любую щелку за хорошими фильмами. Теперь я всё больше наблюдаю. Мне кажется, что кто-то показывает мне живое кино или книжку с живыми картинками. Не променяла бы свое переломное время ни на какое другое. Я не китаец, которого не приведи бог жить в эпоху перемен. Только разрезав на кусочки и в цинковом гробу меня можно отправить с моей родины. Я была счастлива с нею и в более мерзкие времена. Теперь же, когда впервые появилась надежда на выздоровленье обожаемой больной – ни за какие коврижки. На своей ни на что не похожей родине я приобрела диковинный опыт неведомо чего. Так сказала Анна Андреевна Ахматова – но в мире нет людей бесслезней, надменнее и проще нас. Я не знаю, что именно я умею и где, кроме моей многострадальной родины, могло бы пригодиться такое уменье. Наверное, нигде. Но сделать из меня не то, что я есть, очень трудно. Я неподатлива, и вижу, что не я одна.

Моя очень умная и в последнее время очень дружная со мной невестка Наташа сказала вот что. Когда реставрируют зданье, надо решить, на уровне какого года желательно его восстановить. Ведь мы имеем дело с наслоеньями разных эпох. Так, она говорит, и с нашей разрушенной страной. Давай, мой читатель-соотечественник, восстанавливать на уровне тринадцатого года. Будет вернее. Для меня, мой милый, и мордва Россия, и Литва Россия. Не вижу большой разницы. Этого развода я не даю.

Засим желаю здравствовать. Писано в Купавне и Суле летом 1997 года. Писано в России, Малороссия для меня тоже Россия. Я не собираюсь резать Гоголя пополам – таков будет мой соломонов суд. Прощай и не поминай лихом.

Черт в кармане

Фантасмагория-коллаж

1

Купавна и Сула – два прелестных славянских названья, и улыбчивая круглолицая муза с русой косой и пастушеской свирелью повадилась наведываться ко мне в обоих сих местах. В Суле она проводит со мной даже более времени, нежели в Купавне, благо мне трижды в день ставят под нос горячую миску две хохлушки, что поют на два голоса, закрывшись на кухне. Ради того я и поспешила вторично в Сулу, и на подольше.

Вот я коснулась ногой ее желанной земли. Повторила много раз произнесенное зимой заклинанье – кони ржут за Сулою, звенит слава в Киеве. Бия копытом, раздувая ноздри и чутко прядя ушами, стала вслушиваться, не раздастся ли где свирельный звук. Луга в низине между стариц курились туманом. Светлела вровень с берегами гладь основного русла, дубравы отражались в ней слитными темными купами. Глядишь и не знаешь, идет или не идет ее величавая ширина. Казалось, вот-вот послышится плеск весел верных хлопцев и выплывет с излучины дуб с паном Данилой, Катериной и дитятею. Но все молчало.

Я вышла на песчаный берег к омуту, заросшему по краям кувшинками. Там пели стрекозы – над нами трепещут былинки, нам так хорошо и тепло, у нас бирюзовые спинки и крылышки, точно стекло. Наклонилась к воде и на мгновенье увидала на дне круглое лицо в обрамленье русых волос. Но тотчас дрогнула гладь омута, и вместо лица музы моей явилось мое лицо, а это все-таки не совсем одно и то же. Стрекозы играли со мной: смотри, какой берег отлогий, какое песчаное дно. А я все смотрела и слушала, не понесет ли мимо вода в намокшем платье, с цветами в распущенной косе мою несвязно поющую музу, хватающуюся за нависшие кусты тонкими руками. Но все затаилось.

Я пошла в село, стала под шелковицу на давленые ягоды, высматривая дорогу: нейдет ли. Но всё дремало. Одни только гуси ковыляли вдоль улицы. Дойдя до меня, сделали равненье налево. Крикнули, сбросили все по перу, после чего встали на крыло, выровнялись и улетели. Вот и знак! Я собрала перья и поспешила в дом в ожиданье новых знамений. Они не заставили себя ждать.

Проходя под стеной дома, я подпрыгнула, силясь заглянуть в узкую щель занавешенного окна. Хозяйственный хохол, директор базы, держал под замком много всякого добра. Мне хотелось удостовериться, правда ли у него нет лишних одеял. Другое обстоятельство, обращавшее мысли мои к действительности, было следующее. Назавтра брат одной из миловидных стряпух наших предлагал за сколько-то долларов автомобильную прогулку на четыре персоны по гоголевским местам, в эпицентре коих мы находились.

Ангел – Олечка, моя очаровательная соседка из русско-немецкой дворянской семьи, уж второй год подбивала меня поехать. Я положила на всякий пожарный случай в карман богоданное гусиное перо и пошла уговариваться об экскурсии нашей. Машину должны были подать наутро. Однако ж человек предполагает, а Бог располагает. И впрямь подали, да только не те подали, не то, не тогда и не на столько персон, как было условленно.

Стемнело рано – юг. Знаете ли вы украинскую ночь? О, вы не знаете украинской ночи. Тиха украинская ночь, прозрачно небо, звезды блещут. Я вышла под звезды, приговаривая про себя:

Как ночи Украйны

В мерцании звезд незакатных,

Исполнены тайны

Слова ее уст… Ax!!!

У порога тройка стояла. Темны были кони, и черт – худой, в красной свитке – на козлах фертом сидел. Петрушка же с Селифаном кой-как теснились с ним рядом. А Гоголь – А Гоголь Вергильем прикинулся, не без труда римский профиль скроив. Потеснился в бричке, дал место, накинул шинель мне, и ну считать версты, по-ше-е-е-л!

Рассвело очень скоро. Столбы верстовые виднелись, и тут разъяснилось, зачем так спешила заря. На иных столбах были версты, вот этак: 121 / 122, на прочих же годы стояли: 1826 / 1825. Однако ж системы в том не было – вроде бы едем к Москве, а потом оказались в Полтаве, и даже баталию видели. Иной раз вспять шли часы, в глубь времен – коли на козлах сам черт, так чему ж удивляться. Но ближе к границе с Россией Гоголь занервничал, черт сковырнулся с козел. Догнал, вскарабкался, но Селифан уже правил, и черт полез мне в карман вместо кукиша. Я поняла, что пространство и время в кармане моем, и надо глядеть да глядеть.

Петровские полки отходили обратно в Россию, загромождая дорогу нашу. Мы пережидали их без досады, любуясь выраженьем радости победы, столь уместным на широких лицах большого и сильного народа. Вот Петр пронесся – и ветер победы за ним. И хорошо мне было в минуты этих вынужденных остановок отдохнуть от нелепой горечи подстроенных поражений.

Мы пересекли границу российскую, перемахнув через шлагбаум. Лошади взяли препятствие дружно и чисто, как на соревнованиях. Бричка проплыла по воздуху не качнувшись. Долго бежало за нами, осыпаемое землею из-под копыт лошадей наших, некое лицо славянской национальности в трудно идентифицируемой форме – должно быть, таможенной. Сей хохлацко-кацапский гермафродит имел окладистую москальску бороду и бритую круглую голову с долгим оселедцем, несколько раз обернутым вкруг уха. Оно размахивало флагами одновременно красным с серпом и молотом, жовто-блакитным, российским триколором и белым с синим крестом – андреевским. Оно кричало, как крыса, плывущая за бумажным корабликом оловянного солдатика: «А паспорт у тебя есть?». Но Селифан свистнул, кони дернули стремглав, и оно отстало.

По мере того как внедрялись мы в Россию, я, привычная думать о себе и о ней нераздельно, постепенно уверилась, что едем мы в Купавну. Я примечала поэтический тракт, проложенный между Сулою и Купавной прошлогодней моей книгою. Это позднее первое дитя незримо сидело у меня на коленях, в то время как вторая книга уж требовательно брыкалась в голове моей, как Афина в голове Зевса. Молчал малороссийский мой вергилий. Черт же высунулся из обжитого кармана и предложил мне сыграть в карты на судьбу прошлогодней книги – будет ли жить. Я села играть, затаив дыханье. Но карты оборачивались то уменьшенными страницами той же книги, то календариками дворянского собрания с изображеньем высочайших особ.

Сольвейг сказала Перу Гюнту: «Ты чудной песней сделал жизнь мою». Анна Андреевна Ахматова говорила, когда Бродского высылали за тунеядство: «Какую, однако ж, биографию они делают нашему рыжему!». Теперь-то я знаю, зачем так много мудрила со своей жизнью. Оказывается, я сама себе шила биографию, загодя лепя поэтическую легенду. Теперь, наконец, выстрелило висевшее на стене ружье. Понадобилось сначала прожить жизнь, прежде чем ее записывать. Но с последней страницею книги одна жизнь закончилась и началась вторая. Поезд привез из Сулы не того человека, который уезжал, и из зеркала на меня глядело новое лицо. У меня явилось новое дыханье, новое зренье и новое бодливое рвенье вовсевмешательства. Полезно, знаете ли, бывает поглядеть на себя пристально.

2

К Купавне мы подъехали при наступлении сумерек и на несколько лет ранее того времени, что было у нас на дворе при отъезде из Сулы. Свидетелем чуда был один лишь Сережка Камбаров – синеглазый кудрявый инородец с варварскими чертами лица и благородным строем мыслей. Он бродил, как медведь-шатун, движимый заботой об алкоголе насущном.

Непрестанные измененья алкогольной политики государства подорвали железное Сережкино здоровье. Он давно уж не надеялся на деньги, теряющие ценность и к тому же отбираемые женою, но работал соседям в долг. За водкой приходил потом по мере надобности, во все дома по очереди, как деревенский пастух. Сережка поглядел на меня без удивленья, но с укором. Черт поспешил ему навстречу из кармана моего и протянул невесть откуда взявшийся шкалик.

Вернувшись во время прошедшее, я вновь увидала палисадник своей только что купленной четвертушки дачи в первозданном виде плюшкинского сада. Вымахавшие кустарники образовали хитросплетение ветвей. Выкинули протуберанцы почище тех ведьминых метел, что бывают у мучимых городом сосен, летящих на чюрленисовский шабаш. Между ними путался радиопровод, протянутый от столба через мой палисадник к соседке Федоре. Незримые токи правды и неправды дремали в нем.

В полумраке палисадной кущи в мое отсутствие без зазрения совести резвился никогда не покидавший своего проданного владенья прежний хозяин моей четвертинки Юрий Александрович Шуман. В дом он мог проникать лишь через печную трубу, заслонка же печная была заперта снаружи. Теперь-то я понимаю, что печь мою он обжил еще при мне, благо топить ее я так и не выучилась. Она была сложная, с плитою и духовкой, из тех, при разжигании коих надо сначала сунуть зажженную бумагу в дымоход. Именно Шуман жалобно выл в печи моей по ночам, пугая Федору за тонкой перегородкой.

Иногда Шуман не по ошибке, но сознательно залетал в трубу Федоры – с целью попугать. Так случилось и в данном конкретном случае. Мы с Гоголем и всем его причтом подъезжали при последних проблесках долгого дня к моей поэтично-прозрачной калитке по подозрительно пустой улице Тургенева. Шуман как раз пролетал над моим палисадником верхом на некоем духовом инструменте, издавая при помощи его сомнительные звуки наподобие того дантовского дьявола и устремляясь в трубу Федоры. Та уж томилась дурным предчувствием, и из форточки ее долетали явственные стоны, производимые во сне.

Конечно же, Шуман не ожидал столь скорого и столь необычного моего возвращенья. Услыхав наше с Гоголем прибытие, он нервно обернулся, задергался и зацепился за радиопровод. Радио громко рявкнуло сразу из всех Федориных окон и не судом пошло передавать про свершившийся коммунистический переворот. В тую ж минуту из дома напротив с бетонными шарами на ограде вылетела на метле Анна Петровна и полетела вдоль улицы Тургенева, стучась в окна и крича: «Я снова депутат, я вас оповещаю!!!»

Шуман той порою спроворил где-то по соседству надувной шарик-колбасу, оседлал и туда же – понесся следом за Анной Петровной, вооружась выцветшим флагом из тех, что втыкали в флагштоки на поселковых домах по советским двунадесятым праздникам. Он неукоснительно приезжал в означенные дни и не без удовлетворенья вывешивал флаг в те годы, когда владел еще бедным сим приютом, но уж не пользовался им. Теперь же, в печи живучи, он это свое обыкновенье по соображениям конспирации с видимой досадою оставил и рад был дерзко возобновить на глазах моих. Музыкальный инструмент, на коем он прибыл не из хороших, я думаю, мест, прикинулся упавшей водосточной трубой. Произведенный же Шуманом переполох пришлось бы расхлебывать мне, кабы не Гоголь. Этот последний достал перо и бумагу из вместительной шкатулки, поглядел на усиливающееся беснованье пристально, и все стихло. Лишь ветер мел в сумерках серую пыль по асфальту.

Я вошла в дом, тогда как молчаливый мой вергилий пошел через дорогу переведаться с Анной Петровной. Шуман же в состоянии аффекта сумел открыть изнутри гребенкою печную заслонку. Высунувшись, он прежде всего сыграл на гребенке «Полет валькирий». Затем придирчиво оглядел комнату и спросил строго: «А где плетеная мебель? Где саксонский сервиз? Где полное собранье сочинений Толстого?» Я поняла, что все перечисленные Шуманом незнакомые мне предметы когда-то ранее существовали в этих стенах, и хотела с помощью черта отмотать время назад, чтобы утешить старика. Но он уж схватил кочергу и со словами «надо проучить» стал гоняться за мной сначала по дому, потом по палисаднику. Подпрыгнул, завис в воздухе, как Вацлав Нижинский. Снова задел за радиопровод, на этот раз кочергой. И все началось по новой: «Народные массы восторженно приветствуют приход к власти Геннадия Андреича Зюганова…»

Я хлопнула себя по юбкам и посулила Шуману черта. Черт, не к ночи будь помянут, высунул из моего кармана мерзкую рожу, и Шуман быстро ретировался в печь. Тут подоспел скоропомощный мой вергилий. Одобрил черта молчаливым кивком, мне же указал настоятельно-учтивым жестом идти к бричке. Висячий замок сам вскочил на дверь мою и громко щелкнул. Шинель плавно проплыла по воздуху с перил крыльца к нашему экипажу. На улице не было ни души. Мы отбыли в молчании.

Пространство и время пошаливали, и недалёко ж мы до глубокой темноты отъехали – всего на версту к Бисерову озеру, по разбитой и перекопанной поперек дороге. Перекопали ее зеленые купавенские дачники, борясь с военным ведомством, которое уж совсем было получило разрешенье на застройку берегов его. Пока зеленые сопротивлялись, власть успела перемениться. Военное ведомство сникло, и проект строительства был похерен. На берегу озера растет лишь гора консервных банок, которую смело уподоблю тамерлановой груде камней для счета погибших воинов. От затевавшейся стройки остался лишь вечно запертой склад неведомо чего. При подъезде нашем к озеру уж месяц светил вовсю, а на таинственном складе в ожиданье имеющих быть чудес сидела глазастая сова. Так начался первый наш недолгий вечер на хуторе близ Купавны.

Конечно же, враг рода человеческого соблазнился блеском месяца и улизнул его красть. Вернулся с добычей ко мне в карман, где месяц поместился наподобие пряника. Хоть он и не был особо горяч, но вскоре прожег в кармане моем препорядочную дыру, из которой черт казал то хвост свой, то мерзкое копыто. Звезд же было хоть отбавляй, и были они так ярки, будто мы привезли их с собой из Сулы. По непонятным мне соображеньям черт решил с ними не связываться – пусть светят. И Анна Петровна не спешила на метле своей собирать их. Гоголь же в длинной рубашке полез, пока тихо, при звездах купаться – наподобие русалки.

В то время как призрачный мой вожатый, не проронивший пока со мной ни единого слова, полоскался в долгой своей рубахе в Бисеровом озере, из затоптанного сосняка вышел бомж. В голове сего последнего день и ночь смешались от многолетнего употребленья некачественных спиртных напитков. Не только в часах суток, но и во временах года он стал нетверд, почему и был одет в ватник, а на голове красовалась тюремного вида ушанка. Соответствующим образом он приветствовал выходящего из воды Гоголя, приставив руку козырьком ко лбу: «Моржам от бомжей!» После чего без церемоний полез на растяжимые козлы брички нашей, и нам ничего не оставалось, как проследовать туда, куда он казал нам дорогу.

Бомж притащил нас к полотну железной дороги. Долго препираясь и с Петрушкою, и с Селифаном, и с самим чертом, он принудил экипаж наш стать на рельсы наподобие конки. Он так убеждал и упорствовал, будто сам только что пришел с каторги по шпалам. Наконец мы стронулись с места. Никто не сигналил нам навстречу, и никто не врезался нам в спину. Утро так спешило нам навстречу, как если бы царь природы восходил не с востока, но с запада, куда мы хорошо ли, плохо ли, но двигались.

3

Не успели мы отмахать таким манером трех перегонов, пришлось стать. На рельсах сидели явные шахтеры, с глубоко въевшейся в поры лиц угольной пылью и в шлемах. Почему сидят, вопроса не вызывало – не дают зарплаты. Но почему здесь, а не на транссибирской магистрали? Однако и этим вопросом мне не пришлось долго задаваться. Вместо привычного названья станции «Железнодорожная» я с ужасом прочла: «Анжеро-Судженск». По-прежнему озорничали и пространство, и время.

Мы перелетели через шахтерскую сидячую забастовку по воздуху, как наловчились еще на российско-украинской границе. У Курского вокзала нас встретило утро. На асфальте спал страшный алкаш, в головах у него помещалась миска с объедками, как подле собаки. Наш еще дееспособный бомж заботливо подобрал спавший с его грязной ступни опорок и водворил на место. Немного поспешив во времени, перед нами застенчиво встала мужская половина многоверстного памятника Веничке Ерофееву. Наш бомж козырнул с почтеньем. Веселый юбилейный поезд Москва – Петушки только что отошел от платформы. Последняя бутылка звучно разбилась о рельсы, выброшенная рукою, что высунулась из открытого окна его. Мы снова вышли на площадь. Перед зданием вокзала стоял плотный молчаливый круг лиц кавказской национальности, посеред которого метался с затравленными глазами их обреченный соплеменник. Прохожие спешно покидали площадь. Мы свернули к Каланчевке.

На Каланчевке Гоголь сделал знак остановиться и направился в стеклянный павильон – вход в подземный переход под рельсами. На полу спали люди. Возле них стояла керосинка, на ней пустая немытая сковорода. Становище было, по всем приметам, многодневным. Временный вожатый наш бомж проявил интерес к его бытовым проблемам. Затем мы продолжили путь свой, и я забылась в бричке кратким беспокойным сном.

Очнулась я от холода, хотя была уже плотно закутана в ту самую гоголевскую шинель, из которой мы все вышли. Бричка наша въехала в яркий зимний полдень, и от полотна железной дороги разбегались четкие лыжни. Кони стояли, бомж на козлах весело растирал замерзшие руки. Мы покинули бричку и двинулись туда, откуда тянуло дымком.

Лес на пути нашем был срезан, будто здесь падал тунгусский метеорит. Срубленные сосновые ветки плотно устилали снег. Посреди хаотичной вырубки были настланы помостами тонкие слеги, на коих воздвиглись линялые брезентовые палатки. Огромный постоянно поддерживаемый костер обогревал неандертальскую стоянку. Возле него сохло белье на веревках, протянутых меж стволов. Снег давно стаял кругом. Чернобородые люди в стеганых халатах дружно пилили оставшиеся деревья. На фоне мятущегося пламени их темные фигуры напоминали чертей или в лучшем случае цыган, которыми они, строго говоря, не являлись. Электрички шли мимо, весело приветствуя их гудками. Самолеты заходили на посадку против ветра – аэропорт Внуково был рядом.

На границе этого доисторического поселенья на куче сосновых веток поставил палатку одинокий русский беженец отчаявшегося вида. Он притащил со свалки сетчатую кровать, плиту и ржавый чайник. К нему-то на чай и стремился наш тюремной внешности бомж. Мой карманный черт – не худшего сорта – уделил им бутылку из своих таинственных запасов, и мы оставили их не такими несчастными, как встретили. Нам, отъезжающим, стелилась скатертью зимняя дорога, и горький дымок тянулся над ней.

4

В Москву мы въезжали с Поклонной горы, что твой Наполеон Бонапарт. Зима еще царила в причудливом нашем мире, и дети во все стороны съезжали с вершины ее на разных нехитрых приспособленьях. Раздражающая придирчивых москвичей Ника со стелы Зураба Церетели, перевесившись всем своим корпусом в нашу сторону, возложила венок на голову Гоголя, старательно обойдя мою. Она здорово смахивала на ревельского кадриоргского ангела, простирающего руки с венком на волны морские, покоящие погибших моряков с корабля «Русалка».

Не скажу, чтоб в Москве нас никто не ждал. Этот отнюдь не самый гоголевский город сделал все, что мог. Кто-то даже по старинке стоял с плакатом: «Нам нужны такие Гоголи, которые бы нас не трогали». Уличные музыканты, обычно прячущиеся в метро и подземных переходах, сейчас образовали подобие парада. Они заливались на приличном расстоянье друг от друга, являя некогда учившемуся скрипичной игре Гоголю все уровни своего искусства и не ожидая мзды. Новоарбатские художники предлагали гостю портреты самого что ни на есть мистического свойства. Нищие, попрятав в карманы усталые от вечного протягиванья руки, праздно глядели на сошествие чуда, забыв снять с груди таблички с описанием бедственного своего положенья. Неопасные сумасшедшие, выписанные из скорбного дома по причине нехватки продовольствия, разнообразили толпу живописными нарядами.

Мы подъезжали к Парку культуры. Издали славный чугунный Петр со стрелки, овеваемый чугунными парусами, кивнул нам головой. Храм Христа Спасителя блеснул медным куполом. Возле парка выставка ледяных скульптур, из чуть более раннего времени, встретила нас холодным блеском, что твой ледяной дом Анны Иоанновны. Москва таки подпустила новым бонапартам красного петуха. Она готовила нам если не пожар, так коммунистический митинг под красным флагом. Холодом веяло большим от этих людей, чем от этих скульптур ледяных, и мертвые души тускло глядели из темных глазниц.

Надо всеми этими головами высился круглоплечий Собакевич, которого я по неподвижности позы сначала приняла за памятник Владимиру Ильичу. Однако ж он поворотил в мою сторону не голову, а весь свой стан, высокий, но не гибкий. По-ленински простер руку и стал настойчиво нахваливать и всучивать мне мертвецов своих: «Не хотите ли этого? Стукач, ну просто артист, подсадная утка из ресторана! А этот – палач, ах, какой был палач! Не стану и говорить – чего только он не умел. А этот – какой был несун! Один, без товарищей мог перекинуть баранью тушу через забор Останкинского комбината. А этот – номенклатурный, начальник, не важно чего. Чиновник, какой чиновник! Как тонко, вежливо брал! Инструктор райкома – хотите? Преподаватель марксизма? Ну же, право, берите!» Тут новоявленный мой вергилий впервые отверз уста и заговорил подобно валаамовой ослице. Он сказал не «поехали», как Юрий Гагарин, но круче – «проехали». И сразу наступило лето. Мы поворотили мимо Николы в Хамовниках на Лужники.

И чего только не было на рынке в Лужниках! Так что хошь бы в кишене было рублей с тридцать, и тогда не закупить бы всего рынка. Народ шел стеною на торг, брал оптом и разъезжался по огромным территориям других московских рынков – торговать, торговать, торговать. Двумя радостями никак не могли насытиться после долгого запрета изголодавшиеся люди: вдоволь намолиться в церквах и всласть наторговаться на рынках. Вся Москва превратилась в большие сорочинцы. Во времена Союза не было в Москве такого стечения языков. Мягкая украинская речь радовала сердце моего вожатого. Цыгане, ближайшие свойственники нашего черта в красной свитке, резали сумки бритвами.

Обнаружились целые торговые народы. Лишь раз в жизни, на вокзале в Астрахани, видела я такой перекресток путей народов восточных. Монголоидные физиономии коварных корсаков, черные, как сапожные голенища, соседствовали там с тонкобровыми писаными лицами с иранских миниатюр. Так и сейчас в Москве. Пакистанцы в чалмах и курды, Боже мой, нелегалы курды, что ходят по городу лишь по двое, торговали здесь в открытую, едва понимая по-русски. А вот уж и китайцы, и вьетнамцы с настороженными недружелюбными лицами. Берегися, многолюден и могуч Восток! Петрушка с Селифаном все высматривали дуги, хомуты, мочала и пряники, но все было заморское и какое-то неправильное. Потолкавшись боками, мы пустились в путь, и я со вздохом вспомнила цветастые кустодиевские ярмарки.

Миновали манеж. Под стеной его сидели на корточках русские панки со своей ритуальной хохлатой стрижкой. Куполообразное сооруженье постоянно о себе напоминающего одиозного Зураба уже существовало. Мы проехали мимо библиотеки в крыле старого университетского зданья, которую почтил своим постоянным присутствием и трудами граф Николай Николаич Бобринский, прямой потомок Екатерины Великой, plus royalist que le roi. Для сокрытия рожденья предка его во время краткого царствования Петра III двое сторонников Екатерины подожгли дома свои, устроив в Петербурге нарочитый переполох. Пока я вспоминала этот исторический анекдот, чугунный Ломоносов промежду библиотекой и недавно отвоеванной Татьяниной церковью рассеянно кивнул нам.

Мы подъехали к гостинице «Россия», везя с собой свое пульсирующее время. Перед гостиницей стоял палаточный городок правдоискателей с детьми и скарбом. Не токмо как большое торжище, но и как большое кочевье встретила нас Россия в этот иллюзорный день. Казалось, с падением советского колосса на глиняных ногах началось новое переселенье народов, и евразийская сущность России обнаружилась как никогда. Запад есть Запад, Восток есть Восток, и вместе им не сойтись. А мы оказались на линии разлома, думала я, въезжая на Большую Дмитровку, Пушкинская тож. И в подтвержденье мыслей моих в причудливом нашем безразмерном времени провалилось несколько домов. Сразу стал виден сквозь многие улицы мерцающий клипом памятник Дзержинскому, то рушащийся, то зловеще встающий из руин, и уж заранее вновь вздрагивающий храм Христа Спасителя.

Пронеслись мимо опекушинского памятника Пушкину, они с Гоголем раскланялись. И вот уж по Тверской несется бричка через ухабы. Мелькают мимо будки, бабы – всё как положено: балконы, львы на воротах и стаи галок на крестах. Вот и крест моей церкви Всех Святых на Соколе. Выезжаем из Москвы на, простите, Ленинградское шоссе, и – вдоль по Питерской по дороженьке. Черт завозился у меня в кармане и заорал дурным голосом: «В Петербург! К царице!». Проезжаем Зеленоград, он же Крюково – вотчину сына моего Митьки. Оглядываюсь на нарядную церковь при въезде, стараясь не толкнуть в тряской бричке напряженно молчащего Гоголя. Думаю о том, что Митька и в Зеленоград переехал по слову, так же как и в свою нижегородско-костромскую деревню. Когда в сравнительно ранние опасные месяцы перестройки колонны демонстрантов шли против молчаливого построенья войск, коим неизвестно какой приказ был отдан, впереди были зеленоградцы. Одни молодые мужчины, под руки, ровной ниткой во всю ширину площади. На груди с расстановкой большие буквы:

З Е Л Е Н О Г Р А Д

Возле Зеленограда мелькнула бывшая деревня Ржавки, теперь скопище коттеджей. Сюда перед войной выезжала наша семья летом, на грузовике со всем скарбом. Здесь бодал меня во чреве матери судьбоносный бычок – картина, достойная иглы Пабло Пикассо. Бычок, сделавший из меня то, что я есть. Здесь держала меня на руках крестьянка Татьяна Башкова. А сын ее Коля Башков ходил по пятам за городскими пришельцами и говорил мечтательно: «Чеснок пахнет колбасой». Не берусь с ним спорить. Нaм вдалбливали сызмальства искаженное представленье о том, что первично. Лично я склонна уподобить чеснок духу, колбасу же материи. Дальше как вам будет угодно.

5

В Петербург, к царице. Но не к той властной и запальчивой даме, что беседовала инкогнито с Машей Мироновой. К другой, прекрасной, женственной и обреченной, как Мария Стюарт. Ее или не ее останки прибыли вчера из Екатеринбурга, про то пусть ведает господь Бог и православная наша церковь. В нашей умученной царице точно так же не было ни капли русской крови, как и в царице, кузнеца Вакулу облагодетельствовавшей. Но как шли ей кокошник и бусы! Она походила на иных фотографиях на Лину Кавальери, была многочадна, как достойнейшие из римских матрон, и любима супругом своим едва ли не более России. А потом в преисподней екатеринбургского подвала летали рикошетом пули, отскакивавшие от корсетных планок ее прекрасных дочерей, и ник на руках царственного отца болезненный мальчик в возрасте Димитрия, царевича убиенного. О, недаром по всему миру страховые общества не страхуют автомобильных гонщиков и коронованных особ.

Вот она легла костьми в великокняжескую усыпальницу придела святой Екатерины Петропавловского собора Петропавловской же крепости, наша кроткая царица, к которой мы так спешили, или же, по контрверсии православной нашей церкви, невольная самозванка, такая жe мученица, им же несть числа. Бог ведает, церковь судит, будут ли кости сии наречены святыми мощами. В том, что церемония захороненья стихийно перерастет в поименное поклонение мощам, я ни минуты не сомневалась. Должно было в последний момент произойти какое-то благое вмешательство. Вышло в точности по-моему. Академик Дмитрий Лихачев в данном случае блистательно сыграл традиционно русскую роль мужа, народом во старчество нареченного и власть предержащим путь указующего.

Мы пошли к бричке. Черт наш, пока скромно дожидался нас в отдалении от святого места, надзираемый Петрушкою и Селифаном, сильно приуныл. Зато какое вниманье проявил он к посещению нами Волкова кладбища! Боюсь, ему было хорошо известно, что душа Владимира Ильича Ульянова не найдет успокоения и тогда, когда иссушенное тело его будет честно предано этой земле – лучше поздно, чем никогда – в соответствии с завещаньем усопшего.

Усопшего, но не покойного. Уж какой покой тому, чье мертвое тело постоянно латают и реставрируют. Какой покой тому, чье имя упоминают ежесекундно в прямо противоположных контекстах, будто тащат в разные стороны. Какой покой тому, кто заварил всю эту несъедобную кашу.

Государь ты наш батюшка,

Государь наш Владимир Ильич,

А кто ж ее будет расхлебывать?

– Детушки, матушка, детушки,

Детушки, сударыня, детушки.

Вот и расхлебываем.

Никакие митинги на Дворцовой площади, ни же беспокойные призраки октябрьского переворота не смогли испортить нашего краткого пребыванья в Санкт-Петербурге. Невский проспект стелился под ноги Гоголю. Вот уж мы уезжаем, кони наши не знают усталости. Это не Гнедой, Чубарый и Заседатель, но огнедышащие чудовища. Петрушка с Селифаном вели себя выше всяких похвал, за ними дело не стало. Черт был услужлив и расторопен. Отъезд наш сопровождало тяжело-звонкое скаканье по потрясенной мостовой: медный всадник проводил нас самолично.

6

Уезжаем через Гатчину. Откуда ни возьмись, поперек дороги стал Павел I – ни дать ни взять три полковника КГБ с машиной на пути танков Кантемировской дивизии, вызванных Жуковым при аресте Берии – и сделал артикулы запретительного характера. Я вышла из брички, изобразила робкий кникс. Куды там! На счастье наше явился как из облака Великий лейтенант Российского приорства Мальтийского ордена граф Николай Николаич Бобринский. Гневно распушив роскошные усы свои, никаким пером, никакою кистью неизобразимые, он погрозил Павлу пальцем и произнес с укоризной: «Но не совсем он правил на рыцарский манер». Павел стушевался и отступил с барабанным боем.

В Ревель, к кадриоргскому ангелу! Может быть, он даст мне скорбный венок свой? А навстречу нам снова возвращаются с победой петровские полки. Сам Петр проскакал мимо нас с гордой и радостной улыбкой. Дорога идет высоким морским берегом. Здесь ехал мимо зарослей шиповника по коварному приглашению тестя князь Канут. Миновали замок Раквере. Все здесь отдает Россией – Жуковским, Алексеем Константинычем Толстым и моими остзейскими предками. Я чувствую себя как маг Просперо, низким обманом вытесненный из своих владений отнюдь не могущественным, но коварным подданным.

Что понадобилось Гоголю в Ревеле? Зачем он завез меня наподобие черноногой коробочкиной девчонки? Гоголь мысленно ответил мне, что боготворит Россию и русский язык. Что малороссийское дворянство спокон веку говорило по-русски. Только русский язык впору ему, Гоголю, только всё без изъятья российское пространство подобает душе его. Не станут же обожаемые им малороссийские селяне указывать, на каком языке ему писать. В Эстляндии, где мы находимся, дворяне были немцы, крестьяне чухонцы, чиновники, офицеры и дерптские студенты – русские. Так и везде. Разъять сплошную эту ткань невозможно.

Я, мысленно слушая гоголевский монолог, вспоминала, как накануне второго отторжения Эстонии от России жила здесь в доме русской женщины, брошенной мужем-эстонцем. Она растила дочь от этого распавшегося брака, не говоря с нею ни слова по-русски из страха за ее будущее. Эта женщина ушла из великой языковой культуры в тесную ей узость малого народа. Бедная, обделенная!

Вот мы в Ревеле, и кадриоргский ангел тоже возлагает венок свой на голову Гоголю, не взглянув в мою сторону. Мы стоим на берегу, дважды венчанный Гоголь и простоволосая я, глядя на волны морские. Вон несутся попутным ветром с острова Рюгена под варварские звуки своих волынок воинственные славяне, предводительствуемые Боривоем. А уж бедные русскоязычные не-граждане мнутся возле нас. Они пришли с петицией к Гоголю, не видя иного заступничества. Гоголь сложил поданную ими бумагу и очень аккуратно убрал в шкатулку, расположение отделений коей известно читателю «Мертвых душ». Какие-то санкции, я думаю, воспоследуют. В том, что у него есть связи в потустороннем мире, я нимало не сомневаюсь.

Из Ревеля поехали западными губерниями, намереваясь посетить Менск – административный центр эфемерного содружества. Но все не слава богу. Теперь дорогу преградил Александр Лукашенко, в хоккейном шлеме и с клюшкой, коей готов был в любую минуту нанести удар нам. Петрушка с Селифаном собрались было дать отпор, черт подзуживал из кармана. Международный конфликт назревал. Лукашенко предъявил нам какие-то претензии исключительно на белорусском языке. Гоголь достал из небезызвестной шкатулки устрашающее перо свое. Вышло только хуже. Лукашенко принял нас за журналистов и ринулся, как бык на красную тряпку. Сравненье не совсем удачно, поскольку собственно против красного цвета он ничего не имел. Но пусть так и будет, карте место.

Мы озирались по сторонам, ища спасенья. Божественному провиденью на сей раз было угодно послать для избавленья нашего прадеда графа Николая Николаича Бобринского по материнской линии. Грянул гром небесный. Алексей Степаныч Хомяков собственной персоной материализовался из облака и произнес с чувством:

Вспомним: мы – родные братья,

Дети матери одной.

Братьям – братские объятья,

К груди грудь, рука с рукой!

Александр Лукашенко устыдился и бесследно исчез.

7

Мы оставили мысль посетить Менск и поворотили восвояси. Алексей Степаныч Хомяков сопровождал нас некоторое время. Я упросила Селифана взять меня к себе на козлы и дать подержать в руках вожжи. Гоголь разрешил чуть приметным кивком. Я была всецело поглощена непривычным занятьем и живописной дорогой. Вдруг оборотясь на новый голос, донесшийся из экипажа нашего, я с трепетом восхищенья узрела Алексея Константиныча Толстого. Он говорил соседям своим в бричке:

Еs ist ja eine Schande,

Wir m?ssen wieder fort.

Мы остановились в корабельной роще Псковской губернии, и из нашей чреватой чудесами брички вышли, как из брички Василисы Кашпоровны или же из телефонной будки неисчерпаемых возможностей: Гоголь, Алексей Степаныч Хомяков, Алексей Константиныч Толстой, братья Киреевские – Иван с Петром, Сергей Тимофеич Аксаков и… Федор Иваныч Тютчев. О, куда мне бежать от шагов моего божества! Я спряталась за ствол, изготовившись ловить каждое драгоценное слово импровизированной разномастной и разношерстной славянофильской тусовки.

Еще ни одного долгожданного слова не было произнесено, как вдали что-то засияло. Будто кто идет к нам в золотом шеломе, или же само, расставив луч-шаги, шагает солнце в поле, не в обиду никому будь сказано. Меня осенило: Пушкин. И впрямь шел, почти что канонизированный советским литературоведеньем, в красной рубахе и широкополой шляпе, вкруг высокой тульи коей нимб был перевит наподобие ленты. Подошел, снял нимб свой. Бойкий черт мой подхватил и стал перекидывать из ладони в ладонь, дуя на него по обыкновению своему. И совсем уж в облаке просиял Ломоносов, серебрясь париком.

Высокое собранье проявило немногословие, суть же решения сводилась к следующему. Языку русскому быть, царствовать и распространять влияние свое. Пусть работают ему с прилежаньем. Пусть дерзают ныне ободренны обогащать его (сие последнее я приняла как прямое руководство к действию). Да воскреснет Русь, и расточатся враги ее, яко дым от лица огня. Пусть сторонятся и дают ей дорогу другие народы и государства. Когда же все это было Гоголем в точности записано, из-за мачтовых сосен выступил соснового роста колосс и приложил к документу руку: «Быть посему. Петр».

Мы отбыли из корабельной рощи со славянофильского пикника в малом комитете: Гоголь, я, Петрушка с Селифаном и верный черт. Высокочтимые наши единомышленники, сделав свое дело, дружно дематериализовались. Не успели мы отъехать и версты, как в молодом сосняке послышался нечеловеческий храп. Сцены из «Руслана и Людмилы» стали приходить мне на ум. Русский дух витал окрест. Приблизившись не без опаски, мы легко поняли, что перед нами не кто иной, как Поток-богатырь собственной персоной, великолепный крупный экземпляр породы русской.

Он спал. Который это был его захрап и в каком времени ему сейчас надлежит проснуться, можно было только гадать. Время крепко загуляло. Решено было, соорудив нечто вроде матросской брезентовой койки, увязать его позади экипажа нашего наподобие чемодана, а там в какое время ни прибудем – пусть он комментирует, ибо счастливо сочетает проворство, стать и удаль с непробиваемым здравым смыслом. Тоже и прям – когда ни разбуди, режет правду-матку. В нынешнее время, когда на Руси начинают переводиться богатыри, нам привалила баснословная удача, и глупо было бы упустить ее.

Сказано – сделано. Поток-богатырь слил мерный храп свой со стуком колес наших. Тут под боком у меня снова раздался милый сердцу голос творца его Алексея Константиныча Толстого. Видно, он снова решил к нам присоединиться, чтобы порадоваться на свое разумное детище. Он вопросил богатыря, постучав красивым перстом о заднюю стенку брички: «Говори, уважаешь ли ты мужика», а Поток встрепенулся: «Какого?».

8

Мы стояли на утренней заре посеред деревни, похоже, что Смоленской губернии. Поток-богатырь уже был на ногах, потягиваясь богатырским потягом и выбирая солому из кудрей своих. Черт же прикинулся народником и уточнил заданный А. К. Толстым риторический вопрос придирчивым тоном: «Мужика вообще, что смиреньем велик». Но Поток возразил: «Есть мужик и мужик. Если он не пропьет урожаю, я тогда мужика уважаю». После сих слов А. К. Толстой опять испарился, как чеширский кот.

Тут пошли мы по деревне и в ужасе обнаружили, что заехали в советское время. Такого сраму с нами еще не случалось с самого отбытия нашего из Сулы. Мужика как такового в деревне не было. Зато в каждой избе было по бабе, вовсе одинокой или же с одним ребенком. Серед деревни висел кусок рельса на проволоке. Едва лишь мы ушли в другой конец, как рельс загудел, что твой вечевой колокол. Мы обернулись и увидали приехавшего на телеге колченогого мужика в пиджаке. Подоспел и грузовик, ведомый парнем-допризывником. Из изб потянулись к нему заспанные худые бабы. Перекинули без подмоги голенастые ноги в сапогах через борт грузовика, и он увез их.

Петрушка с Селифаном в удивлении заглядывали за избы, где сохли без ухода огороды величиной с овчинку. Ни яблоньки, ни смородинового куста. Редко где блеяла коза. Молчали считанные дети, глядя исподлобья. Остальное все было хорошо – и речка, и березы. Но не было жизни в этой деревне, будто чья-то железная рука мертвой хваткой держала ее за горло, не давая вздохнуть.

Заботливый черт разостлал нам скатерть-самобранку на покошенном лугу у речки. Вечером вернулись пеше наши горемычные бабы. Козьи хозяйки, не заходя к детям, похватали грабли и в сумерках гребли сено. Свою примеченную копешку, свою десятину – десятую копну своей козе за девять накошенных для колхоза – старательно утаптывали ногами, влезши на нее. Уже в темноте переговаривались с копны на копну, что де бригадир ткнет копны, найдет, какая плотнее, и отберет.

Переночевали на бабьих заветных копешках, все, включая богатыря нашего, и порядком умяли их. Чем свет бригадир явился, как черт по грешную душу. А вот и Павел Иваныч Чичиков, давно не видали. Делает вид, что вовсе не знаком с Гоголем, и черт ему не брат. Подсыпается к старосте – простите, бригадиру, – и спрашивает с приятной улыбкою вот так: «Скажи, любезнейший, ведь войны давно уж нет, а что души мужеского пола, должно быть поумирали от какой-то лишь сильный пол поражающей болезни? И много их так-то умерло?» – «Нет, барин, – ответствует староста, бишь бригадир, – они, аспиды, из армии не приходят, рядятся на стройку и получают паспорт». – «А что, братец, – не унимается Павел Иваныч, – другим крепостным барин паспорта не дает?» – «Известное дело, не дает», – бурчит бригадир, только не фонвизинский. «А что, голубчик, видать жизнь тут нелегка?» – «Это, барин, смотря кому», – отвечает бригадир уклончиво. «И есть умершие младенцы мужеского пола?» – «Их и живых не больно много, то и умерших не густо».

Пока Павел Иваныч выяснял с бригадиром, во что может оценить председатель колхоза мертвую некрещеную младенческую душу мужеского пола, черт приценялся к душе бригадира – запрашивал преисподнюю по беспроволочному телеграфу, отбивая морзянку копытом.

Мы продолжили путь свой. Поток-богатырь в дороге спал, как младенец в люльке, но на остановках неукоснительно просыпался и говорил всегда дельно. Следующая остановка году в 1972-м. Ох, как тут пришлись кстати богатырские слова, ранее сказанные! Мужики уж завелись в деревне. Да и дело у них появилось – они гнали самогон, и при этом дерзко пели частушки сомнительного содержанья:

Слева молот, справа серп,

Это наш советский герб.

Хочешь жни, а хочешь куй,

Все равно получишь орден.

Страх, благодаренье богу, исчез, однако ж и трудолюбие без жесткого принужденья не явилось. В каждом огороде стояло корыто с бродящим суслом. По деревне шатались пьяные свиньи, в буквальном смысле – нажравшиеся из корыт. Во всей деревне не случилось трезвого человека любого пола и возраста показать нам дорогу. Пришлось черту подсесть на козлы, и вот что из того вышло.

9

Нас закружило по тем временам, что привели крестьянство российское к таковому вырожденью. Сначала столкнулись мы в пути с реквизиционным продотрядом. Видели русскую тамбовскую Вандею, сопротивленье большевикам мужиков, тамбовских волков, с вилами и топорами. Проехали по всей центральной России – голо, сиро. Ой ты, синяя сирень да голубой палисад, на родимой стороне никто жить не рад. Опустели огороды, хаты брошены, заливные луга не покошены. И примят овес, и не сжата рожь. Где теперь, мужик, ты приют найдешь?

И вот мы возле будущего Кузнецка. Под старою телегою лежат, пролетаризируются выкуренные из деревни крестьяне. По небу беспокойно бегают черные тучи будущих шахтерских забастовок. Поток-богатырь, находясь в пробужденном состоянии, почесал в затылке и сказал ох как верно: «Выгнать-то мужика из деревни выгнали, а ты-ко поди верни его назад».

Пустились мы в обратный путь, а навстречу нам теплушки с раскулаченными. Им мереть как мухам, будучи выброшенными без пропитанья и орудий крестьянского труда под зиму в голой степи. Даже Чичикова нет рядом скупить их христианские души, запропастился бог знает куда. И пропадает зря золотой генофонд русского крестьянства. Нет и Собакевича, некому сказать по ним похвальное слово, сто раз заслуженное этими богатырями и мастерами на все руки. И будут не помянуты, коли я не скажу.

Я всё говорила про себя бесконечную эту похвалу, как вдруг оказались мы во времени нашем, в 1998 году, серед разваливающейся пустой деревни, исход из которой осуществился сразу же после отмиранья советского крепостного права. Сколько видит глаз, березово-еловый лес наступает на заглохшее поле кудрявым ковром, и веселые грибы, коих некому собирать, пестреют меж молодых деревьев. От четырех улиц бывшей деревни остались четыре избы во чистом поле, разъехавшиеся и обрушившиеся. Печь с торчащей трубой гуляет на фоне вечернего полосатого билибинского неба, будто Иван-дурак в гости поехал. Ветер хлопает полусгнившими воротами. В крайней избе лежит, оскалив зубы, облезлая дохлая лиса – языческий дух убитой деревни.

В заброшенном колхозном коровнике выбитое стекло заткнуто гнилым пролежанным матрацем. Из земли торчат железки неизвестного назначенья – следы труднообъяснимой хозяйственной деятельности. Гоголь зябнет и молчит. Поток-богатырь ходит среди развалин и дивится: «Теперь-то не мертвых крестьян впору скупать, а мертвые деревни».

Если бывает безутешный сон, то этим сном тяжело забылась я в бричке. И вдруг стоим, сквозь сон голос произносит: «Дмитровское». Кругом ласковое орловское лето – Божья благодать. Я выхожу, не такая, как сейчас, а какой была бы, прожив жизнь значительно полегче. Мы в 1910 году. Весь последующий кошмар еще не произошел и кажется несбыточным. Тепло пахнут пшеницей дедовские черноземные поля, в деревне поют на голоса. Большой господский дом открывает светлые глаза – горничные вносят в гостиную керосиновые лампы с ирисами на шарообразных стеклах. Я прижимаюсь лицом к окну, как в «Синей птице», забыв и Гоголя, и черта.

В волшебном фонаре окна движутся подсвеченные лампами стройные фигуры – расстрелянный в 38-м году после года допросов дед, уездный предводитель дворянства, бабушка, умершая в оккупированном немцами Орле, и прекраснолицая молодежь – двое погибших в Белой армии, двое умерших в голодные годы смуты, двое ушедших с генералом Врангелем скитаться по Европе и там похороненных. Звучит рояль, прелестные голоса поют то, что знаю я с детства. Я запрашиваю небо, нельзя ли мне сейчас умереть и тоже войти в дом. Но взамен смерти моей рушится потолок гостиной. Бьются лампы с ирисами, огонь затевает свои половецкие пляски и пожирает дом на глазах моих, обугливая фигуры его обитателей, как в последний день Помпеи.

Я очнулась после страшного виденья на берегу знакомой мне только по фотографиям родной речки Сухой Орлицы. Петрушка с Селифаном неловко поддерживают меня за плечи, Поток-богатырь плещет мне в лицо водой из могучей горсти. Чувствительный Гоголь приметно огорчен. Поблизости прогуливается Алексей Константиныч Толстой, заложивши руки за спину, и говорит голосом задушевным, но без большой уверенности:

Утешься, не сетуй напрасно —

То время вернется опять.

Нет, не вернулось. Вот уж в Дмитровском на большой дедовой пахотной земле совхоз. Быстро, на удивленье быстро разрушается прекрасно заведенное дедом хозяйство. Сквозь волчцы и тернии продираемся мы к ветшающим постройкам дедовым, чтоб созерцать мерзость запустенья.

Ан глядь – порой веселой мая по лугу вертограда среди цветов гуляя, сам-друг идут два лада. Мы слушаем поучительную их беседу. «Но кто же люди эти, – воскликнула невеста – хотящие, как дети, чужое гадить место?» – «Им имена суть многи, мой ангел серебристый. Они ж и демагоги, они ж и анархисты». – «Поведай, шуток кроме, – спросила тут невеста, – им в сумасшедшем доме ужели нету места?» – «О свет ты мой желанный! Душа моя ты, лада! Уж очень им пространный построить дом бы надо». Алексей Константиныч Толстой слышал и старательно записал этот содержательный разговор, после чего медленно растаял в воздухе, причем борода исчезла несколько позднее всего остального.

Прочь, скорее прочь от поруганного родного пепелища! Из Дмитровского рукой подать до Орла, туда въезжаем мы в 20-х годах. А вот и мои осиротевшие кузины бегут в советскую школу, оборванные и стриженые. Поток-богатырь что-то ворчит в том духе, что де ведьмы хоть голы и босы, но по крайности есть у них косы. Мы пристраиваемся к окну класса в помещении бывшей гимназии. Гоголь сам некогда преподавал в Петербурге в пансионе для благородных девиц, сирот погибших русских офицеров. Того для и проявил он внимание к образованью кузин моих, находящихся в том же печальном положении. Как раз идет урок его же предмета – истории. Но не истории государства российского, а русского бунта, который не приведи бог видеть. Класс разбит на бригады, за бригаду отвечает урок один бригадир. Он читает на память чертово поминанье: Степан Разин, Иван Болотников, Емельян Пугачев. В соседнем классе идет урок по советской комплексной программе. Тема урока – утка. Дети одновременно учатся писать слово «утка» по-русски и по-немецки, рисовать утку, петь песню про нее и отвечать, в чем состоит ее практическое примененье. Какого предмета изучить не успеют – не беда, жизнь научит. Главное системный подход, tout comme chez nous.

10

В Москву, в Москву, как три сестры! Пусть мелькают перед очами нашими провинциальные городки. На выезде обязательно улица Урицкого, коего дурные дела мне неведомы. Летят мимо дома отдыха с осколками бетонных статуй на спортивные сюжеты, чудом прилепившимися к обнажившейся арматуре. Сбегают к Оке бетонные лестницы, обрушившиеся, как в страшном фрейдистском сне. Сыплется едкая штукатурка, крашенная в немилосердный желтый цвет, и вся Россия кажется сплошным желтым домом. Но пока еще не запакощенная в проезжаемом нами году родная Ока безмятежно течет в отмелях. Мы умиротворились, залюбовались, задумались вместе с лошадьми нашими. И вот промахнулись, пролетели до Нижня Новгорода.

Здесь тоже в отмелях, только много шире, обнимается Ока со старшею сестрицей. Вниз по Волге-реке, с Нижня Новгорода, снаряжён стружок как стрела летит. Нижегородский кремль глядит ему вослед из-под ладони. То и я гляну с Нижнего, со крутой горы, на кормилицу Волгу-матушку. Пошла плясать передо мной восхитившая сердце мое Россия. Что брошу я ей под ноги, какую цену дам за красу – природы совершенство? Только жизнь мою, боле ничего не имею.

От Нижня Новгорода на север, со станции Сухобезводная лесами, раскольничьими местами, мимо советских лагерей за ржавой колючей проволокой. Через печальные вятские края сурового отца моего. Угрюмый край, туманный край! В мордовскую инородческую глушь, что таит зловещую опасность. Ржавеет оружие всех родов на туго набитых военных складах. Гремят взрывы, текут в реки отравляющие вещества всех сортов, покрывая землю мутантными ядовитыми грибами безобидной внешности. Плывет мыльными пузырями средь песчаных отмелей запоздалое зло неумной советской власти, что мечтала весь мир отпугнуть от заборов своих, за которыми творились нехорошие дела, и навсегда сохранить мелочное превосходство над нищим, ста отравами травленным народом. Сохранить свои паршивые лососевые консервы в продуктовых заказах, плохонькие тряпки в валютных магазинах и радоваться не абсолютному своему сомнительному благополучию, но скорее окружающему еще большему убожеству. За такое счастье голубка наша советская власть готова была уничтожить половину человечества. И вот теперь мы, очарованные странники, глядим сверху на прожилки прекрасных рек наших, вздрагивая от взрывов и тяжелых предчувствий.

Полно-тко летать нам над любимой и несчастливой страной своей, подобно Фаэтону, не справившемуся с огнедышащими конями. Давно уж оторвались от земли копыта лошадей наших, и пелерина молчаливого Гоголя плывет как тучка позади красной свитки черта. А тот давно уж на козлах. На землю, и пусть колющееся в кармане моем гусиное перо из Сулы вновь станет пером сатирика, а не поэта. Сам Гоголь в том пример мне.

На обратном пути через Нижний Новгород вышел наперерез бричке нашей молодой кудрявый реформатор Борис Немцов. Посмотрел на меня пронзительным взглядом и сказал так: «Коли уж ты, старенькая голубка, припожаловала к нам в Нижегородскую губернию, так не получишь более пенсии деньгами, но будешь получать талонами и отоваривать их неукоснительно в государственных магазинах Нижегородской же губернии». Черт из кармана моего шепнул явственно: «Не вздумай, мать моя, согласиться. На нижегородском базаре вдвое дешевле». Я, проигнорировав то обстоятельство, что походя стала чертовой матерью и того гляди русский человек ко мне кого-нибудь пошлет, отвечала поспешно: «Благодарю, но я к Московской губернии приписана». Реформатор расщедрился: «Можно и переоформить», – но я покачала головой, как настропалил меня черт: «Спасибо, нет». Кудряш поджал губы и ответил совсем уж по-нашему, по-орловскому: «Была бы честь предложена, а от убытку бог избавил». Потом встряхнулся, вошел в новую роль и прицепился к бричке нашей: «Что, иномарка? Сменить, пересесть!» Тут поднялся с походного ложа своего Поток-богатырь и дал отлуп реформатору: «Ты к нашей-то телеге своих лошадей не припрягай. Гляди, осерчаю! Ишь выискался, из молодых, да ранний. А это ты видел?» Какой жест он далее изобразил, мы, право, не видали, хоть и был он сложен из десницы богатырской. Справедливости ради следует сказать, что кудряша убрали раньше, чем я успела записать наши достовернейшие приключенья, а ругать уже побитого нехорошо. Но уж пусть остается так как есть, карте место.

На нашей перебранке в Нижнем дело не кончилось. До Москвы не доехали, как явился еще один птенец гнезда ельцинского, тоже из молодых, да ранний. Он потерся рыжим котом по имени Чубайс об ноги мои и замурлыкал: «Всё путем, всё поделим согласно предложенью господина Шарикова Полиграфа Полиграфыча, а тебе мяучер». Поток-богатырь топнул богатырской ногой, аж высек искры из щебня, коим подсыпали вечно ремонтируемое шоссе, и сказал гневно: «Кабы раньше попался нам эдакий шут, в триста кун заплатил бы он виру. Да этот твой лягушиный мяучер вроде того ордена, что все равно получишь, хочешь жни, а хочешь куй». Чтоб не иметь дела с богатырем нашим, Рыжий прикинулся мертвым, неначе кот Мурлыка у Василия Андреича Жуковского, и повис вниз головой, зацепившись задними лапами за полосатый въездной шлагбаум у заставы. Что мышей сбежалось кота хоронить! Пустились в пляс, как в «Щелкунчике», и запели тоненькими голосами:

Мурлыка был бешен,

На драке помешан,

За то и повешен.

Радуйся, наше подполье!

Что касается меня, то я сыграла в этой пиесе роль старой мыши Степаниды. Прежде всего я отловила в толпе своих семерых мышенят внуков, увела их к автобусной остановке и отправила по кольцевой дороге в Зеленоград. После чего вернулась и объяснила напрасно радующимся мышам, что Мурлыка, во-первых, повешен не за шею, а за ноги. Во-вторых, повешен уже не впервой и до се жив. Тут рыжий наш Мурлыка вскочил на все четыре мягкие лапы, фыркнул и похватал близстоящих мышей раньше, чем те успели взять в толк происходящее.

Алексей Константиныч Толстой не упустил случая поразмяться и поразвлечься за счет часто сменяемого министерского кабинета нашего. Он явился в стороне от возни мышиной, высокий и авантажный, и произнес с брезгливой миной:

На маленьких салазках

Министры все катят.

Се Норов, се Путятин,

Се Панин, се Метлин,

Се Брок, а се Замятин,

Се Корф, се Головин.

Всех обругал и был таков. ?а ne convient pas.

Следует отметить, что Алексей Константиныч Толстой стал охотно появляться в компании нашей. Похоже, его к тому побуждали многие обстоятельства. Во-первых, он был при жизни близко знаком с Гоголем. Сдружился с ним, хоть знался и ранее, в 1850 году в доме Александры Осиповны Смирновой-Россет, в Калуге, куда был послан на полгода в качестве ревизора!!! Оба они, Гоголь и А. К., долго поиздевавшись над чем придется, могли в любую минуту вертикально взлететь к высокой поэзии. Только Гоголь не всегда разрешал себе долго оставаться в эмпиреях.

Во-вторых, наше коллективное неприятие отделения Малороссии А. К. мог понять. Его прадед с материнской стороны был Кирилл Разумовский, гвардейский полковник, возводивший на трон Екатерину Великую, он же последний гетман Украины, брат графа Алексея Григорьича Разумовского, морганатического супруга государыни Елисаветы Петровны. И жил наш калужский ревизор, выйдя в раннюю отставку, также как в детстве и юности, в своем малороссийском имении Красный Рог Черниговской губернии. При том был зверски русским человеком, читай его произведенья. В-третьих, он был не прочь анимировать порождение своей фантазии, нашего любимца – богатыря. Это было вполне в его духе. Козьму Пруткова он со товарищи наделил и портретом, и родственниками, и орденами. И нынешние наши проромановские настроенья ему, по иным догадкам и намекам сыну императора Николая Павловича, весьма с предполагаемым отцом схожему, любимому, к цесаревичу-наследнику с детства приближенному и многими перекрестными линиями с домом Романовых связанному, были милы. Не исключено также, что мои десятилетиями длившиеся учрежденческие муки по сходству несчастья вызвали с того света его, деятельного спирита, и в штатском и в военном мундире равно томившегося. Вообще ему улыбалась любая авантюра, в том числе и наша скачка с препятствиями. Когда-то они с Алексеем Бобринским раздобылись в Туле сорока ружьями и под флагом петербургского яхт-клуба снарядились вести партизанскую войну на море, в шхерах – английские корабли, числом шесть, стояли у Кронштадта. Уж потом попали они оба на фронт под Одессу, и прямехонько в тифозный барак, Бобринский первый. Выжили, донесения же о состоянии здоровья А. К. шли к государю императору ежедневно, по высочайшему повеленью.

Итак, мы уж не удивлялись, когда видели средь нас Алексея Константиныча Толстого. Правда, он прочно взял при этом манеру чеширского кота – выскажет свое фи, и поминай как звали. У меня голова кружилась, как у Алисы, от его феерических появлений и исчезновений. Думаю, он и на том свете вел себя не лучше. Вообще они с Гоголем были разные призраки. Гоголь держал марку более последовательно – молчаливый, мрачноватый, повелительный, потусторонний. Даст Воланду сто очков вперед. Алексей Константиныч был шаловливый общительный призрак, и будь мы в интерьере старого господского дома с заглохшими травой ступенями, конца бы не было уютным розыгрышам. Как открывались бы сами собой старинные фолианты, плавали по воздуху бронзовые подсвечники и быстро вращались стрелки давно не заводимых часов! Если при жизни он был в известной степени подвержен меланхолии, то после смерти старался отыграться. В силу изрядной живости характера он иной раз даже умудрялся отодвинуть инициатора этой с того света ревизии Гоголя на второй план. Ну, а Поток-богатырь вообще был фантом, и фантом премилый.

11

Наконец-то мы снова в Москве, и Селифан на козлах, и черт в кармане моем грызет гусиное перо. Проезжаем Краснохолмский мост. Бдительно заглядываю в ящик с песком, не подложил ли кто часом бомбы. По этому мосту не так давно я месяцами ходила ежедневно, любуясь на Кремль. Из бывшего нефтяного министерства в новый Минтоп, выцыганивать договора – пустые хлопоты в казенном доме. Я хочу устроить Гоголю экскурсию по казенным домам современной Москвы – пусть взглянет острым глазом. Поток-богатырь, с которым я дорогой успела побрататься, плетется позади, играя сегодня редкую роль пророка в отечестве своем.

Старый Миннефтепром, теперь Роснефть – бывший Вдовий дом на Софийской набережной. Перед окнами река и Кремль. Река властно требует кисти импрессиониста, Кремль пребывает в покое. Парадную дверь с реки открывали только для министра, но перед Гоголем она распахивается сама собой с той же легкостью, с какой вареники летели в рот Пацюку. Из старой пекарни Вдовьего дома пахнет сдобой. На крыше разоренной приютской церкви выросла береза. Про чиновников потом, одним чохом. Они во всех казенных домах России всех времен одним миром мазаны. В этом мог заново убедиться при посещении своем самый что ни на есть настоящий ревизор Гоголь.

Минтоп, советское здание запутанной планировки. Напротив торчат трубы старой ТЭЦ, напоминая что-то из Добужинского. В коридорах, при переходе из одного отсека сего непотопляемого дредноута в другой – автоматчики в камуфляже. Теперь в этих кабинетах избирательно подписываются бумаги, сулящие их получателю большие прибыли. То и могут принудить подписать с оружием в руках. Мы проходим незримо, черт отводит глаза охранникам.

Бывший Госплан СССР, теперь Минэкономики РФ. Бюро пропусков – пропуск оформляется только по заявке, вынесенной изнутри. Вертушки, помилуй бог как строго. Нам пришлось перелететь поверх турникета вместе с лошадьми нашими и въехать в бывший Госплан в бричке, подобно тому, как князь Игорь бывало въезжал верхом на сцену Большого театра, просто бери кисть да и рисуй. Но широченные коридоры и внушительных размеров лифты в здании Госплана вполне допускают такой способ передвижения.

Самое яркое впечатленье наше от бывшего Госплана – столовая, в которой можно сначала поесть, а потом заплатить. Тут уж даже мне не удалось сохранить аппетит свой в неприкосновенности до следующего случая. По уши сытый Гоголь достает из кармана царские деньги. Заморивший червячка черт вытаскивает месяц, который, стоя в очереди, мял и предъявил круглым как монетка, хотя до полнолунья еще далеко. Спасаться нам пришлось уже в бричке. Она неслась по гомерическим коридорам госплановским подобно колеснице Ахилла. А Юрий Маслюков, спутав все свои прошлые и будущие роли, возникал за каждым поворотом на пути ее, раскрылетившись растопыренными руками.

Чиновники. Они явили глазам нашим разительный контраст с кипеньем новой русской жизни за стенами казенных домов. Здесь ничто не изменилось. Чиновников ничуть не стало меньше. Напротив, популяция их, даром бременящая землю, выросла, по оценке моей на глаз, раза в полтора, хоть состав их обновился в очень и очень значительной степени. Они не сделались ничуть беднее или несчастнее. Нет, даже стали еще чище и сытее. Они по-прежнему ничем не были заняты, хоть все сидели на своих местах, положив перед собой какую-нибудь казенную бумагу. Старшие чины сохранили средневековое право подписи. Теперь, при наличии богатых фирм и богатых людей, оно приносит им даже больше доходу. Все оценено, и цены даже приведены во всеобщую известность. Средние и младшие чины препятствуют совершенью дела в тех мелочах, которые до них касаются, доколе не получат мзды, приличной их чину. Поток-богатырь, бывалый уже в разных временах российской истории, почесал в кудрях своих всей пятерней и сказал с досадой: «Вот ничему путному от царских времен сохраниться не дали, а лихое-то споро».

Вытесненные из среды чиновной, лишившиеся щедрого жалованья, так же как и неправых доходов своих, по ночам оборотнями появлялись на улицах. Привыкшие пить кровь людскую в переносном смысле теперь реализовывали проклятую склонность свою физически. Один раз в сумерках такое чудовище, которое навряд ли и раньше было кротко, судя по нравам советского чиновничества, вскочило в бричку нашу. Пахнув на нас страшно могилою, со знакомым воплем «Твоей-то шинели мне и нужно!» оно как рысь село на загривок мне, укрытой шинелью кроткого Акакия Акакьевича, и почти уж успело впиявиться красными губами своими в мою онемевшую шею. Так как русский человек в решительные минуты найдется, что сделать, не вдаваясь в дальние рассуждения, Селифан одним ударом оглушил упыря, другим же резко опустил назад верх брички нашей. Проснувшийся Поток-богатырь размахнулся могучей рукою своей и со словами «Сгинь, нечисть!» пришлепнул вурдалака на шее моей неначе комара. В честь благополучного одоления оборотня в бричке возник А. К. Толстой и прочел нам известную свою балладу на эту тему: «Когда в селах темнеет, смолкнут песни селян, и седой забелеет над болотом туман», и так далее, после чего самоликвидировался.

Черт наш незначительно перемотал в обратном направлении ленту времени, и мы вдоволь погуляли по Москве инфляционной – с чувством русского, у которого дела плохи. Инфляция хуже инфлюэнцы. Очереди стояли в обменные пункты, валюта доставалась первым. С удивительным упорством люди сами заваливали рубль. Сообща, будто сговорясь, рушили остатки шаткого своего благополучия. Плотину между двумя экономиками давно уж прорвало, поток давно схлынул, поверхности водные уравнялись, точка равновесия двух валют несомненно была пройдена. Курс уже сто раз бы установился, кабы не слепая паника недоверия к рублю, буквально топившая всю эту барахтавшуюся толпу людей. Как только намечалась запоздалая стабилизация на уже несправедливой отметке, тотчас какая-то мафиозная встряска ее сбивала. Орудием этой встряски и стала чеченская война. Те, кто сделал инфляцию инструментом небывалых масштабов наживы, охотно платили всякий раз часть неправедно нажитых денег за новую преступную якобы ошибку или новую вылазку с той или иной стороны на чеченском фронте. И все по новой, и общая нужда, а что крови-то, крови. Поток-богатырь поглядел-поглядел на это на все и говорит: «Хорошо бы наш храм Христа Спасителя не на такие-то разбойничьи деньги был построен». А еще он сказал так: «Были бы поумнее да подружнее, меньше бы потеряли и не столько б разбойникам отдали». Я тех же мыслей. Увы мне, я еще не дописала до конца подлинной истории нашего с Гоголем приключенья, как вся эта сказка про белого бычка началась снова.

К слову о деньгах грязно наживаемых. На улицах московских мы очень скоро научились распознавать запах простейших наркотиков. Для этого не нужно было обладать столь выдающимся носом, как у Гоголя. Напротив, чтобы его не чувствовать, нужно было бы вовсе лишиться носа подобно майору Ковалеву. Им густо несло из хрущевок, скупленных небогатыми кавказцами в рабочих районах. Зелье варили помногу, под окнами горами валялись мерзкие отжимки. Русские фабричные накачивались зельем и в полной отключке ехали в электричках с серыми одутловатыми лицами мертвецов, распространяя кругом тот же лекарственный дух. На тротуарах московских окраин мы часто видели сидящее на корточках лицо кавказской национальности с лежащим рядом туго набитым мешком. Вокруг густо стоял тот же запах, который ни с чем нельзя спутать, и нам становилось дурно уже мимо идучи. Всякий, кто вознамерился бы проверить содержимое такого мешка, тотчас преуспел бы в раскрытии преступленья. Вот подлинно, если бог хочет наказать, так отнимет прежде разум.

Попадавшиеся нам милиционеры были малы и слабы, как если бы их нарочно подбирали для игры в поддавки. Ходили они только по двое, иной раз и по трое. Когда бричка наша вечерами проносилась по улицам, злоумышленники стреляли нам по колесам, принимая ее в темноте, как раньше Борис Немцов средь бела дня, за диковинную иномарку. Селифан немало дивился этому обыкновению, прикидывая, доедет ли наше колесо при такой жизни до посуленной Сулы. Той порою в бричке рядом со мною вновь синтезировался А. К. Толстой, на этот раз просто подменив Гоголя, не успела я сморгнуть, и сказал милым барским голосом:

Душегубец стал нахален,

Суд стал вроде богаделен,

Оттого что так граф Пален

Ко присяжным параллелен.

Мы дрожим средь наших спален,

Мы дрожим среди молелен,

Оттого, что так граф Пален

Ко присяжным параллелен!

После чего аннигилировался, а Гоголь спокойно проявился из воздуха на глазах моих, как на фотобумаге «Унибром».

В царствование государя императора Александра II князь Петр Владимирович Долгоруков, коего жизненные правила и поступки иной раз вызывали недоуменье, так высказался: «Несовершенство законов Российской империи умеряется дурным их исполнением». Относительно дурного исполненья мы уже имели изрядное представление. В данный момент нас заинтересовала злободневность первой половины сего крылатого bonmot. И мы отправились в некое казенное здание, которое с частотою хорошего клипа принимало очертанья то нынешней Государственной Думы, то Верховного Совета Российской Федерации до шумного его разгона – наблюдать процесс современного законотворчества. Алексей Константиныч Толстой по дороге затесался в компанию нашу, как божия коровка в траву, и не преминул поиздеваться:

У приказных ворот собирался народ

Густо;

Говорит в простоте, что в его животе

Пусто!

«Дурачье – сказал дьяк, – из вас должен быть вcяк

В теле;

Еще в Думе вчера мы с трудом осетра

Съели!»

После сих слов у всех на глазах легкомысленно растаял в коридоре думском. Он был и впрямь не лучше одного из кузенов своих Жемчужниковых, что некогда серед ночи объездил в своем флигель-адъютантском мундире главных архитекторов Санкт-Петербурга с известием, будто Исакиевский собор провалился, и получил за то персональный монарший нагоняй. Такие донесения, как что де подрублен хвост Фальконетова коня, неуместны даже первого апреля. Позволительны же лишь тогда, когда льют колокол, качество звона коего напрямую зависит от масштабов пущеной небылицы.

В первом же думском комитете, или же комиссии Верховного Совета – и так и сяк – куда я смогла ревизора Гоголя со присными отвести, мы застали в самом разгаре процесс создания нефтяного законодательства. За окнами Белого дома, на высоком этаже которого мы временами находились, стояла у самого стекла грозовая тучка и погромыхивала. Сидящие в комнате были заняты всё тем же примелькавшимся мне делом – организацией фиктивной перекачки выделенных на разработку закона средств с тем, чтобы деньги в конце концов вернулись бумерангом процентов на восемьдесят к ним в карман. Мы, выражаясь языком юности моей, прошвырнулись по другим думским комитетам ли комиссиям Верховного Совета, то видимыми, а то и невидимыми, в зависимости от ситуации, и все то же, и все в том же духе. Черт в кармане моем злорадствовал: «А хороши ж будут законы ваши! Вот и живите по ним теперь». Поток-богатырь погрустнел и сказал: «Эх, кабы Волга-матушка да вспять побежала! А и где ж бы нам, братцы, взять честного дьяка? Его и раньше-то было днем с огнем искать». Вот так и однокурсник мой Паша Медведев говорил мне в лифте Белого дома.

В ходе второго нашего визита в Москву, в какой-то момент своего озорного времени мы впервые подъехали к моей хрущевочке на улице Тухачевского. На окнах ее красовались решетки, на балконе нагорожена была настоящая клетка от лиходея. Клетка-перевертыш, в которой должен сидеть человек порядочный, пока преступник разгуливает на свободе, верша разбойничий пир свой. Я поднялась по облупленной лестнице на невысокий второй этаж взять кой-какие забытые мелочи. Никто из спутников моих не изъявил желанья посетить убогое мое московское жилище – тесную квартирку, похожую на ячейку крематорского колумбария. Один черт по-прежнему болтался у меня в кармане, за неимением того, для чего карманы созданы, однако ж не был особо тяжел. Пока я наскоро ковырялась в шкафу, за окном резко и не вовремя стемнело. Я поняла, что время опять попало на точку разрыва, и насторожилась. На какой год оно соскочило, мы пока не знали. Оказалось, что на нехороший. Очень скоро пришлось мне вспомнить хармсовского человека с дубинкой и мешком, столь своевременно и бесповоротно покинувшего дом свой.

Мы не зажгли еще света, как послышался звонок в железную мою дверь. Я выглянула в глазок и увидала на тускло освещенной площадке людей в форме 37-го года, напоминающей о романтике ЧК, с эмблемой на левом рукаве. О, коварные мои решетки! Черт заметался, мы выскочили вдвоем на балкон. Единственное, что он сразу сообразил, так это вытянуть из бездонного кармана моего то, что ему сейчас было нужно – веревку. Он ловко привязал ее к решетке небольшого кухонного окна, поманил к нему из-под балкона богатыря нашего и стал делать преуморительные в другой ситуации знаки. Поток-богатырь, понятливый, ни дать ни взять Александр Лебедь, что окончил рязанское военное училище, где всех делают понятливыми, инструкцию осознал и принял к исполнению. Он напрягся и высадил решетку не хуже грузовика, используемого в тех же целях грабителями коттеджей.

Дальше черту осталось вытянуть из моего оволшебствленного кармана еще одно вервие, привязать его к переплету освобожденного окна, залезть самому в родной карман и вполголоса приказать мне спускаться. Поток-богатырь подстраховал меня внизу и похвалил далеко слышным богатырским шепотом: «Этая кобылка конем бы была, этой бы кобылке и сметы нет». Нехорошего вида автомобиль, стоящий поодаль, включил фары и завел мотор. Но тройка наша пустилась по дороге к Купавне таким славным аллюром, что куды тебе.

12

А Купавна моя для зла недосягаема. Вот мы снова на улице Тургенева, и вечер еще длится, тот или другой, теперь ничего нельзя сказать с уверенностью. И опять Сережка Камбаров рыщет с одной и той же вечной своей жаждой. Черт после недавних подвигов в доме по улице Тухачевского осмелел и нахально пристроился на козлах между Петрушкою и Селифаном. Теперь он потянулся в мой же карман за очередным шкаликом, будучи совершенно уверен, что этот последний там уже образовался. Но не тут-то было. На грех Сережка оказался в пробужденном состоянии. Он вперил в опрометчивого беса вполне сознательный взгляд и приступил к экзекуции. Ухватил черта сильной рукой за хвост, обмотавши его несколько раз вокруг ладони, и ну колошматить вертким своим пленником о мою же березу. Притом еще и язвил богатыря нашего в колене восходящем, зачем де раньше не навел порядка. Пока Сережка загинал этакие забранки, подвергаемый всегда заслуженному наказанью нечистый обернулся березовым веником, и с него как с гуся вода. Оторопевший Сережка, не будь плох, догадался перекрестить врага люда православного широким крестом. Такого еще никто из нас себе не позволял. Сник не только что черт, но и лошади наши.

На этом могло бы бесславно закончиться все наше путешествие, и мне же пришлось бы ехать на Киевский вокзал покупать билет в Сулу. Но тут по счастью из печной трубы высунулся Шуман и стал делать черту отчаянные знаки. Лукавый, ободренный нежданным сочувствием, собрал последние силенки, юркнул в трубу и исчез там вместе с Шуманом. Из трубы вырвался синий пламень. Сережка же Камбаров cпoнтaннo впал в опьяненное состояние и как сноп повалился в канаву, разметав в пыли темно-русые кудри.

Как только сильно перетрусивший черт тихонько занял уже привычное место в кармане моем, а лошади подняли поникшие головы подобно цветам, окропленным росою, мы отправились к Бисерову озеру. И начался наш второй вечер на хуторе близ Купавны. А может быть, это первый наш вечер вернулся, трудно сказать. Из него, как цветок папоротника, распустился сон в летнюю ночь.

От озера тянулся мягкий туман, устилая примятый луг. В нем обозначились расплывчатые русалочьи фигуры и затеяли хоровод при звездах и тусклом мерцании консервных банок. Из воды высунулся зеленоволосый водяной и повел с чертом учтивые переговоры. В результате их наш бесенок вернул удержанный им месяц, и тот легко вспорхнул в небо. Тут высыпала с каменистой дороги на луг цыганская свадьба. Цыгане выхватили из-за пазух все по серебряному месяцу, наподобие кривых турецких ятаганов, и зашвырнули их в небо. Те сцепились в небе яркой цепью, и жених пошел танцевать по ней, как по канату – в краской рубашоночке, хорошенький такой.

Внизу на лугу паслись стреноженные цыганские кони, меж которых нечаянно затесался осел. Я же в этом сне была Титанией. Повинуясь проделкам черта, что прикидывался то Пэком, то Купидоном, ваша покорная слуга, как уже не однажды случалось ей в жизни, нежно гладила ослиную голову, приговаривая: «Дай уши мягкие твои я поцелую». Эльфы играли в прятки под редкими соснами, сигналя друг другу огоньками. А Гоголь сидел в стороне и все приглядывался к хороводу русалочьему, не мелькнет ли в нем темная тень. Но все было светло в эту ночь. Даже сова поднялась со зловещего склада, ухнула и улетела.

А со мной той порой начало твориться неладное. Я наклонилась к воде и при ясном свете многих месяцев увидала вместо лица своего много лиц. Взглянув на руки свои, я поняла, что начала двоиться, троиться, клонироваться, как овца Бейли. Об эту пору Петрушка с Селифаном туда же, не из тучи гром, поругивали рядом со мной народ русский. Я покраснела всеми своими щеками, обернулась наподобие Змея Горыныча всеми своими головами, не так как всегда, но с новым, необычным чувством, и поняла, что из Натальи Ильиничны Арбузовой превратилась в народ русский.

Кажется, превращение мое изо всех присутствующих заметил один только Поток-богатырь. Он совершенно верно понял сию метаморфозу и нимало ей не удивился, сказав в простоте: «Ну и что ж из того, я ведь тоже народ. А то повадились говорить “народ”, разумея лишь черный народ». Из нового моего состояния стали составляться то плавные хороводы, то крестные ходы с хоругвями, а то и целое вече. Весь этот балет окончился тем, что пришел юноша несколько грузинской наружности, и я, народ русский, иной главы не видя, подала ему венец, низко склонясь перед ним, хотя мне как Наталье Ильиничне Арбузовой это было и несвойственно. Но я уж успела растерять всю свою хваленую индивидуальность, с которой так носилась.

Сон в летнюю ночь все длился. Я прилегла на лысый лужок, роса упала на меня и… цветы, травы буйно проросли сквозь меня при лунном свете. Я перебирала их, шевеля пальцами, и внезапно поняла, что стала уже землей русской. Любимые реки побежали от изголовья моего, как от волос царевны Волховы. Поток-богатырь и тому не удивился, но сказал как всегда разумно: «А ты думала, что земля твоя лишь прах, в который ты отыдешь? Нет, ты всегда была с нею едина».

Проснулась я от холода. Светало, Гоголь сидел рядом, поправляя на мне шинель. Поток-богатырь непробудно спал на затоптанном лугу. Исчезли цыгане и цыганские лошади вместе с коханым ослом моим. Черт, бодрствовавший поодаль, заметил пробуждение мое и услужливо подал мне зеркало. Я увидела в нем себя одну, Наталью Ильиничну Арбузову, несколько бледную после бурно проведенной ночи. Но я была рада своему привычному лицу не менее, чем коллежский асессор Ковалев вновь обретенному носу.

13

Мы отправились в Сулу, увязав позади брички живой багаж свой и приготовившись к нелегким объясненьям с таможней на предмет похищения людей с целью полученья выкупа. Однако ж при повторном пересечении нами злополучной российско-украинской границы божественному провиденью было угодно наслать крепкий сон на стражей ее. Впрочем, где замешался бес вроде нашего, всуе бдяй стрегий. Мы благополучно вторглись в свою же Малороссию, и Гоголь заметно успокоился.

Мы догнали обоз – чумаки тянулись в Крым за солью. Я обнаружила живой интерес к цели их путешествия. Аж с 1990 года мне запомнился страх мой по поводу исчезновения соли. Услыхав такую мысль, Гоголь сделал знак, и вот уж мы на пути в Крым. Слышится крик форейторов – нас обгоняет царский поезд. Екатерина Великая едет в недавно покоренный не без помощи запорожцев Крым по приглашенью князя Потемкина-Таврического. На козлах красуется провожатый Евтух Макогоненко в синем казацком жупане. Черт мигом высунулся из кармана моего и шепнул: «Проси, проси чего-нибудь!» Я хотела было крикнуть: «Крым! Крым прошу обратно!» Но тут пылью хлестнуло в глаза мне, и царица вдруг пропала, будто вовсе не бывала.

Ехали мы нескоро. Я думала о скверной манере Никиты Сергеича Хрущева по-ленински раздавать то, что ему не принадлежало. Остановились в потемкинской деревне, где только что при встрече царского поезда носили задами жареного гуся из избы в избу. Думали попасть на остатки гуся, но его уж увезли в следующую потемкинскую деревню. Печальные советские аналогии приходили мне на ум. Вспоминались образцово-показательные хозяйства и бравые деревенские фильмы типа «Свадьбы с приданым». Поток-богатырь, прозрев настроение мое, сказал с сердечным сокрушеньем: «Не нами началось, не нами кончится».

Вот уж мы, бывалые люди, узнали и Крым, горою поднимавшийся из моря, и болотный Сиваш. Проезжаем Симферополь – к нам с петицией сторонники независимой Крымской республики. Гоголь отнесся к их прожекту холодно. Поток же богатырь рассудил так: «Это вроде куклы-матрешки. Украина часть России, Крым – Украины, хоть и незаконно. Грузия принадлежит России, Абхазия – Грузии. Молдавия входит в Россию, а Приднестровье в Молдавию. Эти су-ве-ре-ни-теты – палка о двух концах. Отделяешься сам, так не кричи караул, коли и от тебя отделятся. Этому конца не будет». Я вспомнила, что в Эстонии, за вычетом злосчастных русскоязычных, из оставшегося одного миллиона населенья тоже выкраивается два разных народа, не понимающих языка друг друга – на севере и на юге. Они это тщательно скрывают.

Севастополь встретил нас ослепительно чистым и белым, как Белая гвардия. Синеет смехотворно арендуемая бухта, в дымке пропитанный русской кровью курган. Над кораблями подняты андреевские флаги, тоже белые, как Белая гвардия. Метут листвою от морского ветра южные деревья в парке. Когда-то мой молодой сотрудник Сережа Халфин, сын капитана дальнего плаванья, ворчал: «Да, Наталья Ильинична, знали бы вы, какой у нас в Севастополе в городском парке разврат». На что я отвечала: «И, Сережа, чтоб наблюдать разврат, не стоит ездить так далёко. Разврат можно наблюдать повсеместно. Стоит проехать тысячу верст, чтобы поглядеть на добродетель». Сережа бубнил: «Правда ваша, Наталья Ильинична. Стоит проехать тысячу верст, чтобы поглядеть на добродетель». Теперь он отправился глядеть на добродетель в Соединенные Штаты Америки. Там ее хоть отбавляй.

Едем по узкой дороге высоким морским берегом, минуя Форос. Впереди виден Мелас – именье Алексея Константиныча Толстого. В Форосе лазала я с тринадцатилетними сыновьями через забор санатория ЦК в оккупированный этим учрежденьем форосский парк, а охранник стаскивал меня за ногу привычным для меня образом. Тут же разыгралось приснопамятное форосское плененье Михаила Сергеича Горбачева. Но здесь происшествие совершенно закрывается туманом, и что на самом деле произошло, решительно ничего не известно. Задумавшись о загадках сей истории, я лишь тогда заметила вновь материализовавшегося подле меня А. К. Толстого, когда он произнес в задумчивости и едва слышно: «Ты помнишь ли вечер, как море шумело».

Взглянув в неописуемо прекрасное в раздумье лицо А. К., я заметила про себя, что не столько надо бояться пропажи соли поваренной, сколь исчезновения соли земли – тех, кто создает и умножает национальную языковую культуру. Если соль не солона, чем сделаешь ее соленою? Вначале было cлово, тут разночтений быть не может. Язык первый определяет самостоянье народа, вера крепит его. Поездивши в такой-то бричке, я ни пить, ни есть не буду, а буду работать слову.

Миновали Ливадию. Алексей Константиныч Толстой с живостью высунулся из брички – выше нас по тропе проехали верхом император Александр II с княжной Долгорукой. Пока А. К., приостановив Селифана, архипочтительным образом поклонился, шустрый наш черт успел влезть на козлы. Напрасно Селифан показывал ему увесистый москальский кулак величиною с маленькую тыкву – самонадеянный бес овладел вожжами. Вместо того чтобы поворотить к Байдарским воротам, он нашел на беду дорогу вниз, и бесовская тройка без колебаний ринулась в расступившееся море. Очень скоро были мы в Керченском проливе, средь резвящихся дельфинов. Таким-то манером мы въехали как посуху в жемчужное Азовское море. На берег выбрались только в Таганроге, оставив А. К. Толстого неведомо где – надеюсь, что не в пучине морской.

Таганрог встретил нас в трауре. Только что отправили в Петербург гроб с телом императора Александра I. Мы нагнали скорбный кортеж при выезде из города и тихо двинулись за ним. Но время как-то ловко передернулось, и я очнулась уже когда черт мой из кармана громко шепнул мне: «Пуст, пуст! Гроб-то пуст!».

Мы стояли совершенно незримыми, не видя даже собственных ступней, но в почтительном сёркле, при церемонии вскрытия прибывшего из Таганрога гроба в присутствии царской семьи в Санкт-Петербурге. О ужас, и не только наш – гроб был и вправду пуст. Пустым он был и захоронен под заранее подготовленной плитой с именем государя императора Александра I, за неимением иного выхода из создавшейся двусмысленной ситуации, коей и без того предшествовало отягощенное мятежом междуцарствие – следствие с опозданием вскрытого завещанья. Как говорит мой шеф по альманаху «Дворянское собрание» Борис Прохорович Краевский, кабы ковчежец с волей «покойного» был вскрыт на день раньше, не было бы 14-го декабря, отъезда Марии Волконской в Сибирь и всех прочих атрибутов этой красивой легенды. Декабристы не разбудили бы Герцена, и он мог бы спать, как наш Поток-богатырь, до второго пришествия.

Вот какая история случилась в северной столице нашего обширного государства. Мы вышли озадаченными из царской усыпальницы снова в наш 1998 год. Поток-богатырь проявился из воздуха, как тот же чеширский кот, научившись этим штукам у творца своего А. К., и сказал невесело: «Вот случился же грех – под плитою с именем государя императора Александра I пусто было. А мог быть и хуже того грех, кабы доподлинным останкам убиенного государя Николая II довелось лежать под безымянной плитой и с формулировкой: за веру Христову умученный. Боже избави!»

14

Воистину, возвращенье наше в Сулу было подобно старинной русской игре «Гусёк». Вроде бы твоя фишка почти уж достигла выигрышного поля – царевниного терема. Ан глядь, с новым броском кости попала на несчастливую клетку и вновь отброшена далеко назад в тридевятое царство – поди туда не знаю куда, принеси то не знаю что. Я вспоминала страшного колдуна гоголевского, который, гоня коня в Канев, попал в Шумск, а поворотив к Киеву, увидел через день Галич. Мне стало казаться, что не испить нам светлой сульской воды, уже бо Сула не течет серебряными струями ко граду Переяславлю. Часы наши опять соскочили на другое время, и вот уж я в лаптях-скороходах хожу по Сибири за старцем Федором Кузьмичом. Он хоть и бит кнутом за беспаспортное бродяжничество, однако поразительно похож на государя императора Александра I. А до тайного ухода Льва Николаича Толстого из дому еще ох как далёко. Бричка неотступно следует за мной, подобно обозу, посланному генералом Раевским в Сибирь вослед его исступленной дочери.

Одно время я на беду потеряла загадочного странника из виду, проходя мимо кемеровских лагерей и нежданно получив свидание с отцом моим. Даренный Гоголем карманный черт отвел глаза охраннику, пока отец передавал мне альбом со своими карандашными лагерными рисунками. Но той порой таинственный старец исчез из глаз моих. Поток-богатырь, распрямляя на привале плечи, утешал меня: «Оставь попеченье, пускай себе ходит. Если уж землю нашу в рабском виде царь небесный исходил благословляя, то и земному царю в том же виде исходить ее не грех».

Видели мы, как повезли из Тобольска в зловещий Екатеринбург после неосуществленной попытки освобожденья отрекшегося государя императора Николая II. Наивная государыня взглянула на дом Григория Распутина и говорит ангельским голосом: «Вот дом друга нашего». Темная Гришкина родня глядела в окошки. Поток-богатырь вздохнул: «Пока вроде бы неладно было для России имя Григорий. То Гришка Отрепьев, анафема, то, хрен редьки не слаще, Гришка Распутин на нашу шею навязался». Я попыталась возразить другу своему богатырю, что Григорий Явлинский в эту строку не пишется, но он такого имени пока еще не слыхал.

Советские лагеря всех времен попадались нам по дороге всюду плотно. Постепенно мысль об узниках их вытеснила из головы моей беспокойство о венценосце, искупающем грех молчаливого пособничества в отцеубийстве. И пошла я, как, прости Господи, Богородица по мукам. Тут, пожалуй, впервые Гоголь взял на себя молчаливо обещанную роль Вергилия, если, конечно, можно почесть меня за Данта. Он вышел из брички, снова натянув себе римский нос. Вместо общеизвестного пальто с пелериной явилась на нем римская тога, на голове же третий по счету венец, на сей раз не чугунный, а настоящий, из жесткого, аппетитно пахнущего лавра. Он на время отступил от обета молчания, который дал, как мне думается, когда получал краткую увольнительную с того света.

И закружились в гулаговском аду вокруг нас скорбные тени, а вергилий мой вычитывал мне заслуги их и их предков перед человечеством, что привели их в узилище. Благородные потомки во многих поколениях послуживших России родов. Истинно верующие священники, не пожелавшие доносить на паству свою, нарушая тайну исповеди, и не проповедовавшие по шпаргалке властей. Трудолюбивые крестьяне-одиночки, возделавшие виноградник свой столь хорошо, что на землю и скот их позарилось коллективное хозяйство. Честные солдаты, что, собрав последние силы, прорывались к своим из окруженья и препровождены были не похлебавши из котелка в СМЕРШ. Мужественные офицеры, не поспешившие пустить себе пулю в лоб в безвыходном котле, но до конца наставлявшие солдат, как выжить и дойти до своих. Талантливые люди всех профессий, возбудившие зависть бездарных коллег и подвергшиеся более-менее грамотному доносу этих последних. Все благое, честное, сильное, трудолюбивое, одаренное рыло землю, валило лес и кормило рабским трудом государство с вымышленным строем. И все это было подано с гарниром из уголовных отбросов.

Зачастую было похоже на то, как если бы на арабском скакуне возили воду, впрягши его в телегу. Но эти-то скакуны и были не жильцы в ГУЛаге. Вышла к нам тень Мандельштама – маленький, дистрофичный, беззубый, под глазами чернильные тени – о, господи боже мой! Лишь чернил воздушных проза неразборчива, легка. Откройте, я не создан для тюрьмы! Мне на плечи кидается век-волкодав, но не волк я по крови своей. Явное превосходство здравому советскому человеку всегда приятнее видеть на полу застенка под своими сапогами, неважно какое – в прекрасной телесной оболочке, так что просто загляденье, или изможденное. Гордое или кроткое, лишь бы под твоими сапогами.

Ну а мне надо было, согласно роли уж не Данта, но другой, полукощунственно взятой на себя в этой пиесе, просить Бога о мучениках сего рукотворного ада. Исполняю. Господи, поставь у престола Твоего всех в ГУЛаге умученных. Прости им вины вольные и невольные. Дай нам сейчас доделать то, что ими не доделано. Дописать то, что ими не дописано. И мне дай написать то, что я затеяла, во светлое их имя. Больше ничего не прошу и просить не буду. Я, Царь всевышний, хорош уж тем, что просьбой лишней не надоем.

Время промелькнуло, мы нашли и след старца Федора Кузьмича в Томске, а он уж в сырой земле. Узнали, что наследник Александр Александрович приезжал к нему для беседы с глазу на глаз. Поток-богатырь покачал головой и сказал в сторону: «Ох, русская кровь Салтыковых в них обоих. Немцу всей этой истории нипочем не выдумать». Той порой под предлогом сооруженья часовни на могиле старца, отмеченного вниманием царствующего дома, гроб с телом Федора Кузьмича тайно перевозят в Санкт-Петербург, и мы опять незримо сопровождаем его. Гоголя хлебом не корми, а дай ему сюжет с гробами. То и с гробом его происходили трудно объяснимые истории. Если он до перенесения праха своего большевиками успел в гробу перевернуться, то сейчас при повторном отделении Малороссии, я полагаю, перевернулся вторично.

В третий раз мы в Санкт-Петербурге. Невидимками, натыкаясь друг на друга, словно бы в жмурки играя, присутствуем при положении тела старца Федора Кузьмича во много лет пустующую гробницу, на коей начертано имя государя императора Александра I. Кто что ни говори, а подобные происшествия бывают на свете – редко, но бывают. И снова Поток-богатырь, выходя из царской усыпальницы, обретает зримые черты свои. Виновато улыбаясь, он говорит опять из другого времени, но мы уж перестали удивляться: «Дай-то Бог, чтобы нам государя императора Николая II, в день Иова многострадального рожденного, больше хоронить не пришлось». И волновался, волновался вкруг нас Санкт-Петербург в последний наш приезд. То навстречу нам выезжала верхом с распущенными волосами в офицерском мундире петровского образца во главе только что возведших ее на трон гвардейских полков тридцатитрехлетняя Екатерина. То в подъезде дома на канале Грибоедова лежала с лицом спящей черкешенки убитая Галина Старовойтова.

Напротив, путешествие из Петербурга в Москву было совершено нами довольно обычным манером, и даже не очень быстро – Селифан правил, Поток-богатырь поначалу как всегда спал богатырским сном в матросской койке позадь брички. Тщедушный черт нагло уселся рядом с Гоголем. Тогда тот, одно уж к одному, позвал Петрушку четвертым сыграть в короли. Черт слазил ко мне в карман, превращенный им в некое подобие ящика иллюзиониста, и достал карты. По окончании игры никто не был в обиде на распределение ролей. Гоголь вышел королем, я принцем, Петрушка мужиком, а черт солдатом. Последнее привело мне на память известную раешную оперу Стравинского.

Удивительное дело, но к концу почти что прозаичного вояжа нашего по радищевскому маршруту друг мой Поток-богатырь спал всё меньше и меньше, а в конце пути и вовсе стал спать как все добрые люди, по ночам – ложился с курами, вставал с петухами. То есть вставал он выражаясь фигурально – проснувшись, начинал, как бодрствующее дитя, лежа в люльке петь песни, иной раз прежалостные, вспоминая родителей своих:

Пойду к батюшке на удаль горько плакаться,

Пойду к матушке на силу в ноги кланяться.

Хотела бы я посмотреть на эту чету. Бьюсь об заклад, отец был косая сажень в плечах, а матушка – кровь с молоком, то и нечего пенять на силушку. Так некогда по рассказам Николая Николаича Бобринского enfant terrible Жемчужников перед строем объявил начальству единственную претензию на красоту свою. Видно, она доставляла ему хлопоты. А детинушка наш все пел плачевно:

Отпустите поиграти игры детские:

Те ль обозы бить низовые купецкие,

Багрить на море кораблики урманские

Да на Волге жечь остроги басурманские.

В общем, руку правую потешить. По всему было видно, что он наконец-то за несколько веков отоспался и жаждет деятельности не меньше, чем нежели святой покойного отца моего Илья Муромец, за тридцать лет сиднем насидевшийся. Ну конечно, любезный побратим в душе был и разбойник препорядочный, от большого удальства, шила в мешке не утаишь.

Я уж начала задумываться о том, что молодецкой энергии названого моего братца нужен какой-то выход. В голову мне приходили всевозможные планы, а не отпустить ли его, к примеру, на дискотеку, памятуя, что он горазд был плясать с утра и до утра. Алексей Константиныч Толстой, которого мы после приключения под Байдарскими воротами так и не видели, когда-то был тому свидетелем:

Вот уж месяц из-за лесу кажет рога,

И туманом подернулись балки,

Вот и в ступе поехала баба-яга,

И в Днепре заплескались русалки,

В Заднепровье послышался лешего вой,

По конюшням дозором пошел домовой,

На трубе ведьма пологом машет,

А Поток себе пляшет и пляшет.

Душа моя чуяла, что скоро голубчик наш во что-нибудь ввяжется, и быть беде. Ох, теперь уж не побратим мой, а сама я оказалась пророком. Прозреваемое мною будущее неудержимо надвигалось, так же как и цель путешествия нашего – первопрестольная Москва.

15

Въезжаем в нее, pardon, с Ленинградского шоссе, снова мимо моей церкви Всех Святых на Соколе. Как и раньше в Санкт-Петербурге, оставив черта в отдалении от ограды церковные под надзором строгих дядек его Петрушки и Селифана, мы пошли с Гоголем и богатырем нашим Богу помолиться. Печально глядел мой Гоголь, как крестятся люди одервеневшей рукой, силясь припомнить что-то милое, в детстве урывками подслушанное. Той порой в голову им лезут пионерские труба-барабан и сданный в вузе экзамен по атеизму, когда Иванов должен был охаять православие, Финкельштейн иудаизм, а Валиханов ислам. Стоят бедные, то ли как нашкодившие дети, то ли как унтер-офицерская вдова, что сама себя высекла. Стоят, обливаясь наконец теплыми слезами, и теплым воском оплывают свечи в руках их.

Но, по секрету говоря, у иных на лбу написан номер партбилета. Как стукнет лбом посильнее об пол, да еще Гоголь стрельнет исподлобья острым взглядом ему промеж бровей, так номер проступает явственнее, все равно как у эсэсовца под мышкою татуировка. И тут вдруг такой грех вышел. Поток-богатырь наклонился и говорит мне на ухо басовитым, как у генерала Лебедя, шепотом: «Заставь дурака Богу молиться, так он лоб расшибет. Коли будете ханжами, вырастите атеистов». Ох, прав, как всегда прав. Создаст же Бог головушку!

Замолк наш детинушка, поднял умную кудрявую голову, глядит на святых, изображенных обращенными к молящимся. И сам уж стал походить просветлевшим лицом сразу на всех святых, земле русской просиявших. Я тоже забылась, а как опомнилась, гляжу – в другой я церкви, и впереди народа государыня Елиcавета Петровна умиленно слушает поющий на клиросе хор. Снова я замечталась, и полетела душа моя над темными лесами, над тихими скитами, где подвизалися отцы пустынники и жены непорочны. Над покосившимися деревянными крестами часовенок чуть поболе деревенской баньки. Над светлыми озерами и плывущими мне навстречу островами, где живет райской птицей вера православная на недоступном для разорителя гнезде и откуда она опять чудом слетела на провинившуюся и прощеную землю нашу. Близко реют ее сильные крыла, поет она мне нездешним голосом, и мне ничего боле не надо. Бог даст день, и Бог даст пищу. Я не Марфа, а Мария у колен Христовых, и слово Божье хлеб мой.

Мы вышли из церкви, с трудом возвращаясь к суете жизни преходящей. Поток-богатырь опустил на могучую грудь головушку величиною с пивной котел и сказал смущенно: «Буйное я дитятко у господа Бога, а все одно любимое». Помолчал и еще подарил нас простодушной мудростью своей: «А хорошо бы Господь наш всеведущий сделал этим без вины виноватым на том свете какое-никакое послабленье. А эдак-то в аду и места не хватит, уж больно велик народ русский».

Гоголь едва приметно кивнул, занятый какими-то своими мыслями, да и я остановилась, оборотившись к церкви с подъятой для крестного знаменья рукой. Я думала о том, что на магический план церковной постройки, в архитектурных книжках изображаемый, приходится средоточие духовной энергии моего народа. Здесь, средь родным языком намоленных икон, мне место, и здесь будет искать меня глаз Божий. Я не сдам ни пяди этой территории, столь же драгоценной для меня, как тесное пространство православной церкви где-нибудь в Калифорнии для русского эмигранта – единственное, что осталось у него от терзаемой родины. Молись о тех, кто сердцу мил, чтобы Господь их сохранил. Я не соглашусь быть просто путаницей кишок. Ты есмь, и я уж не ничто. Не стану по мелочам спорить с инославцами, но твердо знаю одно – я не принадлежу бренности.

А вот и брат мой названый Поток-богатырь мне улыбается и говорит с уверенностью: «Супротив полного безверия любая вера лучше». Верно, голубчик. Отыди, лукавое отрицанье, я тебя не приемлю. Коли еще вякну противу новой русской церкви, суди ее Бог во всем ее несовершенстве, то будь я проклята двенадцатью господними праздниками. Никогда не отрекалась и никогда не отрекусь от расплывчатой веры своей – клянусь бычком, бодавшим меня во чреве матери. Коли придет мне последняя крайность, то и пострадаю за нее, но не дам более затоптать этот цветник духовный. И пусть помянут меня вместе со всеми «за веру Христову умученными».

Мы отошли от церковные обители на порядочное расстоянье. Тут-то враг господа Христа, коего до той поры Петрушка и Селифан с двух сторон держали в сторонке за рога, наконец получил возможность нам напакостить. Он крутанул башкой и поганым хвостом своим против часовой стрелки. Тотчас мы все шестеро оказались во временах, именуемых застойными, и увидели себя не более не менее как стоящими в очереди в мавзолей. Друг другу в затылок, прежде красная свитка, за ней Петрушка с Селифаном, скроившие идиотские рожи. Собственно, лица их редко мелькают в повествовании нашем. Главные ходы и пружины поэмы не на них утверждены, разве кое-где касаются и легко зацепляют их. А это опять выходит поэма, как ни крути. Так вот, они, потом Гоголь с кривой улыбкой, полусонный Поток-богатырь и наконец я, грешная. А спереди и сзади народ наш православный, еще о своем врожденном православии не подозревающий.

Постояли этак немного. Гоголь сделал черту нетерпеливый знак. Черт замотал башкою и хвостом, караул пошел меняться каждую минуту, и вот уж мы входим в затхлый склеп сей. То-то Гоголю весел новый поворот мертвецкого сюжета. Тут Поток-богатырь проснулся, воззрился на мумию и так разинул рот свой, что того гляди залетит ворона. Ну, вышли мы. Детинушка нам и говорит в простоте: «Ведь это, братцы, грех. Нам Писанием велено строго признавать лишь небесного Бога. Ишь, завели кумирню языческую. Пожри, да же не бондеши на сковраде. А не много ль ему будет этой идольской чести? Мы честили князей, да не эдак. Пойдем-ка спеленаем мерзостную эту куклу в христианский саван, кликнем попа да похороним по чину, а вины его Господь весть». Тут вышел Анатолий Собчак и сказал богатырю нашему прочувствованно: «Что дерево трясти? Само в срок яблоко спадает спелое». Уговорили подождать. А что касается слов детинушки нашего, то пожри в данном случае означает не «съешь, пока тебя самого не съели», но принеси жертву, покуда не поджарили. Так язычники вотще принуждали православного князя. Это он вспомнил из летописи, голубчик наш, не токмо разумный, но и грамотный. Просто удивительно, как наш многопудовый найденыш иной раз становился на одну доску и с породившим его А. К., и с самим маэстро Гоголем.

По-моему, в этот третий наш приезд в Москву у ревизора Гоголя на уме инспекция по военному ведомству. Он все делает Селифану знак остановиться то возле штабного здания, то около ракетной академии имени Петра Великого. Смотрит, молчит. Форма новая, а там Бог его знает.

Видя замешательство Гоголя, я прихожу ему на помощь. Здесь ничего не увидишь, говорю. Чуть отъедем от Москвы к той же Купавне, там все сплошь милитаризовано. И мы отправляемся в Балашиху. Поспели туда в брежневское время. Глазеем на устрашающего вида баллистические ракеты, держащие весь мир на мушке, как Фернандель в фильме «Закон есть закон» держит пограничный городок. После узнали: это были муляжи для парада. Однако ж неустанно вращается огромный локатор – неусыпный глаз циклопический. Я объясняю спутникам своим, что в математической статистике существует ошибка первого и второго рода – отвергнуть верную гипотезу или принять ложную. Пропустить летящую на тебя ракету или выпустить ответную ракету по несуществующей цели, поразив при этом некую точку земного шара и развязав мировую атомную войну. Вторая ошибка считается тяжеле.

Увы, думаю я, вот так и всегда, вечно человек в сомнениях своих оказывается между Сциллой и Харибдой, или, по-русски говоря, промежду двух огней. Я полностью могу подписаться под нижеследующим замечаньем богатыря нашего, которое настоятельно повторю. Худо, когда под плитою с царским именем нет царственного праха, как уж случилось в русской истории. Еще горшая была бы ошибка, кабы мученическое имя убиенного Николая II не было начертано на плите, под коей истерзанный прах его поздно успокоился.

А нелегок и собственный мой выбор. Допустим, я научусь все вокруг видеть ясно и выражать столь же разумно, как братец мой Поток-богатырь, однако скромно промолчу всю оставшуюся жизнь. Это будет ошибка первого рода. Пусть, напротив, сварливый старческий задор возобладает над разумом моим, и я оскверню бумагу вздором – это будет ошибка второго рода. Несомненно, второе много хуже. Какое же бремя взваливаю я на свою совесть! Господи, наставь меня.

Опять рядом с нами прорезался А. К. Толстой, благодаренье Богу, в целости и сохранности, и декламирует шаловливо, enfant terrible:

Телеграфною депешею

Городничий извещен,

Что «идет колонной пешею

На него Наполеон».

Короче говоря, тут имела место ошибка второго рода.

Суть депеши скоро сыскана,

Просто значилося в ней:

«Под чиновника Распрыскина

Выдать тройку лошадей».

И все приуготовления оказались тщетною предосторожностью. Так-то и наша милитаризация. Поток-богатырь потер заспанные глаза и произнес рассудительным тоном: «Никто-то на нас не нападет, лишь бы мы сами ни на кого не напали».

Мы поехали тихим шагом по небольшой Балашихе. Почтовые ящики брежневских времен, позднее вежливо упоминаемые как предприятия оборонки, являли картину внушительную. Нам пришлось использовать излюбленный наш прием невидимок для проникновения в здания их. Там все кипело. Огромное количество людей с высшим техническим образованьем, средней сытости, но в хорошей физической форме, сновали весь день взад и вперед, обеспечивая и координацию дел, и будущую чистую состыковку технических блоков всевозможных систем разведывательного, наступательного и заявляемого оборонительного характера тоже. Генералы, увешанные медалями, как породистые собаки, сидели со строгими лицами в пространных кабинетах, сквозь стены коих мы легко проходили. Выйдя на оскорбительно безобразные улицы Балашихи и вновь представ дружеским взорам нашим, Поток-богатырь, живая мораль на двух ногах в басне моей, одернул кафтан на одновременно и дебелом и ладном стане и высказался следующим образом: «Такую бы расторопность да за стены эти, да на доброе дело, да с Божией помощью, то ей бы и цены нет».

Покуда Гоголь молча дивился давно не виданной обстановке дела, хоть и недоброго, время опять соскользнуло на нонешнее, и зловещие здания почтовых ящиков, иные с глухими стенами без окон, начали ветшать на глазах наших. Военный бюджет стал напоминать плюшкинский халат с прорехой пониже. Люди, привычные к обстановке нервозной исполнительности и к постоянной глухой угрозе ответственности, вдруг оказались в вакууме. Тут с очевидностью обнаружилось, что они в основной своей массе патологически безынициативны. Поток-богатырь поглядел на них и вздохнул с грустью: «Этим-то холопьям свобода боком выйдет, а и новая наука впрок не пойдет».

Казалось, и прежде трудно было найти угрюмее улиц балашихинских. Теперь же ранее с грехом пополам державшийся убогий порядок рухнул, как подпиленный гусиный хлевец. От него остались только старые лозунги, пущенные по кромке крыш на выцветшей красной ткани, раздравшейся аки завеса в храме. Талая зима тянулась, пока мы тащились шагом вдоль сюрреалистичных домов с нарушенной системой отопления, заиндевелых холодным паром. Желтый, всегда желтый цвет их был запачкан печальными ранними сумерками и заводской гарью. Из форточек коммунальных кухонь без занавесок пахло невкусной стряпней. Улицы все оказались перекопаны давними осыпавшимися канавами. Скучно на этом свете, господа!

На удручающей улице балашихинской пристал к нам капитан Копейкин, только, мягко выражаясь, несколько другой и отнюдь не возбуждающий такого состраданья, как призрачный персонаж гоголевский. Этот был еще не стар, крепко стоял на обеих своих родных ногах, и повыше ног на нем красовались малоезженые форменные невыразимые сообразно чину его. Вцепившись мертвой хваткой в Гоголя, он требовал полного пенсиона внушительных размеров и при этом слался на незаконное свое увольненье из рядов вооруженных сил в ходе вялотекущей реформы их. Гоголь без колебаний отказал в протекции.

16

В Купавну, она тут поблизости. При одном о ней упоминании настало приветливое лето. Надо еще проехать Черное и платформу Заря – ракеты и ракеты, военный аэродром, заборы, военный городок. Снова вечереет, сигнальные огни зажигаются на вышках. Непривычное размышлять гарнизонное населенье мается нежданными невзгодами. А я уж и забыла, что Гоголь в нашей призрачной поездке не кто иной, как вергилий мой, и все показываю, демонстрирую ему адскую военную машину, десятилетьями разгонявшуюся всей своей инертной массой по рельсам в никуда.

Тут-то вылез махонький, чуть прихрамывающий, сильно смахивающий на Женю Прибылова с достославной улицы Тургенева тульский косой левша. В волосах, повыдранных еще при ученье, черт копейку искал. Поклонился господам, ахнул на богатыря, покосился на черта и отошел к Петрушке с Селифаном. Поговорил вежливо, мол откуда и куда, и сразу к делу. Посмотрел на неухоженные баллистические ракеты, да и говорит с сокрушеньем: «Храни Бог войны – они стрелять не годятся». После сих справедливых слов его возникает в вихре пыли почтовая тройка, нахлестываемая оголтелым ямщиком, в свою очередь нахлестываемым бравым донским казаком Платовым. Этот последний на всем скаку сгребает за шиворот легонького левшу, только мы его и видели. А Поток-богатырь сказал так: «Други мои, не тужите. Уж что когда попроще Иван Москвин во граде Туле склепал, так то всегда стрелять годится».

Вот мы и в третий раз в Купавне на улице Тургенева. В порядке исключенья мягкое небо орловщины плывет тонкими облачками над моим поместьем, исчисляющимся размерами одного палисадника. Я возделываю его, как маленький принц свою маленькую планету, и определение плюшкинского сада к нему давно уж не применимо. При нашем приближенье замки поспешно спадают с калитки и дверей моих. Мы входим в дом, поднимаемся по лестнице в беспечальную мою светелку, выходим на балкон, подхлестываемый мятущейся старой березой. Видим вдали военный аэродром, сигнальные огни и забор гарнизонного городка. Но Гоголь пристально глядит в другую сторону, на ветхую крышу и на трубу, что обмазывала я горячим варом с риском для жизни.

Из трубы нехотя поднимается Шуман, как некий дух, вызванный сильным магом. Шуман извивается подобно столбу дыма и, не в силах противиться повелительному взгляду, возносится над крышею. Упавшая водосточная труба в свою очередь поднимается в воздух. На лету поменяв очертанья и заблистав медью, она делает невообразимый кикс. Шуман седлает ее уже в свободном полете и отбывает по основному месту жительства, что возле редакции газеты «Красная звезда» – навсегда. Никто не потревожит более старческий сон Федоры, никто не взвоет больше ночью в моей печи, что мазала я с таким трудом – с трудом же найденной глиной. В довершение гоголевских благодеяний из теплого сумрака моего вишневого садочка, что для меня равноценен чеховскому вишневому саду, встает рослая фигура кузнеца Вакулы. В один миг он малюет на многострадальной печи моей дуже гарные цветы, после чего ударяет об пол смушковой шапкой и исчезает.

И вот мы в третий раз на берегу Бисерова озера. Магический круг замкнулся. Начался третий и последний наш вечер на хуторе близ Купавны. Опять прилетела внимательная сова, и блеск ее немигающих глаз да самосвеченье консервных банок были единственными неподвижными огоньками в эту блуждающую ночь. В облаке явился Серж де Дягилев и устроил нам в небе над Купавной русский сезон. Молодой месяц, омытый дождем, танцевал сольную партию, кордебалет звезд расходился вышивальным узором. А русалки прикинулись вилиссами и изобразили сцену из Жизели.

Гляжу, при лунном свете Поток-богатырь вышел с граблями. Зная, что на лугу этом особо густой травы ждать не приходится, спрашиваю его с улыбкой: «Что это ты, братец, затеял?» – «А вот, изволишь видеть, земли наши подгребаю обратно». Перекрестил лоб, да и пошел махать граблями, инда рубаха трещит. Сказка ложь, да в ней намек, добрым молодцам урок.

Тут вместо Алексея Константиныча Толстого в первый и последний раз явился нам Козьма Прутков. Важный, с демоническими бровями, с артистической шевелюрой и бородавкой на курносом русском носу, с многочисленными перстнями на перстах бюрократического склада, однако же в свободных воротничках и небрежно повязанном шейном платке, весь похожий на помесную собаку. Он сказал непререкаемым тоном: «Поощрение столь же необходимо великому писателю, сколь необходима канифоль смычку виртуоза». Затем решительно вторгся в хоровод русалочий, с галантным поклоном изъял венок у одной из сих вилисс и, ничтоже сумняшеся, возложил эту призрачную награду на мою и без того не совсем здравую голову. Все завертелось вокруг меня световыми пятнами наподобие лазерного действа на Воробьевых горах в честь 850-летия Москвы. Вдруг все эти лучи собрались, как в беспокойном военном небе, и сконцентрировались на хороводе русалочьем.

Глядь, Поток-богатырь бросается, как ясный сокол на добычу, и проворно выхватывает жертву свою из туманного круга девичьих теней. В тую ж минуту солнечный свет прорезает ночь, прогоняя наважденье. Нет русалок, одна лишь сухая змеиная кожа лежит на жесткой траве. Не видать нигде и богатыря нашего, только новый ручей течет по белому от росы лугу. А вместо совы на неведомо чьем складе торчит вентиляционная труба с колпачком от дождя.

17

Мы отбываем в Сулу в том же составе, в каком покидали ее. Печально болтается за бричкой нашей пустая брезентовая люлька. Я считаю – трижды побывали мы и в первопрестольной, и в Санкт-Петербурге, и на славной улице Тургенева, никак иначе в наших приключеньях не участвовавшего, да и на берегу Бисерова озера, где лес и дол видений полны. Итого дюжина, мелочи не в счет. Не пора ли нам теперь в этой сумбурной игре достичь царевниного терема, заговоренной своей Сулы?

Нет, еще не пора, еще срок не исполнился. Уж коли черт у тебя в кармане, так считай по меньшей мере до чертовой дюжины. Вот, к примеру, постоянный prot?g? нашего А. К. Иван Сергеич Тургенев, не быв зван на славянофильское сборище в корабельной роще, обиделся, ровно не приглашенная на крестины принцессы фея. Он стал на пути брички нашей, красивый старик европейской наружности, и произнес с дрожью в голосе: «Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий о судьбах моей родины ты один мне поддержка и опора, о великий, могучий, правдивый и свободный русский язык. Нельзя верить, чтобы такой язык не был дан великому народу». Мсье Тургенев, должно быть, хотел напомнить о своем знаменитом некрологе Гоголю. Коль скоро этому последнему интересно любое некро, толь скоро можно рассчитывать, что и собственный некролог не оставит его безучастным. Но голос окончательно изменил мсье Тургеневу и он, выражаясь языком внуков моих, свалил в туман – буквально, в туман Бежина луга.

Навстречу ему из тумана же вышло по виду вполне невинное существо, вроде барашка маленького принца или же того барашка на колесиках, что везут по сцене на веревочке пастушок с пастушкой в «Щелкунчике». Оно пристально поглядело на задумчивого барина, нехорошо оскалило зубы и сказало зловещим голосом: «Бяша, бяша». И Гоголь, и черт мой были весьма рады такому обороту дела. По эффекту это было равноценно тому, как некогда конь под колдуном засмеялся леденящим душу смехом, обратив к седоку страшную морду с оскаленными зубами. Я же самозабвенно вдыхала вечерний запах трав, всеми фибрами души ощущая себя на обетованной орловщине.

С одной стороны, там, где солнце закатилось, край неба еще алел и слабо румянился последним отблеском исчезающего дня. С другой уж стояла звезда, словно указывая время и место, где мне следовало родиться. Стройная фигура И. С. Тургенева удалялась, тая в тумане. Господи, отчего это сословие все без изъятья было стройно, красиво и талантливо. Ведь Европа ахнула, увидавши нашу эмиграцию. А из другого перелеска, такой же прекрасный, шел дед мой, с которым я в этой жизни не сустренулась, как сказала бы на моем месте орловская крестьянка. И мне внезапно открылось, что такое революция. Это не просто отъятие прав или собственности. Это убийство лучшего худшим из непереносимой зависти. В ушах моих прозвучали громкие слова: «Каин, где брат твой Авель?» – и я напрочь вырубилась, выражаясь на этот раз языком студентов моих.

Я была в полной отключке, пока мы в третий раз пересекали анекдотическую российско-украинскую границу, и не знала толком, каким таким манером оно осуществилось. Опомнилась я нежданно в пределах Новороссии и крепко в стороне от дороги на Сулу. Смертоубийственная гражданская война гуляла окрест на всем пространстве этих благословенных земель наших.

Чепуха совершеннейшая делается на свете. На нас вылетела тачанка – из налету, с повороту, прямо на берег крутой застрочил из пулемета пулеметчик молодой. Черт выхватил из моего же иллюзионистского кармана автомат Калашникова и полил тачанку ответным огнем. Ничего нелепее стычки призрачной брички нашей с конармейской тачанкой придумать было нельзя. Уж мы решили в простоте, что мера приключений наших исполнилась, и с минуты на минуту рассчитывали очутиться в заветной Суле. Но не тут-то было.

Хрупкий наш капризный Гоголь повелительным жестом указал через Екатеринодар, и нас неудержимо понесло на Кавказ. Вот уж мы в предгорьях. Бурная речка тащит камни по известняковому дну. Невысокие отвесные отроги Кавказких гор походят на настороженные стены города чуждого и немирного. Что-то библейское в этом молчанье, в неясной угрозе до конца непознанного в коварных своих обычаях народа. Сейчас схватят и начнут свершать жестокий обряд, что-нибудь вроде правила «хевсурам всем мы рубим длани». – «Бог этого не попустит», – думаем мы дружно. Петрушка с Селифаном притихли, черт присмирел. Очень чувствуется отсутствие побратима моего. Сейчас бы его сюда, и нам море по колено. С кем это он схватился на глазах наших в ту несчастливую минуту, когда мы видели его в последний раз, нам невдомек.

Проскакал мимо нас, обогнав, Михаил Юрьич Лермонтов, один, в задумчивости. Коротко кивнул в сторону запыленной брички нашей, не узнав в рассеянье Гоголя. Ущелье сужается, громче голос бурлящего потока. Тут мы различили в шуме его одобрительные слова: «Я с вами, не тужите. Где олень пройдет, там и русский солдат пройдет». Мы тотчас же возвеселились духом. Селифан стегнул лошадей, и вот уж мы едем довольно резво под осыпью камней по узкой обрывистой дороге, и Господь хранит нас.

Время опять на дерьмо сошло, как говорил Фросин отец паровозный машинист. За поворотом извилистой дороги нас ждали с зелеными повязками на рукавах вполне современные чеченцы во главе с полевым командиром весьма разбойничьей наружности. Матушка царица небесная! Расправа была недолга. И вот уж мы заточены в горной пещере, вход которой завален тяжелыми камнями. Сцены из графа Монте-Кристо проносятся вереницей в мозгу моем. Шустрый черт послан собирать выкуп. Он шастает в неописуемо прекрасном небе над горами и хватает с него звезды, роящиеся, как Божьи пчелки. Они столь ярки, что одну надо бы считать за пять. Но звездная казна от набегов его не скудеет, и неисчерпаемый Млечный путь манит нас, новоявленных кавказских пленников, к побегу.

Покуда деятельный черт как умел промышлял о нас, в верховьях горных рек разверзлись хляби небесные, пошли дожди и стали таять снега. Поток в ущелье поднялся до небывалой ранее отметки. Он смыл и утащил циклопические камни, коими завален был вход в узилище наше. Думаю, он сделал это вполне сознательно и намеренно. Памятуя, что шепнул нам поток при въезде нашем в горные теснины, мы решились вверить ему жизнь свою и препоручить судьбу. Вот уж лошади плывут по бурлящей горной реке, и бывалая бричка, в коей доподлинно ездил еще Адам, объята обильными водами аки Ноев ковчег.

Поток не обманул нас богатырским словом своим – бережно вынес в предгорья, к казачьим станицам. Сколько ни взывали мы к нему с изъявленьями благодарности – он был безответен. Только я выловила в спадающей воде бутылку с запиской: «Не поминай лихом, сестрица Ундина». Нас обогрели и обсушили русские казаки, уже неплохо вооруженные из тайных подполов своих дедовским оружьем, не богато изукрашенным, но грозным. И молодой вдовий голос пел над колыбелью в крепко поставленном доме милые слова:

Сам узнаешь, будет время

Бранное житье —

Смело вденешь ногу в стремя

И возьмешь ружье.

Я седельце боевое

Шелком разошью,

Спи, дитя мое родное,

Баюшки-баю.

А Гаврила Романыч Державин то и вовсе сказал настоящему живому бравому казаку Платову:

Внемли же моему ты гласу:

Усердно помоляся Спасу,

В четыре стороны поклон —

И из ножон булат твой вон!

Этим дело кончится.

Черт догнал нас с туго набитой звездами мошною на пути из Екатеринодарской губернии в Полтавскую. Он долго алхимичил над ними, тщась обратить в ненадежные российские деньги образца 1998 года. Но звезды этого превращенья не выдержали и рассыпались в прах. Однако над отдаляющимися от нас горами их осталось вдоволь в необозримом для глаза и разума беспредельном мироздании Божьем. То мы и продолжали беспечально путь свой, чуя сердцем скорое его благополучное завершенье. Долго ли, коротко ли, мы заметили, что находимся в богоспасаемой Суле.

18

Не совсем в Суле. Близ Сулы, на так называемой Лысой горе, невысокой, но одним своим названьем обещающей новые чудеса, кои не замедлили воспоследовать. Мы вы шли из брички и совершили несложное восхожденье. Взорам моим открылся знакомый с прошлого лета пейзаж. Только новый ручей тек под горой, и русская речь послышалась нам в журчанье струй его: «Уж теперь своим разумом толкуйте то, что откроется с горы взору вашему».

Мы стояли вдвоем с Гоголем на покатой вершине Лысой горы. Черт, выскользнувший ранее из дырявого кармана моего, подозрительно терпеливо ждал нас внизу, как будто и не в его владеньях мы обретались. Чем была вызвана такая деликатность с его стороны, мы сначала не догадывались. Потом уж увидали, что Петрушка с Селифаном изготовили подобие аркана, накинули поверх красной свитки на верткий стан искусителя люда православного и держали его с двух сторон как на растяжке. Того ради и стал он скромен.

И тут сотворилось чудо – вдруг стало видно во все концы земли. Рим, вечный город, лежал перед нами, заставляя забыть все что угодно, только не таинственную судьбу нашего народа. Стал виден Иерусалим со святынями трех религий. Придвинулось и стало рядом третье тысячелетье. Засиял Константинополь собором. Совсем как на ладони явился Киев, сверкнула куполами святая София, и князь Владимир с Владимирской горки протянул крест нам. Москва златоглавая нарядно пестрела на семи холмах. Господин Великий Новгород белел церквами во чистом поле на концах бывшего большого города. И Прага сияла на смеющейся реке, соединенная затейливыми мостами. Разъяснилась через перевал православная Болгария – на Шипке все спокойно. А в небе высился еще один град, всех прекрасней, и Гоголь послал туда знак, мне неведомый.

Когда спускались мы с горы, я набралась храбрости и спросила молчальника Гоголя, почти что не надеясь на ответ: «Сударь, не соблаговолите ли открыть мне, чего искали мы с вами столь настойчиво?» Ответ однако ж пришел, спокойный и учтивый: «Сударыня, все того же, чего искал я тогда, когда не имел еще удовольствия общества вашего – прекрасной нашей России средь всех биющих в глаза уродств и нелепостей». – «И… и что ж, сударь?» – продолжала я, запинаясь. Но Гоголь вновь превратился в великого немого, и более я от него не услыхала ни слова. Однако с призрака какой спрос.

А когда оказались мы у подножья Лысой горы, я с удивленьем заметила, что целый день успел пройти, и дневное светило, свершив свой путь, клонится к закату. Жаркая хмара собралась в небе, сумерки сгустились ранее, нежели село большое красное солнце. Тут подошла к реке Суле дружина Игорева – то ли копья сверкали, то ли лучи вечерние пронзали туман. Я ощутила в жилах своих кровь половцев и печенегов. Подъехал князь, спешился, зачерпнул воду шеломом и омыл чело. На миг будто бы мелькнула средь дружины знакомая ладная фигура и пропала во мгле меж другими тенями богатырскими.

Загляделась я на прекрасное русское лицо Игорево, а очнулась уже через целую вечность на краю бранного поля Куликова. Свет небывалый сиял над землей – в облаке молился об одолении татар святой Сергий Радонежский. А в гуще битвы, как золотой сноп, стоял без шелома один против тьмы тьмущей врагов потерянный нами Поток-богатырь. Я было рванулась с голыми руками к нему на подмогу, но он в опьянении боем рухнул замертво на глазах моих, разметав русые кудри в пыли, совсем как тот Сережка Камбаров с преславной улицы Тургенева.

В очах моих потемнело, и опомнилась я, когда уж розовая васнецовская луна стояла над полем. Мы бродили, тревожа одуряюще пахнущую истертую конскими копытами полынь. Заглядывали в лица самых дебелых павших витязей наших, ища моего побратима. Но нашли лишь Тараса Бульбу, суровое порожденье жестокого века, коего хладный труп ни по каким статьям здесь не должен бы лежать, ибо покойный был заживо сожжен в ином месте, в иное время, иными недругами. Но Гоголь не стал спорить и сам закрыл глаза ему.

А как побрели мы с победного полюшка нашего, не нашед сложенной братниной победной головушки, пришлось нам переходить вброд глубокий ручей. Он-то и сказал нам богатырским голосом: «Да разве найдется на свете такая сила, которая бы пересилила русскую силу». Когда же я вступила в воду, сказал потише: «Вiло-посестро, еще Бог даст на каком поле свидимся». Ведь это украинская горная амазонка – вiла бiла. Не знайшов мiж хлопцiв побратима, не знайшов межи дiвчат посестри, а надибав вiлу бiлу в горах. Цiлував ?? в обличчя бiле, стиснув руку i назвав: «посестро». Есть и сербская вила, вот у Анны Андревны Ахматовой в переводах: «Ты слыхала ли о горной виле, что стреляет молодых красавцев? Отпустить я сына побоялась». Так я стала панславянской амазонкой.

Согласна быть горной вилой, я, скорпион средней декады, рожденный под знаками Марса и Солнца – победная воительница. Откликаюсь также на имя Ундины, ибо стихия скорпиона вода. Средь высоких волн могучих рек русской равнины мне покойно, как у высокой груди материнской. И ласковые реки украинские в стрекозах, кувшинках и ласточках добры ко мне. Названый братец Поток-богатырь бережно качает легкий мой челнок и несет сплетенные мною венки к теплым морям.

Поет мне светлая быстрина отрадным голосом: «И прошел по великим рекам я б ко синему морю далекому. Пробегали б мои бусы корабли, объезжали б моря, моря синие. Погулял бы в краях я неслыханных, повидал там чудес я невиданных. На бессчетну казну в Новегороде понастроил бы я церквей Божиих».

Тут вышел на крут бережок, ни дать ни взять блантеровская Катюша, Владимир Жириновский, и говорит: «А хорошо бы, братцы, помыть сапоги в индийском океане». И тоже запел голосом, не лишенным приятности: «Не счесть алмазов в каменных пещерах, не счесть жемчужин в море полуденном». Но пенье это не возымело желаемого действия на побратима моего, и тот его к дальним странствиям не пригласил.

19

Однако ж кончаются и странствия мои с молчаливым Гоголем. Мы повидали и от рая, и от ада, а кто кому был вергилием, так это как когда.

На каком-то по счету рассвете ирреальная тройка наша вновь стала у приветливого порога временного моего пристанища в Суле. Черт со свистом покинул прожженный месяцем карман и медленно вознесся в светающее небо вместе с Гоголем, путаясь в его колеблемых легким ветром пелеринках, после чего тройка с Петрушкой и Селифаном бесследно растворилась в утренних лучах.

Существо, что приехало в моем облике, вошло в мою соседнюю с Олечкиной комнату. В сей миг зазвонил будильник, и, будто бы петух прокричал в третий раз, разрушились чары этой ночи. То, что стояло посеред моей комнаты, окончательно стало мною. Я постучала к Олечке, как было условлено, открыла дверь ее комнаты и увидела, что во всю долгу ночь, покуда черт мой носил меня, она спала сном праведных. То и проснулась она как роза.

После завтрака поданы были вполне реальные расхлябанные жигули, мы пустились в путь. Поцеловали замок первого же закрытого музея. Его смотрительница, молодая женщина благородной внешности, оторвавшись от кормящего ее огорода, поспешила, чтобы принять нас. Она приехала по пыльной улице, ведя велосипед тонкими, испорченными тяжелым трудом руками. Сим небольшим приключеньем напомнила о себе жертвенная Великороссия, горше и прекрасней которой нет и не может быть на свете.

Жрица не чтимого жовто-блакитной Украиною капища, истомленная сельскохозяйственными трудами, с умиленьем отслужила службу идолу своему, и мы отправились дальше. Не изучаемый теперь в малороссийских школах Николай Васильич Гоголь-Яновский заговорщически подмигивал мне со стен музеев. А в Васильевке из загороженной веревочкой темной угловой комнатки его с дверцей прямо в сад на меня глянул мистический портрет неведомо кого под названьем «Всевидящее око», очень похожий на него самого в неправдоподобной поездке нашей.

Я-то думала, что нам с Малороссией придется резать его пополам в продольном направленье, чтобы каждой достался великолепный долгоносый профиль его. А он оказался рiдному краю своему вовсе не нужен, за исключеньем рекламного появленья его на Сорочинской ярмарке.

Беру его целиком и люблю целиком. Матушка его, ничего не имеющая против, заливалась на портретах беззвучным смехом. Четыре младшие сестры, не удержавшись, прыскали в ладошки. Ветлы махали нам на прощанье широким и радостным жестом, как и я машу тебе, мой читатель, в сторону которого я еще не удосужилась взглянуть. Здравствуй, мой милый, и до свиданья. Видишь, я еще раз сумела выйти на связь с тобой. Кто сказал «а», тот должен высунуть язык, хотя, похоже, вдохновенье – это праздник, который не всегда с тобой. Оставайся на связи, держись, надейся.

Windows 2003

Повествованье от первых лиц

Посвящается Гарри Гордону

Зима 2003–2004

Я проснулся в бесснежный декабрьский мороз. Увидел самый простой пейзаж, какой только можно придумать. Длинная линия крыши подрезала небо. Окошко выходит на запад. Поздно всходящее солнце окрасило розовым светом плоскость панельного дома. Разом вспыхнули стекла. Этого зрелища мне пока что хватило. Земля поросла неказистыми зданьями, в них живут недалекие люди. Чем меньше их в кадре, тем лучше.

Постойте, постойте… кто проснулся, где, когда? Наверное, здесь и сейчас, судя по тому, что увидел продравши глаза. Надо поскорей дать ему имя. А то он и на ноги не поднимется. За ерундой дело стало? Так пусть его отныне Артемом Балабановым зовут. И да будет ему все по барабану. Это как? Ну по фигу. Вставай, подымайся, рабочий народ. Под лежачий камень вода не течет. Не боись жизни. Гляди как вскочил. Уговаривать не приходится. Не на такого напали. Кто рано встает, тому бог дает. Парень хорошего стройного роста, только лица на нем пока еще нет. Так таки и нет? Вот так вот и нету. Может, появится, когда он начнет действовать. Ждите. Ждите. Ждите.

Это у меня-то, у Артема Балабанова, нет своего лица? ну-ну. Так даже лучше. Пусть мое истинное лицо как можно дольше будет от вас сокрыто. Я прочно стою на обеих ногах, делаю самую примитивную зарядку. Мне не в лом и не западло. Такие движенья изображали во времена моего детства художники от слова «худо». На картонных плакатах – для пионерлагерей, на стеклянных витринках – для поликлиник. Я еще застал. Не только красный галстук носил – в комсомол успел вступить. Ненадолго забежал. Сейчас вот машу руками, как ветряная мельница.

Ага, ему лет тридцать пять. Ишь разговорился. Ой, у него лицо появилось. Даже очень правильное, почти античное. И простые гимнастические движенья ему идут. На тех стендах у каждой фигуры было нарисовано по многу рук и ног, как у Шивы. Один комплект прорисован как следует, остальные паучьи ручки-ножки пунктиром. Этот человек преломился на стыке эпох, как луч на границе двух сред. Хороший объект для наблюденья и описанья. Фиксируюсь на нем.

Руками намахался. Теперь сучу ногами. Напоминаю кинохронику тридцатых годов – физкультурный парад. Не хватает только сатиновых трусов. А сам гляжу в окно, где уж погасло огненное отраженье. Гляжу, поскольку ничего иного мне жизнь сейчас не предлагает. Ни скамеек с изящными спинками, ни ажурных решеток, ни стушевавшихся при свете дня висячих фонарей. Все просто. Все лаконично. Стена. The wall. Залитые варом швы. Рамы, тусклые стекла. Редко где провал открытой форточки. Смотрю долго, пока под давленьем моего взгляда одно окно, отделившись визуально от родной панели, не перелетает плавно ко мне поближе. На работе весь день вожусь с психотропным излучателем. Побочный эффект. Двигать глазами стаканы – ништяк. Скоро дом подвину.

Ишь какой прыткий. Держи ухо востро. Как там с роковыми яйцами-то вышло? И где это он с психотропным излучателем балуется? Оборонки вроде все завяли? Все, да не все. Надо провести независимое журналистское расследованье. Чем скорей, тем лучше. Какие у него глаза жесткие. Ой-ёй-ёй.

Мне вдруг показалось – в мое окно заглянули. Это на третьем-то этаже. Так живо показалось. Задернула занавеску, не помогло. Как раз одевалась, чтоб идти. У нас в фирме вообще выходных нет. Можно взять, с вычетом из зарплаты. Мне двадцать семь, все мои быстротечные романы на работе. Не пришлось бы идти по второму кругу. И без того тошно. Занавески будто стали прозрачными под неведомо чьим взглядом. Ощущенье, как во врачебном кабинете. А в голове мысль: не ходи на ближайшую остановку. Поди сразу к магистрали. Через четверть часа выбегаю на нее. Люди какие-то встрепанные. Прислушиваюсь: возле той остановки, во дворе отделенья милиции, нашли пакет со взрывным устройством. Ведь меня предупредили. Тот, кто заглянул утром в мое окошко, – он и предупредил.

Ну хватит, я уже зарядился. И успел поймать чей-то сигнал. Человек шел, будто с комком энергии. Взрывные устройства дают такой фон. Большие партии наркотиков тоже. Совершенно не успев все это прочувствовать, послал в то, подлетевшее ко мне окно сигнал тревоги. Он даже словесно не был оформлен. Что грозит – я бы не смог сказать. Просто пошел приказ: перемени стратегию. Не делай того, что собиралась делать. Не ходи тем путем, каким ходишь всегда. Потом подошел к компьютеру и поместил на рабочий стол ярлык этого окна, которое само о себе напомнило. Размешал кофе и сел смотреть запись событий в том, поднадзорном окошке за последний месяц. Она классная. А он мне не понравился. Его выделим и перетащим в другое окно.

Утром на работе непонятно почему Вадим со мной не пообщался. Он ничего, и я ничего. В одиннадцать вечера увидела его мельком возле дома – входил в соседний подъезд. Не по ошибке, там и остался. Я никак не среагировала. Сейчас так. Можешь – живи в этом ритме, не можешь – выбывай из игры. Хоть бы кто-то задержался, загляделся, что ли, на прядь волос. А чего глядеть. Краска номер такой-то. Стандартный сорок второй размер. Сойдешь с дистанции – шизнешься.

Так, значит, я того парня переместил в шестьдесят девятое окно. У меня в компьютере окна сами пометились номерами квартир. Ее квартира – пятьдесят вторая. Имени пока что программа мне не выдает. Оставим птичку поскучать в одиночестве? Или кого-нибудь подсадим ей в клетку? Поживем – увидим. Захотим – подсадим.

Я оцепенела, жизнь моя застыла. Никто ко мне не подходит, ровно к прокаженной. В голове моей завелись мысли, это похуже вшей. Не хочу быть манекеном для блузки и костюма. Слишком дорого платишь. Все время, все силы за то, чтоб получить бон на очередную недолгую связь. Потом снова на биржу.

Думает, стала белой вороной. Однажды сниму запрет – снова будет расцениваться по классу одежды, прически и косметики. А программа оказалась самоорганизующейся. Где взял? На работе, где же еще. Зашел в локальную сеть и случайно взломал пароль нашего аса Околелова. Он каждый день меняет. Тут сам перед собой решил приколоться – поставил ругательство. И я как раз его набрал. От радости обалдел. Все скачал, разбираться не стал. Понял с ходу – надо кровь из носу вынести. Магнитный контроль на проходной засекает не то что диски, а и дискеты. По счету получаем, в первый отдел сдаем, в их присутствии за негодностью списываем. На стене памятка: пока полосатый халат не одел, тащи все секретное в первый отдел. Сперва я метнул пустой диск с улицы через забор. Дискобол. Потом эту летающую тарелку на территории нашел. Записал программу. Улучил момент перед самым звонком – запустил из окна в приемной директора чуть что не на мостовую. Выскочил через контроль и успел подобрать в сумерках. Нужны хорошие спортивные данные плюс смелость и везенье, чтоб все это получилось. Низко над забором пролетит – взвоет сирена. Близко к забору со двора подойдешь – тоже. Десять раз могли замести. Так вот, программа научилась переводить на монитор изображенье сорок девятого дома с моей сетчатки. Дальше как раз увидал на окнах номера квартир. Отдельные окошки стали увеличиваться, показывать происходящее в комнате, при открытой занавеске, потом при закрытой. Стали слышны разговоры, побежали титры. Пошла видеозапись в мое отсутствие. Постепенно нащупал возможность управлять перемещеньем людей, их контактами. Компьютер штука бездонная. Долго ли коротко ли, в окнах высветились номера телефонов, городских и мобильных, и, наконец, имена-фамилии абонентов. Она – Евгения Щебетова. Началась фиксация телефонных разговоров. После видеозапись с мобильников, не только при разговоре, а всю дорогу. На мониторе – точные координаты, чтоб можно было шарахнуть миниракетой с видеонаводкой. Сравнительно точно работает. Сейчас могу на расстоянье обнаружить взрывное устройство, дать команду на взрыв или предотвратить его. А с Околеловым никто не носится. Сидит, кушает клубничный йогурт стащенной из столовой чайной ложечкой. Рыжий, рыжий, конопатый. Кучерявый, как барашек. Небось, давно отправил свое произведенье в корзину. Шизик с моральными принципами. Подхожу по утрам к своему п/я. Вижу две встречные колоннады, подозрительно глядящие друг на друга. У меня дома лучшая игрушка, когда-либо рождавшаяся в этих глухих стенах. Единственные окна – директорский кабинет и приемная – уставились во двор, не так далеко от забора. Остальные – вглубь колодца. Я обхитрил вас, безымянные зодчие сталинской эпохи. Пленная мысль улетела на волю. А ты попалась в сеть, Женечка. Фьють, фьють. Гуляй по городу. Хорошая актриса, смотришься в кадре. Скоро стану режиссером твоей жизни. Боеголовки на тебя никто не потратит… больно нужно… ВПК не заказывал. У вас вот в шестьдесят пятой квартире обитает подлинный террорист. Кавказской национальности. Зовут Русланом Золоевым. Телефоны: 191-52-35 и 8 (903) 561-05-14. Работал на заводе Хруничева. Очень способный. Квартира начинена взрывными устройствами. Пришлось поставить специальную компьютерную страховку, чтоб тот дом раньше времени не взлетел на воздух. Наиграюсь, потом пожалуйста. Краденая программа все самоорганизуется. Начинаю считывать словесные обрывки мыслей и видеокартинки в их мозгу. У этого всегда перед глазами зеленые горы.

У меня перед глазами зеленые горы. В Москве выхожу из дома уже в сумерках. На звонки по мобильному отвечаю только в людных местах. Так мне кажется безопасней.

Напрасно кажется. Ты на мушке, можно кокнуть в безлюдном месте. Дать команду на взрыв твоей ноши. Счастлив твой мусульманский бог – за тобой слежу я, а не они.

Они за мной пока еще не следят. Видел врага в лицо и узнаю затылком.

Много на себя берешь, абрек. Да, у тебя чутье зверя. Ты живешь поддержкой тесных ущелий, откуда вас не выкуришь. Но случилось непредвиденное. На твой след вышел человек не из ихней банды. Враг и им, и тебе. Всеобщий враг. Оттого и не срабатывает твоя интуиция. В подсознанье не заложена такая модель.

Живу поддержкой тесных ущелий. Скала глядит на скалу. Стоит недвижно горный баран, никто в него не стреляет. Он выбрал место, где можно стоять целый день. Упасть можно только в поток, и тот унесет добычу. Воркуют улары, в них тоже стрелять бесполезно. Стрелять здесь можно врагов, и то из надежной засады.

Абрек в Москве двадцать лет, говорит без акцента и видом почти незаметен. Но ненависть, ненависть! вот у кого поучиться. Его причина проста, моя гораздо сложнее. Двадцать восьмое окно. Оно интересное – там беспрестанно пишет несчастный затворник.

Я пишу без перерыва. Набираю почти отделанный текст даже когда говорю по телефону. Втискиваю ухом трубку в плечо, чтоб нажать Shift одновременно с чем-то еще. Если только можно – нажму вместо этого два раза Caps Lock. Перед сном кладу на табурет у изголовья лист бумаги и карандаш. В темноте пишу крест накрест пришедшее в голову – ведь поутру все сотрется. Посреди чистки картошки записываю фразу мокрыми грязными руками. Повсюду листочки – дерево графомана. Хорошо еще, моего тихого помешательства никто не наблюдает в полном объеме. Засвечены лишь те часы, когда я работаю на балконе в пальто, перчатках и валенках. У меня с некоторых пор своя фабрика грез. То, что предлагают с экрана, меня редко устраивает. Того, что в книгах, мне тоже не стало хватать.

Я, я тебя наблюдаю в полном объеме, аутсайдер несчастный. На тебе моя программа научилась дуриком считывать из чужого компьютера. У тебя вообще никакой защиты. За несколько секунд все воруется. Пишешь чушь, Георгий Еремеев, скажу я тебе. Плетешь вздор, никогда не выйдешь к читателю. Ни в жисть не пробьешься. Смотри на стену моего дома. Вот такая стена перед тобой. Напрасно положил годы жизни. Это все псу под хвост.

Это все псу под хвост. Моей жизни уж не вытащишь, сам загубил. Женя говорит – я пишу для того, чтоб соотечественники меня приняли хотя бы после смерти. Нет, просто жаден до влиянья на людские сердца.

Это какая такая Женя? Живо просмотреть записи двадцать восьмого и пятьдесят второго окон. Ага, незапрограммированное перемещенье. В эту самую минуту на глазах осуществляется. Сейчас мы их выведем из жизни друг друга. Не выводятся. Сбой. Выкидывается крест и предупрежденье: программа сделала недозволенную операцию и будет закрыта. Компьютер выказывает своеволье. А мне без разницы. Евгения с некоторых пор тормозит. Стала равнодушна к деньгам, застолбила себе в фирме свободный weekend. Работает с десяти до семи пять дней в неделю. Бродит по просыпающимся паркам, улыбается ожившим церквям. По вечерам сидит за пультом. Лазит в интернет, еще с чем-то копошится. Пробовал считать начинку ее компьютера. Интернет у обоих, и то не вышло. Выскакивает странная блокировка. Это от меня к ней, наоборот, что-то утекло. В редкий солнечный декабрьский день, когда я ее невольно предупредил о попытке терракта. Она стала для меня малоуязвима. Сам виноват. Не давай слабинки, не отступай от своей линии. Война всем без исключенья.

Артем Балабанов! ну мне, автору скажи – почему? why? Не то я тебе такие выкину кресты, что будут тебе кранты. Не ведет ни ухом ни рылом. Гнет свою линию.

Февраль. Брожу по просыпающимся паркам, улыбаюсь ожившим церквям. Четыре года я была этого лишена, пока с трудом налаживала самостоятельную жизнь. По вечерам блуждаю в интернете, посылаю приветы всему свету. Месяц назад обнаружила – выскочила непонятная программа. На мониторе увидала квартиру печального кавказца, которого встречаю вечерами. У него цивильная непримечательная внешность. Но всякий раз будто кольнет, лишь встречу его страдальческий взгляд. Так вот, во весь дисплей веселая картинка – возится со взрывным устройством. Щелкнула мышкой, чтоб не подглядывать. Что же мне делать с моей программой и его тайной?

Что же делать с моей тайной? Пока на мне лежит груз мести, я не имею права приближаться к женщинам. Эта подошла сама и сказала: «Мы с тобой одной крови – ты и я». Задержался у подъезда, выслушал. Ее прадед был офицер, служил на Кавказе. Влюбился, для него выкрали черкешенку. Правнучка пленницы обещала показать фотографию. Не нужно. Я не черкес, Кавказ велик и многоязычен. Мне нельзя переступать порог женщин и принимать их у себя. Буду исполнять клятву, пока Аллах не освободит. Через несколько дней она насильно показала фотографию во дворе при свете фонаря. У прабабки тоже были прекрасные глаза – в них зияло горе. Я стал выходить из дома в другое время.

Не вижу ето – стал выходить в другое время. Странная программа, невесть откуда индуцировавшаяся в компьютере, пошла настраиваться семимильными шагами. Сейчас уже знаю – таинственного абрека звать Руслан Золоев. Связан обетом мести за смерть отца и двоих братьев, действует в одиночку, но какие-то национальные связи сохраняет. Будет вести подсчет жертв и ждать знамения, чтоб прекратить убийства. Иногда у меня в мобильнике прослушивается его разговор или вдруг на дисплее высвечиваются обрывки мыслей. Он и обо мне подумал – на своем языке. Но программа перевела. Вышло очень поэтично: ее печаль из наших мест. И все. Остальное – о мести. Пару недель спустя у меня на мониторе появилась еще квартира. Сидит пожилой небритый человек. Одет во все шерстяное, странное и рваное. Похож на французского виллана рыцарских времен. Графоман по жизни. Не покладает пера. Пишет, пишет король прусский государыне французской мекленбургское письмо. Но уж когда он в пальто и валенках полез на балкон, я поняла, чья это квартирка. Его торшер горит вечерами под тихо падающим снегом на втором этаже, по правую руку. Бессовестная программа, отметивши мой к нему интерес, немедля скачала все из его компьютера. Георгий Алексеич Еремеев. Прозаик страшно даже сказать какого масштаба. Волосы на голове шевелятся. Послала ему сообщенье, что думаю об этом обо всем. Прочел и очень удивился.

На той неделе сижу, работаю. Вдруг на дисплее высветилась рецензия на мою писанину. Чудеса. Прочел и очень удивился. Компьютер дело мистическое. Скоро будет печатать с устной речи, потом с мысли. Нахожусь в состоянье непрестанного восторга. О содержанье отзыва задумался во вторую очередь. Он тоже восторженный. Ну что ж. Нам не дано предугадать, как слово наше отзовется. Подписано: Женя Щебетова. Да, это она мне сказала в своем посланье, что ищу посмертно стяжать людское признанье. Нет, нет и нет. Это все игра в одни ворота. Система без обратной связи. Только излучаю. Обогреваю за свой счет мировое пространство.

Весна 2004

Я ему много чего наговорила в том единственном посланье. Почти месяц спустя нанесла визит. Сначала рассчитала номер квартиры по расположенью балкона. Потом услужливая программа сама начертила фасад дома с балконами, отметила его огонек на втором этаже, подписала номер подъезда и квартиры. Открыл обросший неандерталец в рваной дубленке, а уж шел март месяц. Правда, холодный. Балконная дверь нараспашку. Листы бумаги шевелятся повсюду. И опять у меня волосы зашевелились от дуновенья гения. Закрыл двери, входную и балконную. Снял дубленку, постелил на диван, мехом наружу. Золотое руно. Предложил сесть. И тут началась какая-то магнитная буря. Окна-двери распахивались, лампы гасли, компьютер сам собой включался и выключался. У меня заломило руки-ноги, зазвенело в ушах. Мы переглядывались, качали головами. Заговорить смогли через четверть часа, когда улеглось. Не столько о литературе, сколько о черных дырах и белых пятнах нашего сознанья. Нет, скорее Божьего мирозданья. Одна такая дыра перед нами только что разверзлась. Расстались большими друзьями.

Расстались большими друзьями. Проводил ее до дверей. Окинул придирчивым взором свое неряшливое жилище и задумался. О том, что ветер в поле и на дворе весна.

Проклятье! бунт на корабле! Программа дурит, подопечные проявляют наказуемую инициативу. Тут меня еще услали в длительную командировку. Куда? военная тайна. Уезжал – начинали рыть котлован почти что между нашими домами. Земля здесь очень и очень ценится. Из осторожности поставил запрет на свой двор. Обвел его вручную на мониторе и записал на пароль «vamp». Вернулся в апреле. Элитная башня уж пошла расти. Сейчас это быстро делается. Будет развернута единственным подъездом к моему заговоренному, застолбленному пространству. На высоком цоколе – холст с телефоном: продажа квартир в строящемся доме. Вето нарушено. Чтоб пораньше привлечь инвесторов, расстарались вовсю. На заповедной территории появились и скамейки с гнутыми спинками, и чугунные решетки, и дизайнистые фонари. Сердце, мой пламенный мотор – оно дрогнуло. Послал на сайт Жени Щебетовой свою заявку и стал ждать приглашенья.

На мой сайт пришло странное сообщенье. Отвесил уродливый поклон кто-то, у кого шея не гнется: «Молодая леди, вряд ли Вам комфортно в обществе старика и изгоя. Отдохните взглядом на нормальном человеке». Прислал свое изображенье – делает зарядку с гантелями и подписался: Артем. Мог бы с таким же успехом подписаться – кретин. Я не ответила, но сохранила посланье для курьеза. Изгой меня к себе, конечно, не пускает – ведь он не знает, что я знаю. Но у меня уж был, затащила силком. Пил чай. Отогрелся, никак не мог встать и уйти. Вернуться к обычаям предков – жутко и сладко. Кому другому, а ему это удается. Как мне подпевать церковному хору.

Аллах меня покарает за нарушенье зарока. У меня новый российский паспорт – без национальности. Я жадно читал по-русски, приехав юношей в Москву. Хорошо было тогда повторять – пепел Клааса стучит в мое сердце. Теперь пепел отца стучит в мое сердце. Проклинаю себя, когда думаю на русском. Пусть эта женщина идет своей дорогой. Пусть Аллах отведет от нее опасность. Мой путь – путь смертника.

Опасность, подстерегающая графомана – потеря адекватности. Покуда я творил виртуальную реальность, живая отдалялась от меня, как земля за кормой отчалившегося корабля. Эта очень живая женщина, живее некуда – повзрослевшая Алиса – влетела в мой зачарованный мир, как птица в окно. Птица в окно – к беде. Твоя же речь ласкает слух, твое легко прикосновенье.

Вадима возле соседнего подъезда больше не встречала, ни одного, ни вдвоем. Его продолжает стремить тот же вихрь. Сколько клеток на доске он еще прошел – не следила. Никто не пытается рассказать мне сплетен о нем. Все поставлено на поток. Любая женщина в фирме может с таким же основаньем сообщать новости о Вадиме любой другой. К нам берут только молодых и красивых. Нет никакого смысла обойти кого-то вниманьем. Произошло обесцениванье идеи. Я разорвала круг и вышла вон без каких-либо заявлений, не читая морали остальному человечеству. Удалилась по-английски. Не согласна с положеньем вещей. Не участвую. Не играю.

Как переменчив облик этой женщины. Пробовал описать его и не смог. Чтоб в молодом лице средь беспечного веселья порой проступало столько затаенного страданья… Тогда предстает очам нечто вроде портрета Настасьи Филипповны. Решимость пополам с обреченностью. Глаза пленной черкешенки. Сказал ей – засмеялась. В ней осьмушка черкесской крови. Попал. Больше ни на дюйм не продвинулся. Мету, скребу, латаю пуловер, какой почище. Перегнулся через перила балкона, вдыхаю запах лопающихся почек. Стараюсь разглядеть на этаж выше чистые стекла отдаленной пятьдесят второй квартиры. Одна моя надежда вон там, в ее окне. Светла ее одежда – она придет ко мне.

Этот человек живет переводами. В советское время строка перевода стоила дороже авторской строки. Важнее было другое – экологическая ниша. В переводах можно было надолго затаиться.

Ну да. Пока я с Байроном курил, пока я пил с Эдгаром По, советское время пронеслось, не снеся мне головы. Я оказался один на один с безопасной нищетой и взял слово. Поздновато, но что поделаешь. Весна запоздала и свобода запоздала.

Отцу шел шестьдесят второй год, он стоял на пороге дома. Не знаю, успели ли братья послать жертву за него, прежде чем попали в зачистку. Долг остался на мне. За три года на моем счету ни одного взрыва. Оставлял пакеты возле отделений милиции и военкоматов. Безрезультатно. Даже по радио не сообщают о находке. Забирают и перепродают. Торговлю смертью враг ведет с тех пор, как длится газават. Я стал подписывать по-чеченски свои работы: «Аллах акбар!». Пусть враг дважды возьмет плату – на третий раз настигнет расплата. Сумеем достать деньги и оружье. Клинок возьмет клинок, ружье возьмет ружье.

Сказала, что знаю о его занятьях и не выдам. Быстро, однако ж, все вернулось на сто с лишним лет назад, когда прадед мой, начитавшись Лермонтова, послал украсть мою прабабку. Давно ли студент Руслан просил лишнего билетика на «Мастера и Маргариту». Теперь рыщет в поисках жертвы за погибших. Пес будет жертвой басурмана! Ему годятся только мужчины, взявшиеся за оружье. Призывники, милиционеры. Хорошо еще – у него узкий профиль. И слава Богу – ничего не выходит. Цивилизовался, утратил разбойничью сноровку. Стою у обедни на Соколе. Христос воскрес! Сорок дён все Христос воскрес, и душа вскидывается с этим возгласом. Вечером у Георгия Алексеича на балконе. Самая обжитая и наименее захламленная часть его квартиры. Чисто выбритый, с заштопанными локтями, читает мне по памяти алексей-толстовского «Иоанна Дамаскина». Апрельский воздух повис промеж домов, сообщая пространству непривычную глубину. Мои подошвы облеплены коричневыми клейкими чешуйками. Хозяин не разрешил разуться. Молодые листья, свернутые в зеленые комочки, держатся возле веток. Хмурится, ждем дождя. Тогда весна сделает следующий шаг. Пока – на том спасибо. Мы умиротворены и тихи. А поблизости оскорбленная насильем гордость горца жаждет отмщенья.

Эта божья коровка недооценивает террориста. Абрек обнаглел. По умолчанью отправляю его взрывные устройства в корзину. Однажды верну и устрою потеху. Взорву на фиг доставший меня сорок девятый дом. Иной раз вывожу какую-нибудь Русланову бомбу на рабочий стол. Программа переводит сумрачную надпись – Ты трудишься впустую, абрек. Поторчи еще на этом свете, я разрешаю. Но человеческой жизни – семьи, детей – у тебя никогда не будет.

Ну а ты-то, Артем Балабанов, спрашиваю тебя я, автор, что ты родишь? что родит твоя жена, если она у тебя будет? жабу? и назвали жабу Иваном?

Очень может быть, я сам никого не рожу. Силен до всемогущества – уж на моих детях природа отдохнет так отдохнет. Просматриваю окна – семейный компот любого состава вызывает омерзенье. Квартира пятьдесят седьмая. Тринадцатилетний подросток в наушниках. Рожа дебильная. Сын безмужней больничной санитарки. На работе она не пьет, держится. Дорывается вечерами и в выходные. Настойки – пустырник, валерьянку и что придется. Этот ублюдок по возрасту мог бы быть моим сыном. Иди гуляй, недоумок. Дай матери спокойно выпить. Перемещаю щенка на выход из подъезда. Там его перехватывает чокнутая Евгения Щебетова.

Забрала Витю к себе, накормила супом. У меня он учился год, потом ушла из школы в фирму. Талантлив – оторопь берет. Какого тут отца гены? Взглянул на шпионскую программу. Сказал – большое сокровище. Состряпано где-то в оборонке, первоначально с разведывательными целями. Но, в зависимости от конкретного примененья, может перестроиться на коррекцию ситуаций, расшитие пробок на дорогах и прочее, и прочее. Компьютер умница. Если от него обычно этого требуют, он это и предлагает. Витька сочинил рок-гимн компьютерной эре. Тут же исполнил под электронный аккомпанемент.

Ну вот, связался черт с младенцем. С Женькиной квартирой, как и с той, графомановой, куда она ходит – ничего не могу поделать. Не женщина, а символ гражданского неповиновенья. Пытаюсь выдворить Витьку – никак. Компьютер забелил эту функцию. Предупредил: информация может быть утеряна. Нажмите любую клавишу. Нажал. Он долго дергал взад-вперед строку загрузки. Наконец успокоился. Я направил Женьке ноту по дипломатическим каналам. Ответа не воспоследовало.

Пришло сообщенье от того самого Артема с гантелями. Похоже на посланье майора Ковалева штаб-офицерше Подточиной. Не вдруг поняла. У Вас в компьютере, мисс, находится нечто Вам не принадлежащее. Извольте стереть, не то Вас ждут большие неприятности в личной и семейной жизни. Которой у меня нет. Наверное, программа как-то через интернет от него утекла. Что с возу упало, то пропало. На всякий пожарный перекину-ка все к Георгию Алексеичу. А то этот придет ко мне компьютер крушить.

Моя мать работает санитаркой в больнице на улице маршала Рыбалко. Это недалеко. Ей сорок восемь. Зовут Зинаида Кеворшевна. Дед родился в двадцать четвертом, его обозвали Кеворш – сокращенное Климент Ефремыч Ворошилов. Вранье, что мать пьет одни настойки. Разбавляет медицинский спирт водой из-под крана, а валерьянку или там что добавляет для букета. У меня есть компьютер, сам собрал. Материнскую плату отдал Виталик, когда менял свой. Я неплохо шарю, мне парни оставляют ненужные детали. В нашей физматшколе ребята со всей Москвы. Консультирую по телефону, какой ремень перевернуть и что должно замигать. Сам живу в пяти минутах ходьбы от школы. Директор меня заприметил, когда мать у него в кабинете убиралась. Включил мне какие-то тесты поиграться. Поглядел-поглядел и велел к ним переходить. Вчера я выпросил у Евгении Леонидовны ее крутую программу. Сразу въехал и кой-чего от себя добавил. Теперь слежу за тем типом, Артемом. Такой фашист – зла не хватает. Я было хотел заблокировать тут в доме взрывные устройства одного начинающего террориста – баланс не сходится. Артем захапал. Уж я его. Пока что поставил защиту на наш дом.

Лето 2004

Против меня работают. Каждый вечер прячу диск с последней версией программы на антресоли. В компьютере ее ровно кто съедает. Женька и тот, сопливый – кто из них ас? в ком я ошибался? У них, похоже, своя модификация. Хотел запортить – у самого все исчезло. Храню три копии. Сопляк заслал неизвестный вирус, против которого Кашперский с зонтиком не тянет. Всё перезагружал. Между нашими домами развернулась полномасштабная компьютерная война. Приходится признать – щенок ас, а Евгения валькирия. Не ожидал.

Моя война только начинается. Аллах ведает, сколько жертв нужно послать вослед каждому убитому чеченцу. В семье трое неотмщенных. Сколько в роду – не знаю. Вижу женщин в черных платках и мальчиков с повязками смертников. Не ищите следов жизни на Марсе. Красная планета – планета крови. Идет отравленное городское лето. У меня перед глазами зеленые горы. На лбу зеленая повязка. Впереди смерть.

Я не сдам без боя своего могущества женщине и под ростку-дегенерату. Жребий брошен. Возвращаю из корзины четыре взрывных устройства. Размещаю по четырем подъездам сорок девятого дома. Даю команду и закрываю глаза. Открываю – дом стоит, программа накрылась. И две копии тоже. Уцелела одна, запрятанная в массивную чугунную утятницу. Намек понял. Приволок сейф. Откуда – не скажу. В сейфе пока все цело. Начал слежку за семнадцатой квартирой уцелевшего дома. Там парень косит от армии. Зовут Антоном. Даже мать не знает, где он, на случай, если ее крепко прижмут. Звонит матери только с чужих телефонов. Раньше у нее не было определителя номера, но он боится на этом проколоться.

Звоню матери только с чужих телефонов. Она мне зачитывает текст повесток, всё кудрявей и кудрявей. Вовка объявится осенью – будем косить вдвоем. Нигде не числимся, зарабатываем установкой компьютеров. Так и дотянем до непризывного возраста. Квартиру сняли удачно. Кругом вода. Купайся – не хочу. Можно пойти от дома по бульвару, а можно перпендикулярно к нему. Все равно придешь к воде. Перед Карамышевским шлюзом стоят баржи с песком. Скрипят лебедки, брякают якорные цепи. Юнги в тельняшках перекликаются с берегом. Один пошел на веслах встречать товарища из магазина. Плавают саженками, загорают посреди мазутной гари. Уплыть с ними хоть по Оке куда-нибудь в Алексин. Пока что нырял с баржи. Пил из родника под тополем. Тот шуршал подсохшими листьями. Сидел сначала на его выпирающих из земли корнях. После, отсидевши задницу, лежал на одуванчиках. Их белый сок разрисовал мне ноги черным узором. Пришел домой – Вовка приехал, раньше, чем обещался. Плохо спал первую ночь. Спрашивал: ты ничего не замечаешь? мне кажется, за нами следят. Хватит, говорю, гнать. Ты, кореш, фуйню порешь. Нет, Антон… у меня предчувствие… И все ворочается. Встали поздно, поехали в Серебряный бор на пляж. Сошли с двадцатого троллейбуса на ближнем кругу. Это только двадцать первый до дальнего круга ходит, но редко. Сошли, значит. Возле военкомата танк стоит с вынутым мотором. На девятое мая сюда походную кухню привозили. Раздавали всем пшенную кашу с тушенкой в солдатских мисках. На стенде путь маршала Жукова – отсюда, из Серебряного бора, и до Берлина. Он к своей армии ополченье пристегнул и обучил жесткой наукой. Справа видны быки разбомбленного в те дни моста. Вдали, за Филевской поймой, как на ладони, высоко поднят университет, отвергший нашу с Вов кой любовь. Стараюсь туда не глядеть. Заливаю Вовке со слов деда, как подоспели в последнюю минуту к Москве сибирские части. Как проехали от вокзала на метро до Сокола, вышли – и пешком, в белых полушубках, на Химки. Рослые, мало запуганные вдали от Кремля. Немцы мост держали под обстрелом – мы по неокрепшему льду. Никак не должен был выдержать, а выдержал. Сибиряки морозцу за пазухой прихватили. Идет промеж нас мороз в белом полушубке, трещит по замерзшей воде, играет жаркой силушкой – поберегись! На рассвете объявились у врага под носом – не ждали? Там теперь ежи – последние рубежи. Мороз по коже дерет – до чего близко. Не к месту скажу тебе, Вовка. Чтоб чеченскую войну выиграть, придется их всех уничтожить, женщин и детей, а потом пустить себе пулю в лоб. С ними все ясно. Они не покорятся. Вовка слушает одним ухом, а сам все свое: следят за нами… Хотел кому-то по мобильному позвонить и не стал. Такое, говорит, ощущенье, что сейчас бабахнут в меня, как в генерала Дудаева. Пошли, говорит, скорей… а сзади мент уж взял под козырек. Предъявите документы. У Вовки нервы не выдержали – он рванул когти. Откуда-то сбоку двое в камуфляже с красными повязками хвать его. А меня уж держит мент – крепко держит. Вовка шепчет: бросай мобильник. Лопух, они и без выясненья личности на поезд в Чечню сажают. Там без имени продадут, и концы в воду. Им каждый косила убыток. Раньше за тысячу долларов откупались, теперь, в войну – за три. Всё готовы на фиг толкнуть, и оружье, и людей. Выбросил Вовка свой мобильник. Только один камуфляжник, с дубинкой – вернулся, подобрал. Тот лежал в траве, играл: там тарам тарара, там тарам тара. Я на своем номера стираю, а они опять вылазят. Даже больше оказалось, чем я писал. Собственный мой номер, материн, Вовкин, наши с ним фамилии. Привели нас, посадили. Из мобильников всю информацию выпотрошили, занесли в компьютер. Тот начал поиск. Нас идентифицировали как крутых косил. Мобильников не отдали. Приклеили к ним бирочку, будто дело нам шьют. Мой предательский мобильник подмигивал со стола, и это чувство слежки, что весь день доставало Вовку, передалось мне. Нас посадили с разными ментами по разным машинам. Отправили из Хорошевского межмуниципального военкомата – меня в Перовский, Вовку в Тимирязевский. Разговорчивый мент сказал – штрафбат в горячей точке нам обеспечен. Я человек неосторожный и невнимательный. Такие с войны не возвращаются. То есть возвращаются спецгрузом в черном тюльпане. Вспомнил завербованного Фанфана-тюльпана, улыбнулся. Простился со своей короткой молодой свободой. Помахал старому тополю при съезде с моста и белоснежным голубям в небе. Написал менту на руке телефон матери на случай, если в Перовском военкомате не дадут позвонить. Здесь не разрешили. Почувствовал – больше за мной никто не следит. Что должно было случиться, случилось.

А вот и нет. То ли еще будет. Осуществив тонкую наводку при задержании и идентификации косил, я вывел ярлык семнадцатой квартиры на рабочий стол. Она пустовала недолго. Вечером пришла девчонка с рюкзачком – у ней был ключ. Полезла в компьютер искать сообщений. Нашла – привет, Наташа. Вовка приехал, мы пошли на пляж. На дверные и телефонные звонки не отвечай. Наташа прочла инструкцию и перешла к действиям. Полезла в холодильник, нарыла немного пельменей, сварила. Положила в сгущающейся темноте темноволосый стриженый затылок на диванный валик. Заснула, не зажигая света, не вымыв посуды, не разобравши рюкзачка. Три дня жила, не отвечая на звонки, которых было довольно много. Варила макароны, посыпала тертым сыром. После напечатала рядом с посланьем Антона: мальчики, вы поросята. Заперла квартиру и пошла. Я прекратил за ней слежку. У меня дела поважней.

Взрывные устройства я носил ко всем военкоматам – ничего не выходило. Вдруг сразу две удачи: в Перовском и в Тимирязевском. Они только что набрали большие партии призывников. Не стали ждать осени. По телевиденью показали эти кадры. Стоит шеренга обритых парней, и тут взрыв. На моем счету четверо в Перовском военкомате и двое в Тимирязевском. Я сделал шесть зарубок на рукоятке ножа.

А я вел на дисплее обе машины с косилами, сев на мобильники ментов. После по мере необходимости привязывался к офицерским. Когда пришел черед, достал из корзины две бомбы Руслана Золоева. В нужный момент снял блокировку. Направил энергию взрыва по блату на косил из сорок девятого дома, вытянувших шеи в строю. В Тимирязевсом военкомате вышел почти что точечный удар. В Перовском, на пару минут раньше – слегка размытый. Первый блин комом. Послал на сайт Антона сообщенье для смуглой Наташи: поросятки взлетели. Она появилась в конце недели. Обнаружила посланье, не врубилась. Покачала головой, овальной, как яичко. Пожила еще два дня. Трубку уж поднимала, и к концу второго дня узнала о гибели ребят. Взяла со стола фотографию – свою с Антоном – и ушла насовсем. Скоро семнадцатая квартира дождалась хозяина, вернувшегося из-за границы Глеба Доглядова. Вернулся под мой догляд. Беру это на себя. Сейчас на мониторе его движущееся изображенье. Даже так, по грудь, видно, что высокого роста. Борода не подстрижена приличным образом. Взгляд сперва будто издалека, потом быстрая улыбка приходит, как заря в бухту. Удачный экземпляр. Так и хочется пустить в расход.

Не был в России пять лет. Путин сменил Ельцина. Москва стала беспутно хороша. Нежно окрашены, по вечерам подсвечены с пониманьем дела отреставрированные зданья. Строительно-архитектурный бум не стихает. У нас во дворе выросло что-то довольно безобразное. Растет и с другого бока. Занятно глядеть, как поставят несущий каркас и начнут внешнюю кирпичную закладку. По ночам горит свет, идет работа, и одинокие, далеко слышные голоса перекликаются: Петро! Павло! Торчат дома с дорогими квартирами – не то неприступный утес, не то буддийский храм. Мансарды с окнами хороши, башенки с конусными крышами довольно смешны. Как в игрушечном деревянном строителе, оставшемся со времен отцова детства – ящик с задвижной крышкой, внутри воротца и треугольные фронтоны. Возле Сокола заканчивают сталинский высотный дом. Сижу за столом, набрасываю эскизы такой Москвы, какой бы мне хотелось. Живая Москва, нахально растущая и крепнущая, заглядывает мне в окна. Так упорно смотрит, что чувствую взгляд на своем затылке. И кто-то словно пытается водить моей рукой по бумаге. Когда попробовал сделать всё это в компьютере, на дисплее появилось вообще не то. Вышло аляповатое и наглое. Убрал, а записки тех молодых ребят, что бесследно исчезли, оставил.

Мы с Павлом работали ще на храме Христа Спасителя. Там сошлись якийсь две мафии за подряд биться. Одна найняла строителей с России, друга с Украины. Паны дерутся – у холопов чубы трясутся. Как наших восьмерых хохлов с лесов поскидали, мы ушли. А и здесь щось неладно. Стоим смену – мов голос чуем: прыгай, прыгай. Павло в столовой борща не доедал. У середу упал вниз. Ангел подхватил – угодил в сетку, через яку песок просеивали. Хожу до Павла в больницу, работаю только со страховкой. Пристегивать-отстегивать времени нема, но що зробишь.

Петр и Павел час убавил. На этих двоих хохлах моя программа осваивает новую область, психотропную. Однажды я уже спонтанно внушил Женьке, чтоб не ходила к ближайшей остановке. Напрасно. Надо было тогда рвануть нафиг этот пакет вместе с ней. Не было бы всей последующей байды. Теперь внушаю страх Петру и Павлу. Посмотрим, уйдут эти апостолы отсюда или нет. Архитектор Доглядов у меня станет создавать в компьютере проекты бомбоубежищ и тюрем. Он тоже слегка присел в начале восьмидесятых. Вот и пусть потрудится.

Я придумывал на дисплее воздушное и легкое, как мост вздохов. Вижу – вырисовывается тюрьма с решетками. Ассоциация – через мост вздохов водили узников. Но чтоб компьютер сработал так, на случайных связях в мозгу, это что-то новое. Пробовал тюрьму удалить – она прорисовывалась всё детальней. Каменщик, каменщик в фартуке белом, что ты там строишь, кому? Неужто нам снова светит?

Осень 2004

Павло из больницы выписывался, казав – приходи с вещами. Пришел с его и своими, с билетами в Кременчуг. Пора и до дому. Вагон расшатан, дверь в тамбур сорвана, хлоп да хлоп. Как прикордонники ночью будили, кажу – валюты нема. Земля уже наша, и всех пускают проводники. Сапог не снимаю, щоб не украли. На них тяжелая баба сидит. Петух в корзине под хусткой сам знает, колы ему петь. В ногах у Павла здоровенный дядько. В мешке порося визжит. Носят картошку в газетке на станции та малосольные огурцы. Чужина нас живых отпустила, Вкраина нас живых приняла.

Долго пытались с Витькой убить у бесноватого Артема агрессивную программу. Сучонок взорвал парней из семнадцатой квартиры прямо в строю, и мы стали работать ему наперерез. Во дворе растет еще дом, так гаденыш наехал на хохлов-строителей. Витька успел перехватить управленье, когда меньшой падал с лесов. Поставил скорей экран вокруг стройки, внушил хохлам уезжать от греха. Я же пошла к Руслану выяснить его дальнейшие намеренья. Встретил меня весь светящийся. Аллах подал ему знак окончанья мести. Правда, Витька уж освоил контроль за всеми бомбами, сконструированными Русланом со дня рожденья. Но у абрека может быть и кинжал.

Шестерых бойцов я послал жертвой за своих троих родичей. По двое за каждого. Я чист перед Аллахом. Увидел во сне сиянье и услыхал голос: твоя месть исполнилась. Накануне разнес оставшиеся взрывные устройства по призывным пунктам – все тихо. Аллах больше не хочет жертв от меня. Я сотворил намаз в своем освобожденном от зарока жилище. Раздал заккят нищим возле мечети на Поклонной горе. Совершил омовенье. Съел рыбу, чтоб очиститься изнутри. Надел лучшую одежду и пошел сказать этой женщине, Евгении, что она добра и прекрасна. Но коварная сидела за компьютером вместе с Виктором. Предпочла мужчине юношу. Я ничего не сказал и удалился. Не жди целомудрия от женщины, не получившей мусульманского воспитанья. Завтра с утра мне на завод Хруничева. Они меня взяли обратно.

Позавчера я освоил в программе Евгении Леонидовны функцию внушения на расстоянье и тайком принялся за витязя Руслана. Намекнул ему во сне, что хватит с него шестерых покойников. Вроде бы Аллах ему говорит – молодец, всё о'кей, ты свободен. Попробуй объясни абреку, что парни не своей волей в Чечню идут. Косят до упора. В общем, витязь Руслан клюнул. Это будет мой маленький секрет. Пусть Евгения Леонидовна думает, что он сам образумился. Еще я ему подал мысль позвонить на завод. Проконтролировал разговор. Там сказали: «Навоевался? можешь приходить. Лучшего изобретателя у нас пока не появилось. Секретность мы с тебя снимем начисто как с лица кавказской национальности. Будешь работать по конверсии над кондиционерами по спецзаказам». Во. Так-то лучше.

Женя навещает меня редко. Стоит мокрая осень. Я пишу в замызганной дубленке на балконе, и свет моего торшера ей должен быть виден. Но она не шлет мне вестей по нашей нелегальной электронной почте. Прислала. Услыхала на расстоянье мою жалобу. Я попал в зависимость от ее приветливых слов. Два-три дня без них, и начинается форменная ломка. Осенью моя энергетика садится. Женя, ускользающая жизнь, заклинаю – позвони. И вымоленный звонок раздается. Но мне все мало, на меня ласковых слов не напасешься. Нечем засыпать зияющую пустоту моей жизни. За ткнуть черную дыру в подсознанье. Ту, из которой продолжает хлестать несомненно хороший текст – разночтений быть не может. Но с какого-то времени из меня поперло описанье мест, коих я в глаза не видал. Там горы зелены. Тесны ущелья, где звук блуждает многократным эхом. Там выстрелил охотник неразумный в барана, что недвижно на утесе стоял весь день. Поток унес добычу.

Это еще одна функция программы – подстраивать мозг одного человека к мыслям другого. Так можно передавать знанья и художественные образы. Пора сознаваться Евгении Леонидовне. Она долго хлопала глазами, когда мы пошли вдвоем к Георгию Алексеичу, и тот показал текст о Чечне, который я ему перепасовал из головы витязя Руслана. Евгения Леонидовна мне тут же поручила создать потихоньку сеть из нее с Георгием Алексеичем, мозг с мозгом. Будет снимать ему депрессию в самом зародыше. А то он совсем сник. Но важней всего для меня сейчас мать. Я занялся ею на всю катушку.

Приходила снизу учительница Евгения Леонидовна. Говорит, Витьку надо в Америке учить. Да ладно. Пусть бы тут учился, лишь бы не баловал. А то он мне по ночам голоса напускает. Да что вы, Зинаида Кеворшевна. Голоса – это так. От компьютера, вместо музыки, чтоб спалось лучше. И правда, спится как на лебяжьем пуху. Евгения Леонидовна сказала – Витька большим человеком вырастет. Вы, значит, только свое здоровье берегите, и платье чтоб у вас выходное было. Вас скоро всюду приглашать станут. Даже и на телевиденье. Ага, говорю, сплю и вижу. Не, я теперь во сне другое вижу, под Витькины компьютерные голоса. Себя молодую, как из деревни уезжала. Вышла затемно, чтоб засветло попасть к тете Клаве в Немчиновку, на одну ночь. Утром она возьмет с собой оформляться на стройку, а там и в общежитье. Иду по холодку в штапельном платье и куртке на молнии, карман от паспорта оттопырился. Кепочка матерчатая с пластмассовым козырьком. На ногах резиновые сапоги. До автобуса двадцать километров, в лесу вода стоит. При входе в лес деревня Кровопусково, при выходе Крик. Семь километров по лесу. До него мокрым лугом, после кустиками. Петухов из деревни уж не слыхать, только скрипит на рассвете болотная птица. Солнышко встает, туман росой выпадает. Часы на руке, автобус из Гжатска через нас проходит около десяти. Еще один в три, это уже поздно. Мне еще в Немчиновку добираться. Ладно, хорошо поспеваю. Шагаю, пою – среди снегов белых, среди хлебов спелых течет река Волга, а мне семнадцать лет. Тут и будильник звонит, тут мне и на работу вставать. Витькина тарахтелка щелк – и при мне отключается.

Мне семнадцать лет. Только что исполнилось. Повесила в интернете клевую фотографию с пирсингом живота. Текст такой: ребята, поздравьте меня с семнадцатилетьем, Тася. Парни помещают снимки отца-матери на фоне классных коттеджей. Прикольно. Ответ получила только один: «Ты зарезервирована для меня. Приду когда вздумаю. Больше никто на тебя не западет. Выбора нет. А чтоб ты не сомневалась, сейчас подожгу твое одеяло». И без подписи. Гляжу – одеяло дымится. Плеснула чай из кружки, погасло. На дисплее рядом уж высветилось: «Тася, не бойся. Открой дверь на звонок. Евгения Леонидовна». Над нами живет, я у ней училась. Звонят. Открываю. Она и Витька с пятого этажа. Бросились скорей за компьютер, чего-то там поделали. Евгения Леонидовна говорит: «Всё в порядке. Мы поставили блокировку, чтоб этот гад больше тебя не поджигал». Я ей: «Спасибо, только он не гад. Он всемогущий. Трудно быть богом…» Эти двое перемигнулись и сказали хором: «Психотропное воздействие… тут мы еще не всё умеем…» И скорей побежали учиться.

Не умеешь – не берись. Только послал Тасе свой адрес, а она уж под дверью. Вижу в глазок обалденные светящиеся волосы. Поставил щит против компьютерных врагов и впустил ее.

Родители меня достали – кто прожег одеяло? ты курить начала или кто другой у тебя на постели сидел курил? Я повернулась и пошла к Артему. Свет у него горел, но он мне не открыл. Постояла – и обратно через двор. Все волосы промокли. Не домой – к Евгении Леонидовне. Она мне: «Ты что, чокнулась? Он тебя вдвое старше, а ты ему ноги моешь и эту воду пьешь. Что у тебя, парней мало?» Я схватилась за пальто на вешалке. У вас, плачу, Евгения Леонидовна, никогда такого не было и не будет… чтоб до вас снизошел великий человек… изобретатель… подумаешь – пол ему помыть… тряпкой помахать… он ночами работает… Она вздохнула. Иди, говорит. Я взяла в охапку мокрое пальто и пошла сдаваться родителям.

Так она и ушла – мокрый воробышек. А я вызвала по локальной сети Витьку. Прискакал, увидал – у меня в прихожей весь пол забрызган. Ну что, говорит, разработаем электронный зонтик – щит от дождя? Нет, Витька, это потом – враг не дремлет. Сначала массированная обработка Таси. Кто следующий? Витька смеется: «Тасю мы на сегодняшний день уже можем отбить». Ладно, давай. Только помягче, без шоковой терапии. А то у ней такая сшибка будет – в дурдом попадет… Витька начал священнодействовать. Конец октября. Дождь как из ситечка. Накинула пуховый платок до пят, выглянула с балкона. Ветер не к нам. У Георгия Алексеича, как всегда, горит его выносной торшер. Прокричала ему привет, и скорей помогать Витьке. Малыш засылает Тасе в компьютер специальную программу против психотропного воздействия. Пусть девочка немного передохнет, а там посмотрим.

Поздно, темно, далеко до балкона на третьем этаже. Свет моей лампы так мало меняет в равнодушном мире. Мне не хватило слов привета, что прокричала Женя. Испытываю патологический дефицит общенья. Только Женя умеет подобно пчелке собирать ласковые слова со всего цветущего луга жизни. Благодаря ей наш дом скоро наполнится невесть откуда взявшимися хорошими людьми, помогающими друг другу. Звонит телефон – у меня съемная трубка на балконе. Сейчас Витька придет чинить мне компьютер.

Починил, о'кей, и по-тихому поставил противоартемную защиту. Мы с Евгенией Леонидовной думаем – не Артем ли на него нагоняет депрессию. У нас война в самом разгаре, только поспевай. Евгения Леонидовна боится – не проморгать бы старика. Он сдувается, как воздушный шарик. Тасе защитную программу послал через интернет с большими хитростями. А этому без спросу – чтоб не пугать – сбросил с диска. И сам дополнительно взял его на буксир. Позвать Евгению Леонидовну? Мигом. Ответила – сейчас будет.

Встать, суд идет. Сорок девятый дом против Артема Балабанова. Как я и думала, Тасе хватило Витькиной получасовой обработки – она прибежала. Видя ее в здравом уме, показала давнишнее посланье «кавалера с гантелями». Топчется в смущенье. Евгения Леонидовна, у меня в мозгах вирус… не на того запала… а вы с Витькой классные хакеры… взломали его код… прорвали блокаду… мне уже позвонил Рубен… вечером встречаемся… Вы что, уходите? Да нет, Тася, я во второй подъезд. Там у нас дружеская квартира. Надевай мою куртку, айда. Пришли. Георгий Алексеич старомодно поцеловал Тасину руку с ногтями, накрашенными разноцветным лаком через один. Она притихла и посерьезнела. Я заварила чай. Тут Витька несет с кухни пятую чашку. Витя, голубчик, нас четверо. Все за одного, один за всех. Нет, Евгения Леонидовна, пятерка лучше четверки. Я замялась. У нас тайна на тайне. А Георгий Алексеич, необачный, уж набирает номер Руслана. Тася, ласточка, поклянись, что из нашей избы сора не вынесешь. Чем будешь клясться? А вот крестом. Показывает крест. О Господи, Руслан звонит в дверь. По-ихнему опустил глаза, сложил ладони лодочкой. Очень трогательно. Потом встрепенулся и с места в карьер понес свою жаркую дичь, не дожидаясь приглашенья.

Я заговорил, не дожидаясь приглашенья. Ваша страна произвела столько оружья, что оно пошло войной против вашей же военной техники, и ничто не может его удержать. Мы стреляем в советские танки из советских гранатометов. Думаю – Аллах подал мне знак окончить мщенье, увидев вас, достойных людей из чужого народа. Мы поклоняемся одному Богу, только разными обрядами. Нет Бога кроме Бога. Если вы примете мои искупительные подарки, я стану вам братом. Если потребуете, чтоб ушел из жизни жертвой за тех, кого убил – согласен.

Мы не потребовали. Двое старших взяли его дары. Я получила серебряный браслет, Георгий Алексеич резные четки. О Тасе наш Гарун аль Рашид не знал, идя к нам. Витьке мог бы подарить хотя бы перочинный нож, но почему-то не пожелал. Вообще, мы приняли эти сокровища от имени целого народа, с которым абрек в одностороннем порядке прекратил войну. Про Витькины компьютерные манипуляции с его сознаньем я догадалась. Малыш под моим нажимом уже раскололся. Вдвоем мы и храним тайну. Если всплывет – ненависть неуловимого мстителя вспыхнет с новой силой.

Нет, это моя ненависть вспыхнула с новой силой. Сорок девятый дом непокорен. Ну, погоди! уж я расшурую ваш муравейник. Сейчас натравлю программу на другие квартиры. Устрою вам гражданскую войну. Разделяй и властвуй.

Зима 2004—2005

Разделенные властью, мы жили в этом доме кто чем. Я, зависший на балконе, пытался работать на вечность. Руслан, склоненный над заваленным деталями столом – на смерть. Женщины искали любви, хоть из-под земли. Мальчик рос, как травинка, пробившаяся меж бетонными плитами. Долгими вечерами глядели мы через темный двор на светлые окна сорок седьмого дома. Потом сдавались, включали телевизор и наглатывались его отравы. Активное излученье пришло от одного из неразличимых окон, на которые я подолгу смотрел. Стряхнуло нас с наших орбит. Я помолодел на двадцать лет. Мне есть кому звонить, есть о чем беспокоиться. Если светлоглазый киборг нас взорвет, взлетим все вместе в зимнее небо, к теплой рождественской звезде. Станем новым созвездьем – круг Евгении.

Я, киборг, положил свой светлый глаз на Евгению. Ужо погоняю ее, как фигуру по шахматной доске. Задействую снова того субъекта, которого год назад переместил от Евгении в шестьдесят девятую квартиру. Оттуда он был отправлен в корзину. Восстановим. Но до четвертого подъезда не дойдет, свернет к Евгении. Вот уж звонит в дверь, видит всю честную компанию. Зацепился взглядом за абрека, сказал что-то незначащее и свалил в четвертый подъезд. У той девчонки отец мент. Дело будет.

Во всякой повести есть начало и конец. Я всегда чувствую, когда пора поставить точку на бумаге. В жизни не так. Она вьется, как река по лугу. Реченька, реченька, что же ты кружишься, то пропадешь в лесу, то обнаружишься? Есть узор на коре, есть узор на ковре, есть со старинных пор и у меня узор. Что происходит? беспокойные люди, вторгшиеся в мою жизнь, играют событьями? или я, Георгий Еремеев, пишу все это на листах, разметаемых сквозняком? Иной раз ветер уносит их во двор и я, неприбранный, выхожу подбирать. Гляжу, куда ветер дует. Иду вослед и нахожу на снегу свои бредни. Не отношусь к тем, кто не бросает слов на ветер. Унесенные ветром, мои слова прорастут где-то вдали, но я не увижу всходов.

Я – Светлана, мне девятнадцать. Мой отец мент, Игорь Жаныч Раздолбаев. Только попробуйте улыбнуться, он вас по стенке размажет. Сильный, черт. Мне тоже попадает. Живем в четвертом подъезде. Мать торгует цветами. Я работаю в «Макдональдсе». Зарабатываю неплохо, и родители в мою комнату нос не суют. В том году встретила Евгению Леонидовну, она у нас в школе преподавала. Идет домой с каким-то. Я давай гнать: ложусь спать – каждое слово ваше слышу. Он – да ну? Назавтра пришел проверить, как там от Евгении Леонидовны музыку – слышно или нет? Только все это было недолго. Пропал на год. А тут вдруг вернулся.

Ну конечно. Я ему по мобильному послал приказ на ультразвуке. Вадим будет в сорок девятом доме пятой колонной. Тот еще фрукт. Укоренил в квартире мента и стал внушать: под тобой настоящий террорист… на разоблаченье его можно пролезть в Хорошевский муниципалитет… ты же юрист по образованью…

Хорошевский муниципалитет – дело хорошее. Земля тут не просто дорогая, а драгоценная. Можно на худой конец жениться, все-таки двенадцать лет разницы. По-быстрому квартиру в элитном доме, с видом на воду и лес. Когда пойдем с Игорем Жанычем брать чеченца, Марат приедет с телевиденья, заснимет штурм квартиры. Заранее предупрежу. Создадим шумиху. Скажу в кадре, якобы при втором интервью – на самом деле только переоденусь – что получил приглашенье в городские структуры, но душа лежит к округу Хорошево-Мневники. Тут крупным планом Светлана – пусть Марат возьмет визажиста. Намекнем на свадьбу, покажем квартирку будущего тестя – героя, бравшего террориста в его логове. После с камерой и кассетой в муниципалитет. Дадим начальству рассказать о своей бдительности и руководящей роли. Отрепетируем. Предложенье мне должно быть сделано в прямом эфире. Марату наобещаю. Да он и так на этом репортаже выдвинется.

У дочки жук парень. Какой парень – тридцать один год. Мужик. Говорит, под нами работает настоящий террорист… случайно прослушал разговор по мобильному… только брать надо наверняка… со спецназом, чтоб безопасно… а за ложный вызов могут еще и всыпать. Светка, оказывается, знает про взрывное устройство, что я тогда нашел во дворе нашего отделенья. С армии в них понимаю. Аккуратненько разобрал и в том же пакете храню. Надеемся с Толиком выбраться на Волго-Балт рыбу глушить. Вадим берется этот пакет на балкон чеченцу опустить, чтоб без осечки.

Когда друзья приняли мои искупительные подарки, я долго благодарил Аллаха. У моей матери не осталось сыновей, кроме меня. Летом увижу ее, ждать недолго. Иду с завода. На моем балконе снег чистый, как в горах.

Ну у Светкиного Вадима нюх! На сумке даже отпечатки пальцев чеченца оказались. Больше в квартире ничего не нашли. Брали сразу как вернулся домой. За балконом следили – он туда не выходил. Меня повысили, только по телевизору не показали и не помянули. Во весь экран Ведьмакова из муниципалитета. Вадима сбоку – только мы его и видели.

Идти в зятья к менту теперь не обязательно. Сценарий Марата оказался профессиональней моего. Любовную линию он забраковал. Обошелся без визажиста. Привез муниципального босса Ведьмакова к началу штурма. В передаче сделал из него Шерлока Холмса, а из меня доктора Ватсона. Спросил в прямом эфире, не собирается ли он после столь блестящей операции взять меня в штат. Получил нужный ответ. За кадром договорился о жилье для меня и для себя. Оказался таким образом вне зависимости от моей благодарности или, напротив, неблагодарности. Чисто сработано.

Это все на моей совести. Я привела Вадима в наш облюбованный чертовщиной дом. Мне бы выйти из игры на один ход пораньше… Руслану будут шить уйму нераскрытых терактов. Зеленых гор ему уж не видать. А я хочу найти ту девчонку, что не дождалась косил из семнадцатой квартиры.

У меня перед глазами зеленые горы. Получил их в наследство от Руслана, чтоб описать – не его языком, но своим. В квартиру, где снимали инсценированный штурм, вселился тот телевизионщик, как в тридцать седьмом. Tout comme. Дурной знак – как того, что Руслана нет на этом свете, так и того, что мы медленно дрейфуем назад. Но я-то знаю: вода в горном потоке зеленоватая, а у соседской девушки в ауле глаза как у Жени. Мне тоже хотелось бы увидеть Наташу, не дождавшуюся допризывника Антона. Я взял Руслана в братья за резные четки, и вина его осталась на мне, так же как и вина моего народа перед ним.

Весна 2005

На шестьдесят пятую квартиру согласился Марат. Не сули журавля в небе, а давай синицу в руки. Я туда не пошел. Не хочу жить рядом с Женей и Светланой. Ни в сорок девятом доме, ни в новых башнях, что стараются друг друга не замечать. Не хочу, чтоб приметливый взгляд двух женщин сглазил бесчисленные удачи, ждущие меня за поворотами судьбы.

Марат согласился… это я согласился взять его сюда. Он мой, сатанинский. Легионер пятой колонны. А Вадим, вишь, не согласился. Ну да я его – опять в корзину. Мавр сделал свое дело, мавр может уходить.

Две новые башни стараются друг друга не замечать. По возвращенье из Франции я снова работаю в институте генплана Москвы. Наш массив пятиэтажек уж закрашен на карте сплошным черным цветом – слом. Скоро башни-соперницы останутся без своих чемоданов с окошками. Все тайны хорошевского двора канут в лету. Арест чеченца. Исчезновенье из моей квартиры парней, которых самочинно поселила моя бывшая жена – совсем недавно. То есть поселила недавно, а женой была довольно давно. Вот сижу за компьютером, осваиваю программу архитектурного проектированья. Получается, хоть мне уже сорок пять. Тут недавно на мой сайт пришло от соседей предложенье подружиться. Подписано: Георгий Алексеич и Женя. Должно быть, отец с сыном. Конечно. С охотой и удовольствием. На работе как-то безрадостно. Блатное место, скользкие люди. Зима окончилась. Торжествующее солнце расстреливает зажившиеся на свете сугробы всеми возможными способами – прямыми и отраженными лучами видимой и невидимой части спектра.

Я, автор, живу в сорок седьмом доме рядом с нехристем Артемом Балабановым, на одной площадке. Не знали? так знайте. Сама не сразу догадалась. Зато теперь ясно, почему так хреново. Ослабленная долгой собачьей жизнью, еле перемогаюсь в сильном поле его злокозненных экспериментов. Впилилась вместе со своими героями в вёсну 2005 года, когда у добрых людей 2004-й только начался. Потеряла на этом деле уже больше года жизни. Как будто их у меня навалом – активных лет. А кто провалял дурака до пенсионного возраста? Пушкин?

Пришли не отец с сыном, а старик с молодой женщиной. Не родственники, но в премилых отношеньях. Сразу попросились за компьютер, нашли записки пропавших ребят и рассказали мне историю столь же грустную, сколь и неправдоподобную. Мне оставалось только поверить под нажимом двух пар незаурядно честных глаз. Дальше им понадобился мальчик, тоже не родня – друг. С моего разрешенья он был приглашен и оказался очень некрасивым подростком лет четырнадцати. Ринувшись за пульт, поколдовал и выдал электронный адрес девочки Наташи. Та примчалась меньше чем через полчаса с улицы Зорге. Незаметно добавилась еще посвященная в тайну юная Тася. Мы сели в сумерках горевать о косилах и абреке, о вражде и заблужденьях человечества.

Витька дома не бывает, в футбол с ребятами не играет. Всё со взрослыми, с грамотными людьми. С каким-то Глебом Андреичем строит в компьютере город будущего. Мне тут показывал – ничего не поняла. Всё на мостах. Приходит поздно, а мне в пять вставать. Выйду на кухню воды попить, зажгу свет и думаю: как же хорошо без тараканов. Евгения Леонидовна сказала: будут нас ломать. Богатые люди пронюхали, скупают наши квартиры. Уж они тараканов выморили, денег не пожалели. Те ушли куда подальше, и от них и от соседей. Витька говорит – не, мама. Это такой ирод живет в сорок седьмом доме, жарит нас жестким излученьем. Я на нас с тобой защиту поставил, а на тараканов не стал. Шут с ними, с тараканами. Будут приходить, просить поменяться с доплатой – отказывайся. Больно хитрые. Точно, один уж приходил. С тем, с Вадимом, который чеченца ловил. Сказала – нет, у нас здесь физматшкола. Достали деньги. Я тоже. Витька зарабатывать стал, его Глеб Андреич в мастерскую устроил. Хорошо, теперь паспорт с четырнадцати. Небось, чинит что-нибудь.

Ну да, чинит. В архитектурную мастерскую к себе я его взял. Ушел из генплана Москвы. Витька придумал новый принцип компьютерного проектированья. Оформляем патент. Получит деньги как раз к переезду. Возьмут квартиру на вырост, с доплатой. Я прослежу.

Вот, напилась водички, а про водку не вспомнила. Ишь зажралась. Хорошая водка, покупная, и то нос ворочу. Ложусь – будто зонтик надо мной раскрылся. Витькина защита. Вижу сон – мне четырнадцать лет, как Витьке сейчас. На пять деревень почту вожу. Пять дён в неделю, по деревне на день. Велосипед ихний, казенный. Ноги не достают, ерзаю туда-сюда. Сумка на багажнике. Платье синее с белыми треугольничками. Козырек на глаза, и крути педали, пока не дали. Лен связан низкими снопами, перепела клюют льняное семя с них. Нет, еще не сплю. То ли Витька-затейник из компьютера стихи читает, то ли мысли мне так в голове устраивает. Все, сплю.

Лето 2005

Витьке пришло приглашенье из Америки. Прямо сейчас – ехать в колледж вместе с матерью. Сопровождала их в посольство. Сказали там правду – что я ихняя соседка и бывшая Витькина учительница. Про киборга договорились молчать. А то решат – психбольной вундеркинд. Я крутилась, рассказывала о сломе дома, о переезде. Выторговала вот что. Витька будет пока здесь учиться в колледже при посольстве, получать именную стипендию. Его будут отвозить-привозить. У них один мальчик в Серебряном бору живет. Зинаида Кеворшевна станет ездить с сыном, учить язык, работать там в столовой на раздаче, питаться и получать зарплату. Это на год или на два. Идучи домой, мы смеялись: до тех пор Витька успеет сконструировать противоартемную защиту из космоса. До тех пор либо ишак помрет, либо эмир помрет, либо Насреддин помрет.

А мне так больше нравится. Что я там, в Америке, забыла. Может, еще и ехать не придется. Но только как Евгения Леонидовна обещала, так и сбывается. Хорошо, у меня уж было куплено праздничное платье.

Ага, это я ее подвигла, не то явилась бы моя голубка на пир в непраздничных одеждах. Пошли в магазин «Пышка» на Большой Никитской. Мерили драгоценные немецкие льняные костюмы на низенькую ширококостную фигуру. Она ко льну неравнодушна. Взяла платье с длинным жилетом. Несла покупку на вытянутой руке, испуганно глядя голубыми льняными глазами. Так шарахалась от машин, будто это уже Нью-Йорк. И вдруг у меня родилась дерзкая мысль: никакого гениального отца у Витьки не было. Довольно и того, что у него гениальная родина.

Уезжать в это лето не приходится – сорок девятый дом на осадном положенье. Осторожные тени призывников Антона и Вовки бродят ночами по моей квартире. Шлепают по линолеуму босыми пятками, помнящими речной песок. Записка Антона цела в компьютере. Однажды рядом с ней выскочило на миг: здесь хорошо. Кому и где? теням в моем жилище? или душам в запредельном мире? Я свято верю в хладнокровное исчадье ада – Артема Балабанова, античный профиль коего иной раз появляется у меня на мониторе. Верю в темноокого ангела смерти Руслана Золоева. Его нежное лицо на моем дисплее постоянно. Верю в магическую силу серебряного браслета и резных четок, защищающих от вредного воздействия сорок седьмого дома… Так говорят Георгий Алексеич и Женя, которые никогда не лгут. В нашем дворе прошло лишь немного лет с сотворения мира. Полчища демонов и херувимские рати катятся волнами через него. Трубы трубят: Серебряный бор! Мы с Женей там пропадаем. Идем мимо толстой сосны у входа – лиловый с развилкою ствол. Не сосна, целый дуб, и Женя дриада этого дерева – дереву так хорошо. По тропке в низину, с обеих сторон боярышник. Легче листьев ладонь этой женщины. Листья не дрогнут, глядя, как падают лепестки. Теперь по мосту над длинным заливом Бездонки. Он отразит многоцветную юбку, что от шагов расплескалась, как флаг на ветру. Дальше к поляне, вглубь леса, ко старому пню. Кругом – молодая поросль кленов. Здесь птица сто раз повторит то, что хочет сказать. Солнце идет с одного конца поляны к другому. Время летит, ничего не отъемля от жизни.

Женя любит Глеба, Глеб любит Женю. Я любим ими обоими. На мой холодный дом больше не подует западный ветер, вызывающий дурное настроенье. За драгоценное время до слома дома мы успеем узнать привычки и мненья друг друга до мелочей. Витька больше не работает в «мастерской». Занят разработкой компьютера четвертого поколенья. Ему пишут, Женя отвечает по-английски. Показывала письмо от Билла Гейтса. У ней новый план – отыскать настоящего разработчика нашей программы. Во-первых, пусть поработает в хорошей компании. Во-вторых, пусть поможет достать Артема. Клин клином вышибают. Тася подружилась с Наташей. Та всего на год старше, это не в счет. От Руслана осталось одинаковое во всех наших компьютерах изображенье – с браслетом в правой руке и четками в левой. От Антона и Вовки – обширная иконография.

Про кого забыли? про меня забыли. Ни один волос на вашей голове не уцелеет без соизволенья Артема Балабанова. Надеюсь, мое изображенье с гантелями вы тоже растиражировали в своей довольно разветвленной и неплохо от меня защищенной локальной сети. Смотрите и трепещите – грядут новые потрясенья, в буквальном и переносом смысле.

Наш дом шатается. Особливо по утрам. Глеб просыпается от звона металлических тибетских висюлек под моей люстрой. Это Артем делает зарядку, его злая энергия сотрясает воздух. Гляжу: а что, потолок еще не лопнул? Хоть бы и лопнул – мера моего счастья исполнилась.

Конец августа, через несколько дней в колледж. Надо действовать, пока киборг дом не обрушил. Я проследил за ним на рабочем месте. Вышел на парня по кличке Димыч, фамилия Околелов. Он, больше некому. От слежки через мобильник Артема переключаюсь на номер Димыча, 8 (926) 216-35-11. Проводил до дому, узнал электронный адрес. Послал сообщенье: «Ко мне, похоже, попала твоя интеллектуальная собственность. Пришли для контроля пароль программы, которая может следить за человеком через мобильник». Ответил верно, спросил, как ко мне ехать. Мать засуетилась. Что есть в печи – то на стол мечи. А Димыч с порога за пульт. Два часа программу до ума доводили. Сколько кому лет, разбирались потом. Ему двадцать два. Самое оно. Показал ему письмо Билла Гейтса и пригласил сотрудничать. Больше у нас люстры дрожать не будут.

Осень 2005

Я привез вещички в шестьдесят пятую квартиру сразу как получил ордер. Врезал замок, установил компьютер и умотал в отпуск. Вернулся в сентябре, решил с ходу посмотреть электронную почту. На дисплее – тот чеченец, с серебряным браслетом в одной руке и резными четками в другой. Убрал чеченца. За весь месяц мне на сайт пришло единственное сообщенье: сволочь. Хотел смонтировать материал, отснятый в Испании. Поставил диск – пошла запись штурма этой квартирки. Сменил пластинку. Репортаж об освящении свинарника, сделан мной перед отъездом. Вместо него какие-то зеленые горы и мальчишки с гранатометами. Плюнул, выключил, лег спать. Проснулся среди ночи. Заунывный мужской голос завел какую-то мусульманскую тягомотину. Полтергейст… только этого не хватало… Утром встал с тяжелой головой, вышел на балкон. Желтый лист ткнулся мне в полу халата. На соседнем балконе молодая девчонка демонстративно играет серебряным браслетом и резными четками. Сбежал в комнату, включил компьютер. Увидел вчерашнего чеченца и взвыл.

Скис, тряпка ты эдакая? Да ты квартиру только потому получил, что я тебя, слабака, на мониторе в шестьдесят пятое окно перетащил. Думал, вы там на телевиденье все прожженные. Нафиг мне нужна такая пятая колонна.

Зима 2005–2006

У Георгия Алексеича пошла писаться большая вещь, так что штаб теперь у нас с Глебом. Под нами Тася. Димыч поначалу занял удобную позицию на ее балконе, чтоб в порядке разминки наезжать на Марата. Ради того переконструировал пульт дистанционного управленья, прилагаемый к цифровому телевизору. Пакостя клиенту, увлекся. Спустя порядочное время оборотился в комнату – неверную деву ласкал армянин, по имени Рубен. Будучи оскорблен в лучших чувствах, Димыч сменил сорок восьмую квартиру на семнадцатую. Там сейчас по старой памяти живет Наташа. К счастью, наезд с карманного пульта уж отработан, и покой Марату только снится.

Рубен – это я. Работаю в угрозыске. Живу на Живописной. Если думаете, что я одобряю всю эту мусульманскую свистопляску – ошибаетесь. Евгении Щебетовой неплохо бы пришить срок за соучастие. Эти одиннадцать взрывов я на нее еще повешу. Сказки о киборге пусть расскажет суду.

Чего они колготятся. Ну посадили чеченца, эка беда. Поделом вору и мука, не разбойничай. Моя забота – Витьке в колледже лишнюю котлету подложить, и то он с тарелки скидывает. А негр с ним за столом сидит – тот съедает. Что негр, что чеченец.

У меня пошла писаться большая вещь. Чем бы еще смог занять свою старость – страшно даже подумать. После периода бурного общенья вернулся к затворничеству. Научился слышать голоса друзей на расстоянье.

Ну да, мы с Димычем ему транслируем через городскую телефонную сеть. При обеих трубках, лежащих на рычагах. Мать печет пирог с творогом. Я веду прием снизу, от Таси. Там Рубен сердито ворочает мозгами, замышляя против Евгении Леонидовны. Насчитал откуда-то одиннадцать взрывов. Семь рюмочек по гривенничку – рубь семь гривен. А что, Димыч меня научил. Сейчас выведу его на фиг из сорок восьмого окна. Хотел перекинуть в шестьдесят девятую квартиру к Светлане. Но Околелов сразу воткнул. Схватил меня за руку – ты что… там сейчас такой возникнет блок… такая образуется горючая смесь… сотрудник угрозыска с ментом… не расхлебаешься… И мы его в корзину. Понадобится – вернем.

Родители Таси покатили на меня баллон. Девчонке уже восемнадцать, слом дома на носу. Расписывайся, прописывайся… Говорю им – расписывают и в шестнадцать, и раньше. Смотря по обстоятельствам. Какие тебе еще обстоятельства… Я зажмурил глаза, хорошенько потряс головой и вытряс из нее Тасю. Но доказательства соучастия Евгении Щебетовой в террактах продолжаю собирать по крупицам. Пока оснований для предъявления обвиненья нет. Тася, когда проболталась, тут же от своих слов отказалась. У нас, дескать, была такая игра, будто можно с пульта управлять взрывным устройством. Я, говорит, записала на видео репортаж о штурме шестьдесят пятой квартиры. Где запись? один парень заиграл. Только остался сам чеченец на дисплее. Браслет и четки – вот они. Засняли их и упражнялись в компьютерном монтаже. Хорошая легенда, неглупая девчонка. Набралась от этой банды интеллигентов.

Я же предупреждал – с Рубеном поосторожней. Даже из корзины продолжает возникать. Мы с Витькой прочесали окна сорок седьмого дома. В частности, обнаружили старую тетку, которая все это придумывает. Но главное – откопали в девятой квартире молодую армянку с канареечным именем Кнарик, которое моя программа перевела как Лира. Витька поймал Рубена по его мобильному и перетащил в клетку к канарейке. А той внушил, чтоб запретила мужику раз и навсегда заниматься расследованием, вертящимся вокруг нечаянных признаний красивой Таси. Вопрос исчерпан.

Весна 2006

Мы с Тасей, оказывается, учимся обе в институте связи на Народном Ополчении. Она сейчас на втором, я на третьем. Сталкиваемся лбами в облупленных коридорах, где толкаются боками парни-приколисты. У того серобуромалиновые шерстяные косицы вплетены в длинные волосы, у другого на переносице золоченый декоративный зажим – по бокам фальшивые бриллианты. Где-то после обеда Тася звонит мне по мобильному: ты где? В туалете на четвертом этаже! Солнышко на березах под окном. Ну что, пошли? Ага, хватит учиться! Бежим, оступаемся со снежных бугров в весенние лужи. Пока все не страшно. Кому это нужен обязательно Димыч или вынь да положь Рубен? на кой? Евгения Леонидовна все усложняет. Недолгое преподаванье ее испортило. Из квартиры Глеба Андреича не гонит, но велит убираться у Георгия Алексеича. Говорит, в порядке послушанья. И Тася со мной ходит. Куда иголка, туда и нитка. Родители ее задолбали.

Явились обе-две. Тряпки в лапки, согнули спины, показав остатки летнего загара – и пошли по моей тесной квартирке. Замотали головами, светлой и темной. Свет шел от Тасиной светлой головки. Гонец, скачи во весь опор через леса, поля, пока прибудешь ты во двор Дункана-короля. Спроси в конюшне у людей, кого король-отец из двух прекрасных дочерей готовит под венец. Коль черный локон под фатой, домой скорей лети, а если локон золотой, не торопись в пути. В канатной лавке раздобудь веревку для меня и поезжай в обратный путь не горяча коня. Витька говорит, что Тася похожа на принцессу. Согласен со своим юным другом.

Я, киборг, устал глядеть в окна мятежного сорок девятого дома. Глазастая Женя нашла себе если не старика, то около того. Золотоволосая Тася тусуется с кем ни попадя. Держать в узде… не позволять им быть счастливыми по своему усмотренью…

В Америку уеду не насовсем. Лет на пять, не больше. Вернусь двадцатилетним, Димычу будет двадцать восемь. Идем по длинному мосту из Строгина. Навещали Димычевых родителей. У нас так мало времени, столько нужно обсудить. Под мостом тянется песчаная коса почти до Серебряного бора. Раньше ходил паром, теперь – не знаю. Ивняк в пуху, апрель. Мы все будем один другого счастливей. Застрелись, Артем.

Лето 2006

Вот так и живем. Мы с Глебом в пятьдесят второй квартире, Димыч с Наташей в семнадцатой. Собрались нас переселять. Витька исхитрился поставить виртуальный занавес между домами. Создал видимость обычной жизни. Киборг, сползающий в безумье, не догнал. Да и волынка тянулась недолго. Марат уж дорвался до распределенья жилья. Марату и Раздолбаичу – в элитном доме. Остальным следом за блатными – подъезд в стандартном современном. Все заспешили переезжать, пока начальство не передумало. Наша теневая семья разорила государство на две двухкомнатных квартиры. Мне – мое, Глебу – Глебово. Только так. Димыч ответственно проверил с пульта Витькиного ноутбука, полностью ли осуществился исход. Тася с Наташей для верности обошли подъезды и подвалы. Собрали две корзинки ничейных кошек. Мы стали под окном у Артема, подперев спинами стену. Витька поставил на колено открытый ноутбук и снял защиту с покинутого гнезда.

Верно. Я снял с нашего любимого дома компьютерный щит. В тот же миг его рвануло к такой-то матери. На дисплее у меня полыхнуло, компьютер взвыл сиреной. Я сложил ядерный чемоданчик. Мы пошли прогулочным шагом к автобусной остановке.

Вот именно. К той самой троллейбусной остановке, на которую Артем не велел мне ходить два с половиной года назад, когда был не совсем еще киборгом. Димыч протестировал каким-то приборчиком провода над нами и констатировал: тока нет. Мы поплелись дворами на проспект Жукова, как я в то утро, от которого пошел отсчет времени. Шли, а народ метался, словно атомная война началась. Сигнализация в машинах надрывалась. Пожарные авто мелькали то и дело промеж домов.

Нас встретил запах знаменитого материного сливового пирога. Мужчины поцеловали распаренную руку Зинаиды Кирилловны, как без спросу переименовал ее Георгий Алексеич. Мама при нас позвонила директору колледжа и дала отмашку заказывать билеты на самолет. Сели к столу есть вкуснющий холодец с хреном. Где это мать так выучилась готовить – хрен ее знает. Глеб Андреич откупорил бутылку кагора, и он мне тоже зверски понравился. Мы показали матери видеозапись взрыва. Она замолкла до конца вечера.

Запах валерьянки от Зинаиды Кирилловны слышала только я, плетя сказки о Витькином будущем. Почему они обратились в пророчество – поди знай. Сейчас она отрастила длинные волосы, темно-русые с проседью. Глаза – голубые цветы на скуластом лице. Глеб написал с нее портрет и назвал «компьютерная мадонна».

И я туда же, написал о ней повесть. Писалось трудно. Простушка с бездонным взглядом, не она ли та Россия, которой мы взыскуем? не добрый ли знак происшедшая с ней перемена? Пусть не отрекутся от них обеих гениальные сыновья, не падут на их головы новые униженья. Мы проводили Витьку с матерью в аэропорт. Компьютерная мадонна всплакнула на Женином плече.

Компьютерная мадонна плакала на моем плече. Вдруг встрепенулась: ключи! Достала из сумки, сунула мне в карман. Квартира отдана нам с Глебом в распоряженье. Мы туда вселили Тасю с кошками. Витька из Америки прислал им привет по халявной электронной почте.

Осень 2006

Я уничтожил их… упрямую Евгению Щебетову, седого графомана… архитектора горбатых мостов… безобразного подростка с алкашкой-матерью… падкую до армян блондиночку… пошли вослед чеченцу и обритым наскоро новобранцам… подружка забритых парней отправилась на свиданье с ними… и любитель йогуртов – ас Околелов…

Ты, маньяк компьютерный, даже не заметил, как я ходил перед взрывом с бегунком – увольнялся. Скажи, на работе висел мой портрет в траурной рамке? нет? то-то. Еще до Витькиного отъезда я получил лабораторию в фирме «Моторола». Здесь, в Москве. Буду ждать к себе Витьку. Ты мне без надобности. Сползай дальше в психболезнь. Я не при шлю тебе на сайт новых фоток всех наших. Вот они – у меня в компьютере. Витька в аудитории Принстонского университета. Зинаида Кирилловна с собакой Авкой. Наташка с Тасей на роликах. Женя с Глебом в Питере возле крытого моста с движущимся полотном – построено по проекту Глеба. Георгий Алексеич на книжной ярмарке, подписывает читателям свою книгу. Я в фирме на фоне еще не серийной компьютерной техники. Живи, не знай о нас, не садись снова нам на хвост.

Не вышло по Димычу. Человек предполагает, а Бог располагает. Вчера столкнулась с Артемом носом к носу. Несся колбасой к выходу из продуктового магазина на углу Жукова и Глаголева. Я как на грех входила, по пути из церкви на обрыве. Глеб жалеет: построенный два-три года назад дом ее скрыл. Ну вот, встретилась с киборгом глазами, невольно улыбнулась. Как там – в сени прямо побежала и царевну повстречала… тут ее тоска взяла, и царица умерла. Снаружи грохнул взрыв, стекла вылетели. Я как выскочила, глаза выпучила, но киборга было нигде не видать. Аннигилировался вчистую.

Теперь-то на моей бывшей работе и впрямь висел портрет в траурной рамке. Останки нашего лучшего друга все же нашли и идентифицировали. Витька написал рок-оду на смерть киборга и прислал мне на сайт вместе с музыкой. Нотную грамоту освоил там, в Америке. Запрашиваю его согласья убить злую программу. Ответ пришел – no problem. Будем надеяться, что такой монстр больше не родится. Мы собрались потусоваться у Жени с Глебом. Я исполнил импровизированный танец в память компьютерного сатаниста. Потом разошелся и почтил галантным поклоном Женин портрет, написанный Глебом. Клево намалевано. Глеб сказал – какой пластичный парень. Мог бы еще добавить, что у меня нерядовое чувство ритма. Сплясал им жигу, чтоб не сомневались.

А мы и не сомневались. Я всегда Глебу говорила (всегда – это чуть больше года), что Димычу надо в ансамбль «Оранжевая Ирландия». Рыжий, как апельсин. Мой портрет и правда клевый. Глазами похож на брата моего Руслана. Глеб согласен. Когда писал – мысль о нем витала в воздухе.

Дух чеченца переселился ко мне в новую квартиру. Прошел сквозь стены и витает в воздухе. Вздыхает по ночам, гнусавит молитвы. Я приволок из Останкина сверхчувствительную пленку. Явственно обозначилось – сидит в углу на корточках. Поначалу я дергался, потом привык. Моя локарнская нищенка. Пусть находится.

Зима 2006–2007

Ребяты в Америке чумовые – в каждой школе полисмен. Пришли к Витьке на день рожденья и давай тортами кидаться. Девка негритянка, зараза здоровенная – обеими ногами на пружинный матрац, и давай сигать, как в цирке. Дом несерьезный, пол ходуном ходит. Оба этажа наши. Того гляди от себя к себе же провалимся. Зимы как следует нет, а так – ни два ни полтора. Во сне снег вижу. Лошадь на центральной усадьбе у магазина стоит, в санки запряжена. Мужик ящики с водкой сгружает. Я рюкзак с хлебом на спину одела, а лыжи одевать не спешу. Корочку в кармане припасла. Губы у Каурки теплые, глаза слезятся. Глажу ей челку, пока дядя Ефрем не заругался.

Мать по-английски так и стрекочет. Я ей на компьютере немножко показал – пошло впрок. Делать сердешной тут нечего, работы нету. Сидит, играется. Евгении Леонидовне английскими буквами письма пишет. Шибко грамотная. Собаку на свалке подобрала, вымыла собачьим шампунем – целуется. Будто я ей вниманья не уделяю. Не собаке, а матери. Пусть не врет, что я к матери как к собаке отношусь.

Это я сама от лени разбаловалась. Витьке учиться не даю. Не вытерпел, устроил меня по старой памяти в столовую на раздачу. Весь университет на ноги поставил. У меня, говорит, мать тоскует. А то я тоски не видала. Я ее, сынок, столько видела, что не приведи Господь. Еда здесь вся ненастоящая. Гамбургеры как из опилок спрессованы. Витька ест, ему только подавай. Собака – та отказывается. Ее небось не проведешь.

Я бы вообще не пил не ел, а только учился. Хлебом не корми. Принстон – это для принцев. Каждая лужайка – принцам в мяч играть. Каждый гамбургер можно на серебряном блюде под серебряной крышкой подавать. Ладно, заврался. Кругом сплошная демократия. Всем годятся одноразовые тарелки. Поел – выбросил. Только факт, что кругом одни гении. Куда меня занесло – аж страшно.

На месте покойного сорок девятого дома строят такую махину – аж страшно. Программу свою я стер, и сорок седьмой дом им пришлось рушить самим. Обычным способом, техника вроде леонардовской осадной машины. Обнесли забором, чтоб ничего не растащили. Сложили чугунные батареи в один уголок, газовые плиты составили в другой. И давай – тюк да тюк. А замок пани Евгении взлетел на воздух со всеми легендами и привиденьями. Нет, не со всеми. Не знаю, является ли Руслан Марату – у нас бывает. Как соберемся вместе… вот вчера у Георгия Алексеича… поставили диск с классической музыкой… а там его голос. Я абрека в живых не застал, но так Женя говорит… Ей ли не знать – они друг в друге души не чаяли.

Свадеб у нас не будет. Мы с Глебом к бумажкам равнодушны, Димыч с Наташей тоже по-современному. Тася тасует свою колоду и притом цветет тонкой благородной красотой. Георгий Алексеич зовет ее Златовлаской. Дает абсолютную гарантию, что к ней ничто грубое не пристанет.

У меня перед глазами золотые волосы. Соскочил не то на одно, не то на два поколенья вниз. Разложить нашу компанию по полочкам не удается. Гожусь в деды Витьке, Димычу и двум девушкам. Глебу с Женей – в отцы. Зинаиде Кирилловне никак не довожусь. Разве что сыном, если она и есть Россия, к чему все более склоняюсь. Собаке Авке прихожусь терпеливым собратом. Выпал из своего возраста, выполз из старой кожи. Вписался в мир компьютеров, мобильников и заокеанских рейсов. Зеленые горы, золотые волосы, оранжевая Ирландия. Мои цветные сны. Мои девять жизней.

Кунцов в ином контексте

На стене стандартные портреты математиков в черно-бежевых тонах. Глаза печальны – видели пределы, поставленные человеческому разуму. Из контекста не вырваться. На что еще, кроме умственных спекуляций, годен сын преподавательницы политэкономии МГУ? Ты получил, мой сын, все то, чем я владела, даже больше. По мере того, как меловая пыль въедалась в легкие Кунцова, лицо его приобретало застывшее на портретах выраженье, но с примесью легкой фальши. С верхних рядов аудитории, кажется, катится звонкое эхо. Там гнездится ходячий контраст на двух ногах ко вполне упорядоченной природе Кунцова. Голопузые девчонки с бумажными стаканчиками кофе – в его очках туда не видно, а то живо разогнал бы – и парни с простодушными рожами. Кунцов вымученно улыбается в расплывчатую пустоту. Ищет любви, сам ее не питая. Позарез нуждается, не будучи в силах вытерпеть холод мирового пространства. Звонок – отмучились, ушли. Отучатся, уйдут, не полюбив его, не оставив следа. Сидит, пишет на себя характеристику – ему перезаключать контракт на заведыванье кафедрой, контракт с дьяволом. Наверху легче, чем внизу, как при советской власти, так и теперь. Жаль, нельзя заставить дышать за себя – его затрудненное дыханье подымается к бесконечно далекому потолку. Из неплотно закрытых окон в плоской крыше капает, на лестнице полные ведра и набухшие весенней водой тряпки. После и вовсе распахивается застекленная, с рассохшейся резиною дверца люка. Оттуда склоняется голова, звучит вопрос: Вы из высшей школы? Да, на автомате отвечает Кунцов. Тут же некая сила его подхватывает – и привет. Забежавшая забрать рюкзачок девчонка реагирует нормально: наконец-то черт унес.

На черта обладатель прозвучавшего свыше голоса похож с большой натяжкой. Молодой, бледный, чересчур серьезный, с волосами, забранными сзади резинкою. Вроде бы студент Илларионов, но как бы и не совсем. Разглядывает Кунцова с сомненьем, затем заявляет – простите, ошибка – и тянется к захлопнутой было раме. Еще пара секунд – отправит его вниз, под радостные клики уже собирающихся слушателей с другого потока. На контакт с Кунцовым вышли по ошибке. Все оставшиеся годы, и без того паршивые, будут дополнительно отравлены воспоминаньем о мгновениях, когда могло повернуться иначе. Если бы он не сделался преждевременно сед как лунь от неестественной жизни, сейчас поседел бы за один миг.

На крыше разлагался оттаявший труп вороны, парило, было пасмурно и казалось – все каналы туда перекрыты. Кунцов упал на колени, тут же промокшие, и возопил к своему собеседнику: «Илларионов!» – «Ильдефонс», – поправил Дух с идеальной пропорцией твердости и мягкости в голосе. «Ильдефонс, – повторил сбитый с толку Кунцов, я всегда знал, что рядом есть нечто, не желающее нам показаться». – «А зачем тогда пакостил? зачем подличал? лизал задницы?» – безжалостно застучали в голове безмолвные вопросы Духа. «Возьми меня в Высшую школу, о Дух, – взмолился Кунцов, я больше не буду». – «Так и так не будешь», – снова мелькнуло в мозгу. Ворона собралась по кусочкам, каркнула мужественным голосом NEVERMORЕ и улетела. «О Господи, – замысловато подумал Кунцов, – ведь он решил не опускать меня на стол, покрытый кашицей мокрого мела… я должен расплачиваться за то, что похож… на кого? на Лейбница, кажется». Отчаянье придало ему сил. Встал, отряхнул колени от прилипших остатков снега – будь что будет. И тут Дух сказал уже вслух, возвращаясь к прежней вежливости: «Вас зачислили… сейчас запрашивал… получил добро». Кого запрашивал? каким путем? Кунцов был слишком счастлив, чтоб заниматься выяснениями.

Собственно, зачисленье Кунцова было актом великодушия со стороны Администрации. Допущена ошибка, надо за нее отвечать. И этот неожиданный приступ чувства собственного достоинства у абитуриента помог. Конечно, долгие мученья с совершенно неподходящим материалом… но – noblesse oblige. О Фауст, что ты познал за три четверти жизни своей? Слабых способностей муку, усилия свыше меры? О гений самоограниченья, что видел ты на веку? Можешь сказать, как ложится спать наполненный птицами лес?

На даче в Удельной лес медленно укладывался спать, потому что солнце село за него час назад. Был обычный день, вернее, вечер – без отца. От опушки отделилась женщина и очень медленно прошла вдоль забора. В черновом варианте семилетний Витя Кунцов под лампой не поднял головы: высунув язык, выводил прописи – иногда усердие превозмогает и рассудок. Теперь, когда время вернулось вспять, вскинулся и подошел к калитке. Отворотивши лицо, незнакомка подала мальчику неприметный знак – завороженный, вышел на пустынную улицу. Похожа на его мать, только седая. Назавтра Витю спешно увезли в Москву. Дорогой он твердил про себя, боясь забыть: Б-2-47-30… Б-2-47-30… Нелюбо – не слушай: все наши прошли Высшую школу в лагерях, оттуда и учители. Царствует донос – значит, побеждает естественный отбор наоборот. Побеждает зависть, однако не до конца.

Нет, все-таки побеждает. Бабушка Тамара Николавна у себя в коммуналке мучается нажитыми в зоне болезнями и все не может вылезти встретиться с Витей на Калужской площади. Потом тихо помирает, и только считанные фразы по телефону – урывками – остаются от нее. В Высшей школе певческий ферейн ангелов поет Agnus dei, а тут отец, приехавший на майские из Арзамаса, кричит по персональному проводу: засажу! интеллигенция сраная! я вас научу свободу любить! Мимо ворот в сумерках проходит не горбясь женская тень, и в прежнюю колею велосипедному колесу уж не соскользнуть. Бабушка все еще жива, она ждет Витю возле метро. Идут вдвоем во дворы, на задах парка Горького. Сидят на мокрой скамье, подложивши Витин портфель – там ничего не раздавится – и мешок с тапочками. Долго, долго говорят.

Ильдефонс в Высшей школе на пятом курсе, уже лет пятнадцать, у них там все по-своему. Много чего умеет, летать – плевое дело. И Кунцов-сын тоже на пятом курсе физфака МГУ, сейчас они с Ильдефонсом смотрятся как ровесники. Кунцов-отец сжег горло в результате патологической любви к неразбавленному спирту, его свистящий шепот страшней крика. Витю берут в аспирантуру – зависимых людей у отца хватает. Но, согласно отцовской воле – на математическую физику. Что такое лучевая болезнь, в этой семье хорошо понимают.

У Ильдефонса несколько голубоватая внешность и прескверная манера играть в гляделки. Кунцов вообще не выносит пристального взгляда, а уж Ильдефонсова в особенности. Его чистоплюйства, интонации осознанного превосходства. Не выносит до физической тошноты. О блаженстве безгрешных духов – расскажите вы ей. Ильдефонс упертый трудоголик, вот как был Кунцов в первом приближении. Теперь Кунцов вольнослушатель в школе стрекоз, а Ильдефонс пусть парится. Самоусовершенствованье само собой сделается, и не околачиванием по двадцать лет на каждой ступени, а уж как-нибудь иначе. Кунцов начал потихоньку третировать Ильдефонса, догадавшись, что тот обыкновенная шестерка и ничего не решает. Сидят вдвоем в Коломенском на холме, сзади шатровая церковь, внизу Южный речной порт, рядом мусорные темно-голубые цветочки вероники. Ильдефонс учит иврит, Кунцов щекочет ему ухо травинкой. Ильдефонс не заливается краскою по уши, но на щеках его проступают нежно-розовые пятна, как у фарфоровых алтарных ангелочков. Очень смешно на фоне его высокомерия.

От бабушки остались не только три или четыре разговора – очень красивый тембр голоса – а еще почерневшая дача по Северной дороге, завещанная Вите. Низкий дом с анфиладой продуваемых комнат – на полу две распоротые изношенные шубки. Незастекленная веранда с проваливающимся полом выходит в сад, он узловат и запущен. В будыльях крапивы гниет яблочная падалица. Кунцов с Ильдефонсом жили здесь вдвоем поздней осенью и собирались зимовать. Никак нельзя сказать, чтоб небесные светила для Кунцова во втором его пришествии стояли благоприятно, и этот приставленный к нему воспитатель был ни рыба ни мясо. Печка дымила, люди кругом оказались жесткими, грибы сомнительными – все нелегко, несладко, зато по-другому. Проясняющаяся даль за полем тоже чему-то учила, и в прежней жизни Кунцов на такую авантюру вообще не пошел бы. Среди недели ездил вести занятия по матанализу на первом курсе физфака, в порядке педагогической практики. На ранних поездах чувствовал себя изгоем среди спевшихся, спившихся рабочих. Те знали, на какой станции кто из друзей-алкашей сядет, и крепко держали места. Видеть родителей не хотелось. Защита должна и так состояться, без вмешательства отца – это уж забота руководителя. Теперь у Кунцова не было такого дальнего прицела, как в первоначальной редакции судьбы. Надевши резиновые сапоги устрашающего размера, шли оба-два, меся глину, к свинарнику за свинушками. Дорогу туда украли – зацепили за арматурные ушки и увезли в личное пользованье. Сорокалетняя соседка приезжала на машине в кожаном пальто и вышитых цветочками джинсах, бегала по грязи на высоких платформах. Кунцов стал ходить туда, через дорогу, пока Ильдефонс пытался читать Библию на древнееврейском. Неизвестно, как обстояло дело с Ильдефонсом, но Кунцов явно перешел на следующую ступень в Высшей школе – это было заметно по лицу и осанке. Когда у Ильдефонса устают глаза от алефов и бейсов, он поднимается к потолку и застывает там подобно воздушному шарику.

Женщину звали Вандой – ревнивый Ильдефонс прозвал ее Вандеей. Работала администратором в гостинице, принадлежала к «элите» и с простыми смертными не разговаривала. Витенька Кунцов, конечно, был автоматически принят в высшем обществе вплоть до особого распоряжения, то есть покуда состоял при Вандее, представлен всемогущему лысеющему Боре, мойщику посуды в шашлычной на обочине шоссе. Над цинковой ванной красовался вставленный в рамочку Борин диплом об окончании института тонкой химической технологии. У Вандеи шустро грели батареи, постель была сухой и теплой, натура щедрой. Зима ушла, не принеся Кунцову ни сумасшедшего счастья, ни большого разочарованья. Даже тогда, на генеральной репетиции жизни, единственный, плачевно закончившийся брак Кунцова значил больше. В воспитательницы чувств Вандея явно не годилась. Прагматична до кончиков ногтей – довольно длинных. Песенно-распевное желанье «Эх, кабы Волга матушка да вспять побежала, эх, кабы можно, братцы да жизнь начать сначала» даже если сбывается, не обязательно оправдывает ожидания.

В общем, настала весна, двадцать четвертая, считая со второго рожденья Виктора Кунцова, да еще пятьдесят шесть лет до того, выходит ни много ни мало восемьдесят. Эта, небось, была получше той, талой, с городским смогом и дохлой расползающейся вороной. Земля проснулась живая, и упорная трава сныть лезла сильными ростками. Клуб автомобилистов под предводительством умеющего химичить химика Бори выехал гуськом на Медведицу. Ванда сразу поехала без дураков, и Витеньке Кунцову весело было высовывать бездумную голову навстречу ветру. Ильдефонс куксился на зад нем сиденье, мучась перспективой непрекращающегося восхожденья. И вот уж на месте, всяк со своей бензиновой плиточкой, стоящие выше разжигания костров счастливые владельцы жигулей мешают элитное варево из дефицитных продуктов. Весенний лес готовится отойти ко сну, птицы перекликаются взволнованными голосами.

Витенька Кунцов медленно, но верно становился Виктором Кунцовым, не совсем таким, как пятьдесят шесть лет назад, но и не сильно отличающимся от прежнего. Для того, чтоб переломить тенденцию, влияния Ильдефонса явно не хватало – у этого духа была слабая энергетика. Существовало, если позволительно так сказать в данном случае, что-то еще, некое другое измеренье, иные сферы, но Виктору Кунцову они не открывались. Мелькнуло тогда, в семь лет, на даче вблизи лесной опушки – и не состоялось. Смешно думать, что написанье диссертации с применением методов теории функций комплексного переменного к изучению колебаний напряжения в электрических цепях могло занять человека, заглянувшего по ту сторону занавеса. Срочно требовалось еще одно чудо, ибо воскресенья вороны оказалось мало. Виктор Кунцов сидел промеж спящих польских палаток, жег костерок, самолично и самочинно. Чудо сформировалось у кромки ночного леса и пошло прямо на него.

Чего ждать от ночного леса? Мелисанды, не умеющей объяснить, откуда она взялась? Даль повыслала опять не такую уж молодую женщину, лет тридцати семи, если не больше. Видно, по второму кругу живучи, Кунцов был приговорен дважды наступить на одни и те же грабли. Женщина подошла к огню – не сказавши ни слова, села на бревно. Бревно как таковое было у одного Кунцова, у остальных только складные стулья. Подтащил его к Вандиной палатке, сырое и корявое, на нем отсиживался, отмалчивался среди совсем чужих пиров. Поздняя гостья поглядела на пламя – оно тут же полыхнуло стенкой, взлетело лентой к темному небу, осветило его в глубину. Высветились те миры, что раньше не впускали Кунцова – теперь наконец впустили. Ильдефонс проморгал краткое мгновенье, когда можно было. Лежал с открытыми глазами, формируя одно за другим числа Фибоначчи. Тесная тьма палатки накрыла его с головой. Так и остался на пятом курсе Высшей школы, далеко еще не выпускном.

Наутро уезжали, пять машин, не взявши с собой какую-то пришедшую к их палатке москвичку. Сказали – много багажа, тяжело. Раскладные столики, тенты и всё такое. Вернулись к обжитой стоянке в июле, уже на месяц. Произошли незначительные перемены: кто-то развелся, женился вновь. Только машина – одна на всю жизнь, и хлопоты по ее поддержанью жизнь заполняют. Катер у лысого Бори, весь день водные лыжи до посиненья. Кунцову еще надо мять – не дай бог помыть – собранную Вандеей чернику, мять деревянной ложкой и обязательно в деревянной миске. Ночью к издалека видному костру подойдет родственная всем стихиям женщина. Тогда налетит горячий ветер, пробежит рябь по воде и острая трава начнет расти из земли с явственно слышным шорохом. Как называли эту женщину там, в лесу, неизвестно, а вообще-то ее звали Валентиной, она работала в библиотеке иностранной литературы. На Медведице у нее был дом в отчаянно ветхом состоянии, в Москве же двухкомнатная квартира возле Велозаводского рынка. В маленькой, проходной поселился Ильдефонс с подзорной трубой, звездным глобусом и пахнущими пылью фолиантами. Дальнюю заняла неравная пара: старшая женщина, по прихоти высших сил наделенная всем, в чем было отказано ее младшему другу, и младший друг, прирожденный принц-консорт.

По лакированному глобусу семнадцатого века ходят медные заклепки звезд. В Высшей школе учат жить до упора, и уж коли целая жизнь ничему не научила, дадут довесок. Теперь лишь до Кунцова дошло, что можно радоваться совершенству другого человека – прежде в сходной ситуации он ощутил бы глухое бешенство. Сейчас готов часами глядеть, как встал, повернулся, рукой очертил сгусток таинственных жизненных сил без имени и названья. Имя имелось, но Кунцов в нем был не совсем уверен – то ли раньше было другим, то ли собиралось измениться. Оттого редко произносилось, а всё так, эпитетами. Может, боялся ошибиться, назвав Вандой? Но это слишком простое объясненье. Этой не-Ванде имя вовсе не подобало. Не звать же ее Бурей? Лучше никак не звать. Вообще-то она была специалисткой по англоязычной литературе, исследовательницей творчества Эдгара По. При ней у Кунцова шевелились волосы, его одолевал не забытый с повторного детства веселый страх. Когда Ильдефонс висел под потолком, обтирая макушкой старую побелку, Она коротким движением век спускала его вниз. У кого хватит сил заниматься любовью с такой женщиной? где бы это записать? У Кунцова хватало. Опущенный – на пол – Ильдефонс садился составлять бесконечный список кораблей, затонувших в Бермудском треугольнике: Конквистадор… Пилигрим… Святой Яков. За окном желтела листва, распространяя необъяснимое свеченье. Велозаводский рынок, пропахший маринованным чесноком, спал под осенним небом.

Кандидатская, простите, диссертация была защищена Кунцовым в более счастливой жизни досрочно и небрежно, по формуле «двадцать минут позора и обеспеченная старость». Результат был тот же, что и от бессонного прилежанья. Рядом с Ней все получалось играючи. У лысого Бори в гараже, помнится, висел плакат: «А ТЫ защитил кандидатскую диссертацию?» Сам Боря, между прочим, не защитил – мыть пивные кружки за богатыми людьми оказалось доходней. Так что Она и Кунцов о защите сразу забыли. Пришел май месяц – годовщина их встречи. Братец Ильдефонс, оставив бесполезное сопротивленье, подарил им большой пряник в виде сердечка. Существо среднего рода, он не был третьим лишним в компании – и поехали втроем в Приокский заповедник. Цвели хрупкие белые анемоны, дул ветер с севера. Кроме противоестественных вещей типа кандидатских защит, благодаренье Богу, существуют дубы и липы и светлая заутреня в тарусской церкви. Когда в алтаре зарождается звук – воскресение Твое, Христе Спасе, ангели поют на небеси, ты нас на земли сподоби чистым сердцем Тебе славити – а люди расступаются, подхватывают, и лишь один голос найдется вторить, но все единым вздохом твердят радость попрания смерти, то это и есть класс Высшей школы, предстоящий Учителю.

По ту сторону Оки, в заповеднике, у Валентининых друзей, Кунцову хорошо спалось за бревенчатыми стенами. Ему снилось, что тот, старый Кунцов существует параллельно. Может, так оно и было. У того, прежнего, возраст более не менялся, лишь желчность возрастала с годами. Унылое лицо вытянулось, седина пошла в желтизну: шевелюра, борода, усы и даже брови – все стало желтым, как залежавшаяся в сыром помещении простыня. Новенький же Кунцов удил с Ильдефонсом рыбу в старицах, поросших желтыми калужницами. Ильдефонс ловил лягушек, препарировал их и придирчиво изучал срезы под микроскопом. Если сзади подходила Валентина, разглядываемая лягушачья лапка дергалась, демонстрируя гальванический эффект. Ильдефонс недоуменно оборачивался, близоруко всматривался в лицо своей соперницы – сосредоточенное лицо амазонки, целящейся из лука, и светлые волосы ершиком.

Вернулись к себе на Велозаводскую вдвоем – Ильдефонса еще в Серпухове вызвали не то сдать экзамен, не то отчитаться за проделанную работу по усовершенствованию малопродвинутого Кунцова. Во всяком случае, при посадке в электричку волшебный гувернер ответил на какой-то еле слышный зуммер: да, сейчас. Поставил на платформу брезентовый рюкзак с полуоторванными ссохшимися ремешками, взлетел этак метров на десять и там растворился, бросив покинутым спутникам неопределенное: увидимся в Москве. На другой день утром Валентина ушла на работу, а Кунцов сушил на полу промокший багаж задаваки Ильдефонса, с любопытством перебирая предметы магического свойства: сброшенную змеиную кожу, осколок зеркала в форме звезды и треугольную шляпу. Потом поехал на официальное распределенье по окончании аспирантуры. Все было загодя решено: под него сделали ставку ассистента с кандидатской степенью, в том самом институте, где крыша с окнами. Поставил свою подпись в присутствии комиссии. Не откладывая, отвез полученное направленье в отдел кадров, потом зашел поглядеть первую попавшуюся аудиторию. Последняя пара закончилась, студенты высыпали на улицу. За столом сидел один-одинешенек он сам, Виктор Кунцов, в неразменном возрасте пятидесяти шести лет. Губы сжаты сухой складкой, блекло-желтые брови насуплены в казенную бумагу, и портреты математиков сокрушенно смотрят со стены на его неминучее будущее. Жуть пробирает – ну как он и со второй попытки не возьмет планку? Ильдефонс ничего не сумел сделать – ладно. А вот что Валентина не помогла – катастрофа. Не помогли мне ни Верка, ни водка. Хотя с Верки что взять, а с Валентины очень даже можно. Но он выдохся. Кончен бал, потухли свечи. Хороший был год. Старый Кунцов за столом зашатался, как призрак покойной гувернантки у Генри Джеймса, и тоже исчез. На его месте теперь сидел Ильдефонс, уже без хвостика с резинкою, но очень удачно подстриженный, и подобострастно улыбался Кунцову. Тот с досады плюнул на обитую линолеумом лестницу. Пошли не сговариваясь собирать вещи и съезжать без Валентины на дачу. Внешне выглядело так: парень защитился, устроился на работу и слинял. Но это было не совсем верно. Просто парень поостыл, взглянул на всю ситуацию со стороны и снова стал испытывать привычное чувство зависти. Ну, и весело было унизить ее, чтоб знала. Пусть думает на Ванду. О'кей.

Покуда ждали электричку на Ярославском вокзале, Ильдефонс деловито отчитывался: доложил о кандидатской защите подопечного. Похвалили, приветствовали штудии Кунцова в области теории функций комплексного переменного. Кунцов без тени улыбки слушал своего куратора. Неподвижная маска с лица того, желтоусого, уж приклеилась к его молодой физиономии, дотоле мягкой, с плавающим взглядом. Теперь глаза собрались в кучку, и в целом мина означала недовольство человеческой глупостью. Подъезжали – смерклось, туман стоял на вершок от мокрого луга. В Высшей школе тоже, наверное, не без абсурда: никто не заметил – от чего ушли, к тому и пришли. Неузнанная птица вскрикнула в низинке. Ильдефонс отметил на карте Подмосковья пересечение железной дороги с речушкой, поставил знак вопроса – как ее названье? Кунцов лихорадочно перебирал в уме нелепые темы для будущей докторской.

Вандея прилетела через три дня на крыльях всепрощенья, лысый Боря приехал со свитой. Все в один голос твердили: стоянку на Медведице пора сменить, повыше вода чище. Выпили за Витюшину защиту, и Вандея на всякий случай забрала его с собой, Ильдефонса же оставила у себя на даче в качестве сторожа. Но, видно, она не вполне разбиралась в белой магии: Ильдефонс умудрялся одновременно присутствовать и на даче по Северной дороге, и в Москве у Вандеи на балконе, и еще по старой памяти у Валентины близ Велозаводского рынка. Теперь, когда ему с Валентиной нечего стало делить, они окончательно поладили. У Ильдефонса учебные дела пошли бойчей, его даже перевели на шестой курс. Экзаменаторы в мантиях и шапочках с кистями поинтересовались причиной его необычайных успехов. Ильдефонс лишь развел маленькими руками и многозначительно улыбнулся. Вечерами Валентина смотрела в его подзорную трубу на отдаленные дома. Под ее взглядом люди в окнах выключали телевизор и неловко – с отвычки – целовались.

У Ванды крашенные перекисью волосы и взвинченная интонация. Виктор до сентября свободен и наконец-то стал навещать родителей. Он понемногу вживается в прежнюю роль, предки не кажутся ему теперь такими уж чудовищами. Мать просоветская, в двенадцать лет перед пионерским строем отрекалась от арестованной семьи, и разум ее от такого потрясенья полностью не оправился. Говорит – будто радио слушаешь. Сейчас сидит в шезлонге на даче в Удельной, где некогда бабушка Тамара Николавна тихо прошла у ограды. Сидит, столь похожая на свою покойную матушку и совсем другая. В голосе звучит обида. Виктор молча давится, увы, заслуженным укором. Отца, конечно же, нет – его должности режимника, как и его френчу, не будет сносу. Виктор последнее время отцу ничем не обязан и терпеливо сносит его незримое присутствие. В среде физиков-атомщиков Виктор не бывает, но стороной слышал: отец редкостная сволочь. Пусть так, не сыну судить.

Сменили стоянку на Медведице, нашли хорошее местечко гораздо выше по теченью. Пустяки, способная Валентина быстро поднабралась от Ильдефонса. Оба теперь как элементарные частицы – немножко тут и слегка там. Снова Виктор жжет якобы бесцельный костер, опять из лесу выходит женщина, следом за которой летит небольшой смерч. Весь табор спит, луна над ним полночной красотою блещет. Драгоценные жигули пасутся, точно кони в ночном. И кто такой этот Кунцов, что за него борются мощные силы? Ошибочка вышла однажды, а расхлебывается двадцать пять лет. Ильдефонс здесь законным путем – Вандея сама взяла его в поездку, положив гнев на милость, а он, зараза, покрывает любовь малодушного Кунцова, перешедшего на нелегальное положенье. Умеет – дуэнья в шортах – когда надо, напустить крепкий сон или отвести глаза не хуже деревенской бабки. Хотя бабки на Медведице как раз бездарные. Надевши для приличия брюки, Ильдефонс ходит по черным, отстраненным деревням, пытаясь научить комсомолок двадцатых годов хоть какому-то волхованью. Может, что и выйдет. У Кунцова впереди тоже тридцать лет с хвостиком, еще не вечер. Вот лысый Боря уж умеет предсказывать визит фининспектора в шашлычную с точностью до часа.

Сентябрь, Кунцов живет у матери на Войковской. Так хорошо ему без этих двух властных «В» – Ванды и Валентины. Мать тоже властная, но это, братцы, о другом. Не надо чистить Вандиных грибов, а после таскать хворост для Ее костра. И Она уж не Она, а просто немолодая бабенка, каких – хоть пруд пруди. Ильдефонс вообще-то на Велозаводской, но частенько возникает и на Войковской. Входишь в комнату, а он висит за стеклом вниз головой. Откроешь окно, впустишь его – жалко ведь – он начнет выйогиваться в буквальном смысле. Сядет в позе «лотос» и надолго замолчит. Кунцов пока берет производные – готовится к занятию. После получасовой медитации Ильдефонс, пунктуально вернувшись к действительности, снизойдет до Кунцова, одобрит его рвенье, пообещает доложить по инстанции. Кунцов аж задохнется от радости, хоть ему и совестно так зависеть от похвал тетери Ильдефонса.

Пока Кунцов немного отдышался – тетеря уж сидит у Валентины в библиотеке, смотрит новые поступленья англоязычной литературы и просится в лингафонный кабинет. Валентина гладит лежащий на столе колючий каштан. Тот раскрывается под горячей рукой, высыпав на стол два блестящих коричневых ядрышка. Одно из них тут же дарится другу Ильдефонсу. Друг раскрывает короткопалую ладошку над подаренным каштанчиком – из него на глазах лезет зеленый росток. Смеются вдвоем – очень сильная женщина и очень женственный чародей.

Студенты опять не любят Кунцова, как не любили пятьдесят шесть проклятых лет назад. Ему казалось: вот сейчас романы, романы… нет. Туфли с бантами, короткие прямые платья, прически «маленькая головка» – всё мимо. Тысяча девятьсот семьдесят четвертый год катится под горку, и так не хочется видеть Ванду.

На Чегет поехали рано, в конце января, всей компанией – лысый Боря с росиньолями, Ванда с кремом от загара и tutti quanti. Солнце не обращало на кремы никакого вниманья. За полдня успевало так утомить Виктора Кунцова, что оставшиеся часы он проводил впотьмах. Сидел в инструкторском кабинете под альпинистским башмаком – тот красовался подле ледоруба на стене. Находиться под башмаком Кунцову было не впервой. Дрожа каждым нервом, разглядывал обожженными глазами деревянные шпеньки в подметке. Не только Ванда, но и Валентина здесь присутствовала. Само собой, с верным Ильдефонсом. Приехали на тот же срок – о господи! Снега было навалом, спасатели тотчас задействовали Валентину спускать лавины. Не надобно стало и пушки, чтоб их расстреливать. Едва лишь взглянет на опасно нависший козырек – тут же он оборвется. Покатится с нарастающим гулом снежный ком, таща переломанные стволы, заваливая заранее оцепленную дорогу. Бесплатные билеты на подъемник у Валентины не переводились, Ильдефонс день-деньской выписывал вензеля фристайлом. Валентина, нависшая в передней стойке, разгрузивши напрочь пятки, проносилась мимо, точно камень, выпущенный из пращи. Подъемник то и дело зависал. В налетевшем снежном облаке Она, раскачиваясь в кресле, бесстрашно пела: пять тысяч лет катится с гор быстрое эхо, так далеко, так далеко, что не доехать. Пока доберутся снимать – глядь, спрыгнула вместе с лыжами и ушла. Вон след змеится по целиковому снегу, а там, далеко-далеко внизу, разлетаются по обе стороны летящей фигурки снежные крылья.

Виктор Кунцов выполнил в этот день всю программу: поглядел на Эльбрус с площадки возле кафе «Ай», выпил с Вандою кофе, пощупал на мягкость все воткнутые в снег дорогие лыжи и спустился на первую очередь подъемника. У подножья склона увидел свою жену Светлану из той, прежней жизни – как в плохом американском фильме. Широколицая, без шапки, растрепанная, в малиновом свитере с оленями, ехала, выставив вперед лыжные палки. Давила изо всех сил на оба внутренних канта, глядя вперед с обреченным видом. Горный пейзаж, преддверие неба, показался Кунцову белой пустыней. Единственное живое в нем было – ее красноватое лицо с большими порами. Не успев подумать, Кунцов подсказал: давить надо попеременно, то на правую ногу, то на левую… сено, солома. С тем же напрягом Светлана последовала его совету. Пошла раскорячкой, но уже серпантином. Дальше вся чреда событий была предопределена: мучительные попытки сближенья, недолгое единенье, омраченное постоянной неловкостью, разлад, разрыв, благоприобретенная женобоязнь. Две реализации жизни склеились. Правда, тогда он встретил Светлану в июле, но разве в этом дело. Ползать на коленях по крыше, в мокром снегу… умолять бестолкового Ильдефонса ходатайствовать о зачислении его, Кунцова, в Высшую школу… перечеркнуть свою успешную пятидесятишестилетнюю жизнь… все это ради того, чтоб снова натолкнуться на то же самое беспомощное женское лицо, которое невозможно объехать. Спорить было бессмысленно – целая цепочка грядущих поколений прорывалась в мир, сминая Кунцова. Учась заочно в Высшей школе, он уже кое-что понял: его затягивало в воронку, и выплыть было невозможно.

У ребенка была маленькая головка, глубоко задвигавшаяся в чепчик. Ильдефонс пел над ней фальцетом рождественские колядки – дитя родилось в декабре. Виктора Кунцова впервые вызвали туда сдавать экзамен, который он с треском завалил. С испариной на лбу твердил членам комиссии – немолодым мужам необычайно благородной внешности: не знаю, не могу знать, зачем, ради чего родил я сына Александра. Обладатели высшей мудрости, казалось, сами пребывали в замешательстве – никаких инструкций от них Кунцов не получил. Неунывающий Ильдефонс появлялся буквально с потолка в восьмиметровой комнатушке Светланы на Профсоюзной – за стенкой ссорились Светланины родители. Читал впрок над чешской кроваткой б/у: «Полетела по первым цветочкам о красной весне поразведать – скоро ль будет гостья дорогая, скоро ли луга зазеленеют». Весна не застала Кунцова с Ильдефонсом на Профсоюзной – они свалили на дачу покойной бабушки Тамары Николавны. Кунцов сидел на шкурке от старой шубы, суя в печку торфяные брикеты. Ванда сновала по воскресеньям возле дома напротив, но уже с кем-то вдвоем. Ильдефонс густо молчал о Валентине, которую продолжал аккуратно навещать. Абстрактная женщина снилась теперь Кунцову только в кошмарах – она наставляла на беднягу свое разверстое жерло, изрыгая красные сморщенные тельца, и детский крик лишал его рассудка. В довершенье всех бед Ильдефонс разложил на подоконниках книги по акушерству и гинекологии. Сказал – велели, по программе нужно. Перечить ему Кунцов не решился. Если во всей этой крови и требухе, в воплях и вони есть высший смысл – ради бога. Хорошенькое удовольствие жизнь, если таково ее начало. Ильдефонс покончил с гинекологией и принялся за генетику. Прислонившись обвисшей задницей к остывающей печке, с жаром объяснял озлобленному Кунцову: самое офигенное чудо света – рожденье человеческого существа с двадцатью пальцами, двумя глазами и двумя ушами. Надо благодарно радоваться, терпя пеленки – обычные советские пеленки образца семьдесят пятого года. Но Кунцов благодарно радоваться не хотел – с первого захода его недолгий брак был бездетным.

Шкодливый Ильдефонс нарочно разжигал в Кунцове женоненавистничество, и тот поставил за вторую свою летнюю сессию целую обойму двоек – за короткие юбки, подведенные глазки и плотоядную улыбку. Одновременно неуклонно совершенствующийся маг исхитрился наделить Сашу Кунцова свойством вездесущности. Спокойно сося пустышку за деревянной решеткой на Профсоюзной, малыш в то же время с рук Валентины следил за игрой цветовой музыки, что устраивал для него Ильдефонс на стене квартиры у Велозаводского рынка. Упрямые благодетели человечества в мантиях и четырехугольных шапочках – поставили они крест на Викторе Кунцове или нет, но за Сашу Кунцова крепко взялись. Мать у мальчика была никакая, отец от его воспитанья злостно устранился. Волосы у дитяти то и дело меняли цвет от контрабандно загружаемых в его головенку общечеловеческих ценностей. Похоже, для эксперимента одного экземпляра было достаточно, и с точки зрения продолженья рода Виктор Кунцов пока что получил белый билет. Сущность отношений, установившихся у белобилетника с его наставником, уже никого не интересовала.

Мать Виктора Кунцова Элеонора Иванна поехала посмотреть внука. Дитя сидело, держа неокрепшую спинку, намного раньше положенного. Дуло на облетевший одуванчик, которому также было совсем не время. Головка мальчика была в тот день голубой, ладошки испачканы соком одуванчика. Под люстрой – гордостью Светланиных родителей – кружила большая птица навроде альбатроса, только не очень белая. Элеонора Иванна достала подарки, хотела сказать «какой хорошенький», но поперхнулась, потому что птица уронила нечто ей на голову. Свиданье было омрачено. Гостью отмыли, но дитя уж завалилось навзничь, закинув на подушку сжатые кулачки, и задрыхло. С тех пор на Профсоюзной Сашок в основных чертах был малыш как малыш – большинство приколов с ним происходило на Велозаводской.

Год прошел, как сон пустой. Виктор Кунцов уже не мог видеть оплывшей физиономии подлипалы Ильдефонса. Начал робкую охоту за крупными, тяжеловесными студентками, сам тоже мало-помалу становился квадратным. Все уж приметили его вкус и дружно гоготали, когда какая-нибудь грузная девушка раз пять ходила сдавать ему зачет. И впрямь смешно было видеть две неизящные фигуры, подолгу сидящие друг против друга. Великое это сиденье никогда ничем не кончалось. Предоставленный сам себе Ильдефонс ошивался у Валентины – у той вечно гостили спасатели, на полу лежала заготовленная для кого-то бобина троса. Ильдефонс в данный момент исследовал статистику поэтического языка. Доказывал с цифрами в руках, что речь Маяковского богаче цветаевской. Валентина лезла в драку, кончавшуюся пораженьем Ильдефонса.

Ванда вышла замуж за партийного выездного и отбыла в Индию. Лысый Боря поднялся по социальной лестнице – из мойщиков посуды в официанты. Отец Виктора Кунцова – Энгельс Кунцов – получил очередной орден. Виктора Кунцова не отчислили из Высшей школы просто потому, что из нее никого никогда не отчисляют. Так в немецких университетах девятнадцатого века можно было учиться до седых волос. Wieviel Semestre? bemoostes Haupt! Один раз еще его вызвали на ковер, пред светлые очи экзаменаторов. Спросили – чему он учит? Двадцативосьмилетний Виктор Энгельсович добросовестно показал, как берутся по частям интегралы и суммируются ряды. Верховные духовные судьи отнеслись к этому вполне серьезно. А чему учится сам? Кунцов замялся и сказал немного не по теме: «Я надеюсь на том же багаже, на тех вещах, что уже понял, защитить докторскую… практически вторую кандидатскую». Члены комиссии взглянули на него грустно, как портреты математиков со стены, и отпустили. На земле был розовый вечер, молоденький месяц запутался в ветвях. Мимо летела весна, бесстрашно, словно птица, знающая наверняка, что ружья у Кунцова нет. Половину своего рокового пятидесятишестилетнего срока он уже прожил. Шел, думал: когда освободится доцентская ставка и кому ее отдадут.

Интересно теперь на Профсоюзной-Велозаводской: дитя пошло ходить. У Виктора Кунцова преобладает странное настроенье. Ему стыдно, что давно не был – от угрызений совести он все нейдет и нейдет. На Профсоюзной дитя кушает, купается, надевает чистые рубашонки. На Велозаводской играет с Ильдефонсом и Валентиной в очень странные игры. Валентина закрывает листом бумаги картинку. Сашок вынимает из коробки такую же – скажем, разрезанный арбуз. Ладно, эффект Розы Кулишовой отработан. Ильдефонс прячет конфетку в дальней комнате и ведет туда Сашка за руку. Сашок конфетку безошибочно находит, сует за щеку. Эффект Вольфа Мессинга закреплен. Приехала бабушка Элеонора Иванна – на Профсоюзную, конечно. Дитя сказало: «Не подходи, ты страшная». Дедушка Энгельс, услыхавши такое, вообще не поехал, а он был гораздо страшней. Виктор Кунцов кой-как пересилил себя и ходит повидать Сашка, только на Велозаводскую. На Профсоюзную – ни ногой. Сидит, гладит оранжевую головку сына, а тот спрашивает: «Папа, скоро я пойду в Высшую школу?» Папа в растерянности кивает головой, дитя считает по пальчикам планеты солнечной системы: Земля, Венера, Марс, Сатурн, Юпитер… Вот тебе и сорока-ворона… кашку варила, деток кормила. Ильдефонс мотается рапортовать об успехах дитяти чуть что не каждую неделю, упоминает вскользь и об отце. Виктору Кунцову только двадцать девять, а он уж получил доцентскую должность. Всех растолкал, на троих собрал неопровержимый компромат. Согласно первой версии карьеры – делал все то же самое, но достиг этого результата лишь в тридцать три.

Сашок пошел в свою школу четырехлетним, за ним присылали ежедневно в восемь утра. Раздавался легкий щелчок, и Саш исчезал с Велозаводской – в последние месяцы он ночевал одновременно и там, и на Профсоюзной. Валентина организовала ему во время сна курс быстрого чтенья. Мирно укладываясь спать после «Спокойной ночи, малыши», он утром знал наизусть «Медного всадника». Умываясь, радостно возвещал: «Темно-зелеными садами ее покрылись острова!» На Профсоюзной заспанная Светлана водила его в детсад. Саш прилежно учил «камень на камень, кирпич на кирпич, умер наш Ленин Владимир Ильич», но в Высшей школе этого декламировать не пытался. Там именитые педагоги заметили у мальчика сразу несколько даров, и в частности дипломатический, редкий в столь юном возрасте. Стоял сентябрь – время начала занятий у нас, на земле. Там, чуть повыше, еще было жарко, листва скорее краснела, чем нежели желтела на непривычных для нас лиственных деревьях: буках ли, грабах не то чинарах. Ученики младшей группы сидели на помосте средь кроны большого платана. Учитель подъезжал к ним в специальном высоком кресле, как старенький Мравинский. Да он и был стар, этот учитель. Вот сейчас идет урок, посвященный обычаям нецивилизованных народов, и Саш, обвязавшись пальмовыми листьями, с упоеньем стучит в там-там. Облака играют друг с другом в пятнашки, и земля так далеко, что о ней уже не помнишь.

Ванда явилась – не запылилась. Мужа ее звали Альбертом Николаичем. Привезла целые россыпи гранатовых и жемчужных бус, закамуфлированных в оболочку от колбасы, пошла дарить, продавать направо и налево. Устроила Сашка в детсад с английским языком, однако дитя ездить туда не пожелало, сказавши со взрослой твердостью: нет. Пришлось уступить. Ходит в обычный садик в довольно замызганной рубашке. Возвращается – из Высшей школы – чистенький, как пикейные мальчики на фотографиях от Юргенсона.

Январь восьмидесятого. Валентина теперь, кроме Эдгара По, вплотную занимается лавинами. Ее вызывают с работы телеграммой, встречают обветренные спасатели на вездеходе. В начале зимы Валентину завалило, но над местом ее погребенья в снежной пыли стояла радуга – от мощной ауры, и успели откопать живой. Она по-прежнему лезет на рожон и вся в друзьях. Пятилетний Саш, смирно переодеваясь в детсаду у шкафчика с уточкой на дверце, в то же время едет на маленьких горных лыжиках вслед за Валентиной, показывающей ему радиус поворота. Ильдефонс на своих эланах медленно повторяет движенья этих двоих. Через час Саш появляется на занятиях в Высшей школе, как будто так и надо – это, оказывается, был урок физкультуры. У мальчика новый дальнобойный взгляд и глаза сегодня серые, как гранит – Валентинины.

Итак, доцент Кунцов разменял четвертый десяток. Впереди у него десять долгих лет с единственной мыслью – о докторской. В сорок один год защитится. По сравненью с первой попыткой жизни выигрыш в девять лет. Неужто ради этого стоило воскрешать дохлую ворону и насылать из лесу теплый смерч к кунцовскому костру? Виктора Кунцова пока не вызывают сдавать экстерном экзамены за Высшую школу. Иногда он робко спрашивает: «Сашенька, ну как там дела?» Сашок, жуя привезенные Валентиною козинаки, отвечает с набитым ртом: «Нормально, па». Кивает пальцем стакану с чаем – тот подвигается поближе. Вокруг Виктора Кунцова их уже трое – Саш, Ильдефонс, Валентина, и всё впустую.

Энгельсу Степанычу Кунцову пятьдесят три. Он совсем потерял голос и пользуется аппаратом-усилителем. Так крепко матерится, что аппарат раскаляется – приходится ненадолго отключать. В такое время Энгельс Степаныч показывает бранные слова на пальцах с помощью очень понятных жестов. Физики шутят: это у него третья сигнальная система. Из окон кабинета режимника Кунцова виден двор, заставленный спецмашинами цвета хаки. В воздухе висит неясная угроза.

А Виктор Кунцов в предыдущем воплощении в Виктора же Кунцова был на докторской просто зациклен. По второму заходу живучи, продержался лет до двадцати пяти, потом дал крен в ту же сторону. В тридцать один окончательно извелся и пошел на поклон к отцу. Загодя договорился с Элеонорой Иванной, привез показать обоим родителям внука-вундеркинда. Саш с места в карьер принялся объяснять дедушке Энгельсу строение атома. Дед узнал термины и обомлел. Всё бы ничего, но волосы мальчика вдруг сделались ярко-фиолетовыми. Дед знал и слово «мутация». Схватив в охапку кушак и шапку, не съевши Элеонориного обеда, пустился в Арзамас. Сашок в это время хлебал куриную лапшу у мамы Светы, и кудряшки его в данный момент были белокурыми – как положено.

Ильдефонс получил диплом бакалавра Высшей школы! во всю стенку! с настоящим золотом! с витым шнуром! каков же будет диплом магистерский, если Ильдефонс до него доживет? Валентина произвела салют из ракетницы, подаренной спасателями. Великовозрастный бакалавр устроил парад фокусов перед нею и Сашком. Добросовестно доставал из цилиндра разноцветных кроликов – они разбегались по углам, сыпали кофий. К концу представленья успели Ванда с мужем, но Виктора Кунцова так и не дождались. У матушки своей на Войковской доцент мучался головной болью и черной завистью – ему было не до белой магии.

Осенний семестр 1981/82 учебного года. Ильдефонс преподает марксистско-ленинскую философию в кунцовском институте – изучал на всякий случай как одно из получивших распространение мировоззрений. Диплом бакалавра Высшего знания в случае надобности умеет прикидываться разными квалификационными документами. Высшую школу Ильдефонс продолжает прилежно посещать. Там спокойно выслушивают отчеты о его педагогических опытах. Тактичный Саш – ему скоро будет шесть – в обсужденье не пускается. Читает на утренниках в детсаду «музыка играет, барабаны бьют, ворота открывают и Ленина несут». Студенты за глаза зовут Ильдефонса «херувимчиком». Тот прознал о кликухе и спешно остригся наголо. Голова его оказалась квадратной. Теперь жди, пока обрастет. Не отрывая глаз, смотрит в мощные бритые затылки парней-спортсменов, вздыхает.

На даче по Северной дороге мокнут кусты. Доцент Кунцов сюда давно не ездит, он ужился с матерью и никуда не рвется. Когда редко-редко пожалует отец, играет с ним в шашки. На дом бабушки Тамары Николавны легла рябина, стучит по крыше сухими ветвями. Электричка прошла – кажется, совсем рядом. Просто ветер оттуда. Убежала к другим светящимся окнам, на следующую станцию, спеша и дрожа, будто за ней гонится лесной царь. Ильдефонс мешает в печке угли допотопной кочергой, Саш дремлет на коленях Валентины. Прабабушка Тамара Николавна сидит в плюшевом кресле с бахромой, вяжет Валентине ажурную шаль обалденной красоты. Появляется всегда, когда здесь Саш – пропустив два поколенья, связывает порванную нить. Крючок выделывает замысловатые фигуры. В домах темно, кой-где заколочено. У Ванды в окошке мерцает экран телевизора, распинается диктор. Его закрывает на миг спина Альберта Николаича – он переключает программу, но там другой такой же. Валентина тренирует сонного Сашка по части телепатии. Говорит про себя: что вовек я любил не один… Саш продолжает не открывая глаз: и калитку осеннего сада, и опавшие листья рябин. Ильдефонс разбивает последние красные уголья, закрывает ржавую дверцу. На Профсоюзной мама Света, завесив от спящего Сашка лампу, нижет распавшиеся неровного жемчуга бусы.

На день рожденья – тридцать три года – Элеонора Иванна испекла сыну пирог, но ей нездоровилось. Нездоровье оказалось столь серьезным, что через полтора месяца, после неудачной операции, Энгельс Степаныч с Виктором Энгельсовичем – без Сашка – ее хоронили. За Энгельсом Степанычем пришла машина, и прямо с поминок он умотал в Арзамас, твердо решив на Войковской как можно долее не появляться. Виктор Кунцов сидел один средь немытой посуды, в темноте и с зажмуренными глазами, пытаясь вызвать в памяти лицо матери, но оно надежно стерлось. Разомкнул веки в двухсветной зале со стенами, обитыми красным деревом – и свечи, свечи… Экзаменаторы при полном параде спросили его: «Видевши начало жизни и конец ее, что думаешь ты обо всем этом?» Снова растерявшись в их присутствии, Виктор Кунцов ответил не на весь вопрос, а лишь на половину его, и то ни к селу ни к городу: «Думаю, что надо поставить памятник с цветником». Высокие судьи потупили взоры. Посуду он мыл на другой день, поздно вставши. Моя, почувствовал, как некие неисчерпанные силы матери присовокупились ему, словно были положены на его сберкнижку. Позвонила Ванда и пригласила на Медведицу.

Извилистая дорога, глинистая земля. Жаворонок завис над небрежно вспаханным полем. Славная тетка эта Ванда, и Альберт Николаич стоящий мужик. Ночевали в разваливающемся Валентинином доме, купленном за бесценок лысым Борей – всё не в палатках, а под крышей. В первый вечер Кунцов долго ждал, не случится ль чего. Сухая ботва быстро прогорала, а лес, полный птиц, отступал все дальше и дальше. Произошло лишь на третий день. Опять огонь пошел ввысь, озарилось небо, перед глазами встало материно лицо. Не то, реальное, искаженное застарелым страхом и ненавистью, а другое, не поддающееся описанью. Держа его в памяти, загасил поскорей костер и залез на сеновал, где совсем не по-ангельски храпел верный Ильдефонс, способный царствие Божие проспать. Наутро Кунцов про себя умолял экзаменационную комиссию Высшей школы: вызовите меня… ну вызовите! совсем как ученик четвертого класса. Но его все не звали. Потом ощущенье чуда померкло. Показалось ерундой то, что хотел с опозданьем ответить на коронный вопрос о жизни и смерти. Лысый Боря привез двадцатипятилетнюю дочь Соню, которую решил кровь из носу выдать за доцента Кунцова. Не с кунцовским проворством было отвертеться. Ну и миниатюрной Соню никак нельзя было назвать, так что успех отцовских ухищрений был предрешен.

Когда снимался первый дубль кунцовской судьбы, второго брака вообще не было. Теперь докторская защита Кунцова была делом жизни тестя. Вот откуда выигрыш в девять лет, а премудрость Высшей школы тут ни при чем. Шашлычная по дороге на Николину Гору оказалась золотым местом с точки зренья полезных знакомств. Может быть, не для мойщика посуды, но для официанта уж точно. Родилась Лиза Кунцова со всеми полагающимися пальчиками и ушками. Но Ильдефонса, певца генетики, к ней на пушечный выстрел не подпускали – не помогали никакие шредингеровские фокусы. Рос обычный человеческий детеныш, про которого с гордостью докладывали, когда какой резался зубок и каково было первое слово. Сверхспособностей, благодаренье богу, пока не замечено. Сашок сестры не видел, отец против: боится, что мальчик в присутствии Сони начнет менять окрас – нам это ни к чему. Светланин Сашок учится на тройки во втором классе советской школы. Мама разочарована: сын доцента все же. В Высшей школе Саш первый за всю ее историю девятилетний бакалавр, и диплом его много красивей Ильдефонсова – вот они рядом на Валентининой стене. По заснеженной дорожке в Сокольниках идут втроем: Ильдефонс, Валентина и посередке Саш. В конце аллеи их ждет Тамара Николавна, но по мере того, как они приближаются – оказывается все дальше и дальше. Только видно: на ней та самая шубка, что лежит распоротая на даче с открытой, вконец провалившейся верандой.

Дедушка Энгельс недолюбливает свата Бориса по многим причинам – ему эти фамилии и в ядерной физике осточертели – к внучке же питает слабость. Подолгу молча торчит на Войковской. В Арзамасе завел другую жену еще при жизни Элеоноры Иванны, но какой-то угол в его сердце, видно, пустовал. Обыденность обстановки сыновнего дома его умиротворяет: люстра – вот она… палас, софа со съемными подушками. Леденящая тревога атомного века ненадолго отступает, будто вещи способны кого-то заслонить.

Плечистая Соня не льстится на дачу – наследство бабушки Тамары Николавны. У лысого Бори огромный домина на Николиной Горе, где всем места хватит. Тепло, светло и промеж господ. Лиза идет своими ногами к Москве-реке за ручку с двоюродной сестрой Машей. У обеих голубые платья в клеточку – стиль cоuntry, только Машино подлинней. И бабочки садятся им на плечи, и ласточки летают высоко. Впереди остановился, зовет их, торопит Машин старший брат. Взмокший в крахмальной рубашке официант Борис Брумберг несет шашлыки под дерево к столику, окруженному пеньками. Не менее взмыленный доцент Кунцов на приемных экзаменах подглядывает в список блатников – кому велено натянуть отметку.

Дача Тамары Николавны теперь негласно считается собственностью одиннадцатилетнего Сашка. Продав за беспечную цену развалюху на Медведице, Валентина поселилась «у тетушки Тамары» почти в открытую. Саш пока и тут и в пионерлагере. Сейчас с ребятами из четвертого отряда ворует в саду мелкие яблоки «белый налив». Грызет, морщится, выплевывает белые семечки. И здесь, на глазах у Валентины, лезет через чужой забор. Спрыгивает в крапиву возле дома, где уж пять лет не живут. Трясет ихнюю яблоню – свои обтрясти всегда поспеешь. Застывает, заслушавшись безлюдья и запустенья. Птица вспорхнула из-под куста, нарушила молчанье. Сашок собрал в крапиве яблоки, набил полную пазуху. Нашел в заборе две гнилые доски и вышел вон. Валентина, смеясь, ставит яблоки печься. Ильдефонс пишет для высшей школы реферат «Критика учения Мичурина». Тщательно вырисовывает разрезанные яблоки. В пионерлагере горнист играет «бери ложку, бери хлеб» и бежит к столовой за своими двумя порциями. Сашок, держась за живот, плетется туда же. Другой, сложный Саш читает Валентине на кухне импровизированную лекцию по генной инженерии. Та, забывшись, гладит его зеленые волосы рукой в подсолнечном масле. Мама Света на работе в канцелярии смотрит почту из пионерлагеря. Ага, вот: мама, я прочел «Волшебник изумрудного города» и сделал себе зеленые очки.

Кунцов пишет докторскую – точно воз везет. Переделывает под каждого из троих назначенных оппонентов. Потом по второму кругу, поскольку кто-то недоволен внесенными поправками. Перекраивает под смену руководства страны, и в конце концов, окончательно замороченный, представляет тогда, когда за степень уж почти не платят. Поседел за эти четыре года и стал несусветно зол – кажется, даже злей, чем до знакомства с Ильдефонсом. А тому, если не присматриваться, на вид все те же двадцать два года, только еще больше обмяк и сдулся, словно воздушный шарик – пристальному взгляду покажется стареющим мальчиком. Почему-то стал воинствующим русофилом, под кличкой «Илья» посещает собранья РНЕ и время от времени отправляется в Сербию. В Высшей школе делает доклады об особой миссии России – слушают с обычной доброжелательностью. Однако магистерскую диссертацию защитил не Ильдефонс, а Саш. Этот тоже иногда куда-то исчезает, не докладываясь даже Валентине. У мамы Светы он уже в восьмом классе – не блещет, ох, не блещет, зато всегда при ней. Как не так. Самый юный магистр Высшего знания, пятнадцатилетний капитан, неутомимый посол земного шара – носится от одной потухшей звезды к другой, собирает в закончившихся временах достижения погибших цивилизаций. Загружает в свою бесконечно емкую голову, сто раз на дню меняющую окрас. Лиза Кунцова ходит в первый класс уже не советской школы, и все говорят про нее – какая умница! Мама Соня улыбается: есть в кого. Лиза очень красивая девочка – вот это непонятно в кого.

Ранняя докторская защита открыла Виктору Энгельсовичу Кунцову богатейшие возможности пакостить коллегам. Ильдефонс, будучи раз и навсегда не допущен на Войковскую, является к надзираемому ведьмаку во время лекции. Нагло садится на стол, разыгрывает популярные пантомимы. Кунцов не видит – уткнул в доску постное лицо, пишет дифференциальные уравнения. Математики на портретах с видом заговорщиков подмигивают способному миму. Тот, задрав короткие брючки, достает из носка шпаргалку. Выводит мелом на штанине ряд Тейлора, а на заднице, вставши рядом с лектором, вслепую – табличный интеграл. Студенты давятся беззвучным смехом. Время перевалило за девяностый год, никаких марксизмов-ленинизмов и в помине. Ильдефонс теперь преподает здесь историю отечества, но, по иронии судьбы, в группах иностранцев. Сегодня у него уругвайцы, оливковые и носатые. Из двадцати человек русский понимает один – он и служит толмачом. Ильдефонс старательно рисует генеалогическое дерево киевских князей. Уругвайцы же, похоже, и про Наполеона не слыхали – хорошо, если знают Боливара. Зато Ильдефонс знает все и еще кое-что. Шестой курс Высшей школы – не шутка.

Валентина уже на пенсии. Девяносто первый год, разгар кризиса, из библиотеки ее поперли. Дает уроки английского языка, доллар за сорок пять минут. Результаты потрясающие, к ней готовы ездить даже на Сашкову дачу. Но Валентина пунктуально раздваивается за полчаса до занятий и появляется на Велозаводской. Заодно в те же сорок пять минут читает с Тамарой Николавной: tired with all this… Саш возвращается из других галактик, гребет в саду сухие листья – выдался погожий денек. Земля, по которой он соскучился, подмерзла за ясную ночь, белый налет на траве медленно исчезает в лучах низко стоящего солнца. Ильдефонс, втолковав уругвайцам про князя Игоря, через пять минут уж нераздельно принадлежит своей призрачной семье. Держит на широко расставленных пухлых руках шерсть, пока Тамара Николавна мотает клубок. От вязальщицы, похоже, на том свете отказались – живет по второму разу, начиная с освобожденья из лагеря. Сейчас она ровесница Валентины, но та преданно и терпеливо ходит за ней, вросшей в продавленное кресло. Вернулись все тетушкины болезни – хороший знак, по крайней мере не мертва. Саш зажег костер-дымовушку, меж яблонями стоит туман. Уроки истощают Валентину – видно, дело не по ней. Все худеет, но форс не теряет. Рохля Ильдефонс еще не научился превращать рваную бумагу в деньги. В библиотеке иностранной литературы по Валентине скучает каждая мышь.

Виктор Энгельсович Кунцов неуверенно ведет машину – в редкий светлый денек везет жену и дочь на Николину Гору. Проезжая мимо шашлычной, ближней половиной лица улыбается, дальнюю морщит. Отправил документы на присвоение званья профессора. Теперь надо быстро подсиживать… Не думать, смотреть на дорогу. Из облетевшей дубравки выходят обыденные фигуры – скромная нечисть нечерноземья. Аукают, тянут руки – Кунцов не видит, не внемлет. Темный дубовый лист, скукожившись, падает наземь. Привезли на дачу девочку, а девочка совсем другая. Не ихняя девочка, только они не заметили. Лес ее сглазил. «Боже мой, Лиза, – говорит подурневшая Валентина, – мы тебя заждались. Ну, Ильдефонс, взгляни, как дела на той даче? Лиза, ты там кушаешь цветную капусту в сухарях и куриную котлетку. Здесь картошка с грибами – их Ильдефонс теперь видит под листьями и под ветками елок. Время свинушек закончилось, мы едим одни белые». У Лизы чудесные теплые ручки и в каждом глазу газель. Она, кажется, знает с рожденья всю эту компанию – подходит и правильно называет. Лицом похожа на пра, только та седая, а это темноволоса. Вернулся и Саш – красивый, шестнадцатилетний. Ну, что там в минувших таинственных временах? Что касается нашей Земли – там одни чудеса да знаменья, да опасное темное знанье, да стертые письмена. Какие все-таки умные дети у этого Виктора Кунцова. Видно, природа как следует отдохнула на нем самом и принялась за дело с новыми силами.

Бодались политики, распадалась страна, обрушились цены, инфляция ринулась, образованье заглохло – Кунцов себе прет точно танк, и в девяносто втором жестоком году заведует кафедрой. В сорок три года – одиннадцать лет долой по сравнению с первым прогоном. Стоило разложившейся мерзкой вороне собраться, каркнуть и улететь – результат налицо. Над плоской крышею с окнами ходят низкие тучи. Виден седой затылок, склоненный над текстом лекции. А наизусть не помнит – мозг его занят интригами. Конкурса при поступлении нет, учится кто попало, зато теперь всякий вуз университет. Ну или академия. Но в коридорах пусто.

У Сашка больше не меняется спонтанно цвет волос. По-видимому, загрузил в свою голову столько информации, что новая уже так, пустяки. Теперь темно-русый, это при ярко-синих глазах. Идеальный представитель Земли. А хороша и смуглянка Лиза. Саш взял ее на экскурсию совсем недалёко, на ту сторону луны – сверял там карты. Вернулась совсем не напуганная – набралась куражу от Валентины. На даче стареющая Валентина сидит по другую сторону круглого стола – смотрит поверх очков, как ребята рисуют кратеры. Тамара Николавна не вяжет, кутается в платок, ей пальцы свело артритом. Ильдефонс в Валентинином фартуке чистит картошку. Просторно и тихо. На Профсоюзной Сашок живет в комнате у бабушки с дедушкой – мама Света вышла замуж за строителя из Донецка. Уроки делает на юру, получает всегдашние тройки, но поступать все равно собирается, сам не знает куда. Все поступают, и он туда же. На Войковской квартира трехкомнатная, у Лизы маленькая комнатушка, мама Соня в большой, на большой кровати. Профессор Кунцов окончательно и бесповоротно занял третью, принадлежащую Энгельсу Степанычу – тот давно не кажет глаз. Лиза отличница в физматшколе. В Высшей школе она, переросток, учит теорию Дарвина вместе с приготовишками. От обезьяны так от обезьяны. А может быть, и не так. Рассмотрим все возможности, потом обсудим. Саш время от времени участвует в экзаменационной комиссии, ему очень идет ритуальная шапочка и вообще идет его молодость. Ильдефонс теперь обращается к нему не иначе как вы, Александр. С Виктором Энгельсовичем Кунцовым Ильдефонс – преподаватель истории отечества – встречается носом к носу в институте, но тот сослепу принимает его за студента Илларионова. Илларионов снова учится у Виктора Энгельсовича, правда теперь он попал в лапы профессора Кунцова намного раньше. Время идет как-то быстрей, словно бы по накатанной дорожке. Ильдефонс больше не ходит на кунцовские лекции разыгрывать пантомимы. Он тоже уже в возрасте, только непонятно, в каком.

Шоссе на Николину Гору бойкое. Борис Брумберг – официант с золотым подносом. Зовут только его, хотят иметь дело именно с ним. Просят присесть за столик, выпить здоровье честной компании. Обсуждают при нем такие проблемы, что боже ж ты мой, спрашивают совета. В банке на счет Лизы к восемнадцатилетию уж положена кругленькая сумма. А Лиза аукается в дубравке. У нас заместо лесного царя просто леший, и он имеет на Лизу кой-какие права. Его крестница, не при добрых людях будь сказано. Воинствующий русофил Ильдефонс, конечно, хотел бы сделать из Лизы барышню-крестьянку: прямой пробор, коса в руку толщиной. Вот и он сам, легок на помине. Устроил на вырубке выездной семинар для полуграмотной нечисти, которая чет и нечет не разбирает. Господи, до чего нехороши: землистые лица, путаные космы. Ильдефонс показывает слушателям короткий палец – смеются непристойным смехом. Два пальца – еще пуще. Куда легче преподать вьетнамцам историю не ихнего отечества. Лихорадочный апрельский ветер гуляет по нечесаным лешачьим головам, треплет немытые косицы кикимор. Средь пятен снега пестрит розово-голубая медуница. Борис Брумберг принимает сегодня за особым гостевым столиком Ванду с мужем. Те хотят видеть Лизу – она здесь, с дедом. Зовут не дозовутся. Но с ней Ильдефонс, бояться нечего. Так и уехали не видавши. Правда, а где же Лиза? не около Ильдефонса? Она на поляне празднует языческую весну. Ей уже скоро десять, она, как и мать, плечиста и хороша еврейской отроческой красотой. В зеленых глазах таится немеркнущее преданье, как у колодца Иаков однажды встретил Рахиль. В Высшей школе не учат главной загадке жизни – ее отгадка витает в воздухе меж берез.

Энгельс Степаныч Кунцов женился законным браком на той своей, арзамасской хозяюшке. Она его лет на десять моложе, и оба уже на пенсии. К сыну на Войковскую ехать с женой не пожелал. Долго выбирал, где купить дом – слишком хорошо знал секретный экологический атлас. Ходил с радиационным датчиком вокруг каждой избы. Наконец купил в Торопце, на озере, и отдался целиком единственной своей страсти – уженью рыбы. Виктор Энгельсович оприходовал отцовскую комнату. Выбросил две оставленные дедушкой Энгельсом книги – «Белую березу» Бубенова и «Кавалера золотой звезды». Сохранил лишь чистенький, далее первой страницы не открывавшийся «Справочник по ядерной физике». Энгельса же Степаныча устроили по звонку начальником отдела кадров на звероферму, каковая должность была формальна, поскольку всем успешно распоряжалась его бойкая сотрудница Елена Сергевна. С нутриями и норками ему тем более не приходилось иметь дела, и очень хорошо – они пачкали и воняли. Прошел разок вдоль вольер, когда оформлялся, и ладно. Рыба в озере плескалась крупная, так что ежеминутное ожиданье налетов с воздуха потихоньку отпустило Энгельса Степаныча. Жена Настасья Андревна делала во такую окрошку, и пенсия у него была большая, только не стало казенного спирта. А покупная водка не шла ему впрок, и всякий раз как подсекал он рыбу, видел в озере укоризненное лицо Элеоноры Иванны. Вот, дескать, и меня так, чпок и нету, а кто – поди знай. Ох, как хотелось это знать шестидесятишестилетнему Энгельсу Степанычу Кунцову. Страшным, сиплым голосом звал он: Эля! но вместо Эли казала колючий плавник бесстыжая русалка, а рыба той порой, порвав губу, уходила. Все стихало, в глубине отражались темные дубы. Обессиленный, сидел Энгельс Степаныч на ящике, когда из воды после русалочьего показался четырехлопастный хвост атомной бомбы. Бросив снасть, выламывая тростник, бежал он к дому, и долго не могла Настасья Андревна добиться от него толку.

Мама Света печет пирог с лимоном – Сашок поступил в текстильный институт. Будет ездить без пересадок до Октябрьской. Хоть это и не событие для магистра Высшего знания, но Валентина, туда же, состряпала что-то праздничное. Ее недавно вызывали наверх по вопросам перспектив развития англоязычных народов и последствий их нынешнего мирового лидерства. Произвела отличное впечатленье – сотрудничество закрепилось. Там, наверх у, неведомо где, тоже лето. Саш в римской тоге средь парка читает лекцию о парниковом эффекте. Там нет каникул, нет перерыва в развитии разума. Есть водоемы и водометы, и водная пыль рассыпается по ветру, ветер же свеж, и деревья играют сильной листвой.

Уже горел Белый дом. Средь нездешнего сада Саш – в алом плаще тонкого сукна, очень картинный на фоне краснеющих канадских кленов – приводил слушателям многочисленные примеры сползанья демократических режимов к диктатуре. Виктора Энгельсовича одолевали другие заботы. Пройдя годичный испытательный срок, будучи избран завкафедрой на пять лет, спешно выдавливал группу поддержки прежнего начальника и набирал свою команду. Все ключевые позиции по отмывке министерских денег в научном секторе у него были схвачены до того. Довольно подачек от Бориса Брумберга, побоку Лизину физматшколу. Главное – связи, остальное приложится. По утрам теперь сам отвозил дочь в частную гимназию, где училась кузина Маша, двумя годами ее старше. Ильдефонс, ко всякой бочке гвоздь, преподавал там по совместительству историю, нимало не заботясь о согласовании расписаний, поскольку мог одновременно находиться и тут и там. Директриса отдала предпочтенье православному учебнику – Илья Федорович долбил детям про Кирилла и Мефодия. Дети смеялись над его мешковатыми брюками и звали: Чарли Чаплин. Лиза гуляла с кудрявой Машей. Раздавался щелчок, хоть уже и знакомый, но всегда неожиданный. Маша хлопала глазами, а открыв их видела опять Лизу, только несколько рассеянную. В Высшей школе начинались занятия, брат отводил сестру в группу. Встречные кланялись с величайшим почтением, шептали: преемник Великого Магистра. В текстильном институте звенел звонок на третью пару. Сашок, аккуратно выплюнув жвачку в урну, трусил в аудиторию. Саш, призванный для беседы, шел к Великому Магистру. Тот некогда подъезжал к помосту, сколоченному на платане, в высоком кресле вроде режиссерского. Сейчас, высохший, с запавшими глазами, сидит в кресле-каталке, на подножке коего пристраивается узкобедрый Саш. Содержанье беседы да не будет оглашено. Но и ничего не слыхавши, можно утверждать: не только нежеланный труд ради хлеба насущного остался неизбежным, но и старение, и смерть. Валентина выглядит старше Тамары Николавны и все тает, тает. Сохранились кинокадры: она как игла прошивает пушистый нетоптаный снег, исчезая из виду.

Тамара Николавна помнит семилетнего мальчика, сказавшего ей у калитки: не уходи. Ради него с большим опозданьем вырвалась оттуда и вернулась сюда. Мальчика, о чьем рожденье никто не написал ей в лагерь – сама увидела во сне перед побудкой. Теперь ждет сорокатрехлетнего и не может дождаться. Если дождется – рассыплется в прах. Красивый Саш присел у ног ее, как только что сидел у ног Великого Магистра. Саш скорее дух, нежели человек, а у Тамары Николавны острая потребность заземлиться, коснуться обычного человеческого существа. С Виктором-то Кунцовым тоже неладно. С кем у него договор и какого свойства? Об Ильдефонсе и говорить нечего. Вон стоит на одной руке ногами вверх и еще поворачивается вокруг своей оси в таком положении. Любимая Валентина и даже крошка Лиза время от времени отправляются на какой-то шабаш. Ни одного нормального человека. «Ну хорошо, пра, – вступается Лиза, – а ты сама? ты разве не призрак? Кончай ломаться, иди есть яблочный пирог». Ильдефонс его разрезает – вылетают штук пять воробьев. Тамара Николавна смеется самым обыкновенным смехом, ничего общего не имеющим с леденящим душу хохотом привидения. Все замолкают – тихий ангел пролетел, на их молчанье ложатся привычные звуки. Молодые ежи с мягкими колючками шуруют яблочные очистки. Редеющий лес затихает, полный не птиц, а шорохов.

Палата номер шесть в стационаре города Торопца имелась, даже целое отделенье. Четвертый этаж, решетки на окнах, железная дверь. Настасья Андревна через два месяца нашла себе отставного майора – только ее и видели. Дом не мешкая захватили соседи, те, через дорогу – их было двенадцать душ. Отодрали ломиком две-три дощечки от крытого крыльца, подняли ножичком крючок на внутренней двери. Милое дело. Пошел снег, и Энгельсу Степанычу всё казалось – он радиоактивный, уж очень нехорошего цвета было облако. Сына нашли легко – у старика в паспорте прописка сохранилась московская. Виктор Энгельсович приехал на машине, усталый и сердитый. Сидел с отцом за столиком в столовой, разложив гостинцы, но безумец ни к чему не притронулся. «Привези датчик, – сказал он сурово, – без проверки есть ничего нельзя. Может, у вас там реактор взорвался в курчатовском институте. Гласность гласностью, а ты все ж привези, у меня тут отобрали». Виктор Кунцов хотел всучить больному электрозажигалку для газовой плиты, ан не вышло. Через две недели привез хороший датчик. Тот, несмотря на прежние тщательные стариковы проверки, отчаянно верещал над озером и кучкой пойманных на мормышку окуньков. В отцовском доме у берега гуляли с размахом. Не гармошка – оголтелая попса. В окошке мелькнули темные глаза и спрятались за занавескою с фабричными набивными цветами. В дом Виктора Энгельсовича не впустили. Вышло четверо молодых мужиков – один с вилами, другой с топором, а у третьего был такой зверский вид, что на четвертого Виктор Энгельсович не взглянул. Уже в конце улицы догнали его Темные Глаза. Так, лет двадцать семь, пальто с норковым воротничком местного торопецкого производства и норковая ушанка, по уже отошедшей моде. Естественно, прихвативши с собой в Москву многожды битую женку самого зверовидного из тех четверых, Виктор Энгельсович в Торопце не показывался. Больниичной администрации пришлось примириться с фактом. Не за столом в часы разрешенных свиданий, а прямо у постели больного что ни день появляется подстриженный «под Валентину» Саш. С соседних коек приподымаются накачанные антидепрессантами сумасшедшие. Любимчик Великого Магистра устраняет из их скорбных умов болезненные мысли, однако заменяет тоже не совсем стандартными, и находящиеся в замешательстве врачи пока никого не выписали.

Чужую жену, не такую уж и забитую, как могло показаться с первого взгляда, звали Надей. Быстрая езда наперегонки с тучами, еле удерживающими в себе снежную крупу, пришлась ей по сердцу. Лихая ушаночка хороша была для морозной чащи, где хоронится осторожное зверье. Круглый лоб казался слишком безмятежным для умыкаемой женщины. Тучи, не дотерпевши до Москвы, высыпали на поля, шоссе и крышу машины сухие катышки снега. В давно сгустившейся тьме стало бело и чисто. Кунцов думал, куда везти свою находку, и ничего кроме Сашковой дачи не придумал. Поздним утром привез спящую красавицу куда решил, оставил в машине. С удивленьем прошел по расчищенной дорожке, открыл дверь своим ключом. Господи, сколько же их садилось завтракать в глубине комнаты, при свете лампы, под шелковым абажуром! Шагнул к ним, словно перешагнул невидимую черту. Уставился на бабушку Тамару Николавну – та в прах не рассыпалась, но сказала самым обыденным тоном: «Садись к столу, Витюша!». Высохшая Валентина налила ему кофе, давно не виданный взрослый Сашок передал тарелку – овсянка, сэр! Ильдефонс разрезал антоновское яблоко. Тут Лиза выглянула в окно и спросила – а кто это в машине, папа? – и Виктор Кунцов хлопнул себя по лбу. Надю разбудили, обсудили, накормили и отвели в дом напротив – у Валентины были Вандины ключи.

Тамара Николавна не стала говорить – ныне отпущаеши рабу твою по обету твоему. Задержалась, а надолго ли – неизвестно. Даже оживилась, если такое слово уместно в отношении призрака. Достала из буфета заветные, доарестные чашки тонкого фарфора. Чистила лимон ленточкой, как на фламандских картинах. Немного постарела – тоже хороший знак. Валентина оттрубила на Велозаводской ненавистные уроки, вываливает баксы на стол. Ильдефонс идет за провизией на импровизированный хохлацкий рыночек – только что пришел автобус с Украины. По дороге обдумывает доклад в Высшей школе: «Паническая природа инфляции». Лиза, отодвинув оставшиеся баксы, садится с краешку делать уроки, в обе школы. Маме Соне ни до чего – проведав о Надюшке, немедленно потребовала развода, тут же съехала в подаренную дедушкой Борей квартиру и уж назначила день бракосочетанья с крутым бизнесменом. Борис Брумберг выкупил шашлычную у прежнего владельца – ему сейчас море по колено. Подумаешь, завкафедрой… голодранец. Стоит март месяц, крутолобая Надюшка драит Вандину дачу – пора ее освобождать. Провалился снег возле теплых стволов, наст засыпан хвоей. Лес ложится спать, полный больших и маленьких синиц. Синий взгляд Сашка все глубже и глубже. Сумерничают все вместе. Надюшка выспрашивает, что почем в Москве, и обязательно сообщает: а в Торопце столько-то. Виктора Энгельсовича нету, поехал в Торопец забирать отца из дурдома – выписали. Отвезет на Войковскую, и Надюшку туда же, а дом на озере останется выкупом за нее. Это только так говорится – попробуй отними.

Шел второй счастливый год в жизни Виктора Кунцова, и так же неожиданно н закончился – счастливчик выдохся. Надюшка устроила ему разгон и увеялась в Торопец, к своему зверю. На прощанье бросила Виктору Энгельсовичу: ты ни бить, ни любить не умеешь. Кунцов остался вдвоем со сдвинутым отцом, и тут нашла на него окончательная лютость.

Из института Сашок с Ульяной Разореновой идут во дворы на задворках парка Горького. Садятся на скамью, мокрую от стаявшего снега, подложив пакеты с тетрадями. Говорят о группе ДДТ, потом надолго замолкают. Хорошо, что здесь не Высшая школа. Ильдефонс возникает перед ними аки огненный столп в пустыне. Илья Федорович теперь преподает историю отечества юным его гражданам, а не уругвайцам. Сейчас он куратор групп Сашка и Ульяны, которая поэтому спешно пытается привести себя в надлежащий порядок. Но Ильдефонсу не до нотаций. «Саш, скорей, – говорит он, – пра собралась уходить». И оба, к удивленью Ульяны, исчезают, как сквозь землю провалившись.

Заставлять человека дважды помирать вроде бы нехорошо, но именно это здесь и происходило. Тамара Николавна металась по подушке, в чем-то жарко исповедуясь Валентине, только слов было не разобрать. Валентина держала ее за слишком горячую для призрака руку. Повернувшись спиной к пра, Лиза плакала в окошко. За окном было светло и весело. Это возле парка Горького скамейки обтаяли, а тут на лавочке лежал круглый валик снега, посыпанного тыквенными семечками. Сосулька просвечивала на солнышке, капая вперемешку с Лизиными слезами. Синица на синичнице щипала клювом кусочек сала, насаженный на спицу Тамары Николавны. Одной жизни явно мало, и умереть трижды Лиза бы согласилась. Саш с Ильдефонсом второпях прошли сквозь стену, приподняли сухонькую пра, чтоб перенести поближе к окошку. По дороге через большую комнату она с каждым мигом становилась всё легче и холодней. В общем, они ее не донесли – пришли к окошку с пустыми руками. Зато никакой мороки с констатацией повторной смерти. Лиза подобрала с кресла недовязанную ажурную шаль, предназначавшуюся ей, накинула на левое плечо. Но остаться с лебединым крылом вместо руки, подобно младшему брату принцессы Элизы, ей не пришлось. Шаль достроилась на правом плече, повторяя сложный рисунок. Жизнь завершилась, все долги отданы, и жаловаться не на что. Сашка тут же вызвали туда, наверх – не в комиссии сидеть, а к ответу. За длинным столом в уголочке примостилась пра, надвинув шапочку на лоб – единственная женщина в этом собранье. Видно, успела что-то очень значительное сделать в те годы, о которых Саш не знал. Ему, Сашку, задали привычный вопрос – он сам задавал его не раз: что думаешь ты о смерти? «Думаю, что ее нет», – ответил Саш. И тут же поправился: «Мне кажется, что ее можно избегнуть, перешагнув некую черту». Ульяна Разоренова собрала с мокрой скамьи пакеты с тетрадями, свой и Сашка. Пошла с ними обратно в институт – там начиналась четвертая пара. Над головой летело невесомое облако, и не хотелось смотреть под ноги. На всякий случай подымала их повыше, наполовину промокшие, и незаметно перешагнула незримую черту. Когда с опозданьем пришла на занятие – оказалось, что не в текстильный институт, а в Высшую школу.

Энгельс Степаныч Кунцов ходил взад-вперед по комнате на Войковской. Окна были плотно зашторены. Купил с рук сирену и поминутно давал сигнал тревоги. Соседи реагировали по-разному. Еще заводил на всю катушку магнитофон с записью инструктажа, как вести себя в условиях атомной войны. Противогаз снимал только за едой. Приходил Саш, включал умиротворяющую музыку. Дед расчехлялся, слушал с удивленьем. Потом говорил: «Выруби, Сашок – я расслабляюсь, а враг не дремлет». Саш повиновался, садился рядом со стариком, гладил руку в толстой резиновой перчатке. «Дезактивация, парень, дезактивация, – вздыхал умалишенный. Приходил Виктор Энгельсович. Он побаивался Сашка – Лиза ему все уши пожужжала про преемника Великого Магистра. Надо ж, чтоб у такой глупой матери… Саш встречал отца спокойной ласковостью. Прибегала Лиза – дед начинал пуще безумствовать: пытался натянуть на свою любимицу защитную одежду. Наконец появлялась Ульяна – только ее не хватало. В Высшей школе она пока училась на сестру милосердия, ей это очень шло – повязка с красным крестом, соответствующая манера поведенья и собственные серые глаза. Саш стал обращаться с ней несовременно – называть на вы и все такое. Как будто не было обтаявшей скамьи, перед которой неожиданно нарисовался Илья Федорович – были промокшие ноги и высокое облако, плывшее к непостижимому совершенству.

Ах, как неосторожен декан Завьялов! добр и хорош собой. Разве можно быть таким, сидючи на казенном месте. Портреты математиков озабоченно покачиваются. Того гляди слетят, или он слетит – второе вероятнее. Кунцов плетет паутину, тонкую, как ажурная шаль дважды покойной Тамары Николавны. Сидит в своем кабинете с девяти утра до десяти вечера, и по субботам тоже – так сидит лишь тот, кто подсиживает. И вот свершилось – Кунцов декан. Не было такого до сошествия Ильдефонса. Дело дрянь, спасайся, кто может. Ильдефонс старается не попадаться Кунцову на глаза – кафедра общественных наук отнесена к тому же факультету, что и кафедра высшей математики, то есть под ним, под ним. Однако долго прятаться не удается. «Илья Федорович, – выговаривает Ильдефонсу бывший его воспитанник по Высшей школе, – преподавателю неприлично сидеть на столе». А что, в Высшей школе от Кунцова вовсе квитанцию потеряли? Да нет, недавно вызывали – доложил, что стал деканом. Одобрительно кивали, божьи одуванчики.

Валентине шестьдесят. После второй смерти Тамары Николавны она наконец-то согласилась считать себя хозяйкой дачи. Снова осень – осень любит этот дом. Любит темные стены, глубокие комнаты, шали из разноцветной шерсти. Лиза под окном читает Стерна. Ей двенадцать, но можно дать и четырнадцать – она скороспелка. День выдался подарочный, на полу лежит солнечный квадрат от окна, выходящего на юг, с крестом от оконного переплета. Трепещут подсохшие кленовые листья, бросая тени в квадрат – вот и узор для шали. Валентина вяжет ее Ульяне, унаследовав костяной крючок Тамары Николавны. Склонила седеющую голову, ложбинка идет от стриженого затылка. Эдит Лебяжья Шея – зовет ее Саш. Он вместе с Ильдефонсом определяет сроки исчезновенья двойной звезды. Пока Илья Федорович проверяет на калькуляторе расчет, сделанный в уме многоуважаемым Александром, тот объясняет Валентине, как черная дыра сожрет звезду. Показывает цветную картинку – одна звезда оранжевая, другая зеленая. Молчунья Ульяна моет посуду в облупленной раковине. Стучится Ванда – принесла пирог с грибами. Ешь пирог с грибами и держи язык за зубами. Ульяна и так держит, любить Сашка – дело нелегкое… что из этого может выйти?

Там, наверху, зимы не бывает – просто притихло, задумалось. Вечнозеленые туи, бессмертники с жесткими лепестками. Великий Магистр собрался уходить куда-то еще выше. В какие-то миры, описанью которых в различных религиях нельзя доверять, однако существованье их безотчетно ощущается всеми. Саш сидит при умирающем, как Алеша Карамазов при своем старце. Православие тепло – теплее нету веры. Ильдефонс давно уж крестился по православному обряду, требует, чтоб его называли Ильей Федоровичем и никак иначе. Космизм же леденит даже самое храброе сердце. Что читать над обдернувшимся лицом, торчащим из подушек? Прекрасные наши тексты от святых отец – человек яко трава и жизнь его яко цвет сельный цветет и отцветет – вроде бы нельзя. Саш с нажимом повторяет вслух все то главное, что говорено-переговорено между ними. Может, еще слышит. Умаялся говоривши, снял шапочку с разгоряченной головы. Что-то не так? Да. Это шапочка Великого Магистра. Значит, совсем ушел. Со всем ушел.

Надюшка прискакала в жутких синяках. Валентина извела на нее литр свинцовой примочки и пела красивым меццо-сопрано:

Беляницы, румяницы вы мои,

Сопадите со бела лица долой.

Едет, едет мой ревнивый муж домой,

Он везет, везет подарок дорогой.

Он везет, везет подарок дорогой —

Что шелковый заплетенный батожок.

Хочет, хочет меня молоду побить,

Я ж не знаю и не ведаю, за что.

Я ж не знаю и не ведаю, за что —

За какую за такую за беду.

Позвонили по сотовому Виктору Энгельсовичу, но тот сказался занятым и забирать Надюшку не спешил – потом выяснилось, что вообще не собирался. Ехать на Велозаводскую неудачливая жена наотрез отказалась. Пришлось Ильдефонсу гипнотизировать директора местного магазинчика. Как там маг стоял на ушах в магазине, история умалчивает, но скоро Надюшка в белом халате торговала хлебом и водкой. Торговля шла не бойко, зато директор оказался куда как любезен. Виктор Энгельсович, заперев беснующегося отца, сидел сычом на Войковской. Из комнаты бесноватого доносились отрывистые слова: «Верховный главнокомандующий на проводе. Подготовить превентивный удар по Лондону. Альтернативные инструкции в красном и зеленом конвертах. Команда – вскрыть конкретный конверт – будет дана по радио в шифровке. Поднять бомбардировщик в воздух!» Лондон спокойно жил по гринвичскому времени, выдался сверхомерзительный ноябрь. Полгода плохая погода, полгода совсем никуда. Александр Викторович Кунцов читал в Кембридже лекции по ядерной физике и произвел сенсацию. Заодно досдал в текстильном институте хвост, тоже по физике – с Ульяниными шпаргалками.

Стоят в Торопце у озера два дома, смотрят друг на друга, перемигиваются. Раскололась надвое семья, будто рой отлетел из улья. Ну и пополнилась тоже. Надюшкин зверь по имени Леха взял себе для битья другую молодку – ждать что ли он станет эту гулену. У кого-то дитя родилось, пищало в пеленках. Попса через дорогу слышна даже зимой – родственные дома стараются перекричать друг друга, а что будет летом, вот потеха. У обоих крылечек жигули-пикапы. Из одного доносится «не валяй дурака, Америка», из другого «мама, на кой сдались нам эти Штаты, мама, здесь тоже можно жить богато, мама, не надо плакать, я русского люблю». Сияет февраль, солнышко как из бани, облачко – махровое полотеничко, и резные полотенца на обеих избах, одного мастера работа, звали его Аверьян. Приехала Настасья Андревна – отставной ее майор помер, опившись поддельной водки. Дивуется она на новые ворота. Вышли те же четверо мужиков – в тот день была очередь кунцовской избы поить всю семью. Младший, с небритой еще курчавой бороденкой, сказал лениво: «Отойди от машины, обезьяна», – и дал настырной бабе легкого пинка. Однако сил не рассчитал – летела Настасья Андревна ажник на озерный лед. Треснул лед под ее локтем, ухнул – в Москве на Войковской было слыхать. Саш в те поры сымал с непослушного деда противогаз – тут и сошел на старика дар вездесущности. Пребывая на Войковской под сыновним домашним арестом, явился он чудесным образом также и на торопецкой Озерной улице, страшный и нечесаный, в исподнем белье. Поднял со льда многолетнюю свою подругу, с трудом утвердил на обеих ногах. После встал посреди Озерной улицы, воздевши руки аки голодающий Поволжья на небезизвестном плакате и захрипел ужасным пропитым голосом. В эту минуту содеялось еще одно чудо – из обожженной глотки вырвался крик: «Слушай мою команду! По захватчикам точечным ударом – пли!» Тревожно загудело небо. Четверо живо протрезвевших мужиков встали плечом к плечу на пороге. Подлетело нечто и застыло в воздухе, нацелившись на кунцовскую избу. Бабы с ребятенками пролезли меж мужьями, бросились кто в чем через дорогу – из окон дома насупротив тоже глядели бледные лица. Тут мужская половина семьи, дрогнув, покинула кунцовский дом. А чудо-юдо развернулось, вильнуло четырехлопастным хвостом и ушло откель пришло. Настасья Андревна, поддерживаемая мужем под здоровый локоток, взошла на крылечко – оприходовала брошенные неприятелем банки соленых огурцов и заплетенные косицы лука. С того дня Энгельс Степаныч существовал в двух ипостасях: на Войковской, обретя голос, шумно буйствовал, на Озерной рачительно хозяйствовал. Семейная зараза раздвоения личности коснулась его в лихое время и не оставляла до самой смерти, вернее, до обеих смертей, произошедших в разное время – такие, брат, дела.

Ильдефонс ходит с ведром краски вдоль железнодорожного полотна, пишет на задних стенках гаражей художественным шрифтом: Россия – русским! Рисует знак РНЕ – чуть измененную свастику. В Высшей школе делает сообщенья о растущей мусульманской опасности – всеядность слушателей потрясающая. Закончив идеологические малярные работы, собирает свои кисточки в ведерко. Становится обеими ногами в дешевых кроссовках на один рельс. Уносится намного быстрее электрички к Валентине на дачу – как раз перерыв, дорога свободна. Вешний ветер овевает его непропеченное лицо, вдоль насыпи мальчишки жгут прошлогоднюю траву, от набухших почек розовеет дальний лес. На даче долго раздевается, рассупонивается, рассказывает об успехах Виктора Кунцова – тому светит проректорское кресло. Далеко пойдет, если не остановят. Никаких новостей, кроме карьерных, о нем нет. Болезнь отца переносит стоически и сам никак не производит впечатления здорового человека. Летний отпуск проводит в больнице на профилактике. До лета еле дотягивает. Оно маячит впереди, живое и теплое, отданное в обмен на власть – усмехнется ему в окно больницы, выходящее на залив возле Строгина.

Наверху почитай уже лето, раздвинуты стены – прозрачные стены Верхнего города. Солнце щадит его, здесь не озоновая дыра, а защитный космический зонтик. Можно включиться в жизнь бесконечного парка – олени подходят к порогу и лижут любимую соль. Ветер носит от дома к дому удачные мысли, приправленные ароматом цветов – не ветер, а интернет. Кампанелла, блин, отдыхает. Великий Магистр Александр уже занял свою резиденцию. Высшая школа инертнейший институт, изменить в ней что-нибудь трудно. Не управляет, но кое-как управляется, так же как с дедом на Войковской, если в больнице отец. Люди не в полном разуме, и наверху и внизу. Читай утопию Томаса Мора – она безобразно жестока, смотри также фильм «Кин-дза-дза».

Виктор Энгельсович, весь темный от разлития желчи, лежит под капельницей и не может приподняться – поглядеть в окно на залив. Не успел к очередным перевыборам подсидеть проректора по учебной работе Владимира Устиновича Жаброва и, что совсем нехорошо, засветился при сборе компромата. Надо бы активно заметать следы, а тут каникулы, и теперь вот изводись до сентября. Ильдефонс в белом халате сидит близ постели прежнего друга. Диплом бакалавра Высшей школы – магистерского Илья Федорович так и не получил – прикинулся фельдшерским. «А помните, Виктор, – говорит Ильдефонс своему пациенту, – высокий берег в Коломенском, причал внизу, цветочки вероники, колосистую траву, что зовется костер безустый?» Кунцов молчит. Думает: завтра обязательно позвоню в министерство Бельмесову, он что-нибудь придумает.

Некстати собранный компромат на Владимира Устиновича Жаброва таки сказался: началось обратное развитие кунцовской карьеры. В феврале девяносто седьмого года его поперли с деканства. Обрадованный Ильдефонс снова начал появляться в аудитории у него за спиной. Садился верхом на стул, скептически следил за выкладками профессора Кунцова: в Высшей школе как-никак математику знали. В очках Виктор Энгельсович не видел далее первого ряда. Приволакивая ногу от недавно приобретенного радикулита, топтал мел. После занятий опять торчал допоздна на кафедре, с запасом еды в холодильнике, но уж без прежних надежд. Идти домой не хотелось. В окна заглядывала темнота. Вездесущий Саш в обществе сероглазой сестры милосердия дежурил у постели дедушки Энгельса. Сдавшись на мелодичный Ульянин голос, старик объявлял отбой и затихал. А просто Сашок той порой таскал ящики с товаром около продуктового магазина. Лиза в Крылатском на освещенной горнолыжной трассе отрабатывала технику. Коренастая, устойчивая, ровно колобок – центр тяжести низко – смелая, чертенок. Утром сидит за партой и даже не зевает. В то же самое время лихо несется по склону в Домбае, раскрывая на обе стороны целиковый снег, будто книгу, читаемую небом. И катится с гор быстрое эхо: узнаете? новая повелительница лавин… вот ужо…

Надюшка нашла себе крутого, живет в Мытищах – на кой сдались нам эти Штаты. У Валентины теперь мобильник, играет мелодию «К Элизе», только Надюшка не звонит. Виктор Энгельсович справился с радикулитом и холециститом, но не справился с одиночеством. Умоляю, бросьте канат мне, сорокавосьмилетнему богатому холостяку, да так, чтоб я не заметил корысти. Усомнюсь на мгновенье, не поймаю – уйдут концы в воду, будет тревожно шириться полоса за бортом. Ну а эта, что вьется возле меня, она как зубастая щука – проверяй то и дело, а все ли цело. Три поколенья блатных… боулинг… техосмотр… деньги к деньгам… негде клейма поставить. Вот кабы сплавить отца – еще одна степень свободы. Комиссия собралась, вопросы все заданы, не отходя от кассы – в загородный дурдом. Ульяна там уже в штате – его, сердечная, ждет. Встретила, с лаской плечо подставила и отвела в палату к интеллигентным бомжам. Уленька, как их зовут, бородатых? сами-то помнят? скажи. Бороды пусть обреют – не влезет в противогаз. Думаете, угроза войны совсем миновала? думаете, не будет? а как же тогда Ирак? Все вытирают ноги об нас, отказавшихся драться… Вы еще проклянете однополюсный мир. Вишни цветут в Торопце, глупая рыба, проснувшись, жадно и неразборчиво клюет на всякую дрянь. Когда на крыльцо выходит гневливый Энгельс Кунцов, прячутся враз соседи – с бабами и детьми.

Пра живет третью жизнь наверху, но Витюша сюда не вхож. Саш в будничном облаченье водит ее по розарию. Розы танцуют куртуазный танец, а Саш объясняет названия их. Все, что внизу случится, подвергнут здесь обсужденью – жаль, что влиять на ход событий им дано не всегда. То Валентина с Лизой, то Ильдефонс заскочит – вместе хлебают мудрости черепаховый суп. Все сейчас заняты Лизой, она подает надежды, скоро не то что лавины – горы будет сдвигать.

Интеллигентные бомжи бород не сбрили. Безучастные ко всему на свете, лежали под бомбежкой, засыпаемые атомным пеплом. Энгельс Степаныч производил дезактивацию посредством веника, вынесенного под мышкой из туалета. Было их, пострадавших, трое – замаялся обрабатывать. Прямой опасности для окружающих, в данном случае для Энгельса Степаныча, они не представляли. Давно бы выписали, да некуда. У каждого своя история – Энгельс Степаныч старательно сметает с толстых серых халатов следы жизненных катастроф. Терпеливая Ульяна поднимает лежачих к обеду, отправляет в столовку под конвоем старика Кунцова – тот заставляет едоков тщательно обдувать слипшиеся макароны. Съевших обезвреженные спагетти запускает в палату на тихий час, а там уж сидит Саш. Куст желтой акации весь наполняется птицами, в небе теснятся взбитые облака. Великий Магистр, я помню: когда-то был музыкантом… помню гриф скрипки… помню место пальцев на нем. Великому Магистру двадцать один год – совершеннолетие и совершенство, – на Ульяне почиет отблеск. На Войковскую уж внедрилась зубастая щука Альбина, нашла уборщицу, та выбросила в мусоропровод шмотье старика и вытравила его запах. В открытые окна там доносится стук электрички. До леса, до поля еще далеко-далеко. Здесь ближе до поля, до леса, до неба и до конца. Как пальцы на грифе скрипки, здесь плотно ложатся дни. Все у Альбины свое – сын, квартира, карьера, сыну уже восемнадцать, квартира будет за ним… Карьеру она не упустит, крепко держит в руках.

Валентина более не дает уроков, взрослый Саш нашел другой источник существованья семьи: рассчитывает траектории движенья искусственных небесных тел в гравитационных полях для какого-то почтового ящика. Кажется, он опоздал – силы Валентины тают не по дням, а по часам. В какие-то периоды жизни она отдала слишком много, теперь боится за Лизу – экстремальные штучки не проходят даром. Глаза, что низвергали лавины, слепнут, Валентина вяжет впотьмах. Ильдефонс, как котенок, ищет закатившийся клубок – он тоже сдает, не носится больше по рельсам, точно живая дрезина, забрал у Бориса Брумберга старые жигули. Вечно забывает, где у них зад, где перед – так и передвигается задним ходом. Лиза кричит ему вслед: «Илья Федорович! это же не запорожец! ездите, сделайте милость, чинно и благородно». Новоиспеченный автомобилист привозит Валентине желуди из светлой осенней дубравки, она их жадно ощупывает – те, что еще держатся в чашечках и те, что уж высыпались. Рисует вслепую дубы – наросты и темные дупла, и длинные ветви, простертые над землей. Большой, во все небо, падающий лист. Ульяна отвозит картинки в подарок своим пациентам.

Евроремонт подобен потопу или по меньшей мере пожару. В любом случае, Альбина отлично справляется со стихиями. Трубы, кафель, сантехника – всё под ключ. Виктор по старой дружбе живет у Ванды на даче – стоит прекрасный октябрь, и ездить легко на работу. Но дом через улицу у бестолкового сына от первого брака давно пора отобрать, ведь это на Витино имя. Большой допотопный участок… ломать, возводить коттедж.

Осень пустяк, и заморозки пустое – слом дома начали еще в конце октября. С яблонями, ежами, синицами и дождями, с призраками, голосами, листвою и тишиной. Весь этот филиал дурдома ютится на Велозаводской – у Магистра нет власти, и у пра ее нет. Пятеро виртуальных на двадцати пяти метрах – Ильдефонс, Валентина, Ульяна, Лиза и Саш. Дачу сожгли, сломали и заново начали строить. Пустяк зима и метели, немного дороже – и все. Главное – сделать так, чтобы они не вернулись, а то их неведомо сколько и неизвестно кто.

Цветущий май девяносто восьмого – Виктор Энгельсович теперь женат третьим официальным браком. Квартира на Войковской вся к чертовой матери перепланирована, коттедж скоро будет подведен под крышу. Post factum началось оформленье разрешений – не дают ни в какую, Альбина все сделала с хорошо продуманным нарушеньем запретов. Ее бывший муж, занимающий туманно высокий пост, готов в одночасье расшить ситуацию. Нужен пустяк – переоформленье недвижимости на имя Альбины. У нее какие-то льготы, и вот она как раз имеет право… Кунцов толком не въехал. Странное безволие нашло на него. Чувствуя, как захлопывается капкан, но ровно чем опоенный, подписал он бумаги. На следующий день узнал, что Альбина переходит от него на другую кафедру.

До мая «семья» дотянула на Велозаводской. Там все было цело – подзорная труба и звездный глобус с медными клепками. Ильдефонс подвесил себе в проходной к потолку корабельную койку, качался в ней, напевая матросские песни по-уэльски. Под ним спал Саш, убирая на день матрац. Во сне делал расчеты для оборонки, вводящиеся прямо с мозга в компьютер – тот крепился к стене на специальной полочке, над головой Великого Магистра. Немалый свой заработок Саш клал на сберкнижку Валентины – она на девяносто девять процентов присутствовала здесь и лишь на тютельку там. Спала в дальней комнате на своем же от старых времен широком ложе, Ульяна с Лизой ставили впритык раскладушки. Когда стало невтерпеж жарко, пройдоха Илья Федорович устроился санитаром к дедушке Энгельсу на Белые Столбы. Воткнул туда же психологом Великого Магистра Александра, получил на себя и на него довольно приличную комнату во флигеле. Выбил каморку за стеной для числящейся на хорошем счету медсестры Ульяны Разореновой. Потом сделали рокировку – мужчинам малюсенькую, Ульяне нормальную комнату – и перевезли Валентину с Лизой. Проблема дачи на один сезон была решена. А у психов жизнь – так бы жил любой, хочешь спать ложись, а хочешь песни пой. Те, обыкновенные Сашок с Ульяной, только что окончившие текстильный институт, живут пока не расписываясь у родителей Ульяши в Павлово-Посаде, там и работают, дай им Бог и с детками. Здесь, во флигеле, манеры съезжают все глубже и глубже в прошлое. Дамам целуют ручки, Илья Федорович даже пятнадцатилетней Елизавете Викторовне. Та уж надела юбку до щиколоток, хороша так, что страшно становится, а взгляд ее целителен для затворников главного корпуса. Праздновали пятнадцатилетие – дедушку Энгельса приодели и повели во флигель. Радость моя быстроногая, зачем тебе платье до пят? если в бомбоубежище – ты ведь не добежишь.

Коттедж уже кроют драгоценной зеленою черепицей. Пни выкорчевывают: что-то пыталось из них прорасти. Побеги, не видевшие ушедшей наверх хозяйки, но все равно от прежнего корня… нельзя. Почему-то появляется бывший муж Альбины, распоряжается строительством. В июле вдруг оказалось – уже оформлена дарственная на имя их взрослого сына. В квартире на Войковской Виктор Кунцов пока что прописан, но прописан и сын Альбины Денис. А где та квартира? Продана. Сын включает на всю катушку попсу, у Кунцова болит голова. Проситься к Ванде – напротив нее ненавистная стройка. А на Николину Гору вроде бы совестно. Там в июне праздновали день рождения Лизы, ездил. Маша окончила школу, и обе уж барышни. Лиза сунула папе в карман письмо от дедушки Энгельса. Не прочел, было страшно – теперь из кармана достал. Письмо из Торопца, с почтовым штампом, вполне разумное. Старик звал в гости, и Настасья Андревна внизу приписала: сынок, приезжай, не гордись. Сел и поехал, вспоминая ту, зимнюю дорогу. Письмо лежало в бардачке, и Виктор Кунцов приговаривал про себя: письмо от отца… из города Торопца. Так хотелось, чтоб все это оказалось бредом – Альбина, Денис, Белые Столбы.

Удивительная тишина встрела Виктора Энгельсовича на Озерной улице. Отцовский дом молчал, и напротив ни звука – робко высунулась баба, плеснула из плошки с крыльца и скорее назад. После выглянула и Настасья Андревна – ее Виктор Кунцов видел только на фотографиях – всплеснула короткими ручками. Вышел отец – не тот жалкий, обросший старик, что на Войковской пугался жужжанья электробритвы, говорил: летит… летит. На пороге стоял матерый загорелый дедок с властными нотками в голосе. В голосе! голос прорезался! «А ну, сыночек, повернись, я на тебя погляжу», – попал он почти точно в хрестоматийную фразу. Сидели за столом со знаменитой окрошкой и талантливо настоянной рябиновкой. Виктор слушал в двух пересказах историю восстановленья справедливости. Прошло часа полтора, покуда решился поведать свои беды. Энгельс Степаныч медленно распалялся по мере услышанного. К концу обеда набрал нужный градус и возопил, жутко колотя по столу: в расход! к ногтю! Посуда подпрыгивала, иная уж и свалилась на пол. Настасья Андревна тихонько предложила лечь поспать, авось что путное придумается на трезвую голову. Дал себя увести, как ребенка. Проснулся ярый мститель уже на другой день – головушка раскалывалась, никаких путных мыслей в нее не приходило. Однако ж огуречного рассолу у Настасьи Андревны было припасено в избытке. За поздним завтраком Энгельс Степаныч подтвердил свою решимость отбить всю сыновнюю недвижимость, как отвоевал собственную, и ушел в запой, ровно в отпуск.

В разгар дефолта Виктор Энгельсович вернулся из Торопца. На Войковскую не пошел – сразу к Ванде на дачу. А Ванда только что уехала с мужем Альбертом Николаичем в Болгарию, на два года. Оба уже старики, но старые связи сработали. Виктора Энгельсовича встретила Надюшка. Бизнесмен ейный сбежал с чьими-то деньгами, а квартира в Мытищах оказалась чужая. У Надюшки длительно гостевал бывший директор, по старой памяти директором называемый, но давно уж владелец местного магазинчика – демобилизованный офицер. Живчик и весельчак, Кунцова он не обидел – пустил горемыку в пристроечку. Хмуро глядел Виктор Энгельсович на зеленую крышу коттеджа, законченного за девять месяцев подобно человеческому дитяти. Вырос, как дворец в арабских сказках, воздвигшийся за одну ночь. Никто там не жил. Недвижно стояла враждебная эта недвижимость, подмяв под себя забытую, давно попранную молодую жизнь Тамары Николавны, от счастливого замужества до расстрельного вдовства и ареста.

Сентябрь притих, будто знал, что ждет впереди – темнота и дожди. На кафедре тоже было затишье. Альбина, гибкая, вечно спешащая, обгоняла Виктора Энгельсовича в коридорах – его всякий раз бросало в гнев и озноб. Раненый, он боялся – акулы кинутся на запах крови, торопился убрать всех, кто мог бы. К нему пришло второе дыханье по части интриг – стал на порядок опаснее и коварней. Большое зло и мелкие пакости. С разводом Альбина тянула, авось он к кому уйдет – однако переключиться из состояния ненависти в режим любви Кунцову не удавалось. Перед ним стояло лицо Альбины, татарского типа, только не простонародное, с размазанными чертами – тонко прорисованная жестокая красота. Отменить, уничтожить… если не убить, то хотя бы обезобразить. Заменить другим – это все не то.

Энгельс Степаныч, не выходя из запоя, переместился в торопецкую психушку, смыкаясь с тем, который в Белых Столбах. Характер бреда у того, торопецкого пациента, был несколько иной. Старик грезил о каком-то буржуйском коттедже. Если его разрушить, вернется советский строй, сам собой воссоздастся Союз, и символ его – дешевая колбаса – встанет торчком на столе простого человека. Постаревшая Настасья Андревна неприкосновенно жила в доме на Озерной, ходила к мужу в больницу и поддакивала. Поскольку рядом была жена, сына врачи не тормошили, и Виктор Энгельсович прозевал госпитализацию отца. А через месяц того выписали – научившегося таить свои мечты. В ноябре упал он как нежданный гром с холодного бесплодного неба в Вандин палисад. Надюшкин ухажор только-только отбыл на две недели в Египет. Ей, простодушной, было вдвоем с Виктором Энгельсовичем как-то конфузно. В общем, старика хорошо приняли. По многу раз на день выходил Энгельс Степаныч на крыльцо, и в исподнем белье тоже, памятуя торопецкий свой опыт. Как в современном трикотажном, так и в советском бязевом, что выдавалось ему в Арзамасе вместе со всем обмундированьем и, береженое, накапливалось в шкафу. Потрясая подъятыми кулаками, давал команды – из всех свинцовых батарей за слезы наших матерей – и по всякому. Стоял проклятый коттедж, держался нахальный капитализм. Получившееся однажды неведомо как повторить не удавалось – ни с чем уехал в Торопец. Правда, Альбине причинилось воспаленье лицевого нерва, даже попала в больницу, а когда выписалась, глаза остались немного разными по величине. Это она еще дешево отделалась. Возбуждать развод, рассказывать, как его жена наколола, Виктор Энгельсович постеснялся. Ушел скрепя сердце в однокомнатную квартиру к сорокапятилетней секретарше кафедры Веронике Иванне – что и требовалось доказать. Вещичек своих с Войковской не забрал, их выкинул Альбинин сын, как некогда сам Виктор Энгельсович выбрасывал отцовское барахло.

К Новому году в Белых Столбах накопились перемены. Лиза вышла из подполья и фигурировала как юное дарованье в области народного целительства. Валентина же бывала обычно представлена в качестве ее учительницы. К ним стали ездить из Москвы, деньги взимались на проходной. Весь флигель был отдан в распоряженье «семьи». Елка в дурдоме была бедненькая, однако все ж елка. Стояла в столовой, и с лампочками. Саш раздобыл подарки от какого-то благотворительного фонда, Ильдефонс выступил с клоунадой. Дедушка Энгельс сидел в первом ряду и хохотал, держась за животик. В разгар веселья ему вдруг поплохело, он вскричал: затемненье! затемненье! Но Лиза взяла старика за руку, пристально поглядела в глаза, и он утих. Приехал Виктор Энгельсович, в страшной депрессии от разочарований в личной и семейной жизни – Лиза провела с ним несколько сеансов. Шашлычную Бориса Брумберга со жгли конкуренты – внучка снимала ему стресс в домашней обстановке, на квартире, некогда купленной им для мамы Сони. В феврале Валентину с Лизой пригласили на симпозиум по нетрадиционной медицине, Ильдефонс повез их на жигуленке в Дом ученых – впереди молва бежала, быль и небыль разглашала.

Сносить собачью преданность Вероники Иванны почему-то было трудно, бог знает почему. Еще со времен Валентины Виктору Кунцову всегда хотелось унизить женщину, любящую его. Если стояла выше – унизить, если ниже, то тем более. Когда бы Виктору Энгельсовичу предложили сформировать заново язык любви, для объятий ее он скорей всего выбрал бы слово «топтать» – так петух топчет кур. Удел подчиненных женщин был униженье, удел встречных женщин на улице – униженье, хотя бы взглядом. Половину человечества он считал заранее к тому обреченной. Сколько бы не выпендривались – все равно не обойдутся. Только этого мало. Добавить, присовокупить к униженной половине человечества как можно больше особей из мужской. Топтать, топтать и топтать. В этом весь смысл власти, а в чем же еще? На пятидесятилетие о Викторе Кунцове все же вспомнили, вызвали наверх. Внизу стоял март, талый, но просветленный. Там, выше, цвела мимоза – бедный советский символ галантности, раз в году проявляемой. Будучи доставлен в залу, Кунцов привычно смешался, потупил очи ковру, не видя ни сына, ни бабки своих. Спросили – в чем, как ему думается, причина его несчастий, о коих докладывал Ильдефонс? «Если бы я знал», – отвечал Виктор Энгельсович. Ильдефонс и вправду недавно докладывал, переводя плутоватые глаза с одного члена комиссии на другого: потеря деканского статуса… побег из дома от законной супруги и пасынка… бомжеванье на чужой даче в компании разбитной торопецкой женки, которую когда-то сам же и увез от мужа… новое незаконное сожительство, на сей раз с подчиненной… можно квалифицировать как служебное преступленье. Вежливые Члены качали головами, рассеянно комментируя: да, да… вызовем, обсудим, поговорим… Вот и поговорили.

На работе Виктора Энгельсовича чествовали по поводу юбилея весьма сдержанно. Холодок пронизывал все выступленья. Недоподсиженный Владимир Устинович Жабров отметил с нажимом: «Жаль, что кафедра потеряла своего лучшего профессора Альбину Исмаиловну Мулюкину… Но, может быть, удастся вернуть ее в каком-то ином качестве?» Спрашивается, в каком? Кунцов ей сам сделал ВАКовский профессорский аттестат – ниже чем на должность профессора взять ее теперь не имеет права. А выше – лишь завкафедрой. Ох, нехорошо. Так нехорошо было всю вёсну – не видано было такой холодной весны. Казалось, птицы повернут обратно к югу, распускающиеся листья спрячутся снова в клейкие чешуйки. И казнь египетская – Альбина Исмаиловна – сорокалетняя, стройная, наглая – все ошивалась в ректорате.

Видно, весна была недостаточно холодна для Лизы – в мае она поехала на Хибины, с кузиной Машей, Машиным однокурсником и ее же двадцатилетним братом. Отпустили. Никакого профессионального слалома, мамочка… Так, прогулка, молодежный пикник. Но с плоской вершины нависал козырек снега, там блестела на солнце одинокая опасная лыжня. В горном лесу под елями снег пестрел собачьими? волчьими? следами. Внизу чуть не смыкались многочисленные озера, над ними трепетал синий воздух. Скандинавский косоглазый тролль глянул на Лизу, выученницу подмосковных лешачков – назад приехала другая девочка. Она была текуча, как вода, легко меняла сущность. Нет, девочка осталась там, на севере. Вернулась девушка с глубоким ждущим взглядом, к тому же поэтесса – а то их не хватало! Так праздновали в двух местах ее шестнадцатилетье. В июне шумели один другого пуще два загородных пикника. На Николиной Горе – съезд гостей с утра, роскошные подарки, ночной молодежный бал с иллюминацией. Возле флигеля в Белых Столбах – завтрак на траве с «семьею» да еще избранными интеллигентными пациентами: бородатыми соседями дедушки Энгельса по больничной камере и всякими сложными пограничными индивидами, ездящими из Москвы к «отроковице Елизавете». Виктора Энгельсовича не было ни тут ни там – его только что спихнули с заведыванья кафедрой. На перевыборное заседанье явился новый декан Неустроев, привел под уздцы степную кобылку Альбину Мулюкину. Сказал роковую фразу «ректорат рекомендует» – все подняли руки. Виктор Кунцов опять лежал под капельницей. Рядом сидел ангелоподобный Саш, держа светящуюся ладонь у беспокойного отцовского лба – и в те же минуты под радостные клики резал именинный пирог на полиэтиленовой скатерке позадь больничного флигеля. На Николиной Горе его не было, бедного родственника из Павлово-Посада, не то женатого, не то нет. Из дурдомовского именинного пирога вылетела связка воздушных шаров – Ильдефонс успел ухватиться за веревочку. Немного полетал над больничным садом, психи в вольерах задрали сильно деформированные головы. Спрыгнул на крышу больничного корпуса, вернулся через пожарное окно, как раз к мороженому. Шарики мороженого растаяли на ранней жаре, и воздушные шарики растаяли в июньском мареве. Но долго еще зоркий псих говорил менее зоркому психу: во-она. Вызвали наверх Лизаньку – легко ей было отвечать. Переводила новый свой взор, направленный на тридцать процентов в себя, на сорок вовне, остальное терялось неизвестно где – с одного приветливого лица к другому. «В чем же, милая, будет заключаться взрослая твоя жизнь?» – «В служенье!» – «Кому, чему, ласточка?» – «Прежде всего кому, а уж потом чему». Погладили ее по темной головке, сказали – в последний раз, и отпустили без колебаний. Сидящие кто на чем вокруг скатерти-самобранки даже не заметили краткого отсутствия новорожденной. Ульяна разливала чай из здоровенного больничного чайника, Валентина зрячими руками – по исходящему от чашек теплу – безошибочно находила их и протягивала навстречу голосам. Дедушка Энгельс аккуратно макал крупную клубнику в казенный сахарный песок. Через неделю его, вполне рассудительного, выписали, но ради славы «целительницы Елизаветы» оставили в дворниках. И во флигель – куча мала. Кто, кто в теремочке живет, кто, кто в невысоком живет?

На лето Виктор Энгельсович подался в радушный Торопец – подумать, как жить дальше. Работать под началом бывшей жены, узурпаторши, не представлялось возможным. Свиданье с отцом огорчило сына. Если тот, в Белых Столбах, почитай выздоровел – этот, торопецкий, основательно поехал с катушек. Месть – читалось на сумрачном челе старика. Последние новости, сообщенные Витей, подлили масла в огонь. Не радовала рыбалка, не утешала баня, не веселила гроза. Одно было любо – бежал через улицу враг, поверженный в прах. Другой, в обличье бесовки Альбины, глумился над сыном в Москве. Сидели недвижно в лодке, едва отгребя от берега. Кувшинки, чуть погруженные в воду, белели на отражениях туч. С неожиданной яростью старик расстрелял их галькою, припасённой в кармане. Постой, отец, у Альбины совсем не такое лицо. Она смугла, горбоноса. Оставь в покое цветы.

Сентябрь наступил – Виктор Энгельсович перевелся на другую кафедру, благо была родственная. Адаптация давалась трудно, и подчиненье тоже. Очень мучительной оказалась эта альтернативная жизнь – лучше б совсем ее не было. Не было треклятой вороны, никогда, о nevermore. Не было всех этих женщин и, прости Господи, детей. Сын в Павлово-Посаде вместе со своей girl-friend занят техническим обслуживаньем производства цветастых платков. Дочь в восторге от отчима, тратящего на красивую девочку уйму денег. Обоим не нужен отец с его нищенской профессорской зарплатой. Угодливость Вероники настолько сама собой разумеется, что становится гадко. Все движения ложны, все слова невпопад. Ненавижу ее покатые плечи, несчастное выраженье лица. Уйду, лишь только представится случай, унижу, как только смогу. Что-то опять живет рядом, необъяснимое, неуясненное. Это сын или ангел сидел у постели моей, когда я болел?

Надюшкина работодателя и друга зовут Серегой. Живут сейчас постоянно на Вандиной даче, покуда Ванда с мужем в Болгарии – ту жену Серегину побоку. Взяли и старика дядю Энгельса – он огородник лихой, а участок и дом у Ванды большущие. Там, в Торопце, Надежда Андревна ломается на хозяйстве одна. Серега и Энгельс Степаныч вдвоем заключили антимусульманский союз супротив Альбины Мулюкиной. Трошки ему рановато – идет девяносто девятый год, но такие они уж продвинутые. Сам Серега афганец, Энгельс режимник, у них в заначке оружие, все же на мокрое дело вряд ли они пойдут. Главное, сука Альбина, татарка проклятая, тут почти не бывает, поди ее, чурку, подкарауль. Яблочный Спас миновал, пока наконец приехала, ходит нарядная, черт ее подери. Встали вдвоем на крыльце – у Энгельса энергетика вроде подсела, тужатся оба. Серега шепчет: дави моджахедов… Энгельс: исламскую нечисть души! Но у Альбины всего только подвернулась нога. Сильная, гада, и не такая простая, как те, торопецкие… Жаль.

Тот, белостолбовский дедушка Энгельс, двора почти не метет. Саш ему помогает, а Саш силен в белой магии – раз, два, и готово. Сиди да лясы точи с Валентиной. Та тоже больше не вяжет – полно готовых вещей, и у Лизы есть деньги. Москва вся помешана на целительском даре юной Елизаветы – идут и идут косяком. В вольерах притихшие психи сидят, читают Вольтера. Не вяжут веников, но не сказать, что лыка не вяжут – смирны, хоть выпиши всех. У той, никологорской Лизы последнее было спокойное лето, скоро ей поступать в МГУ, на филфак. Она теперь пишет стихи и много молчит, наряды однако любит. Отчим ходит за ней по пятам – очень упорно ходит… зачем ей так страшно то, что другим легко. Ильдефонс готовит Лизу к приемным экзаменам. Ставит на дверь ее спальни невиданный зверский замок. Мамочка Соня в шоке: Лиза, мой друг, ты больна… что у тебя за мания… ты огорчаешь мать.

Виктор Энгельсович стесняется ездить к Надюшке с ее афганцем: о чем-то афганец знает, но политично молчит. Однако ноябрьская тоска выгнала его из-под перманентно трепетного бока Вероники Иванны. Как бестолковая птица, летящая осенью к северу, поехал он с Ярославского вокзала пустой электричкой в темень и дождь – машину уж прочно поставил в гараж. Редкими робкими огоньками перемежается зияющая пустота предместья. Редким усталым спутникам Виктора Энгельсовича лишь бы скорей доехать. Вагон шатает, подкатываются под ноги пустые бутылки, сталкиваясь друг с другом. Но не столкнутся уж люди, ищущие общенья, угрюмая сдержанность осени давно замкнула им слух. Если впилился в ноябрь – ложись на дно до весны. Отец давно спит, и Надюшка с афганцем кемарят. Виктору Энгельсовичу постелили в Вандиной спальне – сколько он тут околачивался двадцать семь лет назад. Утром Надюшка бежит отпирать магазин – чуть подморозило. Три мужика, словно три медведя, ворочаются на кухне, бледный утренний луч освещает помятые лица… Давайте-ка выпьем с утра. Выпили очень мало, в бушлатах пошли на крыльцо. Сморщенную рябину в саду воробьи клюют, калитка вся скособочилась, поправить ее пора… будет зимой волочиться по снегу. Глянь, там опять работают: Альбина кран пригнала, кладут какие-то плиты. Ну, зацепи за что-нибудь и развали коттедж! От тихих этих слов, сказанных Виктором Энгельсовичем в состоянии полного энергетического упадка, как раз все и содеялось. Попал в резонанс, с чем – можно только гадать. Как будто от взрыва, рухнул двухэтажный домище. Лишь на крюке висела лопнувшая панель, цементная пыль клубилась. Деревья кругом молчали, вороны взлетели мов с кладбища и разорались вовсю. Виктор Энгельсович почел за лучшее убраться в Москву, пока никто его кроме своих не видел. Отца забрал от греха, но не к своей недотепе, прямехонько на вокзал. Дело сделано, как – не важно. Встречай, Настасья Андревна, героя и рада-радехонька будь.

Когда все это падало, раздавило соседский гараж вместе с машиной. Альбине бы заплатить, не доводя до разбирательства – нет, столбняк нашел. Экспертиза же показала, что, во-первых, были использованы несертифицированные панели, во-вторых, происшедшее никоим образом не могло произойти. Параметры уже возведенного здания и подъемного крана не допускали случившегося. Раньше непугливая Альбина подхватилась – и опрометью в Америку, вместе с сыном, пока обоих не заказали.

Неузнаваемые, черт и куда передвинутые стены квартиры на Войковской встретили прописанного в них Виктора Энгельсовича настороженно. Заплаканная Вероника Иванна напрасно складывала его вещи – не зашел, не потрудился. Дар нелюбви у Виктора Энгельсовича был уникальный. Кой-что своего на Войковской нашел, и ладно. Кафедра, конечно, уплыла, зато в институтских коридорах больше не передергивался от нечаянной встречи. Работа теперь занимала его мало – отупенье нашло. Сидел в своих двенадцати стенах, или даже больше, если с кухней и всем остальным. На одну стенку стало меньше: санузел сделали совмещенным. Каждая стенка воспринималась как трагедия. Вот-вот с нее спрыгнет олицетворенное одиночество и сломает ему хребет. В стенах-препонах тянулась долгая зима, прихватившая по злобе еще и март. Один филиал дурдома был по старой памяти здесь, на Войковской, другой там, на работе. Таиться, не высказываться, покуда не перевели на Белые Столбы. Безумие ходило по пятам за Виктором Энгельсовичем, будто тигр за Дерсу Узала, дышало ему в затылок. В середине депрессии закончился миллениум. Хоть бы скорей конец света. Наконец весна прорвала плотину, хлынула высоким паводком. Те, павловопосадские Сашок и Ульяна отправились в байдарках на разлив, по речушкам, где летом не пройдешь – мелко. В затопленных лугах кружили водовороты, вода уходила через промоины к глубинным пластам. Та Лиза, просто Лиза, что готовилась поступать на филфак, в апреле ушла из дому. Не захотела к дедушке Борису, который, принявши сторону обожаемого зятя, пригласил было к сдвинувшейся от переутомленья внучке дорогих психоаналитиков. Беглянку нашли на Войковской у отца, вместе с репетитором Ильей Федоровичем. Вытащить девочку оттуда не удалось – вся троица стакнулась, держа оборону. Но деньги – их здорово не хватало – у отчима взяли. Расселились в трех комнатах и перестукивались через уютные, нужные стены. Ты готова? выходи пить чай. Ильдефонс накрывал матрешкою огромный фарфоровый чайник с розами. В носу болталось серебряное ситечко с колокольцем – ни у кого такого не было. Илья Федорович жонглировал разогретыми бубликами, ловя их на шашлычный шампур. Сбросив бублики на руки сотрапезникам, протыкал в воздухе мирной своей шпагою треугольные плавленые сырки. Наконец усаживался, принимая из рук Лизы горячий бублик, и безумное чаепитье начиналось. Апрель брал реванш за лютый март и за все годы Виктора Энгельсовича, не знавшие ни ласки, ни покоя.

Коттедж лежал в руинах, но каких! Новенькие, дорогостоящие, чуть попорченные стройматериалы. А забор, промежду прочим, местами упал, и хозяева за океаном. Требуется определить, сколько времени понадобилось владельцам соседних домов, чтоб очистить территорию. В общем, до конца мая они управились, задействовав тот самый подъемный кран, что произвел весь этот беспорядок, хотя теоретически вроде бы и не мог. В последних числах месяца возле пролома в кирпичной ограде встал жигуленок первого выпуска. За рулем Ильдефонс, рядом Великий Магистр, на заднем сиденье Валентина – ей месяц назад сделали лазерную операцию на сетчатке. Она глядит, прищурясь, на незнакомый замусоренный участок, на молодую крапиву, на ковыляющую средь обломков ворону. Загаженную, еще не приватизированную эту землю удалось при содействии Надюшкиного невенчаного мужа актировать в качестве освободившейся и переоформить как выделенную дачным кооперативом Виктору Энгельсовичу Кунцову – внуку первоначальной застройщицы, узницы ГУЛага, согласно воле покойной. А что тут недавно стоял коттедж, растащившие его останки вечно строящиеся члены правленья предпочли забыть – не надобно было и взятки.

Целительница Елизавета с медсестрой Ульяной Разореновой еще оставались при скорбном доме, и туда же, во флигель, свезли обратно тетушку Валентину. Но дворник дядя Энгельс уволился – вселился, как прежде, в пристройку Вандиной дачи, целиком отдавшись восстановленью Валентининого очага. Лизанька – просто Лиза, уже семнадцатилетняя, – поступила на филфак МГУ и поехала с отцом за отчимовы деньги отдыхать в Турцию. Со дня на день ждали Ванду с Альбертом Николаичем, а напротив ее дачи, через дорогу, все еще стояла кухонка в одно оконце. Покуда Саш не назвал именем какого-то арабского шейха только что открытую им звезду, дело дальше не двигалось. Ладно, звезда от этого не погасла, а дом к возвращенью Ванды успели возвести, лучше прежнего, и оформить в БТИ – бюро технической инвентаризации – уже за взятку. Срублен был в нижегородских лесах, по рисунку Ильдефонса, далее разобран по бревнышкам. Перенумерованные, их привезли трейлером – в кабине гордо восседал Илья Федорович. Поставили быстро и дешево, стараньями гастарбайтеров-молдаван, окна же прорубили на месте. Птицы перед отлетом сидели грелись на вчера законченной крыше. Красная черепица, не зеленая, нарочно, чтоб не напоминать прохожему об Альбинином монстре-коттедже. Краснела облетевшая Вандина рябина, своя еще когда-то вырастет. Дядя Энгельс слег помирать в новостройке. То есть тот, торопецкий, хлопотал как обычно, закатывал банки с маринованными грибами. А этот, наиболее оголтелый, в конечном счете ради Альбины увезенный с Войковской на Белые Столбы, раньше времени надсадился досадою. Или лег костьми в борьбе с мировым империализмом – атомная бомбардировка Лондона не хухры-мухры. Может, его силами совершилось и разрушенье коттеджа, Виктор Кунцов лишь нажал спусковой крючок? или немножко помог – три калача и одна баранка? Кто знает. Лечила Лиза – не вылечила, ходила Ульяна – не выходила. Стоглавая гидра нового русского капитализма ликовала, хохотала во все глотки. Только и было утешенья, что афганец Серега подсуетился, позвал батюшку с иконой, а от чокнутого внука, не то астронома, не то сектанта – хрен дождешься. Ушел бывший атеист Энгельс Степаныч, режимник и стукач, принявши крещенье – грехов отпущенье. Во всяком случае, та часть его, что мела когда-никогда двор в дурдоме, прекратила бренное существованье. Виктор Энгельсович, как водится, опоздал. Осталось ему выпить с батюшкой да идти отвечать на каверзные вопросы. Однако на сей раз он был совершенно спокоен. Обвел глазами высокое собранье, особо поклонился тому, молодому, что похож был на сына Сашка, и старой женщине, немного напоминавшей бабушку Тамару Николавну. Сказал: «Не знаю, ушел ли он с земли совсем, весь ли ушел. Может, еще остался там, в Торопце, все может быть. Но так, если брать пошире, не только землю, а побольше – конечно же, он ушел не весь, уж это я точно знаю». Он был дважды прав, если не трижды – Виктор Энгельсович Кунцов. Сашок, просто Сашок приехал из Павлово-Посада хоронить деда. Привез невесту Ульяну – свадьба была назначена через месяц. В разгар поминок позвонила Настасья Андревна. Слышно было плохо, и ни про какие похороны объяснить ей не удалось. Сказала: «Да, выпил, спит… Проснется – позвонит». Пока не звонил, ждем-с. Проспится, проснется – раньше Страшного суда, надо думать.

Свадьбу сыграли в Павлово-Посаде. Жениху уж исполнилось двадцать пять, да и невесте шел двадцать пятый год – при всем желанье не скажешь, что поторопились. Бедному человеку и свадьба забота. В обледенелой мгле неприветливого фабричного Подмосковья только и радости было, что цветущие луга набивных павловских платков из тонкого, мнущегося дешевого кашемира. Та, еще более терпеливая медсестра Ульяна после смерти отставного дворника дяди Энгельса уволилась из Белых Столбов, забрала с собой юную экстрасенсорку Лизу и перебралась к зрячей Валентине под красную черепичную крышу, накрытую пуховым одеялом снега до весны. Двухэтажный дом, подобие замка, с изобильем комнат и крутыми лестницами, надежно спрятал давно таимую от людских глаз любовь ее к тому, кому более подобало поклоненье. А снег все подсыпает. Саш, синеглазый гражданин вселенной, обладатель аномального сверхъемкого мозга – притих, примолк в колеблющемся свете рождественских свечей. Слушает, как Илья Федорович с долго сохраняющимся рвением неофита читает вслух Евангелие от Луки.

Новая беда настигла Виктора Энгельсовича уже в конце февраля. Родители Лизиного однокурсника Кирилла Самоедова купили себе квартиру в элитном доме, прежнюю оставили сыну – ему сравнялось восемнадцать. Лизе еще нет, но Кириллу достались еще и «жигули» – одиннадцатая модель – у предков теперь «ауди». Покуда Виктор Энгельсович торчал на работе, парень при бессовестном попустительстве приживала Ильдефонса побросал Лизины шмотки в багажник, увез девчонку, и с концами. Спорить за четыре месяца разницы смешно, всем ясно – они ровня, еще кто кого соблазнил, неизвестно. Хорошо было оскорбленному отцу защищать дочь от посягательств негодяя-отчима… вот это роль. Теперь же волей-неволей проглотил Виктор Энгельсович обиду. Выгнал прихлебателя Ильдефонса и снова обиделся на весь свет. Осталось пять лет до начала отсчета – пятидесятишестилетнего возраста, успеет основательно осатанеть. А в ведомственном вузе начальство быстро шугают – слетел проректор Жабров, и Кунцов получил заведыванье, не прежней своей кафедрой, а нонешней. Новый проректор отчасти благодарен Кунцову, подложившему мину замедленного действия под Жаброва. Но это уже потолок… Выше не лезь, хуже будет… Понял? И со всей мощью накопленной злобы принялся Кунцов корчевать, корежить вверенную ему кафедру. Не поднимай головы, не высовывай носа, ложись на дно.

Неясное будущее пробивалось слабыми ростками, точно березка на балконе из раздробленного углового кафеля. В начале лета та, павловопосадская Ульяна родила сына Василья. Втируша Ильдефонс примчался проверить, нет ли тут чего из ряда вон выходящего. Так, на вскидку, ничего интересного не обнаружил, и Ульяшины родители его в одночасье выпроводили. Окраинный сгусток рассредоточенного мегаполиса навалился на Илью Федоровича враждебными выбросами и выхлопами. Сел, вытирая слезящиеся глаза, в сквере, доброго слова не заслуживающем. Раскалившийся на солнце пегий Ильдефонсов жигуленок отдыхал, уткнувшись мордой в жесткую травку. Илья Федорович уж было задремал, когда над ухом его произнесли строго: «Смотри за ним, он из обоймы». – «Есть смотреть!» – воспрял духом Ильдефонс, стряхнул сон и полез в машину.

Не получалось, хоть плачь, Павлово-Посад не принимал – ни усатого няня Ильдефонса, ни ласковой Валентины, и двойников Васяткиных родителей, Великого Магистра с сестрой милосердия не удавалось подсунуть. Что-то чуяли, неусыпно бдели. Бабушку Светлану с ее прорабом-мужем – пожалуйста, скупого Виктора Энгельсовича за милую душу. Приехал из Торопца Энгельс Степаныч с женой – привечали, не спрашивали, не с того ли он света. Настасьи Андревны прежде не видали, а старик, живой и крепкий, назвался Нилом Степанычем, то и не въехали толком. Так не опознавши и проводили. А всем этим мутным от ворот поворот… непробиваемый заслон, железный занавес. Голова ребеночка еще светилась в темноте где-то до года. Потом перестала, и первое слово его было: дай. Дальше всё как у всех.

Прадедушку Энгельса, не поленившегося ехать за сто верст киселя хлебать – повидать Васятку – ныне отпустили. Вернулся в Торопец – Настасья Андревна, следовавшая теперь за мужем, ровно нитка за иголкой, вроде бы ничего плохого не заметила. Вошел в дом, доставивший ему, хозяину, столько треволнений. Лег под образа, лишь недавно повешенные – год назад крестился во имя пустынника Нила, следом за всеми. Отщепенцем стать не мог, не так воспитан. Лавка постелена была шерстяным половичком – вторая жена вязала. Поворотился на спину, ненароком скрестил руки, уснул, да так хорошо, что и не проснулся. А куда ты пошла, его душенька, а и много ль тебе помог сильный твой святой? Похоронили – так на кресте и написали: Нил Степаныч Кунцов. Живи, ядерная физика, не помни имени своего тюремщика.

Наступленья полного сиротства Виктор Энгельсович не ощутил, поскольку примирился со смертью отца полтора года назад. Внук его мало трогал, и рана, нанесенная отъездом дочери, не заживала. Вероника Иванна попробовала было сунуться на Войковскую, но дальше порога не проникла – долго заикалась после неудавшегося визита. Что опоганенный Альбиною дачный участок ему возвращен, Виктор Кунцов знал. Даже дал Валентине устное разрешенье – по телефону – там строиться, но появляться в тех краях не осмеливался. Зрелище коттеджа, рушащегося подобно карточному домику, его преследовало. К тому времени завелись у Виктора Энгельсовича друзья-собутыльники, готовые принимать его на своих дачках всякое воскресенье, да еще привозить-отвозить на собственных машинах. Аккуратно ставя ноги промежду грядок, входил он в их тесный угодливый мирок. Садился за садовый столик, ел ихние кабачки и милостиво молчал. Круговое это гостеванье импонировало скупости Виктора Энгельсовича. В будни сидел на кафедре, в своем кабинете, с початой бутылкой в холодильнике плюс непочатая в дипломате. Своего собственного адреналина у Виктора Энгельсовича больше не вырабатывалось, но он хмуро терпел, пил лишь по окончании рабочего дня – дисциплина была у него в крови. Отпуск проводил в санатории, пристрастившись к режиму – не из роду, а в род. Зимние каникулы отпуском не считал. Вот и весь отчет о жизни Виктора Энгельсовича. На Войковской уж все домовые спали, когда он появлялся. Сейчас, мартовским талым днем, сидит он на большой перемене в аудитории с портретами математиков под потолком. В крыше окна, на одном валяется дохлая ворона, хорошо видная через стекло. Роковой, контрольный, тот самый день, но Виктору Энгельсовичу ни к чему. Проставляет оценки за блок в ведомость. Прячет ее в дипломат, отягощенный бутылкой. Не успевает защелкнуть – растворяется окно наверху. Возле распахнутой рамы, расставив неловкие ноги, стоит Ильдефонс. Склоняет в люк бесформенную голову, говорит негромко: пора, Виктор. Профессор Кунцов хватается за левый нагрудный карман, будто что ища, и оседает на стуле, уронив открытый дипломат. Подружка-бутылка подкатывается ему под ноги, и никто никуда его не зовет, и никто ни о чем не спрашивает.

Люблю тебя в зелень одетой

Когда загорелись торфяники – не сейчас, в эту аномально сухую, чертовски красивую осень – нынче дымит по мелочи, а в девяносто девятом горело как следует – из вредности не тушили, пусть горит ясным огнем. Что где выгорело, тут же под коттеджи, деньги на бочку. Горелая вырубка вблизи военного городка осталась нераспродана – должно быть, зарезервирована под его расширенье. С ближней опушки корпусов не видно, получился во такой новый пейзаж. Березняк выгорел чисто… то-то небось полыхали березовые поленья в полтора обхвата. Уцелел далеко выступающий клин сосен – очень похоже на альпийские фотографии в семейном альбоме доцента Антона Ильича Кригера. Несмотря на столь жесткую фамилию, человек этот робок и растяпист. Осьмушка немецкой крови в нем давно обрусела, задавленная семью восьмыми долями русской. Однако за глаза никто его иначе как немцем не зовет. В глаза же чаще всего называют Ильичом. Худой, нервный, сидит на пне. На двух соседних расположились друзья его: художница Нина Изволова, столь же худая, но несколько более спокойная, и муж ее Ярослав Захотей – изрядно красивый, однако толстяк, хватило бы на троих. По дальней опушке, освещенной солнцем, стройно проходит Аполлон Мусагет – ведомые музы пританцовывают под неслышные здесь звуки его лиры, цепляя пни легкими одеждами. Ближняя опушка в распоряжении Пана: он крадется в тени подсушенных пожаром сосен, водя темными губами по немецкой губной гармонике… свирель вчера потерял где-то поблизости… а, вот и она. Отшвырнув гармошку, заводит свое на свирели. За ним зачарованно следуют козы Зинаиды Андревны Соковой – та поотстала, продираясь сквозь ветвистый недавний валежник. Поет хорошо поставленным меццо-сопрано: сама садик я садила, сама буду поливать. Не как-нибудь, а ездит в хор при московской мэрии. Мотают выменами породистые козы с серьгами в ушах – длинными локонами шелковистой вьющейся шерсти. Крепко сдружились – Пан, Зизи и умная коза Бэла, предводительница стада из четырех голов. Остальные три образуют кордебалет: еще две белые, одна темно-серая. Антон Кригер провожает печальным взором обе процессии: дальнюю, что на солнце, и ближнюю, что в тени. Да, Нина… они заблуждаются относительно своего превосходства… Такие же неряшливые, неумные и вороватые… Так же чистят картошку, сидя на корточках, и ходят в халатах по улице… Только лишены детской непосредственности узбеков, их щедрости, ощущенья праздничности жизни… Подумаешь, цвет нации… Партийные колонизаторы. Это он пыхтит на русско-татарскую семью Маматовых, унесенную ветром из ташкентского пригорода и нагло гребущую все преимущества статуса беженцев. Нина, они живут ненавистью… Этот Владислав Маматов дежурит на Казанском вокзале, ездит весь день в электричках… Понимает узбекский, таджикский и еще какой-то кулябский… Отлавливает чурок, гребет деньги… Бедных, только что приехавших тащит за шкирку в опорный пункт комитета по борьбе с незаконным оборотом наркотиков… Их там нещадно бьют… Слухом земля полнится… Сам же и бьет… Приходит здорово накачавшись… Вижу около него черный круг… вот как этот уголь. – А возле меня какой? – Светлый, Нина и очень ровный. Как ваши фрески? подвигаются? – А то! конечно. «Сама садик я садила» уж не слышно, Ярослав заводит «За родником белый храм». Слуха нет, но голос приятный – бывает и так. Антон Ильич, дриада появлялась? вот Нина хочет ее ваять. – Приходила… только она уже изваяна… «Березка» Голубкиной… один к одному.

Я да Саня, да еще через улицу Максим – разбирались с немцевой березой долго. Я как увидел, что нам двоим не в подъем, позвал – помоги, дрова заберешь для бани. Он согласился. Придурок немец как уехал на месяц, весь месяц и пилили. Полтора обхвата. Но лучше один раз спилить, чем всю оставшуюся жизнь грести эти гребаные листья. Саня один раз сгреб и говорит: пилим, папа. Немцу делать нечего… по весне крышу подметал, свою и нашу. Больше не будет, не с чего. Рябину его, четыре ствола, завалили при нем. Первый ствол срезали – на него столбняк нашел, три дня говорить не мог. За три дня мы с рябиной управились. Последний ствол ловко отвели веревкой и обрушили за дом, на его колючку. Та была невысокая, вровень с немцевым балконом, а крона во весь немцев палисадник. Листья как у пальмы, опадали целиком, и оставалась слегка разветвленная культя. В воскресенье немтырь, чуть живой, поехал экзамен принимать – у них в вузе без выходных, когда сессия. Мы успели покончить с его жасмином и сиренью. Пни тут же выкорчевали, чтоб ничего нельзя было доказать. У него не сад, а лес – плодов не дает. Липа была на границе с нашей землей, нечего и спрашивать. Туды ее. Осталась береза, но это дело долгое. Запасли скобы, купили здоровенный удлинитель, одолжили у Максима циркулярную пилу и ждем. Наконец экзамены кончились, маразматик выкатился куда подальше. Саня так на березе и торчал, опиливая сучья – не за всякой нуждой спускался. По вечерам жег костер до неба. Я ему обещал: построю вроде бы гараж на две машины, на самом деле летний дом над гаражом, и запишу на его имя. Он и старается. Пусть строит, а писать на него смысла нет… Еще какая невестка попадется… потом будешь локти кусать. Пока парень тихий, восемнадцати нет. А там, глядишь, такой прорежется голос! Мы с Татьяной это уже проходили… Нике двадцать… Как записали на нее свою часть дома – живо тон изменила. Но так уж пришлось… Я должен был по генеральной доверенности от прежних хозяев оформить дарственную на кого-то, а прописка была только у меня и у Ники. Татьяна с Саней не выписываются из Бекабада… Теща уже одну квартиру толкнула и деньги зажала… Говорит, пришли бандиты, отняли… Знаем мы этих бандитов… никому не верь… себе самому, и то когда трезвый. Березовый пень не выкорчевали – корни уходят к соседу Троицкому, с ним лучше не связываться… не тот случай. На пне Саня пилит Максимовой пилой шлакоблоки. Респиратор – фигня… только время тратить… надел, снял. Мои отец-мать всю жизнь на вредности проработали, и ничего… до самой смерти на ногах. Даже на пенсию не ушли. У детей не побирались, что нужно – было. Ну, у меня вообще все было… машина, гараж… трехкомнатная квартира. Работать надо, а не сидеть… Чурки мне заплатят за все, что я потерял.

Нет хуже мертвой черной пыли на пне, где я сижу. У мальчика грустные глаза и впалая грудь. Один из всей семьи носит крест. Я обхожу стороной, мне нельзя. Старый немец видит больше других. Говорит друзьям художникам: у Сани впереди какая-то страшная болезнь, не то увечье… энергетическая оболочка со вмятиной. Э-гей, березовые дриады с вырубки! иду к вам. Цветов уж нет – венки из желтых листьев совьем. Сгорело твое дерево, подружка? Мое спилили… Будем танцевать.

Нина, гляньте! Почему-то к Ярославу Антон Ильич никогда не обращается… может быть, обозначает именем Нина обоих супругов. Вон они, танцуют в венках… как у Камиля Коро… Кто? Ну березовые дриады… голубкинские голубки. Я и свою вижу – дальнозоркими глазами… Вот она наклонилась, подняла венок… платье льнет к ней на ветру… зеленое платье. Как вы всё это разглядели, Антон Ильич? Нина, моя – явная прима… А те кордебалет. Пошла исполнять свои вариации… А те стали полукругом. Ни с кем ее не спутаю… Так любил березу… засыпал и просыпался под ее шум. Apr?s de mon arbre je vivais heureux. Теперь закрываю на весь день окна от черной пыли… живу тут, на вырубке. Нет худа без добра – поэтичное получилось место… пожар способствовал к украшенью. И козы, и музы, и сонм безработных дриад… Я ведь тоже без работы… Устраиваться на новое место боюсь… Голосовые связки то слушаются, то не слушаются… на нервной почве… А маматовской оккупации конца не предвидится… Так что улучшенья ждать не приходится. Полно, Антон Ильич, вы с нами разговариваете без сучка без задоринки. Так ведь это с вами, Нина! «Антон Ильич, – кричит издали Зинаида Андревна, – за молоком приходите после семи!» Ее собака Брешка добавляет: «Ау-у…»

Я из крымских татар, моих Сталин к чуркам выселил. Но это ничего не меняет, Сталин остается Сталиным. Вон он у меня на груди… татуировка… лучи от него исходят… А на запястьях имена жены и детей… самое дорогое. Крымские татары научили чурок всему… рыть новую яму в стороне от отхожего места, старую засыпать, будку переносить. Без них чурки уделались бы выше головы. Все они таковы… ходят на четвереньках. Армяне, грузины… в общем, черные. Взял двоих узбеков – делать фундамент… перекосили нафиг. Сложили полэтажа и просят денег – жрать им, понимаешь, нечего. Не дал, выгнал. Позвал других – не идут. И не надо… Саня справится. Мы там были уважаемые люди, и здесь будем. Пять лет без канализации проживем… туалетное ведро в снег выливаем – гараж построим по первому разряду. Пусть пока без машины… на будущее… будущее светло и прекрасно.

Ну конечно, Нина, немецкий я понимаю лучше английского и французского, хоть и не учил. Мы же с вами жили на немецких книгах по искусству и немецких пластинках. Чего там понимать… ich tr?ume, ich sterbe. А венгерские книги по искусству у меня только ради картинок. Венгры, я думаю, больше всех усердствовали при возведенье вавилонской башни… никто их не понимает. Ярослав… (ага, наконец-то заметил, что Нина не одна) сколько может стоить плеер? – Смотря какой, Антон Ильич. – Самый обыкновенный… Лишь бы наушники были зверские… не слышать ихней попсы. – Наушники, Антон Ильич, придется купить отдельно, тогда будут зверские. Две тысячи на все про все. – Рублей? – Конечно. (Вздох облегченья.)

Подходит к дому. Издали слышит: бум, бум, бум… ведь это был мой первый раз… ну что ж ты сразу не сдалась… как сильно я тебя хотел… но до утра не дотерпел. Мальчик кашляет, сидя верхом на стене – уже почти этаж. Что узбеки сложили, то как раз ровно. Углы не прямые, но место для котлована Маматов-отец разметил сам, его грех. Кладка Сани никуда не годится… дутая, как пакет с прокисшим кефиром… продавилась наружу – парень висит над пустотой. Антон Ильич хочет сказать ему, но связки отказываются повиноваться, как и всегда, когда нужно обратиться к соседям. Держась за горло, проходит к себе на раскаленную веранду. Задергивает занавески от вконец обезумевшего октябрьского солнца. Поскорей греет обед, стоящий на плите. Ест, давясь, моет посуду, хватает сумку на ремне. Спешит с одной вырубки на другую – с садовой на лесную. Мысль пришла, пока обедал… слава богу… есть что писать, во что уткнуться носом. Философия в России начала двадцать первого века… qu'est-ce que c'est? Никто не знает. Дело одиночек-бессребреников, стало быть, его дело. Кто-то не открывающий своего лица бросает ему вызов… Вызов принят.

Я ее видел… вот как пень березовый вижу. Только что слез со стены… сумерки, гарь, розовое небо, песок под ногами хрустит – пополам с цементом. Сидит, ступни босые ровненько поставила, платье короткое на коленях одергивает. Зеленое платье. Поет тоненьким голосом, неясно так: а снится нам трава, трава у дома – зеленая, зеленая трава. Какая там, к черту лешему, трава… чурки все засыпали нафиг, когда котлован рыли. Забор немцев мы с батей снесли, чтоб можно было к дому подогнать хоть самосвал, хоть подъемный кран. У идиота теперь не участок, а проезжая дорога. Сам хожу – полные сандалии крошки от шлакоблоков… а она босиком. Хотел подойти – ноги не слушаются. Сердце колотится, и крест на груди весь перекрутился. Нечисть лесная… А красивая, блин.

Этот угол поселка беден, аж щемит. Машина со свалки покрыта линялым кумачом, буквы облупились – не разберешь, за что боролись. Перед забором лысыми покрышками по нахалке огорожен палисадник, доцветают блеклые астры. Зинаидины козы щиплют жухлую рябину, им все мало. Я не сыта, не пьяна, а бежала через мосточек – ухватила кленовый листочек… Зараза Бэла, ишь зенья налила. Антон Ильич звонит – Брешка разрывается на части. Всегда веселая Зинаида Андревна через забор принимает банку, выносит парное молоко. Теперь нечего делать, надо идти к себе. Мыкать горе, имя ему – Маматовы. Сумерки тоже спешат захватить и крыши с антеннами, и подрезанные липки, и самоё душу. Идет, задевая о землю отвисшей авоськой, а навстречь ему одни таджики-узбеки, на велосипедах и пеше, но всегда с лихорадочными глазами. Несколько лет назад их тут было всего ничего. Участковый их пас, стриг, делился с начальством. Теперь критическая масса превышена, милиция к ним не суется, и структурировано как-то иначе.

Мы с Саней батареи растапливаем на малом огне – тогда вода идет по короткому циклу, и у немца не греет. Потихоньку вынуждаем его отрезаться от котла, сами отрезать не имеем права. Как придет, включаем ему под окнами магнитофон – пусть уезжает в Москву, у него квартира, а у нас нет. Забился, гад, поглубже в комнату – там не слышно. Саня за день мало сделал, все задумывается. Иду в темноте поглядеть, не забыл ли он какого инструмента. Она уж сидит… Нехорошо это.

Что делает Антон Ильич Кригер глухими осенними вечерами на балконе под лампой? читает Жуковского. Я собак привяжу, часовых уложу, я крыльцо пересыплю травой… И березовая дриада танцует вокруг пня, и ложится холодная роса.

Антеннщик Роальд охромел сравнительно недавно – летел с чужой крыши, а было ему тогда под шестьдесят. Оглох в детстве, бросив в костер пузырек с чем-то сильно горючим. Не до конца оглох, но с годами хуже. Отчество у него, конечно имеется и наверняка плохо сочетается с именем, оттого никому не сообщается. Упрямый Роальд-без-отчества ходит в гости, преодолевая пространство, сокращая пядь за пядью расстоянье до людей. Хозяин орет ему в ухо, доколе хватит сил. После говорит Роальд – голосом скрипучим, как немазаная телега. Вынул из кармана блокнот, которого весь поселок боится. Рисует антенны, объясняет разницу, покуда вконец не достанет радушного приятеля и тот не напишет ему поперек листа: иди гуляй. Конечно… чего еще ждать… общенье без выпивки нонсенс. Дрожащими руками подбирает Роальд палку, прется восвояси. Яблоня у порога читается как иероглиф одиночества. Почтовый ящик – не на калитке, а тот, где Роальд работал – списал его ровесников на берег за два года до пенсионного возраста, тогда разрешили. Сейчас оборонка набирает обороты, берет молодежь, даже платит, но другим, не тем, что давно за бортом. Три антенны машут Роальду с крыши, точно огородные пугала. Минуя свою калитку, тащится вдоль Зинаидиной изгороди в места еще более глухие, нежели он сам, мимо домов бедней его собственного. Чурка на чурке сидит и чуркой погоняет. Чужой говор, в самый раз для глухого. Ютятся на чердаках, зарывшись в тряпье. А тут живет баловень судьбы, богатый узбек с русским именем и присадкой русской крови. С улицы к нему взывают трое соплеменников, в обычных условиях без разбору называемых племянниками – родством при желанье всегда можно счесться. Механизм взаимовыручки не срабатывает, нехристь спускает собаку. Та лает – мертвый услышит. Роальд поворачивается кругом и шкандыбает к Зинаиде на чай. Не тут-то было: она уж подоила и собирается пасти. Роальд снова видит свои три антенны. Как три жены… за глаза хватило бы одной. Карман оттягивают яблоки – Зизи подсунула, у Роальда выродились. Что может дать яблоня, сложившая такой иероглиф? бесплодна такая яблоня. Зинаида поет уже под лесом. Роальд не слыша знает: сама садик я садила, сама буду поливать. Вот так-то все они теперь.

Люблю тебя в зелень одетой, земля. Мыслью к тебе возвращаясь от неба, хочу опять услышать шелест и плеск. В прекраснейший день творенья, деревья, вы созданы. Вы невинность планеты, погубим – назад не вернем. Примерно такие слова мелькают в голове Антона Кригера в момент пробужденья. В два окна из четырех уж видна всякая муть, третье загорожено почти вплотную возводимым гаражом, и лишь одно по-прежнему целиком заполнено трепетом берез. Молится им, точно есенинский дед осинам – может, пригодится.

Не хотел смотреть, нечаянно взглянул на серую стену гаража – Donnerwetter! Маматовы пошли класть второй этаж. В дверь колошматит дуравый сосед Петр Карпыч. Еще не стар, но слабый мозг рано сдал. Вздор так и лезет. Сует Кригеру его же мобильник – звони, Ильич, вызывай… а то поздно будет. Кого вызывать, Карпыч? Да БТИ (бюро технической инвентаризации). Карпыч, они по звонку не поедут… Надо прийти, заплатить три тыщи… И сегодня воскресенье… Тебе-то что? Как что, Ильич? тень до моего огорода ляжет. Карпыч, такие длинные тени по утрам и вечерам, когда тень к тебе не глядит… а дневная тень даже до моей дорожки не достанет. А где она, Ильич, твоя дорожка? срыли ее. Правда твоя, Карпыч… но погляди. Начинает рисовать в блокноте вроде Роальдова, где солнце и какой длины тень. Ильич, а если они третий этаж построят? Шутишь, Карпыч? у них фундамент не выдержит… я видел, как его заливали… очень скупо… вот настолько. Рисует в блокноте. Ильич, ты как Роальд. И тут же, легок на помине, подваливает Роальд. Карпыч кричит ему в ухо, но тот все понимает шиворот-навыворот: злодеи Маматовы ломают гараж Карпыча. Роальд начинает давать советы Карпычу, тоже довольно тугому на ухо. Глухой глухого звал к суду судьи глухого. А Саня уж заводит: ведь это был мой первый раз… В будни тишина с одиннадцати до семи, в строгом соответствии с законом. В воскресенье дают поспать – вернее, сами спят – до девяти. Гуманно, но Антон Ильич опять не успел слинять из дома – то Карпыч, то, еще того хуже, Роальд. Хватается за брюки, выталкивает собеседников и с блокнотом в руке – ручка прицеплена к картонке – бежит к Зизи, живущей ближе к лесу, попить молока вместо завтрака. Антенны Роальда делают ему кникс, до соснового бора рукой подать, и Кригер уж сам не знает, кто он такой – философ или поэт. В общем, Владимир Соловьев. Идет, мурлычет – молоко хлюпает в животе. Звонит к Нине – про Ярослава даже в мыслях нет. Уже ушла. Сейчас он ее (их, Антон Ильич, их) догонит. Нас мало избранных, счастливцев праздных, пренебрегающих презренной пользой, единого прекрасного жрецов. Бог с ним, пусть примазывается. Даже если он в строгом смысле слова не поэт – философия тоже прекрасна. Во всяком случае, его. Праздный счастливец… хорошо, что в момент этой заварушки с голосовыми связками ему стукнуло шестьдесят. Еще вдобавок к своей однокомнатной квартире унаследовал такую же теткину. Сдал, хоть и кое-как. Теперь может не осведомляться о цене плеера. Это так, по привычке. Марксизма никогда не преподавал, занимался серьезными вещами на голодном пайке. В вуз попал всего десять лет назад. Как пришло, так и ушло. Прощайте, терпеливые глаза немногих жаждущих ответа. Серьезных вещей на его жизнь хватит и еще останется. Нина расписывает церкви, Ярослав делает мини-панорамы сражений с ребятишками в патриотическом клубе. Если и счастливцы, то далеко не праздные. Завиднелась вырубка. Нина (с Ярославом) сидит на утреннем солнышке. Бросился к ней (к ним), но березовые дриады окружили, закружили, подставили босую ножку, повалили, точно ствол. Пан уставился из-за пня, притащились Зинаидины козы, предводительствуемые обнаженными Дафнисом и Хлоей. Когда схлынула морока, солнце стояло высоко, а Нина – с Ярославом – не заметив его, лежащего, ушла. Сколько он тут провалялся? Да порядочно. Пора за полдничным молоком. Получил его, но никак не отойдет от калитки. Стоит под одинаковыми липками, осмысливает услышанное. Зизи собирается валить стадо – ей хочется быть молодой, красивой и свободной, а не торчать в хлеву. В конце концов, она всего на год старше Антона Ильича. Уж заодно прирезала бы и Пана, пастораль заканчивается. Нет, не совсем. По улице прогуливается Зинаидин внук с девчонкой – слушают музыку с одного плеера, похожи на Дафниса и Хлою. У них там, наверное, звучит флейта вместо попсы. Антон Ильич, прижав банку к животу, шагает к Нининой калитке – ему необходима компенсация за несостоявшуюся встречу на вырубке. Калитка и правда Нинина, Ярослав тут без году неделя. Заперта длинным гвоздем, вдвинутым в просверленный столб. Антон Ильич этот секрет знает, и в два прыжка уж у крыльца. Выходит Нина с бесплатным приложеньем. Отправляются втроем за дом, где недавно – уже при Ярославе – вырублены старые яблони. Бывало, Антону Ильичу разрешалось подбирать падалицу – в урожайный год Нина ее закапывала. Теперь получилась лужайка, на ней плетеные кресла с чинеными сиденьями. Полдничное распитие молока плавно переходит в ужин, и уже трудно поверить, что на свете есть Маматовы. Давайте играть так: они еще не тронулись из города Бекабада. Изменим прошлое – все окажется несостоявшимся, непроисшедшим, как в «Жертвоприношении» Андрея Тарковского. Что для этого нужно сделать? Ответ вертится в голове Антона Ильича, подсказанный фильмом, но наружу не всплывает. Конечно же, Нина, а не Мария… она повелительница прошлого и будущего… ее угловатое тело несет в себе панацею от надвигающейся глобальной катастрофы. И уже вслух, безо всякого перехода: «Говорил и буду говорить… десакрализация, сведение к обыденности любовного акта – трудно поправимая ошибка! Назад к язычеству! Отыграем хоть немного!» Нинина садовая мебель пританцовывает под спорщиками, сучья яблонь трещат в мангале. Яблоневые дриады под покровом мгновенно спустившейся тьмы кидаются друг в друга призрачными яблоками.

Что снится Антону Ильичу в эту почти счастливую ночь? Строительство вавилонской башни. Растет, ладит закрыть солнце, а вокруг бедные наши инородцы. Не в национальных костюмах, как с фонтана «Дружба народов», но легко узнаваемые, будто с плаката о необходимости регистрации по месту проживанья. И лопочут, лопочут по-своему. Сон в руку: утром к Карпычу пришли обманутые Владиславом Маматовым узбеки, что заложили гараж. Изъяснились на ломаном русском в том смысле, что мы де попросили Аллаха в мечети на Поклонной горе: пусть не стоит его постройка… пусть рухнет. И опасно пузатилась стена под легоньким Саней, все выше и выше возносящимся к небу.

У отца зеленая яблоня – лети, мое сердце, лети. К Роальду приехала дочь. Снимает с дерева, переломанного, как сам отец, упорно держащуюся на ветках антоновку. Не занятые делом Нинины дриады столпились у забора: их участок на соседней улице сходится углом с Роальдовым. Яблоки мелкие, твердые – хоть гвозди забивай, да и мало их. Должно быть, оттого, что дочь Роальда немолода, толста и печальна. Вон у Зизи – видно семечки насквозь. Такие на том свете Господь дает деткам поиграть, если матери до Спаса яблочка не съели. Ладно-ладно… Вот зарежет коз, старая стрекоза – фиг у нее такие яблоки будут… или все равно уродятся? без навозца, на одних песнях? А вот посмотрим… qui vivra verra.

Дни все короче. Когда-то мать Антона Ильича пела над кроваткой:

Эй вы, эй вы, старики,

Где вы, где вы, где вы, где вы бродите,

Что к нам не заходите,

Где вы вяжете чулки?

Жутки стали ночи темные,

Скучно, грустно стало вам, бездомные,

Приходите в гости к нам,

Будем рады старикам.

Усыхав такое, мальчик охотно забивался под одеяло. В нонешнюю непростую осень, после разгульной вечерней зари, мрак падал коршуном. На небе забыли про дождь. Посаженные Антоном Ильичом подале от Маматовых – возле Карпыча – кустики жасмина и белой сирени грозились завянуть. Носил им в темноте воду, и березовая дриада, на ногах лапотки, платочек до бровей, очи долу, не похожая на себя – менаду с вырубки, бралась худощавой крестьянской рукой за дужку ведра помочь. На той неделе посадил за воротами в поставленной до нашествия Маматовых сетчатой ограде две сосёнки с горелой опушки – полили их тоже. Вроде прижились, распушились. Не загнется, бог даст, и он, часть этого хрупкого мира, всегда готового взлететь на воздух по чьей-то злой воле. Во всяком случае, пока персонально ему не снесут головы, живородящей точно у Зевса. Ставит на порожек перевернутое ведро, дразня ночные облака: ну пролейтесь же. Идет укладываться под шум несуществующих дерев: береза метет ветвями по крыше, рябина со стуком роняет ягоды. Лишь наполовину уцелевшее экзотическое колючее дерево без названья с молчаливого одобренья и попустительства хозяина упорными ростками разваливает крыльцо. Эй, не уступай, храбрая колючка – Кригер за тебя.

Да, темнеет рано. Свет в электричках тусклый, чурку от белого человека не отличишь. Но как скажут гортанно свое «конкретно» – я к ним поближе. А там заговорят и по-своему, куда денутся… русских слов у них не густо. Документ на изготовку… Теперь выбрать, когда их прижать и где высадить, безопасно для себя… Взять деньги по-тихому. Обращаюсь сначала по-ихнему, строго так. Потом по-русски, чеканно: госкомитет по борьбе с незаконным оборотом наркотиков… и книжечку нараспашку. Чтоб окружающие подумали: чурки о чем-то таком сговаривались, но бдительный сотрудник предотвратил. Дальше как по нотам: пройдемте. Оружие нам дают, но пускать в ход не разрешают… за каждый патрон отчитываемся. Я прикупил – знаю где… не проблема. За назначенье в дежурство платим вперед, всё больше и больше… надо оправдывать. Или – приводи их живьем и там обрабатывай. Только шеф потом избитых отпускает… разрешает звонить, приходят с выкупом. Вчера на Казанском вокзале один мне в лицо уставился… глаза как уголья. Сегодня возле дома сошел с электрички – за мной двое. Выстрелил не целясь, отстали. Прихожу – ведьма сидит… приоделась… накидка горностаевая, белые сапожки. И мой Саня из-за угла ей в спину смотрит. Загнал, а не спим оба. Татьяна ходит из угла в угол… Если что скажет, убью.

Они думают – для себя стараюсь. Я ей дворец строю. Мало двух этажей – будет три… Ведь вы этого достойны. Отец пообещал поставить в гараж «тойоту» Лямзина – тот дал машину ворованных со стройки шлакоблоков. На каждом клеймо: строительное управленье номер такой-то… кладу клеймом в цемент. Работаю до ночи, включаю лампу на удлинителе. Принцесса закрывается ладонью от света. Батя еще понукает: медленно дело идет, блин! Ни фига себе! Сплю вполглаза – ворочается отец, мечется мать. Вчера сказала: березовый пень тоже можно выкорчевать… Заровняем, восстановим ограду Троицкого… Обойдется. Отец промолчал… Больше мать не выступала. Молчит и Ника. За ней приезжают с вечера. Запахнёт халат, сядет в машину – и до часу ночи. Утром с матерью на базар, тряпками торговать. Нет промеж ихнего барахла зеленого платья.

На солнце, должно быть, какие-то мощные выбросы, земля бредит в жару. Владислав Маматов, с перманентно красными, воспаленными лазами, точь-в-точь как у ненавидимых им узбеков, задался целью разрушить мой мир до основанья и построить свой, зиждущийся на эклектических принципах. Привез в чемодане советскую власть, точно любимую заигранную пластинку. Послал жену с дочерью на рынок торговать, нащупал рычаги жесткой эксплуатации сына, сам же заделался активистом РНЕ – смерть чуркам! Если кратко: насилие, деньги, демагогия. Наблюдать занятно, выносить трудно. Зябкое понедельничное утро. Наша вавилонская башня выросла за ночь на треть этажа – не обошлось без джинна. И явственно накренилась на улицу, к воротам. Напротив моего окна фундамент поднялся из земли, словно корма подбитого корабля из волн. В бетоне сплошные каверны. Еще заметней стал острый угол – он, будто согнутый локоть, нацелился на деревянный дом, силясь его пихнуть. Нависшие, точно распираемые стены усиливают впечатленье агрессивности недостроенного зданья. Скорей накидываю на плечи рюкзак – сунуть в него днем теплую одежонку – и в лес, с заходом к козочкам. Дриада меня догоняет, подстраивает шаг, и мы уходим в туман промеж рыжих стволов, таща вдвоем тряпичную сумку с банкой молока. Выпиваем его, присев на первое попавшееся бревно. Нам хорошо. Уже смеялся с Ниной – вырою землянку в лесу. Припомнил весь разговор, рассмеялся вслух своему воспоминанью. Обрадованная дриада побежала вперед, аукая направо и налево, оставив меня нести пустую банку. Тут я заметил землянку в стороне от тропы – пар от дыханья нескольких человек выдавал ее на раннем холодке. Подошел, сунул нос, любопытная Варвара. На сухом сосновом лапнике, подстелив пенку, спали вповалку они, таджики-узбеки, на лица натянули вязаные шапчонки. Почуяли меня, заворочались, точно выводок волчат – я отступил к тропе. Утро бежало впереди меня, солнцем по верхушкам сосен. Сколько загубили и сколько еще осталось… уму непостижимо. Убить столько деревьев – нужен монстр, сибирский цирюльник. Все равно как убить очень много людей – проблема, понадобилась специальная техника… изобретенье Гильотена… газовые камеры… Захватывай брошенные пашни, лес, пользуйся любой оплошностью человека – я на твоей стороне. И на стороне чумазых наших инородцев, что умудрились спрятаться в твоей чаще. Как-никак деды и прадеды их были подданными российской империи. Кто знал, что потомкам смирных туркестанских земледельцев придется скрываться хуже диких зверей. Осень стоит среднеазиатская, климат – временно – резко континентальный. Днем исступленное солнце шпарит асфальт на базаре, ночью подморозит. Оставят дежурного, чтоб такие же вроде них не стащили керосинку, сковороду и одеяло – коллективную собственность. Принесут в карманах: кусочки мяса с жилками – тот, кто на подхвате рубил мерзлую тушу; подгнившие картошку, лук, помидоры – тот, кто на помойке ломал картонные коробки. Поедят и греют друг друга боками по-братски, родичи-односельчане. Недолго вам, папуасы, осталось… весь мир покатил на вас баллон. Слишком много вас родилось, это добром не кончится. А и нас немало. Боже милостивец, во что превратилась поляна за два сияющих выходных! Она одна здесь такая – двухкомнатная, с перегородкой из доверчивых малолетних сосёнок. Полная солнца и теней, прекрасная во всех ракурсах, сейчас густо устлана одноразовой посудой, усыпана битым бутылочным стеклом. В новые корпуса военного городка вселились счастливые очередники – празднуют и празднуют с нескончаемым ликованьем удачи. Антон Ильич рад за них, но уж больно дики, не выдержит его Февроньина пустынюшка. Изодора (так назвал Кригер бездомную дриаду) ждет, греясь в пятне света. Дама принадлежит к бессловесному миру – кроме «ау» ничего не говорит, но всё понимает. Сегодня взамен привычного зеленого платья на ней есенинский холщовый сарафан, вместо спутаннных кудрей коса. Изменчивая, словно бегущие облака. Живая, точно речная струя. Душа русского пейзажа.

Ее зовут Изодора. Притаился за углом, слышал, как немец в полночь окликнул ее с балкона: Изодора, тебе не холодно? Покачала косматой, точно у наших девчонок, головой. Не зябнет… кровь не как у нас… инопланетянка. Отец на нее запал… Нож точим друг на друга. Приехал Лямзин – я притаился в недостроенных стенах. Беспокоился мужик: а Саня выполнит уговор? не выкинет мою тачку? Отец злобно рассмеялся: а кто ж на него запишет? это только так говорится… чтоб не ленился. Ненавижу. На днях мне исполнится восемнадцать… Женюсь на ней… Чур, чур меня… на ведьмах не женятся. Ника совсем свихнулась – вчера за ней пожаловали сразу две машины. В одной четверо, в другой трое. Эти после короткой разборки уступили. Хорошо отец был под кайфом, не врубился. У матери крыша едет с обиды – мы трое рехнулись, никто на нее вниманья не обращает. Сегодня в сумерках плеснула на Изодору кипятком из кружки, будто не видит. Ветер как ломанет – и всё обратно… еле успела отскочить.

Татьяна на Изодору, Кирилл Семенов на Маматовых. Стоит у своей калитки в рваной советской майке с бретельками, кудрявый и белокурый. Чешет препорядочный живот, поджидает Антона Ильича. Кириллова калитка забаррикадирована, поперек дорожки – подъемный кран с надписью: НЕТ! НЕТ! НЕТ! Уцелевший конструктор оборонки, безумный и гениальный, в момент конверсии вывез с завода целый цех списанных станков. Вырыл под своей половиной дома подвал глубиной в три этажа и краном спускал туда оборудованье. Соседи натравливали на него ФСБ – не вышло: сам оказался ихний. Жестянщик загромоздил железом все пространство, кроме одной комнаты в коврах, где живет с юной женой Валей – хохлушка, работала в столовой – и двухлетним сыном Алешей, похожим на него, как обезьяныш на обезьяну. Основная страсть Кирилла не любовь, а ненависть – к чуркам. Ходит на сборища РНЕ, но за Маматовыми права на русский национализм не признает, относя их к чуркам же. Образовал с Ярославом – тот тоже националист, и весьма ярый – общество защиты Антона Ильича. Ничтожная доля немецкой крови в Кригере даже импонирует Кириллу, придавая делу некий фашистский шарм. Ярослав – бог его знает, а Кирилл с Антоном Ильичом оба из бывших. Кригер потомок кого-то из когорты философов, выдворенных большевиками в двадцатых годах. Хорошее происхожденье. Кирилл из мелких заводчиков, и в том же состоянье сам мечтает оказаться с помощью советских основных фондов, находящихся у него под полом. Никуда не денешься – гены. Философ философствует, предприниматель предпринимает. Идет Антон Ильич, Кирилл преграждает ему дорогу. Излагает по существу следующее: принес с работы излучатель, каким убивают крыс на военных складах. Жена запретила использовать по назначенью: крысы сдохнут в труднодоступных местах между станками, станут вонять. Разумно. Так вот… проникнем в сад Троицкого… изведем Маматовых вместо крыс… Это как раз напротив. Ильич крестит разгоряченного шизофреника: что вы, что вы, Кирилл… дайте мне скорей свою адскую машину, от греха… а то наделаете дел. Идут к Кириллу. Огибают угол дома – начинает пищать сигнализация. Выходит Валя, тоже кудрявая, но темно-русого окраса. Очень миловидная, с русалочьими глазами. По естественности сошла бы за дриаду, но станом круглая, с приятной полнотой. Успокаивает сумасшедшего мужа, однако орудия убийства не отдает. Отпускает невменяемого на салтыковскую барахолку – покупка всякого технического хлама его конек. Сама же идет с коляской на вырубку, выгуливать малыша – Антон Ильич их охотно сопровождает. Нина с Ярославом уехали в Москву на работу, Изодора в их садике играет с яблоневыми дриадами. Мяч перелетел через забор, Алеша смеется. Выбежавшие дриады увязываются за честной компанией. Вскоре, сидя на горелом пне, Антон Ильич что-то пишет в блокнот над спящим мальчиком. Валя пляшет в хороводе дриад – у нее отлично получается. Сатир, прихрамывая, проходит опушкой, волочит в мешке собранные на поляне бутылки. Оранжевое солнце описывает дугу, доколе не шлепнется в мягкие верхушки сосен, оставив по себе рассеянный свет, и не уйдет светить другим странам.

Погожая осень еще держалась. Рано мерк день. Беспросветным вечером Антон Ильич заметил движенье в рядах неприятеля. Ника отпустила ни с чем приехавшую за ней машину и продолжала беспокойно выбегать за ворота с мобильником – возле дома он сети не брал. К ней подтянулась Татьяна. Переговаривались тихими тревожными голосами. Мальчик сидел с лампой на безобразно распираемой стене, свесив руки плетьми. Утром всеведущая Зинаида Андревна доложила Кригеру: Владислав Маматов арестован. Будто бы кто-то исхитрился снять скрытой камерой профессиональное избиенье задержанного узбека. В кадр вроде бы попало полспины маматовского начальника, шириною в целую спину. Но тот сразу поставил все на свои места: будешь молчать – я тебя очень скоро вытащу, заикнешься – сгною на фиг. Кригер готов был побиться об заклад: выдумка талантливой Зизи, с начала и до конца. Гадалка, но не такого класса…. не верю. А вот посмотрим, Антон Ильич… я никогда еще зря не говорила… дело развалят… ваш голубчик придет домой, не успеете оглянуться. Похоже на правду. Наверное, Зизи пропагандировала свою версию не только среди белого населенья. В воскресенье под накренившейся стеной, которую мальчик, выбиваясь из сил, пытался укрепить, собралась группа таджиков-узбеков. Пришли от леса – должно быть, те, что спали в землянке. Галдели по-своему, кто во что горазд. После выделили из своей среды запевалу не то корифея. Антону Ильичу показалось, что тот скандирует текст осудительного характера из Корана, остальные же повторяют хором. Позадь забора собрались все-все-все, понаблюдать за сценой: глуховатый Петр Карпыч, как следует глухой Роальд, шустрая Зинаида Сокова, Нина, держащая под руку Ярослава, и Кирилл Семенов с Валей, благо Алеша днем крепко спит. Ну и еще разные статисты белой расы. В милицию никто не звонил – пусть де чурки с чурками сами разбираются. Однако амплитуда гнева нарастала, и в какую-то минуту стало страшно. Не напрасно. Зашкалило… резонанс… падает стена… крик придавленного мальчика. Кригер бросается с балкона в светелку – и сломя голову вниз по лестнице. Выскочив из дверей, на мгновенье замирает. Ему вдруг становится понятно хоровое мусульманское проклятье: Аллах покарает жестокого! Аллах накажет нечестного! Позже узнаёт: Нина тоже слышала эти две фразы. Эффект вавилонской башни сработал с точностью до наоборот: дар пониманья внезапно сошел на них и тотчас был отнят. Сейчас не до осмысленья… Обдирая руки, разбирали завал. Наконец Ярослав поднял на руки Саню – без сознанья. Современная пастушка Зизи уж вызвала по сотовому «скорую помощь» – скоро и приехала. Татьяна села рядом с носилками, глаза сухие, красные. Закрыли дверь, поехали. Беда одна не ходит. Ника долго стояла на улице в длинном вишневом халате, купленном в Бекабаде, пыльном городе-спутнике неласкового Ташкента, бывшем рабочем поселке, лишенном тени и тишины. Промышленные его печи выплавили Маматовых… Ну, большое спасибо. Кригер очнулся – обе толпы разошлись, а менты не являлись. Гремело – близко холодный фронт, вчера обещали. И тут Антон Ильич сообразил, что Изодора уж два дня как не приходила – за треволненьями не заметил. Почувствовала обвал осени? надвигающуюся беду? Как бы то ни было, надо спасаться – вещи давно уж собраны. Электричка въехала прямо в грозу, ливень хлестал по стеклам, образуя рваные подтеки, конфигурацией напоминающие молнии. И в самих молниях недостатка не было – били чуть что не в дугу вагона. Настоятельно напоминал о себе безымянный общий Бог, под коим ходим. Плотная завеса дождя скрыла руины неугодной Ему башни.

Зима стала накрепко и стояла насмерть. Поначалу Антон Ильич часто звонил Нине, потом реже. Во сне видел шапку снега на березовом пне и узкие следы вокруг. Саня вышел из больницы весной – хромой и темный с лица, будто бес из преисподней. Пришел и отец из тюрьмы – Зинаида как в воду глядела: обладатель двуспальной спины сдержал обещанье… Что ж, это в порядке вещей… у преступников своя этика. Стоял апрель. На участке Троицкого вылезли синие пролески – брал их у Кригера, вместе с ландышами, фиалками, барвинками. Впору пересаживать обратно к Антону Ильичу, в его поруганный палисадник, похожий на пустыню аравийскую. Ежик кригеровский теперь жил у Троицкого, Кригерова сорока там стрекотала. Березовая роща за домами по ту сторону улицы робко зеленела. Живое оживало. Изодора встретила Антона Ильича серед бела дня, улыбнулась застенчивой улыбкой. А там, к лесу, на фоне ржавого подъемного крана, маячил Кирилл Семенов.

Чурки живучи… а я таки пробрался поздно вечером в сад Троицкого – сфокусировал излучатель на темной фигуре, сидящей у развалин гаража. Тут сзади на меня кто-то навалился и голосом Антона Кригера прошипел в ухо: жестянщик поганый! В ярости отнял игрушку, метнулся, размозжил о пень. Поперек пня, закинув голову, лежала девчонка… дочь Маматовых… это не входило в мои планы… я близорук… нет, даже не она… вообще неизвестно кто… в ужасе бежал.

Послушай меня, Изодора… я Нину почти забыл. Тебя из нежити создал, назвал и одушевил. Мы злая несметная сила, а вы молчаливый лес – у нас топоры да пилы, у вас всё шелест да плеск. Тебя уже дважды убили. Чего от людей ты ждешь? Скорей выбирай стихию, в которую перейдешь.

Дом, или Мои другие берега

Бабушка моя пела на выпускном вечере в пансионе:

Не слышно на палубах песен,

Эгейския волны шумят.

Выходя замуж, она обещала учителю, что пения не бросит, но тот махнул рукой: «Vous chanterez avec vos enfants». И теперь, в темный вечер 44-го года, уже моя мать поет над моей кроваткой:

Улетел орел домой,

Солнце скрылось под водой,

и я повторяю, засыпая:

Улетел в Орел домой.

Я твердо знаю, что мой дом в Орле, где я никогда не была, в прежней России, которой я не застала. Эта московская квартира без ванной, с арками-проемами вместо дверей в жутковатой пятиэтажке кооперативной застройки 29-го года – моя темница. Отворите мне темницу, дайте мне сиянье дня. Дома наши назло неведомо кому поставлены косо по отношению к бедной Малой Тульской улице. Рядом с нами – Даниловский монастырь, там детприемник, и Донской, там тайные захоронения расстрелянных. По ночам на стенах наших домов – тени фигур, подсвеченных промышленными печами Нагатина. Вот гигантский кочегар с лопатой, ну чисто черт в аду. В подъезде у нас висит перечень всего, что запрещено там делать, и я читаю его по складам.

Не то с пятого этажа, не то из прежней жизни порой спускается Владимир Иваныч Чагин – архитектор, благородное лицо, благородная осанка. Я немею от счастья и прячу за спину измазанные руки. Он – недоарестованный, его брали и выпустили. Дочь выкупила, как в сказке про аленький цветочек. Вышла замуж за ненавистного человека, который имел власть вызволить отца и действительно вызволил. Такой Владимир Иваныч тут в единственном экземпляре. Над нами пляшут соседи Клыковы, занявши квартиру супругов Розенберг – на кого сами донесли. Моя мать безбоязненно объясняет нам с сестрами вслух: дети пришли из школы, их уже ждали и отправили в детдом. Или предупреждает о том, что может случиться? Голодными водит нас мать по бульвару, учит с голоса Евангелию. Голодными кладет в постель, крестит, рассказывает о развеянной по ветру прежней России и поет пленительным голосом.

Мать живет в прошлом, и я лучше знаю топографию Орловского уезда, чем нежели окрестности Даниловского рынка. Засыпая, я думаю в простоте, что прежняя жизнь в неприкосновенности цела там, в Орле, все умершие живы и все скитальцы в сборе. Расстрелянный в 38-м году дед сидит там в легендарном кресле Киреевских и пишет размашистым почерком на личной бумаге с гербом в углу. В столе его лежат подлинные письма Пушкина и Жуковского. Он – последний владелец имения Киреевских под Орлом, в семи верстах по Наугорской дороге. Если идти по ней пешком и спрашивать, как в сказке Перро, кому принадлежат эти поля, жнецы ответят, снявши шапки: «А вот барину Валерию Николаичу». Идиллия.

Дед – типичный земец: мировой судья, предводитель дворянства Орловского уезда, член городской думы, член комитета попечительства о народной трезвости (sic!), директор народных училищ, попечитель приюта для престарелых и прочая, и прочая, и прочая. В Орле у него дом напротив цирка. Друзья на пари посылают письма с таким адресом: «Орел, Прыжку (прозвище одной из дочерей), напротив цирка», и письма доходят. В доме квартирует Великий князь Михаил Александрович, командующий Черниговским гусарским полком. Ради того Борисоглебская улица при подъезде к дому заново вымощена и освещена на городской счет.

Сейчас в дедовском имении Дмитровском, моем игрушечном раю, идет 1910-й год, стоит июнь. Дед любовно занимается землеустроеньем, и дело ладится. Он вернулся, оживленный, с полей, отдал поводья, вошел в дом. Бабушка, умершая в Орле при немцах, отдает последние приказанья повару Феде, тот подпирает притолоку могучим плечом. В гостиной вся молодежь семьи, и с друзьями. Идет репетиция домашнего спектакля. Милые тени из элизиума. Одни легли на полях гражданской войны – в том, в лебедином стане. Иные спят на русских кладбищах Европы. В стороне одна Вера Валерьевна, маленькая поэтесса серебряного века, скончавшая свои дни в психиатрической больнице в Калязине – не от хорошей жизни. С веранды заглядывают в матросках младшие, только что отпущенные домашним учителем – моя матушка с братом чуть постарше. Но безжалостные актеры до поры выдворяют их с таким напутствием: «Подите посмотрите, нет ли вас в другой комнате». Пожалуй, это единственное, что омрачает светлую картину моего рая.

Вдруг рай моих детских снов рушится, точно карточный домик. Дедова семья уж не живет ни в Дмитровском, ни в Орле в доме с веселым адресом «Напротив цирка». Иных уж нет, а те далече. В Дмитровском поселилось совхозное начальство. Была у зайчика избушечка лубяная, а у лисы ледяная. То, что осталось от семьи, ютится в чужом доме на окраине Орла, но с выходом в прежнюю жизнь, на Наугорскую дорогу. Вера Валерьевна всё ходит по ней и пишет печальные стихи:

Он ждет, наш старый дом в уборе изумрудном

Под пенье тихое и мирное дроздов,

Когда вернемся мы в сиянье лета чудном

В аллеи стройные покинутых садов.

Когда, когда, когда – вздыхает равномерно

Бессонный маятник прадедовских часов.

Вот прилетят весной! – пророчествует верно

В открытое окно хор птичьих голосов.

А старый дом стоит, не ведая измены.

Чужие жители его не осквернят.

В вечернем воздухе как дым белеют стены

И пологом висит зеленый виноград.

Теперь пришел мой черед. Проживши жизнь во внутренней эмиграции, я вьюсь мыслью над родным берегом, над родным пепелищем, ища в светлых водах отраженье прежней жизни. Жду и не дождусь, когда встанет из зачарованных вод сокрытое в них – не то прошлое, не то будущее. Из моих двоих сыновей Дмитрий унаследовал черты лица Валерия Николаича. Из моих внуков Вера Дмитриевна похожа на Веру Валерьевну. Недавно она выходила со мною из церкви в селе Андреевское. Обернулась, склонилась в гибком поклоне, положила наземь длинную руку всей тыльной стороной ладони и устремила на церковь такой сфокусированный на бесконечность взгляд, будто видит вдали встающий град небесный. Хотела бы я заглянуть вместе с нею в будущее. Узнать, ради чего мы претерпевали свою трудную жизнь, ради чего укладывали спать несколько поколений в различной степени голодных детей. Да полно риторики, я сейчас могу ответить – чтобы протянулась тонкая нить через широченную пропасть плохих времен до сияющей славы России.

Контакты

E-mail: natarbuz@mail.ru

Content

Арбузова Наталья Ильинична Тонкая нить

Наталья Арбузова Тонкая нить Повести и рассказы

Автопортрет на фоне времени Поэма в прозе

Черт в кармане Фантасмагория-коллаж

Windows 2003 Повествованье от первых лиц

Кунцов в ином контексте

Люблю тебя в зелень одетой

Дом, или Мои другие берега

Контакты