Арбузова Наталья Ильинична

Продолжение следует

Наталья Ильинична Арбузова

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

СОДЕРЖАНИЕ

Нестандартная женщина

Зеница ока

Перемена участи

Все страсти в гости будут к нам

Такие разные ведьмы

Компьютерные игры

Путаница

Тараканы на Брайтон Бич

Cottage club

Примерки

Кого весной не досчитались

Этот день свободы

Из ноосферы с любовью

Хорошо спланированное похищение

Флирт forever

Из ближнего зарубежья

Смертный грех

Стихи

Контакты:

E-mail: natarbuz@mail.ru

НЕСТАНДАРТНАЯ ЖЕНЩИНА

1.В недружественном мире

С городом можно такое сделать, что он станет вовсе бесчеловечным. Радиус Москвы от Новослободской на Дмитровское шоссе и раньше не блистал. Всё же старая Селезневка с банями, пожарной частью, дешевыми доходными домами, подворотнями, Антроповыми ямами был обмылком старого быта. Не авантажным, но занятным. А ЭТО ничему не подобно и не созвучно. Вроде страшного Юго-Запада: там жилые кварталы растянуты вдоль черных провалов, где и огонек редко мелькнет. Здесь замучил наглый розовый кирпич. Зданья встают из-за зданий, небо отнято. Вместо Селезневки гигантская просека с видом на театр советской армии, над которым стоит неподвижно заблудившееся облачко. Сейчас шевельнется и тут же исчезнет в пасти мегаполиса. Решетки, решетки – во дворы не войдешь. Травка кой-где постелена, на большем извиняйте. Скамеек не положено. Надя запрыгнула как кошка без разбега на ограду террасы перед дверьми офисов, нарочно наклонную, чтоб никто не взгромоздился. Сидит, балансирует ногами. Глаза как гвоздики. Дождь капает на бледный выпуклый лоб и прямые точно мочало волосы. Небось не сахарная. Небось жизнь не сахар. Бывало клянчишь: мам, дай сушечку. А мам глаза налила и молчит. Горбачевская антиалкогольная компания только ожесточила. Пили, пьем и будем пить. От перестройки осталась в памяти лишь нестандартная водочная посуда 0.33, как для фанты. Этой фантой одна наивная женщина однажды хотела попоить ребенка. Перевернула бутылочку, а соска возьми и растворись. Ну и шут с ней.

Свобода слова - единственное завоеванье перестройки. Тридцатилетняя Надя пользуется ею на все сто. Работает корректором-верстальщицей в очередном издательстве. Они появляются будто грибы-дождевики и вскоре, трухлявые, лопаются. Поет в различных тусовках, сильно ударяя по струнам гитары: мои друзья делают то-то и то-то, а я мертвааааа! Взрывы гремят в метро, извергается вулкан с трудно запоминающимся названьем Эйяфьятлайокудль, подползают друг под друга тектонические плиты. Ништяк, будем жить в таком мире. Не привыкать стать. Не любят – перебьемся. Домой идти незачем. Там соревнуются мать с отчимом, кто кого перепьет. Кто первый допьется до белой горячки. Сил у Надежды до чертиков. Ходит и ходит. Пойдем за ней – что увидим, то наше.

На двух работах – это как минимум. На одну зарплату не проживешь. Надо одеть Надежду, надеть одежду. У нас не тропики. Вообще-то она не совсем Надежда. В свой готский период сменила имя по паспорту на Гуслиану. Теперь игра надоела, и все, включая мать, зовут ее Надей. Она эпизодически работает без оформленья, на птичьих правах еще и в журнале. В журнальной редакции жаждут дотации. Дотацию обещают с условием: создать образ положительного героя современности. А где его взять? разве тот молодой отец, что при прорыве плотины Саяно-Шушенской ГЭС за десять секунд до гибели успел позвонить жене на мобильник: хватай детей, беги в горы… что-то случилось… вода. В девяностом шлюзы прорвало, и нас затопило. Наш уровень был намного ниже, и мировая экономика учит, таскает нас за вихры, тычет носом в наши какашки. В поселке Черемушки на Саяно-Шушенской ГЭС дети у доски замолкают и учительница безмолвствует, пока с грохотом падает уровень воды в шлюзе – створ Енисея навис над головой. По английским законам мальчик с восьми лет считался мужчиной. При кораблекрушенье в шлюпки сажали женщин, детей, но не его. Теперь все герои – жизнь заставит. Такая жизнь, что страшно протрезветь. Да ладно. Лучше пойдем за Надеждой. Найдет надежду – поделится. У ней нюх.

НАДЯ (встревает): Еще какой! собачий. Голодать в детстве полезно – развиваются экстрасенсорные способности. Национальная идея - байда. Попробуйте-ка сформулировать общечеловеческую. Черт знает какие богатые американские сектанты - и зачем только корабль Мейфлауер не потонул – финансируют бесчисленные фильмы о вселенских катастрофах, прошедших и грядущих. Время от времени встает цунами, словно дьявол подымается со дна океана. Чувствую себя как солдат перед сраженьем, надевший чистую рубаху. Ежечасно готова предстать перед – кем? чем? – не знаю.

Я: Молчи, Гуслиана. Не бери на себя слишком много. Я хотела бы создать тебя красивой и задумчивой – верность правде не велит. Ты человек неровный, мятущийся. Живи, мучайся. Что- нибудь да получится. Талант растет из страданья.

НАДЯ-ГУСЛИАНА (не слушает, гнет свое): Они, может, и снизошли бы до меня, если б я им сказала – парни, вы гениальны. Одни просто не подходят под это определенье. А те, которые действительно способные – перед теми я робею. Глаза косят, вид жалкий. Вот такие пироги.

Я: Надя, а просто люди? они что, для тебя вовсе не существуют?

НАДЯ (в раздумье): Почему. Существуют, но для любви не подходят. Хочу равенства, а весы чуть дрогнут – и одна чашка заваливается хрен его знает куда. Равенства не бывает. И подобия тоже. Вот такая геометрия Лобачевского. Ничто ничему не равно и не подобно. Параллелей нет.

Я: Надежда, ты втягиваешь меня в нескончаемый спор. Выходит, ты несчастлива от собственных совершенств?

НАДЯ (упрямо): Выходит, так. Но я от них не откажусь. Что дано – не отнимешь.

2. Мать-перемать

Надина мать Галина вышла из дому, потому что свет погас. Май месяц, просветленная оптика сумерек – и бросается в глаза, какой темный, осклизлый у ней деревянный дом, от станции Нахабино минут пятнадцать ходьбы. Поджигали их, выживали, пытались купить участок. Не вышло. Галину подпоить ничего не стоит, но есть еще Надька – она хоть и не собственница, но прописана здесь. Приходится считаться. Дом осел, балкончик заломился набок, словно шапка набекрень. Двор весь истоптан, точно курами изрыт. А куры когда были – в девяностом! Галина оглядывается: где горит, где не горит. Если у других у всех горит – надо подсуетиться, отключить приборы, послать Толю разобраться. Если по всей улице темно – без них обойдется. Всех-то делов найти на полке свечку, пока еще видно. А если на всем свете? а? Галинин гражданский муж Анатолий уж стал рядом - со свечой, ровно в церкви. Говорит рассудительно: на той стороне горит, на нашей нет… пошли дальше ужинать. А сам медлит, глядит в чужое окно напротив, двадцать восьмой дом – там большущий телевизор. Шепчет мечтательно: НТВ… сериал начался. И весь ужас вечера без телевизора маячит перед обоими. Под телевизор обычно засыпают. Он светит всю ночь пустым синим экраном и гудит. Нейдут в дом, топчутся на крыльце с зажженной свечой. Без телевизора дом не в дом. Смотрят на новый бетонный столб. Наверху рога, как у татарина на шлеме. И путано-напутано индивидуальных проводов с автоматами. Отключится, если что. Вот тебе и что. По всей линии. А хорошо было заткнуть кусочком фотопленки старенький счетчик, чтоб не крутился. Да видно не одни они такие умные. РАО ЕС сообразило и осуществило капвложения в модернизацию. Всё знаем, все слова знаем. Спаситель наш телевизор, не оставляй нас в информационной пустыне. Мы уже одни не можем. Надька, та может, но она дома не живет. Спрашивать – на грубость нарываться. Пошли, Галя. Наливают при свече, и дольше века длится ужин, и течет давно не размороженный старенький холодильник «Бирюса».

3. Где живет Надежда

Я: Каждый охотник желает знать, где живет Надежда.

НАДЯ (парирует): Да кому я нафиг сдалась.

Я: Ты сдашься? как не так. Будешь защищаться до последней капли крови.

НАДЯ: Ни у кого подолгу не задерживаюсь. Бывает, сама уйду подобру-поздорову. Бывает, дадут чем-то подо что-то. Сейчас живу задарма у пенсионера Георгия, двухкомнатная хрущевка возле филевского парка. Квартира его покойной матери, свою роскошную отдал при разводе. Ему за шестьдесят, а далеко ли за шестьдесят – не говорит. По случайно оброненным фразам получается – здорово за шестьдесят. Человек-загадка. До сих пор запас валюты. Был шибко партийный, и сейчас еще шибко сознательный. У него какая-то болячка, гепатит «Це» или что. Так что мы врозь. Книжек у него навалом. Мне хорошо, а как ему – не знаю. В чужую шкуру не влезешь. Всё равно уходить придется. Нельзя его вечно поджаривать на медленном огне. Нечестно. Люди никогда не скажут правды по двум статьям: любовь и талант. Неравнодушен – не скажет, чтоб себя не унизить. Равнодушен – не скажет, чтоб меня не обидеть. То же самое с моими художествами. Хорошо – утаят из зависти. Плохо – утаят из жалости. Если спросишь напрямую – уклонятся от ответа. А внутренний слух не совпадает с внешним. Я своего голоса на диске не узнаю. Нужно ли кому то, что я делаю? это пропуск в тусовку или в бессмертье?

Я: Надя, мне тебя обманывать нет смысла. Это повод для твоего присутствия в богемной среде, а не путь к признанью потомками. Сейчас столько всего пишется, столько всего крутится, что и более талантливое затеряется. Интернет всё придавил. Прогресс информатики спровоцировал сход информационной лавины. Мы погребены.

НАДЯ: Значит, я не очень?

Я: Ты не очень. Этих «очень» очень мало.

НАДЯ: То-то и оно.

Я: Но будь ты даже очень – не факт, что ты прорвешься. Стоят мощные заслоны. Уже прорвавшиеся спихивают по-черному. На раскрутку нужны деньги. В писательской среде пышным цветом цветет сталинизм. Когда их кормили с руки, им жилось совсем неплохо: у чиновников союзписа – личные секретари, и у всех – литфонд с постоянными выплатами. Теперь выезжаем на подвижничестве. Спасибо, в застенок не волокут. И снова неясно, ради чего подвизаемся: чтоб найти друзей или чтоб внести вклад в великую русскую литературу. Скорей первое. А насчет второго, верней всего – вклад был бы невелик, и в любом случае он не состоится. Всё тонет в графомании.

НАДЯ: Ну, утешили.

4. У Георгия-победоносца

Сидит – сильный, мосластый, вблизи страшноватый, в одних тренировках, истертых на велосипеде. С велосипеда не слезает, вечно ерзает на нем своим неублаготворенным телом. Сказал бы прямо, что у него за болезнь – Надя через интернет нашла бы ему женщину с тем же диагнозом. Гепатит на гепатит. Герпес на герпес. Уселся смотреть футбол, прикрыв жилистыми руками зияющие на коленях дыры. Надя замочила в ванне всю его домашнюю одежду, сейчас режет капусту здесь же, на обеденном столе. Время от времени Георгий тычет в телевизор: нет, ты посмотри! Надя мычит, не подымая головы от деревянной дощечки, благо он сидит к ней спиной. У Георгия в шкафу классные прикиды от прошлых лет, а расхожие шмотки все расползаются. Он из той эпохи. Если допустит на мгновенье, что прошлое не право – тут же упадет замертво. По крайней мере, Надя так считает и безропотно выслушивает каждый день, какой был Ленин умница. Про себя же думает: Георгин! ты что, политкаторжанин? страдал за правду? молчи уж… сладкая жизнь у тебя была. Попробуй, олдмен, понять: все твои загранки, дубленки, видеомагнитофоны вперемежку с заседаниями, умолчаниями, единогласными голосованиями - сплошная мерзость. Кончен бал, потухли свечи. Что с возу упало, то пропало. Умей признать пораженье. Где наша не пропадала, а только наша была… татата татата татата, а только ваша взяла. Хотя бы так. Идеологические подпорки всё еще выдерживают твой атлетический вес. Выбить их – рухнешь. Не бойся, не стану. Надя усмехается в зеркало. Но в зеркале видит не себя. Молодую светловолосую коротко стриженную женщину с заносчиво поднятой головой. Элита брежневских времен. Остальные быдло, совки. Мы выездные, у нас всё фирма. А, это портрет отражается. Георгин когда-то писал. Надо же, партчиновник, пишущий маслом. Привозящий из-за бугра книги по искусству. Надя безо всяких церемоний переворачивает прислоненный к стенке портрет. Но отраженье остается – шевелится, движется, живет. Надя всегда видит немного больше, чем другие. Живет – и пусть живет. Надя показывает зеркалу язык и, не дождавшись ответной реакции, опускает голову. Яростно режет капусту. Портреты и зеркала наделены особой магией. Недаром мусульмане не любят даже фотографий. Смотреть себе же в лицо – неужто не страшно? Георгий окликает Надю через плечо: Женя! Почувствовал. Третье имя. Не много ли? Но он уж повернулся, как волк, всем туловищем. Прости, задремал.

Прошлое ходит рядом. В этом доме – особенно. Отраженье в зеркале моложе Нади. И красивей. И самоуверенней. Ты даже Георгину не нужна, неухоженная дворняжка. Человек всегда хочет больше того, на что имеет право. Не будь этой загвоздки, давно бы люди переженились. Все хотят улучшить породу за счет партнера. Чем слабее особь, тем уже у нее коридор, тем к меньшему числу партнеров ее тянет. И человек ищет вовсе несуразного неравенства. Компенсирует чем придется: деньгами, помощью в карьере, угодливостью до полной потери собственного достоинства. Так ему, человеку, и надо. Надя смахивает капусту с дощечки в миску. Рубишь капусту – руби. Настоящую капусту, не доллары. Этот сленг уже ушел. Сленги быстро вянут. Руби, не оглядывайся на призраки. И дерево руби по себе. А свой рост ты разве знаешь? не знаешь. За окном путаница ветвей, в голове путаница мыслей. Пятиэтажки жмутся под крыло давно выросших деревьев-шестидесятников на задворках станции метро «Филевский парк». Совсем рядом шумит хрущевская наземная линия. Воскресный вечер.

5.Отец – пастух своих овец

Всё-таки отец. Надо же, в чувашской деревне назвали Рудольфом. Надя усмехается в книжку своей короткой усмешкой. Подъезжаем, уже Железка. Бывшая Обираловка, именье Вронских по Льву Толстому. Обалденные поляны и опушки – благородство пейзажа. На копейку не довез. Встали и стоим. Что там, Анна Каренина под поезд бросилась? нет, просто зеленого не дают. Рудик-Пудик-воробей. Языкастый черт. В семидесятых какой-то фальшью женился на Галине. Устроился в Москве на стройку, родил Надежду. Я на него и похожа. Не лучший вариант. И тут является с-под города Алатыря его жена с двумя слабенькими ребятенками. Подженился, когда приезжал в отпуск из армии. И нигде это не было записано. И звать Венерой. И такая же некрасивая, как он. У Нади сложилось впечатленье – все чуваши такие. Он тут же признал приоритет Венеры и ушел с ней в рабочее общежитье. В восемьдесят пятом, под занавес, уже с четырьмя детьми получили квартиру в Железке. Фиг бы потом получили. До сих пор за обедом, забывшись, ставят миски на колени. В общежитье у них стола не было, и спали в два этажа. Слава КПСС, поехали! Надя идет со средней платформы по эстакаде в толчее, охваченная холодным ветром. Тянет шею, чтоб лишний раз взглянуть на поляны-опушки. Не видать, спрятались. А обратно поеду в темноте.

Венера, угрюмая и неряшливая, в пятьдесят лет ушла с вредного производства. Детей всех худо-бедно вырастила и распихала, сдает две комнаты из трех. Узбеков что семечек в арбузе. Отца дома нет, где-то шляется. Раз Надя твердо намерена его дождаться, Венера кормит ее (не досыта). Приклеились вдвоем к телевизору, смотрят какую-то муть. Пришел. Надя целует его в пахнущую пивом щетину. К Витьке ходил… завтра к Юрке пойду. Не то пасет, не то доит. Узбеков за стеной слышно, ох как слышно. До чего у Георгина хорошо, среди книг и привидений. Ее, счастливицу, жизнь выдернула из родной среды, точно карту из колоды. Бросила на зеленое сукно: козырная дама! и пошла в игру. И в кого она, думает Рудик. Не в мать, не в отца, а в проезжего молодца. Даром что лицо мое. Гордая какая. Надины гостинцы его не радуют. Ему нужно, чтоб она как все… ну, не знаю… пила бы что ль как люди. Пьет, но по отцовским меркам всего ничего. Куда же ты засобиралась, дочка? в такую рань. – Да мне завтра на работу, папа. Электричка набирает скорость. Глубоко врезаны в лес поляны, их прелесть и в сумраке прелесть. Призрачны, ровно портрет у Георгия в зеркале. Плавный переход к ирреальности. Вот это у меня от отца. Зоркий дикарский глаз, темный шаманский ум. Спасибо, Руди.

6.Звонок оттуда

Надя дала себе обет: приедет, к отцу не заглянет - весь день проведет на полянах в Железке. Приехала. Отошла как можно подальше – электричка мелькнула, мирно стуча. Положила мобильник на пень, сидит на трухлявом бревне. Далеко наверху летит самолет-перехватчик, его будет слышно потом. Сейчас как раз над Надеждой, она задирает голову. Мобильник чревовещает голосом покойного друга Виталия Синяева: Ты звонила? – Нет, я подумала. (Господи, да неужто ноосфера настолько реальна, что самолет военный может ее зацепить? и это покой? не такой представлялась мне смерть. Получается, достают орбитальные станции, спутники. Кругом космический холод, никто не выдаст летной куртки, шлема, унтов. Ишь размечталась о деревянных аэропланах. Лучше б погиб в Чечне, только б не сам себя. Если кто-то не дожил большого отрезка времени, то получаешь его энергетику по неписаному завещанью. Живешь на его паек. Молодеешь… все замечали… Бунин писал. Молчит мобильник. Компьютер бы поправил: могильник. Нет, хватит. Не вышло. Пойду к отцу.)

7.Парень

Его зовут Славка. Байкер, завсегдатай клуба байкеров на Мневниках. Там у порога скульптуры лежащих волков, а внутри, на полу и на потолке – гигантский макет передач и сцеплений. Славка носит зеленую бандану, скрывающую подозрительно поредевшие волосы. На кожаной куртке с полпуда железных цепей, на кожаных штанах с полпуда заклепок. Металлика. Кожаные перчатки без пальцев не снимаются ни при еде, ни при мытье посуды. А так он малый смирный. Если всё это содрать, прикрыть нарколысину кепчонкой – простой советский парень. Надя едет к нему в Подольск последней электричкой 00.42 с Курского. Еле нашла свободное место. Полным-полна коробушка. Сколько их, куда их гонят! молодые мужики, вечерняя смена. Прошел мороженщик, парень лет шестнадцати с подбитым глазом. За ним тетка с пивом в жестянках и чипсами, многих знает по именам – постоянные компашки. Это разве кризис. В девяностом Наде было десять. Они с матерью ехали последней электричкой – одни в вагоне. Надя идет по темной, хоть глаз коли, окраине Подольска. Сова – птица нощная и хищная. Славка тоже полуночник, не спит. Тусклый свет горит на втором этаже дощатого барака. Грохочет Славкин тяжелый рок, но безропотные чурки спят без задних ног от усталости. Надя толкнула незапертую дверь. Славка налил ей в граненый стакан все остатки-сладки, отрезал ломтик сыра. Можно и помолчать, всё ясно: он с нею, она с ним. Славка живет один. Мать его тоже ушла на пенсию с вредного производства, но получить ни рубля не успела – померла. Чик в чик. Поднимите пенсионный возраст – до пенсии не доживем. Так что Надя ездит к нему. Будь у Нади свое жилье, Славка живо дунул бы к ней на мотоцикле. Дунул бы, даже думать нечего. Сегодня Наде нужно поговорить. Не о любви, это такое дело – кто не будет спрашивать, тому и не солгут. Славка, ты Виталика помнишь? – А то! – Вчера мне звонил на мобильник, в Железку. – Ты всё по электричкам, как бомж немытый. – Слав, ты не понял… с того света звонил. – Ну да, я вчера обкурился, так с маршалом Жуковым разговаривал. – Слав, летит сверхзвуковой самолет, и мобильник на пеньке заговорил Виталькиным голосом. – У меня в компьютере пять лет выскакивало: снимок сделан ФЭДом. Записалось, заглючило. А тут бортовые системы сработали на тех же частотах. Я однажды в рентгеновский кабинет зашел с мобильником. Так он у меня потом завопил: четырнадцать-девятнадцать! четырнадцать-девятнадцать! и орал, пока я не отключил. Вообще-то у меня в техникуме, то есть в колледже связи, были сплошные тройки. – Славик, у Георгия в зеркале отражается чужая женщина. Шевелится, движется.- Его проблемы, не наши. И Славка прекращает разговор доступным ему способом.

8.Каких только людей у нашего царя нет

Приехала Алена с-под Владимира, едва выдав дочь замуж. На ней самой тут же женился дворник-таджик с тремя взрослыми сыновьями. Таким путем все четверо получили гражданство. В их служебном подвале у Алены своя каморка. «Муж» к ней редко заходит – стесняется сыновей. Готовят и убирают мужчины сами. Сыновья перебиваются эфемерными заработками. Зимой ходят грести снег вчетвером. Neorealismo. Алена работает курьером – должность молодежная, хоть ей уже тридцать восемь. За каждую ездку двести рублей на руки. Такие-то места по всей Москве свободны. Бегает по тусовкам – где нальют. Таджики не смеют ее осуждать. Целиком зависят.

В интернет-кафе на Новослободской тусовка постоянная. Накурено – хоть топор вешай. Надя принесла от стойки графинчик и две стопки: себе и Алене. Надин друг – у нее тут все друзья – Кирилл Полозов, лет пятидесяти пяти, полноватый, чтоб не сказать полный, с внешностью холеного барина, поет красивым баритоном: когда душа, совсем одна, грустит в смирительных одеждах… Объявляют ее: Надежда Карнаухова! Алена подружка – вся слух. Домой идут вдвоем, почему-то к Алене в подвал. Надя не хочет постоянно околачиваться у Георгия. Чтоб не подумал. (Он и не думает, он знает.) Старший таджик, переворачиваясь на правый бок, бормочет по-русски: и это мусульманская жена! Что, что? – грозно спрашивает Алена. Но тот уж прикрыл ухо углом ватного одеяла. Алена стелит себе на полу. Матрацев полно. Таджики племянники (то есть соплеменники) вывезли из брошенного пионерлагеря. Узкая пионерская кровать с сеткой и металлическими шариками в Надином распоряженье. Таджикам снятся дыни, а Наде никогда не виданная Италия.

9.Приключенье

Надя бродит около Сходни. Одна, в июльскую раннюю жару. Видит заросшую старицу. Разулась, взяла подол в зубы. Перешла, порядком увязнув и вымокнув. Навстречу ей поле маков, больших, овальных, белых с лиловыми серединками – на ярком солнце. Клод Моне отдыхает! Нарвала букет, идет по городу. Девушка, знаете, ведь это у Вас опиумный мак. Вот те раз.

10. Обрыв

Опять едет в электричке по любимой Николаевской железной дороге – безо всякой цели. Ее манера. Молодой человек рядом сидит читает книгу по конструкции скрипки, с чертежами. Должно быть, учится в консерватории. Парень стоит, рассказывает товарищу: я вчера свалился в бассейн с осетрами, и они меня боками затолкали. (Это где же?) Девушка говорит другой: белое не шей, а то оденешь, и будет лежать до следующего раза. Практичные, блин. (Едут в Клин.) Но не уйти, не уехать – пекло везде. Большое пятно на карте.

А Надя уж ходит в Новоподрезкове по длинному обрыву. Дельтапланеристы разбегаются и парят в воздухе, подав вперед ноги. Им там что, прохладней? Вчера в тусовке на Новослободской из колоды карт Таро Надя вытащила: отшельник. Отшельница и есть. Ей бы в скит, лесную пустынюшку. Или, наоборот, в кругосветку. Чтоб только море и горизонт. Вот этот обрыв – высокий берег. Край света. Ultima Thülë. Внизу шумит море. И почту надо бросать в бутылках, чтоб корабль подобрал.

ГОЛОС ИЗ ОВРАГА: Кому ты нужна, фантазерка.

11. Начала и концы миров

У Кирилла Полозова друзья астрофизики. Когда распадался союз, всеми правдами и неправдами сумели вывезти большой телескоп из Ялты. Смонтировали его на Кирилловой даче в Вострякове. Двенадцать соток большей частью поросли честной крапивой. Купол самодельной обсерватории отъезжает на ржавых рельсах – открылась бездна, звезд полна. Жаркая ночь дышит Наде в затылок. Вон, гляди, двойная звезда. Зеленая, а с ней оранжевая. Одна другую жрет. Ну и пусть. Хорошо и нестрашно Наде на обочине галактики. Потом, когда солнце погаснет – будь что будет. Это не к нам.

12. Хоть котлом зови

Четыре дня ее нету. И где ее только носит. Георгий сварил пельмени и съел. Отдраил кастрюлю шкуркой, сел смотреть хоккей на траве. Но в телевизоре снова Женя – уже бывало. На подиуме, в купальнике, в черных очках, надменная как всегда. Нам деревянные не нужны. Нам – конвертируемую валюту. Да, возьми всё. И потянулся к своему тайнику. А на экране во такой гангстер! нет, хоккей на траве. Ключ повернулся в замке – пришла наконец. Надя, можно я буду звать тебя Женей? - Ладно, зови. Мне без разницы. Начхать. (Ему, между прочим, тоже. Это чувство безадресно.)

13. Пастораль

В деревню Свинки едут втроем: Надя, реставратор Стас и обожаемая Инна. Ехать им вдоль по Питерской в сидячем вагоне за Тверь. У Инны волосы и так всегда на отлете, как у инфанты Маргариты, а тут еще ветер подувает в окно и Стас пушит их своей беспалой левой рукой. Три пальца у него отрубили по воровскому закону: с кем-то нечестно поделился после продажи копий за подлинники. Свинки – родина Инны. В прошлую поездку они втроем купили там дом для Стаса: Инна торговалась, Стас расплачивался, Надя радовалась – она умеет. Теперь едут пожинать плоды. Стас поет: Инна, Инна, ты совсем невинна. Неправда, но не будем придираться к слову. Начнем сначала: шесть зайчат решили ехать в Тверь. А в дверь стучат, а в дверь стучат – еще не в эту дверь. Пришли зайчата на вокзал, вошли зайчата в зальце, и сам кассир смеясь сказал: впервые вижу зайца. Тверь уже миновали. Дамы, на выход.

В деревне Свинки под каждой избой верещит свинья, просунув черное точно у черта рыло промежду редко прибитыми досками. Местная порода «черномырдинская». Стасово крыльцо сгнило, надо чинить. В саду парит, очень рано поспевает белый налив, и крапива в человеческий рост. Обстрекались до сплошного отека. Грызут яблоки с белыми семечками, караулят насос, откачивающий из колодца застоявшуюся негодную воду. А солнце смеется и жжет их огнем. Уезжали вчера прямо с тусовки, без предварительно уговора, легкие на подъем. Надя, ты хоть позвони, Георгин беспокоится. – А пусть его. Я куда пойду, так не спрашивалась, а отколь приду, так не сказывалась. Он и сам звонить не станет, гордый Георгий.

Вечер если и не при лучине, то при коптящей керосиновой лампе. Что-то случилось с пробками, лучше в темноте не копаться, тут всё на соплях. Завтра при свете. Инна рассказывает про свою прабабку Фенечку. Та жила в прислугах в Питере. Под стеклом в общей мозаике ее фотография. Белый крахмальный передник стоит колом. Родственная изба. Сюда же под треснутое стекло засунуты солдатские фотокарточки и групповые снимки разных лет. Инна не всех знает. Сейчас вообще не видно: фитиль вот-вот погаснет, керосину на донышке. Поют самозабвенно:

На улице дождик

С ведра поливает,

С ведра поливает,

Землю прибивает.

Землю прибивает,

Брат сестру качает.

Брат сестру качает,

Еще привечает.

Вырастешь большая –

Отдадим тя замуж,

В семью небогату,

В семью несогласну.

Не накликали дождя, а вроде собирался. Огонек при последнем издыханье. Погасла таки, зараза. Валятся спать, загодя постеливши. Утро вечера мудреней. У Филевского парка лучше, чем на Новослободской. В Нахабине лучше, чем у Фитилевского парка. В деревне Царевне лучше, чем в Нахабине. Сплю. Георгий почувствовал где-то в единой сети: она отключилась. Сегодня не позвонит. Отбой.

Утром встают поздно и, беспечное племя, пробуют поставить самовар. Раздувают сапогом. Заварки нету, вытрясают какую-то махру. Сахару не взяли – находят на полке слипшиеся конфеты из сельмага. Только раскусили – в каждой конфете по осе. Три ужаленных распухших языка. Говорить нельзя, объясняются знаками. А хохотать можно сколько угодно. Сидят на изгороди, глядят в верховье мелеющей речки. Тверская скудная земля. Знойное марево. Сухмень.

14.Верхом на заборе скачи куда все

Надя с Инной навещают в переделкинском доме творчества Кирилла Полозова. Торопятся втроем на открытье музея Евтушенки. Дергают калитку возле нового корпуса – не получается: висячий замок. Надя в сарафане перелезла. Инна, расстегнув юбку спереди и сзади – за ней. Кирилл оседлал забор – и ни взад ни вперед. Кричит капризно, что ему больно тут сидеть – телосложенье и вес не позволяют. Женщины стаскивают его, едва не оставив без порток. В довершенье всего оказывается, что калитка была заперта, а ворота нет. Спешат, утирая пот со лба. Июльская жара еще не квалифицирована как экологическая катастрофа. Вот, думают, через пару дней придет погода из Питера, как приходит всегда. Ну-ну. А милиции, милиции! что нерезаных собак. На каждом перекрестке. Наши трое у цели – их не пускают. Женщина с темными кругами под лазами, приехавшая из Самары, бьет себя в грудь, издает приглушенные вопли: всю жизнь любить! и не увидеть! Кирилл вообще ведет себя то порядочно, то непорядочно – по усмотренью. Как Бог на душу положит. В данном случае ему вожжа под хвост попала. Предъявил какое-то удостоверенье и прошел. А Надя с Инной остались стоять подле полоумной самарянки. У Нади на генетическом уровне срабатывает советская закалка. Она переждала, пока внутри пели, снаружи скандалили. В конце концов и сама пролезла, и любимую Инну протащила. Бессовестно трутся об репортеров, садятся на раскаленные стулья, отодвинув их в короткую тень забора. И веселый пестрый Евтушенко читает про инвалидов на футбольном матче. Расплавленная толпа вносит наших двух девчонок в музей. Они радостно пялятся на Пикассо и Шагала, смотрят в небо со второго этажа. И хватит – хорошенького понемножку. В небе двоится, троится, ярится солнце – гневное пламя. И Надя видит, как ангел в лохмотьях огня облетает землю. Огненный ангел. Огонь его стихия.

15. Два сапога пара

Надя видит больше других. Георгий тоже. Надя видит спиной – Георгин не хуже. Надя, раз я в Сочи стоял на автобусной остановке. Вдруг мороз подрал по коже. Обернулся – за мною стенд, на нем с десяток фотографий пропавших девочек в возрасте лет четырех. Надя молчит. Она позавчера стояла ждала двести пятьдесят третьего автобуса на улице Рогова. Там живет Алена таджикская жена. Тут на Надю нашел страх. Повернулась резко, ровно кто топор занес над головой. На бетонном заборе листовка: здесь собираются строить хлебозавод, прямо над захороненьем радиоактивных отходов курчатовского института. Хоть не стой на остановках. Вот Георгин подошел бы мне. Так нет - вдвое старше и вдобавок порядком потаскан.

16. Гравитационное поле

вокруг Нади несомненно есть. Просто она не хочет извлечь из этого хоть малую выгоду. В блинной на Маросейке к ней подсел поваренок лет восемнадцати – в белом колпаке – и долго рассказывал про свою родную деревню Барчуки. На пороге прачечной подошла малограмотная женщина, просила прочесть письмо из деревни – трудные каракули, но по содержанью хорошо. Деревня то и дело окликает Надю, и поэзия тоже. Гардеробщица в чужом учебном институте серьезно сказала ей: голубой небесный цвет полюбил я с детских лет – на Наде ничего такого не было. Это ладно, это перевод Пастернака из Бараташвили. Незнакомый молодой человек на пустынной лестнице какого-то учрежденья ни с того ни с сего заявил ей: каждый камень может быть прекрасен, если жить медлительно в тюрьме. А случайно идущая мимо девушка заметила в спину ей, читающей афишу: кто может всё чего захочет, тот хочет большего чем должен. Вообще не по адресу. Принимается просто как афоризм. Ты встала, Гуслиана, взяла одр свой – пионерлагерный матрац – и пошла. Я больше над тобой не властна. Сама подпадаю под твое влиянье. Слишком большой кусок своей энергетики я тебе отломила. Прошу тебя… прошу (далее неразборчиво). Мне нечем тебя напутствовать. Твой выход. Иди же.

НАДЯ: Не выталкивай меня в открытый космос. Будь я красавицей, я бы сама подошла и, фигурально выражаясь, пригласила на танец – кого? уж придумала бы. А так я должна, фигурально выражаясь, сидеть у стенки, и фиг кто ко мне подойдет, потому что у меня на лице будет крупными буквами написано: аутсайдер. И то же самое мое бардство в этом бардаке. Сплошное аутсайдерство.

Я: Ну кого-нибудь твое сильное поле да притянет.

НАДЯ: Более мелкий объект, по всем законам небесной механики. Слабака депрессивного, ищущего к кому присосаться. И повиснет, ровно мертвый альбатрос на старом мореходе.

Я: Нечем крыть.

17. Диалог

НАДЯ: Георгин, а ты не боишься, что я у тебя тут рожу? потом будет трудно меня выселить. В Америке ни один здравомыслящий человек не внесет из состраданья в свой дом рожающую на улице женщину. Уже ученые. Ее с ребенком закон долго запрещает трогать с места.

ГЕОРГИЙ: Не переживай. Там каждый полицейский умеет принять роды. Лично я вызову такси и перевезу тебя в Нахабино.

НАДЯ: Адрес?

ГЕОРГИЙ: В паспорте. Спрячешь? мента позову.

НАДЯ: Стану кусаться и царапаться. Мент решит, что ребенок от тебя.

ГЕОРГИЙ: Организую защиту. Тесты ДНК. Лучше послушай. В министерстве под моим началом поначалу работала только одна женщина: мать-одиночка Вера Лаврова. У ней была очень длинная фаланга большого пальца. Все ходили просили – Вера, покажи кукиш.

НАДЯ: Теперь по-другому показывают.

ГЕОРГИЙ: Ага. Могу продемонстрировать.

НАДЯ: Ну и что Вера Лаврова?

ГЕОРГИЙ: Не переводи разговор. (Демонстрирует.) Она родила в тридцать шесть. Такое же было безжалостное лето, семьдесят второй год. Шатура горела, на подоконники раствор марганцовки ставили. Лежала она в роддоме на улице Зои и Александра Космодемьянских. В карточке написали – пожилая первородящая. У ней потом был сдвиг по фазе. Ярко выраженная послеродовая депрессия.

НАДЯ: Откуда ты всё знаешь? у тебя что, сын? где он

ГЕОРГИЙ (неохотно): Угадала. В Канаде.

НАДЯ: От Жени?

ГЕОРГИЙ (цедит сквозь зубы): Глупость сморозила. Женя меня вряд ли помнит. И вообще фигуру портить не станет. (Воодушевляется.) Как сложена! отпад.

НАДЯ: Да, я не подумавши брякнула. Она тут была.

ГЕОРГИЙ: Учуял. У меня на ее ауру датчики. И твои все фокусы-крокусы легко разгадываю. Терплю, покуда терпится. Ну, ты про Веру Лаврову слушаешь или нет? Когда ее годовалый сын болел воспаленьем легких – лежал под кислородным колпаком – она у меня в кабинете седой головой весь день по столу каталась. Первый раз в жизни опоздала на работу, забрали пропуск. Я ходил в отдел кадров вызволять. Полчаса рассусоливал во всех подробностях, пока вернули. Сын ее выжил и вырос. Но ты на этот путь не становись. Слишком трудно. Как-нибудь без тебя человечество не вымрет. Не подпадай под власть инстинкта. Это всё хорошо, когда есть на кого облокотиться. Я не в счет. Я бы тебе что-нибудь завещал, да боюсь – сын станет возникать. Разве что фиктивный брак.

НАДЯ (хмуро): Не надо. Ничего не надо.

ГЕОРГИЙ: Про Веру Лаврову рассказывать? У ней еще раньше крыша ехала. С пятнадцати лет жила в восьмиметровой комнате со старшей сестрой и ее мужем. В двадцать поседела. Не очень заметно – белокурая.

НАДЯ (слушает и не слушает): Георгин, ты мне свой страшный диагноз скажешь? ну, не говори, если не хочешь. Скажи, за что ты так любишь советскую власть? за свои загранкомандировки или за Верины Лавровы мученья? за перепад между своим положеньем и ихним совковым?

ГЕОРГИЙ: Умная, черт. Попала в точку. Бодливой корове бог рог не дает. Нефига умных рожать.

НАДЯ: Расколола, расколола! В кои-то веки.

ГЕОРГИЙ: Понимаешь, я потерял след. Когда был молодой, еще не ответработник, занял как-то очередь на выставку в манеж. Дождь накрапывал, время тянулось – я отлучился. Запомнил последовательность цветных женских зонтиков. Вернулся – дождь кончился. Зонтики закрылись точно цветы, и я не знал, куда воткнуться. Шел вдоль очереди, спрашивал – не здесь ли я стоял? Никто не признал, никто не признался. Тогда еще не говорили – вас тут не стояло. Понимаешь, мои жизненные ориентиры оказались ненадежными. А новых пока не вижу. Не добивай меня, Гуслиана. И без того я как пес язык отвесил.

НАДЯ: Я что. Я тебе не враг.

18. Пылающее пространство

Перестали гадать – когда придет погода из Питера. В Питере такой же кошмар. Все жданки прождали, де не сегодня-завтра похолодает. Сверху боятся что-либо обещать. Люди притихли, смирились и покорились – берегут силы. Гигантский антициклон опустил железный занавес на западные наши границы. К нам нельзя. Не принимаем. Циклоны ударились как об стенку горох. Начались наводненья у наших соседей и у соседей наших соседей. Умеем обеспечить погоду на полдня для парада – выжать тучи на подступах к столице. Умеем расстреливать лавины из пушки. А здесь мы бессильны. Торф горит, лес горит, горят избы. Эвакуация! – кричит в рупор плотная женщина. Стариков под руки ведут к автобусам. Черный удушливый полог накрыл Москву. Никто не злорадствует. Напротив, все помогают. Наш лес, наш воздух, наши реки – резерв всего человечества. Ось ли земная сместилась? озоновый истончился слой? вывалился из солнца гигантский протуберанец? Говорят, нет. Глобальное потепленье? на полградуса. Тогда какого чёрта? В Америке, меж двух океанов, стихия вечно лютует: грозы, смерчи. Оказывается, большой континент таит свои опасности. А еще они норовят съехаться все вместе, материки. Не сейчас. Пока что терпите – вы, влюбленные в бескрайний простор. Простор полыхает.

19. Глазок-смотрок

Внутри музея на Волхонке еще нет задымленья. Еще не срабатывает датчик пожарной сигнализации. Пикассо давным-давно увезли в Питер. Тихо, пусто. Надя пробежала по верхнему этажу – от масштабных цветаевских копий пахнуло мертвечиной. Спустилась. В глубине зала, за стеклом, две фигурки из терракоты, не большие и не маленькие, гармоничные сами по себе и чему-то тайно соразмерные. Надя бросилась туда, откуда потянуло подлинником. Энергетика пробилась сквозь века. И сквозь стекло тоже. У Нади развито шестое чувство – чувство подлинности. Стас, король подделок, ее побаивается.

Теперь она смотрит малых голландцев, будто в чьи окна заглядывает. И тут появляется девушка в белой синтетической безрукавке, воротник хомутом. А из воротника высовывает нос крупная белая крыса. Проморгали на входе. Служительница: на выход! немедля! сгрызет масляные холсты! (Это еще надо умудриться – залезть по отвесной стене. Хотя…) Крыса послушала-послушала, неспешно соскочила с плеча хозяйки, шмыгнула в соседний зал… и там ее уж нет. Девушка ушла, не настаивая на возвращенье крысы. Служительница смекнула, что происшествие выгоднее замять. А Надя – ее дело сторона. Подышала кондиционированным воздухом – и за щеку. Гуляй, крыса. Не попади под лопасти вентилятора. Не стремись на волю – там сейчас паршиво.

20. Искательница жемчуга

Вышла из музея – упали редкие капли. Испаряются в горячем воздухе, не долетая до земли. Входила в метро – уже ливень. Возле редакции всемирный потоп. Троллейбус еле плывет. Забрала материал для считки. Теперь надо зайти в столовую института связи, чтоб не свалиться голодной на голову Алениным таджнахалам. А около студенческого общежития, где живет кто попало – море разливанное. Надя перебирает руками-ногами по качающейся решетке ворот. Тут на ней рвутся бусы. Резные перламутровые листочки с бульканьем падают в лужу, чуть отразившую дымное небо. Сняла босоножки, откинула их на мгновенно высохший асфальт. Шлепает в теплой воде, собирает свои жемчужины. Все или не все? Сидит в столовой, нижет. Тамошние таджики (или узбеки?) стоят смотрят. Снизала, надела. Лучше прежнего. Как раз по ее тонкой шее. Странное красное солнце глядит словно через закопченное стекло. Будто мы солнечное затменье наблюдать собрались.

21. Байкер переметнулся

Добегалась. Доигралась. В Подольске ей не открывают. Свет горит, две тени в окне. И мобильник Славкин не отвечает вторые сутки. Идет по ночному Подольску обратно к вокзалу. Сидит до утра в дальнем конце перрона на неостывшей скамье. А что, я его как следует не любила. И он меня по большому счету не знал. Другие, сложные парни самодостаточны, им мои фокусы ни к чему – своей дури хватает. Они меня на пушечный выстрел не подпустят. А для недалеких я ничем не лучше других девчонок. Заколдованный круг. Любовь, какая ни есть – короткая передышка, короткая перебежка от одиночества к одиночеству. Душная ночь. Гарь в воздухе. Свобода и одиночество – синонимы. До отправленья двадцать минут.

22. Какая отсюда мораль

У Надиных личных несчастий есть совесть: они не валятся на голову все сразу. Когда погорит любовь – на работе пока еще держат. Когда погонят с работы – любовь еще теплится (не эта, другая). В общей сложности у Нади не было ни одного спокойного года. Потеряешь работу – бегай, ищи. Волка ноги кормят. Под лежачий камень вода не течет. Потеряв любовь, получив под дых – отойди в сторонку, скрючься и не показывайся на люди, покуда боль не пройдет или хотя бы не притупится. У глобальных всеобщих несчастий нет совести, когда они явятся - бежать некуда.

НАДЯ: Я знаю. Прочла с Георгиновой полки «Архипелаг Гулаг» - пошла привязывать к балконным перилам веревку. Узлов навязала, чтоб легче было спускаться. Приготовила на балконе рюкзачок с вещичками, себе и ему. Тогда только опамятовалась, когда дождик рюкзак промочил. Но Георгин надо мной не смеялся.

23. Чертовщина

Общая беда гуляет по городу в марлевой маске. Сижу у Георгина в хрущевке, закрыв все окна. Сам он уехал кому-то срочно помочь на даче. Женя долго маячила в зеркале. Я перевернула и зеркало и портрет. Перевернула всю Георгиеву постель, сама не знаю зачем. И ничего не нашла, кроме рваной пижамы. Полезла искать телефонных книжек. В какой-то сравнительно новой нашла: Евгения. Наверняка помнил наизусть. Записал, готовясь к маразму. Я позвонила. Простите, Вы помните такого Георгия? – Даже нескольких. (Не спросила ни отчества, ни фамилии.) – Тут у меня Ваш портрет. – Хотите продать мне? – Нет, показать. – С меня много писали. – У зеркала, в белом. – Не помню. Хороший? – Да, очень. – Сейчас позвоню мужу в офис, он меня отвезет. Скажите адрес. (Адрес я кое-как назвала. Она приехала быстро. А бизнесмен ждет под окнами в шевроле с кондиционером.) Нет, не видела. Пишут и с фотографий. Хотя похоже.- Вы не вспомнили автора? – Нет. Немного другой макияж. (Подкрасила губы.) Да, пожалуй, куплю. – Не могу, не мой. – Как знаете. (Я принесла ей чаю. Не пьет, расхотелось. Ушла, забыла помаду. Стучит каблуками в подъезде. Портрет изменился. Стал старше. Намного. Немного другой макияж. Пытаюсь подкраситься ейной помадою. Нет, не идет. Слишком резкая мимика. Сильная, вплоть до гримас.)

24. Король умер – да здравствует король

Я Георгину никогда не звонила. Кошка, гуляющая сама по себе. По две недели и больше. Однажды в час ночи стала совать ключ в уже смененный замок. Очнулась, с трудом вытащила застрявший ключ и трезво подумала: его нет. Нигде. Тут чужие люди. Георгин не стал бы от меня запираться. Положила ненужный ключ в пыль и окурки, за железную дверцу ниши технического назначенья. Последние остатки хмеля выветрились из моей головы. Мысленно простилась с хорошим отрезком времени, перекрестилась на электросчетчик, развернулась кру-гом! и тут дверь распахнулась. Человек моего возраста жестом пригласил войти.

На Георгина он не был похож. На кого-то, не знаю на кого. И тут взгляд мой упал на Портрет. Обрамлён – так быстро? повешен на видном месте. И смотрит с плохо скрываемым торжеством. И я не могу даже перевернуть тебя лицом к стенке. Максим – представился новый хозяин квартиры. Уж поздно, Надя. (Гад, знает имя.) Ночуйте здесь. Отец покойный мне о Вас рассказал. (Врет, на Георгия не похоже.) Я на машине. Поеду к маме. Кивнул Портрету. Обулся, пока говорил. Вышел, захлопнул дверь. Я попыталась открыть, задержать его – новый замок без ключа не открылся. Шаги удалялись быстро, и окна выходили не на подъезд – я не смогла окликнуть его. Искала ключ – не нашла. Забеспокоилась, стала разыскивать телефонную книжку с Жениным номером. Ни одной книжки. Всё уничтожено. И я заснула сном отчаянья на своей же постели. Дышал кондиционер – успели поставить – и скалился в холодной улыбке Портрет. Во сне ко мне пришел безнадежно желанный Георгий – вся ночь была наша. Такие сны мне снятся в открытую, без камуфляжа. А за ночь ушла жара.

Утром – настоящим прохладным утром, тихим, туманным, с изредка накрапывающим дождем – я позавтракала, как в садах Черномора. Мы с Георгином такой дорогой еды не покупали. Потом позвонила с мобильного реставратору Стасу: Стас, я в ловушке. Тот почему-то сильно перепугался. Сиди, не отвечай на звонки. Еду к тебе с отмычкой. (Круто!) Скажи-ка адрес. Тут зазвонил городской. Максим извинялся, что не оставил ключа. Сейчас Вас выпущу. Я в подъезде. Стас орет мне: алло! алло! Я ему: Стас, отбой! меня выпускают. И отключилась. Ключ повернулся в замке. Да, не похож. Но я к нему бросилась, как к Георгину во сне. И сон не кончался долго.

25. Затменье

Мы на Кипре. Отель – офигеть. Заявленье мы подали перед отъездом. Далёко остались горелые русские пни.

Я: Надя, какое к чертовой матери заявленье? какая такая спешка? (Не слушает. Отпочковалась от меня, живет своей жизнью.)

Колючие рифы подходят к берегу. Стоят корабли на рейде. Дует ветер из Африки. Осень сюда нескоро придет. Мы не увидим. Умчимся со своей любовью на север.

Я (сквозь зубы): Спятила. Хоть кол на голове теши.

26. Переполох

СТАС: Инна, она мне не отвечает. Послал ей шесть эсэмэсок.

ИННА: Всех-то забыла я, родных, подруженек, знаю и помню лишь друга любезного. Не трогай ее. Тут всё ясно.

СТАС: Наоборот. Пришла эта Женя – как крыса, понюхала и ушла. А кто сидел в шевроле? муж? или сын? Чей сын? Георгия? у них вроде бы не было. Из Канады? так быстро? Ну, заявил права на наследство, если вообще они есть, и лети себе – делай деньги. Через полгода вернешься, получишь. Нет, нужна ему Надька. Она не красавица. Чтоб ее любить, надо во как узнать.

ИННА: Ну, любовь зла.

СТАС: Ты дурочка, Инна.

27. Крыша едет, дом стоит

Мы с Максимом живем под Звенигородом. Двухэтажный деревянный дом, и еще мансарда. Красота - офонареть. А сад вобще отпад. В комнатах по стенам картины Георгия, его аура. Он говорил: отдал дачу жене при разводе. Даже ездил помогать, что-то делал, ключ у него оставался. Потихоньку всё проясняется. Выходит, был женат на Евгении. Наверно, недолго. И оба это отрицали. Скрытные, блин. Что за трагедия там произошла – вряд ли когда узнаю. Максим уехал на несколько дней по делам. Через неделю поженимся. Тихо, без помпы – у нас траур. Его мать, двое его друзей – и хватит.

Сыро, холодно. Включаю отопленье на всю катушку. Выхожу под облетевшие клены. Самолет пролетел. Расплывается, тает в небе редкая полоса. Звонит мбильник: тореадор, смелеееее! Никому не отвечу, только Максиму. А высветилось: Георгий. – Георгин, миленький! значит, есть тот свет? скажи, не томи. – Гуслиана, звонить из нового света проще, чем из Питера. Нашла мои распоряженья? живи спокойно. – Георгин! люблю тебя и за гробом не разлюблю. – Не за что. Ну, будь. – Отбой. Стою, поливаю слезами укрытые лапником розы.

Да, Максим распоряженья отца нашел. Он очень благородно составил брачный контракт: совместное владенье недвижимостью. При разводе инициатор его ничего не получит, противная сторона получает всё. Это он меня застраховал от всяких таких страхов. У него уже считай двухкомнатная хрущевка и еще какой-то Георгинов плохонький домик в Купавне. После матери он унаследует звенигородское поместье плюс классную четырехкомнатную квартиру в сталинском доме на проспекте Мира – тоже была Георгинова. Фамилия у Максима по матери, отчество – Юрьевич. Я удивилась, читая брачный контракт. Но он сказал: один черт… один святой. Юрий, Георгий, Егор. Игорь, кажется, тоже, хотя не уверена.

Я: Гуслиана! где девалось твое хваленое чувство подлинности? где девалось твое хваленое чутье? Гуслиа-а-ана! очнись.

28. Анкор, еще, анкор!

Меня будто кто под бок толкает: не ходи за него, не ходи. Держись за кусты, пусть крутит байдарку, лишь бы не снесло. Там подводный камень, пропорешься. А струя тянет, тащит – того гляди кильнёшься. И так и эдак пропадать. Нет, вы не подумайте – я счастлива. Лишь бы пришел, лишь бы обнял. Подпишу не то что брачный контракт – всё что угодно подпишу: троцкистка, враг народа. Не едет, десять дней не был. А Евгения на проспекте Мира не живет. На Бабушкинской. Я такие вещи по телефонной книге определяю довольно точно. Небось Георгинову квартиру сдает, а живет у нового мужа. Электричка прошла. С крысами проделывали такой эксперимент: она нажимает на педаль, и в ее крысином мозгу возбуждается центр удовольствия. Они от этой педали вообще не отходили. Подыхали возле нее. Так бы и я, если б Максим меня не осаживал. Приехал! лечу навстречу, прошибая лбом невидимую стену.

Я: Гуслиана! ты что – кролик? он что – удав? куда ты лезешь?

29. Говорит Георгий, живой, но не здоровый

Я уехал без приглашенья к Андрею в Канаду – на птичьих туристических правах. Примет-не примет. После смерти Тани в Москве у меня не осталось обязанностей. Не привязанностей – привязанности остались. Отпустил (не хочется говорить выгнал) семью, что годами жила бесплатно в квартире на проспекте Мира – смотрели за Таней – и такую же семью с теми же обязанностями убрал с дачи под Звенигородом. Пусть теперь Андрей распорядится. По причине Таниной недееспособности вся эта недвижимость плюс мамина хрущевка и мамин разрушающийся домик на станции Купавна – висела на мне.

Я: Георгий, об этой развалюхе ты прежде не упоминал.

Не перебивайте, пожалуйста. Не упоминал, потому что не ездил. Там сохранилась нетронутой старая русская печь с плитой и духовкой. Там колодец на соседней улице. Там лес рядом – дрова разве что сами из лесу не ходят. Там топор и четыре пилы. Там санки и зэковская тачка. Там на чердаке самодельные бидоны с керосином и лампа с черным от копоти стеклом. И дотуда всего тридцать километров. Мне часто снилось, что началась война или революция – скорей второе. Прочно погас свет, отключили отопленье, и газа нет. (Не оставляй открытым вентиль, Гуслиана. Слышишь – шипит выходящий воздух. Вот такое положенье должно быть, горизонтальное. Думай головой.) Сажаю ее, Надю, на багажник велосипеда. Никаких вещей, там всё есть. Лишь бы не остановили. Тяжело кручу педали посреди редкого потока машин, в которых еще остался бензин.

Так вот, в газовой камере смога Таня угасала на глазах. Еле-еле исхитрился поймать момент просветленья, уломал нотариуса, и то лишь потому, что действовал не в свою пользу. Успел оформить бумаги на нее как на собственницу – большой квартиры и большой дачи. Надеюсь, Андрей согласится взять из рук матери то, что не взял бы из моих. Когда он уезжал, мы расстались врагами. Дальше: я дал своему единственному абсолютно честному другу Петру Семьянинову генеральную доверенность с правом дарения на то, что у меня осталось. Сделал письменное распоряженье: подарить Гуслиане Рудольфовне Карнауховой. Та где-то шлялась по своему обыкновенью, пока умирала Таня, о которой она слыхом не слыхала. Я положил на стол записку: «Надюша, велю тебе жить спокойно и радоваться. Дарственную на всё мое недвижимое имущество тебе скоро передадут. А движимое ты и так возьмешь.» Бросил рядом ключи от хрущевки, какие нашел – Надька, похоже, носит с собой две связки. Там на одной связке и от звениородской дачи ключи, если не посеяла. Растяпа, бестолочь. Вышел, захлопнул за собой дверь с английским замком. Совсем ушел. Со всем ушел.

Звать Андрея на похороны не посмел. Наша большая беда разразилась намного позже его отъезда, когда Евгения «по дружбе» показала Тане мои письма. Таниных сил хватило только на официальный развод. Делить недвижимость она отказалась: Евгения подучила проявить гордость. Всё по-прежнему висело на мне, Таня оставалась лишь прописанной. Получив свидетельство о разводе, уселась рисовать цветы на полу. Больше в здравом уме я ее не видел. Ходили частные врачи – безрезультатно. Я возил безумную Офелию на дачу и с дачи. Андрей мне не звонил и моих звонков не принимал. Когда месяц назад он сухо подал мне руку на другом краю земли - камень с души свалился. Я долго приходил в себя, наконец позвонил Гуслиане. Она в своем репертуаре. Ладно, разберется. Сообразит. Сейчас я однолюб. «Подруги» Таня и Евгения для меня умерли в один день. Свободен. Имею полное право помереть. Чем и займусь.

30. Это свадьба, свадьба, свадьба

Мы расписались в ноябре месяце, накануне моего дня рожденья. Я родилась в самый беспросветный месяц и оттого так сурова. Свадебный ноябрь стоит сухой и светлый, как июньская белая ночь на севере. Красивая свекровь, на время сошедшая с портрета, сразу после бракосочетанья поехала к себе на проспект Мира.

Я: На Бабушкинскую.

НАДЯ (будто бы зомбированная, тоном подтвержденья, а не возраженья): Да, на проспект Мира. Мы с Максимом и двумя его товарищами немного посидели за столиком в ресторане. Потом друзья откланялись. Максим усадил меня в шевроле. Он отлично водит. Машина принадлежит Евгении, а не отчиму.

Я (в сторону): Ну конечно. Теперь-то я разнюхала, как дело обстоит. Георгин подарил ей тачку в один из рецидивов любви. А отчима вообще не существует в природе. Хотя не удивлюсь, если еще что-нибудь всплывет. (К Наде.) Почему ты не спрашиваешь, где похоронен Георгин? ты, блин, была на его могиле?

НАДЯ (не вслушивается, грезит наяву): Таинственно свалившееся на меня. Чувствую себя золушкой. Боюсь показать, как сильно влюблена в мужа. Боюсь спугнуть.

Я: Правильно боишься. (Про себя.) Георгин тоже иной раз привирает. Насчет Евгении, которая не хочет портить фигуру. Один сын у нее есть, факт. Такой же опасный, как сама мамочка. (К Наде.) Гуслиана, ты хоть знаешь, чем занимается твой муж? какие у него источники существования?

НАДЯ (услыхала наконец): Да, он весь в делах. После свадьбы сразу уехал. А я потеряла работу. Издательство прогорело. Нам сначала всем велели взять за свой счет, а потом… Буду устраиваться. И как назло телефон городской не работает. А на сотовом деньги кончились. И Евгения то и дело исчезает с портрета. Нынче с утра вижу в раме пустой грунтованный холст.

Я (каркаю): Не ндравится мне это… не ндравится.

31. Первый самостоятельный выход на люди

В редакции на Гуслиану окрысились. Завтра освобождаем офис. Выбросили бы твою трудовую книжку к чертям собачьим. Что у тебя с мобильником? дай сюда. Конечно – заблокирован. Сейчас разблокируем. Случайно нажала? ты что, под кайфом? вроде бы нет. Тебе не пятнадцать лет. Подумаешь – вышла замуж. Все выходят замуж. И тут прорвался Стас. Надя! жива! я тебе на счет деньги кинул. Ты где? Говори точный адрес, приеду немедля. И не так как в прошлый раз, поняла? стой не шевелись.

Пока Наде со скрипом выдали малую часть причитающихся ей денег – скажи мерси и больше не проси – Стас уже примчался. Ворвался бурей в офис, заваленный нереализованными книгами. Выволок Надю на улицу под порхающий снежок, втолкнул в машину вместе с ее собственным ноутбуком, три месяца провалявшимся в редакции. Припарковались где потише. Ну, рассказывай. С начала и до конца. И стал из нее выуживать. И всё больше мрачнел. Скажи мне Георгинов телефон. – Не тревожь его… а ну как ответит – и сразу помрешь. Тот свет не свой брат. Может, сам еще раз прорвется. На машину звучно посыпалась снежная крупа. Казалось – не только сверху, со всех сторон. Ветер крутит… бес шутит. Стас отобрал у Нади ее мобильник, переписал себе номер Георгия. На тот свет так на тот свет. Потустороннее – потусторонним. Пусть приструнит даму с портрета.

32. Свет рушится

Стас высадил меня у подъезда. Надя! ноутбук забыла. А то, может, тебя здесь подождать? – Нет, не надо. Уехал. Снег какой-то серый. И лампочка в передней тусклая. И голоса в комнате приглушенные.

МОЙ МУЖ: Ты должна была проверить по официальным каналам. Рисковать своей свободой из-за мерзкой хрущевки и купавенской рухляди…

МОЯ СВЕКРОВЬ: Я звонила на проспект Мира за два дня до Татьяниной смерти. Спросила – ты, конечно, ничего от него не приняла? Ответ был – мне уже не нужно. Провела меня на мякине в момент возврата сознанья. Месть покойницы… страшная месть. Теперь терпи, пока замухрышка оформит на себя жалкие остатки недвижимости. А Лилиана завтра прилетает из Нью-Йорка. Лучше отправь замарашку с глаз долой на дачу. Лилиана не должна ни о чем догадаться. К следующему ее визиту ты уже будешь с развязанными руками.

Я-НАДЯ (нарочно громко хлопаю дверью): Ку-ку!

МОЙ МУЖ (выглядывает в прихожую): А, Надюша! получила трудовую книжку? не ищи пока работы, отдохни. Зима рано легла. Отвезу тебя сейчас же на дачу – там есть лыжи и вся одежонка.

Я-НАДЯ (спокойным и веселым тоном): Вот прямо так, с ноутбуком. (Подаю ему с вешалки его куртку, пододвигаю ногой полуботинки.)

МОЙ МУЖ: Забегать никуда не будешь? (Я мотаю головой. Евгения так и не показалась.)

33. Плененье и побег

На даче я даже отопленья не включила и купленных по дороге продуктов в холодильник не убрала. Только зажгла лампочку – ставни были закрыты. Стала лихорадочно проверять, что у меня с собой. Паспорт и трудовая книжка. Я ведь не думала не гадала, что Стас меня достанет в издательстве. Собиралась оттуда идти по какому-то адресу: глянцевый фиговый журнал. Алена таджикская жена там курьером, она предварительно договорилась. Ноутбук? вот он, в полном комплекте. Мобильник? разрядился. Оказался включенным – я сидела сзади в машине, а сумку неаккуратно бросила на переднее сиденье. Зарядное устройство? осталось дома. То есть у филевского парка. Я теперь не знаю, где чей дом. Толком не поняла подслушанного разговора. На чьей я даче? на чейных лыжах мне предлагают кататься? где они, лыжи? Дверь заперта, ключей нема. Это мы уже проходили. Еще неизвестно, кто покатается-поваляется. Пытаюсь из последних сил садящейся батарейки пробиться к Стасу. Занято, треплется. Только номер успела списать, пока мобильник не сдох. Спокойно. На даче есть телефон. Выключен. Туалет! слава КПСС, внутри. Оттуда спешу разведать обстановку на втором этаже. Тоже ставни, вдобавок электричество на зиму отключено. Ноутбук не потерять! ношусь с ним как с писаной торбой. Никак не могу нащупать пути назад. Начинает мерещиться: я отрезана… кто-то ходит внизу. Тут висел еще один женский портрет. Не Евгении, нет. Шарю, ищу его, чтоб перевернуть… явный заскок… глухо колотится сердце. Блин! материализовались с портретов Георгиновы женщины и сейчас загрызут. Мобильник звонит: тореадор, смелее! Высветилось: Стас. И сразу экран погас. Батарейка кончилась. В угол загнали, блин. А в углу – ступеньки и люк в мансарду. Тяжелый. Я его поднимаю спиной – руками не получилось. Вечерний свет проник в комнату. Тускло блеснули стекла. Открыла балконную дверь, глотнула холодного воздуха, натрясла снежку на ковер – и поползла по обледеневшей крыше, судорожно держась за ноутбук. Давным-давно Георгий приладил пожарную лестницу: для меня! На забор я влезла сама. Электричка стучит вон в той стороне. Через полчаса сижу без билета в вагоне: деньги будут нужны, впереди черт и что. Пока к Алене, дальше будет видно. На Беговой собираюсь спрыгнуть с платформы в неположенном месте. Парень безбилетник мне подал руку. И я с размаху прыгаю на дружественную лапу.

34. Облом

Я бессознательно ждала, что ладонь молодого человека дрогнет, когда я рухну на нее всей своей тяжестью. Она не дрогнула. Словно это был каменный гость или железный дровосек. И Я ПОЛОМАЛА ПЛЕЧО В ВОЗДУХЕ, ПРЕЖДЕ ЧЕМ МОИ СТУПНИ КОСНУЛИСЬ ШПАЛ. Как балерина при неправильной поддержке. Или как гимнастка при неквалифицированной страховке. Ноутбук стукнулся об рельс. Я благодарно кивнула юноше, и он пошел, куда ему было нужно. Стою на путях, в глазах темно. Не хватало еще, чтоб, переводя стрелку, мне защемили ногу – и сразу пустили поезд. Правая рука длинная, как у шимпанзе. Кажется, будто тыльная сторона ладони лежит на гравии. Я подобрала ноутбук, шагнула в пролом бетонной стены. Спустилась в метро и сдалась милиции.

Они меня, возлежащую за решеткой, спрашивают: Вы что, упали? – Упала. – Здесь, в метро? – Ага. (Попробуй не подтверди. Пошлют в травмпункт, а он неведомо где. Не доберусь.) – Вас что, толкнули? – Ага. – Кто? – Парень. Бритоголовый. – Составим протокол. Ваш паспорт? (Тут мне довольно ясно представилось, что сумка осталась на рельсах. Сейчас придется всё переигрывать. Я уж открыла рот, но вошел мент – вот… обронили у нас в сенях.)

35. Больничка

Как менты обо мне пеклись! отцов не надо. Отправили в новый хирургический корпус боткинской больницы. Больница рядом, на Беговой, а современный хирургический корпус вона где – в Вешняках. Примитивная боль вытеснила шок от обмана и страх одиночества. Инна, учившаяся (не доучившаяся) на факультете психологии МГУ, называет это «отработать на физическом уровне». Почитай за благо. Мне сделали рентген, наложили повязку. Дохлая тряпичная рука повисла всей тяжестью на загривке. Снаружи намазали гипсовый желоб, прихватив волосы. В палате я бросилась проверять ноутбук. Дисковод не фурычит. Выползла в коридор. Таблички «профессор такой-то», «профессор такой-то». Ординаторская. Вхожу. Парни, вы в этом шарите? Оставили недопитый чай, покопались – заработало. Уже одиннадцать (вечера). В палате смотрят телевизор. Сажусь попробовать, берет ли моя левая клешня все шифты. Берет. Скорей набираю текст, застрявший в голове. Когда я еще смогу писать правой рукой? неизвестно. Тетка с соседней кровати строго сказала: выключите, вы меня облучаете. А телевизор, блин, не облучает? На всякое чиханье не наздравствуешься. Печатаю, она бранится, повернувшись ко мне спиной, к телевизору лицом. Крещу ее - тут же замолкла. Со всех кроватей смех. Левой рукой крестила, и сама неверующая - надо же, подействовало. Великая сила символа.

Утром при обходе мне сказали: операция. Титановый штырь, двадцать пять тысяч. И я пошла звонить Стасу – на городской, с бесплатного больничного автомата. Стас примчался. Его не пускают – неприемные часы. Он за вертушкой, я за стеклом. Похоже на тюремное свиданье. Пустите меня к нему, он мне деньги принес на операцию. Ах, вы платите за операцию? у нас этого ие может быть. Но нянечка уж сует мне пухлый журнал. Там деньги – с запасом – и зарядное устройство для моего мобильника. Живем. Ложусь на левый бок, на бьющееся сердце. Неродная рука, вывалившись из гипсового желоба, плюхнулась отдельно, но тоже налево. В Севилье от ран страдать, в Кордове умирать.

Я: С тех пор, как моя Надя взяла себе имя Гуслиана, в нее подчас вселяется дух какого-то древнего рыцарского рода. Иной раз так выскажется, думаешь – откуда? Всё равно как ее отец Рудольф Карнаухов всё удивляется – откуда? А имя Рудольф откуда? Молчал бы уж в тряпочку. Как корабль назовешь, так он и поплывет. Гуслиана не перестала быть Надеждой. Накануне операции в наполовину недружественной палате она пляшет чуть не вприсядку, крепко держа левой рукой правую и поет задиристо:

Подружка моя,

Что же ты наделала –

Я любила, ты отбила,

Я бы так не сделала.

На войне как на войне – враги, бинты и отчаянное веселье.

36. Никто ничего не отнял

Наде ввели местное обезболивающее в локоть и в палец Сатурна. Через четверть часа уже долбили, а она смотрела в полном сознании на экран. Чтоб потом не кричала: у меня похитили почку. Палец онемел на три месяца, зато душа спокойна: всё по-честному. Назначили на три вечера подряд слабый наркотик. Два раза вкололи, третий зажали. Под леким кайфом Надя слышала несуществующую классическую музыку. Но это с ней и просто так часто бывает. Она нащупала прямой выход в ноосферу, когда мать ее, маленькую, заперла одну дома. Смотрите: гордость моя Гуслиана спускается по лестнице на рентген через сутки после операции. Держится за воздух, точно за стекающие перила модернового особняка.

37. Стас говорит

Ее без карты медицинской страховки не выписывают. Давай ключ от Георгиновой хрущевки и скажи точно, где лежит карточка. Стас, я боюсь. Попроси Максима, он принесет. Стас, почему он не звонит? уже почти десять дней. Надя, я еще тогда испугался, когда он тебя первый раз закрыл. Это были цветочки. Он тебе продукты на две недели привез? привез. Он двери, ставни запер? запер. Он твой мобильник разрядил? разрядил, разрядил, пока ты на заднем сиденье переживала и по сторонам зевала. Он у тебя со счета все деньги снял? снял. Не жди от него звонков. В конце концов он приехал бы на дачу: ах, ах! я так беспокоился! весь обзвонился… я был по делам в Хабаровске-Благовещенске-Комсомольске-на-Обдуре. Ну! ключ и адрес. Живо!

Вы думаете, я Георгию, живому, в бегах, или мертвому, на тот свет, не звонил? звонил, я не робкого десятка. Номер не обслуживается. Вхожу в квартиру на цыпочках – Эркюль Пуаро и Коломбо вместе взятые. Аура нехорошая. Чутье не у одной Надежды, у меня тоже неплохое. В моем криминальном ремесле без интуиции до завтрашнего дня не доживешь. У Надьки, правда, нюх лучше. Во всем, что не касается любви. Тут она беззащитна. Из ящика письменного стола – цоп Надькину медицинскую страховку – и намылился бежать. Звонит телефон – беру трубку. Можно Надю? – Нет. Я ее друг Стас. С Надей разные беды. Говорите свой номер, я вам перезвоню через несколько минут. Сейчас мне нужно срочно отсюда сваливать. – Пишите. Петр Семьянинов, 680-50-36. Записал - и драть без оглядки. На один марш лестницы не успел отойти – навстречу Надиного возраста дамочка в той еще шубке, отпирает только что захлопнутую мною дверь. Уффф. Отъехал за угол, звоню из машины человеку с благонамеренной фамилией. Ну вот, могу говорить. Георгий жив? - Жив, но опасно болен. Не надо обнадеживать Надежду. Промолчите пока. И мы с морально устойчивым Петром условились о встрече.

38 Слово Инне

Не к матери же алкашке ее везти. А мы с Денисом теперь остались одни в двухкомнатной. Вы не подумайте, Олег помогает, он очень даже помогает. Только Денис вуза пока не выбрал. Ему скоро будет восемнадцать с половиной. Два раза по одному семестру отучился – в разных вузах, а сессию сдавать не пошел. То есть учился он недолго, просто числился до конца семестра. За месяц успевает понять: не туда поступил. И больше на занятия не ездит. Тяжело встает утром – совенок. Армия ему не грозит: белобилетник по зренью. Надю в нашу районную поликлинику я уже устроила – массаж, гимнастика. А то ей между рукой и туловищем карандаш просунуть нельзя.

Денис приходит с друзьями – метро давно закрыто. Я их всех впускаю и кормлю. Не на ступеньках же им сидеть. Парни совсем ручные, дали мне свои сотовые номера. Если Денис не отвечает, звоню всем по списку. В конце концов нахожу. Сидят где-нибудь на лестнице, ждут рассвета. Однажды их в чужом подъезде блокировала другая компания. Я снимала осаду с милицией. Трудно быть молодым. Наркотики? конечно, боюсь. Я им говорю: доза не стоит на месте. Она растет, и человек ничего не может поделать. Вот в чем фишка.

НАДЯ: Инна, почему он не звонит?

ИННА: Денис? он никогда не звонит, и отвечает неохотно.

НАДЯ: Нет - Максим.

39. Сомненья Стаса

Ну, что вы присоветуете, добрые люди? Доверенность на имя высоконравственного Петра действительна, пардон, доколе жив высокоидейный Георгий. Обращаться к тяжелобольному с тем, чтоб составил еще и завещанье, бессовестно. А если Надежда сейчас примет дар и оформит право собственности, самозванец Максим начнет сживать ее со свету и всячески провоцировать – хотя бы неприкрытыми изменами, чтоб сама подала на развод. Чтоб сработал его дьявольский контракт. Ужас в том, что дурочка продолжает любить разоблаченного проходимца. Тот отсиживается в норе. Не знает, что Надюха крепко навернулась с платформы. Ждет, пока беглянка себя обнаружит. И ведь дождется. Девчонка полезет ему, крокодилу, в пасть, едва выздоровеет. Тьфу- тьфу, лишь бы выздоровела. Так или иначе, «муж» из бедняжки вытянет, на что глаз положил. Женщины, блин. Они всегда готовы принести последнюю жертву.

НАДЯ: Стас, я еще не знаю, как поступлю. Может, я скажу ему, как Кабирия на краю карьера – тебе нужна недвижимость? возьми.

СТАС: Лучшие кадры в мировом кинематографе – этот долгий проход по дороге всё потерявшей Кабирии. Идет, улыбается танцующим перед нею парням. Но ты не вставай в позу. Обойдется искусство без сильных сцен на твоих костях. (Некстати я упомянул про кости.) Ни шагу без моего приказа. Я тебя вытащу. Я еще его разведу на бабки. Он жох, да я не лох. Пока ходи разрабатывай лапу. Договорились?

40. Упорная во всем, и в заблужденьях тоже

У Нади пот капает со лба – третий месяц высокой температуры. Инна ушла на работу. Денис только-только задрых. Надя надевает старое Иннино пальто и по снежку бежит в поликлинику. Танцует там под музыку на ковре. Кричит: ура! рука поднялась! (В первый раз.) Как хорошо! скоро увижу ЕГО.

Я: Надя! а кто тебя запер на даче?

НАДЯ (до нее не доходит): Мы опять поедем на Кипр.

Я: Скатертью дорога. Вон аэропорты уже взрывают.

Надя отмалчивается. А февральская лазурь лазурит вовссю.

41. Отыскалась наконец

Инна со мной в заговоре: провожает меня до дверей Георгиновой хрущевки.

ИННА: Ну да, Надьку еще ветром шатает.

Открываю дверь своим ключом. Евгения заключает меня в объятья. Ну, нашлась, глупышка. Мы решили тебя не разыскивать. Дать тебе время самой одуматься. Привыкай потихоньку быть замужем.

Мне больно руку. Я высвобождаюсь, сажусь на свою постель. Начинаю сбивчиво рассказывать свекрови, как я поломалась. Она качает головой: «Не надо никогда нарушать правил – до добра не доводит». Потом говорит вскользь: «Тебя разыскивал один человек… хотел передать какие-то документы от Георгия».

Я (незримо присутствую, нашептываю Наде): Врет! это не через них.

НАДЯ (отмахивается от меня-незримой): Нет, никто не звонил. (Евгения встает с разочарованным видом и ныряет в свой портрет, будто идущий на посадку самолет – в свою тень).

Я - Надя- остаюсь одна в квартире. От слабости приваливаюсь к подушке и засыпаю. Над моей головой тихо говорят двое: Максим и красивая женщина - вся из себя (Георгинов сленг). Слышу сверхострым слухом, но проснуться не могу.

МАКСИМ: Не бери в голову. Это фиктивный брак. Она вообще дефективная. В прошлый твой приезд отвез ее на дачу – подумать только – сбежала по крыше. И пропала на три месяца. Разведусь, конечно. Вопрос времени. Ты посмотри на нее. Тут не к чему ревновать. Почему женился? долго рассказывать. Забей.

ДАМА (разглядывает меня): Убожество.

Убожество так убожество. Я засыпаю еще крепче. Вижу во сне луг – зеленый платочек от господа Бога. Иду по нему с тем, кого люблю (Максим или не Максим?), и мы смеемся. Проснулась – меня тормошит Стас. Надюха, мне пришлось дверь открывать отмычкой. Твои ключи уже сперли. Идиот я, надо было сразу отдублировать. Теперь почитай у нас ключей от филевской квартирки нет. Йок. Столкнулся на лестнице носом к носу со сладкой парочкой, вышедшей отсюда. Твой Максим благоверный с той леди, что три месяца назад тут ошивалась. Скоро она меня узнавать начнет. Не видала? проспала? очень жаль. Пошли, Надюха. Подаем на развод.

НАДЯ: Мне до фени. Разводиться не буду.

СТАС: Конечно! много тебе чести в таком браке. (Хочет взять Надю на руки.)

НАДЯ (твердо, отстраняясь): Стас, спасибо за всё. Сейчас оставь меня. Я у себя дома. Ступай, не волнуйся.

Стас, махнув рукой, уходит.

42. Не сотвори себе кумира

Март, капает с крыш. Пятно голубого неба плывет средь беспокойных туч. Я еще не могу сама заколоть сзади отросшие волосы и повесить белье на веревку. Или белье держу – или прищепку. А вместе никак. Максим как меня увидел, так сразу заторопил на дачу. Приходил с женщиной по имени Лилиана – рядом с ней я как серенькая мышка. Пусть, лишь бы мне иногда его видеть. Мелькнул быстрый Максимов взгляд, точно бездонная мартовская синева, и опять я вдвоем с Евгенией. А от нее какое-то вредное излученье. И портрет всё следит за мной. И я всё чахну.

43. Человек предполагает

Надюху надо выкрасть. Выманить якобы на концерт Кирилла Полозова. Инну в замыслы не посвящать, чтоб не выдала. Кирилл сам позвонит и приедет за Надькой на своей машине. Покажет отпечатанную на принтере афишку (липовую). Надька, конечно же, не обратит вниманья – а что это Кирилл так парится перед концертом. Поедет как миленькая. Кирилл привезет ее к себе на квартиру – такой адрес будет в обманной афишке – Надька не воткнет. А там уж жду я – Стас. Начнем массированную обработку. Сведенья от Петра Семьянинова успокоительные. Георгин прошел курс химии (за счет сына). Рак-дурак возник у него на фоне заразного гепатита и соответствующего одинокого образа жизни в течение ряда лет. Пока держится. Сильный, черт. А Надюхе по барабану. Похоронила его, блин, и с концами. Женское физиологическое слабоумие. Всё Максим да Максим. И всё по максимуму. По максимуму и получит.

44. А Бог располагает

Кирилл, куда мы едем? – Как куда? на мой концерт. - А гитара где? – La chitarra? уже там. – Где там? – На Таганке. – Так ты там живешь. На Большой Коммунистической, или как там теперь ее. – И концерт там, рядом. Афишу читала? – Ты что, гитару дома забыл? – Выходит, так. (Сообразила, блин. Проснулась сомнамбула.) – Мы опоздаем. Ты что, выпил? ой! (Гаишник-гибддешник их останавливает.) – Ваши документы. Почему девушка не пристегнута? – Понимаете, он меня заторопил… я всего минуту назад узнала, что надо быстренько к нему домой заехать. – И Ваши документы тоже, девушка. – (За кого он меня принял?) У меня с собой нет. – Вот ее документы, я взял. – Где ты взял? я на верхней полке шкафа спрятала. Откуда ты знал? искал, покуда я сапоги надевала? (Все женщины прячут документы на верхней полке шкафа под бельем. Подумаешь, загадка… тоже мне секрет.) Ты меня домой отвезти вообще сбираешься или нет? (Топит она меня. Ну я и влип! Стас втравил, альтруист хренов.) – Придется вам обоим проехать со мной. Подвиньтесь, я сяду за руль. (Это ранее молчавший второй мент пытается пересесть в Кириллову машину.) – Сейчас подвинусь… только отзвоню другу, он нас ждет. Стас! Планы меняются. (Мент отнимает у Кирилла мобильник.)

45. Хичкок такого не придумает

Из области демонологии. У ведьм нет ангела-хранителя, зато они лишь условно смертны. После их ненастоящей смерти с ними лучше не встречаться. Евгения пришла домой на полчаса позже похищенья Надюшки. Нету! сбежала! а документы? Понюхала своим крысиным нюхом – документами слабо пахнет с верхней полки шкафа. Приставила табуретку, взлетела как белка – легкая, спина отставлена, грудь на вынос, колени вскидывают короткую неширокую юбку. От природы кудрявые волосы, вымытые нынче утром, порхают около впалых щек. Посмотрела водянистым русалочьим взглядом, порылась ухоженными руками – нету! Топнула маленькой, с высоким подъемом ножкой об табуретку… поскользнулась. И на ведьму бывает проруха. Рухнула тонкими ребрами на ребро туалетного столика. Изящной головой пробила свое мелькнувшее в зеркале отраженье. Пропорола осколком не к добру разбившегося зеркала тонко изваянную шею – и погрузилась в ведьминскую псевдосмерть. А Стас, встревоженный прерванным звонком Кирилла, уж открывал отмычкой дверь. Каша заварена – кому расхлебывать?

46. Не на такого напали

А никому. Стас всегда работал в перчатках. Недаром три пальца пожертвовал мафии. К ведьме даже не притронулся – жива, не жива. Пусть ее куманек черт разбирается. Послушал, как там на лестнице. Тихонько вышел. Из машины позвонил Надюшке на мобильник. Успела ответить: в милиции на Таганке. Через четверть часа уже их нашел. Ему ли не знать всех отделений милиции бойкой Таганки. И начал поверх Надюшкиных неразумных показаний гнуть свое. Для начала показал какое-то удостоверенье, их у него до фига. Так что его от разговора не отстранили. Из Кириллова кармана тоже красную корочку достал - фокусник! И получилось: мы хорошие, они плохие. А «плохая» Евгения всё лежала подле упавшей табуретки, и черт пока что ей на помощь не спешил.

Я (к Стасу): Стас! ну чего ты с ней, с Надюхой, возишься? делать тебе нечего? тут греха не оберешься. Ну вот, могли тебе пришить мокрое дело. Застал бы тебя ее сынок возле трупа, с отмычкой в руках, руки в перчатках. Какого тебе рожна от Нади надо? баб навалом.

СТАС: Иди на. Я в своей непростой жизни черное от белого отличить смогу. Она, конечно, юродивая, но Бог таких любит. А с Ним я не спорщик. Даром что фарцую иконами – и подлинными, и поддельными.

47. Живучая нечисть

Максим пришел. через полчаса. Мать сидит болтает по телефону. На шее багровый шрам, на виске другой. И на портрете точно то же. Тот еще портретик. На всё реагирует. Максиму бы заметить все четыре шрама, но мать ему глаза отвела. Ведьмовство, оно по женской линии передается. Сын был просто плут, без мистических добавок. На полу убрано – ни крови, ни осколков. Зеркало срослось! зеркало вещь вещая. Срослось – стал быть, и беду избыли. Каким-никаким колдовством, а избыли. Ой, не вставайте на пути этой новой Евгении! теперь она от общечеловеческого стада вовсе отбилась. И раньше была не овечка, а нынче ее никто не упасет. Побывала там – не приняли. Уж как там ни устроено, а только не для нее. Блаженствуют ли, маются ли души – так ведь то души. Надо как минимум иметь душу. А тут полное отсутствие всякого присутствия.

48. На то и мозги, чтоб выкручиваться

Из милиции ехали цугом на двух машинах. Стас вез Надю, Кирилл эскортом сзади. Сидят у Кирилла дома на антикварных креслах. Стас, округлив глаза, докладывает, что увидал на филевских задворках. Надя хвать телефонную трубку! Ты чего, Надь? – Как чего? в скорую! – Положь. Нам нужно выработать стратегию защиты. Понимаешь, время смерти ведьмы практически совпадает с моментом вашего задержания. Вы выглядите как удирающие с места преступленья. Звонить надо Инне. Ничего ей не рассказывать. Никаких концертов не планировалось, ясно? Вы ведь в милиции о концерте не заикались, так? Ты, Кирилл, позвал Надю покататься, а на самом деле хотел завезти к себе в гости и уговорить на развод. Мотивы понятны. Муж гад, с Надькой ты дружен. Правда – лучшее вранье. Документы ее прихватил – а вдруг удастся сразу подать? Но она, Надька, ни в какую. Тоже правда. А домой вернуться боится. Пока всё правда. Дальше: Инночка, будь ласкова, проводи Надю домой. До угла я их подброшу. Двором пойдут сами. Пусть их таджик с метлой увидит– всё свидетель. Ключ у Надьки недавно завёлся – хоть маленькая, а победа. Не забыть скопировать по дороге. Ну, откроют они дверь, увидят жмурика в юбке – Надьке и притворяться не придется. Упадет в обморок как по нотам. Инна станет звонить – мне и тебе, Кирилл. А у нас мобильники будут заблокированы. Она – в милицию, в скорую. Через полчаса мы спохватимся: пропущенные звонки. Ты что звонила, Инночка? Пока приедем – а там уже и менты и белые халаты. Получается: свекровь полезла искать документов ненадежной невестки. Не нашла и с досады грохнулась. Правда на правде сидит и правдой погоняет. Сценарий готов. Звоню Инне.

49. Зря старались придумывали

Барыня забыла. зонтик, вернулась за ним – а лакей из буфета выгребает серебро. Барыня ему: Александррр! я удивлена. – А я, барыня, тоже удивлен. Я думал, Вы ушли, а Вы вот оне.

Ну, прошли они, Инна с Надей, по двору. Таджик при свете фонаря, что над подъездом, выгребал из-под зимовавших машин последние остатки весеннего снега. Вошли они – со своим ключом. А Евгения сидит пьет на ночь глядя кофий из тонкой чашечки. Надо же, замарашка смеет водить гостей. Скоро мужчин начнет водить. Инны в упор не видит, а к Наде с укором: зачем не сказалась… я волновалась… подай валерьянку. И Надя, заметив шрамы, падает в обморок. Только это и по сценарию.

50. Зомби

Проснулась – еле вспомнила, как Инна мне под нос совала нашатырный спирт, как раздевала, укладывала. Нету Инны. Послали куда подальше. Окно открыто, воробьи чирикают. Апрельское солнце в зеркале. Не в том давно скурвившемся Георгиновом зеркале, что отражало Евгению когда надо и когда не надо. В моем, что было разбито и само срослось. Тоже неплохо. И радужный зайчик на стене. Таких я в детстве рукой ловила. Мне в голову наконец пришла естественная, давно напрашивающаяся мысль: а где мой муж? я что, вышла замуж за Евгению? А вот и она в зеркале – любимая ее манера. Легка на помине. И ни одного шрама: рассосались за ночь. Я уж готова была снова в бессрочный обморок. Меня отрезвил голос, донесшийся из другого угла. Одевайся, моя милая. Сейчас едем к нотариусу.

Натягиваю одежонку, точно заводная кукла. Колготки завязываются узлом. За нами приехал на жигулях незнакомый мне человек. Отрекомендовался: Петр Агеич Семьянинов. И всё подмигивал мне, чуть Евгения отвернется. Ништяк, не боись… уж мы их. Я бы и без его подмигиванья сделала, как Евгения велит. Страшный у нее стал взгляд, тяжелый. Связал меня по рукам и ногам. И его, Петра Агеича, должно быть, тоже связал. Вот и подмигивает – не своей волей. И солнце подмигивает из весенней тучки по ее, Евгеньиному, веленью. И воробьи чирикают по ейной указке. Не верю ни одной апрельской луже, ни ручейку, бегущему к сточной решетке. Не видать мне больше Максима как своих ушей. Не положено мне такой клёвой любви. Не по барину говядина. А и своих не видать: Инны, Стаса, Кирилла, Алены таджикской жены. Разве что Георгия за гробом увижу. Что для этого необходимо обвенчаться – байда. Один раз пробился ко мне его голос - значит, ждет меня Георгин на чистенькой планете средь георгинов с тарелку величиной, как в фильме «Кин-дза-дза». Умытый, отрастивший благообразную седую шевелюру, лежащую мягкой волной. В длинной белой тоге. Прямой, точно аршин проглотил. Морально устойчивый и неуступчивый.

Женщина-нотариус похлопала наклеенными ресницами и сообщила мне, что Георгий Николаич Зарубин дал доверенность Петру Агеичу Семьянинову на предмет дарения мне двухкомнатной квартиры по адресу Сеславинская 12 и строения в поселке Купавна, улица Гоголя 26. Про Купавну вообще слышала краем уха, хрущевку же считала собственностью Максима. Оказывается – моя! а я там сижу дрожу под надзором Евгении. Да пошла она…

Никуда она не пошла, а через пару дней положила передо мной два свидетельства собственности на мое имя и мое же заявленье о разводе. Оставалось лишь подписать. И тут я уперлась. Почему - сама не знаю. На возврат любви я не надеялась. О хитроумном брачном контракте думала меньше всего. Но у меня что называется заскочило. Заглючило. Я леди Нельсон и умру ею. В чем тут фишка? единожды зомбированная Максимом, я не поддавалась нажиму Евгении. Ночная кукушка денную перекукует. След пережитого торжества глубоко врезался в сознанье. Мое воспоминанье! не подходите, стрелять буду.

51. Без Стаса никуда

Я обещал – разведу Максима на бабки – и развел. Не скажу, сколько с него слупил, чтоб Надьку уломать на развод. А то вы от зависти лопнете. Он меня вообще впервые увидел, и я сразу запросил с него деньги – за то, что и сам давно хотел сделать: вытащить Надюху из капкана. Раньше не получалось. А теперь вот вышло: появились новые козыри.

Покуда уговаривал, Евгения подслушивала. Ну что это за ведьма, которой надо крючиться возле замочной скважины. А так просто знать ей слабо. Никудышные пошли ведьмы. Надюша, они тебя поймали в ловушку с этим блядским контрактом. Но и сами попались. Они, Надь, поняли так, что тебе оставлена еще и квартира на проспекте Мира, и дача под Звенигородом. А это попало к Георгиеву сыну. – Стас, ты меня запутал. Что, у Георгия двое сыновей? – Один. В Канаде. Звать Андреем. Максим вообще не сын. Самозванец. Эта лиса Алиса увела у тебя ключи и втерлась сюда по нахалке. Там на связке был ключ и от звенигородской дачи, где тебя заперли. – Но он меня любил… правда, недолго. – Держи карман шире. Такие никого окромя себя не любят. Ходила младешенька по малинку, наколола ноженьку на былинку. Болит, болит ноженька, да не больно – любил меня миленький, да недолго.

Молчала, уставясь в одну точку. Потом подписала. Деньги с Максима я получил – и давай Бог ноги. Дело в том, что мы играли в шесть рук. Играли наверняка, рассчитав всё по числам. Георгин помер – на полгода позже, чем дура Надька его похоронила. Жаль, хороший был мужик, хоть и чокнутый. Что ж, лично я не против смерти. Старость вещь неприглядная и унизительная. Завещанье на Надькино имя он вроде бы оставил: Агеич его сорганизовал – рассказал по телефону, не всё, но достаточно. Теперь нужно было:

- чтобы акт дарения был объявлен недействительным по причине прекращения действия доверенности в связи со смертью Георгия (тут волну должен погнать Андрей Зарубин);

- чтоб развод успел состояться до того, как всплывет завещанье, в условиях отсутствия у Надьки недвижимости;

- чтоб сама Надька ничего не выкинула сверх нашего ожиданья и разумения… с нее станется.

Понимаете, опасная игра с дарственной была единственным средством заставить Евгению раскрутить дело о разводе. Надька сама, без Евгении, на это не решилась бы. Играем дальше. Пошла телега за подписью Андрея Георгиевича Зарубина в комитет по пресечению противозаконных операций с недвижимостью, или как он там называется. Не из Канады пошла, с проспекта Мира. Андрей уже прилетел в Москву, и вроде бы завещанье у него, у Андрея, на руках. Кинет он нас или не кинет, сын коммуниста? Но лучше уж ему, чем Евгении.

52. Заколебали, блин

Я придвинула стол к двери и нагородила на него оба стула, как делали бывало мы в школе, когда хотели сорвать урок. Евгения за стеной летает под потолком, точно панночка в гробу. Задевает глухо постукивающие висюльки дешевой люстры. Я всё пытаюсь ей сказать: это МОЯ квартира, не Ваша. Но из груди вырывается лишь слабый писк, как у полупридушенной мышки. И хорошо, что я не высказалась. Через сутки обнаружилось, что квартира и не моя и не ее – Андрея Зарубина. Собираю вещички. Их немного. И наконец-то еду к матери в Нахабино. Мобильник отключила, чтоб Стас меня больше не доставал.

Только вошла – мать с порога подает мне распечатанный конверт. Прочти, Надя, тут не по-нашему. (Это официальное уведомленье о наличии завещанья на мое имя скончавшегося Георгия Николаича Зарубина. Дата смерти какая-то не такая.) Мам, мне на работу нужно. Поворачиваюсь на сто восемьдесят градусов. Во чумовая, Надька! Уже в электричке дочитываю письмо до конца. В нем речь идет всё о той же злополучной хрущевке с купавенским довеском. И я отправляюсь выгонять лису из моей лубяной избушки.

53. Не тут-то было

Летела как на крыльях. Холодный май дул мне в спину. Да, каюсь, я хотела иметь свой скворечник. Без мамки, без ее козла Толика. Без папочки с его полуграмотной Венерой Милосской. Без ни души. И не какую-нибудь квартиру с неопределенным артиклем, а именно эту, полную книг, дисков, картин и хороших человеческих воспоминаний. Не о Максиме, нет – о Георгине. Хочу туда, в тот период жизни. Хочу, хочу. Лечу.

Прилетела. Ключа у меня не было. Я его оставила на видном месте для Андрея Зарубина. Мне открыла Евгения – давно не видались! Показываю ей с порога полученное извещенье. По-английски она знает не хуже моего. Скорее даже лучше. Знаешь, мы развод приостановили (врет, еще не приостановили, но приостановят, уж это точно) по причине твоего болезненного психического состоянья. У тебя мания преследования (не без основанья). Пока я должна остаться здесь, чтобы ходить за тобой. (Как верно здравый смысл народа значенье слов определил. Недаром, видно, от «ухода» он вывел слово «уходил». Такая хошь кого уходит И смотрит на меня своим новым потусторонним взглядом. Невозможно вынести.)

Я почувствовала себя как птица, стукнувшаяся на лету грудью о каменную стену. И стала молча сымать куртку. Раскрылетилась, взмахнула рукавом аки Василиса Премудрая – и под прикрытьем полы отперла дверь. Через мгновенье Евгения уж вынула ключ из замочной скважины, убрала в карман. Не заметила! Мы обе в сказке. Я крошечка Хаврошечка, она баба Яга. А карман у нее, должно быть, бездонный.

54. Вечная беглянка

Ихний новый замок без ключа и не открывался и не закрывался. Я сбежала ночью, оставив дверь незапертой. Авось Евгению черти не утащат. Метро уже (или еще) не работало. Я нарочно шла пешком – до станции Фили – на случай погони. Долго ли коротко ли доехала до Инны. Ее полуночник сын как раз вертался домой – мы столкнулись носом к носу. Бессонная обо всех печальница Инна встретила с одинаковой кротостью его и меня. Я повалилась на пустующий диванчик Инниного блудного мужа и безо всяких объяснений провалилась в сон. Мне снился зеленый шум. Северный рай, не густо населенный, не запакощенный, никому кроме нас не нужный. Холодный ветер, поздняя пасха, пыльца на воде от неказисто цветущей ольхи. Радость всепрощенья и любви ко всему сущему.

С тем и проснулась. Дениска дрых, Инны не было. Белый день, надо что-то предпринимать. Звоню Стасу – он в Питере. Скорей отключаюсь, пока все деньги не вылетели. Стас сам перезвонил мне. Его позвали реставрировать Тинторетто! такая удача! Сбивчиво объясняю, что к чему. Стас велит мне самой идти в психдиспансер, опередить «их», доказывать, что я не верблюд. Только прежде посоветоваться с Инной. Как-никак она без пяти минут психолог. Продиктует мне, что говорить и о чем промолчать.

55. За просто так

Стас сказал: возьми денег - на всякий пожарный. И паспорт. Извещенье о наследстве. Свой экземпляр брачного контракта. Хорошо, что все документы я вместе с вещами забрала оттуда, с Сеславинской. Говори правду и только правду. Не всю: без мистики. Чувствуешь: не помогает – сунь деньги, изловчись. Сестра увидит – не беда, дело такое. Инна к словам Стаса ничего путного добавить не придумала, но нашла в сети с грехом пополам адрес психдиспансера – у черта на рогах, в Красногорске.

В регистратуре я наврала, как Стас велел, что мне, дурочке, надобно разрешенье на охотничье ружье. А им что. Хоть на установку «град». Фамилия моей врачихи была Полигушко. Небось «из» Украины. С четырех часов она. Нервничая, я всегда хочу есть. Рядом с диспансером сиротливого вида фабричка. Захожу в обшарпанную столовку. Не всё тебе Кипр и шведский стол. Один раз повидала – уже о себе возомнила. Обеденный перерыв кончился. И вообще у нас не за деньги, а по талонам. Вон, если хотите, нетронутое стоит. Творожная запеканка и три куска масла. Я всё слопала. Денег они с меня не взяли. Своя, на лбу написано. Психи уже сидят ждут Полиушку. Такие затюканные. Я без очереди пролезла – никто головы не поднял. У Полигушки обыкновенное человеческое лицо. Смотрит на меня без ихней профессиональной ненависти. Помню, когда еще жив был Виталик Синяев, лежал в институте Сербского, я его навещала. Тот еще был медицинский коллективчик. Советская карательная психиатрия. Состарились, но не смягчились. Квалифицируют инакомыслие как болезнь. Сую Полигушке паспорт. Ваша я? – Ну, вроде. По прописке да, а там посмотрим. У нас какое нынче число? - Двадцать третье мая две тыщи одиннадцатого года, понедельник. У меня только мать алкоголичка, а я здорова. (Показываю ей красный диплом филологического факультета МГУ. Хотела было прочесть ей из Тараса Шевченка, но вовремя остановилась. Стас предупреждал: не болтай лишнего. Только по делу. А я и так наговорила с три короба. Про смену имени молчи, Стас учил. Никаких ведьм, ровно их на свете нет. А то не видать тебе справки как своих ушей. Сколько денег Стас потратил на телефонные инструкции! Репетировал со мной – как Тинторетто реставрировал.) – Так вам чего, девушка? – Я там им сказала, что разрешенье на охотничье ружье. Но это всё фигня. Всё гораздо сложней.

Рассказываю, рассказываю Полигушке про свое житье-бытье. Долго рассказываю. А психи за дверью терпеливо молчат, ни гу-гу. Привыкли. Больше всего Полигушку задело, как Максим с Лилианой над моей головой договаривался. Она, Полигушка, аж со стула подскочила. И сестра вздохнула своей полной грудью. Все лавры Стасу. У меня, правда, память хорошая. В общем, великое дело бабья солидарность. Дали они мне справку, что у меня все дома. И деньги остались целы, я их даже не доставала.

С порога похвасталась Евгении трудно доставшейся бумажкой. Этого Стас заранее не предусмотрел, не разжевал мне. Ведьма разорвала справку прямо у меня в руках, и клочки аннигилировались на полу под неподвижным ее взглядом.

На другой день с утра пораньше я оседлала в Красногорске бетонный бордюр крыльца психдиспансера. Прием с восьми. Полиушка пришла с опозданьем, взглянула на меня хмуро: ну, что еще? Я сказала, что свекровь бумажку разорвала, и скорей прикусила язык: дальше ни-ни. Полигушка написала мне справку вторично, предупредив, что в третий раз писать не станет. И я поехала с драгоценным свидетельством своей вменяемости, в коей сильно сомневалась, прямиком к Инне. Инна же меня и кормила до Стасова возвращенья. А потом мы все дружно кормились с Тинтореттовых денег: я, Инна и неслух Денис.

56. Рассужденья и домыслы Гуслианы Рудольфовны

Почему люди так поляризованы? С одной стороны расчет и подлость (я уж не говорю о злом ведовстве, что всегда под сомненьем). С другой – благородство, самопожертвованье, щедрость. Кто-то привык к мысли, что создан по образу и подобью Божьему. Другой грезит о квадратноголовых инопланетянах. Свобода совести, блин. Для тех, у кого вообще есть совесть. Такой пусть верит во что ему удобно. А этих, дьяволовых, я объявляю вне закона. Их не принимает смерть (еще Гоголь заметил). Смерть – уже милость. Она не для всех. Наверно, и с той, со святой стороны, тоже есть бессмертье. Благое бессмертье. Но его мой разум пока не объемлет. Нехитрым умишком я придумала так. С других планет к нам могли и не прилетать. Не обязательно. И как нет небесной тверди, так нет на ней и бородатого бога, похожего на нас (или, напротив, мы на него). Но нами не исчерпывается. Что-то пронизывает наш мир, почти касаясь наших волос, зацепляя нашу реальность – гребенка в гребенку. Намного нас сложней, и бытует в других формах. Мало нами интересуется. Редко себя проявляет. И тогда мы говорим: чудо. Мы для них лишь муравьи. Иной раз обнесут наш муравейник решеткой, как в ботаническом саду, а то и не обнесут. Тогда беда.

Я слышала так. Наши два военных ведомства отдали два диаметрально противоположных приказа. Авиационный генералитет раз и навсегда запретил докладывать себе что-либо о летающих тарелках. У нас неопознанных летающих объектов нет. У нас всё под контролем. А морское ведомство тайно распорядилось детально информировать себя обо всех подобных явлениях и подозрениях. Дело в том, что НЛО неотвязно пасли наши суда-авианосцы, если на них находились ракеты с ядерными боеголовками. А если пустышки – тогда не сопровождали. Как утки, что спокойно летают над охотником с незаряженным ружьем. Но едва зарядит – облетают стороной. Чувствуют, блин.

Есть мысль, что верховное существо (существа), связанное (связанные) с нами в трех из многих своих измерений, не хочет (не хотят) допустить окончательной нашей гибели. Многомерный, многоликий, многорукий Бог существует если не полностью в нас, то наиболее существенной своей частию в нас. Ампутация головы ни в коем случае не допускается. Так было написано в дореволюционном фельдшерском справочнике. Вы скажете: Гуслиана, ты несешь сама не знаешь какую чушь. Уж коли дорожит нами, ценит нас (не смею сказать – любит), то зачем мучает? Из такой кровавой истории выбились – и снова в нее впилились. Что, страданье плодотворно для души нашей? но так мы договоримся до инквизиции. Не хочу такого знанья. Буду искать другого. Если оно открывается лишь за гробом – умру запросто. Подумаешь, эка важность.

Я: Гуслиана, остановись. Ты впадаешь в ересь.

ГУСЛИАНА (робко): Я не нарочно. Но это само напрашивается. Даже удивительно, что никто не высказал этого раньше.

Я: Заткнись. Сто раз высказывали. Ты что, всю философию перечитала? то-то.

57. Обыкновенное чудо

нашло меня у Инны. Вошел Георгий – молодой, лет сорока. Высокий, стройный, глаза как две новых сверхъярких звезды. Взор не оторвешь. Первая мысль была: если женат, я умру. Насчет отбить кого-то у меня не работает. Нехорошее это дело, и в голову не приходит, и не знаю как взяться, и шансов у меня никаких. У такого красавца небось и жена ой-ёй-ёй. Хорош, гад. Андрей Георгиевич, а не Врун Юрьевич. А вдруг свободен? мало вероятно. Но подождем умирать. Сверхсущества витают поблизости, аж иной раз волосы шевелятся. Чудо дышит у меня за спиной. Зацепи меня, чудо. Коснись меня.

Он сказал, что, являясь душеприказчиком покойного отца, взялся лично передать мне завещанье, в котором я упомянута. (Как в кино.) Все хлопоты о разводе (его?!? нет, моем…) согласно отцовской воле он также берет на себя. (Из всего сказанного я заключила лишь то, что увижу новоявленное божество мое еще не раз,) После развода мы всё оформим. (Что оформим?!? а, мое вступленье в право собственности, всего-навсего.) И ушел. Смеркается поздно, последние дни весны. В комнате стоит неостывшее сиянье.

58. Happy end

Он появлялся откуда-то из параллельного мира. Давал мне на подпись какие-то бумаги. К середине лета уже называл меня на ты. Смеялся: «Давай сменим тебе имя обратно на Надежду? поиграла – и хватит. Ведь вступают же разведенные люди в брак снова друг с другом. Правда, правда. Какие-то знаменитости.» Сразу же вслед за моим разводом так и сделали. Я переселилась на Сеславинскую. Евгении там не было, и портрета ее зловещего, ни ведьминской ее ауры. О Максиме я вообще не вспомнила. Другой кто покропил бы углы святой водой – мы только посмеялись. Это уже были мы, мы двое. Я рассказывала Андрею всё: как Евгению с того света спихнули, как она под люстрой летала. Андрей слушал, не потешался. Так бывало Георгий серьезно относился к моим приготовлениям бегства на случай, если придут арестовывать. О жене Андрея, существует ли она в природе, я больше не думала. Не стал бы столь совершенный человек подавать ложную надежду некрасивой Надежде, которой уже стукнул тридцать один год.

На работу Андрей же меня и устроил. В хорошее издательство «Литучеба». Договорился сразу, что август у меня будет за свой счет. Никто не мог устоять перед его обаяньем, а там во главе издательства была женщина. И мы поехали на дачу. Не на ту, звенигородскую, где я металась в темноте, ища лазейку наружу. На мою купавенскую. Оказалось, он ее потихоньку от меня привел в порядок. Таджики выдрали худую траву с огорода, посадили розы. Про крышу и забор я уж не говорю. Всё в шоколаде. Пряничный домик Гензеля и Гретель. Там мы и слюбились. Не я придумала – вычитала у Отто Вейнингера: очень красивая особь может интуитивно позволить себе взять некрасивую, как бы понадеявшись на собственные свои гены. Догадываюсь - он мне изменять не станет. Чудо будет держать планку. Так и так ему ровни не найти. Константин Сергеич Станиславский тому пример. Не водилось за ним такого блядства.

Живу в состоянии восторга. Расписались – это так, мелочь. Конечно, Стас был, Инна. И Кирилл, и Алена таджикская жена. Диво в другом: Андрей остался здесь, свернув свои дела в Канаде. Безо всякой просьбы с моей стороны. По моему молчаливому желанью. Всевластье Провиденья. Казнить так казнить, миловать так миловать. А где миловать, там и жаловать.

Было в мыльном сериале «Не родись красивой»: актриса Нелли Уварова так рванулась играть всерьез, что даже партнеров вытянула. Мне на роду было написано сияющее счастье. Его поначалу пытались подменить обманкой, как в «Лебедином озере». Не вышло. Много мелких чудес предваряло, предвещало большое чудо. Поляны Обираловки, похожие на залы дворца. Поле белых кайфовых маков. Перламутровые листочки, рассыпавшиеся и после собранные в теплой луже. Подобно бусам низались мелкие чудеса. По ним, по тайным отметинкам, разбросанным на лесной дороге, пришло спасенье. Именно спасенье, потому что без любви погибель. А может, друзья поднесли мне чудо на блюдечке с голубой каемочкой? Стас, Инна, Кирилл, Алена таджикская жена - мое постоянное поминанье. Так кому кланяться, кого благодарить? стою в растерянности.

ЗЕНИЦА ОКА

1

Бывает всяко. Бывает, в электричке хоть граната рвись – всё равно деваться некуда. Стоят, прижавшись друг к другу, смяв до безобразия свои энергетические оболочки. Прицепивши, если повезет, тяжелые сумки к спинке сиденья. Самое главное – не трепыхаться. Не делать волн. А то подавят тех, кто помельче, как тогда девчонок-фанаток в подземном переходе во время грозы. Но здесь все сидели. Правда, свободных мест не было. Прошла самостоятельная цыганюшка лет пяти. Ласково заглядывала всем в лаза, гладила чей-то пакет с бананами. Проехали Никольское. Тут создался направленный поток людей к головному вагону, как если бы шел контролер. Но нет. Сначала до сознанья дошло слово «газы». Идущие закрывались носовыми платками. Потом почувствовалось в воздухе. Встали уже все. Терпеливо-торопливо, не толкаясь, шли в соседний вагон. На лязгающем стыке говорили сквозь платки: «Не вступите… тут дерьмо». Ленька сердито спросил неведомо кого: «Чей это дизайн?». Легонькая Аленка молча перепрыгнула. В соседнем тамбуре отдышались и откашлялись. Прошел седой импозантный человек с собакой – она мучилась, давилась. Хозяин перемогался, двигал кадыком. Открыли все окна, сели, тихо переговариваясь. Кто-то что-то распылил в тамбуре и выскочил перед самым закрытием дверей. Видели со спины. Ленька вспомнил, что оставил в задымленном вагоне пакет с красками. Но возвращаться было трудно – еще не все прошли – и страшно. Какой там газ? Нервно-паралитический? слезоточивый? Будешь потом пять лет мучиться бронхитом, словно тараканов поморил. Тараканы ушли из Москвы. Не выдержали конкуренции, спасовали перед новыми русскими. Комбат убивает наповал.

Так и сидели – Ленька с Аленкой рядом, притиснутые друг к другу, уже чужие. Красивый старик – для них старик, а так еще молодец – напротив. Собака у него промеж колен. Овчарка с несчастными глазами и в наморднике. Небось военнообязанная. Только навряд ли программа ее подготовки включает работу в противогазе. А вообще-то существуют собачьи противогазы? Вот раньше всех учуять запах газа и подать голос она, наверное, должна была. Может, и подала по-тихому, а хозяин не понял.

Уже чужие. Когда начинали эти граффити на железном заборе в Кучине, еще держались вместе. Ходили рядом, всё время нечаянно толкаясь боками, и говорили смущенными голосами. Но, когда дома у Аленки разглядывали Ленькины эскизы, сзади подошла рослая младшая сестра Катя. Прижавшись к Леньке, долго-долго делала свои замечанья. Потом позвала Леньку в ванную смыть гуашь у него с носа. С того часа Ленька к Аленке переменился. А им еще целый год в одной группе учиться. Начатые граффити по молчаливому уговору решили докончить, чтоб сфотографировать. В самом деле, о чем речь?

2

Человек с овчаркой вошел в метро, представил на собаку какой-то документ. Немецкая овчарка Линда Зырянова со специальной дрессировкой поводыря. Без оглоблей, без красного креста, но с правом проезда – в наморднике. У хозяина, экс-геолога, давно травмированы оба глаза при взрыве рудничного газа. Так что документ на любимую собаку он выправил. Однако за компьютером сидит исправно, вместе с собакой. И ничего.

Дома, в Кузьминках, снял с нее намордник. Она задышала, судорожно разевая пасть. Кошка завозилась – в клетке. Попугай захлопал крыльями в другой и заорал мерзким голосом: «Свободу кошке! Позоррр Александррру Зырррянову!» Александр Зырянов прикрыл клетку с попугаем платком, не желая вступать в перепалку. Почему кошка содержится в клетке – осталось неясным. Видно, уж такая аспидская кошка. Недаром попугай сильно ощипан, и в клетке валяются его перья. А всё ратует за свободу.

Зырянов вытащил на балкон разваливающееся кресло – болты ерзали, кроша засохший поролон. Сел наскоро готовить для студентов экзаменационные билеты. Лет ему на первый взгляд было за шестьдесят, по темпераменту холерик, по жизни анархист. С кафедры его тихо выживали, бессовестно эксплуатируя напоследок, спеша прибрать к рукам всё им сделанное (хорошо .сделанное). Он знал, что за аккуратную тетрадь с полной записью очередного его нового курса прилежная студентка получит автомат по совсем другой дисциплине – от завкафедрой Солодова. А зыряновские предметы сдать – раз плюнуть. Он человек беспечный. Учить любит, экзаменовать ненавидит. На кафедре его прорабатывали за двухбалльную систему оценок. Вот Солодову поди угоди – мастер грузить. Оба пришли в перестройку непростыми путями – Зырянов из геологии в парковый дизайн, Солодов от истории КПСС к истории русской дворянской усадьбы. Этот курс ему тоже готовил Зырянов. Да и вообще две специальности Зырянов сделал с нуля. По одной выпуск уже был, через год будет по второй. Тут его и попрут. Даже не скрывают. И продолжают доить. А кого еще? больше некого.

3

Учить – да, но больше всего он любил на них смотреть. Это тоже стало роскошью. Все они с третьего курса работают и на лекции ходят через пень-колоду. Ленька с Аленкой (теперь, пожалуй, следует говорить – и Ленька, и Аленка) вообще у Зырянова ни разу не появлялись. На младших курсах приготовленные Зыряновым лекции для них озвучивали люди Солодова. На четвертом курсе почти всё читал сам Зырянов – по первому разу (выделилась новая специальность). Ленька отксерил у себя на работе тетради Лиды Самохваловой (по-быстрому, пока не отдала Виктору Петровичу Солодову). Аленка просмотрела ксерокопии по диагонали, чтоб хотя бы суметь потом найти ответ на вопросы билета – своего и Ленькиного. Кооперация еще сработала, по привычке и необходимости. Сели вместе, шурша листами под столом. Перед ними развалился в кресле красивый старик из загазованной электрички. Такой заметный и узнаваемый, что Ленька-Аленка синхронно увидели (еще сохранили способность к синхронным виденьям) промеж его острых колен печальную овчарку в наморднике.

Ну конечно же Зырянов их вспомнил. Ребята из задымленного вагона. А на лекции кто ходить будет? Пушкин? Но на какие-либо репрессивные меры Зырянова не хватает. То и нечего делать вид. Какое удачное сочетанье: тонкий парень и девочка обалденной высокодуховной красоты. (Надо же, не подурнела. Плохо, что вся группа знает. Ленька растворился в новых ощущеньях – с Катей дело уже сделано. Пока Аленка улыбалась своим мыслям, сестренка, спрямив дистанцию, в два счета вышла к финишу. Аленка отстает всё больше и больше, как вышедший из графика поезд. Будь здесь взаправду собака, а не призрак собаки, она бы живо учуяла. А Зырянов что. Разве он разглядит своими рудничнотравмированными глазами. Велели оперировать, теперь это запросто, но он боится превратиться в тролля. Чужие. Только-только отчалили друг от друга – точно материки, и уже океан между ними.)

4

Значит, последний год, до выпуска этой группы. Зырянову было по правде шестьдесят пять, не так уж много. Кандидат геолого-минералогических наук, курам на смех. Сейчас всякий учит тому, чему сам не учился. Это бы еще ничего. Но уж очень явно, очень открыто перешел он на их сторону, на два поколенья вниз. «Вы только нас и понимаете, - сказали ему студенты в качестве сомнительного комплимента, - у нас в заднице шило и у вас шило». Шило так шило. На том сидим. Пусть не учатся, шут с ними. Только б не наркотики. Под лестницей, возле круглого иллюминатора, на покореженных батареях центрального отопленья была ихняя наркотусовка. Зырянова туда допускали, зная, что не донесет. Зырянов, подогреваемый снизу, вычитывал им с гораздо большим жаром, чем на лекциях: «Понимаете, доза не стоит на месте. Она может только расти. У вас будут такие боли – как в застенке. Такая тоска – хоть в петлю лезь». Слушали, чувствуя его бескорыстную любовь – и гнули свое. Ловил за руку распространителя наркотиков, лет двадцати восьми на вид. Спросил у него документы. Тот буркнул: «Бояться надо вам, а не мне», - и показал паспорт. Фамилия была Топунов. В тот же вечер встретил Зырянова на площадке возле его квартиры. Ухмыльнулся и прошел мимо. Да, не повоюешь. За ними сила.

5

Зырянова вышвырнули на год раньше, он неверно рассчитал. Просто отказали в продленье контракта. Курсовые работы четвертого года обученья (надиктованные год назад им, Зыряновым, для шести преподавателей–руководителей) его же, Зырянова, заранее заставили расширить до дипломных, слегка изменив названье. На полгода устроили формальную преддипломную практику под эгидой завкафедрой Солодова. И всё. Выкрутились. Обошлись. Иди гуляй. Не укоряй нас умным видом. Он оказался в невесомости с собакой, кошкой и попугаем. Подайте моей собаке – не повезло ей со мной. Снова Зырянов едет с ней по нижегородской ветке в Купавну. Там питомник, поставляющий собак-поводырей. Линде надо сдать собачий зачет на продленье профудостоверенья. Лесная дорога перегорожена бревнами, доходящими до середины тропы. Экзаменатор ведет псину на коротком поводке, и чуть-чуть не доходя бревна псина должна тявкнуть.

Утром из города еще мало кто едет. На платформе Новогиреево в вагон входит девчонка, что списывала у него под носом, когда он еще не знал о своих злоключеньях (а она о своих уже знала). Идет по внезапно опустевшему вагону, почти не отягощая пола, с безотчетным благородством склонив голову. Заметила его с собакой, сделала стойку. Неожиданно для себя Зырянов сказал старорежимным слогом: «Садитесь, дитя мое». Несмотря на шорты и маечку, будто схваченную двумя пальцами промеж лопаток, она выглядела вопиюще несовременно. Собака тут же положила ей голову на колени, разинула пасть без намордника, обслюнявила загорелые ноги, с мгновенно возникшей преданностью уставилась в лицо – не пришлось объяснять, что не кусается. Остальные люди вовсе исчезли куда-то. Так и ехали – двое в вагоне, не считая собаки. Про давешнего парня Зырянов не спросил, хватило ума. Кой-чему научился у любимой собаки.

Юная леди сказала, что ехала сфотографировать сделанные ими (тут она поперхнулась) на заборе в Кучине граффити, но по дороге израсходовала последние кадры. На что – не упомянула. Зырянов тоже объяснил цель своего путешествия. Не сговариваясь вышли в Кучине. Отыскали ржавый забор. Зырянов попросту сфотографировал своими двумя травмированными глазами предлагаемые художества. Остался в эстетическом плане вполне удовлетворен. Пошли к платформе – той что из Москвы, дождались электрички, поехали в Купавну. Там болели вдвоем за Линду – она сдала экзамен, хоть и не без греха. Подавала голос слишком рано от большого усердия. Обратно ехали – девушка всё молчала, витала в облаках. В Кучине дернулась, точно хотела еще раз взглянуть, но удержалась, усидела на месте. Вышла в Новогирееве, думая в простоте, что осенью увидит обретенного друга. А Зырянов знал, что не увидит. Имени-фамилии неловкой шпаргалочницы он не помнил, и незачем было спрашивать.

6

Свадьба Леньки с Катей назначена на август, ее надо перетерпеть, чтоб пронеслась над Аленкой, ровно поезд над рассыпавшей грибы девочкой. Не явиться, сбежать – стыдно, слишком заметно. Нужно, чтобы в ЗАГСе и в кафе рядом с Аленкой был рослый, красивый молодой человек, это спасет положенье. Таковой в наличии имелся, но идти в ЗАГС даже в качестве пассивного свидетеля ни в какую не соглашался. Неподходящее место ЗАГС для такого подарочного парня. Аленка с горя всплакнула – совершенно искренне, безо всякой корысти, и он умилосердился. Отстояли бюрократическую обедню. Наделенная властью женщина задала вопрос по новому стандарту: «Леонид и Екатерина! добровольно ли, обдуманно ли (на последнем сделала ударенье) ваше намеренье вступить в брак?». Что они могли ответить, кроме как «да»?

Отсидели и в кафе – тут Аленкин кавалер оказался на высоте: танцевал только с ней, и вообще. Спасибо ему. Теперь можно уезжать на все четыре стороны. Кто в свадебное путешествие, Аленка – куда глаза глядят. Глаза глядели на Испанию. Только в одиночку ехать нельзя. И вот уж идут под нещадным испанским солнцем – Аленка, еще две девчонки. Все с рюкзачками, и ни одна испано-сюиза их не подбирает. Если не искать приключений на свою голову, то их и не будет. А в сентябре Аленка смотрела по всему расписанью – фамилию Зырянов будто черт хвостом смел. Уехал в Америку лекции читать?

7

Как же. Держи карман шире. К крупным неурядицам Зырянова добавились многочисленные мелкие. В один прекрасный день он не закрыл как следует обе клетки, поставленные друг от друга по возможности дальше – насколько позволял метраж. Строго говоря, имелась и другая маленькая изолированная комнатка, но там жили книги – никаких попугаев. Так вот: воспользовавшись хозяйской оплошностью, кошка совершила дерзкий побег – и попугая с собой прихватила. Перья же – практически все – оставила за ненадобностью, выложив по полу красивым веером. Домитинговался, попка-дурак? свободу кошке, свободу кошке… Зырянов остался один с Линдою, что, может, было и к лучшему. Легко получив документ на право провоза ее в поезде дальнего следованья, Зырянов тоже стал собираться куда глаза глядят.

Глаза глядели всё хуже. Предательски сливались ступеньки – нога натыкалась на ровный пол там, где его вроде еще и быть не должно. Растрепавшись, тыкалась нитка рядом с игольным ушком. И неясно было, развернуто это ушко к тебе или стоит боком. Ступни ног уходили вдаль, точно у Алисы, откусившей краешек гриба. Ногти там, на периферии, росли загадочно и бесконтрольно, пока не начинали цеплять друг друга. Когда Зырянов наклонялся к витрине с продуктами, за двойным стеклом витрины-очков всё смещалось и, смешавшись, терялось. Нетерпеливые продавцы сердились: долго выбираете. Еще на него припала куриная слепота: в сумерках не видел ну просто ни фига. Многократно усиливались в восприятии городской смог и серая загородная гарь. Сидя за ноутбуком, должен был занавешивать все окна – от солнца изображенье уходило вглубь экрана и там тонуло, а раньше всех стрелка мышки. И всё же страшно было трогать лаза – что лазером, что скальпелем. Мир пока был так прекрасен – а ну как исчезнет? Или станешь видеть всё иначе злым подрезанным глазом. Вспомните Пера Гюнта. Он вырвался, не пошел на такое дело.

Однако ж пришлось. Врач сказала, что у него случай нехороший. Давно следовало наблюдаться. Не то удивительно, что он слепнет сейчас, а то, что до сих пор не слеп. Ну, взрыв произошел сорок лет тому назад, тогда всё это было неоперабельно. Но и компьютеров не было. Компьютер – основной враг. (Нет, нет! я его люблю!) И ничего врач не предложила. А когда Зырянов к ней прицепился как репей, сказала: операцией в данном случае много не отыграешь. И не всякий за нее возьмется. Тут полно осложняющих обстоятельств. Травмированы глаза в равной степени, и оба под ударом, если операция пойдет не так, как хотелось бы. Вопрос завис.

8

А загранпаспорт Зырянов стал оформлять само собой. Уже давно собирался, но по старой советской привычке ожидал всевозможных издевательств. Пошлют по всем учрежденьям, где он прежде работал – он их сменил немало – ставить печати в первом отделе. Но этого не случилось. Заполнил от руки выцветший бланк, который ему достали по доброте душевной из допотопного шкафа с самого дна. И через месяц получил паспорт. Зачем, спрашивается? ну куда поедешь с собакой? в Эстонию? и то не наверняка. Во всяком случае, канитель будет изрядная. Как он соскучился по светлой Балтике. По дюнам, валунам, по стелющимся кустам шиповника.

В темный ноябрьский день производил инвентаризацию прежде ездивших с ним вещичек, очень загодя и без конкретного прицела. Готовь летом сани, а зимой телегу. Так ему было веселей. Прикидывал, сколько денег заработает к лету уроками английского. Когда-то окончил курсы. При нужде у него худо-бедно появлялись и уроки, и деньги. А слабенькая мысль о неудобствах путешествия с собакой в это время где-то там уже сработала. Господи, Линда, что с тобой? Псина лежала на полу и задыхалась. Ветеринар опоздал – издохла за полчаса до его прихода. Сказал: у животных чувствительность к некоторым вещам выше нашей. Доза никотина от одной сигареты для лошади смертельна. Неизвестно, какой там газ распыляли в электричке, но у собаки повреждены легкие. Они скоротечно разрушались, как если бы были отморожены при пятидесяти градусах ниже нуля. Холодные осенние дожди – процесс обострился. Вот так.

9

И в землю закопал, и надпись написал, что: у него была собака, он ее любил. Теперь можно ехать куда угодно. Хоть к черту на рога. Хоть на Сейшелы – почти экватор. Сидит, листает малый географический атлас. Телефон звонит – по ком? Сейчас возьмет трубку и положит. Какой-нибудь социологический опрос. Александр Иваныч, вы не в Америке? – Что я там забыл? – Я ваш телефон на кафедре взяла. Нам раздали темы дипломных работ, у меня практически та же, что была в том году как курсовая. Не пойму, нарочно или нечаянно. Руководитель Солодов, был и остается. Ребята говорят – это всё вы писали, вас надо спрашивать. Вы меня не помните? тогда, в электричке. – Я на кафедре больше не работаю. Обращайтесь к Солодову. - Вы ведь всем помогали, даже не по своим предметам. Из вашей аудитории по мобильному подсказывали в соседнюю, где шел экзамен, а вы диктовали. Что вы молчите, будто у вас любимая собака сдохла. - Сдохла. – Ой. И отключилась. Опять ни имени, ни фамилии.

10

Книги тридцать лет назад были единственным утешеньем. Теперь появилась реальная жизнь с ее приключеньями и соблазнами. Сдать к чертям собачьим комнату и летать, летать. Ставить всё новые штампы в загранпаспорте. Только какую сдать? Большую, звериную – там он и сам спал – или маленькую, библиотечную? А может, на библиотечную навесить замок? перенести на тамошний диван свою постель? Книги, при его-то хорошей памяти, давно переписались в мозг. Прощай, затворническая жизнь, запыленные стеллажи. Сдал маленькую комнату сорокапятилетнему мужику из Самары, специалисту по строительству мостов. Тот сказал, ему узенького диванчика за глаза хватит. А уж какую куму навестить - сообразит. Так он собой распорядился. Его вольная воля. И зыряновская,тоже.

11

В западном фольклоре тоже всегда старшая сестра оставлена ради меньшой.

Колечко старшей подарил,

Биннори, о Биннори,

Но больше младшую любил

У славных мельниц Биннори.

А старшая злодействует:

Недолго младшая плыла,

Биннори, о Биннори,

Недолго старшую звала

У славных мельниц Биннори.

Не то в России. У нас в сходной ситуации из старших сестер получаются актрисы Комиссаржевские. В западной поэзии всегда белокурая дочь – перл.

Коль черный локон под фатой,

Домой скорей лети,

А если локон золотой –

Не торопись в пути.

В канатной лавке раздобудь

Веревку для меня

И поезжай в обратный путь

Не горяча коня.

Но здесь всё наоборот. Из двух сестер старшая действительно была темненькая, но она и красавица, и перл. Произошел сбой программы. Ради того случилось чудо: она похорошела и стала похожа на Мелисанду. Теперь новая проблема: кому такой перл. Никто не заслуживает.

12

Дело было с одной стороны в январе, с другой стороны в Египте. Безлошадный-бессобачный Зырянов жил в отеле. Верней сказать – в парке, длинном и вытянутом, что примыкал торцом к узкому заливчику, потом уходил далеко в пустыню, в ничейную землю. Парк офигенный, а так вообще пейзажа не было. Если смотреть с мола – черная земля свалена как попало. Искусственный берег. То есть пейзаж появлялся ненадолго: в закатный час проступали вроде бы очень близкие горы, ни дать ни взять верблюд о многих горбах. Зырянов приставал к нахальному водителю автокара: это Абиссиния? Тот, отлично говоря по-русски, отвечал: да, да, Абиссиния. Зырянов не унимался, спрашивал про садовников, черных, как сапожное голенище: это нубийцы? Да, да, нубийцы (только отвяжись). А цветы благоухали – на одном и том же дереве розовые в соседстве с белыми, как будто так и надо.

Ночь ложилась душная, на молу никого не встретишь, и дамба к насыпанному острову перекрыта запертыми воротцами. Утром Зырянов уходил подальше от музыки и так называемых аниматоров (затейников) к самой пристани, откуда весело отчаливали белые прогулочные суденышки – еще веселей возвращались. Под каждую пальму сочилась вода из трубки, а то бы ей давно каюк. Пустыня дышала рядом. Где-то там, в соленом закрытом море водились акулы. Но здесь видели только одну, четыре года назад, и то с конца мола. Никого не съела, понюхала и ушла.

Зырянов плавал так долго, что его уже на ногах качало, кода вылез. Набрал мелких ракушек (здесь были и гигантские, но он находил лишь осколки их). Положил набранные на край топчана под тростниковый грибок. А они высунули щупальца (живые!), пошли к краю, там сгруппировались – и вниз (так ежик падает со стола). Опять достали свои конечности и отправились к морю. По берегу гулял на изломанных ногах ибис – пережиток древнего Египта.

Люди ушли на обед. А Зырянов, на полупансионе, пожевал утащенного за завтраком хлеба с сыром и сгрыз яблоко. Чужая девчонка спросила: «Можно я положу возле вас шорты и сплаваю на остров?» - «Конечно, дитя мое», - не подумав ответил Зырянов. Второй раз в жизни употребил такой архаизм. Девочка положила джинсовые шорты там, где только что ползали раки-отшельники (это были именно они), заглянула Зырянову в лицо и сказала изменившимся голосом: «Здравствуйте, Александр Иваныч. Мне очень жаль, что Линда сдохла». – «Мне тоже жаль». – «Я тут рядом в подростковом отеле - вроде вожатой. Подлезла под забор. У вас парк, а у нас просто берег». Шагнула к воде, поплыла. Зырянов сам бы ее не узнал – солнце слепило, а глаза видели всё хуже. Когда проснулся (как заснул – не заметил), шорты уже ушли вместе с хозяйкой. Вместо них на топчане лежала тень от пальмы.

13

Уже Зырянову оставалось там жить дня четыре – вдруг местные все зашевелились. На прогулочных теплоходах вывесили потрепанные государственные флажки. На молу, наоборот, большой блекло-зеленый. Предполагаемые нубийцы, вместо того чтоб стричь газон, уселись на водные велосипеды, среди них две женщины (случай небывалый, в курортной зоне работали только мужчины, а женщины всех оттенков кожи прятались где-то в других местах и на люди не показывались). Уселись, катались, и при этом еще пели во всё горло. Мужчины усердно крутили педали, женщины прохлаждались колой. Зырянов спросил того же бойкого водителя автокара: что за праздник сегодня? Тот предпочел не отвечать.

Ночью запел муэдзин. Пел красиво и долго. Замолк, можно уснуть. Нет – отдохнувши, запел опять. И в следующую ночь всё по новой. Причина была неясна. Зырянов ни с кем не общался и телевизора не включал уже больше недели, с мрачного дня теракта в Домодедово. «А вы включите»,- посоветовали ему соотечественники на остановке автокара. Включил – батюшки светы! революция! Не у нас, у них. Из Каира нельзя вылететь. Все ринулись сюда в Хургаду. (Зырянов считал, что «хургада» значит «пустыня».) Мобильника Зырянов с собой не взял, беспокоиться о нем было некому. Как-то странно его тур был оформлен – без обратного билета. Там получите. «Там» тоже не получил. Гид сказал: сажать в самолет будут по паспорту. Общей эвакуации не объявляли, но люди старались улететь раньше срока. В Хургаде уже били стекла и громили магазины. Зырянов свой срок дожил. На дверях столовой висел список, кто на какой рейс. Главное не опоздать к автобусу.

В аэропорту был тот еще бардак. Сажали не по паспорту, а по туристическому ваучеру. Зырянов его вчера выбросил, потом извлек из мусорной корзины. Спросили: «Вы куда хотите прилететь? в Шереметьево или в Домодедово?» - «Да какая разница!» (Куда полетел его багаж – вот в чем вопрос.) Наши наседали, крыли по трапам, кашей грузился последний эшелон. Наконец сел в большой пузатый боинг. Рядом безымянная девочка в тех же шортах и той же фигурной маечке. Навсегда она пропала под тенью загара, как та цыганюшка, что шла по вагонам в день их знакомства. Сидели нервничали: выпустят рейс или нет. Выпустили, и полетели они в московскую зиму. Беседовали друг с другом не больше, чем с третьим пассажиром, что сидел возле прохода. Насчет встать-пропустить или передать стаканчик соку.

А в Шереметьево сажать не хотели. Уж знали, в какой обстановке загружали. Кто там летит – бог ведает. Только не хватало им у себя теракта. Кружили минут сорок. Зырянов, налетавшись в тайгу, доброжелательно объяснял, не своей студентке, а всем желающим слушать: так кружат, когда хотят сбросить топливо перед аварийной посадкой. Измученные соседи цыкнули на него: заткнись, умник. И были правы. Наконец сели. Аплодировали, чуть только боинг подпрыгнул, коснувшись земли, теперь так принято. Если хочешь вдобавок перекреститься – пожалуйста, никто не удивится. Пошли по длинному рукаву в зданье. Подслеповатый Зырянов переодевшуюся девочку в толпе давно потерял, да и не искал. Получить багаж и рвать когти. Долго не узнавал чемодана, хоть и привязал к ручке пестрый шерстяной поясок от кофты покойной матери. Нашел, забрал. Поплутал по залам, вышел к электричке. В первом же вагоне плюхнулся в кресло. Напротив, через проход, лицом к нему сидела та же девочка. Узнал не сразу – лишь когда она заговорила по мобильному. Нехорошо получилось. Не будь он таким слепым, прошел бы мимо.

С Зыряновым раз пять-шесть случалась одна и та же история. Бывало, в советское время стоит в очереди и хорошо запомнит, кто перед ним. Потом, часа через два сидит с тем же человеком рядом в метро. Или переходит вместе с ним улицу, почти касаясь плечом. А скольких подобных случаев он не заметил! Нелепая мысль, что за ним следят, в голову не приходила. Просто всё непросто, и он обладал свойством склеиваться с людьми на неведомых дорожках повседневной жизни. И других людей склеивал. Когда-то, работая в НИИ, десять лет был уверен, что Ясин и Фрегер одно лицо. Поздоровавшись с утра, например, с Ясиным, с Фрегером упорно не здоровался. Он, наверное, и одинок был в отместку за свой нелепый дар склеиванья с чужими людьми. Но чтоб так склеиться с конкретным, почти знакомым человеком – такого с ним еще не случалось.

Девочка закончила разговор и пришла к нему на помощь. «Александр Иваныч, вы меня не сразу узнали. Это я». (Кто «я»? «Я» бывают разные.) Выручила из затрудненья и ушла в себя. Если бы знакомство состоялось немного позже, после Линдиной смерти, Зырянов решил бы, что видит новое воплощение Линды – такое повышенье она заслужила редкими собачьими добродетелями. На Белорусском вокзале новое Линдино воплощенье кивнуло ему и вышло. Порхал снежок. Все религии одинаково правы и неправы. Сформулируем гипотезу сами. Получится не хуже. Линдина душа (а она у нее была? не придирайтесь, богословы) вселилась (точно рак-отшельник в новую раковину) в самую удачную оболочку, какую когда-либо видела. Получилась вот такая деликатность. (А что, девчонка временно была без души? ну, что-то подобное.)

14

С некоторыми людьми легко, и не знаешь почему. С другими говоришь – будто воз везешь. И не возраст тут решает. Слушали же Зырянова студенты под лестницей. Зависит всецело от энергетики. Если соль не солона, чем сделаешь ее соленою? Не играй под суфлера, не пой под фанеру, не тяни кота за хвост. У Зырянова с собой было. Прихватил порядочно из других миров, отправляясь гостить на землю. Механизм передачи энергетики от человека к человеку не изучен, но сам факт сомненья не вызывает. Выздоравливают же в палате раненые, если заведется один живчик. Зырянов знал вдрызг больных людей, дерзавших лечить кого-то наложеньем рук (за деньги). Что можешь ты отдать, если у тебя на самого себя не хватает? Депрессивные психоаналитики, общенье с которыми явно вредно – это из той же оперы. Цельный и ясный, точь-в-точь вымытое до скрипа стеклышко, Зырянов был мощным энергодонором. Мог много отдать – и много еще оставалось. Видно, потому люди с ним и склеивались.

15

А вот глаза у Зырянова не были цельными и ясными. Сдался, пошел в серьезную глазную поликлинику. Назвали штук пять диагнозов и предупредили: оперировать опасно. Что здесь, что за границей – риск остается. А Зырянову как назло хотелось смотреть, смотреть и смотреть - пока еще видит. И полетел на Тенерифе. Ему в воздухе было весело и занятно, чувство опасности вовсе отсутствовало. Огляделся вокруг: не сидит ли поблизости знакомая темноволосая девочка. Пока нет, но еще появится. Раз он слепнет, провиденье должно послать Миньону, чтоб его водить. Худенькое плечико задержавшегося в подростковом возрасте существа. Старик – это подросток наоборот. До взрослого стандарта оба не дотягивают. Ей двадцать от начала, ему двадцать до конца. А сходство заметно. Так он и летел один – в полном салоне,, и рядом пустое кресло.

16

Ну, были женщины. Но могли быть и получше. Мало он их настрелял, и всё бестолку. Опыта хватило, чтоб отбить охоту охотиться дальше. Вот острова в океане – самое то. На море-окияне, на острове Буяне деются чудеса. Вчера океан был злой как черт, сегодня смиренней голубицы на яйцах. Может, когда и смирен, только не весной. Шибается о скалы, вздымает разноцветные фонтаны, ворочает во такие бульники. Войти в него еще кой-как можно, если не убоишься. А вот выйти целое дело. Надо всё время оглядываться на идущую за тобой волну. Стать к ней боком, расставить ноги – только б не повалила. Волна перекатится через твою голову, обнажит каменистое дно, утащит из-под ног гальку с черным вулканическим песком. Тогда можно сделать еще несколько шагов. А где уж поднимается берег, там нужно подать ноги вперед подобно дельтапланеристу, и пусть волна сама тебя высадит, как на лопате. Трижды его крепко шарахнуло камнем, притерло к выступу скалы – отделался синяками. Это под Новороссийском его волна когда-то затаскала. Раз семь падал лицом вниз, но в конце концов вылез. Сейчас на гребне волны Зырянов поймал – не на берегу нашел - классные часы с двумя циферблатами. Если постоянно путешествовать, можно на одном циферблате сохранять свое домашнее время, на другом ставить местное. Так он и будет делать.

А вот и она идет, склеенная с Зыряновым юная леди – даже не удивился. За ней штук восемь девчонок лет по тринадцати, разного калибра, иные выше ее ростом. «Ну и ну! да разве с ними можно к океану?» - «Ничего, Александр Иваныч, они послушные. У меня теперь такая работа: возить группы детей. Купаю их в аквапарке, у нас абонемент. И дельфины там». – «Ну хотя бы диплом вы защитили?» - «Я его представлю, и на защите появлюсь. Корочку получу потом, между делом». И тут же полезла в воду, прямо в шортах, рассекая волны. Подопечные наблюдали с ужасом, но и с гордостью. По-видимому, стучать родителям не собирались. Выловленные Зыряновым часы – с коротковатым ремешком, с юношеской руки - отсчитывали секунды с момента, когда темная голова исчезала в массивной волне, до того как снова появлялась в поле зренья, облепленная прядями волос.

17

Вернулся в Москву. Жил бок о бок с мужиком, который строил мосты. Мужика звали Артемом. Уходил рано, приходил поздно. Выходных вообще не признавал – теперь многие так. Дома пил лишь растворимый кофе, ел вообще где-то там. Стирали ему тоже где-то там. Но деньги у мужика были, и отдавать себя полностью в чьи-то руки он не хотел. Зырянов его ох как понимал. Вымыть за Артема рекламную кофейную кружку он не считал западло. Уроков у него не было. Англоязычный бум уже миновал, а шевелиться не хотелось. Лежал на диване и грезил. Наконец очнулся и решился на операцию, бо трудно стало читать.

Первый глаз ему довели до кондиции, второй запороли. Сказали, что в его конкретном случае это блестящий результат. Вероятность успеха каждой операции была существенно меньше пятидесяти процентов. При неудаче с первым же глазом операцию на втором отменили бы вообще, да он и сам бы не пошел. Стояла тихая безвыездная осень. Деньги все были истрачены. Артем заплатил за полгода вперед, ему было по барабану - что сейчас, что потом. Зырянов глядел драгоценным глазом на клен под окном Артемовой комнаты и читал вслух названья книг на стеллажах. Нет слепоты – нет и Миньоны. Хотя где она тут, в Кузьминках, могла ему попасться? Должно быть, кунает в теплые моря девочек-переростков из богатых семей. Собаки – да, ничейные собаки попадались. Но брать их домой – хлопот не оберешься. Немного переждет, одноглазый полифем, и пустится в новые странствия.

Ну и хорошо, что не ослеп: водить его решительно некому. Покуда возился с глазами, ни на кого не похожая девочка вышла замуж в Испании. Но до Зырянова эта информация никогда не дойдет. Даже до меня дошла частично. Всё, что знаю, я сказала. Еще вижу: Зырянов сидит слушает со старой немецкой пластинки шубертовские песни Миньоны. Потом еще долго сам себе вычитывает вслух:

Nur wer die Schnsucht kennt,

Weiβ, was ich leide

Allein und abgetrennt

Von aller Freude.

За стеной храпит толковый, надежно приземленный Артем. Живы будем – не помрем.

ПЕРЕМЕНА УЧАСТИ

Трюх, трюх, рюкзак. Оттягивайте руки, сумки. Надо поспеть за вечер в две тусовки. Придет к шапошному разбору – добрым людям спать пора. Разложит наспех книги где попало: на пианино, на столах, на стульях. Начнет рекламировать срывающимся голосом. (А чтоб вы пропали, Пастернаки и Мандельштамы.) Продаст одну, ну две – и снова в темноту. Домой, если это можно назвать домом. В квартиру к бывшей жене, как раз к скандалу. Закроется в комнате, на которую не имеет никаких юридических прав, по нонешним законам о собственности. В комнатушке, до потолка заваленной книгами. Кончился книжный дефицит – иссякла его фарцовка. И московский демографический перекос ушел в прошлое. Мужчины больше не калымят у черта на рогах. Все тут, свои и чужие. Бери – не хочу. Строительный бум в преддверии экономического чуда.

А ведь Борис привык, чтоб его содержали полные блондинки, пригревшиеся на доходных местах. Администратор гостиницы, типа того. Кормили за то, что он такой исключительный. Хорошие у него стихи или плохие – блондинки понимать не обязаны. (На самом деле хорошие.) И похож он, с волосами и бородой, на кудрявый безотрывный рисунок Пикассо. И знает всё и еще кое-что. Но встать раньше трех часов дня у него не получается, из-за чего ни в каком учреждении он не прижился. (А образованье отличное.) Я не как все! перестаньте меня мучить! Почему вы все такие жестокие, женщины… раньше вы такими не были. (Раньше еда была дешевле.) Я же супертеннисист. (Уже не модно.) Дайте мне по крайней мере денег на участие в турнире. (Пошел на. Ты ни разу не взял призовых. Кто станет на тебя ставить? тебе шестьдесят. Оформи минимальную пенсию – четыре тыщи или даже больше – и сваливай вместе со своим книжным складом. Минималку всем дают, даже без стажа. Самым отстойным. Таким как ты.) Ах, если бы какой-то запасной вариант… с хорошими условиями, конечно.

Инженеришки, бывало, привозили из командировок, откуда-нибудь из Киргизии, дефицитные книги на русском языке, залежавшиеся бестолку в магазине заштатного райцентра. В Москве фарцовщики получали книги из-под прилавка и продавали на улице прямо у дверей. После появилось хитрое понятие «книгообмен». Предприимчивые люди загружали доверху автобус и колесили по России. По грошу, по грошу, купи, сменяй! На самом деле купи, и не по грошу. В магазинах появились полки книгообмена, и с них, безо всякого, конечно, обмена, можно было в десять раз дороже купить Книгу. Потом плотину прорвало. Теперь хоть видит око, да зуб неймет. Купить всё что хочется культурному человеку настолько нереально – не стоит и начинать. А что творилось в букинистических году в девяностом! страшно было смотреть, как люди проедали любовно собранные библиотеки. Висели объявленья об оптовой покупке с выездом на дом. До сего дня горькие пропойцы раскладывают на земле книжки, только уже плохонькие.

Почти не было в моем детстве книг, не было музыки, поля, леса. Много чего не было. Часами я переворачивала листы двух чудом уцелевших запачканных книг: «Портрет в искусстве восемнадцатого века» и «Техника фресковой живописи». То немногое, что стояло на полке, знала наизусть. Пела, что мать пела (потрясавшее душу). Чудовищное несовпаденье генетически заложенного с реальностью, которую всучила жизнь – через это прошли многие. Отсюда острота любви ко всему, чего нас лишили. Лишенцы мы. Лишенцы. И отсюда непреодолимое желанье сделать нечто поддерживающее людей или хотя бы пробуждающее. Ведь не дали мне пропасть жившие раньше. Малой малости хватило. Добавь. Добавь хоть зернышко сама. Ага, добавлю. И канет, растворится сделанное мною в мощном потоке попсы.

Сумел проскочить не разбудив ЕЕ. Весь в мыле. О том, чтобы принять душ, не может быть и речи. Это когда ЕЕ не будет. Далеко за полдень он встанет, ОНА как раз уйдет к себе в магазинчик. Без НЕЕ можно и яичницу поджарить. Придет – он уже смылся. (Трюх, трюх, мой рюкзак.) Только запах горелого масла витает. Недовольно поведет носом. Как он ЕЙ мешает! выписать его к чертям собачьим. Жилье приватизировано до их женитьбы. ЕЕ полное право после развода вышвырнуть незадачливого книгоношу. Куда? за кудыкины горы. Пусть покупает дом в деревне. У него наверняка где-нибудь кубышка зарыта.

Фига два. Родители умерли в Киеве, квартиру завещали сестре. Там у нее дети, внуки. Был раньше прописан в Москве у тетки, с университетских времен. Та отдала квартиру соседям, что ходили за ней, умирающей. А он – всё по женщинам, пока любили. (И пока еда ничего не стоила, заметьте.) Жизнь приучает со школы вскакивать по будильнику, брести по лужам, сидеть до звонка, молчать как рыба об лед. К нему не пристало. (Ко мне тоже не пристал, но меня спасло наглое хулиганство. Вопрос темперамента.) Что у человека аллергия на казенные зданья – могу понять. Хоть лично я люблю их обживать не по назначенью. Но как в бедном его мозгу возникло чванливое чувство исключительности – не возьму в толк. Тут всю жизнь прячешь свою нестандартность – и всю жизнь она тебе гадит.

Даже во сне трюх-трюх. Надо остановиться. Надо что-то придумать. Скоро не будет сил всё это взвалить на спину. А навар такой плевый, что приходится таскать всё больше и больше. Инерция жизни. Влез во что-то, раскрутил. Теперь попробуй сверни раскрученное. Некоторое количество книг у него в чулане тусовочного кафе. Они там однажды уже поплыли, когда наверху в офисе трубы лопнули. Бывшая жена зорко следит, чтоб он не привез этой книжной заначки обратно домой. А кафе перестало пускать его в чулан. Отрезан от своего товара. Уж это мне жалкое мелкое предпринимательство. Когда-то было запретным и дерзким. Потом явным и разнузданным, в период всеобщего пофигизма. Теперь почти никакое. Если учесть Борисову неистребимую меланхолию, получается вовсе грустно. Пропади пропадом вся мировая литература. Случись что-нибудь! случись! Господи, да что может случиться? земля что ли разверзнется? Помоги мне, всесильный бог моего народа. Я не такой как все. Мой народ не такой, как все народы. Стихи у меня не такие, как у всех. (Тут он прав.) Пусть стихи мои не пропадут, когда господь станет испепелять в гневе своем все книги. Нет, нет, не истребляй груды книг, Адонаи. Я должен торговать. Деды мои и прадеды торговали. А я, поэт, - чем могу я торговать, кроме книг? не бюстгальтерами же. Трюх, трюх, мой рюкзак. Оттягивайте руки, сумки.

Детей не родил. Дома не строил. Кто дома не строил – земли не достоин. Предлагает себя каждой женщине, у которой нет мужа и (поэтому) есть деньги. Выбирать не приходится. Это очень горько. Предлагает то, чего фактически уже нет. Это страшно. Тащится в предзимней ранней темноте к троллейбусной остановке. Трюх, трюх. Печатает тяжелые шаги по чуть присыпанному первым снежком тротуару. Ровненько так выпал. На остановке живет бомж, родом из Архангельска, звать Сергеем. Валенки, тулуп, ушанка. Спит на лавочке. Сейчас бодрствует. У него гости: два мужика и баба с сильно побитой рожей. Борису очень хочется поставить тяжелый рюкзак, но некуда. Стоит полупустая бутылка, разложена колбаса, хлеб, честно поделенное на четыре части яблоко. А помнишь, Серега, когда тебя Таня выгнала… Да, бомж иногда исчезает, затем появляется вновь. Милиции по барабану. Паспорт забрали, и тем ограничились. Троллейбуса долго нет. Борис бы от ихней колбасы не отказался. Куда он сейчас идет – там не накормят. Есть места, где и кормят. Но всё ж не любят. Говорят: «Собирайтесь скорей, а то этот букинист придет. Вы хотите с ним встретиться?» Он раскладывает книги, пока люди одеваются, и не дает запереть помещенье. Задерживает всех, однако к метро его подвозят. Интеллигенты мягкосердечны.

Не только интеллигенты. Пока водитель троллейбуса там где-то играет в домино, отчего и ходят троллейбусы всегда по четверо, слабопьющая бомжиная компания отодвигает свою закуску, дает Борису место, наливает ему в чужую стопочку и сует в руку – он едва успел перчатку снять – полновесный колбасный бутерброд. Выпил, съел. На душе полегчало. Эта вот, побитая – она не злая, только никудышная. Ее самоё из дома сноха гонит. Пока троллейбус придет, всё узнаешь. Пришел таки. Борис забыл было рюкзак с книгами, но Света – так зовут побитую – напомнила. Хотела надеть ему на плечи – и не подняла. Что у тебя там, кирпичи? Едет, мурлычет: чижик, пыжик, где ты был? на скамейке водку пил. У мелких хозяйчиков, что якшаются с бывшей Борисовой женой, такие дурные лица – бомж Серега просто красавец в сравненье с ними. Крупный архангельский мужик, потомственный помор. Медведь медведем. А у него, у Бориса? Вечно ждущие денег глаза. Несчастное лицо неудачника. Боже, как плохо в России. И уехать нет сил. И там, за океаном, тоже надо что-то делать. Предпринимать что-то, а пойдет или нет, неизвестно. Верней всего нет. В советское время было много синекур. В его доме, на первом этаже, коллектор передвижных библиотек. Никто туда никогда не приезжал, никто ничего никуда не передвигал. Тоже мне передвижники. Три дамы пили кофий и в очередь бегали по магазинам – ловить, что выбросят на прилавок. Борис свел с ними дружбу и потихоньку воровал стоящие без движенья книги. О, ностальгия. О, благостный застой. Главное - не делай волн. А прокормиться в Москве не бог весть как трудно (было). Славная штука бомжиная колбаса. Славная бомжиная жизнь. Хорошо сейчас быть директором библиотеки. За книгами никто не ходит. Даже каталога нет. Интернет. За деньги скачивают. Иногда платные концерты. Платные выставки (плата с художника), презентации. Но эти дамы директора тоже чьи-то жены. Каких-то чиновников. Боже, как он обносился. У Бориса есть костюм, но Борис его экономит (в гроб его положат в этом костюме). Неплохо быть и директором районного молодежного центра. Тоже чьи-то жены. Молодежи эти центры сто лет не нужны. Бабушки водят внуков на платные музыкальные занятия. Старики ходят на свои поэтические тусовки. Заполняют анкеты без телефона. Формально им всем по семнадцать. Новая русская туфта. Темный месяц ноябрь. Самый трудный в году. Птичка в дальние страны, в теплый край, за синё море улетает до весны. Давно улетела, блин. Когда он, Борис, снова увидит Крым? Кры–ы-ым!!! Все границы открыты. Хошь бы и на Канарские острова. И око не видит, и зуб неймет.

Встал, чтоб выйти из троллейбуса у метро Полежаевская. Рюкзак болтается, легкий и пустой, как брюхо ощенившейся собаки. От волненья не вышел, снова сел, начал шарить. На дне рюкзака только диски. Достал один – с картонной коробочки глянула его собственная унылая физиономия. Запись с единственного концерта в здании международного фонда славянской письменности, где он вечно торчит. Если нет сил уехать, то стать хотя бы русским. В паспорте графы больше нет. Сошел на Беговой, топчется в недоуменье у фонаря под мокрым снегом. Господь услыхал его неразумную просьбу – испепелил книги раньше, чем бедняга успел отказаться от своих слов. Вот и дырочка в рюкзаке – круглая, с обожженными краями, точно от пули. Так и пахнет паленым – воздух влажный. Надо думать, и троллейбус поехал дырявый. Когда-нибудь докатит до Серегиной бомжиной скамьи. Если б вернуть те мгновенья, когда многожды битая Светлана пыталась поднять с нее тяжелый рюкзак! А что теперь у него дома? как его несанкционированный склад? и что думает ОНА о зияющем отверстии в лично ЕЙ принадлежащем потолке? и вообще? Остались ли на свете хоть какие-нибудь книги? Наказан лишь он или все чохом, заодно? Куда податься? В тусовку не имеет смысла, его дисков даром не берут. (А какая у него хорошая декламация!) Книжные магазины сейчас закрыты. Разве что в витринах?

Перешел через Хорошевку, сел на троллейбус в обратную сторону. Вон женщина читает. Кажется, Достоевский. Борис вздохнул с облеченьем. Если сгорели только его книги, это даже к лучшему. Самое время переменить участь . На какую? да на любую. Оно, казалось, ниже нельзя сидеть в дыре. А вот и дырка в обшивке троллейбуса. Неужто Борис так долго медлил под фонарем, в полной прострации, что троллейбус успел обернуться? не по воздуху же он, троллейбус, летел? Хотя… всё может быть, если реальность сдала позиции. Жизнь Бориса стала ирреальной уже давно. Он просто этого не замечал. Бомжиный бутерброд открыл ему глаза. Не думай о хлебе насущном. Бог даст день - и бог даст пищу.

Бомжиная скамья была пуста. Но следы – большие следы снежного человека йеху – явственно вели по новенькому снежку. Приглашали за собой Бориса, у которого не было планов на будущее. Натягиваясь изо всех сил, Борис старался ставить свои ступни сорокового размера точно в Серегины следы, последний раз отпечатавшиеся при входе в подъезд на обрывке коврика. Шлепая о стенки пустым рюкзаком, Борис поднялся на пятый этаж хрущевки. Еще один марш лестницы вверх – решетка перед дверью на чердак, висячий замок на решетке и громкий храп Сереги, поджавшего длинные ноги на прокрустовом ложе из трухлявых подушек от софы советского производства.

А сон бомжиный чуток. Серега вскочил, по-собачьи встряхнулся, с трудом просунул чудовищных размеров клешню сквозь решетку, снял для балды висящий замок. Потеснился с удивительным проворством и собственноручно уложил Бориса к себе под бок. Боясь пошевелиться, Борис обдумывал предстоящую ему бомжиную жизнь. Однажды в девяностых он увидел на станции метро объявленье: в бане по такому-то адресу лица без определенного места жительства могут не предъявляя документов бесплатно вымыться и пройти санитарную обработку. Это насчет вшей. Весьма гуманно. Сентиментальные ностальгические мысли перемежались в голове Бориса с отчаянно смелыми планами будущего юродства и бомжевания. О времена, когда еврей мог получить политическое убежище в Германии или в Канаде, а в его конкретном случае и в США – он в партии не был – с бесплатной медицинской страховкой и много чем еще. О, блаженные времена официального советского антисемитизма! где вы? как вернуть вас? Теперь Борис мог рассчитывать лишь на необъяснимое милосердие новой власти – на незаработанную пенсию, один продуктовый набор в год (его должны признать одиноким пенсионером, это было бы только справедливо). Еще, если подойдет размер – бесплатная куртка и кроссовки. Очень кстати было бы. И вообще бог не фраер. Его новый товарищ, большеногий Серега, и того не получит, не имеючи паспорта. Функционирует ли еще бесплатная анонимная баня? Судя по запаху, исходящему от крупного Серегиного тела, нет. Ничего не светит Сереге, кроме временного благорасположенья пьющих подруг и, соответственно, временного пристанища. Вот с этим у Бориса намного хуже. Все его знакомые женщины – умные от природы стреляные воробьихи, на мякине не проведешь. Всучить им книгу – куда ни шло, а вот себя самого – ни в какую. Новая русская действительность их быстро умудрила. В чем - в чем, а в этом натаскала. Возьмешь человека в лодку – как раз потонешь. Прекрасные были времена, когда недалекие женщины получали неплохие деньги, не столько по должности, сколько по еще большей глупости и еще большей обеспеченности дающих взятки лиц. Будь благословенна эта долго не скудевшая рука. Деревянные советские деньги из нее так трусились, так легко, весело сыпались, что и Борису перепадало. Вполне достаточно перепадало. Борода его кудрявилась, глаза глядели гордо. Маленькое брюшко, тугое словно барабан, сообщало облику Бориса дополнительную важность. Правая рука по-хорошему должна быть толще левой у всякого порядочно теннисиста, чего у Бориса не наблюдалось. Больше трепался, чем тренировался.

Сейчас пустое брюхо лежало подобно пустому рюкзаку. Но рюкзак хотя бы грел спину, а брюхо само зябло под короткой курткой. Поспеши, непостижная уму государственная благотворительность. Я возьму куртку любого цвета, лишь бы подлинней. Даровому коню в зубы не смотрят. Серега заворочался во сне и прикрыл зябкие колени Бориса полой своего необъятного тулупа. Интуитивная доброта неиспорченного цивилизацией человека. Приветствую тебя, новое знанье, явившееся сразу же, чуть только я ступил на стезю отверженных.

Поздний, немощный ноябрьский рассвет не достигал бомжиного укрылища, когда Борис наконец забылся спасительным сном. Серега, напротив, встал, заботливо накрыл Бориса почти новым байковым одеялом, подоткнув края, и отправился вниз за всеми своими нуждами, в том числе опохмелочной. Вообще говоря, удалился до вечера. Во всяком случае, так всегда бывало. А Борис всё спал. Во сне видел ЕЕ в тоге, с распущенными власами, с четырьмя грозными очами, с извивающейся змеей, зажатой в правой руке. Слабый стон срывался с уст Бориса. Старуха с пятого этажа, из ближней квартиры, долго возилась с ключом, наконец открыла дверь. Стала осторожно спускаться за продуктами, ставя ступни бочком на стертые ступени. Оглянулась на бутафорский висячий замок, перекрестила спящего, приняв его сослепу за Серегу. «Не встает, сердешный. Стонет. Видать, простыл. И то сказать – ни кола ни двора. Охохонюшки. Куда только людей несет? Ерема, Ерема, сидел бы ты дома. Всё своя жена когда пожалела бы». Так и причитала, уже на площадке четвертого этажа, оттого не разобрать было.

ОНА проснулась заполдень. ЕЕ звали Викой. Коли ей дано имя, то это уже просто она, такая же, как они все. И нефига ее бояться, раз время претерпело непредсказуемый излом. Первым делом Вика толкнула евойную дверь. То есть свою собственную дверь, собственным своим попустительством оставленную в распоряженье этого слизняка, тухляка, или как там она его еще называла в нескончаемом внутреннем монологе. На удивленье свету дверь открылась. А он, наглец, запирал дверь на самовольно вставленный замок – уходя и приходя. Как мы, женщины, снисходительны и долготерпеливы. Вика не вдруг увидала маленькую горелую дырочку возле замочной скважины, словно тут орудовали автогеном. Такая же дырочка была в замке входной двери. И в стекле нижнего лестничного оконца, отчего слегка подувало по ногам. Еще попахивало преисподней, как в театре, когда действие того требует. Но Вике было ни к чему. Она моментально сфотографировала бойкими глазами (их было всего два, но и того хватило) пустую комнату. Мигом отправила сообщенье в свой шустрый мозг бизнесвуменши. Тотчас схватилась за мобильник. Звонок на любимый номер – лучшей подруге. Лида! Лида, ты не спишь? он съехал. Да, да, с книжками. Я тебе позвоню потом. Сейчас вызову Люсю убрать комнату, и завтра можно сдать. Пока. Тут Вика потянула носом и повела глазами. Взгляд ее упал на ранее не замеченную дыру. Звонить! только непонятно кому. В милицию? караул, ограбили? Представляли же книжки некую ценность. Но этот адский запах… что, если Бориса утащили черти? даже днем поминать их не след. Однако, честно говоря, он вполне заслужил.

Вика была набожна. И позвонила своему духовнику, пастырю известному в определенных кругах, охотно исповедовавшему по телефону, сотовому тоже. Деньги за исполненную требу Виктория всегда переводила со своего счета Билайн на его. Отец Александр? Да, Виктория. Батюшка, я в большом сомненье. Не откажите приехать лично. Благодарю вас. Пересылаю деньги на такси туда и обратно, за беспокойство тоже. (Деловая, блин.)

Будучи весьма грузным, сообразно своему духовному сану, отец Александр тем не менее явился не замешкав. Деньги на такси он тратить не стал, поскольку жил поблизости. Приехал на том же заговоренном, продырявленном нездешней силою троллейбусе. В ходе долгой беседы подозренье Виктории о мистической подоплеке происшествия сменилось твердой уверенностью. В такой ситуации милицию лучше не впутывать. Дело ясное, что дело темное, как говорили в те времена, когда Виктории еще на свете не было. Решено было нынче же окропить углы святой водой. Покуда, испив чаю с кексом и кисловатыми конфетами «Рафаэлло», отец Александр встал. Попросил хозяйку его не провожать и отбыл на том же дырявом троллейбусе. На нем же вскоре приехал с кропилом, получив из рук хозяйки еще денег «за такси» и прочее. Уж коли так пошло, что поврежденный по неосторожной заявке Бориса троллейбус стал действующим лицом в данной истории – так оно и будет идти.

Прожженный троллейбус четвертый раз за день открыл отцу Александру свою переднюю дверь. Той порою Борис проснулся, поскольку належанное Серегою тепло давно улетучилось из-под байкового одеяла. Первой мыслью Бориса было: ОНА! с утра учуяла носом, увидала четырьмя глазами явственные следы пожара и приняла решенье. Какое – легко догадаться. Немедля выписать его, захламившего комнату своей макулатурой и устроившего пожар, чего давно следовало ожидать. Паспорт Бориса ОНА загодя изъяла и припрятала. ОНА слишком долго колебалась. Теперь вот придется делать ремонт. За его счет, конечно. Пусть распечатает свою кубышку. ОНА все кивает на несуществующий долларовый клад. Борис выгреб из кармана полторы тысячи – рублей не долларов, конечно, – и малодушно заплакал.

И тут – о чудо – послышались тяжелые шаги. Серега поднимался к нему с целым набором самодельно изготовленных принадлежностей для туалета своего нового товарища, а также с запасом провизии к весьма поздней трапезе – не то завтраку, не то ужину. Кто сказал ему, медведю, сколь трудно этому слабаку, новичку на трудном пути бомжеванья? Кто вложил в широкую грудь его столь действенное чувство состраданья? не знаю. Так или иначе, Борис исполнил все предписанья своего опекуна и принялся за еду, явив такую прыть, что Серега диву дался. В теннисе Борис несомненно стал бы чемпионом, употреби он подобный натиск. Вообще-то он был человек вялый. Серега же, к чести его будь сказано, не подумал, как трудно станет кормить такого прожорливого птенца. Лишь накрыл Бориса тем же одеялом и удалился, унося всё, что следовало унести. О, бог не фраер. Доподлинно так.

Окропить углы, конечно, полезно. Комнату Вика сдала на другой же день сорокалетнему разведенному хирургу Игорю, работающему в ведомственном госпитале совсем рядом. Деньги за месяц вперед получила в присутствии посредника. Посредники цену никогда не сбивают, поскольку сами получают комиссию в размере первой месячной оплаты. Она, оплата, оказалась первой и последней. Отношения легко перешагнули границу. Начиная со следующего утра Вика кормила Игоря, вообще не смея заикнуться о каких-либо деньгах. Теплое местечко, пятнадцать лет назад занятое Борисом, перешло к Игорю. Только и всего. Впрочем, для Бориса оно давно стало холодным. Холодней Серегиной клетки. Отольются ли кошке мышкины слезки? посмотрим.

Вика заблуждалась, думая, что Борис горит в адском пламени. За сутки Серегиного гостеприимства он успел промерзнуть до костей, и левая нога его ныла сверху донизу. А зима только начиналась. Но за сутки и Серега много чего успел. Успел достичь соглашенья с дворником-таджиком. На нижнем уровне национальная рознь отсутствует. Таджику тоже здесь холодно. Серега популярно объяснил, что сам он архангельский и мороза не боится. А новый его товарищ родом из Киева, там будет потепле. В общем, ключ от подвала, где горячие трубы, он успел получить. Под покровом темноты Борис с Серегой переселились, аккуратно навесив фиктивный замок на клетку, откуда улетели две птички.

Таджика звали Фарух. Сейчас каждый третий таджик Фарух. Фарух взял с Сереги честное слово, что тусовок в подвале не будет. Отпраздновали новоселье втроем. Фарух притащил из мусорного контейнера настоящий столик и сам подпилил ему ножки, не доверив Сереге казенной пилы. Угощенье было роскошным: водка, колбаса, батон и два соленых огурца (их подели ли по-братски). Фаруху, казалось, льстил реализовавшийся перевертыш: в данный момент он занимал более высокое социальное положенье, чем нежели два его русских (или русскоязычных) товарища, и вполне искренне стремился им помочь. Обещал сезонную работу на подхвате: грести снег, обрезать тополя, собирать опавшие листья в черные полиэтиленовые мешки. Хватит надеяться на женщин. Серега сдержанно благодарил, а у Бориса в тепле глаза слипались. Уложили его на тех же Серегиных замызганных подушках от софы, спиной к горячей трубе. Допивали без него (Фарух был вполне современным мусульманином). Себе Серега постелил кем-то выброшенные старые пальто. Их Фарух хранил высушенными в подвале на случай, если приедут «племянники». Так он называл всех соплеменников, поэтому племянников могло быть много больше, чем вместит казенная каморка дворника (тоже в подвале, но в другом, оборудованном для проживанья). Борису снился длинный мыс, выдающийся в море и поросший травой, на который он по ошибке забрел, а теперь предстояло из последних сил возвращаться назад.

Виктория проводила в госпиталь своего постояльца, или партнера, или как его следует называть на второй же день постоя. В общем, Игоря. Немного пришла в себя (для этого ей потребовалось минут пятнадцать) и сказала вслух: надо решать. Речь шла о Борисе. Достала его паспорт, набрала любимый номер – подруга в такой час уже бодрствовала. Привычки друг друга дамы знали досконально. «Лида… ты себе не представляешь… его зовут Игорь. Он такой, такой… но ладно, об этом после. Надо решать с Борисом. Паспорт? вот он, передо мной. Возьму в паспортный стол два паспорта, свидетельство о разводе, свое свидетельство о собственности на квартиру. Скажу – он живет у другой женщины, а паспорт я припрятала, чтобы его выписать. Черти? ну не говорить же паспортистке про чертей. Отец Александр жилище освятил. Что еще я могу сделать? ничего. Лида, ты преувеличиваешь». И, оставшись недовольной, что нередко бывало между подругами, Виктория прекратила разговор. Честно говоря, лишь книжный склад мешал ей раньше выписать Бориса, поскольку всё равно непонятно было, как реально выдворить его. Один костюм по прозванью «тот, другой» - уже в ее шкафу, да летние сандалии. Хотя, с другой стороны, в аду всё это не понадобится. И Вика, решив одним махом теологические и административные вопросы, позвонила в паспортный стол. Прием с двух. Распростись с пропиской, Борис.

До двух Борис проспал. В два пришел Серега. Принес еду, доставленную пьющей Светой из невесткиного холодильника на троллейбусную остановку. Покормил Бориса. Тот так расчувствовался, что отдал Сереге свои полторы тыщи, над которыми еще вчера плакал. Серега припрятал их за трубу: черный день пока не наступил, равно как и конец света. Жизнь научила Серегу осторожности. Научит и Бориса. Да, хорошо бы иметь хотя бы один паспорт на двоих. Фарух будет оформлять на сдельную работу одного Бориса, ворочать станет Серега. А то ведь теперь выпускают холодильники с ключом. Что, если Светина сноха… В общем, часу в седьмом Борис, стуча зубами от страха, стоял под дверью Викиной квартиры. Наконец попал ключом в замочную скважину. Вошел озираясь. Квартира была пуста, никаких следов пожара он не заметил. И никаких следов своих книг тоже. А вот следы присутствия другого мужчины – это было. В шкафу висели чужие мужские шмотки, а его, Борисова, почти нового костюма не было.

Нашел и костюм – Вика не успела снести его на помойку. И сандалии, и даже паспорт. Борис схватил его, уже со штампом о выписке, о выбытии неведомо куда. Ладно, всесильный Фарух объяснит кому надо, что приютил в казенной каморке (про пустой подвал с трубами ни-ни) мужика, выгнанного злою русской женщиной. Объяснит, как таджик таджику. В представлении Бориса все в ЖЭКе были таджики, сверху донизу. Борис засунул свое имущество в Викин полиэтиленовый пакет и поскорей смылся. Когда Вика обнаружила новые пропажи, ей пришлось переменить свою теорию о местопребывании Бориса. В самом деле, нафига чертям паспорт. Но менять замок она не стала, чтоб не полошить Игоря. Верней всего, Борис больше придти не осмелится.

Действительно не пришел. Незачем было. Трудовую книжку он легкомысленно оставил на последней своей работе в литературном музее, Трубниковский переулок, ныне задворки нового Арбата. Как оказалось, к счастью. Теперь пошел в почти новом костюме, отглаженном у Фаруха, и получил! отыскали таки! Это было первое чудо. Второе не заставило себя ждать. Фарух показал документы Бориса пятидесятилетней одинокой русской женщине, технику-смотрителю. Та посмотрела на печальную фотографию в паспорте, с удивленьем прочла, где только он не работал, и не отфутболила Фаруха с документами шестидесятилетнего интеллигентного еврея. Сказала неприветливо: «Ты у себя что ль его пропишешь? дураков нет». Но дураки были. Фарух, у которого на родине осталась жена с тремя выросшими сыновьями, так же хмуро выразил согласие прописать Бориса у себя. «Ты что ж, и снег грести за него станешь?» - спросила женщина еще жестче. «Мои проблемы», - возразил Фарух мрачно. И женщина оформила Бориса дворником, дав ему участок. Пусть не говорят, что у меня одни таджики работают. Третье чудо. Сотворилось и четвертое. Прописавши, Фарух поселил Бориса у себя. Серегин подвал Сереге же и остался. Но теперь Серега столовался, шился, мылся – всё у Фаруха. Так они и толкались боками в подвальной Фаруховой каморке: таджик, русский и еврей. Не подвал, а фонтан дружбы народов. Бывал и фонтан: прорывало старые трубы. Но больше у Сереги, его-то и затапливало. Ладно, Борисовых книг там не было и вообще не было на свете. А свои диванные подушки и чужие старые пальтишки предусмотрительный Серега держал на столике. Хоть и с подпиленными ножками, но он срабатывал. В подвал приходили рабочие из аварийки. Если это были достаточно пьющие русские мужики, Серега сам находил с ними общий язык. Ежели таджики – кивал на Фаруха, и тот прикрывал.

А Борис? Борис теперь не в три часа дня просыпался. Вставал вместе с Фарухом и сам себе говорил: граф, пахать подано. Скреб кое-как лед своей теннисной рукой. Вспоминал блаженные времена застоя, когда дворниками числились художники-авангардисты и ничего не делали. Теперь так не пойдет: подпирает таджикская конкуренция. Наконец выходил Серега и за два часа ему, как крошечке Хаврошечке, выполнял дневной урок, отнюдь не малый. Теперь зазря никто никому не платит. В сумерках шли к Фаруху обедать. Готовил Фарух – преотлично. А где-то там наверху шли побоища и демонстрации. Без Бориса проходили теннисные турниры. Без него собирались поэтические тусовки. Подборка его стихов, раз в жизни напечатанная в «Новом мире», до се удивляла случайного читателя, забредшего к полке со старыми журналами. Кассеты с записью его единственного концерта в центре славянской письменности Вика отнесла на помойку сразу же, раньше Борисова тайного (но ставшего явным) визита.

Одна кассета завалилась за ящик письменного стола и уцелела при уборке. Игорь нашел ее месяца через три, когда расстановка сил в квартире полностью определилась. Он тут же воспроизвел видеозапись и строго спросил Вику: кто это? Вика, столь находчивая, когда дело касалось ее торговли, тут дала маху. Приняла виноватый вид, замялась, не вдруг нашлась ответить. Игорю показалось – такая фотомордия раньше мелькала среди фоток в Викином компьютере. Правильно показалось. Упущенье… надо было стереть. Теперь Вика принуждена была отчитаться в недавнем прошлом. Дело не в том, что был, конечно же был кто-то. Дело в том, что исчез при невыясненных обстоятельствах. Прямо скажем, при несколько необычных – в том и состояла причина Викиного замешательства. Игорь же был хирургом не в каком-то ином ведомственном госпитале, а конкретно в госпитале МВД. Не удивительно, что ему всюду мерещился криминал. Тем более что казенный спирт был под замком именно у него, он-то его в тягучие ночные дежурства и попивал. Кассету Игорь сунул в карман. После безо всякого перехода задал вроде бы не относящийся к делу вопрос: что за дыра у нас в обоих замках? И попал в точку – Вика смутилась окончательно. Игорь не стал слушать ее сбивчивых объяснений. Ушел в свою! комнату, закрылся на слегка поврежденный замок, взял телефонную книгу и стал звонить в центр славянской письменности. Получилось. Ему дали сотовый телефон Бориса.

Пустое дело. Борис зарядного устройства у Вики в страшной спешке не нашел. И вообще не включал ни разу мобильника с той самой ночевки в клетке. Стоял февраль. Мело, мело по всей земле, во все пределы. Когда Борис ложился на кровать с железной сеткой, что уступил ему Фарух, и закрывал глаза – перед ними высились одни сугробы. Фарух с Серегой смотрели допотопный ламповый черно-белый телевизор. Там мелькали голые девушки. Их особенно любил Фарух: ему казалось, что он уже в мусульманском раю и видит гурий. Скромный Серега помалкивал. Фарух, взглянув на усталого Бориса, выключал звук, и тихий ангел пролетал под низким потолком – по диагонали, чтобы путь получился подлинней. А утром оказывалось, что деревья поломались под тяжестью выпавшего за ночь снега. У Бориса ныла спина и тянуло ноги. Адонаи, всесильный бог моего народа! не дай мне сломаться под тяжестью жизни подобно этим деревьям. Одинокая женщина, техник-смотритель, думала, что за Бориса работает двужильный Фарух и дивилась прочности их симбиоза. Серега умудрился до сих пор не попасться ей на глаза. Его хранил Николай-угодник, усердный ко всем поморам. И сам Серега в работе нащупал прирожденное усердие помора – метель помогла. Гребет и гребет, точно экскаватор. В просвет между пятиэтажками видно улицу. Едут одна за одной снегоуборочные машины. А вот тащится закрытый автомобиль побольше реанимационного. На дверце православный крест. Острым зреньем Серега различает надпись: помощь бездомным. Очень похоже на собачий ящик. Серега на всякий случай отступает поглубже во двор. Борис, жив еще? (Борис не отвечает.) Ступай домой, я сам закончу. Борис плетется «домой», сейчас это значит – к Фаруху. Благо ключ есть. Про томных блондинок брежневских времен Борис не вспоминает. Посмотрели бы они, постаревшие цирцеи, что сталось с их кудрявым поэтом. Вьюга опять за свое. Нарушает порядок, с трудом наведенный Борисом. Север-убийца, уймешься ли ты наконец?

Умаявшись, Борис спит. Фарух пробует позвонить домой, но деньги на счету кончились. Включает в сеть со своим зарядным устройством Борисов мобильник. Подошло. Ого, сколько у Бориса тут денег (Игорь ему кинул). И сразу выскочила эсэмэска от Билайн с Игоревым номером: этот абонент звонил пятнадцать раз. Альтруист Фарух сохранил номер, звонит: «Вы Борису кто?» - «Кто, кто… он жив?» - «Жив, живет у меня в подвале». – «А Вика ему кто?» - «Кто, кто… - передразнивает Фарух. – Вика сука». И вырубил связь. За окном подвала светит неясный фонарь. Злые духи севера летят белыми стаями. Дома зацвел миндаль. Соседи носят друг другу плов, закрыв миски полотенцами. А женщины… Фарух вздыхает. Откладывает в сторону Борисов мобильник. Мысленно он уже позвонил домой. Укладываясь на полу, размышляет о скверных последствиях женской эмансипации. Игорь тоже думает: «А ведь чурка прав. Сука – она и есть сука». И зачем на свете столько правд? Если бог велел делиться, то почему Вика должна делиться именно с Борисом? или с ними обоими, как готов считать сам Игорь?

Борису снится, что не где-нибудь, а в Германии у него есть трое братьев по отцу. Двоих он видит ясно: один черен точно мурин, другой костист и обтянут кожей, ровно дикий гусь. Третий непонятен. Покойный отец Бориса, осторожный начальник планового отдела в мукомольном! научно-исследовательском институте, не грешил ни сном ни духом. Тем более в Германии, куда нога его не ступала. А утром над ухом у Бориса запищало. Пришла эсэмэска: «Согласен Вика сука ищу Бориса Игорь». Искомый Борис вычислил Игоря, звонит. В кабинете по соседству с операционной раздался записанный Игорем вопль роженицы. Дремавшая медсестра вздрогнула, но успокоилась, услыхав: «Алло, дежурный хирург слушает». На том конце голос полупридушенной мышки: «Это Борис». – «Скажи, блин, адрес. Сейчас подъеду».

Ползет в пробках, чертыхается, дергает сцепленье. Плохая у Игоря машина. Надо бы хуже, да некуда. Он работает в ментовском госпитале за служебную квартиру, которую ему, приехавшему «из» Украины, дали три года назад. Теперь там живет его бывшая супруга, сварливая хохлушка, с его же пятилетним сыном. Зловредная жена соображать должна: ведь может так случиться, что не на кого злиться. А жёны ментов не считают нужным доплачивать ему, хирургу, спасающему жизнь их мужей. Их мужья сами спасают общество от бандитов, рискуя жизнью. По понятиям Игоря вполне справедливо, чтоб его, Игоря, кормила накрашенная пройдоха Вика. Так ей и надо. Ну, а поэт? кому он сейчас нахрен нужен? При советской власти – да, они хоть воспевали. Дело нелегкое: воспевать-то было нечего. А теперь? издают за свой счет никому не нужные книжки. Всучивают их в подарок таким же дуракам, те выбрасывают навязанные с дарственной надписью книги на помойку. Срам да и только. Всё это в слезах рассказала Игорю Вика, когда он ее хорошенько потряс. Краска капала с ее ресниц. Было очевидно – бабенка говорит правду. Но мужская солидарность копошилась в сердце Игоря. Может быть, когда мы выйдем из состояния лихорадочного зарабатыванья денег… Хотя вряд ли - Америка вообще не вышла. Может, сработает инерция уваженья к великой русской литературе? но причем тут этот неудалый еврей? Честно говоря, Борисовы стихи, те, что на диске, Игорю не понравились. И на посмертную славу надежда плоха. Слух обо мне пройдет по всей Руси великой, блин. А в 2029 году на нас налетит метеорит. Вот тебе и великая русская культура. И вообще теперь без раскрутки ничего не делается. А раскрутка стоит денег. Так на кой Игорю сдался этот курчавый графоман? лишняя головная боль. Жив Борис – и слава богу. Остается еще загадка поврежденных замков. Но это не его, Игорева, печаль. Тоже нашелся Шерлок Холмс. Нет никаких оснований взваливать себе на плечи слабака-стихоплета. Пишут, блин. Издаются, их мать. Голодают. Ради чего? Ей-богу, кабы не пробка, повернул бы назад. Тут промежду двух домов Игорь увидел гребущего снег человека с кудрявой почти седой бородой и мировой скорбью в глазах. Он. Приехали.

Борис не ждал от свиданья ничего хорошего. Сейчас Викин дружок начнет взыскивать с него, Бориса, деньги, которые он, Борис, должен Вике. Таковой долг имелся, и довольно давно. Еще и прибьет. Что он сам, Борис, может кого-нибудь прибить, ему не приходило в голову. Он был идеальный Пьеро. Человек, получающий оплеухи – по меланхолическому своему темпераменту. Незнакомец остановил машину при въезде в их двор. Бибикнул ему, Борису. Вышел, хлопнул дверцей. И тут перед Борисом ясно встали три его брата из Германии, то есть из сна. Вот этот и был третьим. Он ткнул в снег лопату и обнял Игоря с таким жаром, что тот растерялся, но всё ж кивнул на лопату: дескать, не забудь. И они пошли в обнимку к чернявому брату Фаруху.

Фарух вкалывал на своем участке, возле музыкальной школы. Борис ткнул в куртку Игорю и сказал: «Мой племянник». Это означало: мы с ним одной крови, он и я. Натяжка: Игорь был стопроцентно русским, насколько это возможно после трехсотлетнего татаро-монгольского ига. Борис же был стопроцентным евреем, насколько возможно после многолетних крестовых походов. Но для Фаруха такого объясненья было достаточно. Лопату на пле-чо! и в подвал. Серегу прихватили по дороге.

У Игоря с собой было. Как-никак после трехмесячного столованья у ругаемой всеми словами Вики он был просто богач. К тому же с утра прихватил у нее из холодильника пару паштетов да два лаваша из хлебницы. Сели. Завируха-метель опять поднялась за низким окошком. А здесь – теплые трубы на всю пятиэтажку и неподпиленный стол. И одна сетчатая кровать, на которой уместились трое мужиков, а Фарух на корточках. Сколько ему ни говорили – де на корточках неудобно – он только пожимал плечьми. У них это национальная поза. Сидишь на собственных пятках, отдыхаешь. Фарух слушал как дитя, раскрывши рот, про стрельбу по ночам, про раненых ментов – и даже забывал есть паштет. Снегом завалило уже половину подвального окна. Завтра придется поднять решетку, доставать снег. Нет усталости , нет забот впереди. Есть только бесконечное счастье теплого укрылища и присутствия драгоценных товарищей. Игорь никогда не был бездомным, но сейчас проникся. Подвал казался ему настоящим раем, к Вике совсем не хотелось. На кой она сдалась. Сын Игоря, трое сыновей Фаруха – всё было далёко. Что за полчаса езды на машине, что за три часа полета. А снег завалил уже три четверти окна. Не выдавил бы стекла. Ну, тут уж надо положиться на единого сущего бога. Фарух помолился по-своему, и стали укладываться: на кровать, под кроватью и возле кровати. Вика позвонила, Игорь ответил: дежурство, блин. Борис мяукнул в трубку. Вика подумала: Игорь с дежурным санитаром напились медицинского спирту. Погасили свет. Борис читал: «В глубокой теснине Дарьяла». Телевизор бездействовал. Если бывают часы счастья, то вот это был такой час.

Чудеса: всем приснился один и тот же сон. Будто снег пошел в обратную сторону, с земли на небо. Сам убрался, и грести его не пришлось. Было очень красиво, когда к небу поднялась вьюжная стена. Небо глотало и глотало летящий к нему снег, образуя пузатые тучи да поскорей прогоняя их прочь. Вот так бы и все заботы.

Игорь собирался в госпиталь. Там и побреюсь – голову тоже. Там и помоюсь. Там мне и белье даст санитарка, которой я сына спас. Всё даст, включая носки. У ней целый склад моего белья. На кой мне эта Вика. До чего ж отвратительны нам женщины, если сходишься с ними из невинной корысти. Заеду заберу вещи - и привет. Фаруха он видел, садясь в машину, но даже не подумал спросить позволенья привезти свое барахло. Снег всё падал – с неба на землю, а не наоборот. Борис передвигал его большой железной лопатой и писал в голове стихи – о бесконечной беспочвенной нежности и своенравной насущной свободе. Редчайший случай – стихи у него в теперешней трудной жизни не писались. Небо сомкнулось с землей в единое месиво. На Борисе образовалась вторая куртка – из снега. Фарух защитил стекло подвального окна выпиленной по размеру фанеркой – и успокоился.

Игорь заехал днем к Вике – ее не было. Забрал вещи, даже не оставив записки. Закинул их к Фаруху (безо всяких объяснений) и пошел искать техника-смотрителя. Нашел. Вгляделся в суровое лицо, улыбнулся. Похожа на госпитальных санитарок. Улыбка вышла искренней и была принята – Игорю повезло. Еще ни слова не сказав, вынул из дипломата бутылку. Реакции отторжения не последовало. Даже не заперев кабинета, женщина достала из шкафа стаканы и стала слушать, чуть пригубив из своего. Про ночные дежурства, про раненых ментов, про служебную квартиру, про крикливую жену. Про Вику и ее магазинчик, где торгуют круглосуточно неведомо чем. Про Бориса, Фаруха и Серегу. Тут Анна Степановна (так ее звали) спросила: «А Серега – это кто?». Игорь раскололся. Рассказал и про архангельского бомжа, и про клетку с висячим для понта замком, и про подвал с теплыми трубами – они еще всё время лопались. «Надо же, - удивилась Степановна, - обвели меня вокруг пальца. А я ведь, когда потоп был, ходила в подвал сорок девятого дома. Там еще столик стоял подпиленный со всяким тряпьем. Фарух сказал – трубы укрывать. Ни фига себе. Так что вы хотите?» - «Нам бы еще комнатушку рядом с Фарухом… там электрики. А электриков к сантехникам в тридцать четвертый». – «Расписал как размазал. Ладно, переселю таджиков-электриков к таджикам-сантехникам. Набьют еще полок, доски я дам. Скажи Фаруху – я распорядилась». Игорь положил на стол большую коробку конфет и расцеловал в обе щёки техника-санитарку, типовой образчик одинокой пятидесятилетней русской женщины.

Как обживали – мыли, драили, меблировали! Еще три ржавых сетчатых кровати со свалки. Матрасы, списанные из госпиталя. Не очень ветхое постельное белье из того же источника. (Сын санитарки уже сам ездил в Москву из своего Красновидова. Счастливая мать была посвящена во все мелочи Игорева переселенья.) Столы и стулья из конторы домоуправленья – там делали ремонт и всё поменяли. Второй старенький телевизор – подарок Светы. Сноха выбросила – свекровь подобрала. Света была допущена в расширенные апартаменты как друг дома. Ей приглянулся Игорь (губа не дура), и она старалась, хозяйничала. Игорь же не видел между Викой и Светой принципиальной разницы. Бабы они и есть бабы. В подвальные окна текла талая вода – март. Тут появилась в уютно свитом гнезде строгая Степановна. Света немедленно отступила в тень - уступила ей Игоря. Слишком роскошен Игорь для пьянчужки с троллейбусной остановки. Сиди смирно, вяжи шарф Сереге и не выступай. Серега принимал все перемены своей участи с философским спокойствием. Стоицизм был заложен у него в генах. Борис с Фарухом довольствовались возвышенной дружбой. Борис читал своему названному брату наизусть длинные поэмы. Фарух часами сидел неподвижно с выраженьем восторга на лице.

Да, еще. Игорь лично просил Степановну заняться легализацией Сереги. Послушалась, пошла к участковому. Обещала поселить в подвал (уже поселила). Сулилась дать ему дворницкую работу (которую он давно уже рьяно исполнял). Вызволила Серегин паспорт, сделала ему регистрацию. О вы, одинокие женщины предпенсионного возраста! вы, рабочие лошадки, на которых всё держится! имя вам доблесть.

Следующим был Борис. Степановна пошла с ним в райсобес. Оставив его сидеть в коридоре, говорила с глазу на глаз с теткой, оформляющей пенсии. Примерно так: ведь и еврей не собака, и ему хлеб есть надо. Поэты люди чокнутые, но снег он всю зиму убирал как путный. В общем, райсобесовская краля повздыхала над трудовой книжкой Бориса и минималку ему назначила. Шли назад. Сосульки с грохотом валились с крыш. Необычно яркое солнце вместе с только что выпавшим снегом слепило и утомляло, как, бывало, в горах. Серьезная Степановна велела Борису расчистить дорожку к остановке и удалилась исполнять повседневные свои обязанности.

Борис колол лед, когда мимо проехал троллейбус с прожженной дырой. На переднем сиденье у окна единолично разместился в коротком пальтишке поверх рясы отец Александр. Узнал Бориса, коего видел и раньше. Перекрестился: господи, твоя воля! Борис же, сосредоточась – как бы не тюкнуть себя ломом по ноге – ни на знакомый троллейбус, ни на мало знакомого батюшку не посмотрел.

Когда на следующий день в подвале появилась Вика, среди присутствующих воцарилось неловкое молчанье. Проигнорировав остальных, в том числе Бориса, Вика бросилась к Игорю. Тот демонстративно положил руку на классически пролетарское плечо Степановны. Вика разразилась рыданьями. «Такой гнусный подвал… такая безобразная женщина… сплошная антисанитария». Что антисанитарно – подвал или женщина? Еще о Свете можно было так выразиться, но о Степановне… Фарух не выдержал. Встал, повел плечьми – в них была косая сажень, не меньше. Убрав руки за спину, стал своим железным торсом выдвигать Вику из комнаты. Вика, не поняв маневра, обняла его со всей силой страсти. Обвитый прекраснейшею змеею счастливейший Лаокоон сделал два-три широких шага, вынес даму в коридор, оторвал от себя. Затем быстро вскочил в дверь и закрылся на замок. Какие вопли были за стеной, какой, блин, спектакль! Полное торжество бомжиной идеи над буржуазной размеренностью. Когда крики стихли, шаги удалились, Борис ни к селу и ни к городу задал вопрос: «Серега, а кем ты был в прежней жизни?». Речь шла не о переселенье душ, а лишь о Серегиной биографии. Сменить пластинку в данный момент казалось очень даже кстати. Самое то.

Он работал на верфи, как Петр Первый. Или как Лех Валенса. Возле печально скрипящих лебедок. Иной раз над ним и лебеди пролетали. За что уволили? пил. Тогда всех увольняли, кого и без причины. И вообще денег давно не платили. Зато теперь все члены бомжкомпании работают. Кроме Светы. Но Свете исполнилось пятьдесят, и у нее наработано двадцать лет стажа в горячем цеху у пресса. Спасительница Степановна выхлопотала и ей пенсию, велев три дня не пить перед визитом в райсобес. Восседает Степановна на почетном месте. Одесную сидит обожаемо-уважаемый Игорь. Степенно-неспешно пьет Степановна здоровье новой подруги - Светы. Да, подруги – водой не разольешь. Дивны дела твои, господи.

В торжественные эти минуты раздался робкий стук в дверь. Фарух было напрягся, но на пороге стоял сын госпитальной санитарки Юра. Без костылей, без палочки. Целитель его Игорь бросился ему навстреч. Посадил на свое место, сам сел на корточки, точно Фарух. С кем поведешься, от того и наберешься. Наливал ему, целовал его, любовался им. Ангелы радовались в чистом небе. Март был обманчив, а первое апреля – нет. И тут Степановна заговорила про свой дачный-удачный участок. Далековато, но ведь у Игоря машина. Пять человек сядет. Она, Игорь, Борис, Фарух, Серега. Свету оставим дежурить здесь. Объясним ей на трезвую голову, что к чему. Юра – нет, он пока еще не работник. Будет наезжать в гости. Девушка? приезжай с девушкой. (Слышите? девушка! а ведь после операции я трое суток не уходил, всё над ним трясся – не то выживет, не то помрет.)

Два дня заставляли Свету дыхнуть и тренировали убирать дворы. В выходные поехали. Игорь обеспечил тылы – отдежурил заранее по максимуму. Когда видишь по обе стороны шоссе сосновый лес, подсвеченный розовым вешним солнцем – какие тебе к черту Канары. На земле островки снега и темные проталины. Кажется, едешь в свое именье, вот-вот забелеют колонны прадедовского дома. Борис перестал существовать отдельно – Серега, Игорь, Фарух, Степановна были его различными воплощеньями. Плюс какие-то мифические личности, еще к компании не присоединившиеся. Хотел стать русским ходючи в центр славянской письменности. А стал живучи у таджика в подвале по милости неподкупной Степановны – богатырши Настасьи Микуличны. Она, да знакомая лишь по рассказам Игоря работящая благодарная санитарка Зина – они и есть Россия, другой нечего искать. Не хочу отсюда, никуда не хочу. Прикипел. Авось не пропаду.

Тут Игорь остановил и скомандовал: в лес, врассыпную. Степановна, разминая затекшие ноги, пошла подалей. Борис отклонился от своих троих братьев. Мял в руке только что ставшую родной землю. Не хочу ничем торговать. Буду мести и чистить – грязи на мой век хватит. Скрести, покуда есть силы. А потом – потом. Степановна укажет, что делать. Управляться с пятиэтажками, которые по генплану должно было снести к 2010ому году – эдак можно управиться и с целой неуправляемой страной. Здесь нельзя управлять, здесь дай бог управиться.

Игорь зовет садиться. Садясь, заметил у заднего стекла несколько книг. Его книги, чуть обожженные господним гневом. Пастернак, Мандельштам, Ахматова, Цветаева. Хитовый набор. Минимум миниморум. Всё это давно переписано в мозг Бориса. Всё-таки вернули. Поощрили за правильные мысли. Как просто. Осмотрелся – никаких дыр в обшивке машины. Правда, дверца была приоткрыта, но Игорь от нее почти не отходил. Что ломать голову… вернули – спасибо. Будем читать вслух на даче у Степановны. Ему поверят, что это хорошо. Фарух же верит – пока не дальше Некрасова. Будем делать из своих великодушных друзей завзятых интеллектуалов. Не сразу и не вдруг, но сделаем. (Ну скажи на милость, персонаж мой Борис, на кой ляд делать из каждого человека интеллигента? никто не стал бы заботиться о нуждах низкой жизни, все предались бы вольному искусству. Это ты мог и рифмовать и торговать. Пожалуйста не выдумывай. У тебя последнее время всё складывается хорошо и поэтично.)

На даче у Степановны по углам участка еще держался крепкий ледок. Дом осел набок, поднимали домкратом. Подложили бетонную тумбу, украденную под покровом ночи возле колонки, торжественно именуемой в казенных бумагах «пожарный гидрант». Обогреватель подключили не через счетчик, а посредством зажимов-крокодилов прямо от оголенного провода. Сидели, света не зажигали, будто их тут и нет. Борис раскрыл книгу и читал в темноте наизусть страницу за страницей, пунктуально переворачивая листы. Потом оказалось, когда раньше времени кончилась – не по той книге читал. Серега давно спал, Степановна клевала носом, Игорь звучно зевал. Один Фарух проявил до конца обычное свое уваженье к учености. В Таджикистане в советское время было две письменности – случай уникальный. Я видела своими глазами, с каким почтеньем разговаривала продавщица с юношей, покупавшим книгу на фарси, и не в кириллице. Борису приснился мусульманский рай, и ничего дурного в том проснувшись он не нашел. Кто его знает, какой он – рай. Установленные нами перегородки до неба не доходят. Если уж попадешь в рай – узнаешь его, не ошибешься. Когда-то подросток Борис просил свою мать подать ему с того света какой-нибудь знак. Что-нибудь заранее условленное, означающее существование загробной жизни. Предполагалось – мать всё же раньше Бориса узнает тайну. Но подходящего сигнала они вдвоем так и не придумали. Слишком нестандартная задача.

Пьянчужка Света, напротив, с поставленной ей задачей отлично справилась. Правда, ей помогали все окрестные алкаши: питейное братство крепко. Получилось нечто вроде исправительных работ. Степановна приняла результаты и скупо похвалила. Апрель задул северным ветром недюжинной силы. От дальних тундр хлестало колючей снежной крупой. Полиэтиленовые пакеты взмывали ввысь точно воздушные змеи – неслись к югу, к югу. Но и на юге было не то что прохладно, а просто холодно. Насквозь продуло русскую равнину. Просквозило начисто. Сумерничали в подвале, сбившись в кучу, ни дать ни взять застигнутые непогодою овцы на горном пастбище: Виктор с тремя братьями, Степановна с малохольной Светой, да еще санитаркин сын Юра с девушкой Машей, до сих пор не произнесшей ни единого слова и своим молчаньем очень всем понравившейся. Приперлись еще два безымянных алкаша. Те, что некогда на троллейбусной остановке выделили Борису кусок хлеба с колбасой – за полчаса до крушенья Борисовой прежней жизни. В тесноте – не в обиде. Сидели, пригревшись боками, а Борис, теперь уже признанный бомжиный гуру, разглагольствовал о превратностях судьбы, в каком угодно масштабе, от конкретного индивидуума до человечества в целом. Если сейчас нам относительно комфортно на земном шаре, то это не навсегда. Стоит земной оси побольше накрениться – скажем, долбанет крупный метеорит – и прощай умеренный климат. «Кажется, он уже прощай», - вздохнул ребячливый Юра. «У человечества есть общие заботы, - продолжал звонить Борис, - нефига заниматься национальными разборками». Алкаши переглянулись с пониманием. Кажется, из моего центрального персонажа получается классический народник. Во всяком случае, неплохой оратор. Десять человек в подвале уже сидело, в основном на полу. Но это было еще не всё. Еще не вечер.

Постучали. Вежливенько, однако значительно. Кто, кто в теремочке живет, кто, кто в невысоком живет? Открыто, входите. Вошел отец Александр, как привык ходить, в пальтишке поверх рясы. Знал батюшку в лицо один Борис – поперхнулся, заткнул свой фонтан, уступил новому гостю место. Степановна налила стакан чаю. Ну, не водку же… Но батюшка покосился на бутылку. Оробевшая Степановна поднесла ему и водки. Водку батюшка благосклонно выпил, прихлебнул и чаю. «Что это, Борис Львович, у нас все троллейбусы ходят дырявые. Видно, током пробивает в снежную погоду». – «Должно быть, отец Александр окончил технический вуз», - подумал Борис. Но поддержать начатый батюшкой разговор не решился. Безопасней, пожалуй, о конце света. Однако отец Александр сам пришел ему на помощь, не ведая того. Сменил тему. «У вас тут как в ноевом ковчеге. Кажется, есть уже врачеватель телесный, - он довольно точно кивнул на Игоря, - может и я, врачеватель душ, пригожусь». Степановна задохнулась от восторга. Как все склонные к безоговорочному признанью некоего абсолюта люди, она, секретарь ВЛКСМ в школьные годы, теперь ударилась в крайнее православие, что гораздо больше шло к честному ее характеру.

Конечно же батюшку подослала Вика с целью вернуть Игоря – и коню понятно. Но у батюшки сработали здравые датчики. Как-никак он хотя бы отчасти проникся своим служеньем. Едва вошел, почувствовал – здесь хорошо, смахивает на раннюю христианскую общину. Конечно, всякой твари по паре. Но любят друг друга, этого у них не отнимешь. А вот и Мария Магдалина – наметанный взгляд батюшки остановился на Свете. Света застеснялась, сложила под фартуком руки, покрасневшие от мытья посуды в холодной воде (на всю братию).

Тут нежданно-негаданно высветились два алкаша, что до поры вели себя тише воды ниже травы. Младший, невысокий, взял за плечо старшего, росточком еще помене, и держал такую речь – как бы от лица обоих: «А что, батюшка, не окрестить ли нас? мы небось не узбеки. Мы из шибко передового села Ленина, раньше было Алёнино. Земляки. Я Ленин Проскуров, он Чапаев Шапкин. Мы, мальчишки, его, жениха, Чапкой-Шапкой дразнили. Ну, батюшка?». Чапка было спрятался за высокого Серегу. Но Серега потворствовать не пожелал. Потеребил на неотмывающейся никакими средствами шее сохраненный в скитаниях крест и отодвинулся. Отец Александр поскреб в затылке и наконец рек: «Будете Леонид и Павел. Грамоте не забыли? (Те промолчали.) Вот, выучите и мне ответьте. (Батюшка вытащил из кармана пальтишка отпечатанный на принтере символ веры.) Вам нужен восприемник – крещеный, грамотный, достойной жизни. (Батюшка снова посмотрел на Игоря. Тот кивнул – без особого, впрочем, энтузиазма.) Он наставит вас в вере истинной». (Вот влип так влип. Могу наставить, что пить и в какой последовательности. И то, кажется, опоздал. Не вчi ученого ïсти хлiба печеного.) Отец Александр покосился на отменно грязные тельняшки добивающихся крещенья мужиков. «Вам понадобятся белые рубахи». Степановна засуетилась: «Будут… будут всем рубахи. (И явственно толкнула Свету в бок.) Батюшка, ведь и Светланы нету в святцах… как же быть?» - «Светлану нарекаем Фетинией, - повернулся отец Александр к магдалинке. – Готова ли ты, дочь моя, принять крещенье во оставление грехов? (Магдалинка склонила нечесаную голову в знак согласия.) Вот у тебя уже и восприемница есть. (Степановна порозовела от волненья и стала похожа на юную девушку.) Христос велел всех оделить, кто в первый день придет и кто в последний». - «Как это… в последний?» - вскинулся Борис, вспомнив недавние свои рассужденья. «Сие, Борис Львович, надлежит понимать духовно. Речь не о конце света, избави бог… это всё от лукавого. Мы говорим о тех, кто поздно пришел ко Христу. Так что укрепитесь духом, дети мои, и считайте себя оглашенными, сиречь приготовляемыми ко крещенью. А вы, господин доктор, и вы, матушка (глянул на торжественно выпрямившуюся Степановну) порадейте о душах их. (Порадеем, порадеем, - буркнул про себя Игорь.) Пусть затвердят молитву и уразумеют смысл ее». С тем отец Александр откланялся. Вот так. Не знаешь, где найдешь, где потеряешь. Шел вернуть любовника богатой ханже, а довелось привести ко Христу три заблудших души. Тружусь, ровно миссионер в Африке. Батюшка осторожно ступал по лужам, поднявши рясу сколь возможно, не нарушив приличия. Тут зазвонил его мобильник: «Ну что, отец Александр? удалось уговорить?» - «Нет, дочь моя. Безнадежен».

Проводив батюшку, некоторое время помолчали. «Это вам не Лермонтова читать», - сказал Игорь в сторону Бориса и Фаруха с некоторой укоризною. Затем, покопавшись в памяти, добавил: «…его же царствию не будет конца. Не слабо, правда? а вы говорите – метеорит, метеорит. Маловеры». Степановна светилась от счастья. Света нерешительно спросила, какие такие грехи ей придется оставить. Все разошлись во мнениях. Не красть у снохи еды для товарищей? не выпить с ними? не пожалеть Серегу? Всё выходило неладно. Условились уповать на милость божию. Не согрешишь – не покаешься. Не покаешься – не спасешься. В подвальную яму капало-поддакивало: так! так!

Отец Александр сидел у Виктории, пил чай с тирольским пирогом и давал своей духовной дочери советы весьма странного свойства. Суть их сводилась к следующему: клин клином вышибают. Надо поставить крест на Игоре и заново сдать комнату одинокому мужчине, нуждающемуся в заботе и попечении. Виктория поняла указания своего духовника буквально. Ее нового постояльца звали для разнообразия Олегом. Что-то вроде приказчика в расположенном неподалеку мебельном магазине. На Игоря похож как гвоздь на панихиду, или как свинья на апельсин. Осторожный взгляд, напряженные движенья. Во всей повадке читалось: как бы не кинули. Навстречу ухаживаньям Виктории шел туго. Кто ее знает, эту сдобную дамочку. Пришлось отцу Александру сыграть роль сводника – похоже, не впервой. Он явился по наводке Виктории в первый же Олегов выходной. Пока Виктория собирала угощенье для якобы невзначай наведавшегося гостя, батюшка в коридоре столкнулся носом к носу с Олегом, разговорил его и незаметно развеял опасенья. Заодно оставил Олегу свой сотовый номер: если выйдет какое неудовольствие, он поговорит с духовной дочерью. После визита батюшки пошло как по маслу – даром что пост. Продавали вербу на ходу, и возносился крест всесвятской церкви превыше наглых новостроек. Я пару дней назад глянула из окна вагона уже тронувшегося поезда – за холмом сиял приземистый золотой купол, такой огромадный, аж сердце зашлось. Посмотрела в расписанье – проехали Новочеркасск, оплот белого движенья. Родной был храм, мне и сверкнул.

Блеснуло и Олегу – прошло мимо закоснелой в повседневности души. Непонятно что. Эта пергидрольная блондинка – ну ее к лешему. Вторая волна кризиса, мебель ни фига не продается – плевать с высокого дерева. Квартиры нет и не будет, при нонешних-то ценах, а ему хоть бы хны. Как хотите, только отец Александр между строк заказной похвалы Виктории что-то не то внушил Олегу. Он и сам-то переменился, отец Александр. Короче, Олег батюшке позвонил. Что сказать? нечего. Это я, Олег, Викин квартирант. Нет, всё в шоколаде. Просто хотел поговорить. (А может, и повидаться.) И ничтоже сумняшеся отец Александр назначил Олегу свиданье в подвале.

Олег шел как новенький – сам себя не узнавал. Ну уж эти попы… умеют, блин. Все они экстрасенсы. Мне бы так с покупателем… говоришь про одно – впариваешь другое. Тут зазвонила церковь. Мелочные мысли оставили Олега, он неловко перекрестился. Ангел, подглядывавший из облачка, возликовал, вострубил в золотую трубу. За звоном Олег не услышал и за сияньем креста не заметил. Шел, отражаясь в лужах, к Фаруху в тесный подвал.

Сидели точно семечки в огурце. Сколько же радости впереди! Пасха – раз, четыре крещенья (Олега, считай, уже огласили). Венчанье Юрия с Машей на красную горку – отец Александр же и повенчает, честью и славою. Вон и Зина пришла, благодарная санитарка. Общее настроенье нелюбви к Виктории сообщилось и Олегу, довольно слабовольному, несмотря на тяжелую боксерскую челюсть. Любая компания ищет козла отпущенья, тут уж ничего не поделаешь. У отца Александра у самого рыльце было в пушку: одной рукою он брал деньги богатой прихожанки, другой же уводил из-под ее носа ейных квартирантов (читай любовников). Одним словом, Олег начал проситься в подвал. Все сочли – неуместно. После долгих препирательств Олега забрала к себе милосердная самаритянка Зина. Дивны дела твои, господи. Не иначе, чернокнижник Борис проклял Викторию страшным иудейским проклятьем. Хотя за что – непонятно. Весьма обычная дамочка, наблюдающая свою выгоду. Ловящая рыбку в мутной постперестроечной воде и пытающаяся ее спокойно съесть. Не удается.

Пасха пришла в свой срок. Ясная, погожая, как ей и полагается. Вернулись от заутрени – Борис с Фарухом уж накрыли стол. Вдовый отец Александр (единственный сын коего давно переселился в Америку) разговлялся со всей честной компанией. Потом спешно уехал служить обедню – на дырявом троллейбусе, прочно занявшем место в нашей истории и не желающем его уступать. Солнце заглянуло в подвал отсветами чужих окон. Борис с безупречно подстриженной бородой читал вслух Пастернака, как всегда не глядя в обожженную книгу, но держа ее перед собой для убедительности: «И вдруг навстречу крестный ход выходит с плащаницей, и две березы у ворот должны посторониться». Сколько у него было слушателей? все, кроме отсутствующего отца Александра. Давайте считать: Фарух, Серега, Игорь, Олег, Юра, Ленин-Леонид, Чапаев-Павел, Светлана-Фетинья, Маша, Зина и Степановна. Итого одиннадцать, сам двенадцатый. Когда ж вернулся (не надо говорить, какой троллейбус оседлавши) отец Александр, получилось нечто вроде тайной вечери. Конечно, на леонардовского Иуду больше всех смахивал Борис, но никто не заметил. Стол же был им убран искусно-любовно. Святить куличи ходила Степановна со Светой на подхвате – без очереди, по блату. Бумажные цветочки воткнула Маша. Олег привез на своей машине (она была много лучше Игоревой) такую прорву вкусной еды, что хватило на всю святую неделю. Заметьте – у союза тринадцати теперь водились деньги. И две машины, примите во вниманье. Так что в следующий выходной на дачу к Степановне поехали все, кроме отца Александра и Юры с Машей. Ставши вдруг равнодушен к выручке, Олег уступил дежурство в самый бойкий торговый день второму приказчику. Игорь заранее отработал две ночи подряд. Юра с Машей убирали праздничный мусор (всё больше яичную скорлупу) на всех трех участках: Фаруха, Сереги, Бориса. Отец Александр служил по чину – тут уж отдай не греши.

Дорога к Степановне всё становится краше. Дурак сын отца Александра, променявший весенний розовый лес на аризонскую сушь. Замостить шоссе не проблема – уже замостили. Всех бы и было наших забот, что о пустом российском просторе. Расступился лес, разлилась река, и гудёт зеленый шум что пасхальный звон. Дорога свободна. Едут играючи, сигналят друг другу, будто свадьба катит. А что, скоро и свадьба. Юрку будем женить, которого Игорь с того света вытащил. Господи, как Борису весело на родине. Не исторической – названной. С чего начинается родина? с колбасного бутерброда. Не поделись тогда на троллейбусной остановке с Борисом четверо алкашей, ничего бы не было. Теперь делим горе и радость. Впрочем – и горя мало. А радости полные сети. Знай выбирай – идет косяком. Чего стоят одни синенькие пролески, вылезшие у Степановны по всему участку. А через две недели поехали – уже и барвинки цвели – умильные сиреневые крестики на жесткой, глянцевитой, по виду как у брусники листве. Украинский песенный цветок, любимец национальный. Зелененький барвiночку, стелися низенько, а ты милый, чорнобривый, присунься близенько. Или же: несе Галя воду, коромисло гнеться, а за ней Иванко як барвiнок вьеться.

Купель была за перегородкой. Отец Александр спрашивал грозно: отрекаешься ли сатаны? Все принимающие крещенье струхнули, кроме разве Олега – он поджал губы и ответил сухо: отрекаюсь. Подумал строптиво: а я к нему и не прирекался. Но батюшке видней. Корысть – дело сатанинское. А кто лопает всякий день привозимую Олегом в огромных количествах нарезку? отец Александр в первую голову, дай бог на доброе здоровье. Без Олеговой торговой корысти в подвале бы гроша ломаного не водилось. Леонид, Павел и Фетинья до сих пор без работы. На их рожи кто посмотрит – ни в какую не возьмет. Им от водки отрекаться надо, а не от сатаны. Батюшка строго взглянул на Олега – тот вернулся мыслями к святости обряда. Непонятно, как Олег, столь подверженный влияниям, у новых русских работающий, умудрился до сего дня не креститься.

Игорь теперь живет у Степановны – ее однокомнатная квартира в соседнем подъезде. Побомжевал маненько – и хватит. Если Олегу в подвале не место, то Игорю и подавно. Степановна варит такие борщи, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Сам отец Александр не брезгует иной раз отобедать у пары, в гражданском браке состоящей. Какие у Степановны половички, какие фикусы! как в добрые советские времена. Кто же в подвале, в двух комнатушках? Фарух с Борисом – это уже устоялось. К Сереге пустили Свету. Светина сноха обрадовалась пуще ее самой. Хотела отдать какую-то мебель (разгрузить квартиру). Мебель! даже смешно о ней говорить. Олеговы грузчики, когда заносят в квартиру мебель, обычно получают дополнительные деньги с просьбой что-то забрать. Деньги им, а о выбрасываемой мебели докладывают Олегу (его приказ). Меблировали подвал – фу ты ну ты. Пора подумать о Юре с Машей. Живут у Машиной бабушки. Нынче в дом берут и до свадьбы. Называется бой-френд. Нравы подтягиваем к мировому стандарту. Отец Александр, дедушка двоих граждан штата Аризона, и не думает возражать. Меблировали и Машину бабушку. Вот и красная горка, вот и свадьба. Игорь – посажённый отец Юрия, он заслужил. Зина притулилась рядом с ним, нарядная и застенчивая. Олег со Степановной отдают сироту Машу. Такая вот рокировка. Бабушка дома лежит: от волненья заболела. Ничего, Зина выходит. В лепешку расшибется, а выходит, семья как-никак. И что это жизнь к нам стала такая добрая. Аж страшно – не оборвалось бы. Тополями пахнет после дождя – закачаешься. Темнота по улицам ходит – светлее белого дня.

Ну, а эти неофиты из косного села Ленина, эти красного пояса курские соловьи, они-то зачем в Москве? где, у кого ютятся? Строители из общежития? были сто лет назад. Теперь им под пятьдесят. Кому они нафиг надобны? Держат какие-то бабы, имя им легион. Держали бы и Серегу, но у Сереги характер. Он хвостом не виляет, ему и сам черт не брат.

Над пятиэтажкой, где процветала новоявленная христианская община, навис гигантский коммерческий дом – ступенчатый, буквой «г» в основании. Летнее солнышко уходило за нижнюю его часть очень скоро. Остались две бедные березки, обиженно жавшиеся к хрущевке. Борис убирал под окнами мусор, когда на элитной веранде поверх подземного гаража появился его товарищ, переводчик с фарси Семен. Свесил очкастую голову, опершись на решетку (решетка была неплохая). Борис, что ты делаешь? – Разве не видишь? я убираю мусор. А ты что тут делаешь? – Гощу у дамы, она поэтесса песенница. Может, ты знаешь? «его уже не вернуть… да, да, его уже не вернуть». – И ты, Семен, собираешься перевести ЭТО на фарси? – Нет, у них свои тексты. Я, как бы выразиться… в общем, она ко мне благосклонна. А ты где живешь? – В подвале. – Пойдем, покажешь. (О том, чтоб Бориса позвать на веранду, речь не шла). Их встретил Фарух – он священнодействовал над газовой плитой. Света мыла за ним посуду, конечно - холодной водой. Семен на фарси обратился учтиво к Фаруху, потом прочел из Фирдоуси. Фарух расцвел и позвал Семена на плов. Слово за слово выяснилось: положенье Семена шатко, и если в нем осталась хоть капля гордости, давно пора уходить. Уходить же некуда. Обыкновенная история. Ну что, Семен был взят к Борису с Фарухом третьим. Фарух снова спал на полу, и Семен читал ему из Низами.

Сборище нехристей не давало покою отцу Александру. Он быстро сообразил, что слабое звено в цепи мирового империализма – Семен, и склонил его креститься. Психологи, блин, эти попы. Крестить еврея! тут надо найти серьезного восприемника. Наконец придумали. Борис на филфаке МГУ был любимым учеником молодого тогда доцента Осмолова, увлеченного специалиста в области церковно-славянского языка. Теперь – профессор, светило. Но кланяться к нему должен идти сам Борис, иначе ничего не выйдет. Разговор о крещенье одного еврея перерос в разговор о крещенье двоих. Борис повздыхал и сдался. С гоями так с гоями. И скоро в подвале остался верен себе один Фарух – хозяин и столп. Семен писал таджикам извлечения из Корана (вешать на стенку) и кой-какие бумаги. Он принес в подвал книги, и ничего худого с ними не случилось. Проклятье, тяготевшее над Борисом, значительно ослабло.

А как же проклятье, тяготевшее над Викторией? похоже, только ужесточилось. Каждый день затянувшегося ожиданья ее пугал. Вот прошел, и опять ни-че-го. А вдруг у нее войдет в привычку быть несчастной? ходить с вытянутым лицом? или у окружающих войдет в привычку ее не замечать? Комнату Виктория сдала вроде бы одинокому мужчине. Но тот демонстративно звонил всякий вечер новой девушке и улепетывал. Перебрал имена самые экзотические. Что теперь – отказать ему сразу по истечении договора? Виктория поехала в Сан-Ремо, на широченные песчаные пляжи, в пятизвездочный отель, и снова ей было пусто. Похоже, новая русская жизнь наштамповала много таких Викторий. А в подвале сидел профессор Иван Николаич Осмолов, читал очарованному отцу Александру лекцию об изменениях церковно-славянского языка от киевской Руси к московской.

Начало июня получилось необычно жаркое, пыльное и загазованное. Так – значит так. У нас тоже есть две машины. Олег ли, Игорь ли, оба ли сразу перевозили вечером всех (Семен добавился, да еще Иван Николаич, получилось пятнадцать, считая себя самих) за две троллейбусных остановки, на липовый спуск к затопленным серебряным копям – рукав реки. Там, наверху, годуновская церковь слегка звонила от ветра. А здесь родник, узловатые, корни тополя, белые кувшинки в воде. Женщины шли до соседней полянки. Отец Александр снимал рясу и плавал с профессором вперегонки до барж, с которых перекликались, с которых весело бултыхались матросы, измазанные углём. Борис читал в сумерках по обугленному томику Алексея Константиныча Толстого вслух и как всегда наизусть: «Храм твой, господи, в небесах, но земля тоже твой приют». Книгу ему незаметно вернули, подмешав к бумагам Семена. Семен, это твой Алексей Константиныч? – Нет. Не ведаю чей. – Значит, мой.

Господи, сколько забот у Степановны – надо всех развести по постам. Нескончаемая головоломка. Света сиделкой при Машиной бабушке и по хозяйству в подвале. Маша учится на медсестру и помогает свекрови в госпитале. Юра охранник – как все. На посту его когда-то и подстрелили (большая редкость, обычно они стоят истуканами без приключений). Леонид с Павлом грузчиками у Олега. Их стараньями Фарух не спит больше на полу – три кровати влезли в одну из комнатушек. Семен корпит над переводами, за которые больше не платят – но у него есть пенсия и уваженье Фаруха, что немаловажно. Все остальные при деле. Всё остальное байда.

О, Лида, ты только подумай… ты только послушай: наш отец Александр окрестил Бориса и его друга Семена… того, очкастого, сумасшедшего… жил у известной авторши шоу-текстов… тоже пристроился. А теперь приютился в том же подвале, где Игорь, Олег и Борис. Там отстойник бывших моих любовников. Там какая-то секта. И отец Александр - ты только представь себе – купается с ними вместе под самой троицкой церковью. Стыд и срам. Я больше ему не звоню. (И не надо. Мы дружно не любим Викторию. В царские времена могла бы пожаловаться в духовную консисторию. Сейчас же нет смысла. Сиди и не выступай.)

Участок в шесть соток, принадлежащий Степановне, – кусочек неласковой названной родины для Бориса. Заборов нет – так, канавки. За канавкою огородничает очень нудный старик - каждый вздох его слышен. Жена, на двадцать лет помоложе, не приезжает. Достал, надоел. Был мелкий начальник – на том рехнулся умом. Зовут его Карпом. А у Степановны елочка в человеческий рост - нарядим под новый год. Мы тут надолго. Борис тут надолго застрял. Подъемы и спады жизни. Погода – под богом ходим. И страх как хочется снова писать. Семену же можно. Может быть, можно и мне. (Борис искал в себе и никак не мог нащупать источника, что фонтанировал прежде. Точно ребенок, на ночь клал под подушку пять уцелевших книг. Видел во сне их страницы, знакомые наизусть. Утром – всё то же. И всё-таки рядом Семен. Это уже кое-что.) (Как мы однако зависимы! плохие из нас робинзоны. Бог дал Борису штук пять простодушных пятниц, а он еще недоволен. Фарух телевизор при нем не включал, с помойки притащенный, и всякий раз выключал, чуть только Борис входил – такие, блин, деликатные люди. Какого ему рожна.)

За годы вынужденного сосуществования бок о бок с возненавидевшей его Викторией Борис успел получить стойкую женобоязнь. Какая-то разновидность той же болезни намечалась и у Игоря, и у Олега. Они лечились народными средствами, взявши женщин попроще, совсем не гламурных. Им, считай повезло. Только им, не Борису. Новый жилец Виктории, Ярослав, сразу учуяв недоброе, взял свои превентивные меры. А именно, гулял по-черному, не давая однако повода выгнать себя до срока. Отец Александр в этот дом был уже не ходок, и атмосфера накалилась до предела.

У них у обоих, Виктории и Ярослава, конечно же были тачки. Ночью машины жильцов элитных домов стояли в два ряда на проезжей части, на тротуаре тоже. Лезли колесами друг другу на спину, как молодые бычки. Иной раз злоумышленники из черной зависти прокалывали им шины. Выехать утром с узенькой улочки становилось трудней и трудней. По той, по иной ли причине в один прекрасный день Виктория ехала на троллейбусе. Троллейбус, конечно же, был с дырой. Высоко стоящее солнце подглядывало в дыру за Викторией острым своим лучом. В луче роились пылинки, луч переливался – и вдруг упал на плечо Ярослава. А Ярослав тут зачем? ему надоели пробки? он дал обет бороться с загрязнением воздуха? на кой ляд его сюда занесло? Увидев врага, Виктория передернулась. Грянул гром среди ясного неба. В дыру над Викторией вплыла шаровая молния и заходила по салону. Люди не смели пошевелиться. Молния постояла у самого Ярославова носа и вышла вон. Редкий грибной дождик плевался в стекла, чертил косые полоски. Предупреждение: Ярославу пора съезжать, не то худо будет.

Ярослав зашел на Соколе в церковь – перекрестить бы лоб, поставить бы свечку после таких треволнений. Отец Александр служил. У него знаменитый приход, батюшка в моде. А про юродство его подвальное новые русские знать не обязаны. Мог бы жить припеваючи, так и жил до поры. Черт же его попутал – незнамо куда загнал. По-христиански делится с ненасытной ордой. Хоронит – Машину бабушку, царствие ей небесное. Как ни старалась Зина – не выходила. На всё божья воля. Венчает (Юру и Машу), отпускает грехи. Вот еще грешник пришел – Ярослав. Батюшка видел его у Виктории, когда в остатний раз ее посетил. И Ярослав его запомнил. Батюшка, грешен. Думаю, буду и дальше грешить. А крест вот ношу. Слаб, батюшка. И Ярослав появился в подвале – шестнадцатым. Гад, красив. Не достался Виктории. Редактор глянцевого журнала - отсюда столько девиц. Сплошной соблазн. Но так влюбился в непривычную обстановку подвала, что снизил обороты и выделил время друзьям. Отец Александр забрал его жить к себе. Всех их будто околдовали. Сошествие духа святого или дьявольский морок – только они принимали друг друга за братьев, и получалось это само собой. Как давно не разрешали нам христианской любви – аж душа иссохла. Какие такие враги могут быть у народа? все мы внутри народа, все мы народ, и народ не полон без каждого. Не больно мы хороши, но уж так нас проредили, постарались.

Иван Николаич Осмолов однажды лично проверил чистоту участка, убранного Борисом, и остался доволен. Долго хвалил, потом сказал как бы между прочим, что беседовал с Анной Степановной с глазу на глаз и нашел благоволенье в ее очах. Она не станет возражать, если Борис съездит вместо него, Ивана Николаича, в Питер на симпозиум и сделает совместный с ним, с Иваном Николаичем, доклад о поэзии Тредиаковского. Текст доклада уже существует: Иван Николаич подредактировал и дополнил сохраненный им Борисов диплом (почти сорокалетней давности). Симпозиум будет происходить в питерском доме творчества, в Комарове, и займет всего один день. Он, Иван Николаич, собирался поехать сам и вообще пожить там недельку. Уже и оплатил через интернет свое проживанье. Но неотложные дела (интересно, какие? с отцом Александром наперегонки плавать?) удерживают его в Москве. Уже и позвонил, что вместо себя пришлет своего соавтора. Билетов туда и обратно еще не брал, но готов профинансировать поездку Бориса, если тот любезно согласится заменить его, Ивана Николаича, на симпозиуме. Борис, всю жизнь привыкший сидеть у кого-то на шее, на сей раз воспротивился. (Люди меняются, и Борис не исключенье.) Но Иван Николаич настоял. Ему, дескать, важно, чтоб доклад был сделан. Он обещал. Их двоих! уже включили в программу. И показал отпечатанный на принтере буклет. Кругом обошел Бориса. Видно, решил последовательно благодетельствовать ему. Занялся реабилитацией Бориса как интеллигента. Борис повертел в руках буклет, подумал: без меня меня женили, меня дома не было. Но спорить глупо: само идет в руки. И Борис стал насвистывать: на недельку до второго я уеду в Комарово. Ну, не до второго, но на белые июньские ночи – это точно.

Чугунка басурманская! Была ты нам мила, как из Москвы до Питера возила за три рублика. А коли по пять рубликов платить - так черт с тобой. В советские времена Борис ездил за восемь рублей в Питер к знакомым дамам и жил там сколько душе угодно, на привычную халяву. Но и теперь, слава богу, нашел дневной сидячий поезд, который шел почти как Сапсан, разница меньше часу, и стоил втрое дешевле. Вот его-то Борис и оседлает, туда и обратно. Будем надеяться, молния с небес не продырявит Борисова вагона. Он, Борис, стал такой смирный, что грому небесному просто не за что его, Бориса, разразить. Не станет же молния испепелять сильно устаревшую студенческую работу, заботливо сохраненную и великодушно подредактированную профессором Осмоловым. Очень ей, молнии, нужно.

Приехал утром. Пока перебирался с Московского вокзала на Финляндский, питерцы показались ему ненарядными и неустроенными в сравненье с зажравшимися москвичами. Ехал на электричке мимо уцелевших финских станций с новыми названьями, совсем недолго. Комарово – это что, финские Коломяги? Так вот что значит «иметь дачу в Финляндии». Это рядом с Питером.

Ворота были заперты. В беседке какие-то на симпозиум приехавшие и спать не ложившиеся пили с утра пораньше. Борис окликнул их слабым голосом. Они пошли принесли ключи, впустили Бориса, а калитку заперли, хотя утро уже совсем раскочегарилось. Бориса поселили одного в номере с высоким окном. Старые советские шпингалеты немножко покривлялись и сдались. Распахнул рамы. В саду цвели яблони – это во второй половине июня! Отсидел на симпозиуме – знакомые лица нашлись. Вечером маленький банкетик, а потом всех будто ветром сдуло. Утром завтракали вчетвером: Борис, давно с ним дружный питерский переводчик Петр Григорьич Серебренников и какие-то две торговые тетки, к делу не относящиеся. Пришел директор (недавний). Самолично подал Борису с его другом завтрак на подносе, а теток проигнорировал. Сидели, ели жидкую кашу. Петр Григорьич читал: нас много, нас, может быть, четверо, Борис съел положенный ему кусочек сыру и осторожно спросил: а куда это все подевались? И услышал скорбную повесть. Четыре года Комарово стояло нежилое, с лопнувшими трубами отопленья. Наконец пришел бизнесмен со своими деньгами на директорскую должность. Сделал капитальный ремонт, оборудовал несколько номеров люкс, в том числе для себя, и собрался было эксплуатировать свои вложения, не делая скидки писателям. Тут литфонд наложил лапу и выиграл все суды. Видно, некое соглашенье с литфондом у неосторожного бизнесмена было, но достаточной юридической силы не возымело. И теперь через два дня на третий приезжает судебный исполнитель с милицией и представителями литфонда. Оттого и замки, оттого все и дали дёру. Ах, вот чем дело, - сказал Борис и пошел купаться.

Ни фига себе – сам себя найду в пучине. Здесь, чтоб затонуть, надо идти пешком по колено в воде аж до Кронштадта. Не песня, а сплошная обманка. Красив залив, светлый под северным небом, но для купанья абсолютно бесполезен. И шоссе прижимается к берегу, а за шоссе болотистый лес – вода стоит в каждой ямке. Ладно, что имеем – то имеем. Борис обвалялся в воде, словно отбивная в сухарях, и сел писать стихи. Возвращаясь к обеду, нашел дыру в заборе и неуклюже протащил через нее располневшее тело. Как он играл в теннис – загадка. Но книги таскал на горбу безропотно, это было. И снег возил лопатой, так что не будем злопыхательствовать. Стихи на заливе получились хорошие, однако хвалиться перед товарищем Борис не стал, а съел бедненький обед и снова зашагал как заведенный вниз по просеке, глазея на большие замшелые финские дома в лесу - к заливу. Здесь слово «море» не употребляется – уж очень на море не похоже. Так он и жил всю неделю: переворачивался в мелкой воде со спины на живот и писал стихи в тени тех немногих сосен, что не у самого шоссе.

Уже почти дожил свой срок, уже проводил товарища. Уже расширил дыру в заборе до удобных размеров. К бизнесмену приезжала секретарша, совала ему бумаги на подпись и уезжала тем же манером - с шофером от фирмы. Какие-то люди заглядывали со стороны беседки через забор, принюхивались. Говорили: вот с этого бока зайдем. Похоже, готовился штурм. Появился вооруженный охранник – директор нанял. Борис съел последний ужин, сдал книги прелестной библиотекарше, она же консьержка. У нее в распоряжении был один книжный шкаф. Но какие книги! И портрет Анны Ахматовой висел рядом на стенке. Борис залег спать, отворив окно в благоуханный сад. Все равно светло будет всю ночь.

Но не тут-то было. Через полчаса в коридоре началась возня. Повторялось без конца: ючи, ючи. Борис решил, что ссорятся двое еще не сбежавших рабочих: узбек и бородатый русский алкаш. Через час узбек постучал к нему в номер: вставайте, спускайтесь – там разбойное нападенье. Ну конечно, без него не обойдется. (Так это узбеку руки выламывали – отнимали ключи.) Борис спустился. Он и в этом изменился – былая робость его оставила. Внизу загорелый, хорошо стриженный директор метался среди двенадцати вооруженных мужчин. Обоих его работников, охранника, двух-трех женщин из обслуги уже не было. Не было и торговых теток. Никого не было. Все сбежали, покуда Борис грезил под высоким окном, в которое смотрела долгая вечерняя заря, не пуская тьму ночную на золотые небеса. Директор отчаянно бросился к Борису, пытаясь записать на мобильник его, Бориса, протест. Но у Бориса вырвался лишь слабый писк. Борису разрешили остаться до утра (а мне больше и не надо, ага!), директору же сказали: позвольте вам выйти вон. И Борис пошел спать.

Утром встал, взял собранную вчера сумку, сошел вниз. Двое новых охранников, оставленных вчерашней группой захвата, не только не ложились – даже не садились. Так и стояли с автоматами наперевес. Борис спросил: калитка отперта? Открыта, открыта, - ответили те. Пошел – нет, заперто. Вернулся в холл. А ворота заперты? – Нет, не заперты. Но Борис уже не поверил, заставил одного из охранников пойти с ним. Заперты ворота. Открыл, собака, выпустил Бориса. И Борис поплелся по утренней улице к старенькой финской станции.

В вагоне московского поезда уже и люди были московские – нарядные, беспечные. Соседка слева говорила по сотовому, назначала на прием своих клиентов. Психолог – это модно. Как будто люди со своими проблемами сами не разберутся. А уж если сами не разберутся, то уж никто не разберется. Борис думал о своих подвальных друзьях и благословлял судьбу.

Я всегда малодушно боялась взвалить кого-либо себе на плечи. Страх ноши, конечно, благоприобретенный. Такой реальный персонаж - грузный, широкоплечий, в ботинках небольшого размера, с раз и навсегда испуганными глазами - вызван мною к жизни по неосторожности. Легче разобраться с собственной судьбою, чем с его. Куда определить Бориса? Снег он да, убирал. Но снег есть данность, он может выдавить подвальное окно. И этого добра зимою насыпали с небес не жалеючи. (Вспоминается Роберт Фрост с молодой женой и ребенком на отдаленной ферме в жестокую вьюгу: «Копошится сомненье – чем кончится ночь, и хоть утром придут ли помочь?» Там, на континенте промежду двух океанов, стихия постоянно распоясывается.) А впишется ли Борис в обыденную мутную интеллигентскую жизнь, если раньше ее не выносил? Бедный профессор Осмолов – как он выпутается, если последует веленьям своего доброго сердца? (Уже последовал.) Однако со Степановной не страшно. Покуда Борис катался в Питер, она успела с Иван Николаичем всё обсудить. Участок Борису оставить, трудовая книжка пусть так в ЖЭКе и лежит. Но потихоньку всей коммуной его наполовину высвободить. Где Света поработает, где Серега за двоих – ему не впервой. Она сама, Степановна, разберется. А Иван Николаич может назначить три дня в неделю, когда он распоряжается Борисом. Так будет надежней. Семен вот совсем избаловался под крылом Фаруха. «Ну конечно, - подумал про себя Иван Николаич, - пролетарская точка зренья. Землю попашет, попишет стихи. Есть и правда в ее словах. Навязывать подвальной общине дармоедов опасно. Как бы не поломалось чудом возникшее хрупкое братство».

Для начала Иван Николаич нашел Борису работу «не наверняка» - обученье подростков стихосложенью в платном частном колледже. Это два раза в неделю, и один «библиотечный день» - пусть пишет свое, раз снова получается. (Будто стихи будут ждать до этого дня. Когда проклюнутся, тогда и вылезут на божий свет. Но как-то выговорить для Бориса его собственный день нужно, раз Степановна хочет порядка. Ее право.)

Они там были такие смешные – подростки. Мало им подходили лицейские занятия. Будущий офисный планктон, белые воротнички. Дельвигов из них явно не получится. Отцы строго спрашивали, проверяли в их тоненьких ноутбуках, каковы получаются стихи. Много они понимают, отцы. На переменах дети отчитывались по сотовому, какой был урок и что проходили. Их готовили к заполненной обязанностями жизни и полному подчиненью. Ну, сочинить стихи к юбилею начальника они теперь смогут самостоятельно. Или посвященье невесте – дочери бизнесмена. Как всё глупо. Бедные компьютерные ребятишки. Похожи на стертые монеты. Уже сейчас лишены характера. Идеально вписываются в контекст. Растите, дорастайте до корпоративных вечеринок. До вашего скучного веселья. До скученно взрослого существованья.

Директриса была сущая гадина. «Берегись, сволочь, - говорил в таких случаях Стриндберг, - мы встретимся в следующей моей пьесе». Но перед профессором Осмоловым заискивала – тот по роду деятельности имел связи с патриархией, в силу чего Борис получил вскоре уроки русской литературы по всему колледжу. Считай закрепился. Степановна забрала у него участок и отдала пока Свете (в правильном расчете на Серегину помощь). Из подвала Степановна Бориса силком не гнала. Ждала – сам уйдет. Как всегда оказалась права. Вскоре в коридоре колледжа Борис встретил некую Ольгу, иной раз покупавшую у него книги в поэтической тусовке. Она там всегда фотографировала выступающих, встав на колени и для верности сев еще на пятки. Свои стихи, из рук вон плохие, читала редко. Инфантильная, болезненно некрасивая, несчастливая по определенью. Здесь преподавала москвоведенье и еще какую-то муть. Роль России в мире – так, кажется, называлось. Вывих мозгов у составителей программ. Окончила курсы английского, приходилась дальней родственницей директрисе, но в частном колледже уроки иностранных языков уже были схвачены. Обрадовалась Борису, будто адресно ей ниспосланному подарку судьбы. Опять стоял темный ноябрь, опять пошел ранний снег – жизнь обошла по кругу. Подвальные обитатели надрывались, скалывая лед, и Борису стыдно было отлынивать. Ольга уже ходила в серой норковой шубке, щурясь под круглыми подростковыми очками.

Борис никогда не влюблялся, даже не знал, что это такое. Расчет всегда удачно сочетался со сдобностью блондинок. Но в нонешних условиях выбирать не приходится. Скоро Борис очутился в квартирке из двух изолированных комнат – Ольга носилась по ней, ударяясь о стены, точно бабочка о стекло: всё пыталась ему услужить. Через два дня Борис сбежал в родной подвал. Сил его не стало. Явилась за ним и Ольга. Не громко, но вполне явственно канючила: «Пойдем, Боренька… там теплая постелька… я купила красной икорки». Все опускали глаза. Кончилось тем, что на красную икорку пошел Фарух. Вернее, поехал. Ольга хотела взять такси – Фарух не позволил. По сказочному стеченью обстоятельств поехали на том же дырявом троллейбусе. Трусился мелкий снежок, залетая в дыру. Похоже, при жизни Бориса этот троллейбус не починят и не заменят. Хотя поживем – увидим. Пока что служит вещественным доказательством могущества небесных властей. Не проси чего не след. Фарух зачастил «на икорку», но подвала не покинул и дружеству не изменил. Борис же как безлюбым был, так безлюбым пока и остается. Знать, судьба его такая, что нельзя ему любить. Хотя опять же поживем – увидим. Встречается с Ольгой в коридоре – та улыбается как ни в чем не бывало. Даже похорошела – не его, Борисовыми, стараньями. Черт возьми, как всё переплетено. Не будем, по совету Стерна, выдергивать ни одной нити, чтобы не испортить всей ткани.

Настал декабрь. Снег валил как нанятый. Борис выходил помогать Фаруху. Кончался год, а конца свету не видно было. Не летела к нам планета Меланхолия, и Борисова меланхолия улеглась. Он изобретал на ходу слоганы для Олеговой мебельной торговли. Ленин с Чапаевым их распевали на нехитрые мотивы, добавляя от себя паскудные рифмы. Тут на веселого Бориса свалилась новая удача. Иван Николаич скомандовал оставить с нового года преподаванье и переходить жить к нему на ролях секретаря. Способный Борис легко составлял тексты на церковно-славянском и даже мог к месту вставить цитату на древнееврейском. Иван Николаич охотно свалил на Бориса большую часть работы с малограмотными церковными иерархами, которые «Христос воскрес» сказать не умеют, а мямлят – «с праздником святой пасхи». Жил Иван Николаич один в трех комнатах. Жена сбежала от него в первые постперестроечные годы – тогда вузовский профессор не мог себе позволить пообедать в студенческой столовой. Вышла за немца и была такова. Дочери за новыми русскими, живут отдельно. Теперь Иван Николаич оперился, завел приходящую домработницу Олесю. Та подавала обед Борису, с наслажденьем копавшемуся в старинных книгах. В подвал ходили вдвоем с профессором, но отлучиться помочь Фаруху у Бориса не получалось – отец Александр занимал его ученой беседой. Семен стал смотреть на Бориса снизу вверх, а не наоборот. (Некогда, свесившись с элитной веранды, глядел вниз на товарища, подметавшего двор.) Степановна гордилась знакомством с Борисом и в простоте не помнила, что своими руками вытаскивала его, точно бегемота из болота. И Серега забыл, как пригрел Бориса под полой своего полушубка.

А Виктория? она разве ничего не знала? как не так. Не знаете вы Виктории. Ейная лучшая подруга Лида осталась духовной дочерью отца Александра. Лиде удавалось вытянуть из говорливого батюшки порядочное количество информации. Понимаешь, Вика, Борис сейчас важная птица. Живет у профессора Осмолова, давнего специалиста по церковно-славянскому языку, на ролях негра. Составляет бумаги лично!!! для патриарха. (Присочинила.) И все они по-прежнему сидят в подвале. Техник-смотритель по их просьбе выдала им десять… нет, двенадцать лишних лопат. И они вчера все гребли снег, все, включая профессора и батюшку. Еще и пели: вдоль по улице метелица метет. Вика, ты слышишь? Ты еще не упала в обморок?

Да, пели. Больше всех отличился Игорь. Батюшка позвал его в церковный хор, но хирург-нигилист пропустил мимо ушей. Его религиозная жизнь пока исчерпывалась тремя событиями: бабушка окрестила во младенчестве, да сам он был восприемником при крещенье Ленина и Чапаева, потом еще играл роль посаженного отца, когда Машу с Юрой венчали. Так вот, они все скребли лопатами. А что делать, если снег всё сыпет и сыпет, словно небо разверзлось? Эдак не хватит и таджиков – придется спецрейсом в Москву доставлять. Эвон как Ярослав старается. Глядишь, и своих красоток с глянцевых обложек позовет на подмогу. Застрелись, Виктория. Ты - противовес подвальному братству. Против кого дружим, ребята? Ну, это насмех. Нашу взаимную любовь одной неприязнью к Вике не объяснишь.

У Бориса полоса везенья. Ему не западло сочинять дурацкие политические вставки в обязательные молитвы приходских священников. Лишь бы Олеся поставила перед ним тарелку борща. Не надобно и жениться (комплекс Виктории). С этой, с Олесиной стороны, и пришла беда. До се Олеся ходила тихая как мышка. Худая, востроносенькая, веснушчатая, глаза водянистые – она их всё прятала, будто бы от скромности. Лет под сорок. Разведена, детей бог не дал. Одевалась без вызова, прилично своему положенью. В один прекрасный день Иван Николаич объявил Борису, что женится на ней. Ничто в поведении профессора такого оборота дела не предвещало. Слепец Борис! Он бы поостерегся – по крайней мере постарался сохранить преподаванье. Конечно, конечно. Борис, вы останетесь жить с нами. Места хватает. Но едва огорошенный отец Александр повенчал друга своего Иван Николаича на никем не знаемой рабе божьей Олесе, раба заходила по дому в столь откровенном неглиже, что Борису воленс ноленс пришлось стать приходящим секретарем. В этом статусе он продержался две недели: Олеся начала к нему подчеркнуто клеиться в присутствии мужа, и отшить ее в пределах приличия не получалось. Профессор делал глухое ухо, оставался нарочито любезен. Всё равно прекрасному Иосифу пришлось бежать без объяснений.

Самое страшное было впереди: Иван Николаич перестал ходить в подвал. Первый случай отступничества в их общине. Безродная Олеся перехитрила профессора, за которым стояло три поколенья дворянской интеллигенции. Бабы! от вас все беды. Степановна не в счет. И Зина, и Маша, и дуравая Света. Еще сестра Бориса и покойная мать. Наверное, где-нибудь есть еще ангелы в женском обличье, но Борису не встречались. Теперь нас в подвале осталось пятнадцать, дружим против Виктории и Олеси.

Степановна не выдаст, Степановна спасет. Ее богатырской силою держимся. Ни минуты не усомнилась в невиновности Бориса. Куда-то переселила Фарухова «племянника», временно занявшего Борисову койку. Тактично организовала так, что облагодетельствованный «племянник» часть дня работал за Бориса – у того сил не стало от горя. Каждую ночь Борису снилось, что сгорела уникальная осмоловская библиотека, и он просыпался в холодном поту. За подвальным окном метался февраль-лютень. Фарух порядком уставал, и Ольга не раз прибегала за ним в подвал. А Борису уже шестьдесят один, и что впереди – непонятно.

Засиял синевой клочок мартовского неба – слишком большая роскошь для подвала. Но с ним пришла надежда. В конце марта явился Иван Николаич – осунулся, руки дрожат. Обнял Бориса и долго не мог слова вымолвить. Олеся прокололась по-глупому. Борис, пока еще жил в осмоловской квартире, как-то заметил ей, прислуге: вот эти книги очень ценны, с ними надо осторожно. Со своей торговой точки зренья заметил. И добавил какую-то фразу, в которой прозвучало слово «антиквар», не то «антиквариат». Про «осторожно» Олеся забыла, а про «ценны» запомнила. Нашла антикваров, уже после бегства Бориса, и толкнула несколько драгоценных фолиантов. Продувные антиквары не стали выяснять их происхожденья – просто бессовестно занизили цену, видя некультурность дамы. (Давно ли дамой-то стала?) И зачем, спрашивается, продала? Ведь муж ее в деньгах не стеснял. Жадность человеческая. Профессор заметил пропажу – она обвинила в краже Бориса. Не тут-то было. Иван Николаич знал всех московских антикваров и скоро докопался до истины. Заодно понял, что Олеся не только сейчас оболгала Бориса, но и раньше сама подвела его под монастырь. Значит, так: прежде всего вернуть книги, потом гнать в шею жену (книги он любил больше, чем нежели жену). И лишь в последнюю очередь идти просить прощенья у Бориса. Тот – человек зависимый, ему бог велел простить раскаявшегося благодетеля.

Клиентуру антикваров Иван Николаич знал. С большим ущербом ему удалось выкупить назад все книги, за исключеньем одного рукописного часослова – уплыл бесследно. Добиться расторженья церковного брака при его связях – пустяк. Олеся вздумала качать права насчет квартиры - нонешние законы оказались не на ее стороне. Иван Николаич выгнал жену еще до развода и пошел в подвал. Отец Александр, увидавши его, заплакал. Был счастлив снова беседовать с боготворимым профессором. Рад был за общину – их снова шестнадцать. Он стал сентиментален, отец Александр.

Послушай, Лида, я приютила профессорову Олесю. (Ну что ж, дурные люди тоже объединяются, не только хорошие.) Она из Белоруссии, моя ровесница. (Врет, непонятно зачем. Уж кто-кто, а Лида Викин возраст знает.) Взяла ее в домработницы. Дела в магазине сейчас идут бойко. (Торговали мы не даром неуказанным товаром.) Так что я раздумала пускать квартирантов. (Надо же, сдалась. Смирилась с судьбой.) Ты знаешь, я хозяйничать страх не люблю. Она сама мне позвонила. (Рыбак рыбака видит издалека.) Нашла номер у Бориса в мобильнике. Слышала обо мне раньше из разговоров профессора с негром, с Борисом. Не угадаешь, за что профессор ее выгнал. Она попыталась бороться с его книжным складом. Снесла потихоньку кое-что в букинистический. Думаю, Борис тут тоже руку приложил. Поживился профессорскими книжками, не иначе. Надо мне было года два назад загнать оптом Борисовы книги. Не хотелось пачкать рук. А у Олеси с профессором дошло до церковного развода – какой стыд. Бедняжка оказалась на улице и бросилась ко мне. Я тут же отказала Люсе – помнишь, ходила ко мне убираться. Хочешь – возьми ее себе. Ну, как хочешь.

Виктория с Олесей сидят колдуют по недавно выпущенному сборнику заклинаний. (Олеся утащила у Иван Николаича в последнюю минуту, а он не хватился.) Проклинают обидчиков именем Петра Могилы – колдуна, не казненного, но высланного Петром Первым в Сибирь. Протыкают иголками сшитых своими руками кукол – старый способ. С бородой Борис, с лысиной – Иван Николаич. Наивный апрель заглядывает светлыми сумерками в осмоловские окна. Колдовство ходит волнами по комнатам, ищет жертв. Обое мужчин отсутствуют. Сидят в подвале, а там резонансом складываются сильные поля: Фаруха, Сереги, Степановны. И переадресация с осмоловской квартиры на подвал не срабатывает. Силы Петра Могилы не хватает. Где бы это записать?

О чем говорят в подвале? о грядущей пасхе, о поездке на дачу, конечно. Фарух не принимает участия в разговоре, отбивая каждую брошенную ему реплику. Смотрит не отрываясь на обложку месяц назад принесенного Ярославом, тогда еще свежего номера журнала. На обложке красуется гурия. Настоящая, без одежд. Ярослав, лишь только заметил повышенный интерес товарища к своему журналу, небрежно бросил: «Ладно, Фарух, я тебе ее приведу. Ты заслужил». И таки привел – велика была власть редактора над фотомоделями. С той поры Фарух сбрендил. Красная икорка его больше не интересовала. Заявившуюся в подвал Ольгу он выпроводил, как некогда Вику. И тут стоящую за дверью беззащитную Ольгу накрыла волна ведовства Виктории-Олеси. В мгновенье ока Ольга переключилась вновь на Бориса, причем с оттенком агрессии. Кой-что о его успехах слышала от Фаруха. Не повидай она Бориса только что своими глазами – ни за что не поверила бы. Сидит, шишка на ровном месте, с серьезными людьми разговаривает… в патриархии работает… разве он достоин? (Надо сказать – Ольга была маниакально религиозна.) А как он с ней, с Ольгою, поступил? И, должно быть, со своей женой (кажется, Виктория) не лучше. Забыв о Фарухе, Ольга погнала по следу Бориса. Не без труда разыскала в давно оставленной поэтической тусовке его прежний домашний телефон. Позвонила. Вылила свою обиду. На том конце провода у двух параллельных трубок слушали ее две женщины, ставшие подругами. Переглянулись и молча постановили: не отвергать; использовать. Ведьм должно быть как минимум три – каноническое число.

У Маши скоро будет сын. Именно сын – так врачи сказали. Там ведьмы стакнулись, тут ангельская душа в мир спешит. С сестренкой жизнью не соскучишься. Будет нас семнадцать. Наверное, в Игоревой машине поставим детское креслице – ведь он почитай дед. Биологический Юрин отец не видавши Юры испарился. Игорь же на Юре как на кролике осуществил операцию века. Не должно было получиться. Рана по современным военно-медицинским стандартам была смертельная. А вот получилось. Пока дрожал за Юру – полюбил его. Уж расстарается, положит Машу в женское отделенье госпиталя. Она там примелькалась, помогая Зине. И уж сам подежурит за стеной сколько нужно. (Назовем Алексеем.)

Поздняя пасха- начало мая. Звон стоит, народ праздный шатается. А эти две ханжи, Виктория с Ольгой, и одна недавно проявившаяся потомственная ведьма Олеся из Полесья (имя-то купринское) сидят на балконе, считают по пальцам, кому вредить. Борису – основной объект. Иван Николаичу – за Олесю. Фаруху за Ольгу. Отцу Александру за здорово живешь (Вика настаивает). Да полно напрягаться. Всему подвалу скопом. Подвал-то пуст. Все на даче у Степановны – новых дач пока не заимели. Как всегда нету отца Александра – служит. Юры с Машей нет: Машу загодя положили в палату с молодыми ментовочками (прехорошенькими). Зины нету – караулит Машу. Игоря нет – взял дежурство на долгие выходные. Если что, Зина кликнет. Остальные в сборе. Сидят в саду за длинным столом, пьют чай с куличами. Солнце в небе танцует, самовар сияет. Шмель проснулся, липнет к изюмной пасхе. Елка выгнала новые побеги с иголками мягкими, точно у новорожденных ежат. Еж, легок на помине, пробежал фыркая через дорожку. Сорока дергает хвостом на заборе, стрекочет, гостей пророчит. Десять человек за столом – кворум есть. Обсуждают серьезный вопрос: на общую казну строить здесь, где сидим, двухэтажный дом. Не сегодня-завтра дитя родится. Поселим Машу с сыном, Свету – пусть огородничает. Игорь звонит! ура! родился – три двести. А вот и гость – унылый сосед Карп. Ничего, и ему кулича.

Если где коммунизм возникает, то разве лишь стихийно. Насадить его не получается – одни злоупотребленья. В подвале он воздвигся сразу же: Серега и Фарух, сами ничего не имея, взвалили себе на плечи неудалого Бориса. Попавшие в подвал позднее почувствовали разницу с той жизнью, наверху. Видимо, страдали от дефицита братского общенья. Иначе непонятно, почему отдают свои деньги в общую казну Олег, Ярослав – вроде бы прагматичные, удачливые люди. Отец Александр всегда был добычлив и прижимист, а тут вот размяк. Профессор – ладно, он с приветом. Но эти трое не лохи, отнюдь. Кто казначей? Степановна. Коли не ей, так кому и верить.

Честно говоря, ведовству Олесю не учили. Оно сидело в ее генах. Под венцом ей не стоялось. Церковные книги Иван Николаича ее бесили. Новейший сборник заклинаний рука сама цапнула. Олеся продолжала опускать очи долу и во всем подыгрывала Виктории. Пришла Ольга – вдруг Олеся поняла, что видит ее насквозь и под нею на три метра. Сродный с ней, с Олесею, материал. Что святоша – это наносное. Быстро переметнется на темную сторону. И Олеся перешла в наступленье. Не дремли, батюшка отец Александр. Не поленись лишний раз сотворить крест.

Что оказалось-то? оказалось, Серега северную двухсветную избу еще с покойным отцом ставил. Знает, как взяться. Леонид с Павлом ему в помощники – они люди деревенские, у них руки растут откуда надо. Лес купили близко, благо участок от Москвы далёко. Кой-какой инструмент Степановна дала, а частью из Олегова магазина. Господи, как дерево пахнет! одних стружек нанюхаешься. Ну, случались мелкие пакости: то топор в ногу метит, то балка по башке норовит – наши молодцы успевали друг другу крикнуть, отскочить, увернуться. Три ведьмы против троих мужиков, тертых калачей, – упасемся. На верфи тоже опасно было, Серега бает. Они что же, знают про ведьм? не то чтобы знали, а догадывались. Серега их ведьминское отродье за сто верст чуял. Незамутненному сознанью свойственна тонкая интуиция. Звериный нюх, стал быть.

Дружно взяли отпуска, навалились все: Игорь, Олег, Ярослав, Юра, Фарух. Подвели под кровлю, покрыли к октябрю. Идите, дожди, бог с вами. Они и зарядили. А мы сидим в подвале подле теплых труб, передаем с рук на руки Алешу. Крестили его вот только что, закончив стройку. Отец Александр серьезно спрашивал, будто не знал: Вы его мать? – Да. – Родная? – Родная. – Кто у вас родился? – Мальчик. – Сколько ему месяцев? – Пять. – Как назвали? – Алексеем. – В честь Алексея божьего человека. И вы хотите окрестить сына в православную веру? – Да. – Кто восприемники? (Игорь – ко всякой бочке гвоздь – и сосредоточенная Степановна выступают вперед. А про отца Алешиного батюшка не спрашивает, словно его и в природе нет.) Борис задумался. Очнулся, когда отец Александр говорил «отроча сего», и в который раз умилился нежному звучанью слова: от-ро-ча.

Ведьмы. Был ли у них сколь-нибудь заметный рудимент хвоста? Если и был, то они его тщательно скрывали. Ведьмы поселились втроем, сдали Ольгину квартиру. Викин магазинчик накрылся. Она зря расслабилась: что-то прозевала. Пока дела шли хорошо, надо было резко увеличить плату за крышу каким-то чиновникам. Не въехала, мало предложила. Отвлеклась на другое. Напрасно. Уж занимаешься делом, так делом и займайся. Так или иначе, ведьмы тоже зажили коммуной. Не только дурные примеры заразительны. Ольга любила готовить. В те дни, что Борис у нее ошивался, она перекормила его не одной своей любовью. В ведьмкоммуне Ольге цены не было. Олеся учила ее с явным успехом. Заставить человека оглянуться – самое простое упражненье. Передвигать глазами стрелки часов – посложней. Спускать с цепи и обуздывать ветер – высший пилотаж. (Молодые матери с колясками тревожно поглядывали на небо. Перепутанные ветви деревьев вокруг пятиэтажки гремели сухими листьями.) Вика при сеансах магии присутствовала и только хлопала глазами. Растерялась. Толку от нее не было. Нет, был – она получила пенсию. Пятьдесят пять лет, и ни на день меньше. А то: ровесница Олеси. Олесе сорок, и вообще с ней не равняться. Олеся заправская ведьма, ей сколько дашь.

Третий темный ноябрь в безразмерном времени нашего повествованья. Если на самом деле еще не наступил, то неминуемо наступит. К каким действиям хотят нас принудить, пугая концом света? кому выгодно, чтоб мы жили лишь сегодняшним днем? коммерческие штучки. Отец Александр идет в подвал, а ветер его не пускает. Стоит стеной, выламывает зонт, отгоняет назад. Батюшка крестит сырую тьму, закрывает зонт и прорывается к своей пастве. Его кормят, сушат, слушают.

Ведьминская сила – дело неверное. То появляется, то исчезает. Олеся крепко затюкала Вику – та аж в себе разуверилась. Ни фига себе домработница. Всю домашнюю работу делает Ольга. У Ольги квартира и частные уроки английского (с работы она уволилась несколько раньше своего появленья у Вики – в состоянии великой депрессии). У Вики квартира, пенсия и кой-какие сбереженья. У Олеси одно ходячее нахальство. Вика в ее школе даже не ученица – так, вольнослушательница. А ведь было: вплыла в троллейбус через давнюю пробоину шаровая молния – всем явленная Викина ненависть к Ярославу. Это вам не игрушки. Может Виктория, когда захочет. Пока Олеся насылала ветер под рясу отцу Александру, надувая ее подобно парусу и заставляя батюшку двигаться галсами, Вика неожиданно бац! выдергивает силой неприязни стул из-под сидящей вообще в другой комнате Олеси. Олеся, по-деревенски выражаясь, «убилась» копчиком и тут же разумно изменила свои представленья о возможностях Виктории. Теперь хозяйка квартиры наконец-то зачислена в ведьмколледж (со второго семестра).

Иван Николаич очень сокрушался о рукописном часослове. Антиквары дорожили профессором Осмоловым как клиентом, и, конечно, тот, через кого ушел раритет, сознался бы, постарался описать таинственного покупателя. Оставалась легкая надежда, что Олеся спрятала часослов в секретном месте. Поняла его уникальность? решила подождать, узнать цену? Звонить ей на мобильник Иван Николаич напрочь отказывался. Чувствовал себя глубоко оскорбленным. И Борис решил сам взяться за щекотливое дело. Нашел Олесин номер, не стертый в мобильнике забывчивого профессора. Олеся ответила Борису весьма естественным тоном. Да, я живу сейчас у Виктории, вашей бывшей жены, и какая-то книжка со штампом «библиотека Ивана Осмолова» у нас на столе лежит. Вы ведь Викин ключ сохранили? Зайдите сегодня к вечеру, заберите. Дома никого не будет. Вика не хочет вас видеть, а мне встречаться с вами некогда. И Борис пошел. Не пошел, побежал. Отпер поврежденный господним гневом замок. Вошел – ни души. На столе… паршивая современная книжонка – сборник заклинаний. Мешанина из немногих подлинно народных и присовокупленных «для объема» фальшивок, неуклюже сфабрикованных составителями. Но штамп Иван Николаича есть. Провела Олеся Бориса. Столь несложное даже для необразованного человека названье могла ему продиктовать по телефону. Борис не несся бы колбасой, с бьющимся сердцем – чуть из груди не выскочило. Значит, заманила. Неспроста. Борис сунул книжку в карман – наша, значит наша – и скорей рвать когти. А замок не открывается. Нашел время барахлить. Борис положил книгу на столик в прихожей, покопался в кармане – никакого другого ключа там не нашел. Попробовал снова тем же ключом – замок поддался. Оставив дверь приоткрытой, Борис протянул руку за книгой – книги на подзеркальнике не было. Ну, квартирка. Ладно, без такой безвкусной писанины обойдемся. Иван Николаич о ней даже не упоминал. Вышел, захлопнул дверь. А навстречу ему…. Ольга. Поклонилась непринужденно, глянула на замок – тот щелкнул – дверь отворилась. Ольга скрылась за ней. Да их тут целая банда. Заклинательницы змей и мужчин. Ольга это была или не Ольга? Прямая –а прежде сгорбленная. Самоуверенная, в венецианском суконном плаще с прорезями для рук. Супермодельная стрижка, дерзкий окрас. Очков нет. Линзы? возможно. Глаза нараспашку. Косметики незаметно, но лицо явно красиво. Довольно страшной красотой. О господи. Иван Николаичу рассказывать нельзя. Борис ему о происхожденье дырки в троллейбусе и о пропаже своих книг не говорил. Правда, Ярослав сбивчиво упомянул о шаровой молнии прямо против его, Ярославова, носа. Профессор спокойно прокомментировал: законы природы. С такими законами офигеть можно. Борис пришел в себя. Он уже сидел в узнаваемом до последней царапины адском троллейбусе. Ехал к себе в подвал. Скорей заземлиться, потереться боками о товарищей. Поговорить с Серегой – тот поймет. Большой, дурашливый, без единой злой мысли. Серега, мы получили предупрежденье. Объявленье войны. – Скажи батюшке, Борис. Его компиляция. - Компетенция, Серега. – Один черт. (Наслушался профессорских разговорчиков.)

Исчез Фарух. Не пришел ночевать, не отвечал по мобильному. Ярослав позвонил гурии с журнальной обложки. Та ничего не знала. Господи, не наложил бы на себя рук, некрещеная душа. Пришлось Борису выйти на свет и всё как есть выложить. Чем занимаются три дамочки в Викиной квартире и какую Ольгу он, Борис, повстречал. Дальше более-менее понятно. Версия Бориса с небольшими измененьями была принята. Так вот: Ольга в безрукавом венецианском плаще приперлась во двор к Фаруху. В подвал не пошла - там отец Александр. Знает кошка, чье мясо съела. Чудеса – дело церковное. И ты со своим ведьминским рылом не лезь. Увела Фаруха с собой. В Викином нечистом жилище три ведьмы закружили бедного Фаруха, ровно Наинины чудные девы – Ратмира. Защекотали точно русалки. Боже милостивец! Профессор удрученно помовал головой. Три дни думали, что предпринять. Еще ничего не придумали – Фарух появился. Молчит, но Ярославов журнал выбросил в мусорный бак. Нет худа без добра. Трудно нехристю против ведовства. Тут, глядишь, перекрестил ведьму – она и притихла. А от ихнего мусульманского складыванья ладоней лодочкой никакого проку.

В ирреальном повествовательном времени кончается год. В короткие дни его ведьмы спешат поболе накуролесить. Вызывают снежную бурю, надевая сапог не на ту ногу. (Фарух надрывается, ломая лопаты.) Портят навигатор в Олеговой машине, засылая в него Викин адрес. Крутой Олег держится, ездит без навигатора. Не с его осторожным характером соваться к ведьмам в логово. Борис сидит в осмоловском кабинете, открывает патриарший сайт, а ему на экран лезут черти с рогами и мерзкие предложенья от незнакомых людей, с фотографиями еще того гаже. Степановна соображает, как бы провести со всей огромной семьей праздники на даче, в новом доме, где еще нет отопленья. Но Леонид с Павлом по прежним питейным строительным каналам уж раздобыли две электропечки, что стояли в кабинах советских подъемных кранов. Зверь печка. Подключаться будем с «крокодилами» к голым проводам на забористом морозце. Авось не сгорим. Что разрешает Степановна, то и можно. Поедем в четыре машины – Ярослав отдал Юре давно стоявшие на приколе старенькие жигули. А елочка, вытянувшаяся за лето, ждет не дождется, когда ее нарядят.

Рождество на промерзшей даче. Пахнет горелой пылью от бог знает где завалявшихся электропечек. Пахнет горелым воском – на елке настоящие свечи. Елка из лесу, а та, у калитки, стоит вся в снегу и в серебряной мишуре. Отец Александр как всегда по великим дням отсутствует: он при исполненье. Иван Николаич вычитывает за него: на земле мир, в человецех благоволенье. Алеша спит в большой картонной коробке на Серегином тулупе. Маша вьется над сыном, круглоликая, ни дать ни взять мадонна Корреджо. Острый месяц – ловко подвешен – качается меж ветвей. Нет, это ветки яблонь качаются. Год кончается, и ведовство не успело нам причинить вреда. Живем дальше.

Тринадцатое января, старый новый год, одиннадцатый час. Ясная ночь, небо что твой звездный атлас, только мифические фигуры не нарисованы. Скользко, но пробок нет – все сидят провожают. Олег едет в подвал, в свой родной андеграунд. Весь день в магазине была толчея. Устал как последняя кляча. Тойота его не слушается, поворачивает по давно скурвившемуся навигатору. Выкрутил руль до упора – никакого эффекта. Вроде еще не пил, а еду точно с автопилотом. Звонить Игорю – пусть выручает, берет на буксир. Мобильник тоже дурит: вместо Игорева кажет номер Виктории. Олег видит в зеркале – на заднем сиденье женщина. В машину он, крест на пузе, ее не сажал. Дама сверлит его, Олегово, отраженье жесткими зеньями. Видел Олесю Олег только раз, на ее же свадьбе. С тех пор она, как и Ольга, сильно переменилась. Наколдовали они себе красоты воз и маленькую тележку. Подумавши. Олег всё же спросил: Олеся, вы? куда вас везти? Молчит. А едем к Виктории. Олег оставил рулить и покорился судьбе.

Каким путем вошли в квартиру – Олег себе отчета не отдавал. Полное впечатленье, что в стельку пьян, хоть с рождества в рот не брал. Стол накрыт, а кушать не подано, и трапезующих не видно. Завезла его ведьма на ужин, а уж его ли будут потчевать или им кого потчевать – это как решит треугольник. Время идет неверно, полночь бьет, а ехали всего ничего. Игорь в подвале ему, Олегу, уж обзвонился, и никому кусок в горло не лезет. Отец Александр читает одними губами: «Помяни, господи, царя Давида и всю кротость его». Что Олега по следам Фаруха заманили ведьмы – ни у кого сомнений нет. Умоляют Фаруха рассказать, каково ему в ихнем поганом вертепе гостилось. Но у того словно язык отнялся. Милицию, полицию, или как там ее, против ведовства не позовешь. А ведь когда-то отец Александр сам кропил углы Викиного жилья святой водой. Тьфу да и только. Вражья сила взяла верх. По грехам нашим. Всё деньги стяжаем – казнится батюшка. Казнись, казнись. Сам распустил Викторию, не окоротил вовремя. Теперь пожинаю плоды. Мысли отца Александра от осужденья собственной слабости перешли к печальной констатации общей несостоятельности нонешней церкви и тем самым приняли опасное направленье. Отец Александр одернул себя и воззвал к Игорю, умеющему творить добрые дела без лишних разглагольствований: «Господин доктор, скажите бога ради, можно ли чем горю помочь». Игорь ответил не долго думая: «Конечно, обидно, что мы провожаем год без Олега, а бабы там над ним издеваются. Заставляют голым бегать на четвереньках, ездят на нем верхом в том же голом виде. Могу себе представить. Но хорошо уж то, что мы знаем, где он. Рано или поздно его отпустят, с угрозыском иметь дело не захотят». Атеист он и есть атеист. Ни в бога ни в черта. Но всем стало покойней от его уверенности. Олег вернулся на следующий же день. Сказал ворожеям – дорогой за себя дам откуп. А ворожейки уж привыкли много тратить. Выпустили пленника, но в режиме ведьмпилота довезли до ближайшего банкомата. Очень современные колдуньи. Рассказывать об их тайных ритуалах Олег отказался. Даже заикался, отнекиваясь. Пришлось оставить в покое.

Ярослав крепко задумался. Если так играть – откуплюсь, чем только пожелаешь, - то следующим будет он. Похитят его. Нужно принять меры. Опередить их. А то вишь – шаровую молнию к носу. Шутка ли. Попрыскать машину святой водой? пустое. Опрыскали целую квартиру – и такое в ней развелось. Живучи у отца Александра, Ярослав всё же не мог с ним посоветоваться. Обратился к своим фотомоделям. Характер у них был тот еще. До ведьминского не дотягивал совсем немножко. И Ярослав решил: подобное – подобным. Собрал их, тринадцать, у себя в кабинете. Взаимная ненависть красоток стояла в воздухе – хоть топор вешай. (Вот это мне и нужно.) Вострите уши, мои длинноногие. Клянусь говорить правду и только правду. И рассказал всё по ряду. Как шаровая молния стояла перед его, боссовым, носом. Как Борис ходил вызволять украденную книгу. Как три дня пропадал Фарух и по возвращенье выбросил журнал с Марининой фоткой. (Очень кстати упомянул – Марина вся передернулась.) Как околдовали Олега, и машину его, и мобильник, а в конце концов развели на приличные бабки. Девочки, вы ведь не дочери лоха. Не в монастыре воспитаны. Предложите, небесные ласточки, верный способ переиграть трех немолодых теток. Слушаю вас. (А что ему сказали – мы, право, не слыхали, но дело завертелось, счет времени пошел.)

Чернокнижником Виктория прозвала Бориса во дни сравнительно мягких отношений. Борис и впрямь сильно смахивал на Фауста. Был похож на что угодно, только не на себя- недавнего выкреста. Иван Николаичу понравилось данное Викой прозвище, и он долго смеялся. Потом отодвинул часть книжного шкафа, отпер потаенную дверцу, и взору Бориса предстали фолианты по черной и белой магии на нескольких языках. «Только, Борис, не обольщайтесь. Не ждите слишком многого. Не тратьте времени на постиженье вздора, смысл коего темен и невнятен. Просто выньте из шкафа, как снимают икону со стенки. Подержите в руках – возымеет действие. Сколько фаустов склонялось над этими томами. Это стоит намоленной иконы. Однако интуитивное деревенское ведовство намного результативнее. Им культурные люди тоже интересовались. Не одним лишь фольклором или народным лексиконом. Показал на непереплетенные книги с ятями времен Елены Блаватской. «Ну и крестный у меня», - подумал Борис с восторгом и ужасом.

Уже февраль не по-городскому яркими бликами солнца упрекал за немытые стекла, когда Ярослав привел глубоко уважаемых чернокнижников в собранье тринадцати злобных дев. Тринадцать пар прекрасных глаз в наклейных ресницах устремились на них, отнюдь не авантажно одетых. «Юные леди, - обратился неуверенным тоном Иван Николаич к необычной аудитории, - вы действительно хотите вступить на путь ведовства? Нынче за это не сжигают, и я не знаю, какими резонами убедить вас остаться в неведенье. Что, такова мода? на асфальте пишут по трафарету телефоны ясновидящих. Вы хороши точно тринадцать Сикстинских мадонн. Замечали ли вы, сколь красит женщину материнство?» Фотомодели, у коих не было доходу опричь того, что в их фигуре, промолчали. «Ну что ж, - вздохнул профессор, - начнем, пожалуй». И раскрыл рассыпающуюся на тонюсенькие тетрадочки пожелтевшую брошюру непочтенного вида. Подоткнул торчащие из нее нитки и стал читать со всей твердостью, какую предполагала старая орфография.

Серегу никто не заставлял. Он сам вызвался. Сказал: «Ведь я не на верфи родился. Не лебедкой из матери тащили. Родился я в деревне Волк под лесом, конца-края которому мы не знали. Никто на выход из лесу в ту, в восточную сторону не набрел. А ведьмы у нас были, с незапамятных времен. Жили с нами бок о бок, и мы знали, кто у нас знает. Ходили мы к ним, носили подарки. Иной раз спросишь кой о чем. Ответит, коли захочет. А подарок всегда возьмет. Лишь бы зла не натворила. Пойду-ка я взгляну на нонешних колдуний. Живьем не съедят. Поговорю как умею». Услыхала Света – и завыла. А Зина ну подвывать. И дитя у Зины на руках куксится. Пошел Серега в новой ЖЭКовской куртке по теплому апрельскому дождичку, по Борисом данному адресу, и про себя читает: свете тихий святые славы бессмертного отца. А в кармане у него Борисов ключ. Хотя что ведьмам ключ. Они себя и без замка оградят. Позвонил. Спрашивает противный такой голосочек: «Кто там?» – «Газовая служба». Открыла, не боится. Ее самоё впору бояться. Виктория, и голос ее был. Видел-слышал ее Серега, когда в подвал скандалить приходила. А она его узнала ли? Сидят на виду в большой комнате обе ейные подруги – ишь вырядились. Серега в кухню. Пошевелил зажигалкой возле конфорки. Даже вентиля не открывал – огонь ему в лицо как полыхнет! все брови опалил. А брови у Сереги были знатные. Обернулся – все три у него за спиной стоят, усмехаются. Поднял было Серега руку для крестного знаменья – рука не подымается. Вот оно ведовсто. Повели его в комнату – ноженьки сами идут. Усадили – ноги сами подкосились, так и плюхнулся в кресло. И давай допытываться: зачем ты, балда, к нам полез? По сказке так по сказке, обойдемся без подсказки. От одной мысли про Пушкина, как его в школе проходили, язык развязался. «У нас в подвале, - храбро начал Серега, - батюшка отец Александр за главного. Он тебе, Виктория (сердито смотрит на хозяйку), все углы кропилом кропил. А ты? где на тебе крест? Смотри, доиграешься». Встал с трудом, но своей волей. Пошатываясь, поплелся в прихожую. Пронеси, господи. Открыл замок Борисовым ключом - и давай бог ноги. На первый раз хватит с них. Пусть задумаются. (Фига два они задумаются. Добрые люди с вербой идут, а в вышине апрельской ночи сражаются стенка на стенку вышедшие из тел проклятые души колдуний. Тринадцать злобных дев, чуть пригубивших ведовства, против черной троицы матерых ведьм, погрязших в скверне. Эвэйявонна! Элингавэнга! Летят пух и перья из сумрачных крыл.)

Пасха всегда хороша. Попрание смерти, надежда на то, что тленья можно убежать. Лезь на колокольню, звони, покуда пускают. Колокола с облаками в сговоре. Поедем потом по лесной дороге, а лес нам: «Христос воскрес!» Откроется поле - стоит у опушки святая Русь рядами безмолвных фигур. И только лишь птичий щебет, и только северный свет.

Сорок дён всё Христос Воскрес, и сорок дён нет занятий в ведьмколледже. И что ж вы думали? тринадцать злобных дев не тратили времени даром. Лихое споро. Когда Иван Николаич пришел с ассистентом Борисом – девицы уж многое сами умели. Откуда взяли? А дядько лысый их знает. Эреньяведда! и подняли своих учителей над полом на полметра. Те повисели немножко и запросили пощады. Не тщись учить фотомоделей. Они тебя сами научат – ужо будешь помнить. Так облучили глазами, что господа чернокнижники отлеживались два дня. Вы за кого, тринадцать новых ворожей? Не на беду ли вас активировали? Раньше всей вашей работы было одеваться-раздеваться. Теперь от одного вашего взгляда у ни в чем не повинных людей расстегиваются молнии.

Они перестали сниматься для глянцевых журналов. Вообще отказались раздеваться прилюдно. Не иначе – у них наметились в зачаточном состоянье хвосты. Они купили апартаменты в новом доме, что навис над Фаруховым подвалом. Верхний этаж с выходом на рекреационную крышу. Квартиру из восьми комнат на все четыре стороны света, почти что пентхауз. Иван Николаич с Борисом там побывали - удостоились приглашенья. Лидерша – Фарухова Марина с журнальной обложки – заняла отдельную комнату. Остальные девушки по двое. И общая столовая с ЖЕРТВЕННИКОМ. Услыхавши, отец Александр оборотился лицом к новому ведовскому гнезду и громко запел: да воскреснет бог и расточатся враги его яко дым от лица огня. Что и повторял ежевечернее. Бог уже воскрес, уж месяца два как воскрес, светлый июнь на дворе, а они, видите ли, купили… откуда деньги? и так много? в такой короткий срок? Пес их знает. И куда они намерены стартовать с этой крыши?

. В компьютере у Бориса полнейший винегрет. Церковные тексты для патриархии и отрывочные переводы описания магических ритуалов. Тексты ссорятся, наезжают друг на друга, подпускают направленного вируса. Распечатки Борис старательно вычитывает. Всё равно давеча отправил в патриархию по электронной почте бесовский текст. Ему вежливым тоном проговорили по скайпу: вкралась ошибка, пошлите заново. Послал. И про себя послал их, святош за деньги, ко всем чертям. Эвелладенья!

\У корпорации Викольголес давно ничего не выходит. Выследили слабенького Семена, подкараулили втроем, сидя в новой машине у продуктового магазина. Семен, на побегушках используемый, вышел с тяжелыми сумками. Открыли дверцу, бибикнули – сел, развалился точно генерал Топтыгин. А навигатор кажет Фарухов адрес, и тачка в опробованном режиме автопилота везет седока с поклажей в подвал. Похоже, тринадцать способных недоучек ведут двойную игру. Искореняют Вику как класс и одновременно держат весь подвал под прицелом. Бди, отец Александр. – А я не дремлю. Колкий терн у меня на ложе.

Июнь, всеобщий любимец. Как на земле хорошо. Оставьте, оставьте нас здесь погостить - не натворим авось непоправимого зла. Алеша начал ходить, Света держит его за рубашку. Двухсветная изба с трудом прогревается после зимы. Алеша подымает голову – в каждом окне зависла улыбка тех, кто его растит. Поднял голову, упал и даже не плачет – слишком светел июнь.

Нет середины. Немолодые тетки советской закалки – Степановна с Зиной, печальницы обо всех. Светлана, пьющая пенсионерка, и пожилая ведьма Виктория. Маша, юная мать. Тринадцать прекрасных колдуний с журнальных обложек. Меж ними Олеся и Ольга, им лет по сорок, но пальца в рот не клади – они тоже «знают». Кого же любить, кому верить? бедный Борис. Сотворим ему пару из воздуха – всё в нашей власти. А уж сумеет ли он прилепиться – не знаю Тут я бессильна.

Но кто же придет и откуда? И что ему нужно, Борису? Если б я знала. Мир полон крючков без петель и петель без крючков. Ему нужна игра в одни ворота. Чтоб его поселили, обслужили, накормили, обласкали. Чтоб его понимали, чтоб им восхищались. Вот видите: добавилось новое требованье – пониманья. Раньше такого пункта не было. Избалован дружбой. А человек он сложный, поди пойми. Не могу поголовно осчастливить своих героев. Довольствуйтесь полумерами.

Полумерами и довольствуемся. Иван Николаич сменил после Олеси трех домработниц. Третировал, к книгам не разрешал подходить. Четвертую звали Ириной. Она ютилась поблизости, три остановки того же пораженного божьим гневом троллейбуса, в семье сына. Одну квартиру продав, они потеряли, чтоб не сказать покрепче, все деньги. Не удержали в руках небольшого торгового дела. Ирина выслушала запрет, относящийся к книжным шкафам, и тут же нарушила. У рыцаря Синяя Борода были такие жены. Нашла рукописный утерянный часослов и выложила на стол, посрамив недоверье хозяина. Где нашла? не трудитесь, не угадаете. В давние дни Иван Николаич на смех украл в чиновничьем кабинете пустой переплет с надписью: Карл Маркс, «Капитал». В него Олеся спрятала часослов, надеясь продать со временем подороже. После такой находки Ирина с триумфом утвердилась в должности haustochter. Только в подвал ее не пускали – причуда Иван Николаича. Плевать, Ирина отлично могла проводить одинокие вечера за чтеньем эзотерической литературы. Ключ от хранилища отыскала легко. Симпатичное существо, вы не находите? Август стоял спокойный, с легким налетом грусти. День убывал, и струились дни, точно в песочных часах. Вот, появилась женщина. Женская партия в опере. Это не для профессора, это для секретаря. Борис, сказавшись занятым, пропускал тусовки в подвале.

Леонид с Павлом, умельцы предместья, прошедшие школу халтурной стройки во времена перестройки, состряпали отопленье в новом доме на участке Степановны. Газ в принципе был, платите и подключайтесь. Ну, заплатили из нескудеющей общей казны. Теплая осень ходит вкруг теплого дома, шуршит чуть слышным дождем. Мы ждем – придут темные вечера, Вчера улетали птицы. А Свете лишь бы напиться. О рифма, вечный тиран!

Ирину и на дачу не брали. Ночевала в квартире профессора, блюла профессорскую библиотеку, покуда мнительный Иван Николаич ездил по разбитой дороге с друзьями в бревенчатый дом. Борису хотелось остаться тоже - боже, как изменился! Но там, у Степановны, нежданно-негаданно выбросили другую приманку. Наверху, в дальней сухой каморке (отопленье было сделано в двух этажах, хвала Леониду и Павлу), вдруг обнаружились наваленные штабелями чуть-чуть горелые книги Бориса. Едва лишь увидел – ему от волнения стало дурно. Перебирал из последних сил – все или не все? Стоял четвертый в нашей призрачной повести мрачный ноябрь, и ни одно окно не светилось в дачном поселке. Ни в новых коттеджах, ни в старых дощатых домах. У нас оазис тепла, и Борис, вздев очки, читает вслух друзьям растрепанного Платонова. Тихо гудит котел под лестницей, тихо ступает ночь. Отец Александр, почему со мною такое творится? Мы привыкли к чуду рожденья и смерти, к чуду восхода солнца, к недолгому чуду любви. Книга – чудо сама по себе, отживающее и тленное. Вон, у Платонова отваливается переплет. Отчего они у меня исчезают и появляются? Батюшка только разводит руками. Не всё доступно уму. (Заговорил про чудо любви. Это что-то новое.) Ярослав продолжает отношенья с приведьмленными фотомоделями. Ну и как? Очень круто. Право же, они раньше такими клевыми не были, мои девочки. Батюшка делает вид, что не слышит.

Пашка, Игорев сын, давно уже ходит в школу, а Игорь катит баллон на Галю, Пашкину мать. Мол, она тоже ведьма. Ты жил с ней – хвоста не видел. Брось, не трепись. – Сам брось. Хохлушки все как одна… (Ирина тоже оттуда. Химическая завивка, немного склонна к полноте. Маленького росточка, на ведьму ничуть не похожа. Туда же, сидит изучает старинное в ведовство. По стенам шатаются тени Виктории, Ольги, Олеси. В окно стучатся перстнями тринадцать встревоженных дев. Боятся Ирины. Один Борис не боится. Подходит, целует сзади в жесткие завитки. Всякая женщина зло. Но дважды бывает хорошей: или на ложе любви, или на смертном одре.)

Фарух уехал на родину – ненадолго. Не был четыре года. Фаруху сорок пять, жене сорок три, сыновьям всем за двадцать. Какой был смысл для семьи в его отъезде? почитай, никакого. Он им практически не помогал. Так, слал подарки. И что ему в русском снеге? На удачу надеялся? не сбылось. Не могут без нас, приросли к России. А снег? кто его убирает, покуда Фарух там женит младшего сына? Фарухов «племянник», Серега, Света и остальные все понемножку. Лопат хватает. Сошлись покинутые народы, ищут работы, ищут защиты у нас, не умеющих жить. А снег и летит, всё лежит.

Фарух же летит обратно на север над снежными тучами. Уже позвонил Степановне перед вылетом. А простодушный отец Александр сказал духовной дочери Лидии, что для разминки сгребает снег, но завтра выйдет дворник таджик Фарух, и эта забава кончится. Вика нашла в интернете рейс из Таджикистана. Господи, как трясет самолет - то и дело ныряет в воздушные ямы. Но самое страшное дело у ведьм не выходит. Фарух по прибытии в Домодедово сразу пошел в мечеть. Пятнадцать ступенек по лестнице – и молись не хочу.

Теперь вот Ирина. Ну куда она лезет? Прямая юбка, позднесоветский вид. Как она, милая, быстро стала для всех угрозой. За спиной у профессора раздвигает шкафы и уходит за полку, набитую старыми фолиантами, в неведомое измерение, в параллельный мир. Ирина!!! Борис, когда она только успела – полминуты назад нам кофе сюда принесла. Ну, женщина… тихий омут… сумела к нам подольститься, Воля моя – я сжег бы их всех на одном костре.

Пришлось взять ее в подвал. Так безопасней. Пусть лучше будет на нашей стороне. Похоже, заткнет за пояс шестнадцать уже состоявшихся ведьм (тринадцать плюс три). Итого восемнадцать наших, считая дитя. «Их» семнадцать, если добавить Галю, Игореву жену. Разве фотомодели уже против нас? черт их знает. Без Ирины не обойтись. Она сама водит собственные старенькие жигули. Садиться с ней. рискуют только Борис, да Иван Николаич, да Семен – после долгих уговоров. Она раздвигает глазами пробки. Прет впереди подвального кортежа словно атомный ледокол. Куда? а на дачу. Еще и весна не настала – на дворе масленица. Когда зима изломится, медведь переворотится… Блины Ирина печет ловчей Степановны. Куда там Зине и Свете. Ирина добилась того, что Иван Николаич окончательно перевел ее из приходящих домработниц в проживающие. Раньше лишь оставлял дежурить, уезжая. Опять трое в трех комнатах – профессор, Борис, Ирина. Но теперь Борис плюс Ирина. Совсем другой коленкор. А вот и март воссиял. И сразу купил нас со всеми потрохами умытым солнышком.

Фарух современный мусульманин, отец Александр современный священник. Время берет своё. Батюшка насторожился, когда появилась в подвале Ирина. Пришлось Иван Николаичу прочесть ему лекцию о черной и белой магии. Гм… белая? и мягкий батюшка уступил. Тут Степановна с Зиной начали подозрительно хорошеть. Лет сорок, больше не дашь. Ирина сообразила, сколь хрупко подвальное братство. Хватит с нас одного Ярослава. Пусть гуляет, а другие ни–ни. Гурии-фурии фотомодели умышляют втайне против нашего сообщества. Не допускать. Стеречь.

Не получилось. Похитили Леонида и Павла. Их не было две недели. В подвале сходили с ума. Они появились внезапно на элитной веранде, откуда поглядывал некогда на Бориса Семен. Отмытые, остриженные по последней моде, будто двое Онегиных перед выездом в свет. В тонкосуконных пальто, с тоненькими ноутбуками. Весь андеграунд столпился внизу, глазея на них. Все мы задрали головы возле драной березы, ожившей нежданно-негаданно под напором весны. Милые, вы? спускайтесь, спускайтесь сюда скорее. Нет. Деловая встреча. Уже сигналит шофер. Мы регистрируем фирму. Нет времени. Извините. Поворотились спиною и зашагали прочь. Нас стало шестнадцать, как некогда. Так и не появились безымянные женщины наших двоих мужиков.

Галя, Игорева жена, бранчливая покинутая хохлушка. Она-то как раз объявилась. Давно, года три с лишним тому назад, узнала у госпитальных сестер Игорев первый адрес после побега и городской телефон (то есть Викин). Иной раз звонила по нему, красноречиво и враждебно молча. Но Вику не перемолчишь. Сейчас вот Галина заговорила. Долго же собиралась - сын уже в третьем классе. Ваш муж? спрашивайте его в другом месте. Впрочем, зайдите на досуге ко мне. Три ведьмы переглянулись. Триумвират безмолвно вынес вердикт: оприходовать эту бабенку. Недаром мы посчитали Галину семнадцатым номером. Семнадцать против шестнадцати. На их стороне перевес.

Теперь колдуем на Игоря. Самая распространенная в отделе реклам операция – возвращенье блудного мужа. Весна, три с половиной года как ушел из семьи - перегиб семилетнего цикла – вдвойне удобный момент. У Игоря в голове клубятся законные мысли: что ему тут, в подвале, нешто медом помазано, когда у него богатство – девятилетний сын? Почти что мужик. Пойти, заткнуть крикливой женщине наглухо рот поцелуями – разве он, Игорь не в силах? Разве не в силах он верховодить в семье? Только как встретят его? (Прекрасно встретят. Весь квартет ведьм постарается.) Главное – не появляться в подвале уже никогда. (И не появится долго.) Там велико обаяние дружбы. Держаться, не подпадать. (Сейчас ведьмквартет выполнит операцию «позвони мне».) Игорь звонит Галине. Прощай, любимый подвал. Вот нас опять пятнадцать. А ведьм на сегодня шестнадцать. Поведьмовала Галина - и за щеку. Но всё же у них превосходство. Мы потеряли лучшего, в том нет никаких сомнений. Как мы залечим рану, как у нас сложится жизнь? Чтоб у него сложилась. Чтоб его сын простил.

Всё в мире рождается и умирает. Человек, семья, этнос. И дружеские группировки тоже. Вы думали, Олег вечно будет жить у санитарки Зины? как бы не так. Олег не имеет ни в чем собственного мненья. Все крестятся – и Олег, рано ли, поздно ли. Игорь ушел из подвала – уйдет и Олег. Вопрос времени. Ходит с какой-то из фотомоделей, самою безобидной, по имени Эвелина. Где снюхались – я не знаю. Не ходит, конечно, – ездит. По ресторанам, я чай. Хочет жениться – отец Александр не венчает. Найдем другого, сговорчивей. (Не стали даже искать – так расписались.) Не ждите, ребята, Олега. Их стало пятнадцать, ведьм, - двенадцать моделей и Викино трио. А нас четырнадцать. Задержаться бы хоть на этой отметке. Денег у нас кот наплакал. Степановне с Зиной не стать привыкать к нужде и к беде. Три тачки у нас: Ярослава, Юры, Ирины. Мы едем на дачу. Летит за нами пасхальный – не прощальный ли – звон.

Коммуна наша, драгоценный сосуд! как разобьешь – не склеишь. Когда уходил от нас Иван Николаич (было и быльем поросло) – мы испугались. Но до поры обошлось. Теперь 18 - 4 = 14. На пасху сидим за слишком длинным дачным столом. Двухлетний Алеша болтает: баюшки, баюшки. Что это он, спать хочет? Нет, он батюшку ждет, отца Александра. Тот ему обещал яичко не простое, а золотое. Значит, нас за столом тринадцать? Двенадцать Нет Ярослава. Уже второй раз не ездит, без объявленья причин. В подвал иногда заглядывает, но от батюшки съехал, а куда – не сказал. Сильные наши уходят: в подвале им стало тесно. Оставивши нам недвижимость, отложились от нас.

С Ярославом не так хорошо получается, как с Олегом. Вроде он, Ярослав, изучил досконально фотомоделей. Вроде он сам их науськивал на ведовство. Мол, не дочери лоха. Не в монастыре, мол, воспитаны. Теперь такое творится, что еле решаюсь вам рассказать. Марина сложила с себя полномочия директрисы ведьмколледжа. Живет в одной комнате с подругою навсегда утраченной Эвелины. (Эвелина, не пожалевши доходной фигуры, затевает рожать.) Столовой с жертвенником не тронули. В освободившейся комнате селится Ярослав. Знакомьтесь: хохлацкий ведьмак (хорошо, что не вовкулак). Он тоже «из» Украины. Все хлынули к нам, на наше немерянное пространство, на нашу невиданную простоту. На этот раз двойная потеря: один из нас ушел к ним. И счет тринадцать – шестнадцать, они ведут. Отец Александр Ярослава больше в подвал не пускает. Кротко кропит кропилом по оскверненным углам. Июль, под горкой у родника зацвели столетние липы. Кувшинки раскрылись на длинных стеблях, проплывает отрадный звон.

Вот на пороге сентябрь, и сразу всё пригорюнилось. Вроде еще не желтеет, просто притихло и ждет. Бревенчатый дом наконец просох – лето было погожим. Камина у нас нету, это всё баловство. В обшитой вагонкой светелке чугунные батареи, а на стене картинки из старого «Огонька». Саврасовские ветлы на размытой дороге и репинская девочка с приспущенным пояском. Немилосердно крутится на кухне газовый счетчик. Света с Ириной варят на всю ораву обед. Не покидайте нас, милые. А уходить то и некому. Те, кого всюду ждут, уже улетели, блин.

Ярослав глянцевый журнал прикрыл. Издает две воинственные патриотические газеты: одну на русском, вторую на украинском языке. Газеты бранят друг дружку на чем свет стоит. Грозятся не на шутку. Сам Ярослав то кацап, а стукнется о землю – уже и хохол. Вновь ударится оземь – кацап. И никаких тебе синяков. Его фотомодели надели строгие костюмы, организуют антиправительственные митинги в Москве. Через час – овойявылко! перелетели на метлах в Киев и там баламутят. Обернули косы вкруг головы, розмовляют по-украïнськи. Где только выучились, заразы. Способные, блин. Ирина пока до них не касается. Заняты делом – и ладно. Чем бы дитя не тешилось. Ирина сконцентрировала вниманье на Викином логове. Всё-таки любит Бориса, охраняет его. Надо же, кто-то Бориса любит. Скоро ему шестьдесят четыре. Рыжая осень ложится под ноги, и на душе покой.

Эвелина родила дочь, назвали Софьей. Принесли с Олегом вдвоем дитя во храм на Соколе. Отец Александр поначалу нахмурился, но девочка улыбнулась беззубой улыбкой, и батюшка не совладал с нахлынувшим умиленьем. Крестил Эвелину Евлампией. Та не спорила – абы как. Трижды она отрекалась от сатаны. Софью так Софьей и окрестил. Потом повенчал Олега с Евлампией, привенчав младенца Софию. Всё по чину. И снова нас стало семнадцать. Семнадцать против шестнадцати. Пока что мы побеждаем. Растет невеста Алеше. Жизнь идет – пошатнется, маненько прихромнет и шкандыбає дальше. Сжать зубы, терпеть, дождаться. В России надо жить долго. Нахрапом не выйдет. Ждем-с. Не надо нам революций. Тот, кто раскачивает, блин, лодку, сам всё потом приберет к рукам. И будет коли не хуже. Уже проходили. Лягушки, какого вы просите себе на болото царя? подумайте, блин. А отрицанье бесплодно.

И будто бы ТОТ, наверху, тоже умилосердился: Игорь стал захаживать в гости к нам с десятилетним Пашкой. Пашке немного скучно. Но в новый год поехали вместе с мамой его Галиной на дачу – он оживился, сам рубил елку в лесу. Степановна, жертвенный человек, только рада. Нас стало двадцать, подвал еле-еле вмещает. Откройся, широкий мир, распространи взаимную нашу любовь на всё человечество. Будет второе пришествие христианства – не на словах, на деле.

А что же языческий жертвенник в столовой двенадцати ведьм и одного недавнего ведьмака? Пока обезглавили петуха, но очень хотели бы обезглавить Бориса. Хватит ему пить кровь христианских младенцев. Дескать, крещеный жид что прощеный вор. Всё разговорчики. Не захотят в лагеря. Не настолько безумны. Но в голове у них опасный сумбур. Что им, язычникам, до хрпстианских младенцев? и вообще, разве у нас какой младенец пропал? Вон они, Соня с Алешей, румяные от мороза. Затихни, ведьминский клан. Не мути нам воду. Ирина взлетела на крышу, обводит их окна длинной метлой. Утихли. В жертву приносят сонного судака. Так-то лучше. Ешьте его – петуха вы съели. А Галя-то с нами! ага! И борются с переменным успехом тьма со светом, любовь со злом.

Помните, как думал Олег, идучи первый раз в подвал: квартиры нет и не будет, при нонешних-то ценах. Людям свойственно ошибаться. Возьми да и помри бабушка Эвелины. Хотя, по чести сказать, этого следовало ожидать: возраст. Кто отпевал? отец Александр. Пусть ей земля будет пухом. Нарекая Эвелину Евлампией, батюшка, сам того не ведая, угодил покойной. Кто-то в ее купеческом роду такое имя носил. Бабушка про то никогда не упоминала. Но квартиру отписала на Эвелину и ключ оставила ей. В шкатулке с жар-птицей на крышке (как ни жалко, пришлось взломать) нашлись драгоценности, утаенные от советской власти не этой ли самой Евлампией? Что же, по-вашему, сделал Олег? Оставил подневольное место в мебельном магазине и завел свой собственный книжный – под влияньем Бориса. Он что, рехнулся, Олег? никак нет. Книжное дело прибыльное. Для Сонечки взяли няньку узбечку, красавица Эвелина встала сама за прилавок. Ее гигантский фотопортрет в витрине. Борис - консультант в торговле Олега, его мнением руководствуются. Но места у Иван Николаича он не оставил. Ведь ворожит ему Ирина, не кто иной. Новые лужи весна разлила, и в них мелькает удача Бориса. Вон, рябит и сверкает – другому кому не поймать.

Двенадцать подруг Ярослава – его гарем. Не мусульманин, а еще хуже – язычник. Где твой крест, о котором ты говорил на первой исповеди отцу Александру? Дал ювелиру перековать на кольцо. Тот отказался было, но Ярослав набавлял цену, и ювелир согласился. Кольцо вышло жиденькое. Его Ярослав надевает по очереди юным своим колдуньям в знак милости. Ты, Эвелина-беглянка, проклята вместе с Олегом. Эверединья! вам редкими книгами из запаса Бориса не торговать. Стоят апрельской ночью на крыше элитного дома, поворотив тринадцать прекрасных лиц – одно мужское, двенадцать женских – в сторону магазина. Насылают огонь на книги – напрасно. Они уже раз горели и более не горят.

Лида, ты слышишь? час от часу, Лида, не легче. Борис открыл магазин (сочиняет). Торгует своими книгами, что вывез тогда от меня. Дыры в замке, запах серы – всё маскировка. Как я узнала? видела собственными глазами. Новый книжный по линии нашего же троллейбуса. Я забежала купить детектив – встречаю его самого. Вышел из заднего помещенья, раскланялся. И все его книжки тут же, на полках, уж мне ли их не узнать. Немного обожжены для виду. Ну как? хорош гусь? Я нынче не за рулем. Чуть-чуть с подругами выпила. Сажусь в троллейбус – он с дыркой. Не в первый раз. Борис, чернокнижник, прожег для отвода глаз троллейбусы по всей линии, от меня и до Сокола. Что будем делать, Лида? Нет, это не к тебе. Что будем делать, Олеся? надо с этим кончать. (И ничего не придумали, кроме как подпустить мысленно красного петуха в магазин. Тем же концом по тому же месту. Какие неловкие ведьмы! Или не знаете – Борисовы книги стали несгораемыми. Оттого и вся операция провалилась. Злятся. Близок локоть, да не укусишь. А детектив, который Вика купила в Олеговом, не Борисовом, магазине, у ней самовозгорелся. Сжег занавески – Ольга едва потушила. Если б не Ольга… вот поделом тебе – не колдуй.)

Ведь Иван Николаич когда-нибудь да помрет. И у него две дочери. Хоть и за новыми русскими, а от недвижимости не откажутся. А куда же Борис с Ириной? и вообще, удержится ли эта пара. Черт побери, и впрямь проще мне распорядиться своей жизнью, чем Борисовой. Я всегда рассчитывала только на себя, а он на кого-то. Теперь вся надежда на Ирину. Ой, не можно вдову брати – вдова вмiє чарувати. Очень даже можно. Она что, вправду вдова? Да, вдова какого-то партработника, не вынесшего перемен. Тьфу ты, господи. Только зазеваешься – вступишь в дерьмо. Не было Ирины – не было проблемы: жил Борис в подвале подле теплых труб. Теперь вот есть. И куда с нею? господи, вразуми. Как бы не так. Станет господь печься о мелкой ворожейке. Ну, не мелкой. Довольно сильной. Так пусть сама и выкручивается. Бедный Борис. Без любви-то жить не получится, а с любовью жить – только мучиться. Чего разнылись? жив еще старик. Хотя той силы и того влиянья уже нет. И секретарь постепенно превращается в нечто среднее между мажордомом и кухонным мужиком.

Какая беда страшней всего? правильно, угадали. Степановну в пятьдесят пять лет тут же ушли на пенсию. Вы думали, на ее место не найдется охотников? есть на чем руки погреть. Бессеребреница Степановна у ЖЭКовского начальства давно как кость в горле. Что теперь будет с подвальными нашими гномами? Погодите, дайте хоть пасху отпраздновать. Едем по самой желанной дороге, прочь от неверного города. Спать не ложились, выехали в темноте. Светает, пар подымается от лугов. А вот и заря – не зря мы надеялись. Погожими облаками вознесся рассветный туман. Обман Москвы позади. (Ругалась баба с Москвой целый год, а Москва и не слыхивала.) Жить-то как будем? небось, на потеху людям. Уж дочери Иван Николаича обе прорезались, Регана и Гонерилья. Чуют – старик ослаб. Сидят, как две черные птицы. Ладно, Степановна и на пенсии Степановна. Выход найдем. Сели за праздничный стол –Христос воскрес! - без отца Александра, но Степановна с ним уже обо всем договорилась. Борис с Ириною будут жить у него – при условии, что обвенчаются. На «белую» магию батюшка не поглядит. Семена Зина возьмет. Одна подвальная комнатушка, помене, останется у Фаруха с Серегой. Две койки, спецовки, метлы, лопаты. Свету к невестке? нет, жалко: сноха сгонит со свету пьянчужку свекровь. Сказано: Света будет жить у Степановны. Там же и место встречи, его же нельзя изменить. Всё, решено и подписано. И никаких тусовок в подвале. И никаких гвоздей.

Ну, обвенчались. Ирина под венцом скрипела зубами – отец Александр в тот день на диво был терпелив. Все хохлушки хвостаты, и все венчаются в церкви. Одно сплошное поганство, но раз уж так повелось… Игорь на свадьбе был дружкой, Галя юлила с ним рядом. Тоже та еще бабочка, а венчалась, поди. Какая жена из ведьмы? а вот мы ужо поглядим. Может, оно и неплохо, по нонешним временам.

Всё течет, всё меняется. Совсем недавно, на гребне дружбы, стоили дом – еще пахнет смолой. Сейчас Леонид и Павел, господни плотнички, делают деньги для двенадцати ведьм и их нечистого настоятеля. Алеше три года, он капельку старше дома. Соне полгода, Света ее тетешкает, вытеснив няньку-узбечку. Пашке десять, стреляет по воробьям из рогатки – такой озорник! ( Не говори «озорник», - сказала мне бабка на Вологодчине, - Озорник когда десять душ загубил. Скажи: эко говно какое.) А воробьи не души? этак можно по ошибке ангела подстрелить. Летят над нами июньские первые дни на незакатное солнце, к северным птичьим базарам. Степановна развела такое хозяйство! Щиплется гусь (ой, зарежут), завязываются кабачки. Галя, задрав юбчонку, прореживает морковь. Отец Александр составляет настойки на травах. Серега с Фарухом рубят баньку под носом у Карпа, на самой меже. Карп молчит, не ворчит. Может, сам мечтает попариться. Стал почти наш, только слаб. Иван Николаич слег. Над ним зловеще бдят Регана и Гонерилья. Не подпускают отца Александра, а надо бы. Вместо него Виктория с Ольгой колдуют в соседней комнате, лишая последней воли, последнего разума, из-за паршивой квартиры. Игорь занят по горло: кого-то там постреляли. Фарухов «племянник» усердно метет дворы. Новый техник-смотритель, прожженный мужик, сам укатил на дачу. У него, небось, дача получше нашей, и вообще ему по барабану, кто за кого метет. Не те що мете, а те що вiє. Борис с Ириной в Олеговом магазине. Олег с Эвелиной едут сюда, уже позвонили. Держи, община, хвост пистолетом – Олег везет выручку. В самом деле, не матом же баню крыть.

Ирина в торговом зале продает Татьяну Устинову какой-то дамочке. Борис на складе, тут же за стеной, разбирает поступивший товар. Окон в подсобке нет, лампочка светит тускло. Но – сияет, незнамо откуда. Должно быть, от книг. Я люблю их! люблю! Уж не буду, уж не буду я посуду обижать, буду, буду я посуду и любить, и уважать. Гладит глянцевые переплеты, похожие на конфетные коробки. Вспоминает сладость и горечь, первый шок, когда прочел. Продавать – само собой, да не оскудеет казна Степановны. Борис не горазд какой любитель бани, но раз Семья хочет… Только бы повидать Иван Николаича. По щучьему веленью, по моему хотенью звонит мобильник. Неинтересная затасканная мелодия. Борис бы поставил получше – лень матушка прежде нас родилась. Звонит Эвелина. Борис, мы уже доехали. Сегодня в квартире профессора с шести до восьми никого не будет, кроме него самого. Ключ от нового замка под ковриком. Ничего не спрашивай. Иди прямо сейчас. Конец связи. Ну, Евлампия. Ведовство осталось при ней. Каленым железом не выжжешь.

И вот Борис едет в заклятом дырявом троллейбусе. Дырка разрослась, разржавела за эти годы. Бабочка-шоколадница легко влетела в нее, села ему на плечо, сложив невесомые крылья. Борис сидит не шевелится, чтоб ее не спугнуть.

В квартире Осмоловых тихо, пыльно. Пять ведьм – трое наших плюс Регана и Гонерилья – не могут, блин, обиходить одного старика. Иван Николаич дремлет, глаза открыты. Узнал Бориса, силится что-то сказать. Показывает глазами на книжную полку. Капитан… нет, капитал. Борис берет пустой переплет – он изнутри заклеен бумагой с серпом и молотом. Раньше таких обоев не было. Профессор делает знак глазами. Борис срывает бумагу – там, внутри, завещанье. И-ди-те… и-ди-те. Борис обнимает со слезами Иван Николаича – и бежит. Бежит, покуда никто не отнял.

Господи, от такой ерунды как квартира зависят стихи! Они прорвались из отнюдь не горластой груди Бориса, и нет с ними сладу. Распечатлелся источник, и хлынуло. Оказалось – нужны гарантии. Нужно, чтоб у тебя была крыша над головой. Крыша, из-под которой тебя никто не погонит. Даже Ирина, если ей придет в голову. Иван Николаич, неужто это было прощанье? Я вас люблю независимо от квартиры. Я вас люблю… но больше меня к вам не подпустят. Не доведется отцу Александру вас отпевать. Будут лишь многие склоки с нашим вселеньем в квартиру. Ладно, Борис, не скули. Старик еще жив.

Человек яко трава, и жизнь его яко цвет сельный цветет и отцветет. Больше никто из нас Иван Николаича в живых не видел. Отпевали пышно, в Даниловом монастыре. Заслон стоял – наших никого не пустили. Отца Александра, может, и пустили бы, да он в то время служил обедню. Похоронили на Новодевичьем, Борис с отцом Александром могилку навещают. Уж и памятник стоит – патриархия отгрохала. Квартиру мы получили через полгода после смерти сердешного, пустую и ободранную. Книги распроданы дочерьми, но не все. Тайный шкаф профессора набит доверху, в два ряда. Кто успел проделать для старика эту работу сразу после того, как хватил его первый удар – бог весть. Вернее всего, Ирина с Эвелиной вкупе, однако не сознаются. Как-то схитрили, как-то проникли. Эвелину Регана с Гонерильей не знали в лицо, а наших трех родимых ведьм – Викторию с подругами – к одру еще не призвали. Во всяком случае, один белый халат у Зины пропал. Не иначе, Эвелина увела, она как раз забегала. В общем, спасибо скажите Ирине с Эвелиной. Борис – счастливый обладатель уникальной библиотеки. Одиннадцатилетний Пашка сидит разглядывает гравюры в тайных томах черной и белой магии, в то время как его здравомыслящий отец извлекает пули из накачанных ментовских мышц. У Бориса с Ириною живет еще Семен, безответный и незаметный. Зина вышла замуж за ровесника-алкоголика, которого старается никому не показывать. Степановна живет нами, нашими заботами. Лицо ее светлеет и светлеет, будто светится изнутри.

Тусовка теперь в квартире Иван Николаича. И попросторней, и подалей от ведьминского пентхауза. Новости: Регана и Гонерилья учатся ведовству у Олеси. Вечно торчат у Вики. Их новорусские мужья, напротив, днюют-ночуют в пентхаузе. Ярослав предоставил в их распоряженье свой гарем – они финансируют обе его враждебные друг другу газеты. И смех и грех. Что-то много, блин, развелось сатанинского их отродья. Сплошной нескончаемый шабаш. Чур нас, чур. Пасха в лесу белеет березами, звон в облаках, голубь на крыше как дух святой раскрылетился. Соня ходит вразвалочку под окном и говорит: мама Лина. Бессовестный Пашка учит проказам четырехлетнего Лешу.

Время идет – неправильное, ни к чему не привязанное. Не получается так, как мне хотелось: не оставляют Фаруху с Серегой каморку. Сказали - вы стары. А что сильны – не сказали. Приехали без семей старшие сыновья Фаруха, они и работают. Бедный-несчастный народ, метущий наши дворы. Фарух улетел к младшему сыну в Таджикистан. Так ничего и не выслужил за семь лет. Кто теперь будет со счастливым лицом слушать «Полтаву» и «Медного всадника»? С Серегою расписалась Степановна и поселила его у себя на законных правах. Живут в однокомнатной квартире Степановны – Света, она сама и Серега. И кто их там разберет. Кажется, Света опять уступила Степановне, безоговорочно признавая ее превосходство. Ютится на кухне, моет посуду – сознает свое окаянство. Ан нет. Последняя новость: отец Александр взял Свету вести хозяйство. Их тоже не разберешь. Во всяком случае, жениться вдовый священник не может. Ступает тихая осень, листья сгребают в мешки. Сыновья Фаруха живут по-своему, с нами не знаются. С Серегина севера летят лебеди в нашу Анапу и там зимуют, занявши оба залива. Борису скоро исполнится шестьдесят шесть. Долго он жить не будет – не та порода. Скрипит, изводит Ирину. Нет, всё не так. Ирина нытье превращает в шутку, подкачивает Бориса мягким своим ведовством. Женитесь на ведьмах, не бойтесь. Не так уж и плохо, блин.

Серега со Степановной идут рука об руку к троллейбусной остановке. Суровый ноябрь – от него никому не поздоровится. А тут еще ни к селу ни к городу гроза. В студеном океане неба, зашторенного тучами, катается гром. Сверкнуло. Матушка царица небесная! Хлынул холодный дождь – проливной, точно летом – до навеса дойти не успели. Сереге ничего не подеется, а Степановну он укрыл прорезиненным плащом, которому сто лет в обед. У Сереги заботливость в характере. Есть ли у него дети? Никогда не упоминал, но должны быть. Кому-нибудь его сила передалась, да и красота тоже. Хорош, отрицать бесполезно. Надо бы лучше, да некуда. Пил, пил, а всё не пропил ни красоты, ни силы. Подошел троллейбус – в ржавую пробоину так и хлещет. Сели где посуше. По стеклам течет, внутрь просочилось. Темно, как в душе грешного негра. Но вкруг лица Степановны ореол света, будто свечку зажгли в бумажном фонаре. Наверное, есть какое-то состоянье, близкое к святости. Не совсем, но около. Едут в осмоловскую квартиру на тусовку. Так все и говорят: осмоловская. Никто не скажет – Борисова. Какой из Бориса хозяин. Настоящая хозяйка Ирина, а Семен приживал. Был и остался. Серега шепчет басом: Степановна, а Степановна! тебе небось из дырки дует. И ладит укрыть жену мокрым плащом. Степановна отбивается, смотрит наверх – о чудо! Дырка сама собой затягивается, еще и краской замазывается на ее глазах. Шесть лет хранилась память о дерзком обращенье Бориса в высшую инстанцию. Прошло, миновало, можно забыть.

Сереге три года до пенсии, работает грузчиком в Олеговом магазине. Степановна выцарапала с архангельской верфи его трудовую книжку. Серега боготворит жену, окружает такою лаской, что у меня из глаз брызжут слезы. Зинин дом в Красновидове спалили новые русские, купив потом у ней за бесценок участок. Уже, блин, строятся. Зина живет у любимого мужа (алкаш Володя) близ Сокола возле церкви, где еще служит отец Александр. В тусовку Зина с Вовой не ходят: для большего пониманья Зина пьет вместе с Вовой. Из госпиталя ее поперли, заменив молодой узбечкой. Зина водит Володю гулять в красивый парк позадь церкви. На ней кожпальто с вещевого рынка и невообразимая шляпка. Володя в турецкой кожаной куртке и синтетической вязаной шапочке. Рука в руке, заплетаются ноги, и кто кого ведет – непонятно. Снова течет слеза умиленья из моих воспаленных очей. Капнула, теплая, в хладную лужу – и не согрела ее.

Сумерничают в осмоловской квартире, большие и малые. Пашка один в потайной библиотеке. Подымет случайно глаза от древнего фолианта – видит его, Иван Николаича, сидящего в кресле напротив. И тут же виденье исчезло. Ему, виденью, дано лишь мгновенье. Света в маленькой комнате накрывает столик с подпиленными ножками для Сони с Алешей. Те на полу играют не пойми во что. Остальные в столовой. Заместо дачного самовара светит красным огоньком чайник Тефаль. Забурлил, пустил пар. Щелкнул, затих. Разливают и тут же ставят опять. За столом отец Александр, Борис, Ирина, Игорь, Галина, Олег, Эвелина, Серега, Степановна, Юра, Маша и вечный Семен – домовой богоданной квартиры. Всего двенадцать. Света пьет чай отдельно с Сонею и Алешей. Пашка вовсе не пьет, он сыт тайным знаньем. В доме топят шаляй-валяй. Включают обогреватель. Вспоминаем подвалы с теплыми трубами, думаем о Фарухе. За окнами уж темно – хоть глаз коли. Пашка задремал за фаустовским занятьем. Борисовы обожженные книжки танцуют на клетчатом линолеуме. Ахматова с Мандельштамом, Цветаева с Пастернаком. (Танцювала риба з раком, а морква їз пастернаком.) На Пашкину голову водрузилась неведомо откуда взявшаяся квадратная оксфордская шапочка. Гряди, грядущее, мы тебя не боимся.

Серега со Степановной на другой день возвращаются из тусовки. Позднее утро, дождь ночью кончился. На асфальте по трафарету надпись: Регана и Гонерилья Лир. Отворот, приворот. (От ворот поворот.) Надо же, выучились на нашу голову. Новое гадючье гнездо. (И впрямь гнездо. Мужей, новых русских, вселили в одну из двух ихних квартир, сами вдвоем «практикуют» в другой. Пентхауз, блин, отдыхает,) Серега вздыхает: «От Иван Николаича, от хорошего человека, пошло такое негодное семя. Вот тебе и гонятика». И, усомнившись в терминологии, умолкает.

Седьмая пасха в нашем повествованье. Живем от пасхи до пасхи в надежде смерть посрамить. Разум ее не приемлет, хоть тресни. Пришли, а камень отвален, и ангел сидит на нем. Голубое небо глубоко, выход из склепа свободен. Уже упорхнула птичка, точно Борис с Серегой из-за решетки (недолго вдвоем оставались в клетке под бутафорским замком). Летим на все четыре стороны света. Света с Сонею на руках, скептик Олег, укрощенная им Эвелина, агностик Игорь, женка его Галина, ехидный Пашка (будущий Фауст), Юра (робкий охранник), немножечко располневшая Маша, неслух Алеша, обо всех заботник Серега, усердная к богу Степановна, соблюдающая приличье Ирина (себе на уме), постаревший Борис, бессловесный слабый Семен, даже Зина и ейный Володя, трезвые ради великого дня – все предстоят алтарю. Служит отец Александр. Оставили нас в покое бабенки с пустым своим колдовством. Олеся работает в соцзащите, Ольга в школе преподает английский, Виктория зарабатывает подгонкой готовой одежды – убогое, блин, занятье для гордой дамы. И те, в пентхаузе, отвязались от нас. Но деятельны как прежде. Недавно опять плясали во храме с воплями: вонапутинья! А Ярослав смотрел, успешный ведьмак. Шут с ними. Звонят. Приближается издали пенье: воскресение твое, Христе спасе, ангелы поют на небеси. Перешагнем через смерть. Один шаг, но пошире. Ну же, не бойся, шагни.

ВСЕ СТРАСТИ В ГОСТИ БУДУТ К НАМ

Эти русские с окраины – как французы из Алжира. Парни ташкентские приезжают татуированные с ног до головы. Женщины женственны и вульгарны. Узбеки поголовно влюблены в них самым оголтелым образом, но с оттенком презренья. Едва заметная заячья губа, лишь немного вздернутая, почти не рассеченная, придает Анжеле парижский шарм. Мать красила вагоны – нутрянку. Выходила оттуда как пьяная, и скорей за водку – разбавить. Брат – по матери, не по отцу – дважды сидел за квартирные кражи, мать тягали за соучастие: дом ломился от хрусталя и тряпок. Анжеле тогда не было двенадцати, матери дали условно. Отца Анжелкина искали с милицией, нашли, обязали – красивый был, сукин кот. Первый Анжелкин муж бил ее смертным боем. Сломал два ребра, врачи составили протокол, но Анжела вступилась – любила. Был и второй возлюбленный, полукровка, моложе ее. Родители ему взять разведенную не разрешили. Брат Жора той порой отсидел свое, просочился под Москву – в Железку. Вызвал Анжелу с тайным, но легко усматриваемым умыслом услать на панель. Не успел – ее заметил на автобусной остановке армянин, распахнул дверцу машины. На другой день, с губой еще сильней припухшей, она торговала в его ларьке сигаретами и горячим кофе. Оборот за день оказался обалденным. Все алкаши, болтавшиеся возле платформы Кучино, перешли на кофе. Однако больше койки под крышей в одной комнате с хозяйкой бабой Зоей (за стеной еще супруги-квартиранты) Анжела не выслужила. Всяк товар свою цену имеет.

Я ему сказала: Самвел! ты мной командовать никогда не будешь. Что я пережила – тебе не понять. Не за тем в Москву приехала, чтоб зарабатывать семь с половиной тысяч. Он меня ударил. На следующий день утром сам ларек открывал: я осталась дома лечить синяк под глазом. То есть просто отключила мобильник и спала до ужина.

Анжелка спит до ужина при любой возможности, даже не будучи битой. Потом до утра читает, завесив лампу от бабЗои или же Самвела, как случится. На обложке всегда сердечко и любовная пара, автор женщина, американка. Happy end обеспечен, причем невеста приносит на алтарь любви лишь свою красоту (невинность не требуется), избранник ее – и красоту, и богатство. Чего жизнь недодала увлеченной читательнице – пусть отмерит с лихвой удачливой героине. Будь счастлива выше крыши, Дорис-Гледис-Патриция-Милдред, или как там еще. Анжелке не жаль для тебя ни роз, ни яхт, ни поклонников. Пять-шесть разбитых мужских сердец в качестве приправы к твоему благополучию как раз то что надо. Так им… врежь под дых.

Самвелу сорок два, Анжеле двадцать семь, сменщице ее Ирине сорок. Конь баба, рожа – во, задница – во. Ушла в торговлю из ФСБ. Вокруг нее до сих пор всё события происходят: то ее ночью приедут бить несколько лбов, то она к кому-то пошлет таких же. К смазливой Анжеле неравнодушна всей своей конской сущностью. Увидела на третий день Анжелкин фонарь, помрачнела, пообещала Самвелу: только тронь.

Кучино-Вонючино лежит в котловине, прижавшись к земле ржавыми гаражами, поверх коих торчит тонкая фабричная труба. Дым пополам с туманом ложится на крыши. Сухие листья, гонимые ветром, царапают об асфальт. Глухой бетонный забор изукрашен вполне узнаваемой свастикой РНЕ. Опившись Анжелкина кофия, мужики нехотя садятся в вагон. Следующая – Железка, Железнодорожная, Обираловка. Здесь, у ларька, Араик пьет остывший кофий и уговаривает Анжелу: переходи ко мне на печенье… там теплый контейнер… подумай. Анжелка и впрямь замерзла, тут тебе не Ташкент. Ее оголенная – единственно ради Самвеловой торговли – суперстройная поясница светится ровной полоской, точно лампа дневного света в позднеоктябрьской мгле. Покупателя берет оторопь - самое время впарить ему и кофе, и блок дорогих сигарет. Рано это Араик полнеет… нет, спасибо, не надо… печенье портит фигуру… я по-любому согреюсь… кофе вот пью и курю. Подъехал Гагик, оставил машину открытой, оперся локтями о полочку для стаканчика с кофе, просунул крупную голову внутрь ларька, закрыв плечами окошко, после чего Араику оставалось только уйти. Гагик с места в карьер предложил Анжеле круглосуточную работу – по восемьсот рублей за сутки – сигареты, и кофе тоже организуем. Анжела ему улыбнулась на все восемьсот. Тут голова Гагика на мощной шее выехала прочь из ларька. Самвел, крепко держа его за воротник, бросил Анжеле: «Давай сдавай выручку, закрывай, едем ко мне». Вышли вдвоем из ларька – никого.

В постели не сразу поладили, потом зазвонил мобильник: ларек горит. Самвел прокомментировал мрачно: «Ты свое дело сделала… лежи… поеду один». Пока доехал – нечего было тушить. Над платформою плыл изысканный дым от хорошего табака, утренние работяги жадно тянули носами. Первая электричка загрузила в каждый тамбур по облачку крепкого запаха и повезла аж до Петушков. Поздним утром Самвел бегал по кабинетам администрации, получил резолюцию: восстановлению не подлежит. Аренда заканчивалась через неделю, продлить же ее отказались, блюдя пожарную безопасность. Анжела уж работала у Гагика, обещанных восьмисот не получала, а токмо пятьсот, потому и менять покровителя не спешила. Гагик пристроил также Ирину, всё на те же пятьсот. Самвел горбил в автосервисе – заезжал то к Анжеле, то за Анжелой. Молча глядел, как она сдает огромную выручку Гагику, укравшему его раскрученный бизнес. Вон, вышла – Самвел сигналит мигалкой. Чуть зазеваешься – живо ее подберут… утром, вечером… среди ночи… садись, чего топчешься!

Узбек Аллаберген (в переводе «Богоданный») нашел внутреннюю мотивацию для знакомства с Анжелой: у нее чуть видная заячья губа – разглядел, долго пялился – и у него, на всю катушку. Отец Аллабергена от водки давно помер. Если уж мусульманин примется пить – как пить дать сопьется, ему генетически не показано. Заглядевшись на Анжелу, Аллаберген нечаянно заговорил с ней по-узбекски, она на автомате по-узбекски ответила. Бывало, придет из детсада, лопочет по-ихнему, а мать не велит. Теперь почти что забыла. Но уж Аллабергена от ларька было за уши не оттащить. Сел на корточки, глядит разбойничьими глазами. Истратил на сигареты всё, что собирался послать матери – его долг, раз братьев не дал Аллах. Там, в Хорезме, на стыке с пустыней, где людей родится поменьше, иной раз выйдет такой – поджарый и горбоносый, упертый, что твой шайтан. Сухой тополиной листвы намело к ногам и тучи шли над ним табунами, а он всё сидел, как барон фон Гринвальдус. К ларьку подошел неприметно одетый парень и постучал в стекло татуированными костяшками левой руки (правую здорово скрючило). Здорово, сестренка! – Жорик! достукался, блин… кто тебя так изувечил? – Неважно... я и левой могу… зато ты теперь на ноги встала… будешь брата кормить. – Ты, блин, мне на хлеб… на сигареты, блин, не давал. – Ну, сестренка, кто старое, блин, помянет… ты ведь не слушала брата. – Тебя, блин, послушаешь… будешь как раз на панели. - И так таковская… думаешь, я не видел… давно за тобой слежу. – Осторожно, Жорик! беги! (Аллаберген, блин, выхватил нож). Но с двух сторон подъехали Самвел и Гагик, а эти двое ушли в темноту – сначала Жорик, узбек за ним по пятам.

Жорик спешил: надо было вывести Аллабергена на ментов раньше, чем тот его пырнет, и самому не попасться. Но без везенья нету вора. И он шарахнулся в чуть освещенный коридор между запертыми контейнерами: авось как-нибудь из него выскочит. Налетел сырой ветер, затрепал обрывки искусственной маскировочной листвы, что летом – как будто оно было, лето – давали редкую тень. Вон он, мент… до конца коридора бежать и бежать… найти бы какую брешь. Мент пустился на перехват… огромная его тень метнулась по чьей-то рекламе. Резко вздрогнул фонарь, тень Аллабергена бросилась по стене к Жориковой… та нагнулась… тень узбека не удержалась и кувырнулась под ноги встречной тени мента. Жорик ринулся мимо упавших, катившихся кубарем, вырвался с контейнерной улицы, сменил курс. Мент застегнул холодный наручник на худом запястье узбека, торчащем из драного рукава. А нож Аллаберген успел незаметно отбросить, нож воткнулся в прилавок контейнера женщины из Хорезма, Ферузы – Аллах направлял этот нож. На бледном рассвете муж Ферузы Аслан привез для нее товар. Сына вдовы еще били в участке, а уж Аслан разобрал хорезмский узор на рукоятке ножа. Быстро навел по мобильному справки, понял, кого забрали, и пошел выкупать.

У Аслана легендарный предок: Тамерланов полководец, имя коего переводится «Вечный» - якобы его невозможно было убить. Тень воина осеняет приплюснутую точно дыня Асланову голову с мечевидным носом и лунными кратерами глазниц. У Аслана диплом строительного института, с советских времен офицерский военный билет и взаправдашний загранпаспорт. Не то с такими генами, не то с такими документами – факт есть факт – он никого не боится. В два счета нашел нужное отделенье милиции и за четверть часа выцарапал побитого Аллабергена. Привел его в божеский вид, и вечером вместе пошли к ларьку. Надо же посмотреть, из-за какой это гурии Аллаберген так влип. Лунноживотая налила Аслану кофе, и тот забыл о деньгах, что отсчитал ментам. Аллаберген на первом сухом морозце колотил нога об ногу, а избавитель его, почитаемый в их роду как человек ученый, глядя мимо Анжелы, пил кофе – пятый стакан. Вышел месяц из тумана, вынул ножик из кармана - бледный, кривой мусульманский месяц, под рогом его звезда. Кривой как у турка нож с родным хорезмским узором на костяной рукоятке лежал в кармане Аслана… его законный трофей… хочешь - строгай им мясо на шаурму. Аллабергену нечем было теперь защитить свою честь, попираемую ежечасно здесь, на чужой земле. А северо-восточный немилосердный ветер как нанятый дул и дул, раскачивая фонари.

Ирина сказала Самвелу: на кой хрен девчонке платить три тыщи за койку… она там редко ночует. Или бери ее к себе со всеми шмотками, или я возьму. – Куда, Ирджан? ты с мужем живешь в однокомнатной. – В эту единственную комнату… какое твое собачье дело… а мужа вобще не спрошу. – Я ее вселить не могу… у меня жена в Ереване. – Ну так молчи. И явилась в Анжелкину смену к ларьку. Чего это чурка здесь сидит? – Аллах его знает. – Не ври… ишь, медом им тут помазано… сейчас позвоню ребятам из РНЕ, которые в ФСБ… а ты приготовь вещички… завтра тебя заберу.. хватит бабе Зое денежки зря носить. Ребята из РНЕ-ФСБ приехали, женщины не успели кофе допить. Пуганая ворона куста боится, стреляного воробья на мякине не проведешь. Едва машина свернула к ларьку, Аллаберген вспорхнул на платформу, втиснулся в набитый вагон и – зеленый свет, мусульманский цвет.

В Хорезме всё экстремально: летом пятьдесят градусов жары, зимой сорок градусов мороза и круглый год сорок градусов алкоголя – люди там аховые. Аллаберген вытряхнулся вместе со всеми в Железке, спрыгнул на рельсы, подтянулся посредством рук на противоположную платформу перед носом у машиниста встречной электрички. Покуда та тормозила, почистил брюки и чинно вошел – в этот час все едут не в Москву, а из. Анжела сделала ах, увидев его так скоро. Похоже, по сумме очков он заслужил награду, только когда и где эту награду вручить? Ира, так и растак, покрывать подругу не станет, у Иры, так и растак, другое совсем на уме. Эй, на ветру не сиди… Аллах подаст… уходи. Слава Богу, свалил. Анжела сегодня в ночь, Ирина в восемь часов приходит ее сменять.

Утро мыкалось, не зная куда приткнуться, вялое, само не свое. Аллаберген, притусовавшись к бригаде Аслана, и спал и не спал - в строящемся богатом доме, на будущем втором этаже, затащив наверх дощатую лестницу. Ему снились лунноживотые гурии, разносящие правоверным кофе на лунных подносах. К ларьку той порой подошел в пух и прах проигравшийся Жорик, наставил пушку левой рукой: даешь, блин, деньги! – Ну, ты даешь… наезжать на сестру! а вот я матери позвоню. – Звони, тварь, звони... расскажи про своих узбеков! небось она не похвалит. Когда не надо, менты тут как тут, а по делу их не найдешь. Непохмеленные мужики еле стоят на платформе. Перестреляй к черту всех баб – на них так и так нет сил. Трусить, Анжела, последнее дело… стреляй, блин, мне всё равно. У Жорика пушка тоже, блин, не стреляет… хрен с ней… останемся жить. А это еще, блин, посмотрим! Жорик бросает нож. Анжела, прогнувшись, словно танцовщица, пропускает нож в миллиметре от своей завлекательной поясницы – тот вонзается в дверь ларька. Ну, Гагик, ты мне теперь, блин, заплатишь обещанные восемьсот. Жорик бежит к платформе… твою и мою, блин, мать! Такая вот Кармен-сюита… такая теперь, блин, жизнь.

Даже по зимнему ленивому времени пришел конец Анжелкиной смене. Четким чекистским шагом идет Ирина, тяжеловатая для быстрого марша. Анжелка, нервно лотоша, показывает на нож, застрявший в двери. Нет, нет, не трогай… пусть Гагик увидит… я тут, блин, грудью на амбразуру ложусь – ему восьмисот рублей, блин, жалко! – Ладно, давай тетрадь, будем товар считать. Напиши вот здесь адрес братца… старый, какой запомнила. Мои ребята след возьмут… там он залег или где. Держи ключи от квартиры. Санечка дома, вечером сходит с тобой к бабЗое за сумками. Ляг пока на кушетку, поспи часов, блин, двенадцать. Самвел? пускай застрелится. С чувством чмокнула Анжелу на прощанье, та зябко передернулась и побежала мимо платформы по не залеживающемуся на месте снежку. Электричка всех с головой накрыла свистком – отработанных, выжатых досуха вроде нее и тех, кто тащился продать по дешевке кой-как восстановленные силенки. Анжеле было ни до чего: Ирина, Санечка, Самвел, Гагик, Аллаберген… в койку скорей, и спать.

Залег он действительно там: сошелся с хозяйкой, чтоб не платить. Сейчас, ввиду неудавшегося наезда, спал вполглаза. Проснулся, словно толкнули. Хозяйка кому-то втолковывала: кроме нее, никого здесь нет и не бывает. Скорее влез в брюки, и на чердак, там тайный лаз к алкашу-соседу. Того дома не было. Спустился, блин, с потолка на руках, задвинул досочку, открыл на задах оконце и – огородами, огородами. эфэсбэшники погодя разглядели следы на снегу, но уже простывшие. Электричка прошла по заказу, сняла беглеца с платформы и увезла в Петушки или, может, в Электросталь – не задавайте вопросов.

Сплю на Ириной жесткой кушетке – ей от подкожного жира помягче. Снится мне мать, теперешний муж ее – пропил, небось, весь дом. Если кто любит меня на свете – не для себя, за так – это мать. Всё равно с пустыми руками не явишься, и билет дорогой.

Я не сама проснулась – Ира мне позвонила: хватит, блин, дрыхнуть. Встала, брожу раздетая – Санечка не реагирует… с Ирой, небось, привыкнешь без спросу не выступать. Ира и Санечке звякнула: пойдешь с Анжелой за сумками. Их у меня всего две – нечего, блин, одеть. Ира мне приготовила пальто – на нее не лезет – и сапоги – перестали застегиваться на ней. Идем по морозцу вместе… совсем даже, блин, неплохо… чего она так затюкала своего мужика? Пошли на виду у платформы, я помахала Ирине – дескать, приказ выполняем. В Кучине пусто и глухо. Глупо, бабЗоя, без толку переживать… будет другая девчонка… привыкнете как-нибудь. – Нет, не привыкну… ты чисто полы мне мыла. Совсем забыла: твой брат заходил… сто лет его не видала. Я не знала – сказала: ты на работе. Так пешком и пойдете? – Нам, бабЗоя, легко… идти тут недалеко.

Возле платформы творится чтой-то неладное. Мы подошли поближе: Жорик, прикованный наручниками к Ириному окошку, рвется - чуть ларек не сволок - и рушит тонкую стенку. Но уж сигналят подъехавшие Ирины головорезы. Вот так обдернулся! с пушкою на Ирину! как следует не посмотрел, думал – Анжелкина смена… не на такую напал. Ира, а откуда наручники? – Гм… секрет фирмы… Санечка, рот закрой. Двурушники РНЕФСБэшники приняли у Ирины задержанного. Она у них что, в ФСБ продолжает работать? Вобще говоря, им больше хотелось бы поиметь дерзкого Аллабергена… ладно, и так сойдет… отчалили. Ну, кончай тормозить, несите сумки домой. Я и узбека твоего отловлю… ишь, наркомафия сраная. Мы пошли под слепящим глаза снегопадом, друг на друга не глядя, не обсуждая дел государственной важности. Начал, теткин муж, молчать при советской власти – помолчишь и теперь… желающих говорить хватает. Без тебя большевики обходились? обойдутся и новые русские. Молчи – за умного сойдешь… никому не проболтаешься, что у тебя жена в женской зоне надзирательницей была. Пришли. Анжелкины неправильные губы ни с того ни с сего целуют смеженные от страха Санечкины веки. Издевается? поглядел исподтишка – вроде нет. Грохнул на пол сумки, обнял узкие плечи.

Феерическое задержанье Жорика способствовало увеличенью популярности Гагиковой торговой точки, действительно находящейся совсем рядом с коварно уничтоженной Самвеловой. Гагику волей-неволей пришлось платить героическим защитницам ларька по восемьсот рублей в сутки, как рядились. И было с чего: кофе пошло гектолитрами, сигареты завозились всякий день. Не только справедливость двигала Гагиком при исполнении обещанья – он стал побаиваться Ирины, и не напрасно. В ее смену притащился Самвел, снедаемый горькой завистью обиженного. А где Анжела? у бабЗои ее нет. – В безопасности… я ведь предупреждала: не распускай рук… и на тебя наручники найдутся. Вот как заговорила… уж не предлагает Самвелу забрать подружку со всеми потрохами… быстро это она обнаглела. Или всегда была такой? слегка прикидывалась… самую малость… по перестроечному делу… теперь не считает нужным. Таков был примерный перевод с армяноязычной мысли Самвела, сползающей в не имеющую аналогов русскую брань.

В общем, Анжелка после своей смены с Самвелом не поехала, но объявила об этом лишь когда пришла Ирина. Самвел, чуя недоброе, уж час тут околачивался. Услыхав смелые Анжелкины слова, поднял было короткую руку. Ирина фыркнула конским фырком, и вопрос был исчерпан: Самвел поплелся раньше времени в автосервис. Это еще не всё: поодаль маячил Санечка – Ирина его притащила, чтоб проводил Анжелку домой… о самоуверенная слепота! И ФСБэшную машину Ирина вызвала на случай Самвелова буйства, только та вроде подзадержалась. Санечка с Анжелкой скрылись за высокой платформой, она взяла милого друга под руку. Тоню-юсенький снег лип к тонким Анжелкиным подошвам. И тут встал перед ними Аллабрген, черен как мурин, страшен как черт, в измазанной цементом Аслановой телогрейке. Не успев ни о чем подумать, сунул руку в карман за ножом – и нож там нашелся, его, Аллабергенов, кривой нож. Светающее небо молча глядело, как Аллаберген саданул его сопернику под ребро. Оно, небо, давно отстраненно думало: неужто Санечка будет счастлив? неслыханное дело. А припозднившаяся ФСБэшная машина приближалась к опустившему руки Аллабергену, остолбеневшей Анжеле, распростертому Санечке. И Санечкина душа отлетала, покидала неизбалованное тело.

Растаяло, задождило, потом зима опять легла, всерьез и надолго. Если кому интересно, что с ними, то пожалуйста. Анжела поменяла шило на мыло, живет у Гагика… давно бы так. Самвел, не приспособившись, уехал к семье. Жорика посадили – было за что. Аллаберген не дожил до суда: Ирина ему не простила. Не поднимай руки на мое… сама разберусь, нужно мне мое или нет. Аслан послал деньги матери Аллабергена – всё, что тот заработал, и немного побольше. Написал: не плачьте, матушка… Бог дал, Бог и взял. По-узбекски, конечно.

ТАКИЕ РАЗНЫЕ ВЕДЬМЫ

Сдал зачет по мордобою. Пока еще держу удар… мне за сорок. Продлил контракт по охране на год – дольше не разрешили. Через год опять врежут как следует. Чуть-чуть недотягиваю до средней весовой категории, спасают гибкость и скорость реакции. Дееспособные мужики все в охране, работают одни узбеки. Синяк расплывается, отъезжает, меняет цвет от фиолетового до желтого. Пишу «Автопортрет с синяком». В зеркале отражаются стесанные мочки ушей. Миролюбивые уши. Во всех учебниках криминалистики написано, нарисовано, сфотографировано: уши убийц – с висячими мочками. В девяностом на телевиденье брали интервью у старого палача: стрелял в спину людям, перегоняемым лубянскими подземными коридорами. Мочки болтались, как спаниелевы уши. Я кроток - наследую землю. По старому паспорту я мордва. Угро-финская группа народов. Ассимилировали без борьбы вытесненных с Дуная славян. Кем? гуннами (венграми)? У Горького Данко увел людей сквозь душный лес от враждебных племен. Венгры жёстки – даже жестче чем немцы. В Германии я служил, вернее – валял дурака. Сказали: кто хорошо рисует – два шага вперед. Выпускал стенгазету, ночами пел офицерам, после спал весь день в бэтээре, с их разрешенья. Играть на гитаре там же и научился, стал сочинять свои песни:

В шароварах из болоньи

Я удачи дачный всадник.

Так проваландался я до дембеля. В ГДР тогда русских было больше чем немцев. Паденье берлинской стены меня уже не застало. В передаче «Школа злословия» две дамы спрашивали друг друга, кому тяжелее – тетенькам или дяденькам? И отвечали друг другу: конечно, дяденькам. От них все чего-то ждут, требуют. Трудно быть богом. Думаю иногда: зачем занимаюсь всем этим – живописью, стихами? Обыкновенное чудо – дети. Но, видно, я перемудрил: простое мне не дается. Тихони со мной не знаются, наглых я сам боюсь. Когда-нибудь не устою на ногах, сдавая зачет. Охранная фирма устроит меня на какой-нибудь склад. Привыкну, освоюсь и разберусь. Я – Игорь Коростелев. Послушайте, не бегите! петь буду только для Вас:

Я так мало успел наглядеться в тебя,

Я так долго с тобой находился на Вы.

***

Каждый день в саду гарема, у журчащего фонтана гордым лебедем ходила дочь великого султана. Нет, я ездила в банк по делам своей фирмы. Охранник с синяком на виске показался мне хрупким. Молодой человек! поглядел. Не юноша, только пахнуло свежестью. Я Вас хотела спросить: откуда у Вас синяк? подрались, защищая честь дамы? хорошо, если так. - Нет, всё проще: сдавал зачет на должность охранника. - Бррр… я бы не сдала. Хотя удар держать надо, в различных смыслах: измена, предательство. Вы согласны? – Да. – Когда Вы освободитесь? (Так прямо? с ходу? меня уже гладит по голове жена бизнесмена, но робко… а эта ну просто коршун.) – В одиннадцать. - Поздновато. Банк ведь до десяти. – Дежурю по инкассации. – Я заеду за Вами. (Самоуверенность, энергия делового успеха. Напор нахальства - мне его так не хватает! было бы сразу легче.) – Меня зовут Ника. (Имя подходит.) – Я Игорь. – Договорились.

***

Ника Самофракийская прилетела во мгле, как летучая мышь. Бетман в юбке. Открыла дверцу вишневого опеля, посадила рядом с собой, опустила властную руку мне на колено. Берет на что глаз положила. Мои жигули остались ночевать на стоянке. Она оказалась не лучше других – зависима от мужчин до мозга костей. В постели сбавила тон, не выламывалась. Утром сварила мне кофе, отвезла на работу. Вишневый опель мигнул озябшим моим жигулям (стоял март). Ищешь сердечной любви – получается черт те что.

***

Ника… какая я Ника… просто смешно. Пока делала первые деньги, наглоталась позора. Самоуверенность… кто бы знал… меня вечно бросали – не пойму почему. Просто сами они о себе были высокого мненья. Считали, что делают одолженье. Как они на свой счет ошибались! несправедливые оценки нам выставляет жизнь. Говорю как учитель (лишь по диплому). В школу меня второй раз калачом не заманишь. Не дорожу дипломом. Не дорожу ничем, кроме разве любви - если она существует. Отец сыну вот не поверил. И я никому не верю. И никого не люблю.

***

Было с ней и второе свиданье. Что-то проглянуло жалкое, словно боялась: он больше не согласится. Не подняла бы глаз – может, я б не заметил. Теперь бледным утром рассмотрел интерьер холодной квартиры. Нет, даже пол с подогревом – стой босиком, обнимайся. И на пустой стене экран с какой-то сексмутью. Когда она кнопку нажал, которой пяткой? А за окном проплывают тучи высоким печальным небом, почти цепляя наш двадцатый этаж. Наш? значит, мы уже вместе? или я с ней, она же летает за сто верст на своем деловом помеле - ее не дозваться? Летом вокруг безобразных коттеджей поля покроются сорной ромашкой – пойдем ли мы тогда босиком по прогретой земле?

***

Я поняла давно: равновесье недостижимо. Один покупает, другой продается, всё остальное вздор. Меня продавали и предавали, я каждый раз вставала, как ванька-встанька.

Не то сама вставала, не то другая кто.

Но что со мною? стихи? заразилась от Игоря? надо держаться подальше. Три раза была влюблена – смолоду, сдуру. Чем кончилось? горем, срамом, слезами.

Три раза отпевали, три раза отнесли,

И три моих могилы травою поросли.

Чур меня! потеряла мобильник с коммерческой информацией. Карту считали, вставив в другую трубку. Мою трубку с чипами бросили в воду. Значит, забыла у Зименкова. Он живо сообразит, что к чему. Кто счастлив в картах, тот несчастлив в любви, и наоборот.

Над каждою могилой взошла разрыв-трава,

И я опять любима, и я опять жива.

Лечиться, лечиться и еще раз лечиться. Завтра же к психотерапевту – телефонный номер в компьютере. Забудем всю эту чушь.

***

Третьего свидания не было. На втором почитал ей стихи – она тут же сменила банк. Зря я пошел ва-банк. Не будет уж поцелуев в душистом поле сурепки. Может, такого бы всё равно не случилось, останься она со мной. Не знает директор банка, из-за кого потерял клиентку. Банки! с бабами не вяжитесь – у них одно на уме.

***

Ура! я перехитрила Зименкова. Оставила вроде случайно на переговорном столе распечатку, якобы дополняющую данные из моего мобильника на самом деле запутывающую следы. Он попался, сделал три крупные ошибки. Понял, что вожу его за нос, остановился и призадумался. Что наша жизнь? игра! Стихи я прочту чужие, если надумаю.

***

Послал ей стихи СМСкою. Ответила: очень остроумно. Ничего остроумного там не было. Просто я, пожалевши ее, нечаянно полюбил. Так вышло.

***

Еду, мокрый асфальт дымится, распускаются листья, и мобильник зачитывает мне Игоревы стихи. Зименков, застрелись! в другой раз я тебе стихи на столе оставлю.

***

Я прекратил это дело, чтобы она не подумала: мне нужны ее деньги. Знает, где найти меня, и кто любит - придет.

***

О деньгах я вовсе не вспомнила. В любви и без них всё сложно. Только их не хватало.

***

Мне что – не хватает на краски и на бензин? мне наплевать с высокого дерева. Она существует, я люблю ее – остальное не в счет. Любовь на расстоянье, любовь с одной стороны уже хорошо. Бывает не каждый день.

***

Ему ведь неважно кто, ему подойдет любая. А у меня теперь он навязчивая идея.

***

Порылся в памяти. Девушка невысокого роста с тупыми глазами прилежно ходит на поэтические вечера. В отделе кадров работает. Ей двадцать восемь… еще не поздно иметь детей.

***

Зименков за мной стал ухаживать. Оценил как противника и решил нейтрализовать – обычным путем. Мы де будем два корабля, идущие под одним флагом. Фиг ему. Фи.

***

Передо мною едет вишневый опель, сигналит мигалками. Я за ним, покуда не разглядел: за рулем мужчина. И как это я номера в те два дня не запомнил.

***

Тогда, в марте, я взяла его по привычке на абордаж – не важно, что он подумает. Теперь шарахаюсь, точно пугливая лошадь, ломаюсь, будто печатный пряник, - жду, чтоб меня умоляли и уломали. Но всё изначально запорчено, ничего не поправишь.

***

Я стал смотреть сериалы. В их тягомотине есть потаенный зомбирующий смысл. Так пробуксовывает сама жизнь. На несвершенье основана их популярность.

***

Послала ему СМСку, предложила место охранника в своей фирме. Ответил: нет. (Еще любовь не прошла.) Тогда дописала те воровским порядком вырвавшиеся стихи – и ему на мобильник. Ответил: очень талантливо. Должно быть, подумал: «Ну ее. Это собака на сене. Будет ко мне тянуться и стыдиться меня».

***

Я ничего не подумал. Не знаю про эту собаку… какая-то пьеса. (Скорее умен, чем начитан. Нет, и начитан тоже.) Я с Никой веду бесконечный, безмолвный, бессмысленный разговор, не проясняющий дела. Мне надо срочно жениться. (Хочет ругаться с женой.)

***

Два раза являлась к десяти, на третий застала (достала) Игоря. Он сменился с поста, мы отправились с ним в кафе. (Ну, ухаживай же за мной. Время – деньги. Мне завтра с утра к Зименкову на переговоры.) Нет, не ведет ни ухом ни рылом мой милый. Сам расплатился. Пришлось сказать прямым текстом: поедем ко мне.

***

Я поехал – с досадою и с ожиданьем. Не силен тот кто радости просит, только гордые в силе живут. Увидеть бы гордую женщину. Вывелись. Выкорчеваны как класс.

***

И что бы ты с ней делал, с гордой женщиной? Теперь ведь новая формула: женат на одной, любит другую, спит с третьей. Ты этого хочешь?

***

Я ничего не хочу. Хочу поглядеть на гордую женщину. Могу я хотеть или нет?

***

Сначала создай мне условия, чтоб я была гордой. Упрашивай, уговаривай, стань на одно колено.

***

Но почему ты связываешь себя со мной? Я тебя не замечал, пока ты сама не взяла меня на абордаж. (Думает моими словами, а еще хорохорится.)

***

Такой вот немой разговор мы вели на Никином нагретом полу – стоял холодный июнь – только свою порнуху она уже не включала. Потом светало, я думал уже один над спящей женщиной, и пропасть меж нами была не меньше, чем от двадцатого этажа до земли. Тучи текли к востоку, откуда пришел рассвет. И нет никакой надежды, что потеплеет. Остыло солнце, настала вселенская катастрофа. (Оставь, я слышу тебя из сна. Значит, с нами всё хорошо.)

***

Сижу в ресторане с Зименковым. Оба пытаемся выведать нужное друг у друга, а заодно танцуем и даже целуемся. Вытянуть важное из него удалось лишь дома, на грязно-белой медвежьей шкуре - подогрев пола уже отключен: погода сменилась, теплая ночь обнимает дом. Обнимаю с трудом: на ощупь Зименков такой же скользкий и вёрткий, как в бизнесе. Угорь… однако надо. Игорь? придет опять.

***

Не приду. Дрянь буду. Забуду тонкий кривящийся рот с темной помадой. Не надо верить кому попало. Упало с неба – я не просил. Хватит сил отгрызть в капкан попавшую лапу и убежать на трех.

***

Далеко не уйдет. Потрошу пока Зименкова, как он мой мобильник. Уж я его сделаю – милое дело. Считай он покойник, Зименков.

***

Моя выставка на окраине. Совершеннейшая окраина. Шоссе убежит из города – не вернется назад. Прудочек с мостками, с мальками. Люди удят: что-то да будет. Как прорвало канализацию – с тех пор рыбы хоть отбавляй. Северный ветер порвал сопротивление южного. Снова холодно и печально, снова кошки скребут на душе. Смешная обстановка выставочного центра: на дотацию даже чашки, даже соевые батончики. Придут друзья – других я не жду – распишутся в книге отзывов. Картонный пакет с красным вином будут доить до дна. Девушка из отдела кадров уставится на меня. Во взгляде ее восхищенье, надежная ограниченность и обещанье бесчисленных обыкновенных дней. Взял ее руку, привыкшую четко ставить печать. Перевернул, читаю линий мелкий узор. Всё как у всех. Стандартно, стерто, невыражено. Поставить печать на ладонь и скорее закрыть вопрос. Идем с ней вдвоем к метро, я обнял ее за плечи. Плечи ее покаты, и пока хорошо.

***

Приехала поглядеть на Игореву выставку, без предупрежденья – сейчас никого нет. Смотритель так суетился! Водил меня сам по комнатам. Здесь послезавтра помолвка – Игорь ему звонил. Как же, я ее видел. Такая тихая девушка. Сейчас я поставлю чайник – он с фокусом у меня. Замерли на картоне два игрока с ракетками, простертые над пинг-понговым угловатым столом. Хоккеисты в шлемах с отчаянно длинными клюшками напомнили мне фигурки настольной детской игры. Застыла за окнами зелень, улегся северный ветер, молчит отдаленный облачный горизонт. В небе всё неподвижно. Смотритель налил мне чаю, пожаловался на безденежье и проводил с крыльца.

***

Жил я на Партизанской с матерью и сестрою. Они меня рады были спихнуть – выветрить запах красок. Теперь я живу в Тушине – такая же точно квартира – с женой Татьяной и тещей, подозрительно молодой. Теща пока молчит, не сегодня-завтра взорвется. В Тане что-то навязчивое, наигранное, не свое. Видел, знал, но женился. Попал из огня да в полымя. Влюбленности вовсе не было, ни одного денька. Влюбленность я где-то оставил, забыл на скамье в электричке, а электричка пригородная ушла на Дальний Восток. Надо тянуть до ребенка – ребенок всё это изменит. Или скорей весна взорвет всё это к чертям.

***

Игорь со мной так счастлив – мы созданы друг для друга. Игорь со мной спокоен – наконец у него есть дом. Ему ничего, никого не нужно больше искать. Все эти краски-картины пусть отвезет в гараж. (Мой, на другом конце города.) Одну картину повесила. (Копию с Шишкина… тьфу! Авторские мои хуже – и всё равно мне милей.) Летом поедем на дачу. Машинка закатывать банки у меня уже есть. (Там сейчас цветут вишни – хочу всё время быть там. Шмель копошится в воздухе, всем на свете доволен. Ребенок – кажется, дочь – родится у нас в ноябре. Я уже понял, что выход из пещеры завален. На сколько мне хватит воздуха – не знаю, боюсь сказать. Весна идет полным ходом, только идет без меня.)

***

Секрет Зименкова был гибелен для него: он владел контрольным пакетом акций своей фирмы с женой пополам. Когда-то сам заставил ее так вложить приданные доллары. В случае развода кроме этих не очень ликвидных бумаг она ничего не получит. Цена на них уж упала из-за ошибок мужа, с моей, конечно же, помощью. Глупец! он думал: так брак надежней. Сидит на бочке с порохом и, блин, не дует в ус. Ему бы скупать бумаги мелких акционеров. Теперь это сделала я – после игр на медвежьей шкуре. Без спеха, не без успеха, на подставное лицо. Скупила ровно столько, чтоб Зименков не мог собрать контрольный пакет. Год прошел – я освоила зименковские предприятья, делая вид, что преданно помогаю ему. Об Игоре не вспоминаю. Иду на публичный скандал. Жена Зименкова в состоянье аффекта как пить даст всё продаст по дешевке тому же подставному лицу.

***

О, если б я знал! все приметы сошлись, предупреждая меня, когда позвонила во вторник узкобровая дрянь! Соседский охранник, протерев безо всякой нужды машину и выплеснув мыльную воду куда не след, с пустым ведром у лифта ткнулся крепкой башкой мне в плечо. Я дома оставил от машины ключи, вернулся и в зеркало не взглянул, уходя вторично, – спешил, торопился к ней. Черный кот метнулся мне под ноги у крыльца. При выезде у ворот старуха под девяносто бросилась под колеса – затормозил, успел. Лучше б я ее сшиб – отработал сразу приметы. Живет одна… наследник отмазал бы как-нибудь. Когда моя Инга вошла с фотоаппаратом в комнату к Нике, было самое время. Что послужило сигналом? задернутая второпях занавеска? просто и гениально. Ключ ей дал якобы оскорбленный муж – он наблюдал за окном в бинокль с балкончика в доме напротив. Он же привел покупателя на пакет акций… всё в шоколаде.

***

Дочку Татьяна решила назвать Вероникой. Устал с ней спорить и переделал в Веру. Таня же так и кличет: Никой. И я в чаду неизжитой любви угораю день ото дня. Дочь с тупым взглядом молочных глаз, неестественно моложавая теща и, главное, жена, которую я не люблю. В ней ничего нет для ласки, всё только для подавленья. Мы, собиравшиеся потусоваться со слабенькими стихами, были легкой добычей – ведь мы искали любви. В отделе кадров крутые кадры. Для бизнеса им не хватает ума, но хватка почище Никиной.

***

Какие чудные снимки сделала Инга! не решаюсь просить отпечатать на мою долю. Она забрала Илюшу и увезла его в Штаты – я не посмел возразить. У Ники есть эти снимки. Предлагал ей выкупить мой пакет акций – отказалась: невыгодно. Объединила фирмы, поперла меня из правленья. Я пока не у дел. В общем, уделала. Одну фотографию увеличила, передала мне в конверте через охранника – нового фаворита. Снимок висит у меня на стене. Сам я еще не вишу на крюке.

***

Да, фаворита. Я предложила Игорю в новой фирме эксклюзивный оклад, на которой он, глава семьи, согласился.

***

Согласился. Ника сидит и ждет, как паук. Я приношу домой огромные деньги и тотчас линяю на дачу. Там осыпаются яблоневые розовые лепестки. Живу от весны до весны. Дочь без меня улыбается Тане и теще Вере Петровне. Вырастет точно такая же как они. Я от ее воспитанья на вечные времена устранился. Купил для себя свободу, краски, картон. Живу как жил до женитьбы: бездумно и без забот. Река намывает песочек, и время тихо шуршит.

***

Это коммерческая тайна, что он получает больше сменщиков. Я никому не велю разглашать, кто сколько. Формально – деньги акционеров. Знаю наизусть его график, прохожу отвернувшись. Боюсь – он не поздоровается… тогда ему не поздоровится. Энергетические оболочки задевают друг друга, и долго во мне спадает поднявшаяся волна.

***

В финском домике Игоря тесно, как в теремочке. Его разведенная сестра Лена, я с Никой, две Никины бабушки – все вповалку. Но уступать территорию никто не намерен. Стоит один раз дрогнуть – дальше так и пойдет. Чистим-солим грибы, стерилизуем банки, ссоримся каждый день. Жара, у Ники понос.

***

Ссорятся. Ходит гроза, поспевают кислые вишни. Я живу в Тушине, отделываюсь деньгами, стараюсь к ним реже бывать. Ника Самофракийская мне вчера предложила (нет, приказала) сопровождать ее в Турцию. Дело с бездельем, вроде бы командировка. Я согласился. (Еще бы.) Хочется снова увидеть вздымающееся море, белый налет на гальке, и медуз, и ее.

***

Так оно всё и вышло. Ну сколько он мог продержаться? Надеялся, что семья его защитит? Нет! в семейном компоте дело только ускорилось. Думал – простая жена спасенье. Подтвердились мои опасенья. Девушка из отдела кадров – неразорвавшаяся граната. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы это понять. Такое вылезло! не дай Бог. (И погнало волною взрыва в расставленную сеть.) Надо уметь только ждать. Я ждала. (Прямо Скарлетт О'Хара.)

***

Любовь с деньгами. Любовь с комфортом. Не то приближен, не то унижен. И самое обидное – потрясающая любовь. С командировочными, суточными, черт знает сколькозвездочными отелями. Но со слезами, стихами – теперь с обеих сторон.

***

Ну да, он хотел жить честно. Сейчас это невозможно. И своего пожара, и своего позора я ему наметала целые вороха. Мне за него страшно. (А я люблю ее страстно. Получается избитый и жестокий романс.)

***

Деньги в Турции муж заработал. Мы стали строить на том же участке новый отдельный дом. Впритык к старому. Сам он строить не хочет, пропадает неведомо где. (У Ники Самофракийской на Рублевке коттедж. Возле единственной елки раскинуты над шезлонгами яркорадужные зонты.) Молодые таджики-строители поглядывают на меня, не на золовку Лену: Лена страшней войны. (Как-нибудь разберется - стоит только начать. Экий я стал циничный. С кем поведешься, блин.)

***

Инга явилась из Штатов, оставив учиться Илюшу: он взялся сам заработать себе на жизнь – у молодых это просто. Сама она не пристроилась, не нашла подходящей ниши: чем дальше, тем сложней и сложней. Я работаю в фирме молокососа Никиты – тот, не будь глуп, всё что можно свалил на меня. Вызвал, сказал: берегись! она уже здесь, твоя Инга. Что мне беречься… терять мне нечего. Ника пусть бережется. Лето-осень проездила с Игорем. Тоже умеет дела на кого-то спихнуть. Вот наконец притихло и подморозило. Сколько ни виться веревочке – захлестнется петля. (А почему мне, бизнес-леди, бояться домохозяйки?) Потому что я кое-что рассказал своей бывшей жене. Задним числом, СМСкой в Америку – говорить со мною она не желала. Слишком поздно, увы, рассказал… после продажи акций.

***

Да, Александр объяснил мне, как заманила его эта женщина, обещав показать из рук какие-то документы. Долго водила за нос, властно потом обняла. (В данном случае хоть и неправда, однако с моей героиней такое частенько бывало.) Он решил получить любой ценой информацию. (Перевертыш.) Мужа у Ники нет. (Легко проверяемый факт.) Подставное лицо… затеяно ради акций, а я попалась. Теперешние мужчины мстить совсем разучились… разберусь с ней сама. (Не промахнись, Ассунта.)

***

Игорь купил квартиру над нами, живет один, мы с мамой и Никой втроем. Хрущевки дороги перед сломом. Пусть, это всё в семью. Пришла сумасшедшая Инга, стала катить баллон: ему квартиру купила сумасшедшая Ника. Я посмеялась: пусть между Никами загадывает желанья. Сами идут в руки деньги. Откуда – мне наплевать.

***

Ей наплевать, жене Игоря, а Ника заблокировала телефон. Я не домохозяйка! не разведенка! я госпожа Зименкова. (Клеретта! Я больше не Клеретта… я дочь мадам Анго!) Вошла со своим ключом в квартиру: Зименков не сменил замка. Смиренно просил прощенья. Александр! я прощу тебя лишь тогда, когда ты сотрешь ее в порошок. (Отлично! подождем с примиреньем. Стереть ее фиг сотрешь… постараюсь для виду.)

***

От весны до весны. Новый май занимается дачными-срочными, овощными-цветочными хлопотными делами. Маленькой Нике уже полтора. К большой я чуть-чуть попривык – она вроде майской грозы. На моем участке вырос коттедж – не как у Ники, скромнее. Семья в коттедже, я в старом домике, в стороне. (Ни фига себе в стороне – окна в окна.) Цветущие яблони бродят в белесых сумерках, стукнут условным стуком в окно – я выйду. Верочка-Вероничка спит в непривычном доме. Завтра пойдет ходить по дорожке мелким шажком. Я чудовище – не любил ее больше года. За деньги купил свободу. В финском домике пахнет красками: на мольберте детский портрет.

***

(Вернулась, натравливает на Нику. А от меня как от стенки горох. Чем ты могла достать, ты уже достала. Сын давно уже в мыслях был там – по материной родне. Явилась… звали тебя? ждешь, чтоб я ее застрелил? тебе квартиру оставил?) Не переживай! я сделаю, как ты велишь.

***

На моем уровне бизнеса опасность всегда существует. Что на уме у четы Зименковых – плевать. Мы с Игорем босиком идем мелкоклеверным полем. Москва-река течет под крутым бережком. Игорев новый джип блеснул зеркальными стеклами. Пора возвращаться… тревога кольнула меня.

***

Ненавижу! не знаю что делать. Александр поймал меня на слове: мы живем в разных комнатах колоссальной квартиры. Будто бы он день и ночь думает, как отомстить. Я узнала, где дача Игоря. Приехала, посмотрела на дом и на красный джип. Девочка ходит по саду. Мать позвала ее: Ника! И я прошептала: Ника! Упала, кричит и корчится… видно, я стала ведьмой. Им поделом: не называй запретным именем дочь.

***

Верочка долго хворала, и непонятно чем. Встала с постели – выросла за время болезни. Таня давно не работает, но в Москву ехать надо: там врачи, а здесь неизвестно кто.

***

Александр меня вновь содержит. (У Инги нет ни обязанностей, ни обязательств – всё на мне.) Гляжу в зеркало: неподвижный ведьминский взгляд… прежде не было. Муж вернул мне с лихвой любовное расположенье. (Инга всё хорошеет, а я худею и чахну. Что-то со мной неладно… причин не пойму.) Ледяной ноябрь. Жду на лестнице выхода Игоря. Дверь открылась, идет. Спускаюсь следом за ним. Взгляд в спину, точно удар стилетом. Он поскользнулся, упал. Лежит – не встает.

***

Лежу в гипсе. Ника старшая сидит у моей постели. Нику младшую Таня ко мне приводит, предварительно позвонив. Снег порхает, столь мелкий, что долго не может опуститься на землю. Вьется в воздухе, наполняя и оживляя его.

***

Караулю Нику у двери Игоря. Ездит одна, не боится. На улице слякоть, у входа в офис охрана, в ее элитный подъезд не войдешь, а здесь мне месяц назад код сообщил мальчишка. Уходит, громко прощается. Всадила ей в спину взгляд еще на лестнице - тотчас оборотилась, посмотрела недобрым глазом. Я шлепнулась копчиком на ступеньку, пот лил градом с лица. Да… не на ту я напала.

***

Я сама не из таких, кто чужим подвластен чарам. Подумать только! мадам Зименкова, глупого мужа тупая жена будет меня караулить на лестнице! Я приехала в офис, и секретарша Юля подала мне вверх ногами бумагу. Я уставилась ей куда-то в живот. Та заслонилась руками и села. Ника Витальевна! не смотрите так страшно, а то я ребенка выкину. Юля, вставай, я не знала… так ты в декрет? больше не буду буравить тебя глазами. Но ей стало плохо, вызвали неотложку и положили на сохраненье. Дома я посмотрела в зеркало – ведьма! Тяжелый взгляд, заострившийся подбородок. Вьюга бьется в стекло, у двадцатого этажа вьются тучи – жутко и весело.

***

Мама ушла на пенсию минута в минуту, нянчит охотно Нику, нахваливает зятька. Все во дворе поддакивают, ни слова никто поперек. Я возвращалась под снегом из парикмахерской, надвинувши капюшон. Его отдернула Инга – помяла сильно прическу, взглянула пронзительным глазом мне прямо в лоб. Но я до отдела кадров работала в первом отделе. Отбила как мяч ее взгляд – она метнулась с крыльца. Машина, въезжая на скорости, шарахнула ее зеркалом, сбила с ног. В прихожей трюмо отразило изменившееся лицо: пустые зрачки, плоский лоб, принюхивающийся нос. Ника спряталась бабушке за спину – так и не подошла. Кот, мяукнув, вцепился мне в волосы, оцарапал плечо. Образок со стены отклеился, свалился картинкой вниз. Игорь ахнул: еще одна ведьма! и скорее к себе наверх.

***

Тянется нежеланное лето – Таня каждый день исчезает. (Каждый день или каждую ночь?) Вернется как ни в чем не бывало и хмуро воду в ступе толчет. Верочка к новой к ней попривыкла, вижу – взяла березовый веник с обтрепанными сухими листьями. Просунула между ножек, пыль подметает с дорожек, подпрыгивает на венике и взвизгивает: йих! Раздобревшая шибко теща нагнулась собрать клубнику, брюки треснули – сзади хвост! Плюнул на хвост, не попал. Сел в джип и – к Нике на дачу. Подъезжаю. Навстречу знакомый опель, а за рулем никого. Повернул назад от греха. Смотрю в зеркало: на заднем сиденье Инга. Но как я ее узнал? (Видел третьим глазом на лестнице.) Встал, открыл ей заднюю дверцу: выходи. А в машине пусто. Тогда я на Партизанскую, не жалея бензина: закончен ремонт, прибраться поехали мать с сестрой. Думаю: отдохну. А в городе душно, жарко, и по паркету новому ведьминскими копытцами сестра моя дробно стучит. Мать подвязала платок. Всё равно борода выбивается из-под клетчатого незнакомого замызганного платка. Отдал деньги – будто за тем приехал – и поскорее бежать. Летите, ведьмы, на Брокен! что из ребенка вырастет? кой черт меня затащил в ловушку по имени брак?

***

За рулем машины невидима, мимо охраны пронырлива, знаю секреты своих конкурентов и Игоря в крепкой узде держу. Не я заварила кашу: на меня наехала Инга. Тайное знание мне открылось, не понимаю как.

***

Октябрь, на шоссе туман. Моя Таня стала писать обличительные стихи. Неважно что и кого, только бы обличать. Ездит вместо меня в литобъединенье. (Не ездила, а летала, и то уже перестала: не стало мужчин там. Но сам по себе обличительный пафос остался – не в стихах, так в речах.) Показался раз на занятиях – Тани не было, только женщины успели обведьмиться. Стал читать – сбивался. Сверлят упорными зеньями… весь в пятнах и весь чешусь. Оказывается, заразно – не чесотка, а ведовство. Ведьма лишь поглядит на потенциальную ведьму – открывается неосознанная до тех пор способность вредить.

***

Как бизнес-ведьма я рассудила: обойдется Игорь без бешеных денег. Слишком дорого он мне обходится. Приворожу-присушу и так. Наскучит – возьму другого. Э-гой! и этого не отпущу. Отращу волосы и в полет! полный улет!

***

Мое финансовое благополучие кончилось в марте. Четырехлетье нашей любви пришлось как раз на зарплату. Во сколько раз меньше было в конверте – я не скажу. Нет смысла качать права тому, кто был содержанцем. Уволиться что-то мне помешало… накатило безволье. Ника теперь брала меня с потрохами прямо с дежурства, ставила мне замену, сажала в машину – я молча повиновался. Ведь с этого и началось, ведь ведьма ведьмой была. Двадцатый этаж сейчас вращался с небесным сводом: просветы в тучах всю ночь казали Веспер-звезду. Я не спал, я знал: вращающихся за солнцем квартир еще нет, они только в проекте. Но мы вращались, послушные волшебству. Она улетала и прилетала, а у меня обнаружилось безудержно много сил. Утром я еле ходил.

***

Из Игоря сделала суперлюбовника. Теперь возьмемся за Зименкова – почему бы и нет? Прибавим ему приятности и отнимем у Инги. Моя крестная, с позволенья сказать. Пусть будет ясно, чье ведовство сильней. Не фига караулить в подъездах. Поездим на Зименкове верхом. |Э-хой!

***

Май пришел. Точно живой скелет, брожу по цветущему саду. Теща совсем обведьмилась: изо рта ее клык торчит. Рейтинг ведьм устанавливается в эксперименте. Ника старшая всех сильней, младшая вырастет тоже не сахар. Инги почти не знаю. Таню колотит теща самым обычным образом. Мать с сестрой не тянут против обеих. С дачи их выперли, сдали коттедж, так же как и одну из квартир, но денег по-прежнему нет. Живем вчетвером в тесноте средь белоснежного сада. Дождик стал крапать, иду поневоле в дом. Девочка Верочка нянчит ведмедика, мамочка-ведьмочка клянчит денег. Старшая Ника проникла в трубу - будет потеха… уйду подобру. У-у! у-у! завыло в трубе. Слушаю, слышу! спешу к тебе.

***

Игорь спит беспокойным сном. За окном всё стоит звезда – я земле запретила вращаться. Лечу пообщаться с Ингой. Э-гой! померимся силами с «крестной» - она отнюдь не слаба. Ого! кто кого? За такого вот Зименкова жалко дать и ломаный грош. Нехорош, ничего не скажешь. Важен принцип: летай себе над Нью-Йорком, только не над Москвой. Не вой! ступай в трубу элитного своего камина! Мне Зименков уже звонит на мобильник. Полифония на фоне туч. Бьет шесть. Немедленно шасть в трубу! убралась. Победила мобильная связь.

***

Проснулся в слезах. У меня на глазах Ника тащит в окошко потрепанного мужчину. Голой садится ему на спину и по нагретому полу гоняет на четвереньках беднягу всю ночь, повернувшись в анфас ко мне. Или это во сне? (Спи, не тревожься. Я не забыла, что было: запах клевера, звон вдали и осязанье земли. А Зименкову так и надо. Спи, отрада моя.)

***

На мне покаталась верхом суперведьма (не смею имени произнести.) Лечу всё лето радикулит в поликлинике на Можайском валу – оплачено фирмой маленького Никиты – а зимой в санаторий за тот же счет (летом он отпуска мне не дает). После катанья встретила меня Инга – исцарапала в кровь - вот это любовь! Господи, что за когти! как у дикого зверя. Не верит. Что ни соври – не верит.

***

Узнал в торопливом прохожем того, на ком Ника весной каталась верхом при неподвижной звезде, смотревшей в стекло. Вид у него был неважный (и у тебя не лучше). Шел мелкий осенний дождь, город ежился. Оседланный Никою отвернулся и было хотел уйти, но я его удержал. Пошли вдвоем не спеша, синхронно думая, как жить дальше. А время текло и текло.

***

Узнал! ни фига себе! ведь ты же сам тогда мне передал конверт с фотографией. Забыл? а катанье при яркой звезде запомнил? Пойдем, покажу тебе снимок… храню в тайнике. Пойдем… но сначала выпьем. (Так вот искусство срослось с бизнесом. Правильно! выпьем, босс.)

***

Я Александру сказала: больше к нам его не води. Хотела на Никиного фаворита наслать серьзную порчу – не вышло: защита поставлена. Разве что шишку набил на лбу… небольшую. Пойду займусь плацентной косметикой. Из нерожденных младенцев крем – для ведьмы самое то. (Смотрится в зеркало. Похорошела, но до Ники ей далеко. Та как реклама фитнес-клуба, как чемпионка по бодибилдингу, как топ-модель, как рок-звезда. Так скажем Нике: да!)

***

Связался черт с младенцем… и что я нашел в Зименкове? Из чиновников в бизнесмены! плохой человеческий материал. Мы посмотрели его фотографию с Никой. Хвалится! лучше б я щелкнул, когда она каталась верхом. Сели, составили список ведьм. Тех, в литобъединенье, решили не трогать: я туда не хожу и Танька не ходит. Выходит семь штук: Ника, Инга, маленькая моя Вера, теща, тоже Вера, Петровна (Чёртовна)… мать с сестрицею Леной – всегда была дрянь (я имею в виду сестру), и жена Татьяна. Моих пять, одна зименковская и, наконец, наша общая Ника, топ-ведьма. Что, Александр Иваныч, предпримем? Девочку – ей четыре - потихоньку окрестим. Не Вероникой, а Верой, в честь тещи (тьфу ей на хвост). Нет, нельзя, что я такое мелю… она уже крещена, и никакого толку. Может, послать их всех по дорогим паломническим путевкам в Ерусалим? поможет ли? денег у нас не стало. Отставить! думай еще, ищи выход… должен же быть.

***

Должен. Мы с Игорем ищем его полгода – поврозь, по своим углам: Инга мои звонки контролирует и возвращаться с работы велит чик в чик. Валит меня в сон и – мимо, в трубу камина. А мне снится ад – я и сам не рад, когда ее, ведьму, там жарят.

***

Подметаем с мамой дорожки, бабушка Вера сажает лук. Папа купил кулич, раскрасил картинками яйца. Мама прибила к метле дощечки: сюда садись, за эту держись – тебе уже пятый год. Полетели – я не боялась. Потом метлу убрали под дом: после еще полетаем. Верочка, вкусный кулич? Да, папочка. Ника, летать понравилось? Да, мамочка.

***

Мы с Никой Самофракийской взлетали с балкона: ее элитные окна обычным рабоче-крестьянским образом не открывались. Дождик прошел, небо стало просторней, усилился запах тополя. Видно было залив, Строгино и дамбу – по дамбе шел пустой освещенный трамвай. Песчаная, в пушистых ивах коса тянулась к Серебряному бору, не достигая его. Паром уже много лет не ходил. Значит, только лететь – ничто позади не держит. Я мысленно дал отмашку, Ника взяла меня за руку. Пять или десять минут неописуемого восторга. Потом она выпустила мою руку, и я…

КОМПЬЮТЕРНЫЕ ИГРЫ

Утро занялось, хмурое для всякого, кому обрыдла окружающая действительность. Он, тяготящийся, пригладил редкие, давно никем не обласканные волосы. Из зеркала бегло глянули глаза цвета спитого чая: что зрачок, что белок – без разницы. Снял маску – мешки под глазницами и брыли, висящие по обе стороны напряженного кадыка. Сложил ее, убрал в тумбочку и вышел на улицу с лихорадочной надеждой на перемену участи. А чего вы, собственно, от меня хотите? Чтоб я впал в депрессию с устойчивыми суицидными попытками? Мало у вас мужчин? Станет еще на одного меньше! оставьте хотя бы для мебели… отпустите душу на покаянье. Часа на три-четыре его хватит. Если за это время никто не полюбит (не расколдует) – придется вернуться в прежнюю шкуру, давящую, будто ссохшийся кожаный чулок. Коли повезет (уже бывало), начнется следующая жизнь, какая – заранее не угадаешь… во всяком случае, станешь другим. Безумно нужны деньги. Те самые, на добыванье коих тратятся силы – лучшие Божьи дары. Что-нибудь: молодые силы… или хотя бы деньги… или, на худой конец, терпенье… вот уж этого навалом… на земле валяется. Поднял – оказалось, кошелек.

Кошельки конкретно ему за просто так на дороге не попадались. Это к чьей-то близкой смерти, то есть он хотел сказать: к смерти близкого человека. Или к иной какой утрате. И чем там больше окажется, тем весомей потеря. Всё же открыл его – большой, плоский, ровно кепка грузина. Черный, с двумя железными шариками, переплетенными, точно пальцы ради обманного ощущенья. Хрустнули новенькие стодолларовые бумажки… считать страшно. Господи… дьяволе… только не дочь… лучше – жена. Больше поставить на кон было некого. И чтоб не умирала… просто ушла с миром. Ишь, чего захотел! обрадовался… совсем стыд потерял. Деньги на бочку, а жену заберите. Нет уж, спасибо… нам не надо, – ворчали черти, ворочая котлы.

А как, простите, его зовут? да неважно! за прежнее имя с ним расплатились, новое пусть будет Лев. Лев Викторович. Имя жены – согласно паспорту. Однако черти в карты проиграли если не ее самоё, то ее брак. Значит, wszystko jedno… хоть котлом зови. Дочь у него Маргарита, эта информация еще туда-сюда может пригодиться. Маргарита Львовна, а была какая-нибудь Маргарита Батьковна.

Утро – не время для приключений. Молодые женщины спешили в офис – попробуй останови. Бутики еще не открылись, спали притомившиеся путаны. Впрочем, их просят не беспокоиться. Молодая провинциалка стояла с вещами на перекрестке, Бог знает кем высаженная. И у Л.В. были деньги на такси-гостиницу.

Из гостиницы, покуда Люба разбирала вещи, предуведомил жену по сотовому: три дня пробуду в Переделкине. Через час почему-то зазвонил гостиничный телефон: теперь она подрядилась на три месяца в Испанию, возить русскоязычные туристические группы: срочная замена. О, растянитесь на три года, дарованные месяцы: июнь! июль! август! У человека, зарабатывающего гроши в эфемерном издательстве, нет шансов разменять двухкомнатную квартиру возле Рогожской заставы: их двое, и дочери двадцать три.

Тишина за Рогожской заставою. Маргарита нежданно-негаданно увеялась до сентября на Дальний Восток с подзорной трубою котиков считать. Привез Любу в квартиру с въевшимся запахом лжи. Нашел в тумбочке старую маску и сжег над газовой конфоркой – свою лягушачью кожицу. Вот она, Люба – ей двадцать четыре, окончила благовещенский мясной институт. Работает на производстве таких котлет, какие здесь в Москве есть не станут. Командует бестолковыми таджиками - узбеками. Хороша – глазам больно. Личико как яичко из-под курочки, чистый пробор, а глаза всё такие темные. Несовременная, несвоевременная, душу щемящая красота. Не надо омытой дождем листвы, не надо перистых облаков. Ее бы в госпиталь – раны радостью лечить. С такой боязно ложиться: тянешь губы, а они шепчут: испить, сестрица! и пьешь, и не напьешься, и сам весь как омытый. Кто это лгал да прятался? не я, чужой дядя. А впереди встает страшный сентябрь. Пусть время растянется… пусть ТАМ услышат.

Выходных у Любы практически не было – иногда отпустят на полдня: нет сырья. Только постираться. Лето шелестело в отдаленье, замещенное всепоглощающей любовью. Он не находил более кошельков, и жена позвонила: возвращается. Придется раскрыть секрет – жену зовут Аллой. Умница, что предупредила, – не любит скандалов. Не такая уж плохая тетка, просто знает всю его подноготную и, следовательно, мешает сбежать от себя самого, надоевшего. Что касается денег, то, как и среднестатистическая российская женщина, зарабатывала она в полтора раза больше мужа. И Маргарита тоже вдвое супротив отца, что совсем уж обидно. Сейчас время молодых. Люба сняла комнату – найти было нелегко. Оставалось надеяться, что ей недосуг будет сменить его на кого другого. Когда не свой кусок хватанул – неспокойно. И дамочки в редакции косились на него, с трудом узнаваемого.

Алла с порога назвала мужа Львом и не стала пялиться на его новое лицо… так – значит так. Она знала цену мирному сосуществованью. Основные сюрпризы жизни – за пределами этой квартиры. Ох, нет: ввалилась Маргарита с новым бойфрендом. Знакомьтесь – Женя… он из Питера… будем вместе котиков считать. И вот их стало четверо. Вместо его любви здесь поселилась любовь дочери – не такая… более стандартная, что ли. Теплый бок невозмутимой Аллы, пожалуй, помогал вынести вторженье. Только без эксцессов! сейчас уйдешь – потом не воткнешься… расписаться им плевое дело.

Любин котлетный цех у Калитниковского рынка, и комнатушка близко. Л.В. ведет ее, усталую, к ней же. Любе некогда переметнуться, а и силенок нет. Печально, зато надежно. Не угадаешь, правда, что там у нее на работе… может, угроза оттуда. Сентябрьский вечер ложится светлым туманом, предвестием холодов. В тумане выросли две долговязые фигуры – парень и девушка. Привет, отец! Здравствуй, Марго… ну, отметим, коли так.

Отмечать очень просто: достаточно пригласить хозяйку, тогда в большой комнате раскладывается журнальный столик, а что пить-есть, то по дороге куплено. Хозяйка, в прошлом инженер оборонки, только что потеряла место уборщицы в офисе. В разговор не лезет, заворожённо глядит на горящие свечи, ест готовый салат с кукурузой. Тепло, светло и промеж господ. Л.В. с опаской косится на импозантного Женю, всё прозревая уже наперед. Ах, Маргарита, была б ты посимпатичней… мне бы холить и холить тебя, а то по детским садам! Люба его при свечах расцветает теплым румянцем, какого на пленке не зафиксируешь. Женя пытается: щелкает поминутно. Вот они обе в окошечке аппарата – сравненье не в пользу дочери. Господи, пронеси… так ведь же ж не пронесет.

Пришел домой с Маргаритой: Женя отправился к родственникам, там надо помочь. В общем, всё кончено, и жена назвала Леонидом, не Львом. Прежняя маска с морщинами уж висела в сенях на гвозде. Надел, и душа постарела.

Хозяйку мою зовут Раиса Сергевна. Похожа на полусдувшийся воздушный шарик: еще веревочка болтается, еще немного воздуха там осталось, но уже скукожился, стал матовым, будто мукой присыпан. Она бродит, теряя тапочки, и без конца моет, моет фаянсовую сантехнику – привыкла за десять лет офисной жизни. Почтовый ящик отправил ее на пенсию в пятьдесят три. Два года торговала сигаретами на улице, потом племянник взял уборщицей в собственный офис. Теперь уволил – сколько можно! Когда через четверть часа после ухода Л.В. и его дочки вернулся Женя, Р.С. промолчала, затворилась. Но всю ночь хлопала дверь, и какие-то призраки спортивного вида в шерстяных динамовских костюмах, здорово поеденных молью, шлялись взад-вперед. А нам было ни до чего.

Встала раньше шести, мой гость еще спал. Оделась – не зажигала свет. Видела голову на подушке, но вспомнить лица не могла. С вечера не спросила, во сколько ему на работу. Оставила парня по умолчанью на попеченье Раисы Сергевны, ушла. Дома в предутренней мгле стояли тихие-тихие. Троллейбус сначала шуршал шинами по асфальту. Потом потерял сцепление с мостовой, поднялся над ней и поплыл.

Я разбудила парня в час дня – он был недоволен. Слопал остатки вчерашнего пиршества, сел к компьютеру – очень хорошему: племянник отдал при увольненье (предполагалось, что буду печатать кому-нибудь, только желающих нет). Про работу парень не вспомнил, а я спросить побоялась.

Идет поздняя осень, равнозначная моим пятидесяти. Начнешь живописать – не хватит умбры. Забрызганные грязью машины покорно стоят в пробках: водителям, похоже, некуда больше спешить. Алла опять в Испании – знает язык, и в прошлый раз ею были довольны. Надеюсь, ей сейчас хорошо… всё же лучше б она была здесь: нам с Марго вдвоем очень паршиво. Бедняжка идеализирует потерянного жениха и не без основанья обвиняет распутного отца в своих бедах. Я же с гораздо меньшим правом тайно виню ее в своих. У обыкновенного человека, которого на творчество не тянет или не хватает, жизнь расцвечена и подсвечена только секслюбовью. В пятьдесят лет оглянешься – а где же тот ясный огонь, почему не горит? И такие настанут будни, что удавиться мало. Просто не придумаю адекватной реакции на несовершенство человеческого существованья. Разве что облить себя бензином и сжечь на Красной площади. Столько сил уходит на поддержанье жизни – стоит ли того? Чего ради трястись в транспорте, вычитывать в издательстве шизоидные тексты, жарить готовые котлеты, мазать поясницу апизартроном? Пропади пропадом моя поясница и любая другая часть моего туловища. Однако законопослушно отбываю срок. Готовые котлеты шипят на сковороде, точно целый клубок змей. Подурневшая Марго сидит рядом со мной, не в силах переодеться после работы, и напряженно молчит. Поковыряла вилкой котлету и пошла к компьютеру – в сотый раз смотреть фотографии того злополучного вечера. Стер бы, да не смею.

Смею всё. Покуда Люба на работе, перемонтирую фотографии в компьютере у Раисы Сергевны. Отец подметает дорожку на даче под Питером, дедовы похороны в Твери, недолгая моя жизнь с Марго, первый ужин у Любы. Несостоявшаяся теща Алла Игоревна будет в гробу – я там ее видел… а Раиса Сергевна верхом на метле… куда летишь? в Арбат Престиж. Фью-ю-ю!

Мы с Марго ходим по тесной квартире, не подымая глаз друг на друга. Полный автобус туристов из России и Казахстана перевернулся на горной каталонской дороге. Есть тяжело раненные, экскурсоводша погибла – стояла в проходе между кресел. Должна была ехать наша Алла… в последний момент прибежала напарница и попросила поменяться рейсами. Я уже выбросил в реку черное портмоне с железными шариками, положив в него по бедности одну долларовую бумажку. Кошелек в воде открыл пасть и выплюнул мокрый доллар. Зеленый, тот плыл по теченью, а я стоял смотрел. Хотел отвернуться, уйти – не могу.

Всё могу – сказало злато. По крайней мере, за компьютером. Своего без пяти минут тестя Льва не то Леонида тоже вмонтирую в гроб. А кто стер виртуальные похороны Аллы Гореигоревны? Раечка? Двенадцать лет как из п\я уволена, дальше роботрона не пошла. Люба сюда не вхожа. Всплакнем однако: хороним Льва-Леонида.

С утра весь мир против меня ополчился. Марго вылила мне в колени содержимое чайника Тефаль. Спасла открытая книга «Москва-ква-ква», лежавшая на мне, точно защитный коврик при облучении онкологического больного. Аксенов размок, струя благополучно стекла на пол, а я отделался легким шоком. Возле метро «Площадь Ильича» на меня наехал (в буквальном смысле) темно-красный джип. Он угрожающе посигналил фарами, резко вильнул, выбросился на тротуар, будто кит на отмель, и загнал меня в узкую щель между ларьками. Хорошо – я пролез. Сильного моего похуданья безликий рок не учел. Я выбрался с другого торца и заторможенно чистил рукав. Задержался совсем немного, но поезд мой остановился в тоннеле надолго. Потом оказалось: в идущем перед нами составе взорвалась бомба – первый вагон, куда я всегда сажусь. Опять судьба чуть-чуть промахнулась. Почти полчаса тупо стоял за справкой о задержке, и в результате опоздал как следует. Глазами постороннего смотрел на свое непригодное для занятий рабочее место – двое рабочих приводили его в порядок: пятнадцать минут назад сорвалась тяжелая полка с рукописями, сшибла подлокотник кресла. Справку шеф не глядя бросил в корзинку. Домой я шел без приключений. Должно быть, то, что жаждало моей смерти, убедилось в малой ценности жизни лично для меня на данный момент. Марго выглядела немного получше – и на том спасибо.

Началось на той неделе. Люба была на работе, Женя сидел за компьютером, я подметала пол. Вдруг метла просунулась мне промеж ног, завернув подол. Я бросила ее на пол – она опять за свое, и так до трех раз. На стук вышел Женя, утихомирил взглядом метлу, взял зонт с длинной ручкой, помахал мне – и за порог. Даже компьютер не выключил. Тот подмигнул и показал несколько фотографий. Женщина лежит в гробу, а вокруг все смеются. Я посмотрела с осужденьем – снимок исчез, метла же смирно пошла сама пол мести. Меня это не удивило: метет – и пусть метет.

Послал Алле в Испанию робкую СМСку: приезжай пораньше. Беспокоюсь? беспокоимся? беспокоюсь! несколько раз менял, пока послал. Ответила не так как надо: ты что ли будешь деньги зарабатывать. Я оставил ее в покое – судьбу не переспоришь. Не получается… не умею.

Умею что угодно. Вот, смонтирую Аллу Игроигоревну со Львом Тигранычем – пусть она его гладит по головке. Себя пока с Любой. Во всяком случае – с любовью. Love forever.

Тоже мне выдумал… приезжай пораньше… еще не хватало. В кои-то веки выбралась. Хоть три месяца пожить по-человечески… не видеть его постной рожи… посмотреть на красивых мужчин… это лучше, чем на пальмы… пальмы и в оранжерее есть. А снаряд в воронку от другого снаряда не попадает… и поэтому знаю – со мной ничего не случится. Ни в каком смысле. У испанцев такие густые волосы, когда возьмешь голову в охапку… Левушкины мягче. Я сама прозвала его Львом, кода была любовь. Не помню его волос на ощупь… забыла.

Я что ли буду зарабатывать деньги… я их нахожу, и всякий раз пугаюсь. Снег выпал по своему обыкновенью неожиданно и для первого раза совсем немножко: к подошвам прилипало – оставался пустой асфальт. Я нечаянно поддал ногой пухлый бумажник – опять черный, плохой кожи, с молнией. Поднял и открыл раньше, чем сработала защита. Российские тысячерублевки… много… и я купился. Что за них потребуют? кого заказали? даже думать боюсь.

Не боюсь ни Бога ни чёрта. Отженю от себя Любу – давно пора – и объединю в кадре с лысеющим Львом. Вашим добром вам же челом. Пристроюсь у Раисы Сергевны на диване. Пожалоста – стер остальных со мной сидящих, ширму к себе придвинул, с цаплями и пионами. Заплачу четыре тыщи за койкоместо: легко заработал перепродажами в интернете – подключился без Раечкина ведома. Всю ночь в сети, днем отсыпаться. И пусть они там за стеною в доску расшибутся… мне даром не надо… проехали. Всю любовь – компьютеру.

За что он меня так? мы же не ссорились. Сталкиваемся в коридоре – кланяется, дает дорогу: проходите, Любовь Петровна… что я ему сделала? Было и прошло и снегом припорошено.

Позвонила Раиса Сергевна: Люба отравилась… даже скорую не вызывали – нет регистрации. Выхватил из картонной коробки с книгой «Архитектура северной Руси» проклятые деньги, поймал такси. По дороге звонил однокласснику – больничному врачу. Сошлось и обошлось… осталась жива. Парень заглядывал в комнату, где давно не живет, охал и ахал: почему? Через сутки я снял – очень дорого – однокомнатную квартиру поблизости. Чем станем платить, когда кончатся эти тысячерублевки? И не дай Бог найти еще.

Конечно, маленькую комнату я сдала – мужу и жене из Приднестровья. А этот у меня за ширмой. До позднего рассвета за компьютером, потом отвалится и спит до ранней темноты – компьютер отключится автоматически. Отстряпавшись, сажусь взглянуть, как он там прикололся. Еще при Любе виртуально вогнал Леву в гроб, я стерла. Не сразу заметила себя на метле – удалила. Приходится самой подметать, зато от греха подальше. Проваливаемся в декабрьскую тьму, точно в яму… не отчураться.

Я проснулся один в квартире – смеркалось. Вошел в комнату приднестровцев Иры и Славы. Всё переменилось здесь… и те вещи, что остались, обо мне не помнят. Нашел под столом трехлитровую банку с домашним вином, отхлебнул. В сравненье с бутылочным – как парное молоко по отношенью к долгоиграющему. Отпил еще и еще… ноги повели меня в архаический пляс, руки пошли куролесить. Пока окончательно не впал в вакхическое безумье, сел поскорей за компьютер и смоделировал Льву Леонычу молодое лицо – пусть Люба его любит. За мои будущие увлеченья! а в баночке всё меньше и меньше. И Марго – Марго я нечаянно стер… ни на одной фотографии больше ее нет… лобастой, с удивленно поднятыми бровями. И в корзине нет – мистика!

Не был у себя четверо суток. Зашел вечером, чтоб тут же убежать. Марго шибалась о стены, не задавая вопросов. У меня на подушке лежала новая маска – я надел ее. Пряча под лужковской кепкой молодое, счастливое лицо, выбежал на сухой снежок – и к Любушке. Влетел, глянул в зеркало: лицо новое, а кепка старая, чужая. Снял – рваная подкладка, и сыплются из-под нее непривычные евро в крупных купюрах. Вышла она, назвала непривычно: Леня! Мне ничего не оставалось, как сосчитать и оприходовать, что чёрт послал.

Пятого января прилетаем… не хочется… праздновать бы и праздновать цыганское Рождество. Чуть похудеть (уже не успею), надеть юбку фламенко и туфли с увесистым каблуком: бить по дощатому полу. Мне дают тридцать… кабы не взрослая дочь. Хошь не хошь – пойду за подарками. Марго опять одна… забрал бы ее кто. Ленечка, грех жаловаться, у меня под каблуком… но что касается генов – надо было рожать от Кирилла: не выросла бы дочь ни рыба ни мясо, и вообще сын получился. Опять не ответила по сотовому… распускает себя… смотрите все, какая я несчастная. Леня, она со мной говорить не желает. Что??????

Смерть ходила кругом да около. Смерть заплатила мне в трех валютах. Смерть приценялась к трем головам и взяла четвертую – ту, за которую я еще не видя Любы испугался. Свою молодую маску я сжег накануне похорон испытанным способом, над газовой горелкой. И вышел из игры.

ПУТАНИЦА

Откуда взялись у российского купечества эти темные глаза? глаза девочки с персиками? лица, похожие на смуглое яичко, снесенное черной курицей? взрывной темперамент, страсть к опере, к изобразительным искусствам? от веденецкого гостя, не иначе. Какие умные мальчики подрастали в семьях, занятых делом – будущие именитые адвокаты, врачи и инженеры. Какие прекрасные книжки лежали под елкой в доме, где рос Ванечка Разливанов. Близ уютных огней разноцветных свечек сто лет назад он старательно водил пальцем по тисненым переплетам: маленький лорд Фаунтлерой… леди Джейн, или голубая цапля… Любопытная подробность – таких Ванечек было двое. В родственной московской семье имелся еще один Ванечка Разливанов, почти того же возраста – его всякий раз ставили в пример нашему. И охотней умывался, и чище писал. Не вздумал бы кусать пирожное попеременно с собакой. Так или иначе, обоим мальчикам была уготована очень и очень неплохая карьера. А кто из них на самом деле писал с меньшим количеством клякс – пусть это останется на совести матушки нашего Ванечки, потому что именно она его воспитывала. Покойница была эмансипантка и уж знала слово «развод». Официального развода у мужа она не потребовала, но жила с ним раздельно, получив назад свое отнюдь не малое приданое. Какие именно поступки супруга явились тому причиной, история умалчивает. На некоторое время строптивая, образованная и никак уж не бедная дама вместе с сыном покинула Россию, поселилась в Германии. Когда же привезла его назад, то отдала в так называемую швейцарскую гимназию, франко-немецкую.

Особенности немецкого школьного образования были таковы, что теперь Ванечка с удивленьем обнаружил себя младшим в классе. На большой перемене он достал, как это принято там, у немцев, плитку шоколада - свой завтрак. Мальчики молча окружили новичка, и самый рослый сказал зловеще: «Ешь, ешь, а мы на тебя поглядим». Сообразительный Ванечка догадался, что в Москве, должно быть, шоколад считается лакомством, и есть его вот так, точно это хлеб – непростительное хвастовство, за которым должно воспоследовать неминуемое наказанье. Он быстро сменил тактику – разломал шоколад на мелкие осколки и поделил между великовозрастными однокашниками. Справедливость была восстановлена. Установление тотальной социальной справедливости – торжество принципа «всё поделить» – застало Ванечку уже на первом курсе юридического факультета московского университета. По счастью, он еще ничего, кроме основных положений римского права, не успел освоить. Российские законы с их общеизвестным несовершенством в одночасье были похерены, и осталось в действии лишь неоспоримое право маузера.

«Рёв на улице» лишил Ванечку возможности влиться в ряды золотой молодежи. А как он был уместен, изящный и гибкий, на шехтелевских лестницах со спадающими мягким потоком перилами! как шли ему пикейные жилеты и отложные воротнички! как его бархатные глаза серовской девочки нравились изысканным дамам, хозяйкам поставленных на широкую ногу домов! И всё это не пошло далее надежд, не состоялось, не реализовалось. Ванечке досталось штудировать книгу перемен. И, само собой, ученье Карла Маркса. Как вы уж заметили, у молодого человека была развита интуиция – он понимал, что к чему. Конечно, для Ванечки существовала Германия, во всяком случае ZОО. Но и в такой педантичной стране, где даже детские коляски снабжены номерами, уж начинался рёв на улице.

Слово «студент» тогда ассоциировалось со словом «беспорядки». В девятнадцать лет Ванечку приняли в партию большевиков, после того как он великолепно изложил ячейке суть марксизма и элегически вспомнил о своем участии в студенческих волнениях. Ванечкино революционное прошлое было чистейшей воды выдумкой. Да ведь и Карл Маркс, согласитесь, свою теорию высосал из пальца. Так что всё было одно к одному.

За год перед этим судьбоносным событием Ванечкина матушка поехала якобы на воды. На самом же деле – перевести небольшие уцелевшие деньги из Германии в Швейцарию. Подальше положишь – поближе возьмешь. Недаром она была дочерью купца первой гильдии. В ее отсутствие Ванечка сумел обвенчаться со своей ровесницей Лизанькай Замлынской. У нее, профессорской дочери, было отличное приданое – мягкий подбородок в стиле модерн и светлый взгляд на вещи. Для большей романтичности профессорского благословенья тоже не спросили. В обстановке всеобщего смятенья сошло. Матушка, узнав о тайном браке сына, почла за лучшее вовсе не возвращаться. Известие о рожденье внука не склонило ее к иному решенью. Той порой профессор Замлынский, знаток упраздненного российского права, также поспешил в края с климатом более мягким, нежели наш. Отъезд тестя возмутил Ванечку сильней, чем невозвращенье матери. Тем более, что очень многие матушкины драгоценности остались дома и потихоньку распродавались Ванечкой. Профессор же оставил за собой лишь хвост из ГПУ.

Между прочим, товарищ Разливанов, на партсобранье не спят. Ты что, о дамочках думаешь? нет? не финти. Вот мы тебя женим. Ты ж у нас холостой ходишь. Без попа женим, по-пролетарски. – Нет, товарищ Дергачев, я всё слышал. К завтрашнему утру составлю грамотное письмо немецким рабочим. А жениться буду после окончательной победы мировой революции – она не за горами. – Правильно понимаешь, товарищ Разливанов. Годик подождать можно, молодо-зелено, погулять велено.

Лиза, я не могу позволить, чтобы тень профессора встала между мной и ячейкой. Вы с Алешей должны оставаться здесь. Ко всем подселили… ко мне нет, но я вовремя поменялся на квартиру, полностью отвечающую партнорме. Вот еще кольцо… это последнее. Да их и было там всего три. Пишущую машинку привезу завтра на извозчике.

Горько! Раиса, не стесняйся! ты посмотри, какой парень! не парень, а коробка шоколада от буржуя Эйнема. Одежонка не свадебная… ну, да нам лоск-то ни к чему. Мы этих, в пикейных жилетах, в расход пустили. Ну-ка, Ваня, у тебя силушка молодая. На топор, отколи вон ту загогулину с перил… ишь, начудили… в печку ее, в печку… во… теперь что надо.

Алеша кашляет в кроватке, а мне всё слышится, как хор поет многия лета… так радостно поет нам с Ваней. Еще печатать и печатать… до утра успею. Алеша такой ангел… весь в отца.

Раиса, ты мой партийный товарищ… должна понимать. Иметь своих собственных детей вовсе не обязательно. Собственности больше нет… нет такого понятия. Дети принадлежат всему пролетариату. Поди, возьми в детдоме… воспитаем строителя новой жизни. Ну что тебя волнует? Нет, дело не во мне. У меня, если хочешь знать, есть сын от одной дамочки ''из бывших''. Я не стал с ней расписываться… не наш человек. Как зовут – кого? мальчика? Алешей. Приведу, конечно.

Мама, ты буржуйка. Наряжаешь елку, красишь яйца. У тебя на пишущей машинке буква ять. Тетя Раиса – коммунистка. У ней на постели наволочки с серпом и молотом. В детском саду октябрята сказали, чтоб я шел к тете Раисе. Будем строить новую жизнь. А ты сиди дома со своими куличами, когда тебя с работы уволят.

Алешу забрал отец. Я не ропщу, мальчику пора перейти под мужскую руку. Важна не моя, а его судьба. Меня действительно уволили, как предрекал не по годам разумный Алеша. От кого-то узнали про куличи. Не падаю духом, дала объявленье в газету: переписка на машинке. Сижу, печатаю. Поглядываю на праздную букву ять, заодно и на фиту. Не смотреть в пустой угол… там стояла кроватка. Вдруг – гость. Где бы это записать. Но чудо оказалось куда чудесней. Прямо с порога на меня глянули Ванины неаполитанские глаза. ''Иван Разливанов-второй'' – представился мой визитер.

Ахти мне, автору! тот самый Ванечка Разливанов, что умудрялся не стряхнуть чернил с пера в тетрадку! Где ж его носило все эти годы? Открутим пленку назад и посмотрим. Вот он стоит на свадьбе Ивана Разливанова-первого. Правда, невеста в церкви его не видит, у нее перед глазами туман. А от скудного угощенья голодного времени деликатный гость уклонился. Вот через шесть лет, та же церковь, изрядно обветшавшая. Иван Разливанов-второй наклонился поближе к старенькому подслеповатому священнику. – Батюшка, Вы меня помните? шесть лет назад обвенчали с Лизой Замлынской. – Как же, как же… красивая была пара. Только родных в церкви почитай что и не было… время страшное. – Батюшка, сделайте милость, дайте мне выписку о венчанье. – Придется самому, у меня тут из причта ни души… вон один дворник неграмотный. Которого числа венчались? ага, вот и запись. Извольте, готово. – Батюшка, Вы написали Иван Степаныч, а я Семеныч! – Плохо вижу, не взыщите. Сейчас напишу еще раз. Иван Семеныч Разливанов и Елизавета Федоровна Замлынская.

Пушкинской метелью веет от этого сюжета. И Уилки Коллинзом тоже. Вот уж Иван Разливанов-второй кладет перед Лизой свидетельство о венчанье и зовет, зовет ее ехать с ним. Куда? неважно… прочь отсюда. И та соглашается. На дворе двадцать четвертый год. И Набоковым тоже веет. Только, кажется, опять не состоялось. Не бил барабан перед смутным полком, не плыл корабль в Новый свет. На другой день Иван Разливанов-второй не увиделся с обретенной женою, но встретился с Иваном Разливановым-первым в подвалах ГПУ. И тут мы узнаём о занятьях последнего начиная с двадцать второго года, после окончания им юридического факультета. Много дней Разливанов-второй ставил кровавые кляксы на пол в клеточку.

Красный следователь, называется… сволочь недобитая. Тебе эта бумажка о венчанье боком выйдет. Скрыл от ячейки, зять белого эмигранта, поповский прихвостень! А мы тебя еще на партийке женили… только бабу зря испоганили. Нынче же вычистим из партии как чуждый элемент! – Товарищ Дергачев, это не я… однофамилец мой. Смотрите: Иван Семеныч, а я Степаныч! – Не темни, гнида, я грамотный! читай: Сте-па-ныч. Ложь партбилет на стол!

В Ригу мы с Иваном Семенычем пробрались по медицинскому заключению о необходимости леченья морскими купаньями моего нервного расстройства. Пароход из Риги в Америку отходил в четверг утром. У Ивана Семеныча на руках было приглашенье от Калифорнийского университета. Визу нам оформили как супругам Разливановым. Выписку о венчанье на свое имя Иван Семеныч нашел в моем туалетном столике по возвращенье из ГПУ. Вся тайна многократной путаницы двух свидетельств о браке – истинного и подложного - до сих пор нам неизвестна. Но мне почему-то видится во всём этом вмешательство Провиденья и прощенье нашей вины.

ТАРАКАНЫ НА БРАЙТОН БИЧ

У Софьи Аркадьевны на Ямском поле была вишня, загороженная в углу железной решеткой – прижалась к стенке одноэтажного кирпичного домика в три окна. Цвела мелкими цветочками, роняла мусорные лепестки. Лариса Корси, ее внучка, собрала их уезжая в расклеивающийся конверт с изображеньем спортивной арены в Лужниках. Летом поспели три темные вишенки и быстро подсохли близ нагретой солнцем стены. Городские воробьи не погордились, склевали от каждой ягоды почерневший бочок, и некому было их пугнуть. Потом прислали технику, пошли дробить кирпич чугунной свиньей на цепях, и некому было испугаться.

Три весны тому назад Пасха была поздняя. Бабушка, окончившая строгановку, сидела в разваливающемся кресле с бахромой, расписывала яйца цветными карандашами, сложным узором в псевдорусском стиле. Приходилась дочерью малоизвестному художнику баталисту, погибшему в русско-японскую кампанию. Ему некогда принадлежал дом. Лариса, в стадии лечебного голоданья, неприбранная слонялась по комнатам. Недавно уехал друг ее Изя, и она впилилась в депрессию. До этого, продавши кооперативную квартиру, Изя к ужасу бабушки Софьи Аркадьевны вселился сюда, на Ямское поле. «У нас, у православных, не принято сидеть друг у друга на голове», - тихо выговаривала бабушка Ларисе. Та представляла знакомым в лицах свои стычки с Софьей Аркадьевной. Теперь расплачивалась ломкой за недолгий Изин постой. Выбравшись из ямы, Лариса стала готовиться к отъезду. Подготовка заняла три года.

Развести войска было нелегко. Die erste Colonne marschiert… die zweite Colonne marschiert… Промежуточное звено между бабушкой и Ларисой, Елизавета Дмитриевна, по первому, еще здравствующему мужу – Корси, второго своего мужа геолога успела похоронить. Теперь она должна была продать мужнину однокомнатную кооперативную квартиру, прописаться к матери. Лариса же, когда бабушки не станет, уже закрепится на новом месте и вызовет к себе Елизавету Дмитриевну. Расписали как размазали, но курносая показала длинный нос – бабушка умерла еще до отъезда внучки. Елизавета же Дмитриевна наотрез отказалась остаться одна в доме с вишенкой. Пришлось переделывать уже готовые документы, оформлять отъезд вдвоем. Где двое, там и трое. К Ларисе спешно присватался голубоглазый и недеятельный Леонид Поляков с импозантной ранней сединой. Они не только успели пожениться - тридцатипятилетняя Лариса сумела родить сына Романа. Где трое, там и четверо. В общем, уехали, как – не спрашивайте.

Теперь на Брайтон Бич в трехкомнатной квартире для бедных Леонид меняет ползунки сыну, варит макароны и солит их слезами. Елизавета Дмитриевна сидит с чужим ребенком, Лариса ходит мыть окна. Леонид было попробовал сам – заказчик тут же пожаловался на небрежную работу. Пришлось сделать рокировку. В общем, кой-как живут и дают жить тараканам. Заявился тип из ихнего домкома, поставил в известность: тараканы мигрируют к соседям. Ну да, у тех сытнее. Этот Швондер предупредил: если тотчас не выведете, лишитесь дешевого благотворительного жилья. Пришлось немедля травить тараканов, а заодно и слабенького Ромку.

Ромка всё же вырос. Папа до сих пор плачет, мама mit Mühe und Not нашла постоянную работу. Бабушка постарела, сникла и теперь ведет хозяйство вместо папы. Тараканы не отчаиваются: бабушка – бывшая актриса, уже в советских условиях переквалифицировавшаяся на изготовленье искусственных цветов. Тараканы любят дам со следами былой красоты. Под Москвой, в Малине, ветер теребит выгоревшие бумажные цветы на могиле Софьи Аркадьевны. Затянута пленкой пыли овальная фотография – прекрасное русское лицо, как будто сегодняшняя Елизавета Дмитриевна глядит сквозь легкую вуаль. Вишня уцелела на месте сломанного дома. Кто-то велел рабочим забрать ее досками, и душными вёснами она так же робко цветет под стеной двадцатидвухэтажной башни. Мальчишка, ровесник Ромки, выстрелил из покупной рогатки в воробья, клюющего единственную в этом году вишенку. Не попал, но сказал своему корешу торжествующим тоном: помирать полетел. Ромка в классе уже дважды влип с марихуаной. У других ребят были полны карманы, это там как семечки. Но все, кроме Ромки, давно приучены к осторожности. Полисмен, постоянно дежурящий при школе, два раза призывался для составленья протокола. Равносильно нашим двум приводам в милицию. Ларисе объявили, что третий раз будет последним. И вот он пришел, этот третий раз. Дело было так. Ромкин земляк Семен в большую перемену залез на каштан и бросал другу с дерева не одни лишь шершавые скорлупки. Ромка держал в обоих кулаках гладкие каштаны, похожие на выпавшие зубы семилетнего великана, и хохотал. Не так, как смеется тринадцатилетний курильщик марихуаны в Нью-Йорке, а как заливается первоклассник с Ямского поля. Нет, Сеня, те каштаны не про нас. Подоспел полисмен и показал им обоим демократию. Семен еще остался в нормальной школе ждать третьего звонка, а Ромка пошел в режимную, где всё негры да латиноамериканцы. И тут появилась Лера. Только что приехала из России, в чужой монастырь со своим уставом. Не обладая особой силой, бесстрашно отлупила стальной линейкой пятерых крепких парней, подстерегших ее в девчоночьем туалете нормальной школы. Косноязычных объяснений Леры педагоги слушать не стали, а отец еле держался на временной работе и струсил. Как ни странно, в режимной школе Лера, завоевав репутацию отчаянной, получила наконец время, необходимое ей, чтобы подрасти.

Не знаешь, где найдешь, где потеряешь. Потянулись довольно спокойные дни в школе для придурков. Могло быть и хуже. Ученья с отпетых почти не спрашивали. Да и в нормальной американской школе к аттестату едва выучат теореме Пифагора. Не любят утруждать себя и друг друга. Ребятам всё читали на лужайке лекции по правам и обязанностям гражданина. Сидеть можно было и в отдаленье, лишь бы на виду. Лерина короткая бордовая юбка темнела на траве. Одна вишенка от запущенного вишневого сада, которого Ромка не мог помнить. Одна строптивая маленькая женщина, отстаивающая свой way of life. Одна от целого народа, но выборка оказалась представительной. Могло быть хуже – слабо сказано. Вряд ли могло выйти лучше. Их уже достали с благодарственными молитвами, а вообще-то тут как раз был повод.

Сверху лужайка хорошо просматривалась. Может, это зеленый платочек от господа Бога? Листья травы пожухли, давно ссучилась американская демократия – учительница всё звонила в тот же колокол. Под ее аккомпанемент Лера рассказывала Ромке, как отправилась к директору нормальной школы и спросила в лоб, защитит ли ее кто-нибудь от банды парней. В ответ директор дал ей брошюру-инструкцию по использованию противозачаточных средств. Ушла точно мыла наевшись. Своим консилиумом дети поставили Америке диагноз и договорились слинять вдвоем домой, лишь только достигнут совершеннолетия. Время на дворе было такое, что это уже представлялось реальным. Дома выбираешь себе пару из двухсот-трехсот вариантов, здесь из двух-трех. Без вмешательства Провиденья не обойтись. В данном случае Оно вмешалось.

Прошло три года. Елизавета Дмитриевна отнюдь не помолодела. Леонид перестал плакать и начал потихоньку пить. Лариса совсем заработалась, ей некогда было и лоб перекрестить. Тараканы уже довольно свободно разгуливали по квартире на Брайтон Бич. Вишенка на Ямском поле зачахла в окруженье тесно поставленных башен, и в один прекрасный день ее того. Эхо аукнулось в Америке, как от топора юного Джорджа Вашингтона, сознавшегося отцу в порубке дерева. Леру в тот день сбил грузовик, Ромку в больницу не пропустили. Впрочем, она в сознанье так и не пришла. Злой ветер дохнул, подхватил и убил мою светлую Анабел Ли. С серьезными наркотиками так: кто сделал первый шаг, сделает и второй. Ромка еще только занес ногу. Сидел с набранным шприцем в руке, когда зазвонил телефон. Дед Григорий Корси с трудом объяснил, кто он такой. Сказал, что остался один как перст и зовет Ромку к себе. На что дед рассчитывал – непонятно. Но ответить ''да'' Ромка сумел без акцента. Выпустил из иглы в воздух фонтанчик и пошел договариваться с родителями. Для верности шприц взял с собой. Успех переговорам был заранее обеспечен. Всё же что-то он усвоил с пеленок от американского прагматизма.

COTTAGE CLUB

На Ахтубе тесные, точно будки, дома корсаков, выкрашенные в голубой цвет, лепятся вплотную друг к другу, словно ища защиты. Ровно кто придет их воевать. Рядом ни деревца, и лишь в отдаленье на иве скворец, выросший средь конских табунов, ржет по-лошадиному. Вот так стоят под Москвой коттеджи. Что одного кирпича угрохано на советские шесть соток. Задействованы все деньги, наворованные чиновниками за долгие годы беспорочной службы. Монстры-дома, трехметровые кирпичные заборы. Никакого садика – от постройки не осталось места. Лужайка для одного шезлонга и машинка для стрижки газонов. Наглухо закрыты окна, всё кондиционеры, кондиционеры. Стенка на стенку глядит – попса с попсой не спорит.

Илюша с гувернанткой Нонной один в двухэтажном доме. Есть камин, но его не велено растапливать. Есть и лифт – он не работает. Илюша своей властью разделил этажи: себе верхний, Нонне нижний. Нонна репетирует его по всем предметам, он в элитной школе не блещет. Пока Илюша переписывает набело работу для отчета маме, Нонна выходит на крохотный газон, садится в единственный шезлонг. Илюша подходит к окну. Сквозь зеркальное стекло снова и снова разглядывает в упор ее невзрачное лицо. Знает о Нонне лишь сухие факты. Из Одинцова, окончила четыре года назад педагогический. С первым мужем развелась, детей нет. Вторым браком вышла за спортсмена из Липецка, на два года моложе ее. Снимают однокомнатную квартиру там, в Одинцове. Муж как-то не очень толково или, напротив, очень толково устроился – работа не пыльная, зарплата символическая, и ходить туда вроде бы нужно не всегда. Спортсмен тоже не Бог весть какой, но якобы тренируется. Илюша твердо убежден в одном: Нонна несчастлива. В этом совокупная вина всех мужчин, стало быть, и его.

Выходной у Нонны бывает не всякую неделю, а лишь когда приезжает мама. Платят посуточно, и неплохо, поэтому сообразуются со своими удобствами, а не с гувернанткиными. Мама появляется без звонка, в целях ревизии. Такая ухоженная, благополучная, защищенная сильным кланом. Попробовал бы папа ею пренебречь. Шалишь, пусть даст разводное письмо. В тот же миг лишился бы по меньшей мере половины необходимых связей, а в деловом мире это неминуемый крах. Мама улыбается улыбкой кошки, только что съевшей мышь. Наскоро целует Илюшу в лоб, отпускает Нонну и спешит в незарегистрированный женский cottage club рассказать о поездке на Кипр. Расходует свое дорогостоящее обаянье на поддержанье статуса. Нонна после долгой отлучки добирается домой на двух электричках, без предупрежденья, там никакого телефона нет. Сидит подолгу на обеих платформах – мама рано не встает и сюда до позднего воскресного перерыва не поспевает. Можно двумя автобусами, но это сложнее. Нонне полагается вернуться утром. Я ехала домой, я думала о Вас, тревожно мысль моя и путалась, и рвалась. Приезжает обратно в еще большем напряженье, потом долго отходит. Постигает трудную науку – как быть нелюбимой.

Самые лучшие дни – когда после маминого визита, скорей похожего на налет, и Нонниной вымученной отлучки всё устаканится. Нонна с Илюшей снова придут к молчаливому соглашенью, что нужны друг другу и больше никому на свете. Их снова начнут утешать маленькие совместные радости. Глядящий на закат балкон, где свободно встают два удобных кресла. Поочередное чтенье вслух по обязательной школьной программе. Ноннин негромкий голос и внимательные аккуратно очерченные ушки смягчают обязаловку. По утрам два велосипеда, целое поле душистой сурепки, берег Москвы-реки. Притупятся неотвязные мысли. В Илюшиной голове перестанут, как в счетчике, крутиться цифры: тринадцать и двадцать шесть… через пять лет восемнадцать и тридцать один. Ему можно бы зачесть год за два в сильном поле Нонниных горестей. Еще три таких года, и он почувствует себя равным этой подмосковной замухрышке, отрочество которой пришлось на голодный конец восьмидесятых. Рядом с тридцатипятилетней красавицей мамой Нонна как серенькая мышка. Нет ничего трогательней ее ребячливой худобы. Ну, а мама, та вообще свято верит, что у людей, которых с детства не кормили черной икрой, ни кожи ни рожи. В подтвержденье ее теории у Нонны землистый цвет лица, а Илюша похож на бело-розовый зефир. Он бы махнулся не глядя, для женщины внешность важней. Ах, Керубино, зачем мальчишке быть таким красивым! Илюша написал бы на белом облачке объявленье: меняю красоту, здоровье и достаток на лишние три года к возрасту. Что такое здоровье и что такое его отсутствие – Илюша не очень хорошо себе представляет. Покладистая Нонна, конечно, поменяется с ним. Ей было бы двадцать три, а ему шестнадцать. Уже легче. Что бы еще присовокупить… выторговать лишний год… разве что левый глаз… можно носить пиратскую повязку… очень мужественно… ей будет двадцать два, ему семнадцать. Но тут Нонна скомандовала приниматься за английский, и всё осталось как есть. Белое облачко уплыло, гонимое западным ветром.

Жара. Нонна с Илюшей отправляются на берег с зонтом от солнца, раскладным столиком и креслами. Нонна ведет машину, не имея прав. Тут рядом. Однако всем отлично видно, что это не ее машина, а красивый мальчик не ее брат. Нонна резко тормозит, они меняются местами. Теперь Илюша ведет СВОЮ машину, везет СВОЮ девушку, а уж какую девушку ему катать – ЕГО ЛИЧНОЕ ДЕЛО. И пусть все застрелятся. У Илюши тоже нет водительских прав, даже юношеских. Зато есть неотъемлемое право выбора.

Мама приезжает на другой машине, у не-то права давно есть. На этот раз появляется довольно скоро, с небольшим интервалом. Не утром, а вечером, когда тень от забора накрыла лужайку. Ведет не она, кто-то молодой, незнакомый и белокурый. Шины шуршат по росе. На заднем сиденье их домработница Валя. Познакомься, Илюша, это твой новый гувернер Павел Игоревич. Ты уж не дитя, тебе нужно мужское воспитанье. Валя возьмет на себя хозяйство, я побуду с тобой до сентября. Совсем тут от рук отбился. - А папа? – Что папа? папа сам всё это организовал. Ну конечно. Спихнул ее наконец под хорошим соусом. Нонна не задает вопросов, лицо ее еще больше темнеет. Илюша знает: там брак держится на соплях, без здешнего заработка каюк. Сам он как-нибудь перемучается до осени с этими двумя. Валя не в счет, она пустое место. Всё будет с обратным знаком.

Тут он напрасно боялся. Павел Игоревич его не грузил. В основном состоял порученцем при маме. Дамский cottage club очень одобрял мамин выбор. Илюша был предоставлен самому себе. Смотрел, запершись, отснятую им самим пленку. Короткий фрагмент – Нонна чистит молодую картошку. Потом улучил момент, когда Павел Игоревич повез маму в гости на Николину гору, взял ключи от машины и умотал. Без каких-либо документов, по шоссе Одинцово – Усово. Мобильник прихватил с собой, чтоб Валя маме не позвонила. Шоссе заросло по обочинам. Редко когда перелески расступались, обнаруживая всё те же коттеджи, толкающиеся боками, точно стадо рыжих коров. Зримый избыток денег высыпал красной кирпичной сыпью там, где раньше прозябали чечевика с викою. В будний день ехать свободно, Илюша забегал мыслью вперед. Адрес он знал неточно, но ему казалось – Одинцово невелико, и найти с помощью ребят вчерашнюю учительницу физики Нонну Ивановну Шевелёву будет несложно. Кончился пустяшный дождик, запели обсохшие птицы. Недостающие три или четыре года как-то сами собой подстыковались к нему в пути. Заиграл мобильник. Илюша сбросил газ и нажал yes. Думал, мама, надо будет врать, что читает «Бориса Годунова». Приготовился произнести: достиг я высшей власти. Но это была Нонна. Он только успел сказать – Нонна, я еду к тебе. И тут его накрыл тяжелый трейллер.

ПРИМЕРКИ

Не делают на заказ таких пухлых губ и крепких, точно крымские яблочки, щек. Глаза мутноваты, но уж такая кругом муть. Не находка ревнивая к Алениной молодости мать, бабка, у которой зимой снега не выпросишь. Пятиэтажка в Солнечногорске, до отказа набитая по утрам электричка. Куда ни сунься – люди. Жизнь играет с Аленой Лиховой в пятый угол. Небось будешь знать кузькину мать сызмальства и не понаслышке. Ночью разбуди – процедишь сквозь зубы: на чужую кровать рот не разевать. Метут по плечам прямые волосы. В движеньях лень, в лице затаенная дерзость. Вот вам я. Пустили на свет – теперь терпите. Всем кланяться – голова отвалится. На всякое чиханье не наздравствуешься.

Лично я дала бы Алене интересную судьбу, мне не жалко. Но все хорошие места заняты – Бисмарком и Талейраном. Мне надо кровь из носу нарыть ей счастья – это как в бедном доме искать, что снести в подарок. До поры до времени, пока я не разберусь, Алена натянула неизменный голубой свитер second-hand на острые локти, которыми удобно толкаться в вагоне. Возит ими по столу, исписанному всякими небезынтересными разностями. Читальный зал высокий и обычно холодный. Жмешь-жмешь озябшие ноги под юбку. Сейчас, в апреле, пригрело через немытые стёкла, сквозь грязно-белые занавеси с бахромой и в сборках. Ожил зимний сад на керамических камешках, засыпанных в низкую мраморную ограду. Плотные листья, вытертые мокрой тряпкой, дышат не надышатся. Расцвел единственный цветок на мясистой зеленой ветке, будто ниточками перетянутой. Яркий, как Аленина алая улыбка. За окном гаражи, вдоль задней стены протянуты теплые трубы. Клочьями свисает техническая вата. Из затоптанной земли растет вишня, кто-то косточками стрелял. Тянет к закопченному небу два десятка цветущих прутиков.

Алена любит разве двух подруг, пустивших ее третьей на птичьих правах в общежитье. Институт в основном мужской, парней до фига и больше. Дома Алена сто лет не нужна - или, как она сама выражается, persona non grata. Алименты на нее кончились, у матери друг немногим старше Алены. Из тех, кто не любит работать. Занял Аленино место за столом и ест в три горла. Алене на любовном фронте выгода не светит. Слишком уж она сама заинтересованное лицо. Один вариант прогорел – надо хвататься за другой. Хорош ли, плох ли – думать некогда. Даже не пытается пересесть на ходу в другой поезд. Лишь бы подольше проехать на этом. Так обстоят дела. Тут ни прибавить ни убавить, ни изменить ни поправить. Подрабатывает в кафе, заменяет кого-то. Подружек кормят родители, а ее долю съел кот в Солнечногорске. Какую долю мне дать Алене? Пусть примерит разные. Авось либо какая-нибудь подойдет.

Первая Алена прохаживается вразвалочку по шоссе при въезде в Химки. Всё равно давно уж берет себе кого попало не глядя. Так пусть лучше будет на пожрать. А то девчонок в общежитье объела. Преподавательница по алгоритмическим языкам в любом случае обзовет, за дело и не за дело. Ее вечное словечко надо оправдать, чтоб не обидно было. Эти провалы по обе стороны шоссе… засоренная, мертвая земля, ни к селу ни к городу не относящаяся. И надо же, здесь тоже расцвело. Дом сломали, забор растащили, деревья сожгли. Яблоня завязалась узлом, прикинулась веником и теперь сорит бледно-розовыми лепестками. Свет фар иногда дает ей покрасоваться в обнимку с Алениным голубым свитером. С дороги кажется – двое целуются, то никто и не остановился.

Вторая Алена катает коляску с дочкой в чьем-то незнакомом мне дворе. Такой же пригород, только по другой дороге. Сделала свою бабку прабабкой, и та раскошелилась на грошовые ползунки. Мать на радостях заменила одного дармоеда другим. Свекровь взяла Алену к себе, чтоб не отпускать от себя кормильца. Время такое – все заработки у молодых. Теперь сын смотрит на сторону, а мать сноху в упор не видит. Впереди у Алены черт и что. Долгие годы труда и такого самоограниченья, какое ей не под силу. Она еще взвоет, но жизнь ушла на другой виток, и с концами. Расцвел аленький цветочек, краше которого нет на свете. Расти, я на тебя ветру венути не дам. Мы с тобой сыграем в дочки-матери. По-своему сыграем. Будешь водить во таких парней, и пусть все застрелятся.

Третья Алена чистит поддон газовой плиты, открывает форточку, поводит носом – слышен запах подгоревшего жаркого. Ждет нагоняя от крутого мужа. Вышла замуж за контейнер. Мужем надо восхищаться, это основная обязанность Алены. Однако тащиться не приходится – туповат и трусоват. Кто-то может имитировать восторг, только не Алена. Ее песенка спета, но она об этом еще не знает. Нашлась весьма и весьма способная к восхищенью девушка. Объявляется пятиминутная готовность - с вещичками на выход. А то обрадовалась – купчик будет торговать, а я буду царевать. Как бы не так.

Четвертая Алена сидит в читальне, поджавши ноги под юбку. Пялится на алый цветок, раскрывшийся в конце ломкого листа с колючками. Грызет ручку, пишет стихи о любви. А что, разве такая есть? Выходит, есть. Может, раньше и не было, а теперь появилась. С тех пор как пришел из академического отпуска великовозрастный студент саксофонист Родион. Тут ты, Алена, и притормозила. Тебя не соблазнить ни тряпками, ни снедью. Похудела и задумалась, не умея подобрать ключ к сложному человеку. Чего-то в тебе не хватает, а чего – поди знай. Висит за стеклами весеннее дождливое небо. Задолбали настырные капли – судьба, судьбы, судьбе, судьбою, о судьбе. Неприступным бастионом стоит закрытый для постороннего вторженья чужой мир, и ни просвета, ни огонька.

Четыре платья примерила нестандартная Алена, и всё не впору. Четырех виртуальных Ален пришлось отправить в корзину. Нас было четыре сестры, четыре сестры нас было. А может быть, нас было не четыре, а пять? Пятая Алена вырывается из контекста, улыбается поверх отчаянья какой-то уж очень узнаваемой улыбкой. Идет, идет… долго идет прямо в кадр. Будто стрелку перевели с пути, занятого-перезанятого, на тот, что открыт ей одной. Десятая муза – муза кинематографии – не может долее игнорировать Алену. Встречный немолодой человек пристально смотрит через плюсовые очки в ее освободившиеся от мутной пелены глаза. Говорит: девушка, Вы не могли бы придти на кинопробы? И всё сразу становится на свои места. Видела своими глазами, как с высоты птичьего полета Алена спланировала на свое законное, на единственное место, уготованное штучному человеку, которое никем иным занято быть не может. Видела и успокоилась.

КОГО ВЕСНОЙ НЕ ДОСЧИТАЛИСЬ

Дом этот пуст, и если кто живет в нем,

Пусть возразит иль пусть вовек молчит.

Из Роберта Фроста

Военный аэродром Монино – мечта мальчишек тридцатых годов. Благодаря ему кругом нетронутые леса. Иной раз грозно гудит за облаками. Хозяин нашего битком набитого дома был летчик. На фасаде вырезано 1929, брёвна он заказывал из Сибири. Привезли, не поленились. Лукия Фроловна, вдова другого летчика, сохранила свой дом через дорогу целым, неделенным. За ним солнце садится в рощу с размаху, будто собирается снова подпрыгнуть. Роща еще сквозная, но уж по ночам свищет, а днем робко кукует. На стук в окно выходит баба, вся ушедшая вширь, да при этом еще вросшая в землю, начисто лишенная поясницы, точно леший спины или Анчутка пяток. Замотана платками: один по несуществующей пояснице, второй на голове, третий крест-накрест. Намотано-перенамотано. Вечерний луч бьет в крытый коридор, ведущий от калитки на задах к хлеву. Козушки матушки, вы сыты ли пьяны ли? Бегут, стучат по дощатому настилу, топчут свой же навоз. Опять таинственно звучит небо, да собака лает-разрывается на цепи. Ой, съест ни за что ни про что. Хозяйка наливает мне банку молока. Кругом кошки, плошки. Лукия Фроловна, а где Володька? Это сосед. Где его машина? он всё на нее краску распылял. Такая ржавая, доброго слова не стоит. Выкрасить да выбросить. Перекрашивал, как цыган кобылу. Номера забил – не то сам угнал, не то купил угнанную за гроши. Никуда не ездил, только красть капусту и до старой Купавны в общежитье. Чего ж это я спрашиваю? я его осенью последняя видела. Бежал от станции к дому, в тюремной одежке, с побитой рожей. Крикнул мне на бегу: машина там? – Нету! И пропал. Допытываться без пользы. Всё равно правды не скажут. А легенда разливается ручьями. Вроде бы поехал на поле воровать, поймали. Машину забрали – на нее не было никаких документов. Велосипедов пойманным с поличным вообще никогда не отдают. Посадили за капусту или за машину? – Кто как говорит. Другая версия: поехал в женское общежитье чулочно-носочной фабрики. Там вышла драка. Похоже на Володьку. Его задержали, а с машиной дальше по тому же сценарию. В одном все сходятся: Володьки уж нет в живых. Такая сейчас тюрьма – долго не протянешь. Притихло кругом – одним буяном стало меньше.

Лукия Фроловна пасет коз на поляне. Стоит недвижно, как лесное идолище. А меня обижают реутовские фабричные работницы. Выходят артелью из лесу. Старшая показывает пальцем: что, девки, отберем у этой ягоды? Я взмолилась: побойтесь Бога, у Вас много, у меня на донышке. Тут Лукия Фроловна поворотилась грузно, точно скифская баба. Я пулей к ней. Когда оглянулась – на поляне кроме нас никого. В грибную пору хожу с источенным ломким ножичком. Навстречу провокатор Ванёк, живет возле леса в доме с красной звездой. Воевать не воевал, это называется «и приравненные к ним лица». Был гэбешник нижних чинов. Чем занимался – лучше не думать. Теперь его видели вахтером в министерстве, здоровается подобострастно. Здесь ищет, на ком выместить неутоленное зверство. Столкнулся со мной носом к носу. Кричит: караул! режут! убивают! Сдвинулась с места Лукия Фроловна, ровно тяжелая икона сошла. Ванёк живо назад в кусты. Можно подумать, он мне дела и не шил. Оборона моя Лукия Фроловна.

Реутовски бабы встают с самого ранья. Я когда-то пыталась огородничать. Вырос у меня за забором кабачок. Пусть, думаю, подрастет. На рассвете слышу – бабоньки, кабачок! Только я его и видела. Лукия Фроловна у себя натянула колючую проволоку. Коз подоит, калитку запрет, собаку спустит и в девять ляжет, чтоб чуть свет встать. Что в мае, что в августе. Пока-то еще сгустится тьма и начнется таинственная ночная жизнь. Деревья зашумят без ветра. Разорется барсук, взобравшись на столб и колотя без толку лапами. Единожды коротко вскрикнет птица. Еж начнет топотать и фыркать свинячьим рыльцем. Станет медленно поворачиваться небесный штурвал, задевая звездами о ветви. На поляне будет дежурить сменщица Лукии Фроловны – горбоносая яга, пася старого козла, сверлящего пристальным взглядом сосновые стволы. Антенны с крыш пошлют друг другу еле слышный звенящий сигнал и полетят на шабаш, перекликаясь в вышине. Поднимется с аэродрома Монино тяжелый бомбардировщик и уйдет куда подальше отрабатывать катапультированье команды через верхние люки вместе с креслами.

Разгорится утро, только не выйдет Анна Петровна подметать асфальт. Ее не досчитались прошлой весной. Взамен нее появится правнучка Люда – похожа один к одному. Будет мести-скрести, поглядывать недетским сумрачным взором. Улицу выметет, сора из избы не вынесет. Оседлает нестирающуюся прабабкину метлу – не из роду, а в род. Завьется в ведьминскую школу, где нет ни каникул ни выходных, столько из тьмы веков наворочено всякого ведовства.

In wundershönen Monat May приезжает не очень чтоб уж очень сильная колдунья Ираида Копенкина. Селится по выморочным домам. Ластится к древним бабкам, прибирает к рукам. Жила по нахалке в дальнем отсеке нашего большого дома-ковчега. Теперь втерлась в избу прямо супротив Лукии Фроловны. Со дня на день вернется из Америки небогатый наследник. Пора думать, куда слинять. Но у Лукии Фроловны такая собачка – не подступишься. Майскими короткими ночами Ираида за неименьем печной трубы садится на вытяжку от АГВ. Машет шалью с покойницы. Насылает хворь на крепость мою Лукию Фроловну. Всё долгое лето хожу я тереть слабовыраженную Лунину поясницу пчелиной и змеиной мазью. Осенью оставляю Лунюшку, погружающуюся в спячку, на милость Божию.

Подхватятся дачники столь торопливо, ровно бегут от зимы, тьмы и депрессии. Словно в городе всего этого не будет. Закончатся стройки. Разбегутся врассыпную, попрячутся таджики и узбеки, все мечтающие завести здесь торговлю. Их так много, что и в Москве на них не хватит покупателей. Потянутся вереницей с электрички в темноте работающие люди. Собаки-пустобрехи, не разбирая, будут провожать лаем своего и чужого. Ляжет глухой снег, прикрывши летние недоделки.

Нерушимая стена моя Лунюшка наконец-то вспомнит про телевизор. Не выработав своей системы предпочтений, станет смотреть всё подряд Замельтешат диск-жокеи, покажет себя примелькавшаяся нагота. Значит, так надо. Устанет от мерцанья клипов, выключит эту мороку, погасит свет. Сразу проявится за стеклом сугроб, и вечерняя звезда, и одно освещенное окошко. Кто-то живет в чужом доме, пытается зацепиться в Москве. Видит во сне цветущие абрикосы. Закрывается в электричке от ментов газетой, будто много в ней понимает. Лунюшке приснится прошедшая весна, вишни в цвету и белая пуховая коза с понятливыми человечьими глазами.

Приезжаю на другую весну. Немного разобравшись, спешу с банкой через улицу. Стою перед запертой средь белого дня калиткой, кричу в окна: Лукия Фроловна! А собака по двору шатается и волком воет. Вышли за ворота соседи, молча глядят. Тут до меня дошло: Луня зимы не перезимовала. Повернулась я не солоно хлебавши и пошла восвояси. Собака выла до утра, поутру подрыла забор и утекла в лес сама о себе промышлять. Я же такой завела обычай: весной, идучи со станции, расспрашивать по дороге, все ли живы, чтоб никого с того света не кликать А то этак докличешься и рад не будешь.

ЭТОТ ДЕНЬ СВОБОДЫ

Здесь духоты не чувствуешь. Сохранившиеся боярские палаты, приткнувшаяся к ним церковка – такие же решетчатые оконца – не церковка, а кубик с маковкой – да еще ломтик зубчатой стены – все они родня небесному своду. Открывается какой-то нужный канал, и получается хорошо. Леденёв сидит с краю покатого газона на крышке канализационного люка, рядом незнакомый человек с острой палкой ищет шампиньонов. У них с Леденёвым время немереное, никому не нужное. Сейчас Леденёв вернется в министерство, покажет вахтеру институтский пропуск с пропечатанным чернильным знаком – лампочкой, означающей право входа. Съест за обе щеки в столовой ихнюю дешевую хорошую еду. Снова будет без особой надежды, но и без особого отчаянья ловить Льва Сушняка, бывшего своего коллегу, тогда такого неприметного. Перестроечной волной Льва вынесло наверх, теперь он распоряжается деньгами на околонаучные разработки и рыкает будь здоров. Позавчера Леденёв провел весь день в темном коридоре, а Сушняк попросту сидел не у себя. Кому надо, тот знал. Наутро Леденёв было поймал хвост Сушняка, входившего в свой кабинет, но секретарша встала намертво. Леденёв даже обедом пожертвовал, чтоб припереть неуловимого Льва, и напрасно. В глубоком кабинете с предбанником оказался второй, дальний выход. Сушняк утек, и секретарша запирала кабинет на глазах у неунывающего Леденёва. Сегодня лев рыкающий вроде бы еще до начала рабочего дня «отъехал». Сказали – до трех. Ой, не придет, загорает где-то на пляже. Открывает беспокойные глаза, когда ветер с налету рванет пестрый тент. Видит из-под кабинки чужие пятки в песке. Сейчас, в разгар кампании подписанья договоров основная его работа – уклоняться. После – ах, где ж ты был раньше… всё расхватали. Покуда Сушняк на конспиративном положенье, его неразговорчивые сотрудники – из тех, что сидят по одному, но без секретарши – уткнули глаза в толстые газеты, зарабатывая заслуженный инфаркт. Всякий, отворив дверь, может видеть их служебное рвенье, но стоит лишь войти и обратиться к ним – вылетишь пробкой. Секретарша Сушняка отвечает на телефонные звонки, иной раз в ее блеклую интонацию вдруг ворвется служебный восторг. Это бывает редко – начальству не до Сушняка, оно всецело поглощено приватизацией. Шел я лугом однажды и вдруг увидал, как делили коврижку сова и шакал, и коврижку шакал проглотил целиком, а сове только блюдечко дал с ободком. Обстановка напоминает город, уже оставленный одной из воюющих сторон и еще не занятый другою. Время мародерства. Старая ложь лежит едкой пылью на казенных бумагах – страшно вздохнуть. Новая стоит в воздухе, хоть топор вешай. Леденёв терпеливо дожидается шапошного разбора. Выходит на улицу, в другую эпоху, о смутах и опасностях коей молчат белые палаты, идет по медленно спадающей жаре к Красной площади. За историческим музеем выстроились пустые стулья, перед ними хор с оркестром. Женщина в длинном синем платье поет: «Мне ли, Господи, мне по силам ли трудный подвиг сей, и достоин ли я Твоей любви? Кто мне силу даст, силу крепкую, кто мне мудрость даст, умудрит меня?». Леденёв присаживается вползадницы на стул, хор трогательно выкладывается для одного слушателя. По окончании кантаты Леденёв встает и поначалу пятится раком, точно в церкви. Потом, развернувшись на сто восемьдесят градусов, удаляется откель пришел, мимо трибуны лобного места. Бог даст день, и Бог даст сил.

Завтра с утра на работу. Единственный оставшийся у Леденёва подчиненный Слава Старосельский, массивный и некоммуникабельный, будет смотреть на него волком. Заявится Славина жена, злая и безобразная. Такую плохую жену надо долго искать. Приведет двух хмурых дочерей шести и семи лет, сама же увеется, бросив осуждающий взгляд на виновника своих бед Леденёва. Малявки станут не по-девчоночьи рисовать танки с красной звездой. Наштампуют их до фига, танки пойдут ломить стеною, загонят Леденёва в угол. Он прилепится к распахнутому окну, уставится на крышу актового зала. Посреди ее виднеется одинокий башмак, развернутый сюда носком, будто нарочно поставлен тем, кто хотел сам себе о чем-то напомнить. Слава Старосельский начнет натужно осваивать несовершенный компьютер «Роботрон», еще без мышки, с кнопочным управленьем. В их проходную комнату из дальней вылезет зав. Отделом кадров по прозвищу Хорь Калиныч, родом хохол, лицом же вылитый немец – дитя оккупации, и по возрасту подходит. Проводит плавающим взором Леденёва, поспешно отскочившего от окна, стандартно поприветствует: «Какие люди ходят без охраны!». А Леденёв только того и ждал. Отметившись таким оригинальным образом, отбудет на свое безуспешное сафари – охотиться на льва. Гонялся, гонялся братец лис за братцем кроликом. Нет уж, тут скорей кролик гонялся за лисом – игра в перевертыши. Леденёву самому смешно, как тщетно пытается он сохранить прежний созерцательный образ жизни – уже ясно, не выйдет. Через пятнадцать, двадцать лет вновь наберут научно-исследовательские институты, для своих. Все революции таковы, и бархатные тоже. Привилегии умерли – да здравствуют привилегии.

Еще этой зимой Леденёв и Слава Старосельский с семьей кормились с сушняковского договора. Когда-то Леденёв катался на горных лыжах с разведенной женой Сушняка Галиной Денисовной. То есть Леденёв катался, а Галина Денисовна загорала. Через нее Леденёву достался этот договор, и весь год носил он Сушняку в бумажных пакетах толстые пачки свежеотпечатанных, мерзко пахнущих типографской краской двухсотрублевок. Отдавал при людях – тогда у Сушняка еще не было длинного кабинета с приемной. Говорил бодро: «Бутерброды от Галины Денисовны». Сушняк не глядя совал в карман. Собеседники его не любопытствовали, что вкусны ли бутерброды. На полке рабочего секретера демонстративно лежала облезлая-подкаретная заячья шапка. К лету ситуация изменилась: Сушняк поднялся на следующую ступень по социальной лестнице и не нуждался более в маскараде. Той порой всё чиновничество скопом освоило новый финт. Договора теперь оформлялись на фирмы, нуждающиеся в отмывке денег, и те возвращали заказчику девяносто пять процентов денег. Леденёв же отдавал половину от тех сорока процентов договорной суммы, что оставлял им со Славой на зарплату институт. Так и не довелось Леденёву увидеть интерьер нового сушняковского кабинета. Воображенье рисовало часы с маятником и длинный стол для совещаний. В длинном столе, должно быть, размещались долгие ящики. В бюрократической преемственности усматривалось нечто примиряющее с действительностью.

Надо срочно куда-то девать Славу, ликвидировать лабораторию и переменить участь. На другой день, уже бессовестно жаркий с утра, Леденёв, рискуя растаять, пошел на поклон к Петру Аристарховичу Свербееву, старику умному, принадлежащему к известной сто лет назад семье предпринимателей. Аристарха Викуловича Свербеева возглавить дело не прочили, а готовили в инженеры. Уезжать он не пожелал – нехотя стал советским спецом, за что и поплатился. Сейчас перед Леденёвым сидел его сын, задыхающийся седой астматик с обтянутыми тонкой кожей высокими висками. Договор профессору Свербееву со скрипом, скупо, но оформляли. Он был держателем кадастра нефтяных запасов и, стреляный воробей, умел не раскрывать всех карт разом. Славу Старосельского из симпатии к Леденёву взял, подписав тем самым своему любимцу вольную. Рядом сидящая Оксана Белоконь (нагрузка к договору, протеже какого-то чиновника) состроила недовольную мину. Молодая, красивая, нарядная, ну улыбнись в кои-то веки. Нет, улыбка была не предусмотрена протоколом. Леденёв поспешил известить Славу о положении вещей и помочь ему загодя перетащить пуды распечаток, по делу и не по делу. На старых БЭСМ отлично печатали самиздат.

У Славы была замедленная реакция. Долго шлепал растоптанными сандалиями по узкой комнатушке, вздыхая как корова, приговаривая: такие вот дела. Леденёв перебирал казенные бумаги, большинство в корзину, а какие-то себе под задницу, чтоб не потерять в суматохе. Наконец Слава написал заявленье о переходе, Леденёв сбегал за визой к Аристархычу. Нацарапал свое заявленье об уходе и обе бумажки подсунул под дверь зам. директора Алиеву, тоже где-то купающемуся. Как в других странах – это мы потихоньку узнаем, а у нас было и будет до скончанья веков наверху легче чем внизу. Слава сел пить чай, мешая в стакане кипятильником с оплавленной пластмассовой муфтой. Леденёв распрощался с ним до завтра и пошел обедать в бывшую райкомовскую столовую, куда бывало после двух пускали на объедки. Чье это нынче зданье – Леденёв не разобрался, но пускали точно так же после своих. Остатки сладки. Леденёв съел по-барски борщ и печеночные оладьи. Пошел пешком через Ленинский проспект, мимо пластиночного магазина в парк. Через президиум Академии наук, огибая клумбы. Задами, вдоль их теннисных кортов, в Нескучный сад.

В Нескучном на дорожке стояла мосфильмовская рессорная коляска без лошади, рядом никого не было. Леденёв забрался на подножку, посидел в экипаже. Река сквозь листву слепила глаза бликами. Повилика раскрывала граммофончики, поднявшись на стержне тимофеевой травы. Наигравшись, Леденёв пустился горками-овражками к доисторическим сооруженьям городского пионерского лагеря. Пролетарские дети на десятилетиями подновляемых железных щитах выглядели коренастыми и непримиримыми. Высоко держали локти над барабанами, готовые пхнуть кого угодно. Дощатый павильон поодаль разрывался от трубных гласов – импровизированная репетиция духовых. Наигрались и они. Смолкло кругом, омрачилась лазурь – случайное облачко набежало. Леденёв поднялся на сцену, в ракушку эстрады и с чувством спел «я помню тот Ванинский порт». Угомонился, сел на почерневший пенек. Пришел молодой отец, прекрасный, как юный бог. Долго носился с ребенком, держа его на вытянутых руках аки драгоценный сосуд. Наконец решился уложить и увез. Крокодил выплюнул краденое солнце, оно принялось пересчитывать по новой листья лип сверху донизу. Сбилось, встряхнуло их порывом послушного ветерка и снова пошло листать: тысяча шесть… тысяча семь… До сих пор за всё это надо было платить небольшую, посильную для Леденёва цену, играя на театре абсурда околонаучный фарс. С него, человека изобретательного, хвастающегося крепкой психикой, как с гуся вода. Нынче уж этим не откупишься, запросят побольше. Леденёв втянул живот до самого позвоночника, напряг мышцы и приготовился держать удар. Тут в поле зренья появилась кормящая мать лет двадцати, растрепанная, как растрепанная воробьиха. Всё говорила с младенцем ангельским голосом, низко наклонясь и осеняя чепчик дитяти прядями своих пушистых волос. Жизнь улыбалась Леденёву, пряча до поры вампирские клыки. Он не стал ждать от нее специального приглашенья. Поднял из-за пня набитую книгами сумку и зашагал к Калужской заставе, что слышна была совсем рядом.

ИЗ НООСФЕРЫ С ЛЮБОВЬЮ

Семнадцатилетняя девушка, надевшая мужскую шляпу, еще не Коко Шанель, но уже около того. Если к тому же она учится на факультете дизайна, играет на саксофоне, обожает сноуборд, пишет нечто среднее между прозой и поэзией, у ней глаза как у лани, прекрасно поставленное контральто – это уже серьезно. Портрет Лизы Кропотовой надо писать охрой и умброй, в свободной манере и свободной темно-зеленой футболке. Само собой, в эпатажной шляпе. На среднем пальце – немного тяжеловатый малахитовый перстень. Сейчас юная особа сойдет с полотна, вырвется из круга молчанья, пойдет лепить свои нестандартные ошибки, ваять собственную ни на что не похожую жизнь.

Что до меня, то я, Елизавета Владимировна Кропотова, родилась в 1896-м, прихожусь Лизе троюродной прабабкой. Отец мой, мичман, взорвался вместе с «Корейцем», мать пережила его на полгода. Состоянием, унаследованным от деда, я могла распорядиться в двадцать один год, в ноябре семнадцатого – оно уплыло. Не всё. Опекунша-тетушка, добрый гений моего сиротского отрочества, имела право снимать со счета в швейцарском банке деньги на мое образованье. Едва мне минуло шестнадцать, мы стакнулись и отправились на год в Италию, где я брала уроки пенья и живописи. После на год в Германию – мне понадобилось учиться еще и садоводству. Война оборвала этот цикл «Годы странствий» со всеми его тарантеллами. Мы вернулись в Россию, я обручилась с уходящим на фронт офицером. Теперь мое хорошо поставленное контральто звучало над штамбовыми розами в нашем имении – Призорове. Малахитовый перстень с какой-то таинственной семейной историей пока надевался мне на средний палец – палец Сатурна, немного длинноватый, как бывает у людей, склонных к оккультизму. Всякий день я писала рыцарские баллады в духе Вальтера Скотта, посвящая их моему жениху. Покрыв темные волосы фетровой шляпой кузена, подолгу глядела в зеркало. Смуглая девушка из неведомого зазеркалья напряженно всматривалась в мои глаза. Кто она? Согласно гороскопу, в предшествующей жизни я была моряком-ирландцем. Кельтский тембр в своем голосе легко узнавала. Окрас был явно привнесенный: предки-крестоносцы плавали в Святую землю. Меня убили в Москве на Белорусском вокзале летом восемнадцатого года. Только что встретила с поезда своего жениха. Целились в него – он шел в погонах – да плохо стреляли. Я держала белые розы в руке с перстнем, уже переместившимся на безымянный палец – палец Аполлона. Пела почти что в полный голос недавно разученное: pietà, signore, а мой спутник неотрывно мною любовался. Пуля покинула ствол, бросилась мне на грудь, заодно пробила брешь еще где-то. Моя сущность вслед за долго звучащей музыкальной фразой отлетела в ореоле любви, вместе с запахом роз и редкостным узором удачно срезанного малахита. В темно-зеленых разводах, наверное, было зашифровано нечто, своего рода пароль. Так или иначе, ноосфера меня не отторгла, я получила рассредоточенное бессмертье - по сумме очков, как сказала бы новенькая Лиза – ощутила мерцанье и покалыванье, будто находясь внутри северного сиянья. Не чувствуя больше теченья времени, наблюдала сверху за собственным погребеньем – подавленные родные хоронили то, что уже не имело ценности. И сразу же оказалась в рыжей осени, над черноземными полями Призорова. Отстраненно глядя на узловатые дубовые ветви, что протянулись параллельно земле, роняла промеж желудей первые пришедшие ко мне, теперешней, слова: люблю дубы в прозрачном октябре, червленые багряные знамена. Хотя опадающие дубовые листья были скорей темно-золотыми, точно старинные монеты из кубышки. Время исчезло, и я увидела второе пришествие Елизаветы Владимировны Кропотовой, родившейся, подробно мне, под знаком скорпиона. Вот, совсем еще девчонка, идет по московскому асфальту, и к ней прикован мой многоочитый взор.

Эта темно-зеленая футболка ровно ко мне приросла. Стираю, сушу, надеваю опять. Люблю себя в зелень одетой. Согласно расчетам начинающих астрологов, в прежних воплощеньях я ирландка или ирландец – тут они расходятся. Интригующий всех перстень, мое единственное наследство, пока немного велик. Ношу на пальце Сатурна, под который приходит линия судьбы. Узоры на камне – волны, рождаемые морской пучиной. Бурную судьбу сулит мне фамильный перстень. Мягкая чеховская шляпа, уже побывавшая в химчистке, тоже великовата, держится только на ушах. Голос звучит приглушенно, отражаясь от фетровых полей: pietà, signore… Господи, вот привязалась ко мне эта печальная мелодия… где я ее слышала? Стихи приходят мне в голову, лишь надену перстень на левую руку. Иной раз очень странные, явно не мои. Его скороходы сбежали с высот, искали, нашли и молили: о леди, к утру повелитель умрет, придите вернуть его к силе. Я такой чепухи не пишу, возьмите назад. На правую руку, перстень! ликвидируем глюк… теперь пожалте опять на левую. Вот пошли мои стихи – летящие, танцующие строфы. Они не ухнут в бездну, накапливаются где-то на моем счету. Депонировано, до поры до времени, не пропадет, даже если я сей минут умру. Тру перстень и вижу черную пашню, дубравку край поля. Дубы простирают ветви параллельно земле, уже разворачивая лист. Дует северяк, и жаворонок стоит стойма в поднимающемся потоке воздуха. Свил себе гнездо из песен.

Приобщенная к ноосфере, с удивленьем постигаю: здесь хранится не только созданное людьми, но и пропетое птицами. Восходит от дымящихся полей, долетает из чуть зеленеющих перелесков. Останется и тогда, когда все жизни на земле, свершив свой круг, угаснут.

От экстравагантной троюродной прабабки, полной моей тезки, Елизаветы I, кроме перстня с фокусами мне досталась разодранная книга на немецком по садоводству. Читаю точно роман. Одни названья чего стоят: АРУАКАРИЯ. Круто. Еще одна книжонка в твердом переплете, не рваная, но засиженная мухами – парковая архитектура. Это по моей части. Дизайн стриженых кустов и подбритых пуделей. Дизайн беседок и кружевных зонтиков. Причешем уши сеттеру, завьем щипцами облака и вперед – догонять прошлое. Век тому назад осиротевшей девочке Лизе надели на большой палец перстень, определивший ее судьбу. Привезли в утешенье с дальнего Востока пятнистого олененка - он смотрит из зеркала моими глазами. Отраженье постепенно принимает черты с той единственной фотки, где Лиза Кропотова снята вдвоем с женихом. Столько лет уж она молода. Забывшись, думал я во сне, что у бегущих лет над той, что всех дороже мне, отныне власти нет. Недолго он думал. По военной дороге шел в борьбе и тревоге боевой восемнадцатый год. Офицер с фотокарточки погиб в девятнадцатом, так и не сняв погоны.

Эта наша фотография – в день помолвки. В то время я гостила на земле. Сейчас гощу опять, в ином обличье. Не вертите попусту столов, я и так с вами.

Я не верчу, они сами вертятся. Вот тот, с качающимся зеркалом, откуда приходят призраки. На гнутых ножках, не стол, а тролль. Сукно давно съедено молью и содрано. Заклеен бумагой, заклят заклинаньем, а всё туда же. Притопнул, затих, и зеркало показало девушку в английской блузе с застрочками, берет набекрень. Привет, пра. Мы всё те же, человек не меняется. Вчера пришла странная бумага с ятями из швейцарского банка: лицо, опекающее девицу Елизавету Владимировну Кропотову, может получить в нашем московском филиале деньги на ее образование. Мамонт зашевелился, взял паспорта, свой и мой, на всякий случай также метрику, чтоб было ясно: я его, то есть ее, дочь. И квить-квить-квитанцию об оплате за первый семестр. Я учусь платно, не с моим проворством было пролезть и не с мамонтовым меня протащить на заранее скупленные бесплатные места. Эти швейцары в ливреях денежки благополучно выдали. Оплатив за весенний семестр, мамонт приободрился, я же в равной мере обнаглела. Натянула до бровей вызывающую шляпу и айда тусоваться, припеваючи: а в небе летит самолет Ленинград-Амстердам.

От птиц тут не перья, не клювы, а лишь голоса. Я своих рук, своих пальцев не вижу. Если мой разум тут, то ему не двадцать два года, не тысяча девятьсот восемнадцать лет опыта христианской культуры. Я понимаю всё то, чем живет поднадзорная Елизавета II и еще на несколько поколений вперед. Здесь нет понятия статики. Четырехмерное, всё трансформируется на глазах. Я узнаю живые картины, но не во всех деталях. Иные шедевры мне вовсе неведомы. Кадры фильмов мелькают, тех, что не были сняты иль уничтожены вместе со всеми копиями. Рукописи, которые не горят. Лазерных шоу обрывки, фрагменты актерской игры и совершенные сальто уличных акробатов. Всё возникает и вновь ускользает. Есть что-то, чего не объемлет мой ум. Тома неосуществленных проектов. Я понимаю в архитектуре, а в остальном пока нет.

Жили они в Трубниковском, по дому прошелся Калининский. Осталась стопка открыток с адресом, коего нет, и адресами странствий. Кузен, что забудет шляпу в Призорове, пишет прилежно в Рим и Флоренцию. С фронта от жениха, красный крест вместо марки. Тетушка Анна Львовна всегда снисходительно слушала вежливые приписки: целую ручки тетушки Анхен. Она не держала ее взаперти, свою Лизу. Меня мой мамонт тоже не держит, а и себя не держит. Года три у нас держится каждый отчим, потом привыкать к другому с каждым разом трудней. Это такая прививка мне против любви.

Люди внизу не знают: бедные их романы – это лишь передача некоей эстафеты. Ты ничего не сделал для ноосферы планеты, так передай же дальше жизни хлесткий удар. Может быть, кто-то следующий… может быть… может быть.

ХОРОШО СПЛАНИРОВАННОЕ ПОХИЩЕНИЕ

Всё было как всегда. По предвоенному Новокузнецку ходили люди с землистыми лицами и расширенными порами, забитыми угольной пылью. Той порой с Алтая летела фея, собрав на горных лугах цветочную пыльцу для своих непостижных нужд. Тяготясь и такой ношей, высыпала всё подчистую на подушку девочке. Та спала душным днем в шахтерском поселке под лязг и грохот морально устаревших механизмов. Тут, должно быть, и возник феномен Нины Пятых. К вечеру, когда остывал воздух, летели три купидона, вообще неизвестно откуда взявшиеся. Надув пухлые губы, поцеловали малышку Нину – она стояла, вернее, прыгала в кроватке, ухватившись за железный прут с сеткою. Появились три офигеннные ямочки на щеках и подбородке. После повеял своевольный ветер, долетевший всеми правдами и неправдами с гор – светлые кудряшки Нины раз и навсегда встали светящимся ореолом. В сумерках проявилась звезда, свет ее проник в Нинины зрачки и там остался. Казалось бы – отрада для многих и многих глаз, уставших во мраке шахты. Однако безадресный подарок объединенных сил земли и неба был принят окружающими сравнительно равнодушно.

Сейчас, лет сорок спустя, Нина Пятых сидит в номере иркутской гостиницы – синее шерстяное платье с воротничком вологодского кружева, маленьким, как плевочек. Разлетевшиеся волосы пронизаны силовыми линиями таинственных полей вселенной. Нина держит простую казенную чашку с зеленым ободком. Пьет чай с двумя образованными бурятками – соседкой по комнате и ее сотрудницей. Те тоже в рабочих костюмах: дорогая шерстяная шотландка. Бурятки свершают обряд чаепития молча. Улыбаются, не подъемля глаз, передают друг другу и русской женщине нехитрые сладости. Нина говорит, говорит.

Их в войну из шахты не выпускали… на поверхность поднимали раз в неделю… силикозное кладбище под горой бы-ыстро росло. И сейчас растет. Саша родился, а то после техникума еще неизвестно как дело обернулось бы… ну, не каждый день, а когда-никогда спускаться пришлось бы. Поправляет шпильки в тяжелых косах над шеей такой безупречной лепки, что можно диву даться. Будто на терриконе вдруг расцвела золотая лилия. Саша здесь, в Иркутске, уже отучился, а то бы я тут с вами лясы не точила. Бурятки кивают в пространство, безмолвно провожая потупленными долу очьми изящные Нинины руки. Так вот, я своему сказала: что ж ты ко мне опять спиной поворачиваешься. Он меня ударил, первый раз в жизни. Потом услыхала - с другой сошелся. Не знаю, раньше или позже того дня и что от чего произошло. Видела ее – такая жалкая, даже сердиться нельзя. Но мужа я наказала. Был первомайский вечер – сама танцевала, а он, Володя, сумочку держал. Сумочка, должно быть, крохотная, из черного бархата, для носового платка и пригласительного билета на два лица. В ней, наверное, уж лежало прощенье. Командировку-то я завтрашним днем закрыла, чтоб суточные не пропали. Всё в дом, а не из дома. По улицам одна ходить не пойдешь – гоняю с вами чаи. К плоским лицам буряток очень идет умело подобранная косметика. От симметрично застеленных кроватей веет добродетелью. Бурятки откланиваются и уходят, не сказавшись, куда и надолго ли. Тогда в пятьдесят девятом номере начинаются чудеса.

Нина собирает вещи, сортируя их на покрывале. Апрельский лихорадочный ветерок с размаху захлопнул форточку, чуть было не прищемив стрекозьи крылышки эльфу, успевшему таки прошмыгнуть в комнату. Вот он вьется над Нининой головой, дуя сзади на легкие пряди. Примостившись на плафоне, пускает зайчиков украденным с постели зеркальцем, которое больше его по крайней мере вдвое. В дверь стучат и, не дождавшись отзыва, входят. Это тот человек, кому Нина по повеленью начальника привезла какую-то статистику. Принес бутылку вина, конфеты, фрукты. Лучше бы дал с собой, а то хочет прямо здесь же и распить. Отказаться невежливо. Нина пьет немножко вина, осторожно ест конфеты. При первых же посягательствах выгоняет осмелевшего посетителя посредством настольной лампы. У той тяжелая металлическая ножка, а лампочку давно вывинтили – перегорела.

Пришли из магазина бурятки, принесли Нине нефритовое колечко, отдали с церемонным поклоном. Пригубили остатки вина, после чего бурятка-гостья удалилась к себе в апартаменты. Другая бурятка, глядя в пол, изготовилась ко сну и улеглась, обратив к Нине сияющее благожелательностью лицо со смеженными веками. Легла и Нина, выключив стандартное гостиничное бра. В приоткрытую балконную дверь, тихонько расширив щель, налетела тьма тьмущая фей. Живо придумали эльфу какое-то порученье и услали. Сидя с краешку на Нинином одеяле, буквально друг на друге, затеяли играть в дареное колечко. Закладывали его промеж узких ладоней и выкликали на частотах, недоступных человеческому слуху: кольцо, кольцо, ко мне! Властелинша кольца вырывалась из рук подруг на середину затоптанного коврика. Наигравшись, по очереди дунули в кольцо и надели спящей Нине на палец. Ей приснились высокогорные поляны, колышащиеся тысячами тюльпанов – в каждом цветке сидел эльф. Когда на другой день Нина улетала, она по привычке витала Бог знает где. Меж ней и людьми стоял экран, и никто не обращал вниманья на зашкаливающую красоту женщины в возрасте чуть за сорок.

Всё было как надо. Командировка прошла без сучка без задоринки, погода лётная. Сашу почти год назад распределили близко к дому, в Барнаул – на майские он приедет. Володя, тьфу-тьфу, стал немного меньше пить. Феи стучат крылышками в иллюминаторы, но пассажиров поразила неизлечимая слепота в отношении миров, соседствующих с нашим. Новокузнецк уже близко, сейчас пойдем на сниженье. Нина закрыла столик, и от напряженья лопнуло на безымянном пальце хрупкое нефритовое кольцо. Две половинки-запятые упали на ковровое покрытие. Стюардесса объявила: пассажиров просят пристегнуть ремни. А дальше отход от сценария: Новокузнецк не принимает, приготовьтесь к посадке в Горно-Алтайске. Внизу никакой облачности, и уж коли сажать, так в Барнауле. Но пролетели и над Горно-Алтайском, а стюардесса ровно воды в рот набрала. Нина подобрала обломки кольца и спрятала в сумку. Под крылом самолета теперь плоскогорье, полностью оккупированное красными тюльпанами. Далеко впереди маяк на ядерном топливе, туда ведет неширокая асфальтированная дорога. На нее пилот умудрился сесть. Прорезалась стюардесса: аэропорт Новокузнецка будет закрыт еще не менее двух часов. Спустили аварийный трап, разрешили выйти. День с приключеньями получился долгим – летели на запад. Ветер нещадно треплет тюльпаны, те храбро держатся, сложив щепотью крепкие, лишь недавно сформировавшиеся лепестки. Часа через два стихло, объявили посадку. Пересчитали пассажиров по головам, вышло минус один. Проверили по регистрационному листу – нет Нины Васильевны Пятых. После часовых поисков, когда клонилось к закату тревожно-красное солнце, обещая и завтра ветер, вызвали вертолет со спасателями из Новокузнецка. По прибытии его были ошарашены известием: Новокузнецк весь день был открыт. Значит, в эфире прозвучала дезинформация. Послали шифровку в Москву, получили приказ: рейсовому самолету следовать в пункт назначения. Тот поднялся уже в темноте, а спасатели остались на месте происшествия. Ночью шквальный ветер налетел с ясного неба, будто суммарная энергия звезд пыталась раскрутить винт вертолета, что не к месту застыл средь альпийского луга. Но винт был надежно закреплен, и досталось опять-таки тюльпанам. Эльфы как ни в чем ни бывало спали в их качающихся головках. Они ничего не весят – эльфы.

С рассветом начались упорные поиски, длившиеся много суток. Искали по-шахтерски, до упора. До скончания надежды и долее того. Находили пещеры, озёрца, медвежьи берлоги. Но никаких следов человека, уклонившегося в сторону от места вынужденной посадки, не обнаруживали. Уже спустя неделю заметили на кусте бересклета нефритовое кольцо – целое и невредимое. Позднее его показывали пассажирам, сидевшим рядом с Ниной. Они в один голос утверждали, что в конце полета у Нины на пальце лопнуло точно такое. Распалось аки звено цепи времен. Сплошной цепи, вырезанной из моржового клыка или слонового бивня умельцами севера не то юга. Не было у следователя версии, как нашла Нина лазейку в те миры, где она была более уместна.

У двух буряток буддийского вероисповедания осталось по такому же нефритовому кольцу – покупали в день Нининых сборов три одинаковых. Однако назавтра после покупки оба колечка разбились на пальцах дам-буряток, вроде бы не имеющих манеры махать руками, задевая за стенку тесного номера. О том, как далеко успела уйти от них Нина, буддийские дамы понятия не имели, но подобрали осколки и сложили в приобретённую вчера же нефритовую шкатулку. Не обменявшись по своему обыкновению ни словом, синхронно подумали, что получили некую весть. Переход человека в иное состояние всегда отмечен наводящими знаками.

ФЛИРТ FOREVER

В начале прошлого века была такая игра – флирт цветов или, другой вариант, флирт драгоценных камней. Игрокам раздавались карты с набором галантных фраз, каждая фраза со своим паролем. Вы передавали кому-то карту, говоря: василек. Тот читал: я вас вижу впервые. Искал в своих карточках подходящий вариант ответа. Данный текст построен на такой игре.

Черная радиотарелка начала пятидесятых годов, явственно вибрирующая при громком звуке. Выцветшая, порыжевшая, запыленная, у кого-то уж рваная, зашитая ниткой, не обязательно черной, какой придется. Хрипящая – не приведи Господь. Зато в четверг обязательно опера. Ты забыл край милый свой, бросил ты Прованс родной. Письма с моей мельницы на Даниловский рынок оборвышу. Когда мне, гаминке, уже двенадцать, мы с пятнадцатилетней Томой Завидовой в туалете центральной музыкальной школы, где она учится по классу скрипки – я вообще ни бум бум – поем всю подряд Травиату. Поделили не без труда партии, ансамбли же и хоры – вместе. Погибли! вы-ы на-авеки! о-о-о-о счастье ме-е-е-ечтанья! Они, мечтанья, уйдут не безропотно – такую подымут бурю в стакане воды! Не прохладно проститься с собой, но в слезах и стенаньях. Поколенье упущенных возможностей – коммунальных квартир, родителей за ширмой, в семнадцать лет выдаваемых трудовых книжек, проходных с табельными досками, вечернего образованья и медленного взросленья. Тягучее время в глубокой завидовской комнате – звуки приглушены мягким ковром на стене. Круглый стол с покупным букетом ромашек. Томительные вечера на бульваре промеж трамвайных путей… звоночки, звоночки – и длительное ожиданье неизвестно чего. Играем во флирт за столом, мне мачеха Томы позволила карточки переписать. Сапфир: Вы сегодня печальны. Алмаз: тому есть причины. Флирта не будет, всё скомкается, чтоб бумерангом вернуться ко мне в сыновьях. Рита, вступай, заснула? ворона, а не Альфред. В единственной комнате Завидовых кроме буфета музейный шкафчик-витрина с севрским фарфором. Мы подъедаем с Томой вдвоем макароны на коммунальной кухне. «Томочка, деточка, где то, что было в этой миске?» - спрашивает мачеха. Как забредет сюда счастье? где ему спрятаться здесь? и как его примут глубины сонных зеркал? Топаз: Вы ждете прекрасного принца? Сардоникс: иначе не может быть…

Тома немножко меня проводила, мачеха-врач, нет, враг, сейчас вернется домой. Я стою слушаю: Тома играет. Четвертый этаж, светится их окно, одно одинешенько в темной кирпичной стене – кто же его придумал? Там ненавидят друг друга вдова актера и дочь сирота от первого брака. Тьма, Тома и звуки скрипки стоят надо мной, всю ночь. Трагедия и Травиата встречают, едва проснусь: заштопанная тарелка с утра дрожит от рыданий, им в такт содрогается сердце, и жизнь – огромный театр. Опал: мы актеры на сцене жизни. Оникс: нет, то была не игра.

Сейчас мне пятнадцать – длинные руки, долгие ноги. Тома на первом курсе консерватории, у ее мачехи пенсия по инвалидности. Комнату разгородили, благо в ней два окна, и половину сдали портнихе Зое Петровне. Робкий студент-кларнетист поухаживал было за Томой. Вот уходят вдвоем под арку, а я гляжу им вослед. Однако всё рассосалось, кончилось всё ничем. То ли теперь мне радоваться, то ли мне горевать. Аметист: мы долго не виделись. Бирюза: я стала другой.

Уже я живу вне дома, и где теперь моя Тома, можно только гадать. Нет, говорит мне мать, всё хорошо известно: она получила место. Оркестрантка в театре оперетты. Гранат: вам там весело? Янтарь: даже слишком. На фотографии мы глядимся вдвоем в ручное зеркало. Не на себя глядим, друг на друга, чтоб не глядеть в упор. Блик от овального зеркальца лежит у меня на лбу, и в голове бездумно, и впереди светло.

Чья-то семья на даче. В чужой раскаленной квартире Томе перепадают какие-то крохи любви. Советская оперетта, конечно, лучшая в мире, но до того обрыдла, хоть на помощь зови. Берилл: это всё, что сулила нам жизнь? Изумруд: и на том спасибо. Увидела свою Тому, когда в помещенье театра оперетты питерская труппа давала «Порги и Бесс», вися на пожарных лестницах. У Томы усталый взгляд и цвет лица – городской. Ах, Рита, флирт с жизнью не клеится. Рубин: всё может еще измениться. Яшма: как трудно ждать. Тома живет не у мачехи, вышла за человека намного старше себя. У Томы двадцатилетний пасынок по имени Ипполит. Кругом наэлектризовано, давит пышность одежд. Мы с Томой сидим в театральном буфете. Я достаю из сумочки снимок двухлетнего сына, она – красивого пасынка… даже больно глазам.

Я навещаю Тому в отделенье для смирных. Психи трясутся в халатах у больничных дверей. Пруд, осыпаемый листьями, потемнел и печалится: кому-то на празднике жизни места недостает. Тома всё время плачет, не слезами, так голосом. Завтра врачи выписывают, не вечно же тут держать. Я везу ее к мачехе, то есть по месту прописки. Развод она позже получит, сейчас у нее нет сил. Нефрит: этот мир суров. Сердолик: всё равно Вы прекрасны. Мачеха стала тише… так зловеще молчит.

Встречаю Тому на улице лет этак через двадцать – она вполне узнаваема, в волосах седина. Малахит: ну теперь Вы счастливы? Жемчуг: я невзыскательна. Кривит ярко-красные губы и отводит глаза. Мачеха умерла одна в запертой квартире, Тома была на гастролях, соседи неведомо где. Труп ее стал ужасен, будто все фурии ада обезобразить решились старческий жесткий лик. Теперь в захламленной этой большой единственной комнате с Томою поселился кому-то не нужный муж. Коралл: Вы ему верны? Хризолит: к чему любопытство. То время ушло безвозвратно, разбились те зеркала. Нет, большое лишь треснуло, в нем живут отраженья, сломленные пополам, запрятанные в глубину. Их оттуда пришлось бы соскоблить с амальгамой – живучие привиденья в ореоле надежд. Длинноногая девочка, выросшая из одежд. Рядом девушка, похожая на Эсмеральду. Кошка черная – оборотень – когтями висит на ковре, ковер висит на стене, стена висит в вышине, одиноким жутким окном выходя на верхушку тополя. Хризопраз: Вы были неопытны. Агат: я осталась прежней. Осталась полной надежды, что зиждется на песке.

ИЗ БЛИЖНЕГО ЗАРУБЕЖЬЯ

Село над тихою рекой. Мать Кристины на мосту ловит за полу москаля, говорит торопливо: «Нам это ни к чему – самостийность… только для начальства… а в Москве молочный завод на какой улице? дочка там… » Таких-то заводов тьма тьмущая. В подвале без окон машина фаршемеска: делают сырковую массу. За перегородкой кровать, если в ночную смену сырья не хватит, можно покемарить или там что. Общежитье поблизости – однокомнатная квартира алкаша. В поле за селом ходит смерч, и другая жница вяжет без подмоги полные снопы. Какое там! безработица. Всё равно уеду, не выдержу. Увижу из окна автобуса длинную скирду. Сойду, пойду бить пыль растрескавшимися пятками.

Цех переехал в Салтыковку – за те же деньги попросторней. Расширяемся, хозяин набрал чурок – бесправные и бестолковые. Гыр, гыр, гыр по-своему, а убрать что насрал не понимают. Кристине двадцать, она уже начальник цеха, в общежитье по трое суток не попадает. Наконец сняла жилье в Салтыковке. Одна, с телевизором и видеомагнитофоном. Пошли вы все… сыта по горло. Хозяин понял, с кем имеет дело, и притих. Юго-западный ветер раздергал тучи над селом, точно кудель на прялке, обрушил ливень в степь. Быстро схлынул поток, будто знал, где искать море, и ничего не досталось одуревшей от жары Салтыковке.

Ты мне мозги не пудри… на дискотеку пришла или куда? Понаехали, рабочие места занимаете… тоже строит из себя… твой-то хозяин, небось, ничего себе мужик, а? не хочешь – не надо… ищи дурака… мои невесты в интернете… с во такими коттеджами. Ах, ты так? ну, только выйди! Ночь над селом, тиха вода в ставочке. Спят гуси, спрятав голову под крыло. Спят братья, не ведая о сестриных обидах. Три дороги в перекрестке, поплутав, выводят к Москве.

Каких тебе денег? У нас что, ребенок? Пожили три месяца – и привет… на мой век баб хватит… вон все вещи в одной сумке… постирала – умница. Кристина хмуро тычется по углам, обнаруживая пропажу за пропажей. Северо-восточный ветер ударяется в стекло. Долетит до села, заскрипит старая яблоня, но не проснется Андрей Семенченко – подле молодой жены. Не вернусь, не хочу их видеть.

Предъявите документы, девушка. Ведь я одета как все… почему меня всё время останавливают? Да у тебя на лбу написано, что хохлушка. Три месяца имеешь право без регистрации… покажи билет. Билета нету – гони монету. Такого лица в Москве не увидишь, у нас так не глядят. Так смотрят в простор, так вскидывают брови на дальний гром. Пропустите Кристину – она всё равно прорвется.

СМЕРТНЫЙ ГРЕХ

На дворе тридцать седьмой год, Варе идет восьмой, но о школе думать не приходится: хирурги, пока их не посадили, тщатся остановить у нее редкостную костную болезнь. Долго провозились, года четыре. Уж бомбы падали – отец носил большую больную Варю на руках в бомбоубежище, мама маленького Колю. От левой Вариной ноги всё же кой-что осталось, и когда переломилась война, коренастая девочка пошла на костылях в школу, любуясь золотыми шарами и мальвами, упрямо цветущими в палисадниках. Широколицая, с двойным медным обручем в коротко стриженных волосах, вот сидит дома за столом, учит Колю писать палочки. Солнце село в тучу, завтра будет дождь – как хорошо! Под окнами ихней пятиэтажки крыша двухэтажного деревянного дома. Там живут, варят, стирают, пляшут – весело! Дальше тоже двухэтажный кубовастый с одним подъездом дом, там своя жизнь. За пустырем – разбомбленный кирпичный, покрывшийся землею, заросший травой пастушьей сумкой и затейливыми репьями. Тихо, уютно, с неба ничего не падает, окромя звезд. Коля старается, Варя вырастет – станет учительницей. Ложится вечер, из дощатых будок-уборных по ту сторону улицы тянет будь здоров. Мать говорит умиротворенно:

Встретить ночь готовится природа,

Запахи отвсюда понеслись.

Варя улыбается, будто не дерьмом пахнуло, а выпиской из тысячи больниц. Переведите стрелку больших часов. Вон она, двадцатидвухлетняя, только что поступившая в ленинский пединститут, давно уж без костылей, в ортопедических ботинках и с перманентом – подле матери душным днем на скамейке бульвара. Генералы с широкими лампасами тянут как вальдшнепы к себе в академию. Опять Варя улыбается, поджав ноги под юбку.

Директриса школы рабочей молодежи училку русского языка и литературы Варвару Ильиничну любила, пока та делала перманент и носила крепдешины с оборками. Как только подчиненная поступила в заочную аспирантуру да остриглась под мальчика – живо разлюбила. Не только разлюбила, но и выжила – не выпендривайся. Варя работает в методкабинете радиотехникума, начальника зовут Маркел. Ce bon Marcel ворчит: «Уж Вы как пойдете работать, Варвара Ильинична, только знай останавливай». Ничего, привыкла ничего не делать, хоть привычка далась трудно. Сейчас склонилась под лампой над столом в диссертационном зале ленинки, нагородив близ себя пирамиду книг. Соискатель из Тюмени – здесь все только и делают, что ищутся – возьми да и присунься ще близче. Спросил, где тут столовая, и предложил пойти вместе. Когда Варя захромала по длинному переходу - обычные туфли без каблука с подложенным в левую супинатором – взял под руку. Таково-то длинен оказался переход, что и доселе они идут, почти полвека… золотая вокруг елочки свадьба. У Михайла Аркадьича Зильберга к тому моменту, как свернули мимо вахтера за стеклом в искомый переход, уж было в Тюмени трое детей – два сына, середняя дочь. Невысокий, полнеющий, кудреватый блондин с плавающим взглядом голубых навыкате глаз. Варя искоса взглянула ему в лицо своими светло-карими и в мыслях молвила: вот он.

Отца уж не было в живых, совсем желторотый брат Коля женился на девушке Любе чуть его постарше. Та спроворила размен квартиры, и Варя с матерью год как ютились в коммуналке. Михал Аркадьич стал приезжать из Тюмени в командировки. Соседям было сказано – ответработник с периферии (на самом деле преподаватель истории КПСС). При организованном дефиците гостиничных мест хорош был тот приют, что и за год от тебя не уплывет. Еще переведите часы. У Коли с Любой двое сыновей. Оставили псу под хвост выменянную комнату, тоже в коммуналке, получили квартиру чин чинарем. Незлобивые Варя с матерью чаевничают у них, рядом крутятся дети. Люба о погоде: пасмурно сегодня. Варя: а Михал Аркадьич такие дни любит… он только жары не переносит. По телевизору Шостакович. Варя вступает согласно неведомой партитуре: а Михал Аркадьича Шостакович раздражает… ему больше нравится, когда я пою «Жаворонка». Матушка Татьяна Антоновна трогает ее за локоть, шепчет: «Не поминай господа Бога твоего всуе». Варя не слышит, заливается жаворонком: Михал Аркадьич звонил… перебирается в Иваново! Спрашивать – с семьей или без семьи – нельзя. Надо слушать и кивать.

Из Иванова приехать раз плюнуть, и дочь Михал Аркадьича Шура уж замужем в Балашихе. У нее обычно и останавливается, не всегда извещая Варю о своем приезде. Годы идут, Варя сияет – считает себя Богом взысканной: ей немного нужно. Какая-то троюродная сестра Татьяны Антоновны, некогда облагодетельствованная в сиротстве ее отцом, оставила бедной кузине по завещанью сумму, коей с малой добавкой хватило на первый взнос в кооператив. Въехали в двухкомнатную квартиру. В человеческих условиях Михал Аркадьич согласен иной раз погостить, но бранит люстру и занавески. Варя не меняет – просто нет денег. Дети Михал Акадьича из Иванова разлетелись все – остался в четырехкомнатной квартире с женой Розой Семеновной. Та хворает, он жалуется Варе: «Растренированный человек!» Племянники Варины женились, родили своих детей, а Татьяна Антоновна всё усыхает: просвечивают запястья, и под тонкой кожей видны сочлененья лобных костей. Тут гром с ясного неба: умерла Роза Семеновна. Варя звонит Михал Аркадьичу чуть что не каждый день, он недоволен. Татьяна Антоновна в те поры лежит с тяжелым бронхитом. Стоит ноябрь – бесснежный, с ветрами и ранними морозами, только некому нарисовать последний лист на стене кооперативного дома напротив. По телевизору «Невинный» Висконти – сплошная гласность и открытость миру. Входит дочь со стаканом молока, которое почему-то страшно пить. Выпила, и скоро сон навалился – снилось северное сиянье да белый медведь. Когда дочь затворила под утро окно, что с вечера раскрыла над опоенной снотворным матерью, Татьяна Антоновна от сильного жара в сознанье не уже пришла. В наскоро натопленной электрообогревателем комнате молодой врач скорой сказал жалостливо: «Эх, бабушка!». Смерть под восемьдесят не диво. Если боги дадут свершиться седмице десятой, ранним не будет тогда смертный конец для людей. Наконец-то выпал чистый снежок, с трудом устлал мерзлую землю: ветер долго его сметал. Смерть мягко стелет, да жестко спать. Татьяна Антоновна в гробу лежала такая маленькая. На руки я поднял мать, и так она была легка, что я заплакал. Никто не отнес ее, легонькую, посадивши себе за спину, к первому снегу на Нарояму. Михал Аркадьич, теперь преподаватель истории отечества, заглянул через три недели после похорон, выразил соболезнование, вздохнул: «Ну что ж, она свой ресурс отработала». Ночевать не остался – поехал в Балашиху. Варя не скоро осмелилась позвонить в Иваново – а ей отвечает другая пирожная мастерица, горшечная пагубница. Больше звонить не решилась. Поставила свечу за упокой материной души – не горит свеча, гаснет. Пришла домой с неугодной Богу свечкой. Легла, ворочалась, выпила снотворное. Ей приснилась пустыня, жажда и собственные запекшиеся губы. Утром позвонила в Иваново. Ответил, заикаясь, Михал Аркадьич: «В-варя, почему ОНА ко мне… к нам с Ириной приходит?». Варвара Ильинична заплакала в трубку.

Приехал через полгода – обмякший, осунувшийся. Сказал – Ирина от него ушла, не вынесла. Чего не вынесла – Варвара Ильинична не допытывалась. Просил прощенья, целовал руки – она всё их отнимала, прятала под фартук. Так и живет Михал Аркадьич один в своей четырехкомнатной. Редко когда побывает в Москву, ходит с неосмотрительно прирученной им Варварой Ильиничной в театр. Сидит безмятежно, а Варвара Ильинична точно на иголках: ей всё чудится – сейчас покажут «Убийство Гонзаго». Гром гремит над кровлей театра: в туче бесы радуются, но материнское состраданье слабыми своими силенками им запрещает. Уедет Варин идол – пуста ее жизнь. Брат Николай в непробудной депрессии, разбогатевшие племянники тетку в упор не видят. Начальник Маркел помер, новый Варвару Ильиничну попер. Она вечно докучает неприветливой невестке Любе звонками и россказнями – Михал Аркадьич подарил то да се. Та ведь не явится проверять… очень нужно! Про смерть матери столько раз рассказывала одно и то же, что сама поверила: ставила ее на ноги после бронхита, учила заново ходить – старушка отказалась, лежит не двигается. Сделался отек легких, и привет. Матушка нет-нет да улыбнется с неба… отек так отек. Погромыхивает: Илья-пророк, покойного Вариного отца святой, не согласен… гневается! Катается над головой по радужным рельсам его трамвай. А Варин номер – трамвай «Желание» - уходит от нее по таким же радужным рельсам дальше и дальше, и всё, решительно всё напрасно.

СТИХИ

Там, где дни облачны и кратки,

Одни неясные догадки

Мелькают в глубине голов.

Там прочно на ноги колодки

Надел необоримый снег,

А гулкий сердца стук там так несоразмерен

Тщете коротких серых дней,

Что, тяготясь недолгим бденьем,

Там слепо человек готов

Препоручить случайной вере

Разумной жизни краткий день.

Там сна места и заблужденья.

Там чудодейственны примеры

И достославны жития.

Там дики подвигов химеры,

Там планы громкие всегда недостижимы.

Там тяжесть тающей зимы

Рождает дни велетуманны -

Обманщик сам не зрит обмана

И указующий перста.

Но люди статны там и ладны,

Что белы церкви одноглавы,

И одного сиянья стало

От русых куполов-голов.

Там ямбы холодны недолго.

Там моего куренье дома.

Там выбор для меня один -

Там фетиш Родины воздвигся.

Там не один монах постригся,

Молчания и нищеты обет

Хоть не давал, а выполняя.

От той земли ответ мне выпал

На череду молчальных лет,

Что суждено мне скоро с нею

Тесней обняться в долгом сне -

И на обеих белый снег.

***

От черного народа, от упорного мороза,

От сна полудня летнего и зимнего от сна

Мне причинилась вечная сердечная морока,

И снадобья обычные не впрок.

От сглазу - а ведь сразу уму непостижимо,

Зачем в насмешку наши обращаются дела,

Зачем не впрок нам сила, зачем любовь не в сладость,

И сладу нет со смертью, и управы нет на жизнь.

***

Как темная родинка намертво на груди,

Как темная ночь у вечера впереди,

Как многая бедная у порога родня,

Так бедная родина на сердце у меня.

Такой здесь мрак - хоть выколи праздный зрак.

Не в бровь, а в глаз любовь поражает нас.

Скажу одно – ан видно другое дно,

Пойду туда – а там другая беда.

***

Донор

Болен я недоуменьем, болен я недосыпаньем,

Тяготят туманы талые усталую главу.

Отворите кровь мне алую и дайте день отгула.

Гулко кровь моя испуганная кинулась в виски.

Белый, белый, сделай милость, дай мне справку, чтобы малость

Я по дому одичалому управиться успел.

Учить тебя учили, а лечить тебе неведомо -

До самого успенья доживет моя печаль.

Подари три дня мне, белый, благо бланки на столе.

А мои все дни на барской, на тарабарской земле.

На мою печаль поставят треугольную печать -

Тебе легче, неумелый, перед богом отвечать.

***

Бродячая собака

За то, что я без номера,

Что нет мне в жизни места,

Что в небе нет хозяина

И нет на мне креста,

Что в жизни нету смысла,

За то меня - на мыло.

За всё за это вместе

Собачий ящик встал

Против меня как вкопанный,

И мерзостные дьяволы,

Гневя Фрола и Лавра,

Наставили крюки

И петлю мне примерили,

А я клыки ощерила

От смертной от тоски.

***

Как моленье сожаленья о потерянных судьбах,

О потерянных собаках объявленья на столбах.

Повести о них, автобус, в оба-два твоих конца,

Что на лбу твоем вкруг номера венчаются.

То-то облачными перьями полна голубизна -

Как потерянные, ангелы разыскивают нас.

Их глаза в слезах купаются и сбился нимб на лоб,

И автобус, как потерянный, обнюхивает столб.

***

Тихое позаслушалось,

Залюбовалось белое.

Барыня моя душенька,

Что надобится тебе?

Ты ли мое наследное - бедное,

Как мне тебя жалеть?

Разве отдать вот пороше белой

Мой безымянный след.

Кланяю тихую свою землю -

Что ничего от меня не приемлешь,

Разве меня самоё под снег?

Что ты холстами снегов убеляешься

И умиляешься тишине?

Только тихое взглянет - взманит

Неба синим глазком,

Меня помянет ямщицких романсов

Трогательным языком.

***

Дверь захлопнулась неверная,

Ключи мои внутри.

То-то в скважину дверную

Усмотри попробуй, как

С треугольною спиною,

Отшлифованный углами,

За потайными делами

Незаклятый выйдет враг -

Подбирать за мною буквы из бумаг

И в карман себе совать

Смысловатые слова.

***

Это дом. Он стал мне не страшен,

Утварь его - не враждебна.

А днем мы ходим на барщину

И на принудмолебны.

Приходим легко бездумны,

Приходим недолговольны.

Приносим пустые души,

А сумки приносим полны -

И, знающие в совершенстве

Своих домовых заговаривать,

Приносим поспешные жертвы,

Мешаем священное варево.

***

Венули ветры и вынули душу

Что сокрушеньем о теплых краях.

Ли о напрасной песенной силе

Птица на острове на море синем

Плачет и бьет оперенную грудь

О заколдованный круг?

Ли они венули, сильные ветры

Неомраченной весной -

Смерти не будет, не теплите свечи

О начале страстной?

Венули ветры, радуя душу

Что о далеких краях.

***

Ходишь под высоким берегом,

Близко тающей реки -

Всё пытаешься довериться,

Как зерно клевать с руки.

Всё пугаешься опомниться,

Просто боже борони.

То-то песня так беспомощна,

Просто руки урони.

Не доскажешь - не докажешь,

Утаишь в уме.

А кругом всё из догадок,

Как деревня на холме.

***

Во сне слова друг другу удобны,

Что твой податливый воск.

Проснешься с чувством в полных ладонях,

Что держишь птицу за хвост.

Во сне поешь гармоническим ладом

Со всем на свете в ладах.

Во сне живешь по левой ладони,

Которая вся в звездах.

***

Дом промазан на уродство

Желтой кистью маляра.

Но отважны с ним бороться

Солнечные колера.

Но пока деревья голые -

Ах, юдоль моя гореть!

Но, пока не подал голоса,

Можешь слушать и смотреть.

***

Когда весна, названье Сивцев Вражек

Весенними потоками полно.

Как острова особняки среди Пречистенки-реки,

И солнце лик пресветлый кажет

Через пречистое окно.

Потом, когда весна, бульвар Рождественский горбат,

Трамваи громыхают, сколько могут.

Собаки, утесненные меж рельсов и оград,

Балетным жестом подымают ногу.

Теперь зима. Сама весна приходит каждый год,

Для этого не надобно особенно стараться.

Иду во смерти тьму, как долгий день, как светлый гость

В сиянье светловёсенных утрат.

***

Будешь жить долго, и каждой весною

снова увидишь в окне талого снега угольный слой -

при условии, чтоб ни во что не мешаться.

Шатко тени весенние день отмечает на тонкой стене.

В окне вымоешь стекла пораньше,

и грань меж тобою и миром сотрется -

минет домашний арест.

Окрест синее вступит в права,

голова звоном наполнится.

Волны воздуха звон твой подхватят

и унесут насовсем, отразив от экрана земного.

Много имеешь и вряд ли захочешь терять

***

Фабрики Замоскворечья

Пахнут карамелью.

Заговариваем речи

С бойкою капелью.

Не ко времени размокли

Завитые головы.

На решетчатые окна

Залетают голуби.

Перерыв прошел, как не был.

Перепачканное небо

Облака издалека

Переполнили.

***

Легка воздушная печать

И простодушная печаль

В речах не знавшей, как начать,

Чтобы я плакать перестал,

Чтобы я не был одинок.

Был день в окно, и мы одно.

Был беден день и скуден день,

Но и в тюрьме живет добро,

И отдал я свое ребро

Для сотворенья твоего.

И обделен, и разорен,

Не без великого труда

Чуть-чуть свободы я наскреб,

Чтобы тебе ее отдать,

И обелен я был тогда.

***

День долговяз, голова его – рыжее солнце,

клонится долу его голова – землю поцеловать.

Рати небесные друг против друга стоят,

опустивши копья лучей, и перевес ничей.

Рассеян вечер, и в голове человечьей

тонкому видно лучу - я для себя ничего не хочу,

Лучше другого удачей найди, лучник за облаками.

Клоками белого пуха скатаны облака -

наверняка орел распушил белогрудую лебедь.

Беден вечер, ветер ничей, и вяжет снопы лучей

парень рыжеголовый – в белой рубахе день.

***

Взысканная разделенной любовью

И наделенная сонмом сил,

Я подойду и лягу бровью

На шпал бревенчатый настил.

Услышу стук как добрый признак,

Услышу рельсов мерный гул

И разведусь с проклятой жизнью,

С которой сладить не могу.

Но поезд меня не тронет,

Изъятую светом из темноты,

И я опять открываю ладони

И вижу - они пусты.

Опять я пальцы сжимаю, хоть сжать в них нечего -

Что я такое держу и за что дрожу,

И вижу - красным уже светофор изменчивый

Водит лучом по рельсу, как по ножу,

А кроткий поезд уже за спиной светофора

Уходит по своему лучу.

Во лбу его свет, а внутри него разговоры

Всё те же – плачу о чем и за что плачу.

***

У моей любви недавнешней минорный русский лад,

Мне измладости до сладости знакомый:

Что два песенные дерева поодали стоят,

И закон всегда один – одно к другому.

У моей любви надтреснутый, дрожащий русский тембр,

И она - струна - звенит - поет - играет:

Мне не стать еще сегодня горевать-грустить над тем,

Что я завтра безвозвратно потеряю.

***

Воля моя, одиночество милое -

Мне ведь не стать грустить.

Где же ты щель нашла, защемила

Сердце мне, серая пыль Руси?

Спорить ли, мерить ли, кто ей роднее –

Вот она вся в виду.

Мне до последнего часу с нею

Жить-тосковать не в ладу.

***

Только в такие дни, только в такие смутные,

Только в таком, как нынче, смутном настрое души,

Только в такие дни – хошь плачь, а хочешь пиши -

Только в такие дни увидишь тебя саму.

Только в такие дни, только в такие тихие –

Сверху слоеные тучи, снизу зелень земли -

Ты по холмам лежишь в ореоле дорожной пыли,

Только такая тихая - и не моя, и не их.

Только в такие дни, только в такие серые

Только мельком проглянешь в облаке ты сама.

Только в такие дни идут к тебе за верою -

За призраком на дороге, ныряющей по холмам.

***

Гаданье

Расскажите, расскажите

О прохладе, капли туч.

Лист руки моей в прожилках

Зелен и живуч.

Расскажите о завете

Крыловеющей судьбы,

О прохладе, что навеки

Остужает лбы.

***

Видишь, примостились за зелеными кустами

Железнодорожные мосты.

Видишь, электрички, извиваясь под мостами,

Кажут нам зеленые хвосты.

Светофор зеленый заманивает вдаль их,

Напрягая в зелени глаза.

Видишь, телебашня небо прободала,

Чтобы только хуже не сказать.

Видишь, провода провисли на опорах,

В стриженых деревьях затаясь.

Рельсы и колеса неумолчно спорят,

Кому двигаться, кому стоять.

Слышишь, ветры сшиблись, затевают драку,

Всё глядят друг друга обскакать.

Видишь, разлетелись над розовым бараком

Розовые тоже облака.

Видишь, телебашня потихоньку ладит

Нанизать их все на остриё.

Слышишь, теплый ветер нашу крышу гладит,

Растекаясь пыльною струей.

***

Отдайте мое время,

Мне оно очень нужно -

Слушать крики точильщика

На проходном дворе:

А вот, хозяин, точить пришел, кому чего требуется - пожалуйста!

Отдайте мое время!

Мне оно очень нужно!

Гулко звенит затишье

На городской жаре:

По дворам хожу, точу ножи - пилы - ножницы!

***

Усадьба

Это - свято место пусто.

Не растет бурьян так густо,

Разве лишь на пепелище, -

Утверждает голос крови,

Подтверждают лип ряды.

А кругом одни коровьи

Безответные следы.

Подойду - увижу думаю, - отраженья нет в пруду.

Видно, всё сгорело разом -

Отблески и отраженья.

Лишь в полях витает разум,

Лишь душевного движенья

На дороге легкий вихрь,

Да еще стволов от ряби

В отраженье легкий сдвиг.

***

Деревья подстрижены. Выжжены

жарою цветы на клумбе.

На клубе две рамки пустых от афиш,

И что будет вскоре - можно лишь спорить,

и что сегодня – не различишь.

***

Яблоко падает. Что оборвалось,

Как нежданное ай,

В звездном августовском провале -

Загляни и узнай.

Смотри, не спи, карауля сад,

Тихую воду, спящую в ведрах,

И до утра упавшие звёзды

В небо бросай назад.

Пускай опять величаются далью,

Кто загадал на них - тот прогадал.

Над садом луны медаль.

***

Владимирка

Похолодало и помолодело,

Проглянуло сквозь редкие стволы,

И неминуемое мною завладело,

Как осужденья тайные хвалы.

Так смотрит луч на торжество дороги,

Как строгие влекут поводыри

Того, кого ждут стройные остроги

И скромные монастыри.

Меня земля всегда держала слабо.

Мне снилось так – толкнешься и летишь.

Зачем мне эта ясная услада,

Зачем мне эта праздничная тишь?

Звонят колокола небесных сводов,

Яснеет праздничная высота.

Звоните мне о сумрачной свободе,

Что поутру уходит мой этап.

***

Не клонитесь и не ропщите,

О деревья моей юдоли -

Беззащитной лесозащитной

Полосы на опытном поле.

Так прозрачны и призрачны рощи

Богом проклятой целины.

Вы теперь и горше, и проще,

Чем во дни, когда вы зелены,

Чем во дни, когда здесь пестрели

На шуршащей осенней земле

Тени-шпалы и тропы-рельсы,

На которые должно лечь.

Стук колес до меня доносится,

Приближающийся к черте,

До которой простерло солнце

Беззащитную мою тень.

***

Дни катятся во тьму, и праздник-безобразник

Меня, как волка, обложил флажками.

Как чужд теплу задумавшийся камень,

Как ненадежен лед на лужах поутру.

Мне нужно пережить ущербную пору.

Не время петь, а надобно терпеть,

А время перечесть всё, что взаправду есть,

И чаще повторять, как заклинанье:

Да с нами не умрет поэтов хрупкий род,

Да урожай времен умножен будет нами.

***

Приглашение на казнь

Когда мне прикажут лечь и место укажут,

я было примерюсь, но встану и громко скажу,

что не верю обману.

Я объявлю несуществующим то торжествующее,

что обстало меня,

и вдруг - вокруг меня в воздухе лица повисли,

кулисы растаяли, вместо криков лишь воздух дрожит,

а мне можно дальше жить.

***

Рассеянного света и привета

Дни первые зимы полны, и мы полны.

Мне в деятельном мире не живется -

Всё, что окрест, с душой моей вразрез.

Убежища прошу - на первую порошу

Движеньем дарственным кинь теплой горсть земли,

И снов хороших для меня моли,

И тишины проси мне царственной у первых дней зимы.

Рассеянного света и привета

Дни первые зимы полны, и мы полны.

***

Белая, белая, как закружила!

Будто всей жизни терпкая сила

В вихре сошлась и между домами плоскими свищет -

ай, взыщет с нас известно за что!

Остервенело с газетой щиток

волочит - хочет порвать в клочки,

и честные мусорные бачки катает.

Такая белая, будто светает

в темную ночь декабря.

***

Мои стихи подарены молчанью,

И я живу в разлуке с их звучаньем.

Но мне две вещи бог велел беречь -

Се жизнь моих детей и се живая речь.

Никто не сглазь две этих хрупких вещи.

Хвала безвестности, что сердце не трепещет -

Ужо проснусь, тяжелым сном уверена,

Что из сосуда моего ушла вода

И что в Австралии под редкой тенью дерева

Колдун отпел мой стихотворный дар.

***

Дерево легким вздохом

В нише земли затоптанной

Между сухим асфальтом

Выросло и шумит.

Я рано встаю и, старую распрю забыв, в учреждение еду -

Странствующий материк, оно от жилья моего отъезжает всё дальше и дальше

По мере того, как осмысленность в нем я пытаюсь найти -

Делать усилия в том направлении, чтобы кризис ресурсов отсрочить,

Если не гниль овощную на базе перебирать

И не играть по учебной тревоге в эвакуацию – после ночью не спать,

Чтоб среди глав государств сокращения штатов, храни господь, не случилось,

А потому устаю и стихов не пишу, да простят мне поэзии боги,

Легкие мои ноги да простят троллейбусов дрожь.

Рожь который год не родится на бедной нашей земле,

И давно, преломленный без чуда, скуден хлеб на нашем столе.

Обескураженные неудачей социального эксперимента,

Заглядывают народы сквозь внушительный наш забор,

И взор их мало что кроме забора находит.

Летнее солнце заходит, и дерево тихо шумит,

Милый венок из слов на горячем лбу моем вянет.

Тянет пустыней, стынет московская глушь.

Глупое тонкое дерево

Всеми сердцами - листьями

К дальнему – пыльному солнцу

Тянется и шумит.

Неприкаянный и расхристанный, точно брошенное дитя,

Класс – гегемон в этот час из пивных тянет.

Ахти, моя голова зеленая,

Тонкая шея ствола.

***

Мои дети будут художники

Для невиданной красоты.

Проницает солнечный дождик

Городского дыма пласты.

Преломляются и раздваиваются

Лучи в стоячей пыли.

Путями лучей взвиваются

И мчатся вокруг земли

Заблудившиеся трамваи

И пьяные корабли.

Меня же любовно держат -

Стократ свободней любой -

Любовь и стихи и дети,

И, значит, трижды любовь.

Меня под куполом синим,

Где капли дождя свежи,

Любовно держит Россия

И растреклятая жизнь.

Сказано, как отрезано -

Вот твой предел отныне,

И прочие жребии презрены

В рассеянье и гордыне.

А мне эти путы нести без ропота -

Счастлив мой легкий бог.

По мне, пропади оно звонким пропадом -

Распутье других дорог.

***

Ты ли мне тихая родина –

Свет очарованных глаз.

Праздные весла уронены

На очарованный плес.

Я непечальная женщина

У всеначальной реки.

До слияния с отражением

Заглядевшиеся рыбаки.

Та ли мне тайная вера

В невероятный слух.

До растворения в ветре

Заслушавшийся пастух.

Я никуда не денусь

От твоего перста.

Домолчавшиеся до видений,

Дочитавшиеся до Христа.

***

Воркует на ветке голубь лесной,

Тихой иду женой.

Муж мой нежен, суров и хмур -

Северный свет ему брат.

Я кроткого лета краткий обряд

За долгую жизнь приму.

Я бледного неба люблю нищету

И жизни мужа тщету.

Я много дней дарю этой тщете,

Как болезням своих детей.

Я ничего не берусь утверждать,

Может быть, божья вся благодать

В этом молчанье вдвоем.

Неба светлого водоем,

Как заблужденье, глубок,

И всё воркует лесной голубок

Голосом нежности,

И мне моих замерзших не жаль стихов.

Когда будет веселое возрожденье,

Когда поплывет собирать заблужденья

Пантагрюэлев корабль -

Ах, как тогда посыплется град

Моих оттаявших слов на палубу!

Мы идем в гости к лесному голубю,

Званные им, и молчим.

***

Не встать со сна, не взять с утра

Предмет простого ремесла,

Оставленный вчера -

Какой-нибудь кувшин, до дна

Гудящий песнею твоей,

Пропетою вчера,

Не уготованный для зла,

Лишь разве гневная жена

Твоей бездумной головою

Сокрушит его.

Встаешь, жуешь, бежишь, трепещешь наказанья,

За полным увиваешься автобусом,

Чтоб вредоносного ничтожнейшую часть

Средь общей суматохи изготовить -

Мой бедный друг -

И мне же сетуешь, обманутый

Несвежими догматами

Что де забава, а не дело

Звуки, рифмы и слова.

***

А дом твой пусть побудет пуст.

Сошлись беды со всей России

И не велят мне быть красивой -

Светлеть лицом, блестеть кольцом.

***

Дрогнули окон лица, хлопнули рам ладони -

Это меня окликнули около темного дома.

Ветер немой и сильный от беспощадной вечности -

Что у меня спросили, что я должна ответить?

Вечер немой и тайный, я отвечаю тихо,

Что сыновей оставлю и передам свой ход.

Но никаких ответов, кроме прямого «да»

Не принимает ветер и не относит вдаль.

***

О, мой снег средь зимы, для кого твоя тихая мысль,

Для кого, облака, ваша тихая весть о прощенье,

Что и впрямь я жива, что рука моя пишет слова,

Что у них от узора отдельный таинственный смысл сообщенья.

О мой заоблачный свет, для кого твоя тайная весть

О том, как в гортани рождается звук, о косых начертаниях букв.

Вы, о слова, острова, где растет обетованное мы,

Вы, облака - острова, растаявшие средь зимы.

***

Искусство слов, мое ремесло,

Пришедшее поздно – о час мой звездный -

Ты мне и просто, ты мне и сложно -

Возьми мои воды в свое русло.

Стань оправданьем годам ожиданья -

Как было пусто сухим устам.

Стань оправданьем мирозданью,

Словом вначале стань.

***

Двери открыли утренним крыльям,

Утро взлетело - надобно делать.

Кто не велит, коли всё развалилось,

Ветру веру назвать,

И никому не нужную мудрость

Даром взять у раннего утра,

Поцеловать и поднять с земли,

Всю в слезах и в пыли?

Можешь ступить на землю ногами,

Можешь вступить в наследство с долгами,

Все отступились - имя твое.

Видишь, тебе возвращаются вдвое

Слово и дело - лишь надобно тело

Ради холодного дня поднять,

Чтобы обнять того, кто обманет,

Чтобы писать на гиблой бумаге,

Чтобы узнать, кто после меня,

Чтобы прожить хотя бы полдня,

Час пережить, который неровен.

Чтобы топить из последних бревен

Холодом окруженный дом.

БАЛЛАДА О НОВОМ РУССКОМ,

ИЛИ ИСТОРИЯ ЧУЖОЙ ГОЛУБЯТНИ

Кто не будет спрашивать, тому и не солгут.

Детка, спи, покуда джентльмены не пройдут.

Из Редьярда Киплинга

Я по Москве шагаю – хрущевской, пятиэтажной,

Просторной, по прежним меркам рассчитанной от балды.

Отдельный дом гробанется – это не так уж важно.

Других домов не заденет – стало быть, полбеды.

Ограду церкви подвинули, разросся поповский дом.

Пройду по краю обрыва, держась за колья с трудом.

Бесхозную пятитонку по льду столкнули в Бездонку,

Она терпеливо мокнет, наполнив кузов водой.

Подгнившая голубятня на курьих ножках стареет,

Но это еще не та, о той пойдет еще речь.

Бог Дух Святой неотлучно над шлемом церковным реет

С поднятою в воздух стаей испуганных почтарей.

В промерзших дворах по-прежнему мусорно и пустынно,

Зияет коробка хоккейная проломленною стеной.

Каток заливать не станут, доколе потоп не хлынет,

Тогда и Павел Отлыгин отчалит, как праотец Ной.

Призрачный Павел Отлыгин владеет летнею дачкой –

Четыре сотки внутри призрачного двора.

Отец его был прораб, когда-то украл удачно.

Наверное, Павел сам потом удачно украл.

Вот этот забор окрашен какой-то краской не нашей,

Хотя никогда никто не видел тут маляра.

И никого не видно, и от людей не стыдно,

И у машин в потемках замазаны номера.

Всегда заперта калитка, в нее лишь дожди стучатся.

Метет по двору поземка, ржавеет врезной замок.

Нарядная голубятня торчит в глубине участка,

Где шум голубиных крыльев давно навсегда замолк.

С пятого этажа – и то, поди, не заметно,

Есть ли у Павла Отлыгина вишни или там что.

Есть ли Павел Отлыгин, или пустое место

Носит фартовое имя, как дорогое пальто.

Может быть, существует, ходит, бритоголовый,

Носит пальто вишневое, путается в полах.

Может быть, и не виден – знает такое слово.

Может быть, и не ходит, а слава уже пошла.

Правильный угол зренья выбрал Отлыгин – папа.

И на прицел не взять, и во дворе ни гу-гу.

Только бомж притащился на алкогольный запах,

Ставит собачьи метки на подзаборном снегу.

И гаражи опустели, и мужики опустились.

Бомж в разбитом пикапе спит на ворохе тряпок,

Что подстилал когда-то под эту самую спину,

Лазя чинить вот этот свой любимый пикап.

Ночью мотор разбудит, ночью тара поступит,

Станут носить товар – шестерка, поторопись.

Будешь грузить с шофером, ящиками постукивать

И из разбитой бутылки за стенкой наскоро пить.

На колбасу заработал и худо-бедно выпил,

Да и работы было только на полчаса.

Призрачый Павел Отлыгин свалил в темноту на джипе

От наследной квартирки в Алые Паруса.

А вы говорите – голуби, а вы говорите – вишни.

Уже поехала крыша с такой его крутизны.

А вы говорите – голодны. А вы говорите тише,

Покуда он, гля, последние с вас сымает штаны.

Не сам, поди, разливает, не сам, поди, разбавляет,

А мы ему собирай посуду по всем бачкам.

Своей, гля, водки не пьет, а дурочку, гля, валяет –

На халяву гуляет по схваченным кабачкам.

А тут как вспорхнули голуби, а тут как все подняли головы,

А тут как проглянуло солнце с зимних смурных небес –

Или хозяин сменился, или какой вселился

В хмурого Павла Отлыгина новый веселый бес.

Мы ничего не нарыли – только пусть плещут крылья,

Пусть плечистые птицы садятся на провода.

Если нам будет пусто, если нас в рай не пустят –

Пусть над нами воркует кроткая наша беда.

МАЛЕНЬКАЯ ФОЛЬКЛОРНАЯ ПОЭМКА

Всё ничего, только память, привязчива

К пестрым цветам деревенских кофт,

Ищет напрасно в лугах образчик

Розами тканных платков.

Только на свадьбах да на крестинах

Ляжет-обяжет обряда тяжесть –

Напряжены негибкие спины,

Каждый подчеркнут жест –

Из глубины моей тайной любови

Будто по вытканному узору,

Как из-за острова выстрелу взора

Выплывут песни, любуясь собой.

Издалека, где рождается бурь-погода,

Ближе, в лазоревый сад, теплей, теплей, вот сейчас мы узнаем, в чем дело.

Нет, только рядом прошла,

лишь чуть-чуть путь изменила вблизи возбужденного сердца.

Ветром подхвачена, лишь оглянулась из-за поворота нежданным повтором,

Что-то вполслова отметила и отошла.

Темен стоит круг леса, узок пашни лоскут.

Лен-конопель на рубаху, а на потеху достался

Робкий вор воробей.

Уж я ж его, уж я ж его,

Уж я ж его, уж я ж его изловлю, изловлю.

Крылья-перья, перья-крылья,

Крылья-перья, перья-крылья ощиплю, ощиплю.

Он не будет, он не станет,

Он забудет, перестанет лётати, лётати,

Мою конопельку, мою зеленую,

Мою конопельку, мою зеленую клевати, клевати.

Лист уронила – поплыл, еще уронила – поплыл,

И так-то на листья глядела, пока ее осень совсем не раздела.

Это не листья были, а горькие жеребья плыли

Вслед рекрутскому кораблю.

Ты не стой, не стой при горе крутой,

Не спущай листы во синё море.

По синю морю корабель плывет,

Как на том на корабле три полка солдат.

Офицер молодой богу молится,

А солдатик часовой домой просится.

Вот ты откуда, скудость моя,

Сердца щемящая нищета.

Терций летящая острота мне стрелою вонзилась в темя.

Вот он, мой сад, где вырос разлад.

Рот мой сведён, виноград мой зелен,

И ронять мне перья велено в море синего стекла.

Как летела пава через синие моря,

Уронила пава с крыла перышко.

Мне не жалко крыла, жалко перышка,

Мне не жаль мать-отца, жалко молодца.

Когда все песни на одно - на грустное лицо,

Не всё ли мне равно оно, как вынется кольцо.

Се строй души – не строй надежд конем его объехать.

Ищу в цветах родных одежд полдённую утеху.

И грустным песням под постой до смерти и по смерти

Отдам бездумно сердце,

Подняв кольцо себе со дна при той ли песне ласковой

О белогрудой ласточке с косящата окна.

Content

Арбузова Наталья Ильинична Продолжение следует

Наталья Ильинична Арбузова ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

НЕСТАНДАРТНАЯ ЖЕНЩИНА

ЗЕНИЦА ОКА

ПЕРЕМЕНА УЧАСТИ

ВСЕ СТРАСТИ В ГОСТИ БУДУТ К НАМ

ТАКИЕ РАЗНЫЕ ВЕДЬМЫ

КОМПЬЮТЕРНЫЕ ИГРЫ

ПУТАНИЦА

ТАРАКАНЫ НА БРАЙТОН БИЧ

COTTAGE CLUB

ПРИМЕРКИ

КОГО ВЕСНОЙ НЕ ДОСЧИТАЛИСЬ

ЭТОТ ДЕНЬ СВОБОДЫ

ИЗ НООСФЕРЫ С ЛЮБОВЬЮ

ХОРОШО СПЛАНИРОВАННОЕ ПОХИЩЕНИЕ

ФЛИРТ FOREVER

ИЗ БЛИЖНЕГО ЗАРУБЕЖЬЯ

СМЕРТНЫЙ ГРЕХ

СТИХИ