Франсуа Блюш

ЛЮДОВИК XIV

Это был король, мудрый в своих советах, доблестный воин, который, добившись победы, всегда отвергал чрезмерные требования.

Флешье

В его царствование свершались великие дела, и эти великие дела вершил он сам.

Вольтер

* * *

Dilectissimae uxori

Дражайшей супруге

Пролог

Первое, что должен сделать всякий, кто хочет писать историю, — выбрать интересную и приятную тему для читателей[1].

Жан Расин

Чем больше набираешься ума-разума, тем больше необычных людей встречаешь. Обычный человек не видит различия между людьми.

Блез Паскаль

Господину де Вольтеру, который сам был великим человеком, нетрудно было увидеть в Людовике XIV великого короля. «Надо признать, — пишет он, — что у Людовика всегда была возвышенная душа, которая его подвигала на великие дела{112}.[2] Вот как превозносится этот человек, тогда как сегодня говорят о равенстве, а думают лишь о том, чтобы привести всех к механическому сходству. Не нужны больше «различия между людьми»!

Кто только не воюет сейчас против Людовика XIV — многочисленные авторы научных трудов и художественных произведений, педагоги, простой люд и салонная публика! Все они, посмертные неожиданные союзники Мальборо и Вильгельма Оранского, не знают или не хотят знать, что самые последние и самые серьезные работы по историографии восстанавливают доброе имя короля — предмета их особой ненависти. Благодаря изучению государственных учреждений и общественного климата той поры, демографии и эстетики, литературы и социологии, удалось накопить много документального материала, содержащего положительную оценку правления короля. Чтобы его оправдать, убедительных фактов оказалось больше чем достаточно. Но как трудно расстаться со старыми ярлыками! Напрасно Вольтер, непосредственный свидетель, составитель всеобщей истории, вложил всю силу своего ума в известный труд «Век Людовика XIV»{112}. Этот шедевр больше не читают, отмахиваются от него, утверждая, что книга была написана лишь для того, чтобы вызвать раздражение у Людовика XV и принизить его. И напрасно ученые статьи, диссертации, защищенные в Сорбонне, и сотни других новых работ подтверждают, каждая по-своему, как современно и научно написанное Вольтером. Многие поколения французов находятся в плену всяких высказываний-клише из школьных учебных пособий и популярных романов. Чего только там нет! Говорят, что Фуке никогда никому не причинял зла; что Железная Маска — символ жестокого произвола режима; что Людовик XIV утверждал: «Государство — это я!» — и воевал исключительно ради удовольствия; что двор постоянно устраивал пиршества, а в это время крестьяне ели одни коренья…

И в конечном счете, что особенно достойно сожаления, королю вменяется в вину буквально все — даже яды, черные мессы, колдовство. Его обвиняют во всех случившихся при нем природных бедствиях. Хотя нет никаких свидетельств, что Король-Солнце просил Господа ниспослать Франции суровые зимы (в 1693, 1694, 1709 и 1710 годах). И тем не менее часто мы слышим: «Людовик XIV? А! Жестокая зима в 1709 году». Некоторые обвинения связывают воедино монарха и небольшую группу людей, своего рода злых гениев, оказавших на него дурное влияние. Да, король напрасно привлек их ко двору, ему не стоило прислушиваться к весьма сомнительным советам Кольбера, высказывавшегося за арест Фуке; Лувуа, призывавшего воевать с Голландией и разгромить Пфальц; отца де Лашеза и маркизы де Ментенон, ратовавших за отмену Нантского эдикта; отца Летелье, на совести которого разрушение Пор-Рояля и принятие папской буллы Unigenitus. Считается, что король отягчал свою вину всякий раз, когда созывал совет для обсуждения того или иного вопроса.

Впрочем, на Людовика смотрят как на воплощение зла и охотно упрекают в вещах противоречивых: в начале царствования — он слишком любит театр; в конце царствования — любит его недостаточно; вначале — король отчаянно обманывает королеву Марию-Терезию; в конце — слишком верен мадам де Ментенон, своей второй супруге. В первые годы его правления — при дворе царит та фривольность, которую изобличает «Любовная история галлов»{19}, этот причудливый Сатирикон; позже двор Версаля — это мир, где скучно. Людовика XIV упрекают либо в том, что он много позволяет своим «визирям», либо в том, что он низвел министров до положения простых служащих.

Самые большие враги протестантизма ставят ему в вину отмену Нантского эдикта (необъяснимую в отрыве от исторического контекста); самые рьяные антипаписты не считают приемлемым столь длительный спор с Римом. Самые пылкие обличители Вандейского и Шуанского восстаний — те, кто не мог допустить волнений внутри страны в самый разгар войны с иностранным государством, — осуждают подавление мятежа камизаров. Даже фламандцы, эльзасцы, жители долины реки Ибай, Руссильона, Франш-Конте и Эно — я имею в виду тех из них, кто счастлив и даже горд, что стал французом, — иногда говорят, что Людовик XIV не должен был бы вести столько завоевательных войн. Есть страсбуржцы — патриоты, проклинающие политику объединения.

Если столько людей (а они не все были невеждами, лишенными здравого смысла) испытывают враждебность и предубеждение к монарху, то лишь потому, что заражены страстями прежних времен, многовековым ожесточением. Даже образованная публика пребывает под влиянием злостной выдумки, первые авторы которой (люди великие и не очень), конечно, не принадлежали к одной среде. Старинный сборник таких легенд, не представлявший большого литературного интереса, но довольно сильно воздействовавший долгое время на умы французов, был составлен главным образом в Голландии гугенотами-беженцами, прямыми и косвенными сообщниками Вильгельма Оранского. В самой Франции многочисленные выпады, ложные свидетельские показания, обрушенные на короля и его царствование, исходят от аббата Сен-Пьера, Робера Шаля{22} и Пфальцской принцессы Елизаветы Шарлотты. Первого никто больше не читает; в книгах двух других авторов — описания достоверных фактов сочетаются с изложениями невероятных измышлений. Но самый большой урон репутации короля нанесли лучшие писатели той поры: Фенелон, кстати, баловень двора; Сен-Симон, которого озлобило продвижение более способных военных. Фенелон больше не оказывает влияния на наших современников: может быть, он подмешал слишком много сахара и святой воды к своей серной кислоте. А герцога де Сен-Симона никогда так много не читали, как сегодня.

Одни рассматривают «Мемуары» герцога как историческое свидетельство, достойное историка и честного человека. Другие знают, что если эти тексты появились лишь в XIX веке, то это означает, что их автор боялся (и с полным основанием) возмущения тех, кто пережил правление короля, их сыновей и внуков. Но они с любезной улыбкой приводят вам ultima ratio: «Он же так хорошо пишет!» Что ответить? Тацит тоже хорошо писал, и даже Светоний со своим злым языком. Тальман де Рео, Бюсси-Рабютен тоже хорошо владеют пером; никто, однако, не считает их надежными свидетелями. Поэтому надо предпочесть, не колеблясь, «Век Людовика XIV» (1739–1751){112} «Мемуарам» СенСимона{94}.

Неудивительно, что Вольтер, друг просвещенных деспотов, восхищался Людовиком XIV, который является родоначальником просвещенного деспотизма. Неудивительно также, что злостный пасквиль на короля опять появляется, вновь обрастая выдумками, в век романтизма. В XIX веке одно за другим публикуются полные собрание сочинений Сен-Симона, «История Франции» Мишле, учебники Эрнеста Лависса. Тот же Жюль Мишле, написавший поэтично и с большой любовью историю средних веков и умело воссоздавший эпоху, разгромил на своих страницах старорежимную монархию. «XVI и XVII векам, — пишет он (1869), — я устроил ужасный праздник. Рабле и Вольтер смеялись в своих могилах. Околевшие божества, истлевшие короли предстали без покрывала. Пошлая история условностей, эта стыдливая недотрога, наконец исчезла. Безжалостному анализу было подвергнуто правление покойников от Медичи до Людовика XIV». Предвзятое мнение довлеет над знаменитым историком: преследования еретиков королевскими драгунами, которых размещали на постой в домах этих несчастных, насильственное обращение в католичество, изгнание гугенотов, галеры, несчастья, вызванные войной, голодовки — все это, кажется, радует его, он почти счастлив, что страна терпела военные неудачи. А через 40 лет другой историк, Эрнест Лависс, с большим научным подходом, хотя и не всегда последовательно, излагает исторические факты, все время перемещаясь из кресла судьи в кресло обвинителя, словно изображает суд истории. Разумеется, он шире смотрит на вещи, чем Мишле. В «Иллюстрированной истории Франции», предназначенной для взрослых, Лависс сдержанно пишет о Людовике XIV. Но в учебных пособиях для начальной школы он позволяет себе писать об этом же короле как о легкомысленном и жестоком деспоте{162}.

На нас всех в большей или меньшей степени оказал влияние сей сборник небылиц, переполненный язвительной критикой. В связи с этим автор настоящей книги уверен — его пролог вызовет шквал обвинений в излишней полемичности, чрезмерной критике, агрессивности, тогда как цель его проста и заключается в том, чтобы сказать: «Довольно сводить счеты», или крикнуть как офицер в бою: «Не стрелять!» Кстати, теперь надо открыть досье Людовика XIV и обязательно найти для него страстного адвоката, и не потому что Сен-Симон, Мишле или Лависс играли роль прокурора. В самом начале, когда только подбирались документы для этой работы, мы мало симпатизировали этому королю. Он нам казался холодным, бесчувственным, не допускавшим никого к себе близко, находящимся в абсолютном плену государственных интересов. Но в процессе работы с годами облик короля менялся, становился колоритнее. Мы увидели: здесь монарх не тождествен самодержцу, что Король-Солнце не считал себя Аполлоном, что самый могущественный государь, самый знаменитый король в христианском мире тех времен был личностью гуманной и, пожалуй, глубокочеловечным, если судить по словам и делам его, по манере карать и миловать, а не по сентиментальным слабостям.

Из этого не следует, что это царствование было безоблачным, а король без недостатков. Антипротестантская политика, отчасти объяснимая в начале его царствования, остается неоправданной — в конце. Преследования августинцев, знаменитых янсенистов имели моральные последствия более серьезные, чем материальное разрушение аббатства Пор-Рояль. Канал реки Эр, разоренный Пфальц нисколько не способствовали славе короля. В книге не избежать этих тем. Но автор считает нужным сказать, что светлое начало преобладает над темным в течение всех 72 лет царствования (1643–1715) Людовика XIV, из которых 54 года приходятся на его личное правление (1661–1715), Чтобы удостовериться в этом, надо лишь прочесть последние труды Хэттона{197}, Корвизье{165} и Жана Мейера, статьи Мунье{249}, Фростена[3], Таймита[4]. Стоит лишь обратиться к источникам, достойным доверия. Те, которые написаны блестяще — мы уже знаем это, — необязательно являются наиболее достоверными. Среди свидетелей этого правления, заслуживающих внимания, имена Данжо{26}, Сурша{97}, мадам де Лафайетт{49}, маркизы де Севинье{96}, иногда аббата де Шуази{24}, человека любознательного и язвительного, и часто Жана Расина{90}. Надо еще все рассматривать с разных точек зрения. Простое хронологическое сопоставление позволяет, например, объяснить борьбой с голодом изменение морской тактики (1693)[5] короля. Одно лишь напоминание о религиозном воспитании молодого короля показывает, что его антипротестантизм и антиянсенизм, рано укоренившиеся в набожной натуре, идут от детского катехизиса:[6] здесь политические темы и аргументы, даже самые яркие, будут всегда на втором плане.

Что касается французского XVII века, то здесь, видимо, уже нельзя надеяться на открытие множества новых документов. Однако остается еще многое открыть в прямом смысле этого слова, то есть снять завесу. Пренебречь простыми вещами, предположить, что знаешь некоторые факты, а потом, не использовав, забыть их — вот в чем ошибка человеческого разума. Вот почему, желая приподнять завесу над сокрытыми фактами, автор хотел напомнить о фактах известных. Историк не должен только возносить хвалу чему-то или только порицать что-то. Если же историк не может удержаться от решительной оценки, то все-таки он не должен себя считать Миносом, Эаком или Радамантом. Такое правление (хотя бы даже с точки зрения длительности), как правление Людовика Великого, в силу ряда вещей неотделимо от биографии монарха. Количество провинций, увеличивших территорию Франции, представляет больший интерес, как нам кажется, чем количество любовниц короля. Если в течение трехсот лет к имени Людовика XIV присоединяют часть видимого баланса, то есть пассив, то законно было бы, чтобы сбалансировать счета, записать также актив. Надо быть честным. Поскольку королю, а не Лувуа ставят в вину сожжение Пфальца — и это справедливо, ибо абсолютный монарх отвечает абсолютно за все — и если королю больше, чем Кольберу, вменяют в вину преследование министра финансов Фуке, то не следует в то же время ставить в заслугу лишь одному Кольберу покровительство искусствам и литературе, недооценивая вклад в это Людовика XIV; или приписать Лево, Ленотру и Мансару славу создания Версаля в ущерб коронованному автору.

Абсолютная власть чаще, чем всякая другая, имеет свой круг обязанностей, поэтому отказывать ей во всякой положительной роли было бы в некоторой степени парадоксально.

Глава I.

КОРОНАЦИЯ ЛЮДОВИКА БОГОДАННОГО

Коронация французских королей — торжественная церемония, которая происходит обычно в Реймсе в церкви Святого Ремигия и на которой присутствуют принцы и пэры Франции. Архиепископ совершает там миропомазание французских королей, творит на челе образ креста святым елеем, ниспосланным с небес в священном сосуде. Король клянется во время коронации соблюдать законы Церкви и государства. Король через миропомазание во время коронации приобщается в какой-то мере к священному сану. В прежние времена правление наших королей начиналось лишь со дня их коронации.

Кл.-Ж. де Феррьер

Бывают торжества, которые запечатлеваются в душах людей на века: крещение Хлодвига, коронация Карла VII, может быть, даже коронация Генриха IV. Некоронованный Генрих Наваррский не покорил бы так легко великое королевство и столько сердец. Другие же церемонии, напротив, вытесняются из памяти людей. Кто говорит сейчас о коронации Людовика Великого? Кто вспоминает об этой дате? А тем не менее в Реймсе 7 июня 1654 года, через полгода после окончания Фронды, был скреплен печатью ко всеобщей славе и радости и к выгоде того, кто еще не Аполлон и не Король-Солнце, тройственный контракт-кутюма, который у нас соединяет монарха с Богом, с народом и знатью.

В такой необычный день самый простой очевидец, глядя на короля и слыша его слова, осознает религиозный характер французской монархии. Король-отрок весь в набожном экстазе прочитывает в каждом символе «восьмого таинства» священные истоки, составные части и ограничения своей власти.

Беспокойная ночь накануне

В среду, 3 июня 1654 года, Реймс переживает большое волнение. В его стенах находится пятнадцатилетний король Людовик Богоданный. Он получил ключи от города в присутствии именитых горожан, двух тысяч всадников и семи тысяч солдат. Он доехал в карете до собора Богоматери, где уже находятся епископ Суассона, предстоятель провинции (кресло архиепископа на данный момент было вакантным), а также Их Преосвященства из Нуайона и Бовэ в епископском облачении и каноники в золототканых одеждах. Епископ Суассона приветствует Его Величество. Он говорит с ним о Хлодвиге и о святом Ремигии. Он заявляет, что все вельможи и простолюдины, князья Церкви и знатные люди королевства преклонят колени, изъявят королю свою покорность и выскажут ему свое уважение: «Вам, государь, который является помазанником Господа, сыном Всевышнего, пастырем народов, правой рукой Церкви, первым из всех королей Земли и который избран и дан Господом, чтобы нести скипетр Франции, расширять ее славу, способствовать распространению благоухания ее лилий, чья слава превосходит славу Соломона от одного полюса и до другого, и от востока до запада (именно так — sic), делая из Франции Вселенную и из Вселенной Францию»{55}.

Во время большого молебна, когда играл орган и оркестр, а издалека слышался другой «концерт» — стрельба из пушек и мушкетов, — Людовик имел возможность поразмышлять над смыслом миропомазания. Прелат только что назвал его помазанником Божьим, ибо всякая власть от Бога. И католики и протестанты в этом убеждены. Никто не оспаривает в таком случае утверждение святого Павла: «Несть власти не от Бога»[7]. Но король Франции не только наделен божественным правом. Он помазанник Божий и Мессия, как прежде царь Давид, ибо духовенство, законники и народ считают, что судьба французской монархии предопределена свыше. Только у нас монарха называют старшим сыном Церкви — имея в виду дату и обстоятельства крещения Хлодвига — и наихристианнейшим королем. Итак, когда Его Преосвященство Симон Легра произносит эту льстивую литанию: сын Всевышнего, пастырь народов, правая рука Церкви, первый из королей Земли, тот, который способствует распространению славы Франции с севера на юг и «с востока на запад, делая из Франции Вселенную и из Вселенной Францию», он лишь предвосхищает тезисы Боссюэ. Церковь не стала дожидаться Орла из Mo (прозвище Боссюэ. — Примеч. перев.), чтобы соединить божественное право и абсолютную монархию, божественное полномочие и исключительную верховную власть.

Когда все молитвы и речи были окончены, молодой монарх прибывает в архиепископский дворец в полном облачении коронованной особы. На следующий день в сопровождении королевыматери Анны Австрийской, своего брата герцога Анжуйского, кардинала Мазарини и двора он с благоговением следует через весь город за нескончаемой процессией, которую с обеих сторон улицы ограждают люди и откуда все время раздаются возгласы приветствий и благословения. Пятого июня Их Величества осматривают могилу святого Ремигия; затем на совете Людовик согласовывает последние детали по церемониалу миропомазания. В субботу, шестого, монарх слушает мессу в Сен-Никезе, присутствует на вечерней службе в соборе. Собор после отъезда короля переходит во власть капитанов гвардии. Они охраняют королевские украшения, привезенные из Сен-Дени: камзол, сандалии, сапожки, шпоры, шпагу, тунику, далматику, парадную мантию, а также скипетр — символ абсолютной власти, руку правосудия — знак божественного права на власть и «диадему чести, славы и величия»{55}.

«Восьмое таинство»

В воскресенье, 7 июня, едва лишь занялась заря, прелаты и каноники всходят на хоры в соборе. Огромный храм обтянут гобеленами с вытканными на них коронами, каменные плиты пола покрыты турецким ковром. В алтаре стоят раки святого Ремигия и Людовика Святого. Для короля на хорах стоят скамеечка для молитвы и кресло, в верхней части амвона поставлен трон. В половине шестого епископ Суассона посылает епископов-графов Шалона и Бове за Его Величеством. На челе короля полнейшая сосредоточенность, он окружен сановниками короны и двора, его сопровождает эскорт из сотни швейцарцев. Впереди короля идут музыканты, одетые в белые одежды, и дворяне, склоняясь в почтительном поклоне, сопровождают короля до самых хоров. После молитвы «Да приидет Бог» (Veni Creator) прелаты и каноники подходят к порталу за святой чашей, за «этим драгоценным сокровищем, ниспосланным с небес великому святому Ремигию для помазания Хлодвига», привезенной настоятелем собора СенДени.

Как только священное масло было поставлено на алтарь, священник просит монарха дать клятву, произносимую при коронации. В обещании, составленном по канону, Людовик, как и его предшественники, обязуется сохранить за священнослужителями их свободы и иммунитеты. А затем переходит к торжественной королевской клятве. Король ее произносит громко, положив руку на Евангелие. Он клянется перед Богом даровать своим народам мир, справедливость и милосердие[8], другими словами, привести французские законы в соответствие с заповедями Господа Бога и естественным правом.

Начиная с XIII века клятва королевства заканчивается предельно четким текстом: Item de terra mea ас juridictione mihi subdita universos haereticos ab Ecclesia denotatos pro viribus bona fide exterminare studebo{21}. Этот текст, который сначала был направлен против катарской ереси, обрел вновь свою актуальность в связи с Реформацией: «Еще я обязуюсь добросовестно и в меру моих сил искоренять на всех юридически подвластных мне землях все ереси, на которые мне укажет Церковь».

Молодой король достаточно знает латынь, чтобы уловить смысл этого обязательства, которое, впрочем, в свое время ни Генрих IV, ни Людовик XIII не сдержали. В тексте, данном на латинском языке, конкретный смысл обычно понимается абстрактно: клятва, даваемая при коронации, не обязывает монарха «истреблять еретиков», как может это показаться при дословном понимании текста, а «искоренять ересь». Отмена Нантского эдикта (1598 г.) в пользу эдикта Фонтенбло (1685 г.) станет осуществлением — запоздалым, несвоевременным, но неукоснительным и логичным — королевского обещания, которым связал себя «старший сын Церкви». И чтобы закрепить свое последнее обещание, король целует Евангелие.

Старинные ритуальные церемонии, которые следуют за этим, завершаются молитвами. По очереди граф де Вивонн, первый дворянин, снимает с короля его серебряное платье, герцог де Жуайез, великий камергер, надевает ему бархатные сапожки, а Месье герцог Анжуйский — золотые шпоры, затем священник, совершающий обряд, благословляет королевскую шпагу, которая считается принадлежавшей Карлу Великому. Епископ Суассона берет святой елей и семь раз совершает помазание, а в этот момент клир произносит: «Пусть король обуздает горделивых, пусть станет примером для богатых и сильных, добрым по отношению к униженным и милостивым к бедным, пусть будет справедливым по отношению ко всем своим подданным и пусть трудится во благо мира между народами»{149}. Ибо божественное право предполагает взамен и длинный перечень обязанностей. А в этот момент великий камергер надевает на Его Величество тунику и далматику и набрасывает на его плечи манто фиолетового цвета, усыпанное королевскими лилиями, и теперь руки короля вновь освящаются святым елеем.

Прелат ему передает кольцо, скипетр, руку правосудия и корону Карла Великого. Затем король, предшествуемый пэрами королевства, поднимается по лестнице на амвон. Он восседает на троне и при всем народе выслушивает каждого пэра, приносящего клятву верности. Затем епископ Суассона громко произносит: «Да здравствует король на вечные времена!» («Vivat rex in aetemum!»). Двери тотчас открываются. Толпа, находящаяся снаружи и изнутри кричит: «Да здравствует король!» Невероятный гвалт усиливается, крещендо, слышатся разные выкрики, военная музыка, гром пушек и выстрелы из аркебузов гражданской милиции и французских гвардейцев.

После этого милого дивертисмента служат молебен, а затем совершается торжественная месса. По окончании мессы король встает с трона, читает молитву «Каюсь» («Confiteor»), получает отпущение грехов, причащается хлебом и вином. Когда Его Величество оканчивает молитву «Благодарение Господа», священник, совершающий богослужение, освобождает Людовика от короны Карла Великого, возлагает ему на голову более легкую корону и сопровождает его до банкетного зала, а со всех сторон несутся восторженные и радостные крики народа: «Да здравствует король!»{55}

На следующий день король опять едет через весь город, чтобы послушать мессу в церкви Сен-Реми; и тут все были поражены его набожностью. После церемонии епископ Монтобана Пьер де Бертье не побоялся заговорить с монархом о протестантах юга Франции. Он просит его действовать энергично по отношению к тем, кто исповедует так называемую реформированную религию{149}. Присутствующие этим немного смущены. Но король, который накануне размышлял над клятвенным обещанием, произнесенным во время таинства помазания, понимает, что речь епископа Монтобана не так уж несвоевременна, как могло показаться. Последующие события покажут, что все, что происходило во время путешествия в Реймс, останется в памяти Людовика XIV.

Его пребывание в Реймсе будет отмечено тремя акциями. В понедельник, во второй половине дня, король получает ленту и мантию знаменитого рыцарского ордена Святого Духа, коадъютором которого он является и из которого он сумеет создать аппарат управления. Во вторник в парке Сен-Реми он прикасается руками к тысячам больных золотухой[9]. Король-чудотворец (а таких королей-чудотворцев было очень много) обращается к каждому со словами, которые принято говорить: «Король к тебе прикасается, Господь исцеляет» — в этот момент несчастные люди получали серебряную монету. Эта изнуряющая церемония, которую Людовик XIV будет повторять несколько раз в году, вызывает у присутствующих восхищение: сколько же юный король вкладывает в это любезности и внимания, «и, хотя было большое количество больных и было очень жарко, король передохнул только дважды, чтобы выпить воды»{149}. В эти два дня после коронации все напоминало Людовику, что королевское правление — это своего рода служение Богу. И завершил он свое пребывание в Реймсе амнистией (было освобождено 600 заключенных).

И не июнь ли 1654 года был первым событием, имевшим символическое значение, которое было занесено в старинные протоколы и не с коронации ли действительно начинается правление великого короля?

О воплощении королевской власти

Людовик был подготовлен к тому, чтобы рассматривать церемонию в Реймсе как ключевой момент своей жизни. Его поведение во время этих волнующих событий показывает, что все уроки были усвоены молодым королем. Но каким бы ни было значительным само таинство помазания, оно лишь веха на одном из этапов в жизни наихристианнейшего короля, подтверждение факта воплощения королевской власти, факта, понятного разуму наших дедов. Ибо если об идее монархии можно рассуждать абстрактно, то судить о королевской власти так же, как и о ее величии, можно только по той личности, которая ее воплощает. «Своеобразие королевской власти зависит от того, каков человек, ее воплощающий». Эта власть «начинается там, где начинается человек: в чреслах мужчины и в лоне женщины»{296}. Она проходит через детородный путь и склоняет голову только перед потаенной дверью смерти. Тело короля представляется священным, во всяком случае, к его персоне всегда относятся с почтением, даже если в нем наблюдают отсутствие ума, как было у Карла VI. Тело короля — «залог его личности». Для подданных — залог любви.

Если телесное воплощение короля священно в прямом и обычном понимании этого слова, личность его обретает еще большую святость, как только таинство помазания связывает его с Царством Божиим, «когда на его голову надевают корону, а его груди, ног, рук, носа, век касаются святым елеем, творя крест». Когда это совершается в отроческом возрасте (как это было с Людовиком), коронация отражает в полной мере великолепие ритуала. Обет короля, данный Богу, народу, так подчеркивается этой церемонией, как если бы хотели задержать навсегда, ради любви подданных, мимолетное мгновение, когда чарующий облик юного короля кажется наиболее достойным вызывать любовь и способствовать росту этой любви. Если верить Артуру Юнгу, который писал, что средний француз 1788 года «любит своего короля… до самозабвения», можно вообразить, какие чувства испытывали наши предки в 1654 году. То, что мы, совершенно неверно, называем популярностью, на самом деле была любовь.

Известно, что любящему приятно смотреть на любимого человека. Наши принцы это очень хорошо понимают и поощряют любовь подданных: а это, в свою очередь, способ показать им свою любовь. Королевские деньги, начиная с самых незначительных звонких монет, предлагают каждому портрет своего короля. Король растет, становится зрелым, серьезным, более величественным, другим, немного постаревшим при каждой новой чеканке. Если форма меняется, то залог остается неизменным, и граверы Монетного двора нисколько не будут стараться сделать молодого короля более старым, а затем омолодить старого монарха. Его тело — священный залог, но не залог бессмертия. «Бессмертный король был бы Богом или автоматом, но не королем»{296}.

В июне 1654 года Людовик, конечно, еще не представляет себе, до какой степени он сумеет использовать все средства Олимпа, чтобы как можно выше поднять свой авторитет в глазах своих народов. Но он чувствует уже сейчас и навсегда запомнит, вопреки тому, что может показаться, что античные образы и мифологические параллели — это всего лишь декорация. Королевская реальность — это именно реймсская реальность, франкская, христианская, человеческая, воистину воплощенная в персоне короля. Тело его будет испытывать изменения, вызванные временем, подвергаться недугам. До старости, до смерти он будет зависеть от доброй воли монаршего врача, от хирургов, аптекарей, которые далеко не боги. Он будет страдать от мигреней, зубной боли, желудочных расстройств, воспаления седалищного нерва. Он подвержен геморроидальным болям, а в 1686 году весь мир узнает, что у Его Величества короля Франции ужасная фистула. Все его подданные — как низкородные, так и высокородные, на севере и на юге, говорящие на языке Вожла [Клод Фавр де Вожла (1585–1650) — грамматист, написавший «Заметки о французском языке» — примеч. перев.] и на местных диалектах с пришепётыванием, — вскоре будут знать слабости этого тела. И так как королевская власть воплощается в короле-человеке, то будут у него и признанные любовницы, и маленькие бастарды. Ибо священное помазание не превращает короля в святого, каких изображают на витражах. Миропомазание взывает к Божьей благодати, которую Господь ниспосылает королю, но король — человек и, следовательно, грешен. И он, как и самые смиренные его современники, нарушает заповеди «ежедневно и разнообразно».

Однако во время своего пребывания в Реймсе он размышляет вовсе не о грехе и не о будущем адюльтере. Здесь сейчас все его взоры обращены к небу. Христианская молитва, в которой всегда присутствует Троица, предполагает воплощение и строится на этой таинственной догме. «Залог любви Отца, Господа нашего, — это Сын Божий, а точнее — это тело Сына Господа». Таким образом, через молитву и размышление помазанник Божий находит в запредельном мире связь со своим внутренним «я», что является подтверждением Откровения и его «особости». Людовик знает, что никто не требует от него быть ангелом, — хотят лишь, чтобы он подражал Иисусу Христу. Святые проповедники сравнивают короля с Мессией (наподобие Давида), и Священное Писание видит в Христе не только Бога, пророка и пастыря, но и царя. Власть земная и небесная соединяются воедино. Воплощение соединяет их бесповоротно.

«Дело в том, что королевская власть не безлика и не восходит к заранее созданному образцу. В королевской власти всегда есть та частица, которая умирает и воскресает, — сын, который приходит на смену отцу, человек, созданный по образу и подобию Божию. В ней и есть жизнь»{296}. Символ этой жизни — миропомазание при короновании, которое является божественным залогом (залог дается каждому), оно оставляет на теле монарха духовный и материальный, нестираемый знак.

Глава II.

ДИТЯ ЧУДА

Surrexit in terra rex novus; Gallis quidem nova lux oriri visa est

(«Новый король появился на земле, новый свет вспыхнул во Франции»).

Симон Шампелу{80}

Людовик XIV царствовал 72 года, с 1643 по 1715-й. Это своего рода рекорд, но даже ожидание рождения короля уже превышает среднюю продолжительность всякого царствования. В то время все, от придворных до грузчиков, от герцогов до самых малоимущих, считали, что рождение дофина — это дар небес. Флешье будет говорить об этом короле: «его чудесное рождение обещало всей земле жизнь, полную чудес»{39}. Чтобы обессмертить «чудо», Анна Австрийская повелит, согласно обету, построить великолепную часовню в Валь-де-Грас. О символике этого сооружения мы очень часто не догадываемся.

Долгожданный наследник

Женился Людовик XIII в 1615 году. Однако в течение двадцати двух лет у Анны Австрийской не было детей. Надежда иметь потомство долго не оправдывалась. Впрочем, Людовик XIII, напоминавший Генриха III, желая стать отцом, не всегда делал то, что способствовало бы реализации этого замысла. Время неумолимо проходило. После этого возникло новое препятствие: ссора королевской четы, которую кардинал Ришелье смягчил, но не устранил полностью. В самом деле, в 1637 году Людовик XIII получил доказательства переписки своей жены с испанским двором, письма передавались через посредство герцогини де Шеврез и камердинера Лапорта. В самый разгар франко-испанской войны Анна совершенно спокойно предавала свое второе отечество. Десятого августа королеве было даже предписано постоянное местопребывание в замке Шантийи.

Добрый народ, который не вникал в эти детали, чувствуя, что законы наследования не разрешают всех проблем и что регентства и междуцарствия — язвы государства, наперекор всему надеялся на лучшее. Итак, 10 февраля 1638 года король подписал в Сен-Жермен-ан-Ле грамоту о передаче королевства под особое покровительство Марии, Богоматери, «Пресвятой и Пречистой Девы». И когда французы узнали, что королева беременна, они обрадовались этим новостям и связали первое событие и второе, увидев взаимосвязь между ними.

Декларация от 10 февраля 1638 года, проникнутая духом Тридентского собора (1545–1563) и французским восприятием контрреформизма, представляет собой красиво написанный католический трактат почти мистического содержания. Его политическая целесообразность и своевременность менее очевидны. Протестантский юрист Гроций пишет доклад об этом для шведского двора: «Если теперь Пресвятая Дева, как и следовало ожидать, делает кардинала де Ришелье своим главным викарием, то королю ничего не остается, как только держаться»{169}. В письме автор говорит о причинах появления этой декларации, напоминает о восстании протестантов юга Франции, которое произошло десять лет назад, и радуется тому, что оно было подавлено, но не предвидит еще отмены Нантского эдикта, который с 1598 года обеспечивает гугенотам свободу вероисповедания и отправления культа. Заметим, что, когда Людовик XIII вверяет Францию («Нашу персону, наше государство, нашу корону и всех наших подданных») Пресвятой Деве Марии, он не исключает и протестантов, которые составляют почти миллион вышеназванных подданных. Но каким бы вызывающим ни показался французским кальвинистам обет, данный королем Деве Марии, они слишком дорожили своей репутацией лояльных, и, потом, многие из них состояли на государственной службе — а именно служили в армии, — чтобы не желать рождения наследника трона, даже молились во исполнение этого.

А Франция католическая и богомольная буквально вступила в сговор с небом по этому поводу. Основатель братства СенСюльпис монсеньор Олье не только молился за будущее наихристианнейшей династии, но даже стегал себя «хлыстом»{47}. Преподобная мать Жанна де Матель (1596–1670), основательница конгрегации Воплощенного Слова, предсказала рождение дофина{145}. Еще более раннее предсказание, и куда более подробное, принадлежало монаху Фьякру, простому августинцу, отшельнику, который всегда ходил босым. Уже тогда, когда Анна Австрийская была в немилости, этот монах «точно предсказал рождение будущего короля и брата короля»{97}. Но одно из самых странных пророчеств, касающихся беременности королевы, было высказано кармелиткой из Бона (Бургундия) Маргаритой Париго, в церковной жизни «Маргарита от Святых Даров» (1619–1648). В возрасте 13 лет эта набожная девочка якобы видела Иисуса Христа в образе младенца, который приказал ей молиться, дабы у Людовика XIII родился наследник. «Она (королева) будет иметь его, потому что Иисус ей явился младенцем», «он будет, ибо на то воля Иисуса, явившегося ей в образе младенца». 25 декабря 1635 года Маргарите было то же явление Иисуса-ребенка, который якобы сказал, что королева будет иметь сына. Через 2 года, 15 декабря 1637 года, молодая монашка опять якобы узнала от Господа, что Анна Австрийская беременна; а этого в тот момент никто — даже Людовик XIII — не мог еще знать. В сказках колыбели прекрасных принцев обычно окружены заботливыми феями. В этой католической и странной Франции ревностные монахи и святые женщины выражают и передают божественные пожелания с момента зачатия долгожданного ребенка!

Это зачатие произошло в Лувре 5 декабря 1637 года. Людовик XIII, возвращаясь из Версаля, остановился у ворот монастыря «Явление Девы Марии» на улице Сент-Антуан, чтобы поговорить с Луизой де Лафайетт (еще вчера она целомудренная фаворитка, а сегодня — прилежная послушница), которая своими молитвами и советами старалась помочь примирению королевской четы. Изза разразившейся грозы и под давлением де Гито, капитана гвардии, король отказался следовать дальше, в Сен-Мор, и остался поужинать в Лувре, в покоях королевы, и провел там ночь. А через девять месяцев день в день после этой встречи — а она не была единственной, но обстоятельства придали ей впоследствии очень романтический ореол, — в воскресенье, 5 сентября 1638 года, в первой половине дня Анна Австрийская родила в новом дворце Сен-Жермена сына, которого тотчас же крестил первый капеллан Франции Сегье, епископ Mo[10].

Начиная с 28 августа до самого рождения ребенка французы обращались с мольбой к Богу: всем миром молились в столице, повсюду были выставлены Святые Дары{158}. Когда Людовик XIII, ради посла Венеции, снимет покрывало с колыбели маленького наследника, он скажет взволнованно: «Вот чудо милости Господней, ибо только так и надо называть такое прекрасное дитя, родившееся после 22 лет супружеской жизни и четырех несчастных выкидышей[11] у моей супруги»{158}. Король послал мадемуазель де Лафайетт небольшое письмо, в котором отразился охвативший его душевный подъем. Французы тотчас назвали этого дофина Людовиком Богоданным и продолжали за него молиться.

Сначала молебны следовали за молебнами. Старый гимн благодарения и восхваления Господа, который будет исполняться после каждого успешного события долгого и славного царствования Короля-Солнце, сейчас звучит, чтобы отпраздновать его рождение. Между молебном, который заказал Людовик XIII в воскресенье в час дня в Сен-Жермене в присутствии шести прелатов, и торжественным молебном в соборе Парижской Богоматери в понедельник утром в 10 часов — в присутствии столичного духовенства, городской администрации и представителей судебной администрации в красных мантиях — каждый парижский приход начиная с 5 сентября устраивал похожее празднование.

Но то, что Церкви в этом празднике был отдан приоритет, никак не омрачало народную радость. В воскресенье вечером в Париже раздались пушечные выстрелы и город засверкал радостными огнями. Городские власти подали пример: приказали разжечь большой костер перед городской ратушей на площади Грев. Изо всех сил и очень долго звонили в колокола. В понедельник все лавки закрылись. Это был праздничный день. В каждой церкви, от собора до самого скромного прихода, состоялись процессии, публичные молебны, выставлялись Святые Дары. Пушки и подрывные шашки чередовали свои радостные выстрелы. У Ратуши был устроен фейерверк, «созданный и проведенный де Каремом, артиллеристом короля и инженером». Во вторник, 7-го, молебен, процессии, звон колоколов, фейерверки и иллюминация в Париже продолжаются. Даже в среду (третий нерабочий, праздничный день), когда вино уже почти иссякло, народная радость казалась неиссякаемой{73}. «Никогда ни один народ, — как писал тогда Гроций, — ни при каком событии не выказал большей радости»{169}.

Общественная жизнь принца начинается с его рождения. Уже во вторник, б сентября, Людовик дает аудиенции: делегация Парижского парламента и делегации других Верховных судебных палат собираются в 4 часа в Сен-Жермене, чтобы приветствовать короля. Господин де Бриенн, который является государственным секретарем, вводит в комнату дофина представителей судебной администрации. Генеральный прокурор Матье Моле (будущий хранитель печатей) описал эту первую встречу будущего Людовика XIV с «дворянством мантии»: «Он был под большим, в ширину комнаты, балдахином из белой ткани, вытканной цветами, с двух сторон были поставлены загородки от ветра; большая балюстрада спереди, так что младенца можно было видеть издалека за 12–15 футов… Мадам де Лансак, его гувернантка, сидела в глубине на возвышении и держала спящего дофина, у которого лицо было открыто, голова лежала на подушечке с наволокой из белого шелка с вытканным узором, и показывала его, говоря, что он откроет глаза, чтобы увидеть своих верных слуг»{73}. В те времена при дворе царила какая-то величественная простота. Гувернантка принца, конечно, не могла предвидеть за 10 лет вперед парламентскую Фронду и гражданскую войну, которая воспоследовала после нее.

Галерея предков

Многие ученые взялись предугадать судьбу королевского ребенка. Анна Австрийская пригласила астронома Жан-Батиста Морена составить его гороскоп. Доминиканский философ Томмазо Кампанелла, нидерландский юрисконсульт Гуго Гроций также принялись за работу; Жан Расин, у которого была двойная причина этим заинтересоваться, так как он был историографом Людовика XIV и родился через год после него (в 1639 г.), записал в своих карточках результат этих приятных умозаключений:

«Предсказания Кампанеллы о будущем величии наследника…

— Предсказания о том же, Гроций. — Созвездие, под которым родился наследник Франции, состоит из 9 звезд, или из 9 Муз, как их называют астрологи, они расположены по кругу и обозначают: Орел — гениальность, Пегас — кавалерийское могущество, Стрелец — сухопутные, пехотные успехи, Водолей — морское могущество, Лебедь — славу, которую будут восхвалять поэты, историки, ораторы. Созвездие, под которым родился дофин, то есть наследник, касается небесного экватора — признак справедливости. Рожден в воскресенье, день Солнца. Ad solis instar, beaturus suo calore ac lumine Galliam Galliaeque amicos. Jam nonam nutricem sugit: aufugiunt omnes quod mammas earum maie tractet (“Дофин, как Солнце, своим теплом и светом осчастливит Францию и всех друзей Франции. Он уже сосет молоко девятой кормилицы: все они от него сбегают, потому что он причиняет боль их соскам”).

1 января 1639 года»{90}.

Как астрологи придавали значение расположению звезд, так и историки прошлого с удовольствием изучали королевскую генеалогию, надеясь отыскать там признак великой судьбы. Мы могли бы сказать, как и они: у своего деда Генриха IV Людовик позаимствует храбрость, хитрость, скрытность и любовь к красивым женщинам. Он унаследует от короля Испании Филиппа II, своего прадеда, одержимость — качество, которое ему помогло достойно исполнять монаршее ремесло. Этот способ изучения судьбы, который теперь не в моде, имел положительные стороны: в дворянских семьях и в родах, где чтят традицию, знакомство с предками значит порой больше, чем таинственное воздействие наследственности.

Но вскоре галерея предков странно оживляется, кишит тысячей лиц, порой довольно странных, контрастирующих между собой. В галерее Людовика XIV появляются Карл V, а также Рюрик, викинг, родоначальник русской знати, Фридрих Барбаросса, Карл Смелый, кондотьер Джованни Медичи, лирический поэт Карл Орлеанский. Персонажи несколько повторяются, почти навязчиво, что само по себе заслуживает того, чтобы рассказать об этом подробнее: наш герой 6 раз происходит от Карла Смелого, 22 раза от Инес де Кастро — «мертвой королевы», и 368 раз от Людовика Святого, от которого он унаследовал галликанство, но не святость. Наконец, не вызывает ли справедливое волнение, когда узнаешь, что Людовик Великий, который был в своей жизни часто верен героизму, изображенному в пьесах Корнеля, 1575 раз происходит от Сида Кампеадора?[12]

Крупные династии, породненные через границы, всегда немного космополитичны. Однако все стараются выявить у всякого знаменитого монарха принадлежность к доминирующей национальности в стране. Морис Баррес хладнокровно писал: «Людовик XIV из дома Медичи. Бонапарт — тосканец. Величественная Тоскана».

Несколько наиболее дотошных авторов изучили предков монарха (известно, что четыре предка человека — это его два деда и две бабки, восемь предков — это четыре прадеда и четыре прабабки и т. д.). Одни думают, что в нем проявились в основном черты немецких предков, что должно было позволить королю Франции в 1658 году выставить свою кандидатуру для управления Священной Римской империей{263}. Другие видели лишь его испанских предков и считали поэтому, что создателю Версаля предопределено судьбой установить строгий дворцовый этикет. Ни у кого не хватало терпения углубиться в даль веков. Сегодня один составитель генеалогического древа захотел выяснить все до конца. Он выявил 510 из 512 предков Людовика XIV, то есть рассмотрел срез генеалогического древа короля до десятого колена{150}. Германский элемент (43 немецких и 14 австрийских предков) составляют всего лишь 11%; славянский (36 предков) и английский (встречается 35 раз) — 7% каждый. Латинские страны составляют остальную часть королевских предков, то есть 75%: 145 предков — французы, 8 — лотарингцы и 5 — представители Савойского дома, 133 предка — это испанцы, 50 — португальцы, 41 — итальянцы. И все-таки король Франции достаточно француз.

Кстати, эти вопросы нисколько не занимали наших отцов. Король не только был французом по сути своей — даже если бы из 32 его предков 31 был иностранцем, — но эта его суть была неотъемлемой. По старому государственному праву принц по прямой линии (мужской) от Гуго Капета, законорожденный, не мог потерять свое качество француза. В 1589 году Генриху Бурбонскому помешал не его титул короля Наваррского — короля иностранного суверенного государства, — а протестантизм; а Генриху III не ставилось в упрек временное управление Польшей. Вот почему в конце царствования Людовика XIV, когда встанет вопрос о французском претенденте на испанский престол, герцог Анжуйский — впоследствии Филипп V — был уверен, что он сохраняет и сохранит все свои права при возможном наследовании французского престола. Никакое международное соглашение не могло возобладать над тем, что было принято в королевстве. Это была не просто запись прав, это был фундаментальный закон, непреложная часть нашей неписаной конституции{120}.

Впрочем, разве не абсурдно перечислять предков наших королей, а национальность королев Франции по рождению писать несмываемыми чернилами? «Королевство Екатерины Медичи», вдовы Генриха II и регентши, вовсе не находится, да будет известно, в Тоскане… И если Анна Австрийская, как мы на это намекнули, не всегда могла устоять при жизни Людовика XIII от соблазна поддерживать заговорщическую связь с испанским двором, все поменялось, когда она овдовела. С 1643 года она только королева Франции, более патриотично настроенная и больше преданная интересам своего приемного отечества, чем многие принцы Французского королевства{176}. Таковы сила и действенность основных законов. Они не только определяют наше общественное право в течение веков, но и воздействуют на чувства и закладывают фундамент для лучших традиций двора. После смерти своего мужа Анна Австрийская, ставшая королевой-матерью, сохранит лишь такие черты от своего испанского характера как гордость, чувство чести и набожность.

Наследник Короны

Всякий раз, когда авторы начинают повествование, посвященное детству будущего Короля-Солнце, у них появляется желание представить все в черном цвете, пожаловаться на бедность наших познаний в этой области, вероятно, для того, чтобы пополнить этот недостаток — вызвать повышенный интерес к некоторым забавным событиям, которые история и ее сводная сестра — легенда — заботливо доносят до грядущих поколений.

Легенда о нерадостном детстве происходит из двух источников: само воспоминание о реально существовавшей Фронде и предвзятые клеветнические сведения, распускаемые камердинером Лапортом. Это те два момента, которых мы в свое время коснемся. А что до мысли о том, будто маленькие принцы рождаются и всегда растут счастливыми, она ни на чем не основана; даже не на волшебных сказках, в которых всегда столько горьких переживаний. Во «Всеобщем словаре» Фюретьера, энциклопедии XVII века, который является отражением взглядов среднего слоя общества, можно прочесть это высказывание: «Великие короли не были взращены в радости».

Истории о юном короле, часто повторяемые, относятся к периоду с 1643 по 1658 год. Среди историй о нем как наследнике нет ни одной правдоподобной. По свидетельствам очевидцев, Людовик XIII гордился своим старшим сыном и ревновал, если малыш вдруг устремлялся сначала к королеве. Ребенок любил его, и отец был очень чувствителен к малейшему проявлению внимания со стороны сына. Людовик XIV очень мало знал своего отца, но образ отца, который ушел из жизни, когда сыну не было еще пяти лет, будет постоянно возникать перед глазами подростка, взрослого человека и старика. Верность кардиналу Мазарини, — она начинается с конца Фронды и продолжается до самой смерти кардинала, — это прежде всего верность Людовику XIII, который выбрал кардинала крестным отцом дофина и главным министром. В постоянстве, с которым великий король отклонит все возражения своих архитекторов и заставит их выказывать уважение маленькому охотничьему домику покойного короля в центре Версальского ансамбля, справедливо прослеживается та же постоянная сыновья привязанность. Наконец, на смертном одре Людовик XIV прикажет, чтобы его сердце после смерти положили у иезуитов на улице Сент-Антуан рядом с сердцем Людовика XIII{26}. Эта преемственность в воспоминании перечеркивает все легенды об относительно несчастном детстве, не позволяет думать, что Анна Австрийская была матерью-тираном.

Рождение Людовика XIV, а затем герцога Анжуйского, который имел в будущем титул Месье (21 сентября 1640 г.)[13], не привело Людовика XIII и его супругу к окончательному согласию. Неосторожные поступки Сен-Мара, который вел переговоры с Испанией в разгар войны якобы для того, чтобы отторгнуть короля от кардинала Ришелье, причинили бы королеве непоправимое зло, если бы не ловкость и умелые действия, предпринятые кардиналом. Таким образом, разногласия между царственными супругами уменьшаются летом 1642 года: Сен-Мар в тюрьме, Мария Медичи умирает. А Ришелье, в свою очередь, умрет 4 декабря.

Для Людовика XIII месяцы после кончины кардинала и до самой смерти были месяцами страданий и закончились агонией, длившейся 6 недель. Атмосфера напряженности сохранялась при дворе; но все говорит о том, что от Людовика скрывали ссору родителей. Детская чувствительность, вероятно, могла помочь ему догадаться об этом, но позже он поймет, воскрешая свои воспоминания, что его отец и мать имели в глубине души и много общего: высокое чувство долга и понимания исключительных прав государей, желание совершать героические поступки, пылкую веру, ту же верность католицизму, то же трепетное благочестие. Людовик унаследует в какой-то степени от всех этих качеств и множества недостатков чувство государственности. Человеком, помирившим Людовика XIII и Анну Австрийскую, в 1642 году был, может быть, кардинал Ришелье, но посмертно и на многие десятилетия их примирит Людовик XIV.

Влияние Анны на своего сына будет очень сильным и продлится до самой смерти королевы (1666). «Не было сына, — скажет Шарль Перро, — который выказал бы большее почтение своей матери за всю свою жизнь»{199}. Еще при жизни Людовика XIII любовь Анны Австрийской к своим сыновьям удивляла двор. Когда маленькие принцы останутся без отца, она не лишит их своей любви. «Она их воспитывала, не отпуская от себя, — пишет мадам де Лафайетт, — обращаясь с ними с нежностью, которая порой переходила прямо-таки в ревность по отношению к людям, с которыми дети хотели поиграть»{49}. А Лапорт в своих «Мемуарах» обвинит королеву-мать в том, что она очень балует своего старшего сына. Факт недостоверный, он говорит лишь о том, что часто взрослые напускают холодность, в то время как для испанской принцессы были естественными и та полнота чувств, и такое их проявление, которые охотно приписывают средиземноморцам. Впрочем, XVII век менее чопорный и напыщенный, нежели об этом думают: материнскую любовь выдумал вовсе не романтизм. «Это недостаток матерей, — пишет Фюретьер, — они слишком холят своих детей, слишком их лелеет и нежничают с ними»{42}. И потом, для Анны Людовик прежде всего — дитя чуда. Как ей не лелеять своего Богоданного?

Но кто любит сильно, тот и наказывает строго. Дети контрреформистского века, даже из королевского дома, — не сахарные ангелы и не шоколадные христосики; и хорошие родители, даже королевской крови, считают своим долгом исправить собственное чадо. Когда маленький девятилетний король однажды в присутствии своей матери от каприза перешел к дерзости, Анна Австрийская, как рассказывает камердинер Дюбуа, покраснела от гнева и сказала Людовику XIV: «Я вам покажу, что у вас нисколько нет власти, а у меня она есть. Уже давно вас не секли, я хочу вам показать, что порки устраивают в Амьене так же, как и в Париже»{75}. Через несколько минут Людовик бросился перед матерью на колени и объявил ей: «Мама, я у вас прошу прощения; я вам обещаю никогда не идти против вашей воли». Королева тогда простила, нежно его поцеловала. Эта история, которая очень похожа на правду и которую добрый Дюбуа (он не был таким озлобленным, как его коллега Лапорт) так живописал, как будто видишь и слышишь участников этой сценки, имеет еще одно достоинство: здесь король не говорит «мадам», он говорит «мама», как маленький буржуа или крестьянин.

Однако правнучка Карла V — не буржуазка. «Она прекрасна, как ясный день», элегантна, общительна, любит «душистые перчатки, хорошее белье, чистоту, что удивляло в те времена, зеркала, сильно пахнущие цветы»{291}. Она подает своему окружению пример хорошего тона, блещет остроумием и утонченностью ума, устраивает спектакли. С самого раннего детства Людовик XIV привык восхищаться манерами матери, он весь во власти ее очарования, радуется тому, что в ее сердце он занимает первое место. В посмертной речи, посвященной Анне Австрийской, Гийом Лебу, епископ Дакса, вспоминает в медоточивых и нравоучительных словах о нежной привязанности, которая всегда объединяла Анну и Людовика: «Господу было угодно создать два несравненных сердца, сердце матери и сердце сына, и когда говорят о сердце Анны Австрийской, то говорят о его нежности: никто не может быть лучшей матерью — tarn mater nulla. А когда говорят о Людовике, то говорят о его уважении и любви: никто не может быть лучшим сыном — tam filius пето». Это выражение Тертуллиана, говорящего о сердце Бога по отношению к людям: никто не может быть лучшим отцом — tam pater nemo[14]. Ибо влияние королевы на своего сына прежде всего определяется набожностью, она, в свою очередь, будет ориентировать в нужном направлении религиозность короля. «Королева-мать хорошо знала, что недостаточно любить Людовика, любить короля и наследника стольких королей, она всегда помнила, что надо любить его еще как наихристианнейшего короля и как старшего сына Церкви»{27}.

Такими же были и последние заботы Людовика XIII, лежащего на смертном одре. По его воле дофин был торжественно крещен в Сен-Жермене 21 апреля 1643 года. По той же самой воле короля ему в крестные матери была дана принцесса де Конде, а в крестные отцы — кардинал Мазарини. Такой выбор имел огромные последствия. Он был одной из важнейших акций царствования Людовика XIII, которое должно было закончиться через три недели. В лице этого прелата, у которого еще сохранился итальянский темперамент и который еще не был таким известным в королевстве, воплотилась вся политическая воля покойного кардинала Ришелье и его дипломатическое искусство. Несмотря на этот парадокс, новый человек символизировал преемственность, призывал к верности.

Накануне регентства это очень ценные добродетели.

Francorum spes magna

(Великая надежда французов)

Четырнадцатого мая 1643 года ушел из жизни Людовик XIII. Тюренн писал своей сестре, мадам де Буйон: «Поистине никогда и никто в мире так красиво не уходил и не был так верен самому себе. Скорбь двора была весьма незначительной»{107}. И в тот же день, следуя монаршему принципу преемственности («Король умер, да здравствует король!»), началось царствование Людовика XIV, «Francorum spes magna» («Великая надежда французов», как будет написано на памятной официальной медали{71}). Этому принцу было 4 года 8 месяцев и 9 дней.

Девятнадцатого мая — в день, когда тело покойного короля было отнесено в усыпальницу Сен-Дени, — герцог Энгиенский, убежденный в том, что не должен быть нанесен урон репутации французского оружия в самом начале нового царствования{157}, смело атаковал испанскую армию, которая была сильнее его собственной, одержав победу при Рокруа. Мы там потеряли 2000 человек; дон Франсиско де Мелло — половину своих солдат (8000 убитыми, 6000 пленными), 200 знамен и 60 штандартов. Это была «самая крупная победа, каких уже давно не было», — так высказался по этому поводу кардинал Мазарини{157}. Победителю, герцогу Энгиенскому — будущему принцу де Конде[15] — не было двадцати двух лет. Можно вообразить, насколько символичной показалась его блистательная победа. Перед нашим взором анонимная гравюра того времени: на переднем плане видны, слева направо, королевская корона, лежащая на подушечке; сидящий Людовик XIV, на груди которого красуется орден Святого Духа, в левой его руке, поддерживаемой правой рукой матери, — скипетр; Анна Австрийская тоже сидит, держа свободной рукой лавровый венец; наконец, герцог Анжуйский, малолетний Филипп (Месье — брат короля, позже герцог Орлеанский), стоит одетый, как было принято в те времена, в платье. На заднем плане виден город Рокруа, а в дымовой завесе — достоверное изображение атакующего принца де Конде, то есть в доспехах, но без шлема, в большой шляпе с белыми перьями, как когда-то у Генриха IV. Победив «устаревшее войско» Его католического Величества, герцог Энгиенский укрепил регентство, уберег королевство от нашествия. Под сенью такой славной победы юность короля и его лучших слуг вселяла большую надежду.

Юность Людовика понятие условное, ибо суровый и величественный механизм власти заставляет его присутствовать, возглавлять, представать в роли повелителя, с самого раннего детства, когда просыпающийся рассудок и явное осознание своего достоинства приучают его мало-помалу переходить от видимости власти к ее реальности.

Малыш вершит правосудие с 18 мая 1643 года. Перед смертью Людовик XIII подписал декларацию, ограничивающую власть королевы, когда наступит регентство.

Повелевая, чтобы она «стала регентшей во Франции» и «чтоб она занималась воспитанием и образованием Людовика и Филиппа, а также «администрированием и управлением королевством» до момента исполнения 13 лет старшему сыну, Людовик XIII ограничивал свою супругу вездесущим советом, в который вошли Гастон Орлеанский — получивший звание генерального наместника королевства, принц де Конде — отец победителя при Рокруа, Мазарини, канцлер Сегье, суперинтендант Бутийе и государственный секретарь Шавиньи. Это отняло у регентши всякую верховную власть. Декларация была послушно зарегистрирована в парламенте 21 апреля. А 18 мая, после того, как появилось доверие к намерениям Анны Австрийской — через полтора года она пожаловала должностным лицам верховных палат права дворян первой ступени, — тот же самый парламент пересмотрел так же легко последнюю волю покойного короля. Все проходило согласно старинному церемониалу заседания с королевским креслом. Собрался весь парламент, «все представители палат в робах и шляпах ярко-красного цвета, президенты в мантиях и с бархатными шапочками», вскоре сюда прибыли капитаны гвардий, герцог Орлеанский, канцлер Сегье, наконец, их Величества. На Людовике «была надета фиолетовая роба, его принесли герцог де Жуайез, великий камергер, и граф де Шаро, капитан его гвардии, и посадили в королевское кресло»{105}. Принцы де Конде и де Конти, герцоги, многие прелаты, маршалы и некоторые почетные гости дополняли ассамблею. Как только все расселись по местам и воцарилась тишина, регентша и мадам де Лансак подняли королевское дитя с его трона{176}. Тут Людовик пролепетал невнятно то, что в судебном протоколе перевели так: «Наш повелитель король сказал, что он пришел в парламент, чтобы засвидетельствовать свою добрую волю и что господин канцлер скажет остальное»{105}. Трудно было, согласитесь, ожидать большего от робкого существа, которому не было и пяти лет.

Людовик, бесспорно, был слишком мал, чтобы уловить всю важность события, происшедшего 18 мая. Кто, впрочем, в этот день, мог бы иметь о нем ясное представление? Конечно, не королевский адвокат Талон со своей утомительной и пустой речью. Может быть, Сегье? Может быть, Мазарини? Анна Австрийская заставила покориться Гастона Орлеанского и Конде. Она подобрала совет по своему усмотрению (это открывало большие возможности для Мазарини), могла теперь не считаться с его мнением, отныне совет имеет чисто совещательный характер. В этой игре королевская верховная власть оставалась безукоризненной; абсолютная монархия укреплялась и совершенствовалась. Но у великих вельмож, мало-мальски прозорливых, были причины волноваться, и судейские, которых втянули лишний раз в большую политику, подвергались опасности — дальнейшие события это покажут — и могли дорого заплатить за свою услужливость.

Детство монарха никогда не бывает неорганизованным. Мы иногда думаем, что король пяти или семи лет часть своей повседневной жизни посвящает представительскому креслу, играя роль как актер в комедийном театре. А он не играет, а воплощает в себе короля, он не может раздвоить свою личность. Он всюду король. Он ребенок и король одновременно, не по очереди. Так как он совсем мал, де Жуайез поднял его, усадил в королевское кресло; так как он король, его слова, даже невнятно сказанные, обретут силу закона, а завещание Людовика XIII станет недействительным.

Впрочем, кто узнает, до какой степени каждый официальный жест, каждый королевский акт, поданный тому, кто должен подписать его, понят подписывающим. Отрицать, что король сознательно повелевает или понимает, что подписывает, означало бы допустить двойную ошибку. Это означало бы не признавать, что Людовик XIV был, бесспорно, умный и имел рано созревший ум. Уже в детстве, со слов Лапорта, «он проявлял свой ум, все слыша и все подмечая»{51}. В пять лет он не может себя вести как монарх в тридцать; но в те же пять лет «он обещает быть великим королем»{149}. Так выражает свое суждение Контарини, посланник Светлейшей Венецианской Республики. В этом же, 1643 году Людовик принял в Лувре иностранных послов, пришедших его поздравить. Церемония долгая и утомительная, в течение которой маленький король умело себя держит. Когда эти господа обращаются к регентше, он не слушает, но когда они поворачиваются к нему, он весь внимание.

Аудиенции, которые он дает, документы, которые он якобы подписывает, предвосхищают абсолютного монарха. Каждое произнесенное слово (сказанное невзначай, подсказанное и воспринятое) важно для него, для Франции, для того, кто должен его услышать и понять; каждый «подписанный» документ возлагает ответственность на короля и королевство. Будут, конечно, бумаги, подписанные по этикету, обычные, а также королевские акты, имеющие политическое значение. Мазарини, конечно, никогда не говорил своему крестному сыну о мартовском эдикте 1644 года, который подтверждал привилегии мясников Парижа, или о таком же другом эдикте, «предписывающем создание пожизненных должностей восьми присяжных из продавцов, контролеров, оценщиков, весовщиков, осмотрщиков и счетоводов такого товара, как сено», в столице;{201} но невозможно себе представить, чтобы кардинал не посвятил его в содержание другой декларации, «подписанной» Людовиком в тот же день, по которой амнистировались дворяне, скомпрометировавшие себя при восстании бедняков («кроканов») в провинции Руэрг{149}.

Заседания парламента с присутствием короля следуют одно за другим, и все они не похожи друг на друга. Будучи семилетним (7 сентября 1645 г.), маленький король, которого долго приветствуют в парламенте, демонстрирует уверенность взрослого{149}. Королевские дела идут чередой, втягивая того, кто их исполняет, в круг политических или религиозных, престижных или просто человеческих обязанностей. 16 сентября 1643 года Людовик показал герцогу Энгиенскому, что он доволен успешно проведенной кампанией. «Газетт» пишет: «Каждому было приятно видеть ласковое обхождение юного монарха с героем, оно показывало, на что можно надеяться, когда король достигнет более зрелого возраста»{73}. Следующей весной он, сидя в карете, присутствует на смотре своего швейцарского гвардейского полка в Булонском лесу; он уже вошел во вкус военных парадов. В Великий четверг 1645 года он моет ноги двенадцати бедным из своего прихода (Сент-Эсташ) и обслуживает их за столом. Летом 1647 года по совету Мазарини Людовик едет с матерью осматривать границу: речь идет о том, чтобы мобилизовать дворянство, заставить всех в королевстве осознать силу испанской опасности, так как в этот момент осажденный Армантьер сдается. А ведь этому королю, уже воину, всего лишь восемь лет.

Пятнадцатого января 1648 года Людовик XIV в третий раз авторитетно присутствует в своем королевском кресле на заседании парламента. После пессимистического доклада Омера Талона о кризисном состоянии дел в королевстве он не испытывает, конечно, никаких угрызений совести, издавая непопулярные налоговые указы, которые принимает Мазарини. Вот почему, после того как он в четвертый раз присутствовал (31 июля того же года) на заседании парламента и выслушивал еще раз иеремиаду господина Талона, он очень обрадовался победе, которую принц Конде одержал над испанцами при Лансе: ему кажется, что это главная победа монархии над должностными лицами, слишком уже фрондерски настроенными. Еще до гражданской войны и, конечно, не представляя себе будущего, Людовик знает, кто его враги сегодня: вельможи королевства, объединившиеся уже с 1643 года в группировку «Значительных» и желавшие диктовать его матери свой эгоистический закон; высокопоставленные судейские, особенно «возгордившиеся своей новой славой» в 1648 году и стремившиеся контролировать монархию.

Необычное воспитание

До сентября 1645 года королем, по установленному обычаю, занимались женщины. Отныне по достижении возраста, который Церковь, каноническое право и государство называют «сознательным возрастом» (возраст моральной сознательности, в котором уже умеют отделять хорошее от плохого, или возраст интеллектуальной сознательности), воспитание короля будет доверено мужчинам. В марте 1646 года королева-мать “назначает «кардинала Мазарини на должность суперинтенданта при особе короля для того, чтобы он руководил его образованием и воспитанием, и маркиза Вильруа на должность гувернера (находящегося в подчинении Мазарини) персоны Его Величества»{70}. «Я считала, — уточняет она, — что этот выбор был определен той честью, которую покойный король, мой повелитель, ему оказал, желая, чтобы он был крестным отцом наследника». Вильруа будет наделен незаслуженными почестями, произведен в маршалы (2 октября 1646 г.), и ему будет пожалован титул герцога (15 декабря 1648 г.). Не замечено, чтобы он очень повлиял на формирование личности своего ученика, за исключением того, что время от времени он поддерживал решительные, здравые меры кого-нибудь из нижестоящих по должности, например камердинера Лапорта{51}. Наставник Людовика XIV — это Ардуэн де Перефикс, настоятель монастыря в Бомоне, которому платили 6000 франков в год за то, чтобы он обучал короля истории и литературе, и которого в награду за это назначили епископом в Родез. Перефикс контролирует небольшую группу учителей: Жана Лебе (правописание), Лекамю (счет), Антуана Удена (итальянский и испанский языки), Давира (рисование), Бернара (чтение){149}. Но воспитанием короля не занимаются ни Вильруа, куртизан, лишенный индивидуальности, ни Перефикс, церковнослужитель, больше ханжа, чем духовник. Только Мазарини, вопреки бытующему мнению, отнесся со всей серьезностью к своей должности суперинтенданта.

Ему доверяет королева, которую он приобщает к сложным политическим наукам. Враждебное отношение к кардиналу выказывает Лапорт. Этот странный человек, пострадавший ради королевы во времена первого кардинала, стал в 1643 году большим роялистом, чем сам король — объект его поклонения. Лапорт принялся направлять королеву, доводить до ее сведения слухи, вредящие ее репутации, способствовать ее разрыву с Мазарини.

Анна Австрийская, более верная, нежели принято считать, всегда помнившая прежние услуги камердинера, будет терпеть все это до конца 1653 года. Лапорт из слуги необходимого превращается в невыносимого. Может быть, причиной тому послужило все возрастающее тщеславие: в 1643 году он получил титул первого камердинера Его Величества и дворянское звание и посчитал возможным подменять собой наставника (читает, не получив на это никаких полномочий, по вечерам королю «Историю Франции» Мезре), гувернера (выносит суждение о степени строгости или необходимой снисходительности), даже суперинтенданта.

Еще до того, как Мазарини получил эту должность, однажды в Компьене, в 1645 году, шестилетний король, увидев кардинала, проходящего по галерее дворца «в сопровождении большой свиты», не удержался от громкого возгласа: «А вот и султан!» Его Преосвященству было доложено об этом одним сторонникомдворянином; а королеве-матери — Его Преосвященством, но король отказался сообщить имя того, чью фразу{51}, что было совершенно очевидно, он повторил.

Так шло воспитание короля, уже умеющего молчать, верного тем, кто ему служит и кто его любит. Он не понимал еще, насколько ценен был для королевства Мазарини, но знал, что де Лапорт любит его (короля) всем сердцем. В 1649 году Лапорт напишет: «Что бы я ни сказал ему, он никогда не выказывал мне неприязни: даже больше, когда он хотел спать, он желал, чтобы я положил голову на подушку рядом с его головой, и, если он просыпался ночью, он вставал и ложился рядом со мной; таким образом, я много раз переносил его спящего обратно на его постель»{51}. Нужна была Фронда, чтобы Людовик стал восхищаться кардиналом, несмотря на то, что Лапорт постоянно настраивал короля против Мазарини, позволяя себе безответственные высказывания и недомолвки.

Почти всегда высказывается сожаление о том, что будущий Король-Солнце получил недостаточное схоластическое образование. Людовик это хорошо понимает и, уже будучи семидесятилетним стариком, будет сам говорить об этом в своих беседах с мадам де Ментенон. Вероятно, он будет недоволен тем, что плохо владеет латинским (поэтому Перефикс будет часто уступать место Ламоту Левейе, одному из лучших гуманистов своего времени и воспитателю Месье, брата короля). Он выкажет раздражение по поводу избытка либерализма тех, кому надлежало заниматься его образованием: гувернантки передали его на попечение слуг, Вильруа и Перефикс сделали почти то же самое. Вольтер будет ближе к истине, написав: «Мазарини продлил детство монарха на столько, на сколько смог»{112}, ибо этот министр, которого мушкетеры Александра Дюма не называют иначе, как мужлан, был, несмотря на свое не очень знатное происхождение, благородным человеком, дворянином, даже аристократом. Он доказал это в молодости на поле боя, он это доказывал каждый день, выказывая уважение к добродетели королевы.

Либерализм, который побудил Мазарини одобрить второй выбор — Ламота Левейе («Несмотря на его пирронизм, — напишет Вольтер, — ему все же доверяли столь драгоценное воспитание»), не позволял ему вмешиваться в мелкие детали воспитания крестника и подопечного. Мазарини ограничился лишь тем, что заставил изменить катехизис, так как эта книга, написанная Годо, казалась ему содержащей некоторые фразы, имеющие двусмысленное политическое звучание. Он не подталкивал Перефикса к тому, чтобы тот как можно раньше начал обучать наследника латыни, однако Людовик XIV узнал довольно рано многие слова и выражения, которые свидетельствуют о глубоком знании языка и о том, что уроки, полученные маленьким королем, могли быть только блестящими. В век гуманистов уроки французского языка, преподанные гуманистом, также могли дать ученику представление о величии античного мира и привить вкус к римской культуре. Прибавим к этому значительный багаж знаний по истории (Перефикс неопровержимо продемонстрирует качество своих уроков, когда опубликует в 1661 году свою «Историю короля Генриха Великого»{11}); хорошие начальные знания по общественному праву (основные законы и королевские права); солидный катехизис, основанный на декретах Тридентского вселенского собора католической церкви; Священное Писание, в центре которого сияет образ того самого царя Давида, хвалебные гимны которому Людовик XIV будет слышать до самой смерти, того самого короля-мессии, который, несмотря на свои грехи, станет примером для всех королей. К этим начальным, казалось бы довольно ограниченным, знаниям прибавляются математика, рисунок и живые языки.

Только благодаря непрерывному приобщению к знаниям понастоящему становятся королями. «Французы в молодости очень ветрены»{42}, то есть легкомысленны. Зачем же переутомлять монарха программой, достойной гигантов Рабле? Лучше, чтобы у него была, по признанию Монтеня, «здравая голова, нежели забитая многими сведениями». Осенью 1648 года Перефикс воспользуется заключением Вестфальских договоров, чтобы прочитать маленькому королю курс истории Священной Римской империи и Рейнских стран, дополненный географическими и политическими соображениями{149}. Можете быть уверены, что Мазарини одобрил эту инициативу. Латинским языком Людовик XIV будет заниматься почти всю свою жизнь, собйрая, рассматривая с восхищением, дополняя, описывая почти каждый день свою коллекцию, самую значительную в королевстве, бесценное ядро нашего «Кабинета медалей». И даже если Антуан Уден не слишком усердствовал в преподавании романских языков, мы знаем, что до смерти кардинала король будет продолжать учиться. С 1658 по 1661 год «шевалье Амальтео, советник и переводчик с итальянского языка», будет давать задания по языку Его Величеству — уроки в полном смысле слова, затем «переводы на итальянский и французский языки “Краткого изложения описания мира”». Тетрадь с упражнениями заканчивается словами: «Уроки для короля здесь кончаются: потому что Его Величество король стал взрослым и потому что великий кардинал Мазарини (sic — так) умер. Его Величество не будет больше заниматься этим языком, которым он уже хорошо владеет, поскольку отныне он полностью занят тем, чтобы дать законы всей Европе»{172}.

Впрочем, дворянин отличается от простолюдина тем, что его образование не ограничивается школьными предметами. Король изучает не только историю, живые языки, учится считать и излагать свои мысли на письме. У него есть учитель верховой езды, экюйе Арнольфини из Лукки, учитель танцев, учитель фехтования. Флоран Эндре обучает его игре на лютне. Позже испанец Бернар Журдан де Ласаль научит его играть на гитаре. Хоть он и не может сравниться с Людовиком XIII — меломаном, композитором в минуты вдохновения{122}, заметно, что он явно получил неплохое музыкальное образование. После лютни, гитары он научится играть на старинном музыкальном инструменте — спинете и выберет Этьена Ришара, чтобы тот показал ему принцип игры{122}.

Мазарини знает, что самые обширные программы грешат неполноценностью. Он считает, что главный предмет обучения главы государства — приобщение его к делам. Он этого хочет и ускоряет этот процесс. Кординал думает, что лучше пригласить короля на недолгое заседание совета, посвященное разбору одного-единственного дела, или просить его присутствовать, но только на одной части очень длительного заседания совета. Очень скоро Мазарини будет настолько удовлетворен успехами своего ученика, что это убедит его лишний раз в правильности своего воспитания. Когда однажды Перефикс доложил Его Преосвященству, что король совершенно не выказывает усердия в учении, попросил употребить свой авторитет и сделать ему выговор, поскольку можно опасаться, что однажды он так же поступит с делами государственной важности, кардинал ответил: «Не утруждайте себя, положитесь на меня: он и так перегружен, ибо когда он приходит на совет, то задает мне сотни вопросов по поводу того, что обсуждается»{51}.

Кардинал, пожалуй, слишком экономит на доме короля. Но в то же время он каждый день развивает художественный вкус своего крестника и умение отбирать ценное, стараясь сделать из обычного коллекционера настоящего любителя искусства. Искусство для Мазарини — это все, что вечно (рукописи, украшенные миниатюрами, античные вещи, привезенные из Рима за большие деньги, картины великих художников), и то, что ярко сверкает во временной, скоропроходящей жизни, воспитывает чувство прекрасного, помогает выбрать стоящие развлечения, формирует придворных и людей чести. Балы с великолепными убранствами, красивые иллюминации, красивые зеленые насаждения, временные триумфальные арки — все это необходимо для двора. Из Италии Его Преосвященство выписывает «исполнителей (певицу Леонору Барони, кастрата-дисканта Атто Мелани), музыкантов (виолончелиста Лаццарини), композиторов (Луиджи Росси) и управляющих театральными механизированными декорациями (Джакопо Торелли). Министр пытается ввести итальянскую оперу, настоятельно предлагая партитуры Кавалли»{122}. Не такое уж значение имеет то, что Людовик XIV вскоре частично отказался от этой ориентации, отдавая предпочтение Перро, а не Бернини, Люлли, а не Кавалли. Ведь в основном его взгляды и вкусы были воспитаны Мазарини. Его влияние было очень сильным — и последующие события не замедлят это доказать — и эффективным, поскольку для этого была благоприятная почва: открытая и естественная душа ребенка.

И тем не менее — здесь проявляется искусство воспитателя — суперинтендант при особе короля, руководящий его образованием и воспитанием, всегда помнит, что этот король — еще ребенок. В 1649 году Людовик XIV, смело выступивший против парижского восстания, каждую минуту заботился о том, чтобы быть и казаться королем; и в то же время он играл в войну: «Король заставил устроить форт в саду Пале-Рояля и так вошел в раж, атакуя его, — рассказывает нам Лапорт, — что даже весь покрылся испариной». В 1652 году — такой же контраст и такая же взаимодополняемость поведения. Весной король присутствовал при осаде Этампа; у него «был очень уверенный вид, хотя в него стреляли из пушек и два или три снаряда пролетели совсем близко». А в конце июня он уже находился в Мелене, где, для игры, «заставил выстроить на берегу реки маленький форт; и каждый день туда уходил, чтобы там разыгрывать сражения, в которых участвовал»{51}. От настоящей войны к игре в войну и от игры к сражению с настоящим огнем маленький монарх переходит с удовольствием и хладнокровием.

Здоровье: первый серьезный симптом

С таким же хладнокровием девятилетний Людовик вынес испытание, причиненное ему серьезной болезнью — оспой, которая в те времена была частым заболеванием и нередко с летальным исходом. Благодаря Антуану Валло, будущему лечащему врачу монарха (он им станет в 1652 году), который вел дневник — бюллетень здоровья короля, который он и его последователи будут вести до 1711 года{1}, — мы можем воспроизвести волнение двора и все перипетии, связанные с этой короткой, но серьезной тревогой, а также познакомиться с возможностями медицины Великого века.

В алло пишет, что спокойствие королевы и двора было «нарушено внезапной и сильной болью в пояснице (область почек) и во всей нижней части позвоночника, которую Его Величество почувствовал в понедельник, 11 ноября 1647 года, в 5 часов вечера»,{108} находясь в Пале-Рояле. Королева тотчас вызывает первого врача короля Франсуа Вольтье. Во вторник у Людовика XIV была очень высокая температура, ему пустили кровь. То же самое сделали утром. «Отмечен, — пишет Валло, — хороший эффект от второго кровопускания в тот же день: появление гнойничков на лице и во многих местах тела; и хотя в то время болезнь была известна, она вызвала сильную тревогу во всем дворе». Оспа была признана. Тогда в четверг утром, на четвертый день болезни, «Гено и Валло, самые известные врачи, к которым чаще всего обращались в Париже, были вызваны к королю». Вольтье председательствовал на консилиуме, который был представлен врачами: Гено, Валло и «господами Сегенами, дядей и племянником, первыми медиками королевы». По традиции сначала одобрили лечение, которое было применено. «Ограничились предписанием продолжать использование сердечных лекарств, оговорившись, что надо понаблюдать за развитием болезни и тем, как борется сам организм». Но в тот же день, от четырех до шести вечера, их пациент стал бредить. В пятницу мнения разделились. Валло, которого поддержал его собрат Гено, потребовал срочно произвести третье кровопускание (парижская школа делала упор на кровопускание), но натолкнулся на запрет Сегенов. Это привело Вольтье в сильное замешательство.

«Выслушав противоречивые мнения и считая заболевание серьезным, требующим незамедлительного лечения, первый врач поддержал точку зрения тех, кто был за кровопускание, оно было тут же сделано, что прекратило дальнейший спор, хотя противники этого лечения с шумом удалились из комнаты короля и выразили королеве свой протест, считая средство опасным, противоречащим предписаниям медицины». Король, с которым не советуются, учится таким образом, даже будучи в бессознательном состоянии, вызванным сильным жаром, подчиняться тирании медицинского факультета; точно так в 1649 году, готовясь всей душой к своему первому причастию, он подчинится своим исповедникам. Мы слишком часто забываем об этих двух постоянных факторах, ограничивающих абсолютную монархию, с которыми этот всемогущий монарх считался вплоть до 1715 года.

Хотя требование пустить кровь и разозлило медиков регентши, третье кровопускание «дало хороший результат; к вечеру ухудшения не было, и бред не повторился, и королева, осмотрев все тело короля, признала, что гнойнички-прыщи увеличились во сто крат после вышеописанного кровопускания, подтверждая то, что Валло предсказал во время утреннего осмотра». Двадцать первого, однако, температура поднялась и «все другие симптомы проявились с такой силой, что гнойнички казались совсем подсоXIIIими и стали отвратительного цвета!». Вы сделаете неправильное заключение, предположив, что эти симптомы противоречили своевременности третьего кровопускания; двадцать второго доктора пришли к единодушному мнению: четвертая веносекция. Как только ее сделали, сразу стала снижаться температура. Королю, казалось, стало легче, хотя его мучила жажда. Но священный союз знаменитых медиков, уже упомянутых, был разрушен. Против своих четверых собратьев, предписывающих пятое кровопускание — ввиду превосходного эффекта четырех предыдущих, — выступил доктор Валло, который теперь считал необходимым применение слабительного средства. Он оказал столь сильное давление, что эти господа временно отказались от использования ланцета. Его Величеству предписывают «стакан каломеля и александрийского листа»: через два часа жажда прошла. Очищение «позволило освободиться от газов, распиравших низ живота и особенно желудок».

За двадцать шесть лет до «Мнимого больного» мы могли услышать знаменитое предписание:

Clysterium donare,

Postea seignare,

Ensuita purgare (дать клистир, потом пустить кровь, затем очистить!).

Но у каждого времени свои пристрастия, и веносекция не была, может быть, такой уж абсурдной в те времена, когда сильные мира сего ели слишком много мяса с приправами и крупной дичи. Впрочем, если Валло в своем рассказе делает главный упор на безошибочность своего клинического лечения в целом, он говорит так, как будто хочет донести до нас эти сведения о больном и о его близких:

«Король доказал во время этой тяжелой и опасной болезни, что можно было возлагать большие надежды на его огромное мужество, так как в возрасте 10 лет (sic — так) он продемонстрировал веру в себя и твердость, перенося недуги и превозмогая сильнейшие боли во время многочисленных несчастных случаев, которые с ним происходили, никогда не отказываясь ни от кровопускания, ни от надрезов, ни от других крайних мер, предложенных Его Величеству». Это почти стоическое смирение Людовик XIV сохранил до конца своих дней, несмотря на неоправданную легенду о его изнеженности.

Об Анне Австрийской тоже написаны хвалебные слова. «Мужество королевы, — заверяет Антуан Валло, — было восхитительным в этом случае, и ее забота и беспокойство превзошли все ожидания: дни и ночи она не отходила от короля, измученная бессонницей и переживаниями, слегла в горячке, которая, слава Богу, не была продолжительной».

Чтобы триада была совершенной, кардинал тоже получает свою долю похвалы. «Его Преосвященство испытывал сильное беспокойство, видя, что король находится в таком тяжелом состоянии, представляющем крайнюю опасность для его жизни; и, несмотря на всю тяжесть переживания, он не переставая четко вел самые неотложные дела государства»{108}.

Некоторые из этих приказов, благоприятные для внешней политики, неосторожные, если рассматривать их со стороны системы налогообложения, содержали в своем зародыше Фронду,

Глава III.

ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА

Много бед влечет за собой гражданская война.

Гражданские войны разрушают государство.

Во время гражданских войн все в беспорядке, народ живет в разрухе. Меньшинства раздираемы множеством разногласий.

Фюретьер

Вести войну против своего короля и своего властелина всегда достойно сожаления.

Мадам де Моттевилъ

«С самого детства, — напишет Людовик XIV для своего сына, — одно лишь упоминание в моем присутствии о “ленивых королях” и майордомах, управляющих их личными делами, производило на меня тягостное впечатление. Но надо себе представить положение дел: ужасные волнения во всем королевстве до и после моего совершеннолетия;[16] война с иностранным государством, когда эти домашние распри лишили Францию множества преимуществ; принц крови, носящий великое имя, стоит во главе врагов; много интриг в государстве; парламенты узурпировали власть и, войдя во вкус, продолжают ее удерживать; при моем дворе очень мало людей надежных и бескорыстных, и поэтому мои подданные, с виду очень покорные, меня также заботят и вызывают у меня те же опасения, что и самые непокорные»{63}. А эти «ужасные волнения» (ничего не преувеличено) разражаются всего через пять лет после начала регентства, когда Людовику XIV нет еще десяти лет и его совершеннолетие в соответствии с законом не может быть провозглашено до 1651 года! Можно ли вообразить испытание, вызванное таким политическим кризисом, да еще в таком раннем возрасте? Конечно, «в душах, рано пробудившихся, мужество не измеряется количеством прожитых лет»[17]. Корнель это написал в 1636 году («в год взятия Корби»), в другой ужасный момент для короля и королевства. Но подобное нагромождение опасностей и такой страшный взрыв, как Фронда, трудно было предсказать в 1648 году. Даже опытному взрослому человеку, даже одному из главных представителей нации.

До конца 1647 года, как рассказывает нам маршал д'Эстре, «казалось, что дух кардинала де Ришелье, который управлял так властно всеми делами, продолжал жить как в делах военных, так и дворцовых. Но в 1648 году было все иначе; здесь мы сможем наблюдать такие большие изменения и революции, что всякий, кто знал, как прошли пять лет регентства королевы, сможет лишь удивляться такому быстрому изменению обстановки, возникновению смуты и беспорядков, которые длились до конца 1652 года»{34}. И не случайно маршал упомянул здесь имя Ришелье; и он абсолютно прав, подчеркивая глубокую преемственность, существовавшую между двумя кардинальскими правлениями. В конце концов, этого может быть достаточно, чтобы объяснить Фронду.

От одного кардинала — другому

Открытие Мазарини кардиналом Ришелье осталось бы одной из самых курьезных тайн нашей истории, истории Франции, если бы мы придерживались упрощенного портрета одноликого Ришелье, резкого и упрямого. На самом деле он был способен предаваться мечтам (политическим, экономическим, мореходным и колониальным), умел писать стихи (даже если его причудливые любовные трагедии далеки от совершенства) и при всем этом был больше похож на Мазарини, чем можно было судить по внешним признакам. Широта его взглядов, присущие ему достоинства и недостатки, дополняющие друг друга и противоречащие друг другу, его скрытая, но глубокая интуиция объясняют, как министр Людовика XIII увидел гениальность того, кто ему будет наследовать.

И наоборот, всем известный трафаретный образ Мазарини слишком скрывает от нас то, что он имел общего с Ришелье. Не говоря уже о шутовских сценках из «Двадцати лет спустя» и «Виконта де Бражелона», где Дюма соперничает с авторами памфлетов на Мазарини, сегодня достоверно известно, что Рец, обманув легковерное потомство, причинил своими писаниями такое же зло Мазарини, какое причинит герцог де Сен-Симон Людовику XIV{171}. А если провести аналогию между обоими министрами, их политической ориентацией, лояльностью, патриотизмом (да-да, слово подходит даже иммигранту Мазарини!), видно сходство одного и другого. Это сходство обнаружили и изобличили противники кардинала еще в сентябре 1643 года. Сатирическое рондо «Перевоплотившийся Ришелье» начиналось так:

Не умер он, а лишь помолодел,

Наш кардинал, кого весь мир презрел{157}.

Можно вообразить чувства оппозиционеров, которые в течение пяти лет с интересом наблюдали эту странную мимикрию, однако никто так хорошо не описал это явление, как автор «Нового краткого хронологического курса истории Франции» в XVIII веке{258}. Он обрисовывает достаточно кратко, вместе с тем оттеняя каждую черту самобытного характера и гениальности обоих министров: «Кардинал Ришелье был более значительным, разносторонним, менее осторожным; кардинал Мазарини был более ловким, умеренным и последовательным; первого ненавидели, над вторым смеялись, но оба были хозяевами государства»{258}.

Только не надо противопоставлять Ришелье-военачальника Мазарини-дипломату. Один и другой (Мазарини, правда, до назначения его кардиналом) подставляли себя под мушкетные пули и пушечные ядра. Если восемнадцатилетняя власть Ришелье (1624–1642) ознаменовалась двенадцатью годами войны, то из восемнадцати лет министерского управления Мазарини (1643–1661) не менее шестнадцати уйдет на годы войны. Эти цифры, впрочем, мы не должны забывать, если хотим вынести справедливое суждение о личном правлении королевством Людовика XIV. Во-первых, все эти войны объясняют, почему в 1661 году его второе «пришествие» будет встречено с таким облегчением; и, во-вторых, по сравнению с кардинальскими правлениями, правление Людовика Великого не покажется подданным королевства чрезмерно воинственным!

Оба министра, Ришелье и Мазарини, вели войну прежде всего против Австрийского двора. Когда же эта борьба, затянувшаяся до бесконечности, не только не прекратилась, но еще сильнее обострилась, Мазарини вынужден был приложить еще больше усилий, нежели его предшественник: отныне не надо удивляться тому, что основную ставку он сделал на сухопутные армии и пренебрег флотом (хотя в 1643 году флот покрыл себя славой в Картахене, благодаря Майе-Брезе{274}) и заморскими владениями. Итак, одни и те же причины определяли политику одного и другого, она могла отличаться по форме, но всегда преследовала одни и те же цели.

Для нужд этой нескончаемой войны сначала Ришелье, а потом Мазарини, то есть они оба, должны были не только набрать солдат в армию, но также их вооружить, экипировать многочисленные войска, обеспечить их снабжение, организовать биваки, обеспечить их продовольствием и обмундированием. Они создали, а затем развили всю административную инфраструктуру, где военные комиссары были главной движущей силой. Между государством судебным (государством XVI века) и государством современным, каковым будет административная монархия (1661–1789), существует государство, которое иначе не назовешь, как военное. Оно мало-помалу сменяет предшествующее, как римская диктатура подменяла, в случае опасности, консульскую власть. Оно служит переходом к государству современному, где главенствует бюрократия.

Чтобы скоординировать деятельность военно-административных учреждений, контролировать вопросы набора в армию, фортификаций и обороны, наблюдать на местах за губернаторами провинций, которых война делает слишком сильными и слишком независимыми, Ришелье, затем Мазарини приходят к тому, что нужно вновь усилить и сделать более эффективной деятельность института интендантов, тех самых королевских инспекторов (missi dominici), которых придумал Генрих II и из которых Людовик XIV сделает послушных и предприимчивых агентов.

Все это, понятно, обошлось недешево. Теперь, когда война не кормит себя самое (по крайней мере, во Франции), содержать столько войск, экипировать их, платить им, перемещать их — все это стоит так дорого, что приходится полностью перекраивать национальный бюджет. Королевская система налогов, которая до сих пор была куда менее разоряющей, нежели средневековая феодальная налоговая система, требует теперь резко повысить размеры платежей. В течение пяти лет, которые предшествовали объявлению войны Испании (1635 г.), налог во Франции утроился!{7} Талья возросла почти в четыре раза; Ришелье пытается вновь ввести в провинциях, освободившихся от габели путем выкупа, этот непопулярный налог. Это «самое большое налоговое наступление в истории Франции»{7}. Понятно, что оно могло вызвать не менее сильную народную реакцию. Уже в 1624 году поднялся бедный люд, так называемые кроканы Керси (протестуя против введения королевских элекций, которые должны были заменить режим трехсословных провинциальных ассамблей). С 1635 по 1637 год другие бедняки предавали все огню и мечу в провинциях: Гиени, Сентонже, Ангумуа, а затем и в Перигоре. В 1639 году в Нижней Нормандии произошли повсеместные мятежи, известные под названием «восстание босоногих». Правление Ришелье заканчивается в период «взрыва крестьянских волнений»{7}. Такие всплески народных волнений позволяют измерить лучше, чем всякая статистика, непосильность, внезапность и увеличение налогового пресса. «Плоды этой политики, победа в результате жестокой и трудной борьбы Франции против Габсбургов, создание в королевстве учреждений, которые будут способствовать централизации и которым предназначена большая будущность, были оплачены ценой огромных жертв, принесенных одним или двумя поколениями крестьянского населения»{7}, так было, по крайней мере, в наших западных провинциях.

Мазарини и регентша наследуют одновременно иностранную политику правления Людовика XIII, административные и финансовые учреждения, которые вызвали народный гнев, а затем и гражданскую войну, которая шла в стране не прекращаясь. Уже летом и осенью 1643 года главный министр должен противостоять повторному восстанию бедняков, восстанию кроканов в Руэрге. Как и Ришелье, он вынужден выбирать: либо сделать временные уступки, либо подавить восстание. Как и Ришелье, он будет часто использовать обе тактики. В провинции Руэрг, охваченной волнением, сначала будет понижена первоначально предусмотренная ставка тальи, но в декабре, когда там наступит спокойствие, около пятидесяти крестьян-бунтовщиков сошлют на галеры.

Фронда не родилась из ничего. Во многих случаях, например, в Гиени, волнения Фронды — это последний всплеск восстания бедняков, произошедшего четверть века назад. Фронда была сначала явлением городским, она зародилась в Париже, но это не помешало ей распространиться на сельскую местность. Правда, Фронда будет далеко не просто народным мятежом: в ней будут представлены все социальные классы. Тогда как кроканов, или босоногих, возглавили жалкие дворянчики, скорее несчастные и всегда бедные, великая смута 1648 года объединит принцев крови и герцогов, высоких должностных лиц и богатых буржуа, людей, принадлежавших к привилегированному слою, а также именитых граждан. Впрочем, без ловкости и «счастья» (так назовем шанс, ниспосланный Провидением) кардинала Мазарини взрыв мог бы произойти и пять лет назад.

Слишком поспешные рассуждения о тех последствиях, которые может иметь та или иная политика (в целом, как и в деталях, со всеми ее сложностями) находятся за пределами сравнения двух правлений. Время нельзя повернуть вспять; история — это вектор. Как бедняки-кроканы в 1643 году пока только выражают недовольство, которое зародилось еще в 1624 году, так и Мазарини располагает лишь очень ограниченным полем действия: на него оказывает давление военное, административное и репрессивное наследство его знаменитого предшественника. И когда тот же самый Мазарини должен будет противостоять — в 1643 году на равных, с 1648 по 1652 год в самых сложных условиях — самым блестящим представителям французского дворянства, не явится ли он тогда для восставшей знати тем перевоплощенным Ришелье, которому отомстить легче: противник с виду более слабый, чем великий министр Людовика XIII?

Причина безрассудства

Модно отрицать, что Фронда была безумием. Оставим историографии ее парадоксы и представим себе состояние малолетнего короля: в его глазах бунт мог выглядеть невероятным безумием. Начиная с 1639 года народные волнения являются показателем того, как крестьяне страдают от нового налогового режима. Однако Фронда началась не с деревни, а с Парижа. В этом Париже, в общем привилегированном, потому что столица не облагается тальей, есть бедный люд. Никакой большой город не может противиться этому закону. Но строителями баррикад будут буржуа! Однако странности на этом не заканчиваются. Принимая во внимание эти курьезные факты, мы имеем перед собой «восстание», которым руководили предводители из среды парижских буржуа, как судейских, так и торговых. Но и Фронду начнут и вдохнут в нее жизнь самые именитые граждане: верхи судейского сословия, князья Церкви и просто князья. 333 года прошло, и этих трех веков далеко не достаточно для того, чтобы осветить столько тайн. Какими же представлялись эти события, между которыми, казалось бы, нет никакой связи, наблюдателям-современникам?!

Среди принцев, которые будут играть в эту опасную игру, и Его Высочество брат Людовика XIII, сын Франции; и принц де Конде, «первый принц крови», который слывет самым великим полководцем того времени; принц де Конти, младший брат предыдущего, принц крови. Затем идут принцы — узаконенные бастарды: герцог де Лонгвиль, который ведет род от Карла V, герцог де Бофор, внук Генриха IV. Они уже в какой-то мере участвовали в 1643 году в заговоре «Значительных», и Бофор, их предводитель в те времена, был заключен в замок в Венсенне, из которого он убежал 31 мая 1648 года. Ни один из них не является революционером. Все они роялисты при условии, что их требования — иметь места в совете, управлять в провинциях, получать пенсии и вознаграждения — будут выполнены. Триада — король, королева-мать и Мазарини — их не устраивает. Его Высочество брат короля и принц де Конде не с легким сердцем отказались от надзора за королевой, который им поручался по завещанию Людовика XIII и который по указу малолетнего короля, прибывшего в парламент 18 мая 1643 года, был отменен{105} с такой легкостью, как будто его снесло ветром, как соломинку. Через пять лет принцы готовы оспаривать снова друг у друга этот лакомый кусок.

Князь Церкви, Жан-Франсуа-Поль де Гонди, коадъютор своего дяди, занимающего архиепископскую кафедру в Париже, похож в социальном плане, как родной брат, на персонажей предшествующей группы. Вероятно, у него больше политического чутья. Но он в плену у своих амбиций. Прелат не по призванию, тоскующий по военной карьере, считающий себя способным управлять Францией гораздо лучше, нежели непопулярный Мазарини, он будет участвовать во всех заговорах, во всех секретных сговорах, во всех интригах, будет душой всех предательств. Его должность в Париже была прямо-таки стратегической.

Он необходим принцам, он друг герцогов, хозяин общественного мнения в столице, которым он управляет через посредничество своих кюре и некоторых представителей городской буржуазии, и, чтоб манипулировать всеми, ему остается лишь угадывать ход мыслей судейских должностных лиц и щадить их самолюбие.

Некоторые из них делают ставку на буржуазию, таков, например, Бруссель, один из старейших советников большой палаты парламента, ставший в 1648 году вместе с президентом де Бланменилем чем-то вроде главы партии. Но надо понять, что вот уже полвека как парижская судейская администрация поднялась, затратив много усилий, до уровня самой богатой, самой влиятельной, самой образованной части французской аристократии. Магистратура парламента презирает небогатых дворян, соединяется иногда с финансовой буржуазией, но держит ее на некотором расстоянии. Самые именитые граждане очень приближены ко двору. Президент де Бланмениль, который привлекает к себе пристальное внимание Мазарини в июле 1648 года, носит фамилию Потье, как и его кузен Рене Потье, капитан лейб-гвардии, кавалер Святого Духа, которому был пожалован титул герцога де Трема и пэра Франции, согласно грамоте, датированной ноябрем 1648 года. Все это сделано было для того, чтобы возвысить судейских. Эдикт о талье (март 1600 года) подтвердил обычное постепенное возведение в дворянство по принципу занимаемой должности в верховных судах. Эдикт Поле, или эдикт о полетте (1604) благоприятствовал (в обмен на налог, который назывался «ежегодным сбором») праву гарантированной передачи должностей по наследству. В период своего регентства Анна Австрийская, с благословения Мазарини, особенно облагодетельствовала Париж неслыханными милостями.

Дворянство первой степени[18] было пожаловано регентшей от имени Людовика XIV докладчикам государственного совета (10 августа 1644 года), должностным лицам парламента (июль 1644 года), советникам большого совета (декабрь), счетной палаты (январь 1645 года) и палаты косвенных сборов (сентябрь){137}. Игнорирование самого факта этого потока получения привилегий, кажется, привело к тому, что никогда не было понято, во-первых, почему парижское дворянство мантии стало причиной Фронды; вовторых, почему знать смогла объединиться — принцы, коадъютор и магистратура, — не преступая закона; в-третьих, почему парламент принялся смело за децентрализацию самой монархии, в-четвертых, почему по своей сути эта явная революция, окрещенная Фрондой, была всего лишь неудачной попыткой контрреволюции. Каждый раз, как только важные «судейские крючки» Парижа будут называть себя отцами и покровителями народа, каждый раз, как только они будут выбрасывать лозунг «За народное благо», каждый раз будет просматриваться эгоизм корпорации, заставляющий их соответствующим образом действовать и говорить.

Надо согласиться, что велик был соблазн славы, это объясняет и их фальшивый тон, и двойственное поведение. Суды вообще и парижский парламент в частности были так облагодетельствованы королями со времен Людовика XI, что до сих пор они занимают уникальное место в мире. Формулировка «Без парламента нет монархии» если и не высказывалась, то многими подразумевалась. Парламент — это судебная палата, самый старый и самый знаменитый трибунал в мире, размещенный во дворце Сите, в старинной королевской резиденции. Его ведомство охватывает почти треть королевства. Примечательно еще и то, что он является также и судом пэров. На скамьях большой палаты этого суда занимают места в соответствии со своим рангом принцы крови и герцоги, причем потомственным герцогом является только тот вельможа, грамота которого была зарегистрирована в парламенте. Этот суд может задерживать дворянские продвижения: жертва такого остракизма называлась тогда «герцог по грамоте». Однако основная власть парламента (и других высших судов) состоит в том, что он имеет право регистрации королевских актов вообще. Плюс к этому он имеет право представлять ремонстрации, в том числе и повторные. В случае длительного конфликта за королем остается последнее слово: он адресует парламенту письмо-приказ о регистрации эдикта или присутствует на заседании парламента, чтобы навязать свою волю и заставить ассамблею зарегистрировать указы. Этот механизм сделал мало-помалу из парламента — хранителя закона и королевских указов нечто похожее на конституционный суд.

Отсюда двойное искушение. Первое — свойственное логичным французам, почти традиционное. Оно состоит в том, чтобы усилить полулегальную роль парламента, который смог бы наверху наследовать некоторые привилегии, ранее закрепленные за Советом короля, а внизу воспользоваться тем, что власть провинциальных ассамблей идет на убыль, и заполучить контроль над налоговым режимом. Словом, здравомыслящие парламентарии являются сторонниками абсолютной монархии, в которой они видят себя в роли советников, приближенных, создающих противовес{233}. Другое искушение состоит в том, чтобы перестроить парижский парламент по принципу лондонского, что изменило бы режим, придав ему, не создавая особой шумихи, конституционную форму. Обе тенденции проявятся в Париже, во Дворце правосудия в 1648 году. Правда, это случится в тот момент, когда английская палата общин станет независимой: Карл I — пленник, и британский парламент вынесет решение 23 декабря отдать его под суд.

С 1643 по 1648 год политика налогового давления, начатая Ришелье, будет продолжена генеральным контролером Партичелли д'Эмери (произведенным в суперинтенданты в июле 1647 года). Для Мазарини, то есть для воюющей Франции, Партичелли ищет и находит ресурсы, которые назовут экстраординарными (официальный термин), а на самом деле — это обычные ресурсы, которые помогают найти выход из положения. Партичелли бьет в первую очередь по имущим, королевским оффисье, парижской буржуазии. Но каждый знает, что, когда богатые беднеют, за это расплачиваются другие (торговцы, слуги, арендаторы); так же как, когда талья повышается, дворянство ощущает падение уровня своих сеньориальных сборов из-за крестьянской бедности. Парламент менее обеспокоен налоговым бременем, нежели новым способом получения налога. Оффисье, купившие свои должности, завидуют и ненавидят интендантов, которые наделены особыми полномочиями и являются людьми короля. Их ненависть еще больше к «откупщикам налогов», «деловым людям» и другим новоиспеченным сборщикам новых налогов — ко всему тому, что выходит за рамки старой государственной системы, пусть даже частично. Вызванная военными нуждами неутихающая борьба между судебным ведомством и ведомством финансов скрыта за личной и социальной враждой. Эдикт от января 1644 года, по которому налогом облагаются дома, находящиеся за чертой Парижа, предоставляет удобный случай для судебной власти сделать вид, что она поддерживает небогатый люд. Но этот побор был все-таки утвержден. Эдикт о тарифе (сентябрь 1646 года), увеличивающий городские пошлины при въезде в Париж, был проведен парламентом лишь через год. Еще более страстно воспротивился парламент неслыханному снижению выплат по рентам Парижской ратуши в результате неплатежей по ним: в конце 1647 — начале 1648 года недовольные рантье устраивают беспорядки на улице Сен-Дени. Такое же возмущение и против снижения жалованья должностным лицам судебного ведомства. Дело в том, что в обоих последних случаях «судейские крючки» чувствуют себя задетыми. Впрочем, борьба в защиту того, чтобы жалованье оставалось без изменения, совпадает внешне с борьбой в пользу рантье. Так как есть совсем мелкие рантье, которых очень задели резкие меры, предпринятые Мишелем Партичелли д'Эмери, выступление парламента — каким бы эгоистичным оно ни было в целом — кажется благородным и направленным на то, чтобы поддержать малоимущих рантье.

Надо было бы быть совершенно слепым и ко всему безразличным, чтобы не интересоваться парламентской борьбой, ведущейся против создания новых должностей и за сохранение полетты. И все-таки королева-мать может провести эдикт о назначении двенадцати новых докладчиков только на заседании парламента в присутствии короля (15 января 1648 года). Однако парламент осмелился на следующий же день начать пересмотр итогов вынужденной регистрации. В течение трех месяцев (февраль — апрель) Париж является свидетелем странной войны официальных бумаг, эдиктов, заявлений, постановлений совета, отказов и остановок судебных разбирательств. Ибо счетная палата, палата косвенных сборов, Монетный двор[19] отныне действуют заодно с парламентом. Речь идет еще о жалованье оффисье; и снова речь идет о полетте. Будет ли она прежней или восстановленной и на каких условиях? Речь идет о личных интересах, а не об общественном благе. Речь идет даже об отрицании общественных интересов. Обстоятельства 1648 года, кажется, предвосхищают обстоятельства 1788-го. Ибо если нацию призывают приносить жертвы, чтобы наполнить государственную казну, почему больше всего должны страдать обездоленные? Почему Ришелье и Мазарини увеличили талью крестьян и отказались заставить парижских буржуа платить ввозную городскую пошлину, отказались заставить высших должностных лиц участвовать в этом общем деле? Разве сокращение жалованья советника, оправдываемое военной экономией, отличалось бы от тех жертв, которые требуются от жителей сельских местностей?

И тем не менее должностные лица Парижа, изображая себя жертвами фискальных «притеснений», устроят дебаты и дойдут до того, что появится некий прототип учредительного собрания.

13 мая все четыре суверенных суда столицы проголосуют за постановление о союзе: их депутаты будут заседать сообща в необычной ассамблее, названной палатой Людовика Святого. Анна Австрийская тотчас же посчитает затею неуместной и опасной, представляя эту палату как «какую-то республику внутри монархии»{233}. Конечно, ее гнев был сильнее гнева Мазарини, она заставила отменить постановление о союзе и запретить созыв объявленной палаты. Но палата Людовика Святого все-таки собралась с одобрения парламента.

Тогда Мазарини вновь навязывает свою волю, и регентша соглашается скрепя сердце пойти на уступки по истечении двух месяцев (ожидая, когда успехи во внешней политике помогут королеве и ее министру восстановить их пошатнувшийся авторитет). Палата Людовика Святого, заседавшая с 30 июня по 9 июля, выработала что-то вроде хартии, состоящей из 27 параграфов. Здесь есть все: защита подданных от произвола и тирании, допускаемых людьми финансового ведомства, защита суверенных судов от авторитарности совета и от все возрастающей власти комиссаров. Наши судейские требуют аннулирования должностей интендантов, откупщиков налогов, установления чего-то вроде английского «Habeas Corpus Act»[20] (в Англии за этот закон проголосуют лишь в 1679 году, а применен он будет в 1689-м), запрещения создавать новые должности. Судейские чиновники хотят судебную палату, которая оградила бы их от зарвавшихся финансистов, провозглашения свободы торговли, уменьшения на 25% тальи. Этот последний пункт — демагогическое любезничанье, которое им ничего не стоит, — специально рассчитан на то, чтобы понравиться народу. Но господа не забыли о своих интересах, содержащихся в кратком изложении в третьем параграфе, таком же взрывоопасном, как минное поле. Парламент и другие высшие суды добились бы тем самым права наблюдать за применением налоговых указов и стали бы сразу главной силой власти. Если бы парламент завтра завоевал «право разрешать взимать налог», он превратился бы, как по мановению волшебной палочки, в палату общин. Доказательство такого волеизъявления заключается в «свободе голосования», которая сразу отвергает законность традиционного церемониала королевского кресла на заседании парламента.

Девятого июля Мазарини приносит в жертву суперинтенданта Партичелли д'Эмери. 18 июля эдикт, вырванный в результате этих обстоятельств, утверждает многие требования палаты Людовика Святого: упразднение должностей интендантов и уменьшение тальи. Но парламент вместо того, чтобы успокоиться, еще больше взбудоражился, подстрекаемый, в частности, Брусселем и Бланменилем. Королева и ее министр делают вид, что уступают. Декларация 31 июля, продиктованная в парламенте в присутствии короля, придает силу закона почти всем параграфам палаты Людовика Святого{233}.

Не надо никогда делать уступки, находясь в слабом положении. Бруссель это понимает и удваивает свои дерзкие требования. Анна Австрийская ждет реванша. Этот реванш дорого ей обойдется.

Основа конфликтов: старая Фронда

Даже не вдаваясь в подробности о Фронде, невозможно рассказать, насколько глубоко логика ее сокрыта за разрозненными событиями, интригами, заговорами, разрывами альянсов и неожиданными развязками. Ее историю еще надлежит написать, и нет уверенности, что будут поняты причины ее возникновения после проведения тщательного анализа тысяч памфлетов, опубликованных против Мазарини. Юный король болезненно переживал события Фронды изо дня в день, будучи в том возрасте, когда читают сказку «Ослиная шкура», а не «Государь» Макиавелли или «Анналы» Тацита.

Первые «волнения», называемые «старой Фрондой», — уже чистейшее безумие: ни победа при Лансе (20 августа 1648 года), ни славный договор в Мюнстере (24 октября) не помешают оппозиции — скорее наоборот, они подтолкнут магистратуру верховных судов, знать двора и де Гонди, коадъютора Парижа, восстать против королевы под предлогом защиты интересов короля и королевства от Мазарини. Парламент, ревностный хранитель основных законов, сам же их нарушает. Ибо верховная власть во Франции более неделима, и королева Анна Австрийская ее осуществляет от имени своего несовершеннолетнего сына. Нападать на власть регентши означало посягнуть на права короля.

Этот ребенок — король Франции — хочет быть монархом с абсолютной властью. Он знает, что Вестфальский мир, который унижает императора и ограничивает в правах Священную Римскую империю, — большое достижение. Он понимает и то, что бунт его народа, если иметь в виду выдвинутый предлог, — всего лишь ребячество. Название «Фронда» очень удачное, оно пародирует детскую игру. У Людовика XIV нет никаких оснований дистанцироваться от своей матери или своего крестного отца (даже если его каждодневная жизнь неспокойна, даже если он меняет все время место своего пребывания, даже если он спит на грязных и дырявых простынях). Фрондеры это чувствуют и злятся из-за этого, их политика направлена на то, чтобы представить в ином свете свой мятеж, убедить всех в том, что они хотят якобы вырвать короля из его окружения, считающегося вредным. Если бы юный король не был верен королеве-матери, все бы рухнуло: и этот мятеж, который так и не смог разрастись до революции, предстал бы как невероятное зрелище антикоролевского восстания, поддержанного самим королем.

Не надо упускать из виду эти факты, эти парадоксы, принципы бывшего общественного права, чтобы прочувствовать, как и Людовик XIV, хаотические события, вызванные опасными и абсурдными внутренними войнами. По правде говоря, мы их наблюдаем со стороны, а не из окруженного королевского дворца Пале-Рояль. Мы на них смотрим с расстояния в триста лет, а не во время мятежа кричащих и озлобленных людей. Мы на эти войны смотрим как зрители, а не как действующие лица или жертвы.

Двадцать шестого августа 1648 года, когда коадъютор служит молебен в Нотр-Дам в честь победы при Лансе, королева-мать приказывает арестовать президента Потье де Бланмениля и советника Брусселя, самых упорных противников в парламенте. После этого в Париже появилось 1260 баррикад. В ночь с 26 на 27 августа Гонди и герцог де Лонгвиль разработали план заговора против Мазарини. Когда Бруссель был освобожден, баррикады исчезли. Двор же покинул столицу 13 сентября якобы для того, чтобы не подвергать опасности здоровье короля. Анна Австрийская здесь почти ничего не выигрывает, Мазарини — еще меньше, 22 октября регентша, позволившая Гастону Орлеанскому и Конде вступить в дискуссию с представителями парламента, подписывает — против своей воли, но подписывает — декларацию в СенЖермене: приняты все требования парламента, прежние требования палаты Людовика Святого и новые, поскольку королева обязуется отменить практику указов о заточении без суда и следствия. По странному совпадению парламент подтверждает эту капитуляцию двора в день заключения Вестфальского мира. Понятны мысли Мазарини, оброненные 30-го: «Признайтесь, что надо иметь большую любовь и необычайное рвение, чтобы с удвоенным вниманием, как это делаю я, заботиться об обществе, которое так плохо ко мне относится, да еще в тот момент, когда, мне кажется, можно без тщеславия сказать, что оно пожинает некоторые плоды моих трудов»{70}.

После декларации 22 октября двор возвращается в Париж. Королева хочет взять реванш над парламентом и коадъютором, но должна уберечь Месье (брата покойного короля) и Конде. Воспользовавшись праздником Богоявления, она увозит своего сына в ночь с 5 на 6 января 1649 года. Мазарини, который был автором этой неожиданной развязки, напишет: «Мы должны возносить хвалу Господу за решение, которое Его Величество принял: покинуть Париж, так как последующие события ясно показали, что нас вскоре окружили бы и что заговор был направлен на то, чтобы захватить короля, после этого нечего было и надеяться, что в течение всего периода несовершеннолетия короля можно будет оспаривать авторитет парламента или делать что-либо вопреки его желаниям».

Через три дня парламент в постановлении безо всякого стеснения объявляет кардинала «возмутителем общественного спокойствия», в то время как главари Фронды — герцог д'Эльбеф, герцог де Буйон, коадъютор, герцог де Бофор, принц де Конти и другие — торжественно дают клятву поддерживать парламент до окончательного изгнания за пределы Франции ненавистного министра. Фронда — это Конти (самый важный вельможа), Бофор (самый популярный на центральном рынке Парижа), Буйон (самый большой интриган) и коадъютор (с которым никто не может сравниться в ловкости и натиске).

Мазарини создал юмористический антипортрет Гонди: «Он набожный, признательный, умеренных взглядов, добрый, скромный, правдивый, любящий спокойствие государства, которого он добьется с легкостью и выгодой, знающий, как надо вести переговоры с испанцами, враг интриг и много усердствующий для возвеличения государства и восстановления королевской власти»{70}. Гонди (в ожидании назначения архиепископом Парижа: его дядя еще не умер) имеет почетный титул архиепископа Коринфского. Пребывая в ожидании официальной светской власти, которая присовокупится к его духовной власти, этот одержимый экипировал на свои деньги полк легкой кавалерии, Коринфский полк, первую войсковую часть, созданную Фрондой, помимо отрядов городской милиции. И хотя войска коадъютора были переданы под командование герцога де Бофора, они не смогли продвинуться дальше Жювизи (28 января). «Это Первое Послание к Коринфянам», — говорил, смеясь, Конде. Та же неудача в начале февраля в Бур-ля-Рен: второе послание к Коринфянам — подсчитывает Конде.

В самом деле, если король, королева-мать и кардинал тогда смогли овладеть ситуацией, они этим обязаны победителю при Рокруа и Лансе. Париж его ненавидит, но опасается; двор не выносит его непомерную гордость, но принц в настоящее время незаменим. 8 февраля он берет Шарантон. С 12-го по 28-е войска сдавливают кольцом Париж.

В Париже бушуют страсти. Доктор Ги Патен, будущий декан факультета, пишет б марта: «Все время продолжается печатание новых пасквилей на Мазарини и на всех, кто примыкает к его несчастной партии, и в стихах, и в прозе на французском языке и на латинском, хороших и плохих по качеству, едких и сатирических; все бегут за публикациями как на пожар, и никогда ничего так не нравилось, как то, что говорится и делается против этого несчастного тирана, мошенника, старьевщика, комедианта, фигляра, итальянского разбойника, которого все сообща проклинают». Проклятия все громче, цены растут каждый день. В июле пресса выпускает печальный памфлет «Полог ложа королевы», написанный александрийским стихом в грубых выражениях, автор в нем развивает прежнюю клевету (ее первое появление датировано 1643 годом), в которой Мазарини выступает в роли любовника Анны Австрийской: «Народы, не сомневайтесь больше, это правда, что он ее е…»{84} Людовик XIV не читал эти гадости и глупости, но его камердинер Лапорт был так сердит на кардинала, что до юного короля должно было дойти эхо пасквилей на Мазарини. Конечно, эти пасквили выказывают большую лояльность по отношению к его персоне; но что это за монархическая лояльность, если главного министра и крестного отца короля смешивают с грязью, королева опозорена и оклеветана? А в общем, эти тысячи пасквилей только лишь укрепили узы между Людовиком и его крестным отцом.

В то время генералы Фронды сговариваются с Испанией через Тюренна, а Матье Моле, первый президент, напротив, сближается с Анной Австрийской. 4 марта парламентская Фронда посылает ко двору своих «дипломатов»; 11-го подписаны соглашения в Рюэле, которые парламент решает зарегистрировать 1 апреля. Моле удалось отдалить сначала своих собратьев, затем оттянуть еще большую часть парижан от когорты генералов-смутьянов Фронды. Впрочем, этот мир — компромисс: двор подтверждает привилегии, которых уже добилась магистратура в июле и октябре 1648 года, парламент аннулирует свое январское постановление против Мазарини. Если Париж быстро успокаивается и веселится, то архиепископ Коринфский присоединяется ко всем только через два месяца: он все-таки прибывает в Компьень и приглашает двор возвратиться в Париж.

Восемнадцатого августа Людовик XIV возвращается в столицу, его встречают восторженными приветственными возгласами. Он может тотчас же составить себе представление о непостоянстве народа, его переменчивости: ни малейшего улюлюканья в адрес Мазарини. Возвращение короля — «это блистательное зрелище», «сопровождавшееся приветственными возгласами, изъявлениями радости, идущей от всей глубины сердца, высказанное такими словами любви: «Да здравствует король! Да здравствует Людовик!» Так же выражает свои мысли в «Королевском триумфе» (в речи, посвященной Мадемуазель) любезный льстец по имени Н. Розар. До воспевания Мазарини он не доходит, все его усердие направлено на то, чтобы связать понятие Король-Солнце с юным королем. Людовик XIV здесь «и сверкающая звезда, и лучезарное солнце, и день без ночи»{70}. Даже Ги Патен, который ненавидел большие сборища, пришел поприветствовать королевский кортеж: «Я там тоже был и видел там столько народу, сколько никогда не видел. Королева сказала вечером, ужиная в Пале-Кардиналь[21], что она никогда не думала, что народ Парижа так любит короля… На следующий день, в четверг 19 августа, все корпорации и сообщества города пришли приветствовать и поздравить королеву с возвращением и с тем, что она вновь привезла короля в Париж»{34}. Не последним произнес речь и коадъютор.

Фронда под предводительством Конде

Едва парламентская Фронда успокоилась, как началась Фронда принцев. Непомерные требования Конде лежат в основе нового конфликта. Этот принц хочет заставить заплатить дорогой ценой за услуги, оказанные королеве. Его натиск вынуждает королеву временно согласиться, чтобы он стал во главе правительства, и кардинал подписывает 2 октября декларацию, по которой он обязуется советоваться с принцем, прежде чем вынести решение по любому важному назначению. В это время Месье, брат покойного короля, сближается с королевой, а Гонди пытается подстрекать буржуазию и народ Парижа.

Мазарини, со своей стороны, ухитряется продолжать войну против Испании, подавлять беспорядки на юге страны, охранять наши границы на севере и вносить раскол во фрондистские партии, выгодный для королевы. Он никогда не был так ловок, как этой осенью. И даже если Людовик XIV не оценил, может быть, в тот момент каждую из его инициатив, крестник кардинала получает, наблюдая за событиями и лицами актеров мелодрамы, самый удивительный политический урок. Например, Мазарини воспользуется провокацией, подготовленной коадъютором и его секретарем Ги Жоли (11 декабря), чтобы поссорить Гонди с принцем Конде; затем кардинал приближает ко двору герцогиню де Шеврез и Гастона Орлеанского. Это разъединило мятежников. Арестованные по королевскому указу о заточении без суда и следствия 19 января 1650 года, Конде, принц де Конти и герцог де Лонгвиль задержаны в Пале-Рояле и заключены в тюрьму в Венсенне. Месье, временно лояльный, заявляет, отрекаясь от родственников, союзников и друзей: «Вот прекрасный улов, пойманы разом лев, обезьяна и лиса!»{70} К несчастью для двора, у льва, обезьяны и лисы есть сторонники. Арест принцев, этот замечательный ход, вновь дает толчок к возобновлению гражданской войны.

Королева должна успокоить Нормандию, утихомирить Бургундию, Париж она доверит Месье, Гастону Орлеанскому, сама же будет приводить к повиновению Гиень. Но Гастон Орлеанский ненадежен, и Гонди, который стремится получить кардинальскую шляпу, пытается вновь перетянуть его в свой лагерь. Мазарини, напротив, прилагает огромные усилия, чтобы оторвать от Фронды герцога де Буйона и его брата де Тюренна. Его искусная политика пока что преждевременна: в августе де Тюренн побеждает в Шампани. Его так боятся, что королева перемещает Конде, Конти и Лонгвиля в Маркусис, затем в Гавр, чтобы не потерять сих драгоценных заложников. В ноябре Гонди открыто примыкает к партии принцев. Обе Фронды вновь соединились. Возможно, они даже смогли бы одержать победу в конце 1650 года, если бы Тюренна не разбила при Ретеле маленькая, верная королю армия маршала Дюплесси-Пралена (Шуазеля).

Обе Фронды вновь очень окрепли в конце января и в феврале 1651 года. 30 января был подписан договор о союзе обеих Фронд, главной пружиной которого была Анна Гонзага, Пфальцская принцесса. Эту честолюбивую даму поддерживают некоторые принцы: герцог де Немур, маршал де Ламот-Уданкур и другие. Все они подчиняются Гастону Орлеанскому. Тот обещает освободить своих кузенов; он предполагает, что признательные принцы будут ему повиноваться. При этом подразумевается, что предварительно надо будет отстранить Мазарини. 4 февраля парламент, подстрекаемый Гонди, тоже требует, со своей стороны, удаления кардинала. Мазарини довольствуется на сей раз тем, что смиренно склоняет голову. Ему грозит убийство, он тайно покидает Париж 6-го. Это начало первого изгнания.

Даже если бы двенадцатилетний король удалил своего крестного отца, решив, что это успокоило бы умы и сделало бы Францию снова управляемой, то провокации и подстрекательства фрондеров сразу поубавили бы его оптимизм. Шарль де Лебепин, маркиз де Шатонеф, который является хранителем печатей со 2 марта 1650 года, разводит интриги с тем, чтобы добиться от Анны Австрийской вакантного места главного министра. 9 февраля 1651 года (через три дня после отъезда кардинала) Гонди дошел до такой дерзости, что окружил Пале-Рояль. Шатонеф сообщил ему план побега короля и королевы. В ночь с 9-го на 10-е регентша, будучи не в состоянии преградить народу вход во дворец, беспомощно взирала на ворвавшуюся толпу, которая проплывала мимо постели юного короля, желая удостовериться, что столь ценный заложник находится во дворце. А Людовик только притворялся спящим, а на самом деле зорко следил за происходящим, эти минуты были самыми томительными за всю его долгую жизнь.

На следующий день за подписью несовершеннолетнего короля — то есть с согласия, вырванного силой у королевы-матери, — появляется приказ об освобождении принцев; а 17-го парламент утверждает королевскую декларацию, предусматривающую, чтобы «никакой иностранец, даже принявший подданство», не смог получить доступ в министерство.

На самом деле, как только Мазарини прибыл в Гавр, он лично позаботился об освобождении принцев; отсюда ему пришлось бежать сначала в Буйон, затем в Брюль, Кельнское курфюршество, — но его связь с Анной Австрийской не прервалась. Королева в это время практически является пленницей (до конца марта), и парламент начинает с 12 марта нескончаемый процесс против изгнанника, а в это время Мазарини думает о Франции и заботится о ее будущем. Во-первых, он поручает Кольберу, своему интенданту, произвести учет своих финансов; во-вторых, он берет из них значительную часть для того, чтобы набрать на службу верных солдат. Напрасно король Испании делает предложение кардиналу (апрель 1651 г.). «Соблюдая вежливость, — говорит Мазарини, — я ответил то, что должен был сказать, и под конец сказал ему, что я закончу свои дни, оставаясь верным Франции в своих помыслах и устремлениях, если не смогу служить ей иначе»{70}. Изгнанный кардинал переписывается с Мишелем Летелье. Он делает ставку на три фактора: разногласия в интересах между принцами и Парижем, отсутствие солидарности между знатью, близость совершеннолетия Людовика XIV.

Королева, со своей стороны, понимает важность наступления этого многообещающего момента: как только король будет провозглашен совершеннолетним, и одним и другим будет трудно выступать с заявлениями, будто они защищают интересы Его Величества от королевы-регентши и от ее министра-обманщика, злоупотребляющих доверием короля-ребенка. А пока королева так лавирует, что иногда Мазарини дрожит и за себя, и за государство. Второго апреля она вызвала из ссылки Сегье (был в немилости 13 месяцев), отняла хранение печатей у Шатонефа (поручила это первому президенту Моле), назначила министром де Шавиньи, у которого наилучшие отношения с Конде. Гастон Орлеанский взбешен; Рец изолирован; создается впечатление, что принцам вновь оказана милость. В мае, кажется, все возвратилось на исходные позиции: «Мазарини из Брюля управляет Францией через регентшу и министров, секретно ведя с ними переписку»{233}. Влияние Конде уменьшилось. Регентша многократно по ночам проводит беседы с коадъютором, которому посулила кардинальскую шляпу. Отношения между кланами осложняются. За всем этим угадывается почерк Мазарини.

В июле новая сенсация: Анна Австрийская делает вид, что всем жертвует ради честолюбия принца Конде: удаляет временно троих министров, слишком поддерживающих Мазарини (Сервьена, Лионна и Летелье). Июль преподносит еще один сюрприз — так как 31-го Конде ссорится с королевой. Август будет причудливо мелодраматичным и самым богатым месяцем на «дни обманутых». 17-го Анна Австрийская требует, чтобы в парламенте была зачитана новая декларация. В ней подтверждается ссылка Мазарини и одновременно разоблачаются неприглядные интриги Конде. На следующий день принц Конде приходит в парламент, чтобы заявить о своей невиновности, и едва избегает столкновения с Гонди. Тотчас же регентша посылает солдат коадъютору, чтобы укрепить его безопасность. 21-го принц Конде и Гонди сталкиваются еще раз во Дворце правосудия, на этот раз и один и второй приходят в сопровождении вооруженных отрядов. Матье Моле благородно пытается помирить обе партии. «На следующий день разыгралась одна из самых блестящих комедий Фронды: кортеж Конде, возвращаясь из парламента, встретился с процессией во главе с коадъютором. Принц вышел из кареты, подошел преклонить колена перед Рецем, который со всей важностью его благословил, а затем Конде склонился перед коадъютором в реверансе»{233}.

Все эти интриги, конфликты, ссоры и примирения, — даже описанные упрощенно, как здесь, — выглядят чрезвычайно запутанными. Не будем забывать, что Людовик XIV, окунувшийся в событийную повседневность, должен был при этом вести себя как ни в чем не бывало. Может быть, он тогда в глубине души был более предан Мазарини, чем его мать, несмотря на пылкие фразы ее писем кардиналу. Во всяком случае, Кольбер пишет изгнаннику 2 сентября 1651 года: «Мне поручено вам сообщить, что здесь все больше и больше растет убеждение, что поведение Шатонефа и коадъютора по отношению к королеве и к вам неискренне… Эти господа втираются в доверие королевы, льстиво высказываясь о ее уме»{70}. Они притворяются, что поддерживают дело бывшего первого министра, а на самом деле делают все, чтобы продлить срок его ссылки. Этот господин Кольбер прекрасно информирован. Подталкиваемая враждебной кардиналу группировкой, Анна Австрийская даже послала брюльскому изгнаннику приказ: ехать в Италию, чтобы подготовить будущий римский конклав. Кардинал взбешен: он поручает Кольберу сказать королеве, «что это обращение неслыханно и как, вероятно, надо было злоупотребить ее добротой, чтобы она согласилась отправить его, Мазарини, в Рим как последнего проходимца»{70}. Всего несколько дней оставалось до совершеннолетия Людовика XIV, но ни один политический прожект не оставался без подтекста.

Совершеннолетие Людовика

Наступило время провозгласить короля совершеннолетним, единственный способ избавиться от двойного препятствия — Гастона Орлеанского и принца Конде — и единственная возможность устранить двусмысленную «лояльность». Это событие произошло 7 сентября 1651 года в парламенте, все палаты были в сборе. Это было замечательное заседание парламента с присутствием короля в королевском кресле, большой церемониал с большими последствиями. «На высоких креслах по правую руку» сидели королева-мать, герцог Анжуйский, Гастон Орлеанский, принц де Конти, герцоги и пэры, маршалы Франции, архиепископ Парижа, епископы Санлиса и Тарба. «На высоких креслах по левую руку» восседали пэры от духовенства, советники большой палаты, президенты и советники апелляционных палат и палат прошений, нунций, «послы Португалии, Венеции, Мальты и Голландии [состояние войны лишило нас многих дипломатических представителей] и многие лица других званий»{105}.

Другие привилегированные — государственные советники, докладчики в государственном совете, принцесса Кариньяно и ее дочь Луиза, «фрейлины двора королевы», губернаторы провинций — сидели на скамьях партера.

В центре зала находился король «в своем королевском кресле». У его ног находились герцог де Жуайез, главный камергер, и граф д'Аркур, носящий королевскую шпагу. Затем шли (сверху вниз) прево Парижа де Сен-Бриссон, «на коленях и с непокрытой головой судебные исполнители палаты с палицами из серебра с позолотой», канцлер Сегье, «одетый в бархатную темнокрасного цвета мантию и в сутану из атласа того же цвета», великий майордом Франции;[22] церемониймейстер, президенты большой палаты (с Матье Моле во главе), государственные секретари, бальй Дворца, королевские адвокаты Талон и Биньон, королевский прокурор Никола Фуке. В ложе находились Генриетта-Мария Французская, вдова короля Карла I, и герцог Йоркский, его сын; Мадемуазель, дочь герцога Орлеанского; «и многие герцогини и знатные дамы».

Когда эта благородная ассамблея заняла свои места, Людовик произнес краткую речь (лаконизм является первой королевской добродетелью, когда король занимает королевское кресло во время заседаний парламента; судейские же более болтливы): «Господа, я пришел в свой парламент, чтобы вам сообщить, что, следуя законам моего государства, я хочу отныне взять в свои руки государственную и административную власть. Я надеюсь, что с Божьей милостью это управление будет милосердным и справедливым. Господин канцлер сообщит вам подробнее о моих намерениях». Затем последовала торжественная речь канцлера. Затем королева сказала своему сыну{7}: «Вот уже девятый год, как по воле покойного короля, моего высокочтимого господина, я забочусь о вашем воспитании и об управлении вашим государством. Господь по своей милости благословил меня на этот труд и сохранил вашу персону, которая для меня так же бесценна, как и для всех ваших подданных. В настоящее время, когда закон королевства призывает вас к управлению монархией, я передаю вам с большим удовлетворением ту власть, которая мне была вверена. Я надеюсь, что Господь не оставит своей благодатью и дарует вам силу духа и благоразумие, чтобы ваше царствование было счастливым»{105}.

Анна поклонилась своему сыну, затем встал ее сын, подошел к ней и поцеловал ее. Возвратившись на свое место, он сказал ей в ответ следующее: «Мадам, я вас благодарю за заботы о моем воспитании и образовании и за управление королевством. Я вас прошу продолжать давать мне добрые советы. Я желаю, чтобы после меня вы были главой моего совета». Затем каждый подходил поклониться королю. Матье Моле произнес торжественную речь от имени парламента, затем были представлены для регистрации многие важные королевские акты. Один был направлен против «богохульников святого имени Господа»; эдикт вновь запрещал дуэли; наконец, одной из деклараций было провозглашено оправдание принцу Конде.

Но было сказано, что ничто не останется таким, каким было во времена Фронды. Король вскоре узнает, что его кузен ведет переговоры с Испанией с мая месяца (6 ноября он уже открыто ведет переговоры с врагом); вот почему уже 8 октября Людовик подписывает декларацию против принцев Конде и Конти, герцогини де Лонгвиль, герцога де Немура и герцога де Ларошфуко. Через несколько дней (31 октября) Людовик XIV и королева-мать пишут кардиналу из Пуатье, что они ждут его возвращения. Это было для него большим облегчением. По дороге, проезжая через Шампань, он видит, что в этой провинции общественное мнение поменялось и теперь было на стороне двора. И напрасно парламент в приступе злопыхательства издает декрет от 29 декабря о выдаче премии за голову Мазарини и о продаже его библиотеки; 28 января 1652 года в Пуатье Людовик встречает своего крестного отца, прибывшего во главе свиты из 1500 конных и 2000 пеших. На короткий срок триада — король, королева и кардинал — вновь воссоздана. Кардинал очень быстро восстанавливает свой прежний авторитет: заставляет удалить Шатонефа, добивается присоединения к ним братьев де Латур (герцога де Буйона и его брата виконта маршала де Тюренна, которому тотчас же было поручено командовать королевской армией); составляет план кампании. Мазарини, как Ришелье, никогда не разделяет стратегию и дипломатию; как его предшественник, он превосходный одновременно стратег и дипломат.

Первым большим актом монарха, достигшего совершеннолетия, его первой большой заслугой также было обуздание своей гордыни, принятие почти всех решений своего крестного отца, как будто речь шла о принятии простых советов (и это он делает добровольно вплоть до 1661 года).

Все разлажено, даже если Фронда и на последнем издыхании. «Гидра мятежа», как говорили на патетическом и вычурном языке тех времен, еще способна нанести опасные контрудары. Месье, дядя Людовика XIV, так враждебно относится к кардиналу, что заключил союз 24 января со своим кузеном Конде. Конде опустошает Гиень, свою новую вотчину, герцог де Роган в это время поднял Анже, а Мадемуазель (старшая дочь брата покойного короля) всколыхнула Орлеан. Но войска Его Величества уже 28 февраля вновь возьмут Анже, и Мазарини строит планы, чтобы вновь привезти своего короля в Париж, который является ключом к власти в этом королевстве. Проект не утопичен. Не только измотанная, обнищавшая провинция желает восстановления порядка, но и Париж, хотя еще возбужден и пока с легкостью собирается под знамена, уже устал. Один из документов свидетельствует, что в столице на 20 июня 1652 года насчитывается более 60 000 бедняков: один парижанин на семерых»{70}. Через пять дней в Париже разошелся хорошо написанный антифрондерский памфлет:

«Я не принц и не мазаринист, я не принадлежу ни к какой партии, ни к какой клике… Я хочу мира и ненавижу войну. Я добропорядочный француз, и мне близки только интересы моей родины…

Иди с толпой в Орлеанский дворец к Его королевскому Высочеству, скажи, что ты устал от нищеты, что ты требуешь своего короля и мира, пусть он возвратится в свой добрый город Париж, где его ждут с повиновением и любовью все подданные»{70}.

Двадцать девятого июня двор обосновался в Сен-Дени. Здесь находятся три силы: королевская армия де Тюренна, недавно присоединившаяся к монарху и пожелавшая завоевать его любовь; Париж, в котором герцог Орлеанский так и не смог обрести настоящую власть; и принц, союзник Испании, командующий небольшой армией, которая в данный момент стоит в Сен-Клу. В принципе обе Фронды могут объединиться еще раз и создать двору новые трудности. Фактически парижане ненавидят всей душой победителя при Рокруа, столица устала, лояльность ширится с того времени, как в парламенте состоялось заседание с присутствием короля в «королевском кресле», провозгласившее монарха совершеннолетним. Вероятно, достаточно было бы помешать Конде соединиться с герцогом Орлеанским, дать ему сражение в чистом поле, а затем приехать в Париж, и все врата открылись бы сами собой перед Их Величествами. Фронда может быть разбита за два дня.

Но самые хитрые замыслы можно расстроить, и лучшие планы зависят от непредвиденных обстоятельств. Французы убеждаются в этом уже вечером 2 июля. Принц Конде обошел крепостные стены и попытался войти в Париж со стороны Шарантона. Виконт де Тюренн оттеснил его у ворот Сент-Антуан, а маршал де Ааферте, у которого была артиллерия, изрядно потрепал ряды мятежного войска. Конде будет разбит, а Мадемуазель (старшая дочь брата покойного короля), вероятно, повинуясь приказам своего отца, заставляет стрелять в солдат короля из пушек Бастилии и открывает ворота города своему кузену. Опасность на некоторое время сплотила принцев.

Это лето в Париже было сумасшедшим: 4 июля Конде окружил городскую Ратушу и пограбил квартал вокруг. А парламент, который с легкостью узурпировал законную власть, объявляет 20 июля по предложению Брусселя, Гастона Орлеанского генеральным наместником королевства, а приниа Конде — генералиссимусом. Но уже в августе конец натиску Фронды. Мазарини наносит решающий удар по мятежникам столицы. Затем повторяет удар. 7 августа в Понтуаз пребывает группа умеренных представителей магистратуры парламента во главе с Матье Моле и королевским прокурором Фуке. Они тотчас же признают королевскую декларацию от 31 июля, по которой верховный суд переводится из Парижа в Понтуаз. И теперь, если всякие Бруссели и неистовые советники будут голосовать за решения, декларации, постановления и другие тексты, они будут действовать совершенно незаконно. Напротив же, число членов суда, находящегося в Понтуазе, будет расти, притягивая к себе мирно настроенных судейских. А 18-го суду было объявлено, что Его Величество соглашается на добровольный уход кардинала Мазарини. Этот хитрый политик знает, что, удалившись на некоторое время, он обезоружит принцев и ожесточенных парламентариев и даже всех парижан, которые противятся воле короля только потому, что ему дает советы Мазарини. Кардинальская шапочка, своевременно возложенная Людовиком XIV (И сентября) на голову Гонди (а Папа назначил его кардиналом 19 февраля 1652 года. — Примеч. перев.) окончательно меняет настроение парижан.

Все отныне развивается очень стремительно. 21 октября король приказывает сослать герцога Орлеанского и въезжает в свою столицу с незабываемым блеском. «Почти все население Парижа пришло его встречать в Сен-Клу»{70}, — утверждает Мишель Летелье. 22-го парламент вновь в Париже. 25-го герцог Орлеанский подписывает документ о повиновении и признании своей вины. 26-го Людовик XIV пишет Мазарини: «Мой кузен, пора положить конец страданиям, которые вы добровольно претерпеваете из-за любви ко мне». 12 ноября монарх подписывает новую декларацию против последних мятежников (Конде, Конти, мадам де Лонгвиль, Ларошфуко, принца де Тальмона и др.). 19 декабря он призывает арестовать и заключить в тюрьму кардинала Реца — этого Гонди, от которого исходило все зло или, по крайней мере, большая часть. Наконец, 3 февраля, Мазарини использовавший последние часы изгнания, чтобы привести к повиновению королю форты Барруа, возвращается в Париж с триумфом.

В общем, ничего не оставалось после такой разрухи, как заново начинать строить.

Глава IV.

УРОКИ ФРОНДЫ

Я считаю, что полезно было бы, чтобы развить у юных принцев чувства и умение рассуждать, приучать их с раннего возраста видеть вещи такими, каковыми они являются, видеть ясно и четко.

Шевалье де Мере

От девяти до четырнадцати лет, в возрасте, когда его сверстники — дворянские дети или дети буржуа — учили прекрасную латынь у иезуитов, король Франции наблюдал, как его народ раздирали чудовищные противоречия; он сам перенес множество нравственных страданий. Только такой утонченный человек смог многое простить, не таить в душе зла — многие авторы с этим согласны. Последствия гражданских войн слишком упрощаются. Остановимся на трех из них, которые отразились на психике короля: Людовик никогда не забудет, кто был фрондером (кардинал де Рец и судейские парламента, фигурирующие в самом начале списка); Людовик, наверное, после стал испытывать сильное и непоколебимое желание установить порядок, который помогал бы ему неустанно и последовательно проводить в жизнь необходимую социальную и культурную политику; король невзлюбил из-за Фронды свою столицу, и это предопределяло его решение построить Версаль и поселиться в нем.

Не все сказанное полностью соответствует истине, поэтому нельзя оставить без внимания другие, более важные факты. Так, Фронда не только потрясла душу короля, она сформировала его ум и выковала его характер. Мы знаем, что Мазарини был превосходным воспитателем. Он всегда отдавал предпочтение тому, чтобы его питомец приобщался в первую очередь к делам, а не отдавался бы полностью своему схоластическому образованию. Конечно, не кардинал спровоцировал гражданскую войну: игра могла стать смертельной для него самого и для Франции. Но позже, возвратившись из ссылки и вскоре достигнув вершины своего могущества, он понял, что время смуты лучше всякого другого опыта окончательно сформировало интеллект, здравомыслие, память и волю Людовика.

Эти суровые события, которые потрясали нацию с 1648 по 1653 год, превратили ребенка во взрослого, маленького короля — в Великого монарха; Францию, многоликую и воинственную, какой она досталась наследнику Людовика XIII, — в королевство современного типа и во многих отношениях образцовое. «Фронда, которая должна была погубить монархию, влила в нее новые силы[23].

Гербовник мятежников

Один из тех, кто определил моральный облик порядочного человека эпохи Людовика XIV, шевалье де Мере, очень удачно напишет: «Я считаю, что полезно было бы, чтобы развить у юных принцев чувства и умение рассуждать, приучать их с раннего возраста видеть вещи такими, каковыми они являются, видеть ясно и четко»{72}. Людовик XIV не мог не видеть, если только он не страдал чрезмерной близорукостью, «ясно и четко» роль, которую знать играла в мятеже, более явную и такую же опасную, как прежде, в худшие дни лиги.

Восстание привилегированных — это бунт избалованных взрослых людей. Те парламентарии, что будоражат Париж в 1648 году, — вовсе не жертвы кризиса. Если они становятся на сторону Пор-Рояля, то не оттого, что люди их положения морально доведены до безысходности. Они только что, в 1644 году, добились титула дворян первой степени (то есть начиная с первого поколения, если судья занимает свою должность в течение 20 лет или умирает на своем посту). Они слишком высоко вознеслись. Они теряют голову. На самом верху судейской и административной власти — читайте: в правительстве — сами министры не всегда хранят верность королю. Канцлер Сегье фрондирует. Мишель Летелье, государственный военный секретарь, часто готов поступать так же. И духовенство разделилось тоже. Гонди, коадъютор Парижа (мечтавший о кардинальской шляпе и получивший ее 19 февраля 1652 г.)[24], — не последний человек, из епископата. Впрочем, дом Гонди оказывает очень большое влияние и имеет таких сторонников, как святой Венсан де Поль, который полностью предан этому дому. Теперь у Фронды есть не только свой кардинал, но и свой святой.

Такие соображения могли привести юного короля к размышлению о неблагодарности людей, о невероятной неблагодарности знати. Ведь к Фронде в тот или иной момент переметнулись и некоторые герцоги и пэры. В гербовник Фронды были включены имена герцога де Ларошфуко (будущий автор «Максим» присоединяется к фрондерам в декабре 1650 года)[25], герцогов де Люина, де Бриссака, де Нуармутье и де Витри (они влились во Фронду еще в 1649 году). Если верить мадам де Немур, де Люина подтолкнуло к участию в этом движении янсенистское мировоззрение, в котором он не очень хорошо разобрался». Король отметил среди мятежников и Франсуа-Анри де Монморанси Бутвиля (1628–1695), родившегося после смерти своего осужденного и обезглавленного отца, дуэлянта и подстрекателя, фрондера до Фронды.

Помимо самых разных герцогов, в партии Фронды были также иностранные принцы: герцог де Буйон и его брат, маршал виконт де Тюренн. Последний вовремя сделал правильный выбор; а глава дома никак не мог принять окончательного решения. Создавалась видимость, что «де Буйон стал на сторону парламента (1649) потому, что двор не возместил ему убытки, понесенные — как он сам считал — из-за того, что покойный король отобрал у него Седан, а на самом деле — этой точки зрения придерживалась не только герцогиня де Немур — де Буйон примкнул к Парижу, уверенный, что там он будет играть главенствующую роль». Тюренн и Буйон же состояли в родстве с Французским домом, были дальними кузенами короля.

А если подняться на ступеньку выше, этот генеалогический революционный альманах включает уже узаконенных принцевбастардов. Герцог де Лонгвиль происхождение свое ведет, как и Людовик XIV, по отцовской линии от Карла V. Он был членом совета регентства, он — правитель Нормандии. Все его относят к рангу принцев не только по рождению, но и потому, что он женился на Анне-Женевьеве де Бурбон, сестре великого Конде. Герцога увлекла герцогиня. «Мадам де Лонгвиль очень плохо понимала, что такое политика»{80}, она инстинктивно фрондировала, как, впрочем, вся ее семья. Герцоги де Ванд омы поступали таким же образом. Все, однако, в королевстве знали, что «король центрального рынка Парижа», герцог де Бофор, из этого узаконенного рода де Ванд омов был двоюродным братом Его Величества.

Но самый большой парадокс заключался в том, что почти весь Французский королевский дом был вовлечен в движение, которое мы вынуждены расценивать вслед за Людовиком XIV как движение против Франции. Видную роль в нем играли принцы де Конде и де Конти — арестованные, затем освобожденные и примкнувшие к Фронде. Де Конде не только победитель в Рокруа, Фрейбурге, Нордлингене и Лансе, но он принц крови, как де Конти; и его европейская известность удачливого генерала подчеркивает лишний раз, насколько легкомысленно он вел себя как в делах политики, так и войны. Людовик XIV подписал, со знанием дела и совершенно трезво, декларацию от 12 ноября 1652 года, выносящую обвинение Конде, Конти, герцогине де Лонгвиль и другим вожакам мятежа{70} в преступлении — оскорблении Его Величества.

И, что еще хуже, во Фронде участвуют, кроме принцев крови, все вплоть до сыновей и внуков французских королей! Гастон, герцог Орлеанский, называемый Месье, брат Людовика XIII, дядя короля и его старшая дочь, Мадемуазель, прикрываясь ненавистью к Мазарини, открыто участвовали в мятеже. Мадемуазель, которая открыла Конде ворота Парижа и отдала приказ стрелять из пушки Бастилии по солдатам армии короля, завоевала этим у потомков образ рыцарственной жеманницы — что склонило историографов к снисходительному отношению к ней. Но юный король знал, что пушка и мушкеты убивают. Он знал также, что Мадемуазель была его двоюродной сестрой. Государственные соображения не позволили ему забыть преступное безрассудство битвы в пригороде Сент-Антуан. Ни молодость, ни романтический ореол герцога Орлеанского, дяди Его Величества, не могли стать для него оправданием. Герцог усугублял свое положение каждый день тем, что вел бесконечную двойную игру, он не удовлетворялся лишь тем, что был в дружеских отношениях с противниками короля, королевы-матери и кардинала. «Герцог Орлеанский был всегда на стороне фрондеров, когда он был с ними; но, как только он говорил с королевой, все выглядело иначе; он менялся так сильно, что ни одна из партий не могла бы в полной мере положиться на него»{80}. Один лишь Рец был способен так бессовестно лавировать, но кардинал не был братом Людовика XIII.

Сегодня нам нужно сделать некоторое усилие, чтобы не видеть Фронду в романтическом ореоле. Но Людовику XIV, на которого был направлен ее удар (даже если самые ярые фрондеры объявляли себя роялистами и верноподданными), не имело никакого смысла приукрашивать печальную, а иногда и кровавую действительность. То, что его пэры, кузены, его дядя, его потенциальные наследники и лучшие полководцы увязли в болоте Фронды, вполне могло оставить в его душе неизгладимый отпечаток. Мы увидим, что он часто прощал, но никогда не забывал, особенно этот заговор знати, осыпанной благодеяниями монархов, и предательство родственников. Еще не стихли волнения, как Людовик уже должен был здесь строго наказывать, а там прощать. Юный двенадцатилетний король, который подписывает 6 марта 1651 года прощение виконту де Тюренну, не знает, что этот акт является одним из самых важных в его правлении. Он превозмогает антипатию, загоняет обиды внутрь, действует и говорит, как герой Пьера Корнеля: «Я прощаю вам все, что вы сделали, и хочу это забыть, лишь бы вы поскорее отошли от тех, к кому примкнули, и отказались от всех соглашений, которые заключили с моими врагами… Я вас уверяю, что вы можете свободно находиться при моем дворе, и я желал бы вас там видеть и вам засвидетельствовать, что я не держу на вас зла за то, что вы предпринимали против меня»{107}. Людовик сразу получит ценную помощь, а в конечном счете — лучшего полководца в двух своих первых войнах. И наоборот, арест кардинала де Реца 19 декабря 1652 года (Мазарини возвратится только 3 февраля 1653 года) покажет всем, что есть предательства, которые король не сможет простить.

Желательно было бы иметь биографический каталог, который позволил бы сравнить поведение каждого представителя знати во время Фронды и поведение короля по отношению к каждому из них, после подавления мятежа в течение всего его долгого правления. В этих текстах было бы немало сюрпризов. Протестанты не были, так сказать, замешаны во Фронде; однако это не помешает разрушению храмов уже в 1661 году. Пор-Рояль так и остался верноподданным; однако это не помешает — чтобы оправдать преследование августинцев — присоединить политические требования к претензиям в области богословия и церковной дисциплины. Фуке не состоял во Фронде; однако о его верности не вспомнят во время его процесса. И наоборот, будущие лучшие полководцы Великого короля сначала более или менее продолжительное время сражались во вражеском стане. Так было с принцем де Конде и с виконтом де Тюренном (его конкурентом, его соперником, его кузеном), с маршалом герцогом Люксембургским, с герцогом де Бофором, достойным внуком Генриха IV — который прославится на Крите, где и погибнет — и даже с честным, порядочным Вобаном. Сент-Эньяну были пожалованы неслыханные милости{224} за его верность королю; де Ларошфуко впал в немилость из-за своих измен. Для Сен-Симона автор «Максим» является образцом фрондера, «которому король не простил»{94}. Точнее было бы сказать: мятежника, которого Людовик XIV, возможно, старался прощать, когда читал каждый день «Отче наш», однако королю не удалось забыть вероломство Ларошфуко.

Имена мятежников с их титулами и качествами, а также краткий перечень их заблуждений навсегда запечатлелись в удивительной памяти короля. Благодаря Перефиксу и Мазарини Людовик был посвящен в детали предыдущих мятежей (начиная со смерти Генриха IV и кончая заговором Сен-Мара); его воспитатели раскрыли ему причины возникновения гражданских и религиозных войн XVI века. Он понимает, что Фронду можно объяснить конъюнктурными соображениями, но политическое легкомыслие знати порождено самой системой. Наказать или простить — король разбирал случай за случаем, поскольку каждый случай был индивидуальным, и хотел каждый раз найти наилучшее решение, это поражало общество, — вот главная забота Людовика XIV в течение более чем шестидесятилетнего управления королевством.

И если Людовик XIV обращается к прошлому, то не только для того, чтоб избавиться от него, но чтоб и упредить будущие бедствия, построить будущее. Для монарха существует взаимосвязь между прошлым и будущим, на этом должна быть основана политика, и такую политику король подготавливает в течение более восьми лет (1653–1661). Во Франции невозможно обойтись без знати: церемония коронации это подчеркивает; Блез Паскаль это подтверждает[26]. Мудрый король не должен оказывать знати покровительство, не требуя ничего взамен, и должен избавлять государство и нацию от ее непостоянства. Решение — возможно единственное в тех условиях — позволяет преодолеть трудности: создать структуру двора, закрепив за ним статус официального института для того, чтобы знать была под надзором и стремилась служить в свите Его Величества и во главе его армий и могла бы надеяться на новые благодеяния, которые не были бы ни бесплатными, ни оплачиваемыми по тарифу, ни оплачиваемыми чрезмерно. Людовик XIV оставлял за собой право воздавать по заслугам, вознаграждать за великие дела, за верность персоне короля и государству.

Но двор, о котором мечтает Людовик XIV, может быть совершенным с точки зрения структуры и действенности этого института лишь в том случае, если близкие монарха будут жить здесь же, при дворе, чтобы днем и ночью быть где-то рядом с королем, по крайней мере, когда они несут «охрану» дворца. Именно поэтому мало-помалу отдается предпочтение не Парижу, а сначала Сен-Жермену, где может разместиться большая часть сотрапезников короля, а потом Версалю, строения которого образуют целый город. И не страх перед бунтом гонит Людовика из его старой столицы, а настоятельная необходимость управлять знатью. При описании Фронды очень много места посвящено «феодальной анархии». Если феодальное устройство является гармоничным институтом, где все проникнуто духом иерархии и верности, то институт двора, созданный Людовиком XIV, является (в лучшем смысле этого слова) феодальным, но стиль жизни двора не имеет ничего общего со средневековьем, если не считать его бесконечных перемещений из резиденции в резиденцию. Эдмунд Бёрк правильно скажет, что октябрьские дни 1789-го положили конец рыцарским временам.

Парижские неудобства

Как во времена баррикад летом 1648 года, в Париже снова так тревожно, как часто бывало в прошлом, в далекие времена Этьена Марселя и Варфоломеевской ночи. Юный король видел, как ворвались в его спальню, два раза он тайком уезжал среди ночи из дворца. Период мятежей в столице отразился на здоровье короля: у Людовика развилась охлофобия, от которой он не смог избавиться до конца своих дней. Но ведь в конечном счете дело не в Париже, а в Пале-Рояле. Это здание, сооруженное в центре города, нисколько не похоже на крепость; его легко окружить, и опыт показывал, что его можно захватить без труда. Королевамать и Мазарини испытали это на себе. Вот почему, как только установилось спокойствие, Анна Австрийская переехала жить в Лувр. Здесь Людовик XIV проведет восемь лет. Итак, король достиг совершеннолетия, и теперь каждый год приближает его к периоду зрелости. Если бы Париж был для него невыносимым, мог ли бы он спокойно и весело жить в этой резиденции? Если бы он не мог терпеть Парижа, жил ли бы он в нем после смерти кардинала с 1662 по 1666 год? Говорят, что это было сделано из деликатности по отношению к королеве-матери, которая была очень привязана к старому дворцу. Но если бы Людовик питал отвращение к своей столице — как часто об этом заверяют историографы, — разве он дожидался бы смерти Анны Австрийской, чтобы переехать в Сен-Жермен?

Он действительно не любит многочисленные толпы, кроме дисциплинированных парадов войск своего королевского дома, не выносит также тесные, ограниченные пространства, где мало воздуха. Этот человек любит свежий воздух, спит с открытыми окнами (от этого будет очень страдать мадам де Ментенон, плохо переносившая холод и болевшая ревматизмом). В Лувре, хотя здесь больше воздуха, чем в Пале-Рояле, неудобства почти те же, поэтому Людовик приказывает оборудовать для себя апартаменты в Тюильри. Там он будет смотреть на заходящее солнце — почти как в деревне; и добряк Ленотр употребит все свое умение и разобьет красивый сад около дворца, это позволит королю любоваться деревьями и цветами каждый день; как увидим, эта страсть к природе никогда не угаснет в нем. В свой третий период, после Лувра и Тюильри, король выберет Сен-Жермен: здесь больше деревьев, чем в Тюильри, больше цветов, много целебного лесного воздуха. А вот Версаль будет построен вообще среди полей и лесов, вне стен города.

Строительство Версаля было задумано королем давно. И это показывает, насколько преувеличивали парижский фактор Фронды. Король всегда хотел жить там, где было много света, воздуха, ветра, солнца, деревьев, фруктов и цветов, он любил прогулки и охоту, игры, спокойную размеренную жизнь, природу, и отъезд из Пале-Рояля, — впрочем, решенный даже не Людовиком, а его матерью, — сыграл лишь роль начального толчка для воплощения этой мечты короля в жизнь. Независимо от Фронды просматривается такая закономерность (таинственная, но достоверная): начиная с 1666 года, король все чаще и на длительное время уезжает из Парижа и чувствует, что у него нет желания туда возвращаться. Наступил 1687 год, с Фрондой покончено 34 года назад; в 1715-м — 62 года. Надо найти иное объяснение, почему Париж так мало привлекал короля. Может быть, отвращение к толпе у короля усилилось после того, как Ратуша организовала в Париже триумфальное шествие в 1687 году, по поводу празднования выздоровления Его Величества.

Даже если считать, что фрондерский Париж действовал на короля угнетающе (чему нет ни малейшего доказательства), ко-~ роль все-таки отплатил ему добром за зло. Если Версаль стал королевским городом, Париж остался столицей. А именно в этом огромном городе будут жить в веках творения рук человеческих, созданные в его царствование: Главный госпиталь, королевский Дом инвалидов, национальная мануфактура «Гобелены», академии, Обсерватория, королевский сад редких растений (по-настоящему воссозданный Людовиком XIV). В Париже появились такие шедевры, как квадратный двор и восточная колоннада Лувра, ворота Сен-Дени, ворота Сен-Мартен, Королевский мост, Вандомская площадь. Удивительные силы будут приложены к тому, чтобы обеспечить безопасность, чистоту и развивать городское строительство. Читателя приглашают рассмотреть поближе великий город, город площади Побед («Виктуар»), церквей СенРош и Сен-Сюльпис, Людовика Святого на острове Сите, являющийся интеллектуальной столицей Европы. Отметим здесь основное: забота о городе, внимание к нему, стремление украсить город и его развить — все это не могло быть следствием страха перед ним и неприязненного к нему отношения.

Открытие Франции

Историки часто упрекают Короля-Солнце за то, что он жил обособленно в своей золотой клетке и уезжал из Сен-Жермена или Версаля лишь тогда, когда отправлялся завоевывать города Фландрии. В учебных пособиях для школы пишут, что он все время жил в Версале, что он был оторван от народа, был безразличным и эгоистичным, чудовищно гордым. Когда так говорят, то забывают о главном — о том, что человек может накопить опыт в течение нескольких лет, даже месяцев, и это станет багажом всей его жизни. Бетховен почувствует уже в 27 лет первые признаки глухоты. И однако, до конца своих дней он сохранит воспоминание о естественных шумах, будёт слышать звучание всех инструментов при исполнении своих симфоний. Так же было и с Людовиком XIV. Фронда позволила королю ощутить огромные размеры его королевства. Я хочу сказать: позволила ему узнать свое королевство и понять его.

Когда монарх уже в зените своей славы считает полезным посетить провинции, такое путешествие развивает политический и психологический кругозор. Он редко путешествует с познавательной целью. Его Величеству представляют искусственный и приукрашенный мир, образчики, добросовестно подобранные, разных ремесел или социальных классов, города, которые могут потешить его самолюбие, богатые кварталы городков. Самым известным очковтирательством было путешествие Екатерины II в Таврию (Крым) (1787). По пути следования царицы князь Потемкин соорудил новенькие деревянные деревни, где якобы жили сытые крестьяне, которые приветствовали царицу, выражая свои верноподданнические чувства и свою радость. Все эти избы были демонтированы, но через 60 верст на ее пути та же бригада мужиков приветствовала Екатерину на улицах той же самой искусственно созданной деревни — чистенькой, процветающей. А когда юный король едет по Франции в 1650, 1651 и 1652 годах, ничего подобного ему не подсовывают. Нет никаких миражей.

Нет никого, кто так по-потемкински исказил бы пейзаж, улицы, представление о жизни людей.

Первое большое путешествие было не очень утомительно. Оно преследовало определенную цель: после ареста принцев надо

было заставить Нормандию дать клятву верности королю, чему очень мешала мадам де Лонгвиль, которая старалась интригами расстроить этот план. Экспедиция была не без риска: Анну Австрийскую и Людовика XIV сопровождает не армия, а небольшой отряд. Правда, присутствие короля стоит, как известно, целого войска. Въезд в Руан не составил никакого труда, жители избавились от мадам де Лонгвиль, чтобы встретить своего монарха. С 5 по 20 февраля 1650 года король находится в столице Нормандии и часто показывается народу. «Это милость — увидеть короля. Во Франции это самая значительная и самая большая милость. И действительно, наш король умеет быть величественным, несмотря на его двенадцатилетний возраст; он светится добротой, и нрава он легкого, движения его грациозны, а ласковый взор его притягивает к себе сердца людей (этот рассказ ведет отец Полен, духовник) сильнее, чем приворотное зелье. Вся Нормандия попала под обаяние его взгляда»{156}.

Весной Людовик путешествует по Шампани, по этой опустошенной провинции{17}, затем на некоторое время останавливается в еще мятежной Бургундии. В Сансе он присутствует при антиянсенистском столкновении, возникшем по вине отца Полена, который решил (через два месяца после первого причастия короля), что таким образом и должно воспитывать своего юного питомца… «Благодаря тому, что я прочел много молитв и проповедей, — пишет Полен генералу иезуитов, — я добился того, чтобы пользующийся популярностью янсенист был отстранен от должности проповедника. Этой милостью мы обязаны наихристианнейшей королеве, которая никогда не позволит разорить ни Церковь Господа нашего, ни королевство своего сына». В Бургундии Людовик XIV посещает Жуаньи, Осер, Монбар, Сен-Сен, Дижон и Сито. В апреле принц приезжает в небольшую верноподданническую армию, которая осаждает Бельгард (сегодня Серр). Желание Мазарини осуществилось, и присутствие короля производит желанное воздействие: осаждаемые посылают гонца передать, что из уважения к Его Величеству они целый день не будут стрелять. Кардинал рассказывает, что королевские солдаты все время бросали свои шляпы в воздух и кричали: «Да здравствует король!» И тут, к досаде своих офицеров, солдаты противоположной стороны, вылезая на крепостную стену города, стали кричать не меньше, чем солдаты короля: «Да здравствует король!», с не меньшей радостью и готовностью. После этого город без промедления вступил в переговоры и сдался.

Юный король сблизился в эти дни с солдатами и низшими офицерами. Он говорил с ними, узнал об условиях их жизни. Это простые люди, которым мало платят, которых нерегулярно кормят, которые рискуют жизнью за несколько су, но в основном ради чести или по привычке защищая честь мундира. Людовик тотчас же нашел к ним правильный подход. Тут он обрел ту популярность, которая необходима большим предводителям, монархам, полководцам. И кардинал очень доволен этим: около 800 человек гарнизона Бельгарда присоединяются к маленькой королевской армии и усиливают ее. И вся Бургундия, кажется, радуется тому, что отошла от Фронды. «Радость во всей провинции невозможно объяснить; король прибыл вчера к вечеру, королева выехала к нему навстречу, и весь город (Дижон) вышел на улицы продемонстрировать свою радость, которую словами не выразить. Скажу без лести: король превосходно себя держал во время этого путешествия; солдаты и офицеры были довольны; если короля не отвлекали бы, то он бы побывал везде. А солдаты были в таком восторге, что если бы король отдал команду, я думаю, они стали бы грызть врата Бельгарда зубами»{73}.

К концу апреля Их Величества выезжают в направлении к Иль-де-Франс, через Шатийон, Бар-сюр-Сен и Труа. Но уже 4 июля двор поворачивает к югу, так как королева посчитала более важным утихомирить Гиень, чем сразиться с испанцами в провинции Шампань. Провинции, по которым они проезжают, все очень небогатые; приходится делать непредвиденные остановки, благодаря этому король и королева-мать входят в контакт с французами разных сословий. Возможно, Людовик уже познакомился с высказыванием Гроция, который назвал Францию самым красивым королевством после Царства Божьего. А сегодня он проезжает через свое королевство, вступает в контакт в людьми, видит, как плохо развиты ремесла и сельская экономика, что даже небольшой голод и незначительный кризис вызывают опустошение целых районов. В разгар гражданской войны будущие главы государства могут, увы, лучше нащупать пульс страны.

После того как был осужден янсенизм, пришел черед заняться возвращением в лоно Церкви «так называемых протестантов». В Кутра король «держал над купелью протестантского ребенка, которого обучили основам католицизма и обратили в католичество»{156}. Поездка в Гиень не была такой легкой, как путешествие по Нормандии. В этой провинции Их Величества увидели страшную нищету, ели здесь намного хуже, чем в Бургундии. К тому же эти южане — упрямцы. Бордо не похож ни на Руан, ни на Бельгард. Его жители оказывают сопротивление, держат на замке врата города в течение всего августа и сентября и открывают их только 1 октября, так как поспел виноград и они предпочли заняться его сбором, а не продолжать мятеж. Наконец, возвращение в Париж через Пуату дает возможность Людовику познакомиться с жителями других кантонов, влачащих тоже нищенское существование.

После того как состоялось заседание парламента с соблюдением церемониала присутствия короля в королевском кресле и на котором сторонники короля представляли большинство (7 сентября 1651 года), небольшой двор Анны Австрийской и Людовика вновь направляется в провинцию, Мазарини еще пока в ссылке. В октябре двор находится в Берри; с ноября 1651 по февраль 1652 года — в Пуатье, здесь к нему присоединяется Мазарини; в феврале — в Сомюре; в марте — в Туре, Блуа и Сюлли; в апреле — в Жьене, затем в Корбейе. Правда, Сен-Жермен, Мелен, Сен-Дени, Компьень, Мант и Понтуаз — не глубокая провинция; здесь у короля до его торжественного возвращения в Париж 21 октября 1652 года была возможность поговорить с почтовыми служащими, трактирщиками, буржуа и форейторами, вилланами и солдатами, а не только с льстецами и придворными.

Дни Фронды были для него годами учебы более тяжелой и более серьезной, чем годы учебы юного Вильгельма Мейстера. Настоящий великий урок Фронды заключался в том, что Людовик Богоданный узнал Францию такой, какая она есть, без прикрас.

Детской душе — тяготы взрослого

Отец Полен, иезуит, духовник юного короля, сопровождал его во всех этих путешествиях, с дороги о своих впечатлениях он писал либо своим вышестоящим церковным деятелям, либо кардиналу. Преподобный отец все время наставлял своего ученика. Он всякий раз пользовался случаем, чтобы усилить природное недоверие короля к кальвинизму, представить в неприглядно-подозрительном виде все начинания сторонников или друзей Пор-Рояля. Его переписка с Мазарини тоже не невинна. По ней можно судить о том, что отец Полен — страстный сторонник Молины. Он считает, что памфлет отца де Бризасье «Разоблаченный янсенизм» (1651) слишком терпим по отношению к августинцам. На следующий год духовник короля в письме кардиналу представляет янсенизм «исключительно враждебным религии и государству», как следствие протестантизма, и в этом он лишь повторяет тезисы Бризасье.

И тем не менее отец Полен, часто проявляющий свой фанатизм, опасно нетерпимый человек, при случае представляется другим, с лицом счастливого учителя-наставника, с нежностью относящегося к своему ученику. По письмам мы можем судить о нем как о доброжелательном, искреннем, не лишенном чувств и благородства духовнике Людовика XIV-ребенка (вероятно, должно сказать: отрока). Этот тип отношений довольно редко встречается, однако в данном случае искренность рассказчика кажется такой достоверной, что невольно хочется прислушаться к ней и поразмышлять.

У юного короля величественная осанка, которая подчеркивает его природную привлекательность. Когда в феврале 1650 года он предстает перед людьми Руана, его встречают возгласами приветствий, так как он «создан для того, чтобы управлять и нравиться». Он знает, чего хочет, тайно к этому готовится, действует очень быстро и уверенно. В начале января 1653 года, — Мазарини еще не вернулся в Париж, — юный монарх смело выступает против полудюжины бунтовщиков, которые еще остались в парламенте. Полен пишет: «Король силен и готов на все». Арест де Реца 19 декабря прошлого года как бы подтверждает эту мысль Полена. «Я присутствовал, — пишет духовник, — когда король отдал об этом распоряжение даже в присутствии вышеназванного кардинала, и провел это с такой мудростью, что трудно описать; только скажу, что не было политика более утонченного, который мог бы все так хорошо осуществить. Я был около вышеназванного кардинала, я его заставил восхищаться добротой короля и его величием, я радовался, что король так умело провел этот арест. Людовик подошел к нам обоим и стал говорить о комедии, которую он замыслил, говорил он очень громко, повернувшись к де Вилькье, затем, как будто смеясь, наклонился к его уху (это был момент, когда он отдал приказ) и тотчас отошел, сказав очень громко, как если бы это было продолжением разговора о комедии: «Главное, чтобы никого не было на сцене!» После этого я попросил короля пойти к мессе, так как был полдень, и король сразу ушел. В середине мессы де Вилькье доложил ему потихоньку на ухо об исполнении приказа, и, так как я был один в этот день возле короля, он повернулся ко мне и сказал: «Дело в том, что я арестовываю здесь кардинала де Реца»{156}. Конечно, совет дал Мазарини (он находился в тот момент в Бар-ле-Дюк), и в целом он руководил арестом. Исполнение этого деликатного дела является своего рода маленьким шедевром. Оно «удивило и поразило всех», кроме, вероятно, Мазарини, который воспитал короля.

Парадоксально то, что этот король, который так великолепно осуществляет свою власть, остается школьником. Так как Перефикс (аббат де Бомон, «почтеннейший епископ Родеза») часто отсутствует, короля доверяют случайным воспитателям. После Фронды это будет в основном Ламот Левейе. В Руане (февраль 1650 года) это Полен: «Этого захотела наша королева, — пишет он. — Дело пошло благодаря Господу с огоньком и как нельзя лучше». В действительности у Людовика тот же образ мыслей, что и у его матери: он не любит книги, он обожает разговор. Всю свою жизнь он будет совершенствоваться в этом. Пока, немного вероломно, его духовник этим пользуется. Полен не хочет надоедать королю серьезными разговорами о янсенизме и рас сказывает смешные истории и сказочки, предназначенные для того, чтобы вызвать ненависть и презрение к сторонникам Пор-Рояля.

Но теология не интересует религиозного короля (он будет всегда думать, что это дело специалистов), его религиозность основана на искренней и горячей вере. Его благочестие не как у Генриха III, на итальянский манер; он не молится и на испанский манер, как это делает королева-мать, что раздражает одновременно и Мазарини и парижан. Это ему не мешает сопровождать Анну Австрийскую к местам молений по престольным праздникам, участвовать в многочисленных процессиях евхаристий, причащаться вместе с ней в праздники. «Они оба, — пишет в 1650 году Полен, — исполнены такого благочестия, горячей любви к Богу и людям, что к этому невозможно ничего добавить». Людовик придает большое значение католическому культу Пресвятой Девы (культу Девы Марии),что было основной темой обсуждения на Тридентском соборе, и охотно подписывает декларацию от 25 марта 1650 года, которая является подтверждением обета Деве Марии, данного Людовиком XIII. Он молится денно и нощно, вознося молитвы Господу и прося о заступничестве (с лета по осень 1652 года Людовик каждый день молится об упокоении души Паоло Манчини, «которого он любит как живого»). Каждый день Людовик XIV присутствует на мессе, и этой привычке он будет верен до конца своих дней.

Ни религиозность, ни государственные соображения не превращают короля в замкнутого, мрачного человека, ханжу. Он безумно любит танцевать; и тот же тринадцатилетний король, соблюдающий посты и часто отправляющийся на места молений, беря пример со своей матери, «пересекает вплавь Марну и участвует в потешной войне в своем форте во дворце Брийон». С Фрондой покончено, но, хотя она принесла королю много забот и горя, заставила пережить много опасностей и унижений, многократно давала повод для гнева и презрения, Людовик не ожесточился, сохранил римскую добродетель и душу невинного ребенка. Это прелестный отрок. Полен постоянно пишет об этом Мазарини: «Я могу уверить Ваше Преосвященство, что это самая чистая, самая искренняя душа во всем государстве… Это настоящий Богоданный, относящийся, как и прежде, с большим уважением к королеве, справедливый, никогда не теряющий самообладания, правдивый, мужественный. Все у него от Бога» (14 октября 1652 года). «Не было прежде ни доброты, ни невинности подобной» (17 ноября). «Король всегда весел и приятен, мудр и очень благочестив, очень любящий свою мать, королеву, нашу государыню, и маленького Месье, своего брата, который тоже восхитителен. Он никогда не гневается. Ваше Преосвященство его не узнает» (25 ноября).

Этот отец Полен, которого так легко раскритиковать, переписывается с Римом, вмешивается в политику, пытается подтолкнуть Мазарини на решительные действия и укрепить дисциплину в духовной среде; он вложил в душу своего ученика, связав воедино, и презрение к янсенизму, и ненависть к Реформе и почтительное отношение ко всему аппарату католической Церкви, и к наиболее значительным урокам Тридентского собора, — этот самый отец Полен заслуживает в одном нашего снисхождения. Он всей душой любил своего ученика. Он постарался укрепить привязанность Людовика к матери и к Мазарини. (Не исключено, что именно воспоминание о покойном отце Полене помогло юному королю сносить политическую опеку кардинала до 1661 года.){156} Людовик XIV любил отца Полена. Когда весной 1653 года иезуит заболевает, король все время справляется о его здоровье, «часто отправляет небольшие подарки». Когда он умер (12 апреля), Людовик дает 20 пистолей, чтобы отслужить мессы за упокой его души.

Когда все королевство стремится к порядку

Это наши национальные черты: быстро воспламеняться, наступать, предпринимать быструю атаку (военную или политическую). Это furia francese — французская горячность, которая помогала быстро побеждать, но часто мешала действовать терпеливо и упорно. Французы так себя ведут и в мирное время, и во время войны. Почему Франция изменила себе в этом смысле после пятилетнего периода волнений, которые были одновременно и гражданской войной, и политическими столкновениями? Возвращение короля в Париж 21 октября 1652 года — триумф, потому что все давно жаждут мирного урегулирования. Впрочем, не надо удивляться народной радости в этот день: оба лагеря всегда признавали авторитет короля. Это радость не однодневная. Герцогиня де Немур нам рассказывает: «На следующий же день, как только король приехал в Париж, все стало так спокойно, как будто никогда не было Фронды, и королевский авторитет такой же незыблемый, как и до волнения»{80}. А вот, когда 3 февраля 1653 года кардинал вновь возвращается в Париж — этот Париж, который освистывал его, осуждал, проклинал, грабил, клеветал на него бесчисленное число раз, — поскольку король выехал навстречу своему крестному отцу, народ встречает кардинала по-новому, демонстрируя глубокую преданность. Уже у ворот СенДени собралась огромная толпа, скандируя: «Да здравствует король!» (И она была почти готова закричать: «Да здравствует Его Преосвященство!..») Карета Его Величества довозит Мазарини до Лувра, где уже все готово, чтобы его принять. В тот же день кардинал принимает во дворце городские верхи и делегацию от парламента, «которые признают, что Франция обязана своему кардиналу, помнит и ценит его большие заслуги. Они пришли засвидетельствовать радость по случаю его возвращения». Ночью торжественный ужин, большой фейерверк. Изгнанник, проклятый, наглец, так называемый любовник королевы, кровопийца народа, герой множества печально известных мазаринад, тот, о ком говорили, что он единственное препятствие для всеобщего мира, был встречен как победитель. На следующий день придворные во дворце его осыпали подобострастными комплиментами, количество их можно было бы сравнить с лавиной, которая погребла его под собой. Все это свидетельствовало о переменчивости человеческой природы; это означало также и нечто большее: Париж (здесь он символизирует королевство) стремился к миру, к спокойствию, к безопасности, одним словом — к порядку.

В королевстве в 1624 году вспыхнуло восстание кроканов; с 1635 по 1637 год — новое восстание кроканов; в 1639-м — восстание босоногих в Нормандии; в 1643-м — бунт кроканов в Руэрге; и теперь — распространившиеся по всем провинциям бунты и войны, названные Фрондой; а на юге страны с 1621 по 1629 год протестанты все предавали огню и мечу; надо вспомнить также бунты во время регентства Марии Медичи, многочисленные заговоры, которые были направлены против Ришелье и Людовика XIII, происки клана «Значительных», войны с иноземцами, Тридцатилетнюю войну, многие столкновения с Австрийским домом. Народ приветствует не только окончание Фронды, но и окончание сорокалетней смуты.

Но сильные мира сего теперь требуют порядка, и порядка любой ценой. Знать всегда умела выйти из затруднительного положения: несмотря на аресты и тюрьмы, изгнания и конфискации, она не очень пострадала от того бунта, зачинщицей которого сама и являлась. Власть считала необходимым щадить знать, предоставляя ей передышки, амнистии, давая письма об отсрочке. Порядок интересует негоциантов, торговцев, фабрикантов, ремесленников, мельников, пахарей, фермеров. Порядка хочет бедный люд: ремесленники, боцманы, матросы, грузчики, поденщики. Порядка хотят все, не только король, и не прежде всего король. Во Франции, где монархия считается абсолютной, общественное мнение оказывает давление на короля, часто направляет основную политику. Это подтверждается, даже при этом исключительном правлении, следующими фактами: гонением на протестантов, отменой Нантского эдикта.

Последний урок гражданских войн: Людовик отдавал всего себя, чтобы установить порядок. Король, который видел беспорядок воочию, без маскировки, не абстрактно, безо всякой идеализации, только и стремится удовлетворить эти народные чаяния. Он был на переднем крае физически и морально: ураган мог его смести, а вместе с ним и наследуемую монархию. Он умен, прозорлив и отныне имеет большой опыт. Он знает, что в политике не все сводится к простому контрасту: с одной стороны, порядок и несправедливость, с другой — беспорядок, но справедливость. Конечно, он не так скажет, как Гете: «Лучше однажды поступить несправедливо, чем допустить беспорядок», а так «Поступить однажды несправедливо, предупреждая беспорядок (например, ужесточение приговора для Фуке), лучше, чем допустить тысячу несправедливостей, которые проистекают от беспорядка».

Франция, которая больше не может выносить беспорядки, и король, который может их устранить, разделяют одно и то же чувство. Королевство предоставляет полную свободу действий своему королю. И король это понимает и, особенно после 1661 года, максимально воспользуется этой свободой действий. Такова обычная солидарность, сбивающая с толку, которая объединяет монарха и его народ, которая сильнее, чем конституционное или парламентское доверие, придуманное позже.

Глава V.

ОТ ВЕСТФАЛИИ ДО ПИРЕНЕЕВ

Но когда монарх поддерживает это горение,

Для него это не дело, а развлечение,

Он отталкивает любовь, считая ее преступлением,

Как только она вытесняет государственные интересы своим искушением.

И его сердце, не поддаваясь этим низменным запросам,

Отдается всегда всеми силами государственным вопросам.

Корнель

Мир был установлен между Францией и Испанией; женитьба короля, несмотря на многочисленные препоны, свершилась; и кардинал Мазарини гордился тем, что дал мир Франции, и, казалось, должен был бы наслаждаться этой большой удачей, к которой вывела его счастливая звезда. Никогда еще министр не управлял с такой неограниченной властью и никогда так ею не пользовался для своего возвеличивания.

Мадам де Лафайетт

Король полагается на ваши заботы, и вы для него посредник между злом и добром.

Скаррон

Есть знаменитые оперы, где четко выделяется лейтмотив, который сначала звучит зрителю в прологе или в начале спектакля. Вот так мы себе представляем сегодня, по истечении времени, годы между окончанием Фронды и смертью Мазарини. Как будто чередуясь одно за другим, четко вырисовываются главные направления будущего личного правления, подготавливая нас к тому, чтобы увидеть его контуры, проследить его перипетии. Эта прелюдия позволяет увидеть умение короля сосуществовать, его жизнеспособность, его вкус к славе и оружию, его интерес к политике и стремление узнать свое королевство. Это вступление нам показывает также его склонность к восприятию прекрасного — живописи, танцев, музыки — и его поиски любви. Он находит время и для религии: продолжает молиться так же страстно, как и в детстве. Он чтит семейные узы: Анна Австрийская продолжает оказывать влияние на сына, который дарит ей свою любовь. Этот юный король, который поражает всех своим достоинством и во многих отношениях зрелостью, остается непосредственным и очень чувствительным. Короля приобщают к делам, за чем заботливо следит кардинал, однако этого недостаточно, чтобы заполнить все его существование.

Умно и эффективно идет это обучение, по крайней мере в таких вопросах, как война и мир, стратегия и дипломатия.

Ослабление Священной империи

Уже осенью 1648 года положение Франции в Европе заметно усилилось, несмотря на то, что гражданская война ослабила королевство и сделала его успехи менее значительными. И юный король, когда размышляет над настоящей ситуацией (постоянной дуэлью между его страной и Испанией), понимает, как много зависит от кардинала.

Сразу же после смерти Ришелье (1642) и его противника Оливареса кардинал Мазарини стал осуществлять политическое и стратегическое управление Францией во время войны. Как его учитель Ришелье, а позже его ученик Людовик XIV, Мазарини никогда не отделял военную сторону проблемы от политической: еще до Фридриха Прусского и до Клаузевица эти три государственных мужа используют в бою неслыханную стратегию единого кулака и извлекают из этой глобальной стратегии силу, чтобы ослаблять и побеждать своих врагов.

До 1648 года эта стратегия используется повсеместно и эффективно: Франция вынуждена, конечно, сражаться на многих фронтах, но она противостоит коалиции, в которой нет единства. Людовик XIV извлекает исподволь хороший урок, анализируя две прямо противоположные ситуации: французы едины в своих решениях и действиях (благодаря Мазарини), а имперцы и их союзники разобщены до предела. Второй кардинал, более свободный по отношению к своему монарху, чем Ришелье, лично осуществлял верховное командование. Именно он придумывает «инструкции, касающиеся военных действий», которые затем дорабатывает Мишель Летелье для главнокомандующих{70}. Надо думать, что эти инструкции были не так уж плохи. Об этом свидетельствуют победа в 1643 году, которую одержал Конде при Рокруа; взятие Трино Тюренном; захват моста на Стюре графом Дюплесси-Праленом; в 1644 году взятие тридцати городов и крепостей (для прославления короля выпустят медаль, на которой будут слова: Puer triumphator!{71}); жестокое сражение при Фрейбурге в Брейсгау, выигранное Конде у барона Мерси (3–9 августа) и являющееся самым значительным в этом, 1644 году; в 1645 году взятие Росаса в Руссильоне графом Дюплесси-Праленом, прекрасная победа Конде и Тюренна в Нордлингене (3 августа) над тем же бароном Мерси, который там погиб, успех графа д'Аркура в Льоренсе (23 июня) и взятие Балагера (20 октября); в 1646 году — успешное сотрудничество шведского генерала Врангеля и маршала де Тюренна, которые овладели фортом Ашафенбург на Майне (21 августа); взятие Куртре, Берга, Мардика и Дюнкерка во Фландрии; взятие Пьомбино и Порто-Лонгоне в Италии; в 1647 году осада Вормса; в 1648 году — взятие Ипра (28 мая), победа французов и шведов над Баварским герцогом по ту сторону Инна; взятие Тортосы (13 июля), битва при Лансе (20 августа) и другие военные победы.

Так же отчетливо видны успехи в дипломатической области. Арбитраж Франции положил конец войне между папой Урбаном VIII и Пармским герцогом Одоардо Фарнезе (31 марта 1644 года). Женитьба короля Польши Владислава IV на МарииЛуизе Гонзага, принцессе Мантуанской (6 ноября 1645 года), также свершилась по замыслу кардинала. Мазарини хочет таким образом завоевать симпатию польского короля, «обеспечить нам навсегда его привязанность и… помешать тому, чтобы он сделал что-то на пользу наших врагов и в ущерб нашим союзникам»{70}. Через девять дней представители Дании ратифицируют договор о франко-датском альянсе (подписан 13 августа). А 19 ноября Тюренн овладевает Триром, куда может уже 20 ноября возвратиться курфюрст, наш союзник. Событие вызывает раздражение у императора и показывает, что «Франция верна защите своих союзников» (Tutelae Gallicae fidelitas). Осенью 1646 года начинаются переговоры. Следствием их было заключение мира в Ульме (14 марта 1647 года) между Францией, Максимилианом Баварским и курфюрстом Кельнским; правда, мир был очень эфемерным из-за коварства Баварского герцога. Но Франция взяла реванш, заключив вновь, 25 апреля 1647 года, союз со Швецией.

Большинство германских князей давно уже желают окончания войны, но стремление императора Фердинанда III — прямо противоположно. В 1648 году он не может больше этому противостоять. Блестящий успех принца Конде в битве при Лансе, но особенно победа при Цузмарсхаузене (17 мая 1648 года), которой добились де Тюренн и Врангель, разбив имперские войска, открыв дорогу в Вену, сыграли свою роль. И вот Вестфальские переговоры, начатые еще в 1644 году между Францией и католическими государствами в Мюнстере, а между Швецией и протестантскими союзниками императора в Оснабрюке, пойдут более интенсивно: Мазарини, правда, воспользуется ценной помощью де Лионна. Договоры, названные Вестфальскими (в Мюнстере, в Оснабрюке), подписаны 24 октября.

Мы увидели, что этот знаменитый мир послужил для Перефикса поводом для урока географии и политической истории, который он дал юному королю. Король узнал, что Священная Римская империя вовсе не была единым государством, как его собственное королевство. В то время, как наихристианнейшее королевство давным-давно перестало быть феодальным, в империи насчитывалось около 350 маленьких государств (графств, княжеств, свободных городов), которые тянули в разные стороны и лишь только усиливали свои разногласия в бесконечных усобных войнах.

Иногда это были разногласия династические. В самый разгар конфликта император сверг с престола Пфалыдского курфюрста Фридриха V, лишил его титула. Бавария стала седьмым курфюршеством в империи. Договор в Мюнстере сохранит за Баварским герцогом его новый титул и владение Верхним Пфальцем. Напротив, сын Фридриха V Карл-Людвиг, снова обосновавшийся у Рейна, вновь станет курфюрстом с суверенными правами на Нижний Пфальц. Священная империя, перекроенная в 1648 году, будет насчитывать 8 курфюршеств: рейнские архиепископства — Майнцское, Кельнское, Трирское, королевство Чешское (с монархом из Габсбургской династии), Баварское герцогство, Бранденбургское маркграфство, Саксонское герцогство, Рейнский Пфальц (у которого статус графства). Первые пять — государства католические. Саксония и Бранденбург — лютеранские (с 1555 года князья-лютеране признаны как таковые, и они смогли навязать свою религию своим подданным в соответствии с пословицей: Cujus regio, ejus religio — Чья страна, того и вера). Пфальцское графство на Рейне является кальвинистским.

Это новшество было навязано Фердинанду III договорами; они не только подтверждали Аугсбургский мир 1555 года, но и кальвинистскую религию, которая отныне считалась официально допустимой. Таким образом, Германия была разделена на две части — реформистскую и контрреформистскую: начертанные на карте извилистые линии религиозного разделения отображают глубокий рубец от религиозных войн, с которыми было покончено миром 1648 года. Людовик XIV может считать, что у него положение лучше, чем у императора: во Франции на 18 миллионов католиков приходится меньше 1 миллиона протестантов. (Правда, ни Генрих IV, ни Людовик XIII, ни Ришелье, ни Мазарини не хотели или не могли завершить объединение, применив пословицу: Cujus regio…) Вот почему в результате мнимое французское единство создаст больше драматических ситуаций, чем германское разделение.

Великая победа Мазарини была для Австрийского дома большой неудачей и заключалась в том, что государства Священной Римской империи перешли от вассальной зависимости к почти полному суверенитету. Они получили свободу вероисповедания и возможность проводить самостоятельную политику на своей территории{216}. То, что они выиграли, естественно, их имперский сюзерен потерял. Во время правления Людовика XIV было выпущено две медали в ознаменование заключения договоров, на одной из них такая надпись: Libertas Germaniae{71} (Свобода Германии). Какого бы ни были вероисповедания князья Священной империи, они должны быть благодарны Франции. Баварский герцог не был наказан, Трирский архиепископ вновь получил свои государства, Бранденбургский курфюрст приобретет Хальберштадт, Магдебург и Минден — три богатые секуляризованные епископства. Все они избавились от опеки Вены — все они будут пытаться проводить независимую внешнюю политику, чему весьма благоприятствовала денежная помощь Франции.

Швеция стала германской державой, получив Оснабрюк, Бремен, Верден, Западную Померанию, земли с устьями рек Эльбы, Везера и Одера. Авантюра Густава-Адольфа не прошла безрезультатно! Франция, получившая удовлетворение от унижения Австрийского дома и превратившая титул императора в титул августейшего президента анархической громадины, умно ограничивает свои требования. Надо следовать мудрому правилу, если не хочешь, чтобы договоры превратились в ненужные клочки бумаги (принцип полностью в духе Мазарини). Возможно, что кардинал уже с 1648 года обратил внимание короля на это правило. Но почти с уверенностью можно сказать, что кардинал сделал это до 1661 года. Абсолютно точно, что, оставляя Людовику XIV после себя де Лионна, Мазарини направил в нужное русло всю его будущую внешнюю политику, ставшую гораздо более гибкой и тонкой, нежели принято считать.

И в этом Франция получила двойной выигрыш. За Людовиком XIV были признаны владения, которые считались французскими уже сто лет (с 1552 года): епископства Мец, Туль и Верден, эти форпосты королевства, и их гарнизоны сдерживают или способны сдерживать нашего соседа, Лотарингского герцога. Победителю император уступает Эльзас или, точнее, «права, частную собственность, поместья, владения и систему судебных органов, все, что до сих пор принадлежали ему, императору, и Австрийскому дому в городе Брейзахе, ландграфство Верхнего и Нижнего Эльзаса, Зундгау, провинциальную префектуру десяти имперских городов, расположенных в Эльзасе… и все земли и другие некоторые права, находящиеся в юридической зависимости от этой префектуры»{216}, а точнее, он передает все это наихристианнейшему королю и королевству Франции.

Но богатый Эльзас еще более сложен и более раздроблен, чем это было показано выше («Эльзас, — написал Эрнест Лависс, — был тем хаосом, на котором разросся габсбургский полип»). Некоторые из параграфов договора очень двусмысленны. Полная уступка — только видимость. Есть, например, некий параграф No 89, по которому епископ и город Страсбург не входят в состав Эльзаса (а страсбургский епископ является в то же время ландграфом Нижнего Эльзаса!). К тому же все десять имперских городов (Ландау, Виссембург, Хагенау, Розгейм, Обернай, Шлештадт, Кольмар, Мюнстер, Туркгейм, Кайзерсберг) разбросаны на большом пространстве с севера на юг, совершенно не известно, кто точно владеет этими десятью городами, это и предоставит в будущем почти полную свободу действий для обеих заинтересованных держав. Территориально наши недавние приобретения не равны даже Верхнему Эльзасу, и следует отметить еще, что в Нижнем Эльзасе наши права на пять или шесть городов весьма сомнительны; сам договор и феодальная структура Эльзаса предоставят нам в будущем возможность увеличить нашу территорию и уже дают, — по крайней мере, теоретически, так как Фронда нам помешает, — возможность ловко «откусить» кусок земли.

При жизни кардинала начнется длительное противостояние. Воспользовавшись гражданской войной, император Фердинанд перехватит у нас инициативу и начнет сам «откусывать» куски земли. А тот, кто проливает слезы по поводу «присоединений» Людовика XIV, должен был бы поразмыслить над таким фактом: наступление Габсбургов на территорию Эльзаса показало, как извращались положения Вестфальского мира. Мазарини сможет поправить ситуацию в Священной империи: маршал де Грамон и де Лионн приложат много усилий в Германии (а вместе с этим передадут несколько мешков золота) с октября 1657 по март 1658 года, а 14 августа 1658 года под покровительством Франции будет создана Рейнская лига. «Вестфальский мир был, таким образом, подтвержден и упрочен. Его результаты были ощутимы вплоть до революции»{70}. Во всяком случае, мы не сразу получили (что бы ни говорил Мазарини) большую провинцию, но мы упрочили наше положение на непростой границе. Благодаря гарнизонам в Меце, Туле, Вердене, Ландау, Филиппсбурге, Брейзахе и войскам, находящимся в Верхнем Эльзасе, королевство укрепилось на Рейне. Таким образом, вырисовывается будущий «железный пояс».

Испанское упорство

Однако в мирных урегулированиях в Мюнстере и Оснабрюке, в результате которых был установлен на продолжительное время порядок и обеспечено европейское равновесие, не принимали участия ни Испания (первая мировая колониальная держава) и ни Голландия (первая морская держава). Дело в том, что Соединенные Провинции, которые очень боялись Францию, предпочитали, чтобы Испания контролировала южную часть Нидерландов. Филипп IV, со своей стороны, не может простить нашей стране, что она поддержала в 1640 году бунт в Каталонии и сепаратистское восстание в Португалии. Эти две причины лежат в основе заключения договора от 30 января 1648 года; заканчивается конфликт, который длился почти 70 лет, и Испания признает наконец независимость Соединенных Провинций и покидает Вестфальский конгресс.

Ничто не изменилось в отношениях между Испанией и Францией, этими двумя большими странами, противостояние которых продлится еще 11 лет. Мазарини не довел до конца жестокую и настойчивую политику Ришелье. Несмотря на Рокруа (1643) и несмотря на Ланс (1648), Филипп IV продолжает верить в свою силу, и он не так уж и ошибается. Фронда для него выгодна сама по себе, поэтому его агенты умышленно подливают масла в огонь. Эти волнения ослабляют силу Франции, ее армию, ее финансы, ее боеспособность. Изгнание Мазарини, временное отступничество виконта де Тюренна и более длительное отступничество (1651–1659) принца де Конде тоже были следствием этих событий. Еще долгое время можно было предполагать, что силы этих стран равны и что они стоят на пороге новой Столетней войны.

Возьмем, к примеру, морскую победу де Майе-Брезе, одержанную в 1646 году на Средиземном море и названную морским Рокруа. Однако смерть адмирала и наше изгнание в 1650 году из тосканского форта Пьомбино свели на нет ее достижения, уже в 1652 году это позволило испанцам подвергнуть с легкостью морской блокаде Барселону. На западе же, напротив, португальцам удается разбить войска Филиппа IV в Бадахосе (1656).

Фронды уже нет, военные операции не приводят еще к ощутимым результатам, несмотря на тот удивительный факт (означающий для Людовика XIV волю Божью), что верный Тюренн всегда и везде одерживает победу, а мятежный Конде каждый раз терпит неудачи. В 1653 году французы берут Музон (26 сентября) и Сент-Мену (27 сентября), но отдают испанцам известный форт Рокруа. В 1654 году Конти сражался в Каталонии, а де Фабер взял приступом Стене (6 августа); одного из инженеров, которому была поручена осада, зовут Лепретр де Вобан. В июле Тюренн и Конде столкнулись в Артуа. В августе Конде был разбит Тюренном при помощи Оккенкура и де Лаферте. В 1655 году армии Людовика XIV берут города: Ландреси (14 июля), Конде (18 августа) и Сен-Гислен (25 августа), однако на их верность нельзя рассчитывать, о чем говорит следующий факт: Шарль де Монши, маркиз д'Оккенкур (потомственный военный, да и сам солдат, покрывший себя славой, маршал с 1651 года, губернатор Перонны, Мондидье и Руа, которые являются восточными воротами Пикардии и Бовези), казалось, готов был соединиться с Конде и перейти на сторону испанцев.

Мазарини пожертвовал 600 000 ливров, чтобы вовремя предупредить его измену{70}. В такой ситуации и начинается кампания 1656 года, у де Тюренна это вызывает сильное беспокойство и портит ему настроение, ввергает в пессимизм: у испанцев такие военачальники, которых было бы неверно недооценивать{107}. В июле принц де Конде освобождает город, носящий его имя, осаждает Валансьенн и разбивает здесь армию маршала де Лаферте-Сентерра. К счастью, виконт де Тюренн захватил 27 сентября форт Лакапель. Теперь де Лионн уехал на переговоры в Мадрид, имея два козыря, которые ему подкинул Мазарини: британское подкрепление и рост популярности короля Франции.

Проект союза между Великобританией и нами созрел в Лондоне уже в июле 1654 года. Мазарини очень хорошо знал, как ненавидят Кромвеля во Франции, но он не видел другого способа, чтобы создать коалицию и отнять у Филиппа IV города на северном побережье. В ноябре 1655 года обе державы подписали договор о торговле, своего рода соглашение об отказе от корсарства и от пиратства. Наконец, 3 марта 1657 года был заключен Парижский договор (он будет возобновлен 28 марта 1658 года), по которому обе страны объединят свои усилия в борьбе против Испании и морской Фландрии. Гравелин станет французским, а Дюнкерк — английским. Остается лишь овладеть этими морскими фортами. Это свершится — Дюнкерк продержится лишь месяц (с 24 мая по 25 июня) благодаря победе де Тюренна над Конде 14 июня в Дюнах. Гравлин падет 30 августа.

При осаде Дюнкерка, как и ранее во многих других баталиях, Мазарини не побоялся привлечь короля к участию в осаде этого порта. Людовик XIV имеет в качестве военного советника знаменитого де Тюренна (с 1643 по 1658 год Тюренн был для Мазарини наивысшим авторитетом; это взаимопонимание длилось вплоть до самой осады Дюнкерка) и желает отточить свое военное искусство — в школе бога войны, — а также хочет показать, на что он способен. Де Тюренн с полным основанием считает, что только непосредственное присутствие короля — Людовик разделяет точку зрения своего маршала — морально поддерживает население, воодушевляет солдат, военачальников; и маршал и король стремятся разоблачить вероломство принца де Конде и тех, кто решил бы перейти в испанский лагерь. Таким образом, король подвергал себя многочисленным опасностям. Он укрепил себя физическими упражнениями, приучил к бивачной жизни, научился командовать. Он принял участие в 1653 году в удачной осаде Сент-Мену; в 1655 году участвовал во всей кампании во Фландрии, в том числе присутствовал при осаде Сен-Гислена. Он так часто рискует, что приводит в сильное беспокойство свою мать, кардинала, генералов. Вот почему в 1656 году Мазарини пытается сдержать его пыл, когда Тюренн настаивает на том, чтобы Его Величество не посылали в слишком горячие места.

Двор, офицеры, солдаты, а также вилланы — жители приграничных провинций, увидели своего короля, достойного внука Генриха IV в таком же растерзанном виде, в каком увидели герцога Энгиенского при Рокруа. И когда придворные вновь увидели его в Лувре, они задавали себе один и тот же вопрос: тот ли это король?

День шестнадцатилетнего короля

Славный Дюбуа, камердинер Его Величества, возвратись в Париж в конце марта 1655 года, нашел, что его «дорогой хозяин» так изменился, «так повзрослел», что был этим, по его же признанию, обрадован; он записал в своем дневнике, как этот король в возрасте 16 лет «проводил свой день»{75}. Лицо боголюбивого короля продолжает так же светиться, как в детстве, но на нем нет и тени елейности или чопорности. Юный монарх продолжает, под руководством умного и благожелательного кардинала, приобщаться без чрезмерного педантства к королевским и политическим делам. В распорядок дня включены и развлечения для души и тела (фехтование, охота, танцы, разговоры, спектакли, музыка). Занятия мерно чередуются с развлечениями. Переживания времен Фронды, поспешные отъезды, постоянный дискомфорт, когда не знаешь, где будешь находиться завтра, — все казалось забытым. Король в настоящее время находится в Лувре (который он предпочитает Пале-Роялю), во дворце, который обустраивают, украшают и делают комфортабельным (Лево начинает работы в летних апартаментах королевы-матери{199}). Здесь король не чувствует себя пленником: Тюильри, аллея Кур-ля-Рен находятся в двух шагах, а это почти деревня.

«Тотчас, как только он просыпается, — пишет Дюбуа, — он читает наизусть утренние молитвы, обращаясь к Господу, перебирая свои четки. Затем входит де Ламот Левейе, чьи блестящие и потрясающие уроки никогда не утомляли отрока. Находясь в своей спальне, король изучал под руководством этого наставника, не самого старшего по положению, какую-либо часть Священной истории или истории Франции. Как только король вставал с постели, тут же появлялись два дежурных лакея и гвардеец, охранявший спальню. Король садился в этот момент на свой стул с круглым отверстием, иногда сидел на нем 20 минут. Затем он входил в свою большую комнату, где обычно находились принцы и знатные вельможи, ожидавшие его, чтобы присутствовать при его утреннем туалете». Его Величество, все еще оставаясь в халате, подходил к придворным, «говорил то с одним, то с другим так дружески, что приводил их в восхищение». Затем он совершал свой утренний туалет в их присутствии — мыл руки, лицо, полоскал рот, вытирался и снимал свой ночной колпак. «Он молился Богу у кровати вместе со своими духовниками». Все присутствующие становились на колени, гвардеец, охраняющий двери, наблюдал за тем, чтобы во время молитвы короля никто не потревожил. Окончив молитву, король причесывался, затем одевался чрезвычайно просто (в повседневную одежду — голландский камзол, саржевые панталоны) и уходил заниматься верховой ездой, фехтованием, танцами, метать копье. Когда Людовик заканчивал физические упражнения, он возвращался на короткое время в свою комнату, переодевался в другие одежды и завтракал. Позавтракав и осенив себя крестом, он поднимался к кардиналу Мазарини, «который жил над его комнатой, располагался по-домашнему и вызывал сюда государственного секретаря с докладами», а затем говорил с кардиналом «об этих докладах и о других более секретных делах в течение часа или полутора часов».

После этого Людовик шел приветствовать свою мать. Совершал прогулку верхом, шел к мессе, на которой уже присутствовала его мать, затем провожал ее до ее апартаментов, «выказывая при этом большое почтение и уважение». Оттуда он заходил к себе переодеваться. В дни охоты король выбирал «довольно простую» одежду. Лучше даже сказать — «скромную». Монарх охотно обедал с королевой-матерью. Часто послеобеденное время отводилось для аудиенций, которые король давал иностранным послам. Людовик XIV из вежливости и из политических соображений выслушивал их речи наивнимательнейшим образом; затем «он с ними любезно беседовал около «четверти часа», расспрашивая об их монархе, стране, «альянсах, дружественных связях, которые поддерживались с давних пор, о домах и королевствах». Если не было аудиенций, после обеда были другие «благопристойные развлечения».

«По окончании обеда, — продолжает Дюбуа, — король идет на аллею Кур-ля-Рен, где, прогуливаясь, разговаривает со знатными дамами и господами». Затем Его Величество, если это день заседаний, идет с кардиналом в совет. В другой раз он присутствует на комедии и никогда не забывает сказать массу комплиментов своему окружению. Затем «Их Величества идут ужинать, после ужина король танцует, в зале играют скрипочки, находятся фрейлины королевы и еще несколько человек». «Благопристойные развлечения» продолжаются в общем почти до полуночи. «Здесь играют в незатейливые игры, как в романах. Усаживаются по кругу. Один начинает какой-нибудь сюжет и рассказывает до тех пор, пока не попадет в затруднительное положение. Затем тот, кто сидит рядом, продолжает рассказ и поступает так же, как первый; и так постепенно все присутствующие создают роман с интересными приключениями, порой среди них бывают очень забавные». Когда игры заканчиваются, Людовик XIV прощается с матерью и возвращается в свою комнату. Как и утром, сюда открыт доступ придворным. Король молится и раздевается в их присутствии, разговаривает с ними «любезно», желает спокойной ночи и удаляется в свою спальню. Войдя туда, он садится на свой стул с круглым отверстием, «его развлекают самые близкие придворные — как самые знатные, так и некоторые другие, кто имеет право туда входить»{75}. Эти несколько счастливчиков — об этом напоминает словарь Фюретьера — являются обладателями диплома, разрешающего присутствовать при «больших делах» короля; «деловой стул» — благородное название стула с круглым отверстием.

Из этого описания распорядка дня короля, сделанного Дюбуа, мы убрали чрезмерные комплименты, избыток фраз, где он сравнивает его с Соломоном или приписывает ему набожность Людовика Святого и доброту Цезаря (sic — так). И тому существует замечательное свидетельство. Набожность Людовика в это время ни в коей мере не сводится к конформизму и еще меньше к лицемерию. Любовь короля к матери проявляется ежечасно. Кардинал приучает своего крестника к делам каждый день, но заботится о том, чтобы король не переутомился и чередовал работу «в связке», аудиенции, присутствия в совете. Мазарини все разумно дозирует и достигает этим прекрасных результатов. Жизнь Людовика в это время представляет собой образец размеренной, сбалансированной жизни. Заботы о теле — приходится только сожалеть о поспешно совершаемом туалете — и об интеллекте правильно чередуются, если допустить (как считал Мазарини), что королю надо меньше заниматься по книгам, а больше общаться с порядочными людьми, набираться все больше определенного опыта в ведении государственных дел. У Дюбуа написано много о королевской общительности. Король, проводя с утра до вечера официальные аудиенции, общаясь с придворными, всюду держится очень вежливо, отшлифовывает свои манеры и доводит их до совершенства. Напрасно в нем будут искать признаки ненависти к Парижу, признаки агорафобии, которые многие авторы старательно приписывают Людовику XIV как неизлечимые последствия времен мятежей.

Уже во время этой приятной жизни в Лувре зарождается мысль о Версале. Двор и монарх необычно солидарны. Это происходит оттого, что все стараются вести себя «благородно», и благородное поведение одних способствует воспитанию благородных чувств у других. Преподобный отец Буур — большой знаток в этой области — считает, что 50-е годы XVII века — это то время, когда наша страна достигает наивысшего уровня цивилизации. («Мы сейчас гораздо вежливее, чем в те времена, когда сильнее всего пылал огонь войны между Францией и Испанией»{15}.) При дворе завершается формирование короля. Через несколько лет как будто для того, чтобы засвидетельствовать свое здравомыслие и свою благодарность, король завершит формирование двора.

А до наступления этого замечательного момента перенесемся мысленно в места военных действий, куда отправился Людовик и где его ждут суровые испытания.

Тяжелое заболевание короля в Мардике

После падения Дюнкерка (25 июня 1658 года) и до падения Грамона и Нинове (28 октября) Тюренн проводит успешно все боевые операции во Фландрии. В результате к французам отходят территории между Изером, Шельдой и Лисом. К сожалению, юный король не смог в них участвовать и продолжать обучаться военному искусству при таком талантливом полководце, как Тюренн. Король заболел 29 июня в Мардике. Его перевезли в Кале, он был в очень тяжелом состоянии с 1 по 13 июля.

Доктор Антуан Валло, который лечил оспу, — внимательный и талантливый врач, снова принялся писать бюллетень о ходе болезни Людовика XIV. По мнению этого знаменитого врача, король слишком много подвергался воздействию неблагоприятного воздуха, загрязненной воды, переутомлялся, на ногах перенес простудные заболевания, отказывался от кровопусканий превентивного характера, которые ему предписывались. Результатом было то, что в организме короля «мало-помалу скопился яд, отравивший телесные жидкости и нарушивший их пропорции»; состояние короля обеспокоило Валло. Болезнь проявилась 29-го такими симптомами: «…необычно высокая температура, общая вялость, сильная головная боль, упадок сил, отсутствие бодрости, аппетита». Король скрывает свое состояние, ходит, но у него уже повысилась температура.

В Кале 1 июля он отдает себя в руки врачей, ему делают сначала промывание, потом кровопускание. Ночью его тело растирают, затем дают сердечные лекарства. Во вторник, 2-го утром, ему делают кровопускание, а в полдень — промывание. На следующий день, так как жар усиливается — опять кровопускание и несколько промываний. В четверг Людовику делают дважды кровопускание и дают сердечные лекарства. В пятницу Валло требует на консилиуме врачей очищения желудка и прикладывания нарывного пластыря. Его комментарии, записанные сразу после применения этого лечения, достойны тщеславного человека: «Выздоровлению короля способствовали эти два лекарства». Но в данный момент ни у больного, ни у докторов — ни у кого нет этой уверенности. Все настроены пессимистически. В воскресенье, 7-го, Его Величество подвергают кровопусканию, кроме промываний, и дают сердечные. После нового кровопускания, 8-го, опять созвали консилиум из шести врачей. Антуан Валло еще раз настаивает на принятии его метода лечения: для снижения температуры надо подвергнуть короля сильнодействующему слабительному средству. Использовать не кассию, не авран, а самое сильное (nec plus ultra) из слабительных — сурьму. «Я уже рано утром приготовил для этого, — пишет Валло, — на три приема такое слабительное питье и три унции рвотного вина, разлил в разные бутылки и поставил утром на стол короля; тотчас же после обсуждения я смешал три унции рвотного вина с тремя порциями слабительного питья и тут же дал ему выпить треть этой смеси, которая так хорошо подействовала, что короля пронесло 22 раза, это была зеленовато-желтая сыворотка, которая выливалась без натуги, рвало его только два раза через 4–5 часов после приема лекарства».

Антуан Валло считает, что все решилось в этот понедельник, 8-го, и «в этом случае важно, что сведения об улучшении состояния короля передали всем людям не только в королевстве, но и во всей Европе, которая была уверена, что король находится в таком плохом состоянии, что ему не выжить». 9 июля Его Величество подвергли слабому промыванию, 10-го — очищению с помощью слабительного, 11-го — кровопусканию. На четырнадцатый день болезни были предписаны промывание и сердечные лекарства. На следующий день, в субботу, было назначено последнее очищение с помощью слабительного. Температура, казалось, спала; была только слабость. С 14 по 17 июля Валло добивается от своих собратьев-медиков приостановки всякого очищения. После назначения его лекарства-чуда прошло девять дней, в течение которых больной много мочился, хотя почти ничего не пил. Итак, за 24 часа он выпил три маленьких стакана воды, а из него вышло шестнадцать больших стаканов мочи. Валло думает, что так своеобразно действует слабительное на организм короля. В четверг, 18-го, факультет медицины считает, что король выкарабкался. «Выздоровление нам показалось чудом, — пишет Валло. Молодой монарх начинает выздоравливать. После этого я его заставлял пить во время каждой трапезы сильно разбавленное вино, — до этого он никогда не пил вино»{108}.

Целые три недели внимание всех — а не только врачей — было приковано к больному королю, и до 11 июля никто не мог предвидеть, что монарх победит болезнь. Недели болезни имели политические и психологические последствия. Людовик XIV действительно почувствовал себя на пороге вступления в мир иной.

7 июля он сказал кардиналу: «Вы решительный человек и лучший мой друг. Вот почему я вас прошу предупредить меня, если я дойду до крайнего предела»{70}. Болезнь короля подтвердила искреннюю привязанность Мазарини к своему крестнику (не надо забывать: всемогущий министр не был уверен, что в случае смерти Людовика он сохранит свою должность{112}). Болезнь короля подтвердила лишний раз любовь Анны Австрийской к своему сыну. Мы знаем, что королева-мать «отказалась… даже от отдыха» и не отходила от постели сына{70}.

Следствием болезни короля было еще одно открытие, неприятное, но поучительное. Как только окружение короля посчитало, что он умирает, «тотчас же все придворные повернулись лицом к его брату, Месье»{112}. Король не мог не замечать этого, в те минуты, когда приходил в себя между перепадами температуры и в начале своего выздоровления. Это было жестоким уроком после недавних суровых уроков Фронды!

Наконец во время болезни в Мардике раскрылась любовная связь короля и Марии Манчини, племянницы кардинала. Уже около двух лет (с декабря 1656 года) племянница Мазарини ждала того момента, когда она добьется особого расположения Его Величества и вытеснит свою сестру Олимпию. Олимпия была красива и глупа; она сошлась с королем и быстро утомила своего любовника, который дал ей в мужья в 1657 году графа де Суассона из Савойского дома. Мария, напротив, не отличалась красотой, но была умна и честолюбива. Она увлекла короля и сумела покорить его своим умом (Людовик никогда не любил дураков). Она с ним говорила об Астрее, пересказывала ему разные рыцарские романы, старалась потихоньку отвлечь короля от плотской любви, бросая вслух: «Как интересно было бы пережить вдвоем рыцарскую любовь!»

«Есть разные манеры изъясняться, — читаем в Словаре Фюретьера, — более или менее вкрадчиво-ласковые». Манера Марии Манчини начинала действовать на короля. Он видел в ней красоту дьявола — и, вероятно, честолюбие придавало ей немного красоты. Король восхищался ее греко-латинским образованием, умом, сдержанностью: из тактических соображений молодая девушка позволяла лишь самые безобидные прикосновения украдкой.

И вот Мария считает, как и весь двор, что король вот-вот умрет. Вся ее любовная «кампания» может быть проиграна. Она такая маленькая, толстенькая — над ее телосложением все потешаются, называя ее «кабатчицей»; она считает себя Золушкой в своей семье, жалким подобием графини де Суассон, своей сестры; она сделала ставку на чувства короля. Как она надеялась взять реванш, став королевой! Реванш над сестрами, над своей покойной матерью, над кардиналом, этим дядюшкой, который ее раздражает своим недоверием к ней и явно игнорирует ее достоинства. Реванш над придворными, которые не принимают ее всерьез. И вдруг такое разочарование, такое крушение всех надежд — может не осуществиться ее удивительный план, могут не сбыться ее фантастические мечты! Вот почему в течение всей болезни в Мардике Мария, по словам Мадемуазель, «обливалась горючими слезами»{125}.

Как только король выкарабкался из этой ситуации, ему будет доложено об этих слезах. Он в этом увидит (а кто бы в его возрасте не увидел этого?) доказательство незаинтересованной и прочной привязанности. Он даже будет думать о женитьбе на ней.

Второе путешествие по Франции

Король прошел хорошую подготовку в военной школе, где учился с большим усердием. Кроме приобретения знаний по военному искусству, Людовик старался лучше узнать свое королевство. То, с чем юный монарх не смог познакомиться во времена Фронды, открылось ему после нее. Во времена волнений он объездил парижский бассейн; он даже выехал за его пределы в юго-западном направлении. Он открыл для себя к концу 1652 года, кроме Иль-де-Франса, Пикардию (1647, 1649), Верхнюю Нормандию с Руаном (1650), Шампань (1650), куда ему нужно будет приехать много раз из-за военных действий, Бургундию (1650), Пуату (1650, 1651), Гиень (1650), Берри, где еще не стихли волнения (1651), Анжу и Сомюр, интеллектуальную столицу французского протестантизма (1652), долину Луары (1652). За шесть лет — около двенадцати провинций! И мы знаем, что эти края, даже те, которые в нормальной ситуации жили бы хорошо, предстали перед взором короля в самом неприглядном виде: всюду анархия, бедность, нищета.

В период между Фрондой и смертью Мазарини (1661), то есть в течение первых восьми лет преобразований, Людовик XIV совершает политические или военные поездки, поездки, связанные с неосуществимой савойской женитьбой и с реальной женитьбой на испанской принцессе. Эти поездки позволят ему открыть для себя семь или восемь других провинций: одни из них с давних пор принадлежали королевству, присоединились к Франции лишь частично или только высказывали свое желание присоединиться. Это были Лотарингия (1653, 1656), Фландрия (1658), где он чуть было не умер, Лионне (1658), где приключение с Манчини перерастет в страсть, Сентонж (1659), в котором он навсегда запомнит и Сен-Жан-д'Анжели, и Бруаж, Верхний и Нижний Лангедок (1659) — за семь лет до начала работ по строительству канала, соединивших два моря, — Прованс (1660), Авиньон, Страну Басков (1660).

Эта поездка Людовика XIV по Франции может сравниться с путешествиями ремесленников по стране (если не по продолжительности, то по длине маршрута). Королевский кортеж, конечно, иногда встречал на своем пути этих людей труда, которые, умея работать со сноровкой и желая совершенствоваться профессионально, переходили из провинции в провинцию с палкой в руке, дорожной флягой и мешком за плечами; шли свойственной им размеренной, широкой и спокойной поступью. Этим молодым людям совершенно чужда политика, они радовались лишь тому, что окончилась гражданская война, так как все эти волнения вредно сказывались на найме и занятости.

Король путешествует на этот раз более комфортабельно: во всяком случае, он лучше одет и отдыхает в удобной постели. Его интересы шире и возвышеннее: он хочет составить себе представление о целом, наблюдая частные случаи. Это профессиональный интерес, который можно сравнить с интересом молодого плотника или ремесленника-шляпника. В удивительной памяти Людовика (которая была присуща Бурбонам) запечатлеваются исподволь, но прочно провинция за провинцией, создавая «образ Франции». Итак, у него другие заботы, в отличие от забот Марии Манчини. Они менее романтичны и зависят от обстоятельств. Молодой монарх сравнивает. Он знает, что его королевство — это страна контрастов, что север богаче, там лучше работают, его легче обложить налогами и провести мобилизацию. Он понял, что каждая провинция — это территория со своими особенностями; теперь он уже может сравнить Верхнюю и Нижнюю Пикардию, Верхний и Нижний Лангедок. Все четче с каждым днем он открывает для себя, что во Франции не существует единого дворянства, а около полудюжины дворянских сословий; что во Франции есть буржуазия, но это городское сословие тоже отличается множеством нюансов. Эти неравенства и варианты неравенства, для которых в XVII веке объединяющим было то, что называют «свободами», являются признаками высокой цивилизации, создают силу и своеобразие страны.

Этот юный монарх с живым умом и четкой памятью может, при сравнении провинций, городов, деревень, сословий (профессий), рассматриваемых со всех сторон в определенный момент, сопоставить хронологически, провести параллель между Францией периода Фронды и Францией в период восстановления. Мы, конечно, не располагаем такими сведениями, как он, а историография дает о периоде с 1653 по 1661 год весьма противоречивые сведения. Будущее снимет покров с тайн последнего правления Мазарини, но по эффективности первых месяцев личного правления Людовика XIV королевством (1661) мы догадываемся, что король не действовал во всем импровизаторски, не создавал на пустом месте. Интенданты, в частности, о которых можно говорить сегодня с пренебрежением, и это считается хорошим тоном, военные комиссары, сборщики тальи и некоторые другие комиссары или офицеры начали поднимать из руин, восстанавливать королевскую администрацию. Слишком известная фраза из «Мемуаров Людовика XIV за 1661 год» — «Беспорядок царил повсюду» — это явное преувеличение с точки зрения политической и педагогической. Эта фраза могла ввести в заблуждение наследника, для которого она и была написана. Но не Кольбера и не короля.

Пройдут пятьдесят четыре года со дня смерти Мазарини и до смерти его крестника; только эта часть правления и интересовала историографов. Но они вынесли ошибочные суждения. Наши предки приписывали победу при Рокруа если не военным талантам монарха, которому было 4 года, то, по крайней мере, его счастливой звезде и славе. Авторы XX века, знакомя нас с Людовиком XIV, которому было уже двадцать два с половиной года в 1661 году, пренебрегают периодом, когда король формировался. Когда они пишут о его знании королевства, то забывают, что сын Анны Австрийской посетил или объехал до того момента, когда стал править самостоятельно, двадцать провинций королевства. Замалчивание этих фактов может иметь досадные последствия: самое распространенное из них заключается в том, что создалось мнение, будто Людовик XIV безвыездно жил в своем дворце и совсем не знал жизни своих подданных.

Ибо, если Людовик действительно посетил всего лишь пять провинций, и из них четыре вновь приобретенных — Бретань (1661), Артуа (1662), Франш-Конте (1668), Эно (1677), Эльзас (1681), — то ранее он уже был знаком с двадцатью. Мазарини привил своему крестнику иммунитет против самого большого порока, которым страдают многие политики, — абстрактных знаний.

Несколько конкретных уроков

Людовик XIV понял мысль кардинала. Париж и провинции, большие и малые, все в королевстве так устали от волнений, что надо было этим воспользоваться. Усиление монархии во времена Ришелье шло трудно, а теперь этим можно заняться вновь и ускорить этот процесс.

Конечно, Мазарини очень старательно занимается делами войны и мира. Поэтому он не может посвятить себя полностью — не рискуя допустить ошибку — тщательному изучению внутренних проблем. Мазарини имеет несколько козырей, и один из них — король. Ничто не могло лучше способствовать восстановлению морального и политического единства, как коронация в Реймсе в июне 1654 года, где никто не мог заменить короля. Ничто не могло лучше привести к повиновению жителей взбунтовавшихся провинций, как присутствие самого короля в этих провинциях. Ничто и никто, даже интенданты. Именно поездки короля по Франции привели к умиротворению в государстве; и это было самой большой заслугой монарха.

С 1653 года Мазарини, от имени короля, отправлял в провинцию missi dominici (королевских посланников). Он не хотел пугать прежних фрондеров, поэтому сначала речь шла не об интендантах на постоянный пост, а о докладчиках в государственном совете, посланных для «объезда» страны. Их главная роль заключалась в том, чтобы добиться осуществления двух целей: установить без промедления порядок и так же быстро заставить платить налоги. Надо признать, что этот новый способ взимания налогов, эмпирический и эффективный, был большой удачей. Все было сделано так, чтобы избежать отказов и уклонений от уплаты. Сначала в течение первых двух лет посчитали достаточным просто снабжать этих сборщиков налогов простыми королевскими письмами с печатью (таким образом, кажется, соблюдалась королевская декларация от июля 1648 года). И лишь в 1655 году их полномочия стали подтверждаться большой печатью. Иногда посылали одного интенданта на две провинции. Во Французскую Наварру и Бретань{179} не посылали никого.

Возобновление должности интендантов, к которым особую ненависть испытывали французские казначеи, парламенты и податные суды королевства, теоретически могло бы воссоздать во Франции сложную ситуацию 1648 года. Но королевские оффисье, и особенно должностные лица парижского парламента, их обычные глашатаи, достаточно трезво оценивали ситуацию и понимали, что в случае Фронды буржуазия и народ оставили бы их на произвол судьбы. Весной 1655 года был найден компромисс, который дискредитировали, называя государственным переворотом! В начале года, так как кассы казны были плохо заполнены, суперинтендант финансов Фуке сделал то, что предпринял бы всякий министр финансов в подобном случае. Он склонил кардинала воспользоваться «чрезвычайными» ресурсами, прибегнуть к крайним средствам. Король согласился подписать семнадцать «налоговых указов». Он также согласился представить их в парламент во время королевского заседания (с 1643 года король приобрел богатый опыт). Это торжественное заседание произошло 20 марта при обычной церемонии. Людовик предоставил слово канцлеру Франции, как и полагалось по всем правилам. Сегье говорил об испанском упорстве, что являлось причиной продолжения войны, настаивал на необходимости навязывать выгодный мир и, конечно, сказал, сколько все это стоит. В конце своей речи он выразил надежду, «что парламент еще раз докажет, что он с любовью служит королю и государству, и подданным подаст пример совершенного послушания и верности»{149}. Королевский адвокат Биньон выступил с речью — говорил о нищете народа, затем, хоть и без энтузиазма, обратился к присутствующим представителям административной, судебной и политической власти с просьбой зарегистрировать указы, что и было сделано в тот же день при поддержке большинства. Но на следующий день молодые советники парламента потребовали созыва новой ассамблеи, так как присутствие на ней короля упраздняло «свободу высказываний» (таков был образ мышления и стиль выражения мыслей до 1648 года). В начале апреля, так как протест стал поддерживаться все возрастающим количеством парламентариев, а парламент поставил в затруднительное положение из-за налоговых эдиктов канцлера Сегье и хранителя печатей Моле, Мазарини испугался новой Фронды. Он договорился с Людовиком XIV проучить парламентариев и дать им почувствовать, что королевская власть полностью восстановлена. Так и открылось слишком хорошо известное заседание 13 апреля. Если на нем на представителей судейской администрации нападали и оскорбляли, то они должны были упрекать только самих себя.

«Известен вымысел об этом дне: король узнает в Венсенне, что парламент собирается обсуждать эдикты, которые были зарегистрированы в его присутствии, он быстро приезжает во дворец в охотничьем костюме с хлыстом в руке, бранит, угрожает и, так как первый президент Помпонн де Бельевр напоминает об интересах государства, говорит в ответ: «Государство — это я!»{216} Но ни такой мизансцены, ни такой язык невозможно себе представить в тот век цивилизованности и утонченности нравов. В последующих главах этой книги будет доказано, что Людовик XIV никогда не мог бы воскликнуть: «Государство — это я!»; он не смог бы это сделать по той простой причине, что никогда так не думал, даже будучи в зените своего могущества и славы. Он будет считать себя слугой государства, отдаст ему всего себя, возможно, он будет думать, что является основной опорой государства. Но ни в коей мере он не будет считать, что воплощает государство. Ему достаточно воплощать королевскую власть, а это не призвание и далеко не легкий труд.

Но надо вернуться еще раз к делу 13 апреля и к поведению короля в этот день. «Новшеством в этом визите было то, что король предстал в обычной одежде и запретил обсуждения, не соблюдая принятые формальности. Поэтому парламент послал в Венсенн депутацию выразить свое неудовольствие тем, что Его Величество поступил странным образом и далеко не таким, как поступали его предшественники. Депутация была очень хорошо принята, даже парламент продолжал рассматривать эдикты, и Мазарини, пригрозив парламенту «последней грозой», уступил в нескольких пунктах»{216}. В течение последующих дней золото вознаграждений посыпалось во дворец Сите. Только один Помпонн де Бельевр получил огромную сумму: 300 000 ливров. Президент Лекуанье довольствовался двумя тысячами экю, представленными как уплата в счет долга{216}. Эти вознаграждения за покорность должны были очень забавлять Фуке. Как суперинтендант, он начал всю эту шумиху; как королевский прокурор в парламенте, он делает все, чтобы всех успокоить; как мыслящий человек, он ведет разговор с Пеллиссоном и его сторонниками относительно того, чтобы «приобщить» тех, кто носит длиннополые мантии, к этим «необычным делам», без чего не было бы такого необычного денежного вливания.

Повод для этой маленькой бури, так счастливо закончившейся (если бы не ранящий и глупый вымысел), не был чистоплотным: мы увидим, как Фуке и Мазарини себя вознаграждали, один и другой, почти при каждом налоге. Людовик XIV не очень хорошо разбирается в финансах; а кардинал не может безнаказанно для себя приобщать короля к этому. Во всяком случае, здесь из полбеды получилось добро. Парламент, поставленный на свое место — почетное и еще достаточно важное место, — не сможет никогда серьезно стеснять великого короля в его действиях внутри государства.

Напротив, в эти годы, когда Мазарини и Людовик, кажется, «управляют совместно королевством», в тело нации вонзаются две занозы: янсенистская и протестантская, которые дадут «нарыв» в годы самостоятельного правления короля. Мы возвратимся к этой доктрине августинцев и ее способности завоевывать симпатию, к доктрине, которая целый век будет будоражить умы. Речь идет о христианском учении о предопределении: монастырь Пор-Рояль — место, куда стекаются все, разделяющие эту доктрину, пропагандистом этой доктрины является аббат Сен-Сиран, а богословом и ученым, выступающим с дискуссиями, — Антуан Арно. Теперь среди наидостойнейших людей — приверженцев Пор-Рояля — есть глашатай, способный навеки прославить их дело: Блез Паскаль, первое «Письмо Провинциалу» которого было опубликовано 23 января 1656 года, а восемнадцатое — 24 марта 1657 года. Школа августинцев сыграла свою роль в интеллектуальном и духовном развитии французского контрреформизма. Ей не простили того, что она слишком быстро заняла главенствующее место.

Ришелье считал, что раскрыл в их лице реальную или потенциальную политическую оппозицию. Сен-Сирана он заключил в Бастилию, не понимая, что всякую религию укрепляют проповедники и мученики. От Ришелье Мазарини унаследовал много антиавгустинских предрассудков. Для второго кардинала Ришелье оставался образцом для подражания. Мы видели, как юного короля настраивали против этой религиозной опасности, против опасности для веры и порядка.

Вспомним, что под именем «янсенизм» были заклеймены папой Иннокентием X 31 мая 1653 года пять положений из «Августина» («Августин» — посмертное произведение Янсения, епископа Ипрского, опубликованное в 1640 году). «Янсенисты» не были теперь «Господами» или «Отшельниками» из Пор-Рояля, а работали учителями «маленьких школ», где прекрасно преподавали, были страстными сторонниками благодати, ниспосланной Богом; теперь их называли еретиками как в Риме, так и в Сорбонне. Мазарини, казалось, в противоположность иезуитам, которые воодушевляли борьбу против Пор-Рояля, «склонялся, в силу естественного характера, к терпимости»{70}. Представляется также, что он видел в этом явлении, которое называется «янсенизмом», отражение Фронды. Связи августинцев с Гонди раздражали Мазарини больше всего; и кардиналу не надо было прибегать к чрезмерному красноречию, чтобы получить полное одобрение короля.

Так как старый архиепископ Парижа умер 21 марта 1654 года, Мазарини решил в целях предосторожности перевести в Нант кардинала де Реца, племянника и наследника покойного прелата, который все еще со времен Фронды находился под стражей. Но де Рец сбежал 8 августа. Так как ему не удалось добиться никакого ответа от Людовика XIV на свои послания, новый архиепископ Парижа нашел убежище в Риме под покровительством папы Иннокентия X, а затем Александра VII. Король и Мазарини не желали признавать архиепископскую власть бунтаря. Они его преследовали по-разному в Риме; поссорили его с папой Александром VII. С 1656 года де Рец был приговорен к вечному скитанию без всякой уверенности, что останется на свободе: в 1657 году шпионы Мазарини пытались похитить его в Кельне. В апреле де Рец попросил Людовика XIV помиловать его, но ничего не добился, так как не захотел выполнить требование короля: подать в отставку. Итак, парижская кафедра оставалась свободной с 1654 по 1662 год. Король простил де Реца только в 1662 году, когда Мазарини уже не было в живых.

В отношении протестантов молодой король меньше следовал советам Мазарини, хитросплетения мыслей и поступков которого были сложнее. Он придерживался явно враждебных предрассудков отца Полена и отца Аннй. Враждебное отношение к протестантам у Людовика XIV, как и в случае с Пор-Роялем, вызывается религиозным чувством, и таково его самое первое отношение к ним, пусть даже потом и прибавляются к этому отношению соображения психологического и политического характера. Вспомним, что в 1654 году в Реймсе, после коронации, прелат юга Франции предостерегал короля против протестантов. Этот инцидент навсегда остался в памяти короля. Воспоминание об этом у Людовика XIV было живо, вероятно, еще в декабре 1659 года во время его пребывания в Тулузе.

По обычаю, депутаты протестантского синода в Лудене — последний в этом роде во Франции в XVII веке — попросили у короля аудиенцию. Пастор Даниель Эсташ, которому поручили обратиться с речью к Его Величеству, сначала потребовал уточнений по поводу церемониала свидания. Ему сказали, что он должен говорить с монархом, стоя на коленях. Пастор попросил разрешения сказать речь стоя, давая «понять, что скорее откажется от чести отвесить поклон Его Величеству, чем терпеть такой позор». Ему в этом отказывают. Взяв себя в руки, делегат от протестантов все-таки произносит свою речь на коленях. Людовик XIV, которого информировали о том, что сначала Эсташ колебался, отнесся с уважением к поведению пастора, слушал вежливо. Но затем он подавит депутатов своим величием, сказав в ответ лишь несколько слов: «Я вам буду служить, я вас поддержу в своих указах, и вы будете иметь денежную поддержку». Речь идет о субсидии в 16 000 ливров, которая была равна субсидии прежнего синода. 19 декабря депутаты уехали в Луден, «удовлетворенные приемом, который им был оказан»{147}. Они очень ошибались. Если бы они были более осведомлены, если бы им могла подсказать интуиция, они, может быть, увидели бы в этой холодности короля, на какие нравственные муки будут обречены бедные протестанты всех церквей Франции.

Пора женить короля

Различные отступления, которые мы сделали, отвлекли нас от фигуры самого Людовика XIV, нарушили хронологический порядок нашего повествования. Итак, мы покинули монарха во время его путешествия по Фландрии, когда он выздоровел после тяжелой болезни. Пусть читатель простит нас, и мы вновь вернемся к королю. Людовик находится 31 июля 1658 года в Компьене, во второй половине августа — в Париже, в Фонтенбло проводит сентябрь и в октябре — снова в Лувре. (Именно здесь, в Лувре, 24-го впервые труппа Мольера будет играть перед Его Величеством и будет давать «Никомеда» Пьера Корнеля 5 сентября королю уже исполнилось 20 лет. В это время в Париже было модно писать «восхваления в прозе». Дочь Гастона Орлеанского участвует в этих состязаниях и отличается своим талантом. Выносим на ваш суд одно из таких восхвалений.

Будучи влюбленной в своего двоюродного брата, старшая дочь дяди короля, Мадемуазель, пожелала 7 октября написать портрет Людовика XIV. Принцесса, как, впрочем, все ее современники, смешивает достоинство и телосложение; она, так же как и они, ищет гармонию между физическими чертами монарха и его моральными качествами. «Рост этого монарха, — пишет она, — настолько превышает рост других, как его происхождение и внешность. Видно, что он знатен, что у него гордое, благородное, смелое и приятное лицо с очень мягким и величественным выражением. У него замечательные, красивого цвета волосы, и они удивительно красиво завиваются. У него красивые ноги, красивое телосложение, прекрасная осанка; наконец, если все свести воедино, то это самый красивый мужчина в королевстве»{75}.

Все знают, что он восхитительно танцует. Он так танцует, что мадам де Севинье после того, как была его партнершей в танце, скажет своему кузену Бюсси-Рабютену: «Надо признать, что у короля много достоинств; я думаю, что славою своей он затмит славу всех своих предшественников». На это Бюсси с иронией и по-дружески ответит: «В этом нет никакого сомнения, мадам, после того, что он сделал для вас»{19}. Молодой король танцует, он душа многих балетов, — это положительно отражается на политических делах, так как народ всегда ценил грацию и искусство великих людей. К тому же Людовик ловок «во всех видах физических упражнений», особенно на охоте. Мы уже знаем, что он хорошо знаком с военным искусством, и Мадемуазель, не боясь преувеличений, без колебания сравнивает короля Франции с королем Швеции Густавом-Адольфом! Она восхищается выдающейся храбростью своего кузена, его талантом командовать, его доскональными знаниями военного дела, наконец, его постоянным стремлением, не щадя себя самого, увлекать за собой «офицеров и солдат личным примером». Поэтому, когда Людовик XIV будет лично участвовать в походах со своими армиями (до 1693 года), все очевидцы будут возносить ему хвалу: настолько в свои 20 лет он уже сформировался как личность.

Если этот портрет был правдив в 1658 году, то и в 1688-м, и даже в 1708 году он будет отражать истину. «Его обхождение холодно, — пишет Мадемуазель, — он говорит мало; но с людьми, с которыми близок, он разговаривает хорошо, по-доброму, говорит по существу, очень мило шутит, у него хороший вкус, здравые рассуждения и самое справедливое мнение, естественная доброта, он милосерден, щедр, ведет себя как король и ничего не делает такого, что не соответствовало бы его положению». На самом деле, каким бы странным нам это ни казалось сегодня, Людовик застенчив и таковым останется на всю жизнь. Эта застенчивость сродни тому целомудрию, которое он проявляет в чувствах. Король и не пытается вовсе с ним бороться: оно ему помогает постоянно воспитывать в себе скрытность, умение глубоко прятать свои чувства, что является уже не личным недостатком, а становится политическим качеством.

Но подобный анализ (мы имеем в виду последнее замечание), по-видимому, ускользает от принцессы. В своем восхвалении Людовика XIV, написанном прозой, она не забывает ни об одном из основных его качеств. За три года до того, как Людовик XIV стал лично управлять королевством, она угадала таланты короля как главы государства: «Он здраво судит о делах, хорошо говорит на советах, публично, когда это необходимо». Мадемуазель также в курсе всего, что касается его привлекательности для женщин («Он настоящий кавалер»). Однако эта склонность короля не дает ей возможности стать королевой Франции, даже если бы по ее приказу и не стреляли из пушек Бастилии по солдатам короля во время Фронды. Наконец, будучи более прозорливой, чем многие другие, она поняла, что Анна Австрийская воспитала в нем религиозную чувствительность и оказала большое влияние на веру сына: «Он очень прилежно соблюдает религиозные обряды и очень набожен{75}». Итак, хотя это описание не очень умелое, но многогранное, этот странный и наивный портрет живо и правдоподобно дает представление о будущем правлении короля.

Когда читаешь эти строки, как и то, что написано между строк, ясно, что король был, с одной стороны, достаточно зрелым, с другой — достаточно страстным, чтобы вскоре вступить в брак. Мазарини, в согласии с королевой-матерью, довел до сведения Филиппа IV, что женитьба короля на старшей инфанте могла бы стать залогом почетного мира. С одной стороны, Испания не отстраняла женщин от наследования трона, с другой стороны, у Филиппа в 1657 году родился сын. Но будущий Карл II[27] появился на свет таким слабым, что мог встать вопрос о претенденте на испанский престол. Inde irae — по крайней мере, это была серьезная забота. Вслед за этим, в 1658 году, заболел Людовик, и в этом двор искал символическое или пророческое объяснение. По этому поводу посол Венеции писал: «Болезнь истолковывали как проявление воли Господа, требовавшего мира, и королева-мать этим была так взволнована, а кардинал так напуган, что все не колеблясь поверили, что королева-мать тайно поклялась сделать все, что в ее силах, чтобы привести страну к миру. Точно лишь то, что Анна Австрийская напомнила кардиналу Мазарини, как во времена баррикад и гражданской войны она подвергала себя и корону опасности, чтобы его защитить, потребовала от него в свою очередь отблагодарить ее и сделать все возможное, чтобы дать ей в невестки ее племянницу, которая принесет в качестве приданого мир, и обещала ему поддержку в делах для того, чтобы его власть оставалась во времена мира такой же сильной, как во время военной смуты»{216}. Кардинал усилил давление на мадридский двор, чтобы заставить Филиппа IV принять решение по этому вопросу или, если это не удастся, найти другой интересный альянс. У него была на примете другая невеста — двоюродная сестра Людовика — Маргарита Савойская. Вот почему двор покинул Париж в ноябре и направился в Дижон и Лион.

Было решено, что король Франции примет решение о женитьбе в зависимости от результатов встречи в Лионе, куда двор прибыл 24-го. Эта Маргарита, хотя и со смуглым цветом кожи, была хорошо сложена и приятной наружности, «самая скромная и самая загадочная личность во всем мире, у которой для каждого было вежливое и ласковое обращение»{70}. Короче, она была создана для Людовика XIV, достаточно приятная, чтобы пробудить его чувства, достаточно остроумная, чтобы его развлечь. Король вместе с матерью совершает поездку в полумилю, чтобы встретить Савойских принцесс. Он казался довольным первой встречей, много говорил, что было для него, человека немногословного, необычно. Но в колчане маленького бога Эрота была не одна стрела. Людовик улыбался Савойской принцессе и одновременно почти открыто флиртовал со своей маленькой Манчини. Можно было подумать, что невестой была Мария, а не та, другая. «Он за ней ухаживает, — пишет одна осведомительница Фуке, — предлагает ей слушать музыку, устраивает легкие завтраки, верховые прогулки. Он дает ей своих лучших лошадей и заказывает для нее два экипажа»{70}.

Не было ли у Мазарини в декабре 1658 года сразу трех кандидатур? Вряд ли это было так, настолько он был уверен и далеко зашел в своих переговорах о мире. Если бы испанское бракосочетание не состоялось, Европе пришлось бы принять худший вариант — савойский. Но никто ни во Франции, ни за границей не одобрил бы брака с Манчини. Впрочем, кардинал, как никто другой, знал, что у его племянницы такой независимый и такой упрямый характер, что он не мог бы ни воздействовать на нее, ни сохранить, действуя через нее, почти незыблемый авторитет, которым он пользовался у своего крестника.

К тому же испанское высокомерие временно поубавилось после того, как Мадрид узнал о сугубо матримониальном визите в Лион. О возможности савойского бракосочетания Филипп IV сказал: «Esto no puede ser, у по sera» — «Этого не может быть и не будет»{216}. И тут же он посылает в Лион маркиза де Пимантеля, ему поручено предложить руку инфанты Марии-Терезии. Мазарини тотчас принял это предложение. Анна Австрийская очень обрадовалась. Савойские принцессы были задарены, им было много обещано. Людовик притворился, что не видит в этом ничего особенного. Это была победа кардинала, может быть, самая явная за все годы карьеры. Невозможно было себе представить, чтобы он согласился на что-либо другое, кроме испанского брака.

С января по май 1659 года (так как двор возвратился в Париж в конце января) тянулись двойные переговоры о мире и о бракосочетании. Мазарини и дом Луис де Харо подписали предварительные договоры 4 июня, но это не помешало переговорам продлиться все лето и осень (они проходили на островке реки Бидассоа).

Король Испании и его советники, принявшие французские предложения, казалось, делали все, чтобы оттянуть неизбежный срок, да и король Франции жил эти несколько месяцев, как если бы испанский брак был смутным предложением. Ставил ли он действительно любовную интрижку с Манчини выше интересов государства? Был ли он готов жениться на честолюбивой особе невысокого происхождения? Или он просто хотел выиграть время, по крайней мере до момента женитьбы на принцессе, к которой не питал никакой страсти? Соединившись с Маргаритой Савойской, он заключил бы подходящий брак, который смог бы принести ему счастье. Женившись на Марии-Терезии, он был обречен судьбой на союз, достойный его королевства, но безрадостный. И тут он все больше и больше поддается льстивым словам, которыми его услаждает Мария, вызывая беспокойство Мазарини и раздражение королевы-матери.

Две коалиционные державы обрекли молодых людей на болезненное расставание. Оно произошло 21 июня. Однако Людовик XIV продолжал обмениваться письмами со своей возлюбленной. Кардинал, который ушел с головой в испанские переговоры, вынужден был вмешаться. Ему пришлось сделать несколько попыток. 6 июля он заклинал короля не поддаваться страсти: «Лицо, которому я больше всего доверяю (Анна Австрийская), описало мне то состояние, в котором вы пребываете, и я в отчаянии от этого, так как абсолютно необходимо, чтобы вы нашли какое-нибудь средство избавиться от него, если вы не хотите быть несчастным и похоронить всех ваших верных слуг. И если вы не решитесь сами измениться, ваша болезнь будет обостряться. Я вас умоляю об этом ради вашей славы, чести, служения Богу и ради благополучия вашего королевства»{70}. Когда он узнал, находясь в Сен-Жан-де-Люзе, что Людовик XIV снова имел встречу с Марией Манчини 13-го в Сен-Жан-д'Анжели, он умоляет в последний раз короля (28 августа) отказаться от неравной и невозможной любви. Только после этого Людовик примирился со своей судьбой, тогда как Мария, находясь в Бруаже, горевала и переживала с Сенекой в руках жестокое разочарование. («Мы же находились в этой печальной и стоящей особняком крепости, где моим единственным развлечением, если бы я была способна на это, было чтение писем, которые я получала изредка от короля»{67}.) Ее выдадут замуж 15 апреля 1661 года за Лоренцо Онофрио Колонна, герцога де Тальяколи, принца де Пальяно и де Кастельоне, коннетабля Неаполитанского королевства, — при содействии и к большому облегчению Марии-Терезии, королевы Франции, ее «счастливой» соперницы.

Пиренейский мир

Бесконечно много времени ушло на подготовку договора. Мазарини интриговал, а дон Луис де Харо, видимо, не очень усердствовал. Двор поэтому не стал дожидаться окончания дискуссий и выехал из Фонтенбло в юго-западном направлении. В августе он уже был в Сентонже, в сентябре — в Бордо. Военные операции должны были закончиться в мае, перемирие было условлено возобновить в июне. Было разрешено немало спорных вопросов; «но так как еще оставалось много препятствий к миру, надо было проделать большую работу, чтобы кардинал Мазарини и дон Луис де Харо, первые министры обеих корон, договорились». Они устраивали совещания на Фазаньем острове, на реке Бидассоа, на одинаковом расстоянии от Андая и Фуэнтарабии.

«Это пограничное место было выбрано, чтобы не дать никакого преимущества ни одной, ни другой стороне; и было построено посреди этого места два особняка, соединенные двумя мостами через реку. Министры приехали сюда в первый раз 13 августа; они продолжали встречаться в течение трех месяцев и разъехались только после того, как пришли к соглашению по всем пунктам»{71}. Фазаний остров стал теперь называться островом Совещаний.

Все было трудно, ибо договор — одним своим существованием — лишний раз указывал на поражение Испании (были потеряны земли в Вест-Индии) и подчеркивал недавнее, но очевидное преимущество французов, которое было установлено Вестфальским миром и навязано остальной Европе. Честь двух наций часто смешивалась с честью двух монархов. Филипп IV был одновременно счастлив, что инфанта выходит замуж, и рассержен тем, что ему навязывали альянс, обеспокоен (не без основания) его возможными последствиями. Мазарини и Людовик XIV не возражали против того, чтобы пойти на некоторые уступки, потому что женитьба дорогого стоила, однако их справедливое возмущение вызывала одна лишь мысль о том, что можно простить предательство принца Конде. Однако равновесие было установлено, была принята статья, которая вызвала поначалу страстные споры. Таким образом, Испания добилась возвращения Конде ко двору Франции, поскольку первому принцу крови были возвращены его должности и провинции; и в ответ на это Филипп IV отдавал Юлих нашему союзнику, герцогу Нейбургскому, а нам уступал Авен, Филипвиль и Марьенбур.

Испания оставляла Руссильон, Сердань, Гравлин, Сен-Венан, Бурбур, Артуа (кроме Эра и Сент-Омера), Ле-Кенуа и Ландреси в Эно, Французский Люксембург (Монмеди, Тионвиль и Данвилье). Но мы должны были возвратить некоторые наши завоевания и заключить соглашения, согласно которым мы давали обещание не поддерживать ни республиканскую партию Кромвеля, ни короля Португалии, нашего естественного союзника. Правда, эти последние уступки были компенсированы нашим преимуществом, которое Испания за нами признавала, на северо-востоке. Та самая Испания, которая не подписала мир в Мюнстере, признавала теперь те его статьи, которые касались Эльзаса. Испанцы мало считались с бедным Карлом IV, но не могли не считаться с нашими пограничными интересами и полагали, что Лотарингия должна уступить Людовику XIV герцогство Бар, Кремон в Аргонне, Стене, Муайенвик, Дюн и Жамец. Нанси будет разорвано на части; Карл IV должен будет пропускать французские войска к Брейзаху и Филипсбургу. В случае отказа со стороны Карла IV его герцогство будет оккупировано Францией.

Эти статьи договора наилучшим образом устанавливали равновесие. Они определяли «оба государства в их границах»{7} от Фландрии до Зундгау и от Мон-Луи до Пор-Вандра. Это увеличивало размеры королевства Франции, давало ей большие стратегические и тактические возможности. Мазарини, конечно, не добился на границе Нидерландов всех тех преимуществ, о которых мечтал, но, без сомнения, он предпочитал ждать приданого инфанты.

Испанское наследство уже вырисовывалось на горизонте. О нем стали говорить при дворах и в канцеляриях. (Этот вопрос присутствовал в политических расчетах в течение всего правления Людовика XIV: до 1699 года на втором плане, а с 1700 года — на авансцене политики.) У Филиппа IV был только малолетний сын с плохим здоровьем — будущий Карл II, — и никто не знал, способен ли Филипп IV произвести на свет других детей. Король Испании был обеспокоен этим довольно сильно и поэтому потребовал, чтобы в договоре содержался отказ его дочери Марии-Терезии от всякого права наследования. Мазарини соглашается на это в отношении Испании и ее заморских колоний, однако просит сделать исключение в отношении Нидерландов. Увидев непреклонность другой стороны, он уступает. Но хитрость Мазарини не знает предела. Документы о приданом были составлены таким образом, чтобы не пострадали права инфанты и, следовательно, права Людовика XIV. Сначала говорилось об огромном приданом: 500 000 золотых экю с выплатой во Франции в три приема. Однако Испания, несмотря на американские богатства, постоянно нуждается в финансах. Ее можно сравнить с нищим, спящим на кровати из золота. И вот благодаря хитрости де Лионна одно лишь слово, казалось бы совсем невинное, появляется в 4-м пункте свадебного контракта, и восстанавливаются наследственные права, которые в другом пункте договора были устранены. «Пусть посредством фактической выплаты, сделанной Его Величеству наихристианнейшему королю… названная светлейшая инфанта будет считать себя удовлетворенной и будет довольна названным приданым и что после она не сможет ссылаться ни на какое другое право»{216}. Таким образом, если приданое не выплачивается, отказ от права на наследство становится недействительным.

Первая часть этого приданого должна была быть выплачена Франции «во время завершения свадебной церемонии». Бракосочетание состоялось в июне 1660 года. Ни один мешок с золотом тогда не пересек Пиренеи. Мазарини и Людовик XIV ничего не потребовали: через семь месяцев после подписания Пиренейского мира обязательства Филиппа IV были уже отправлены в архив. Через восемь лет «права королевы» нам принесут Лилль и валлонскую Фландрию.

Подобное событие никто — или почти никто — не смог бы в то время предугадать, и вот 7 ноября 1659 года всем становится ясно, что заслуги короля и королевства, а также слава кардинала в подписании Пиренейского мира бесспорны. Отец Рапен, иезуит, публикует небольшой научный труд «Pacis triumphalia» («Победа мира»), на первой странице которого такие слова: «Ad eminentissimum cardinalem Julium Mazarinum» («Его Высокопреосвященству кардиналу Джулио Мазарини»{70}.) На современном эстампе изображены «кардинал Мазарини, открывающий дверь Храма мира, и дом Луис де Харо, закрывающий дверь Храма войны». В своей небольшой книге в 80 страниц (1660) иезуит прославляет кардинала, королеву-мать и Людовика XIV, используя литературный прием — анаграмму на латинском и французском языках: «Самая большая слава (и это было предсказано королеверегентше еще в 1644 году) пришла к Его Преосвященству в 1660-м благодаря установлению мира; основывалось предсказание на любопытных нумерологических исследованиях имени великого кардинала Джулио Мазарини; Тома Боне сделал предсказание славы, как и впоследствии удачного королевского брака, тайна которого тоже заключалась уже в самих именах Их Величеств и была раскрыта благодаря нумерологическим исследованиям»{70}. «Северный мир», договоры в Оливе и Копенгагене весной 1660 года, установившие спокойствие на Балтике, надо считать заслугой Мазарини; без его ловкости, без французского посредничества они были бы заключены гораздо позже. «Никогда еще министр, — пишет мадам де Лафайетт, — не имел такой неограниченной власти и никогда еще так не пользовался ею для своего возвеличения»{49}. Однако всегда на первом плане у него было возвеличение Франции и короля.

Испанский брак

Пока герцог де Грамон пребывал в Мадриде, с поручением сделать официальное предложение инфанте, Людовик и его мать посетили провинции юга Франции: Лангедок, Арманьяк, Прованс. Они прибыли 18 января 1660 года в Экс, куда принц де Конде, усмирив свою гордость, приехал выказать благонадежность и почтение своему кузену. Людовик, хотя все еще помнил зло, причиненное принцем, взял себя в руки, был чрезвычайно вежлив и даже пригласил бывшего мятежника на свою свадьбу. Но Конде вежливо отказался. Во время пребывания в столице Прованса король получил известие о смерти своего дяди Гастона (в Блуа 2 февраля) и о том, что покойный Месье завещал ему свои книги и медали.

Тысяча шестьсот шестидесятый год стал годом невероятных треволнений: умирает сын Франции, дядя-фрондер; публично раскаивается другой принц-фрондер; уходят в мир иной комедиант Жодле (25 марта) и поэт Скаррон (7 октября), св. Луиза де Марийяк (15 марта) и Венсан де Поль (27 сентября). Похоже, что вместе с ними исчезает поколение причудливых, манерных людей барокко.

Помпезная церемония испанской свадьбы тоже выглядит барочной. Двор Филиппа IV отправился в путь в направлении Сен-Жан-де-Люза «неспешно и величаво, согласно испанскому этикету. Королевский кортеж растянулся не менее чем на шесть лье{190}. Надо было сделать так, чтобы оба монарха приехали «на границу в одно время. 6 июня они встретились на реке Бидассоа и провели два дня на Фазаньем острове, где семь месяцев назад кардинал Мазарини и дом Луис де Харо подписали договор. Пышность апартаментов, великолепные кортежи обоих королей и огромное стечение людей представляли торжественное и редкое зрелище; но еще замечательнее и интереснее было наблюдать за изъявлениями дружбы и доверия обоих монархов»{71}.

По доверенности свадьба была отпразднована в Фуэнтарабии. Церемония совершалась в «большой церкви, украшенной великолепными коврами». Король Испании и его дочь восседали в креслах «в приделе, обтянутом золотой парчой». «Священники тотчас начали маленькую мессу, по окончании которой и король и инфанта встали, дом Луис де Харо прочитал вслух доверенность короля Людовика XIV, подтверждавшую желание монарха жениться на инфанте, и тогда епископ Пампелони совершил обряд венчания. Прежде чем дать свое согласие стать женой Людовика XIV, инфанта сделала реверанс своему отцу-королю, Филипп IV позволил ей сказать «да» и был так растроган, что у него на глазах появились слезы. Тотчас же, как только венчание состоялось и она стала королевой, король, ее отец, посадил новобрачную рядом с собой по правую руку»{6}. Французские свидетели находили, что Мария-Терезия, хоть и меньше ростом, похожа на Анну Австрийскую: «такое же одухотворенное лицо», «такой же здоровый вид» и «великолепный цвет лица». Во время церемонии Мария-Терезия была сдержанна, но вид имела весьма довольный. Казалось, что в этот день все друг друга видели через розовые очки. Испанцы, со своей стороны, восхищались Мадемуазелью, старшей дочерью Гастона Орлеанского: «Как она красива! Как хорошо выглядит!»

Девятого июля свадьбу отпраздновали в Сен-Жан-де-Люзе. «Она была похожа на свадьбу из волшебной сказки»{190}. «Королевы, каждая из которых сидела под высоким балдахином, были самыми красивыми в мире»{6}. Людовик был одет в одежды, сшитые из золототканой материи. У Марии-Терезии «было знаменитое большое королевское манто из фиолетового бархата с вытканными золотыми лилиями, в котором ее можно видеть с золотой короной на голове на картинах». Месса была долгая и торжественная, «по окончании ее короля и королеву посадили под балдахин. Весь двор, как вы понимаете, был в этот день в церкви, и придворные сверкали великолепными одеждами. Без всякого преувеличения, здесь было иное великолепие, непохожее на роскошь Фуэнтарабии»{6}. Из церкви вышел кортеж так же, как вошел туда. Впереди шли король и королева. Платье МарииТерезии несли принцессы. Затем шла королева-мать, за ней «графиня де Флеке несла ее шлейф. За королевой-матерью следовала Мадемуазель, и ее шлейф нес г-н Манчини»[28]. Описание всего того, что было связано со шлейфами, в настоящей книге могло бы составить целую главу. Накануне, например, очень много говорили о Пфальцской принцессе, которая приехала «к королеве-матери с большим шлейфом. Мадам д'Юзес сказала королеве-матери о несоответствии длины шлейфа этой принцессы с ее положением. Анна Австрийская ответила, что на свадьбе Английской королевы все Лотарингские принцессы были с такими шлейфами»;{6} как бы то ни было, не Испания будет определять будущую церемонию в Версале и не личное правление Людовика XIV положит начало этикету, который так охотно соблюдали наши отцы и деды.

Итак, вернемся к церемонии. «Мадемуазель появилась во всем великолепии», блистала красотой и с виду казалась счастливой, хотя она потеряла в этот год отца и надежду выйти замуж за короля. У ее сестер «платья были из феррандины, с широкими накидками из крепа», и на всех троих «были жемчуга»{6}. Улицы, которые отделяли церковь от резиденции принцесс, были «покрыты коврами, украшены гирляндами, привязанными к столбам, выкрашенным в белый и золотой цвета»{190}. Завершение свадьбы обычным ритуалом, рассматриваемым как уплата за приданое, не заставило себя ждать. В тот же вечер «королева-мать» задернула занавес, закрывающий супружеское ложе, и тотчас же ушла. На следующий день у молодых супругов, как у одного, так и у другого, вид был счастливый»{190}.

Теперь надо было, не спеша, устраивая по дороге веселые празднества, возвращаться в столицу, где готовился триумфальный въезд монархов. И совсем на короткое время король себе позволил сделать маленькое отклонение от намеченного пути, заехал в Бруаж с небольшим кругом приближенных и распростился с легкой грустью со своей юношеской любовью.

«В Париже все было приготовлено для пышного въезда, такого еще никогда не было. Улицы были украшены листвой, коврами и картинами; и в разных местах были подняты триумфальные арки с девизами и надписями»{71}. Летнее горячее солнце ярко освещало эти изящные украшения. Париж уже забыл Фронду. Король уже забыл некоторые из своих детских воспоминаний. К парижанам присоединились люди из провинций, чтобы отпраздновать одновременно два радостных события: королевскую свадьбу и прочный, славный мир. С восьми до полудня молодые монархи, восседающие на троне, «который им был приготовлен на окраине предместья Сент-Антуан, принимали клятву верности и изъявления покорности от всех корпораций и крупных компаний. Таким образом, прошли столичное духовенство, держа кресты и хоругви, университет (42 доктора медицины, 116 докторов богословия, 6 докторов по каноническому праву, «все одетые в мантии и пелерины, отороченные горностаевым мехом»{279}), все шесть корпораций и другие ассоциации, затем верховные суды, парламент прошел последним как самая престижная корпорация.

Торжественный марш начался в два часа дня. «Король ехал верхом, впереди шли войска королевского дома, рядом — принцы и вельможи двора. Затем ехала королева в открытой карете, за ней следовали кареты принцесс и самых высокородных дам». С таким пышным кортежем Их Величества проехали по столице от ворот Сент-Антуан до Лувра, «и не было места, проезда, где народ не выражал бы приветственными криками радость, которую он испытывал в такой счастливый день».

После подобного триумфа, в преддверии двадцатитрехлетия короля, можно было себе задать вопрос: что будет делать король?

Терпеть еще двадцать лет полуопеку кардинала и немного походить на тех ленивых королей, к которым он в детстве питал отвращение, или расстанется с министром, который оказал Франции столько услуг и отдельные нарушения обязанностей которого были пустяками по сравнению с положительным вкладом его большого труда? Со своей стороны, Мазарини должен был взвесить, на что он может рассчитывать, оказавшись перед такой дилеммой: это было одной из причин его запоздалого желания принять священнические обеты и попытаться стать папой.

Но Провидение положило конец этим вопросам. Джулио Мазарини должен был умереть с 8 на 9 марта 1661 года, уйдя в самый подходящий момент, как уходят верные слуги.

Глава VI.

ВОССТАНОВЛЕНИЕ ГОСУДАРСТВА

В возрасте двадцати двух лет он приступил к управлению государством, и это не показалось ему обременительным. Его ум, который скрывался до этого под скромным обличием детского простодушия, проявился полностью: он изменил порядок ведения дел, подобрал министров, учредил регулярные советы и, отдавшись всецело государственным делам, даровал покой своим народам, удивил Европу своими способностями и одаренностью, которых никто в нем не подозревал.

Аббат де Шуази

Я стал смотреть на все провинции государства не равнодушными глазами, а глазами хозяина.

Людовик XIV

Не только великие дела свершались в его царствование, но великие вершил он сам.

Вольтер

Первого августа 1664 года была сыграна при дворе, в замке Фонтенбло, трагедия старика Корнеля «Отон». Пьеса была политическая, в ней рассказывалось о заговорах, о ловких маневрах: кто же будет наследовать императору Гальбе? Отон, кандидат консула Виниуса, или Пизон, которого выдвигал префект Лакус? Но текст, заимствованный у античного мира, был совершенно прозрачен. Придворные видели в Отоне своего молодого короля, монарха, который боролся со взяточничеством, с беспорядками и с заговорами, монарха, твердо решившего управлять единовластно. В самом деле, Людовик XIV уже три года держал «бразды правления в своих руках»{99}, Пьер Корнель возносил хвалу за это королю, облекая свои комплименты в римскую тогу.

Людовик — полновластный король

Личное правление Людовика началось уже через несколько часов после смерти Мазарини, 9 марта 1661 года. На смертном одре, пользуясь малейшей передышкой, Ментор давал Телемаку последние политические советы. Он ему особенно рекомендовал «блюсти права Церкви», давать бенефиции «исключительно людям способным, набожным, благонамеренным», обращаться с дворянством «хорошо и с доверием», не разрешать должностным лицам выходить за рамки своих прямых обязанностей, «облегчать участь народа, снижая не только талью, но и другие налоги»; и наконец, назначать министров «в зависимости от их талантов»{171}. Кардинал оставлял своему крестнику трех блестящих и надежных министров: Фуке, умеющего ловко добывать финансы, Летелье, реорганизатора армии, и де Лионна, великолепного дипломата.

Вопреки бытующей легенде, Мазарини не рекомендовал королю избавляться от Фуке. Фуке вел себя лояльно и был очень полезным во время Фронды. Он сослужил добрую службу кардиналу, наполняя казну как по мановению волшебной палочки. Вопреки другой легенде, умирающий не мог поступить бестактно и посоветовать королю не назначать больше премьер-министров (тем самым он как бы сам себя ретроспективно осуждал, как бы говоря: после меня — хоть потоп). Ну, а если поразмыслить над советами Мазарини, то как мог король, уже давно подготовленный к своему «ремеслу», уже давно жаждущий лично управлять государством, не прийти к выводу, слушая последние напутственные слова, что пора взять бразды правления в свои руки?

Кардинал скончался в два часа ночи; в тот же день молодой король собрал министров и говорил с ними как монарх. Придворные разделились на две группы, одни не поверили своим ушам, а другие подумали, что это была минутная вспышка. В самом деле, авторитет Мазарини, сдержанность его королевского ученика ввели в заблуждение многих французских и иностранных авгуров. «Над всем и вся, — как заметила госпожа де Лафайетт, — еще витала тень кардинала, и казалось, что все помыслы короля только и были направлены на то, чтобы вести себя в духе его наставлений. Смерть эта давала большую надежду тем, кто мог рассчитывать занять пост министра; они, по-видимому, считали, что король, который еще совсем недавно позволял полностью собой управлять, — и государством, и своей собственной персоной, — доверится, вероятно, министру, который будет заниматься исключительно общественными делами и не будет вмешиваться в личные дела короля. Им и в голову не приходило, что человек мог оказаться совсем непохожим на самого себя и что он, отдававший до сих пор всю королевскую власть в руки премьер-министра, вдруг захочет в своих руках сосредоточить власть короля и премьер-министра»{49}.

Если Людовик XIV берет в свои руки и руководство министерством, и управление государством, то делает он это, чтобы произвести определенное впечатление. Некоторые усмотрели в этом государственный переворот: нет ничего более неправдоподобного. Другие утверждали, что со времен Людовика XI во Франции не было подобного авторитета: они, наверное, забыли Франциска I, Генриха II, Генриха IV и даже Людовика XIII, который вдруг начинал действовать как короли Капетинги, обладавшие настоящей монархической властью. И еще одно обстоятельство объясняет поспешность короля. Несмотря на восхищение, которое ему внушал Мазарини, и явную любовь, которую он питал к кардиналу, Людовик трезво оценивал деятельность своего премьер-министра. Он был высокого мнения о дипломатическом таланте своего ментора, но общее положение дел во Франции, состояние, в котором находилась администрация, в частности двор, его не удовлетворяли. В начале своих «Мемуаров за 1661 год» Людовик XIV напишет, не щадя своего покойного премьера-министра: «Я стал смотреть на все провинции государства не равнодушными глазами, а глазами хозяина, который сильно тронут тем, что все они его приглашают приехать и поскорее ими заняться… Беспорядок царил повсюду»{63}.

Обе эти причины побуждали действовать, и действовать быстро, осторожно и искусно (часть фразы, выпущенная в тексте 1661 года, звучит буквально так: «…и разобраться тщательно во всем настолько, насколько время и дела могли бы позволить»). С этого момента доминирует и царит безраздельно королевский прагматизм. Людовик XIV инстинктивно чувствует — он еще напомнит об этом позже, — что обстоятельства благоприятны. «В самом деле, всюду царило спокойствие, не было ни движения, ни опасности или видимости возникновения какого-либо волнения в королевстве, которое могло бы остановить осуществление моих проектов или помешать их выполнению; с соседями был установлен мир и, вероятно, на столько времени, на сколько я сам захочу этого в силу положения, в котором они оказались»{63}. Внутреннее спокойствие — это также залог доверия подданных и их преданности. Что касается внешнего мира, то он совпадает с европейской тенденцией к абсолютной монархии. В 1660 году Великий Курфюрст начал проводить в Берлине целую серию реформ. 29 мая 1660 года король Англии, Карл II, вошел в Уайтхолл, положив конец длительному кромвелевскому междуцарствию; а 8 мая 1661 года была избрана лондонская «бесподобная палата», прозванная «парламентом кавалеров». Обстановка изменяется в этом же направлении на другом конце Северного моря. В Копенгагене двор (которым руководит королева София-Амалия), духовенство и буржуазия провозглашают датскую корону наследственной 13 октября 1660 года, а 10 января 1661 года подтверждается абсолютная власть монарха. Эти мнимые «совпадения» следовало бы тщательно проанализировать. Слишком много авторов ссылаются сегодня — чтобы объяснить эти явления — на «конъюнктуру», преимущественно обращая внимание на кривую цен. Поворот, происшедший в 1660–1661 годах, нельзя объяснить исключительно экономическими условиями. Он был в первую очередь политическим.

Луи-Анри Ломени де Бриенн, преемник государственного секретаря в ведомстве иностранных дел, оставил нам памятную записку о событии 10 марта 1661 года, которое игроки того времени назвали бы «ловким ходом»: «Король появился перед ассамблеей собравшихся в комнате королевы-матери, где прежде всегда заседал совет, принцев, герцогов и государственных министров… и сообщил им, что принял решение: лично управлять государством, полагаясь исключительно на себя (он буквально так и выразился). После этого он их учтиво спровадил, сказав, что вызовет, когда понадобятся их советы… Мне был отдан приказ уведомить всех иностранных министров о решении Его Величества единолично управлять государством для того, чтобы они сообщили об этом решении своим государям»{43}. «Явление короля», как выразился Пьер Гаксотт, походило на сцену артиста придворного балета: Людовик XIV продемонстрировал строгость, благородство и силу; был, пожалуй, резок, но эта резкость была рассчитана на то, чтобы привести в замешательство вельмож.

О людях и коллегиях

Явление короля было лишь прологом. Прежде чем перевести двор в Фонтенбло (20 апреля — 4 декабря), Людовик провел в жизнь, еще до конца марта, основную часть управленческой реформы. Она ничего не имела общего с государственным переворотом. Установленная система отличалась от предыдущей всего лишь объемом и стилем работы. Оставаясь верной старой монархической традиции, она основывалась на удачном равновесии между властью людей и властью коллегий.

При отсутствии раздела власти (и король это понимает) всегда можно опасаться злоупотребления властью. Мазарини (или, как его прозвали, турецкий султан) опирается только на своих визирей, и этот тип правления мы называем восточным деспотизмом. Полисинодные государства, как Польша, где властвуют советы, оказываются часто парализованными. Страны, где государственным правом не предусмотрены соответствующие компетенции коллегий и руководителей ведомств, обречены на политическую неустойчивость и рискуют стать жертвами революций: волнения в Соединенных Провинциях в 1672 году наглядно подтверждают это положение.

Франция в этом отношении давно находится в лучшем положении. Здесь уже со времен Карла VII и Людовика XI абсолютная монархия ищет подходящую для себя форму и совершенствуется. Начиная с середины средневековья королевство живет под защитой своей конституции-кутюмы (которая не позволяет монарху превращаться в деспота) и оберегается правовым сознанием. Однако такие удачные предпосылки и такие качества не позволили разрешить все проблемы: Людовику XIV пришлось немало потрудиться в марте 1661 года. Ему пришлось исправлять ошибки предшественников, которые набирали фаворитов, часто не способных разбираться в правилах работы в министерстве — таков, вероятно, порок режимов, где нет смены правителя. Короли, его предшественники, не всегда были способны оценить качество министра и точно определить полномочия руководителя ведомства. Институт государственных секретарей, кстати, был введен сравнительно недавно, круг их обязанностей расширялся с годами (1547, 1559, 1560, 1588){227}. Что касается совета (его пишут то в единственном, то во множественном числе в зависимости от того, что в данном случае преобладает: идея его единства или специализация составляющих его секций), то здесь монархия продвигается ощупью. Никто ничего не знает о точных границах королевского совета, так как эти границы слишком часто менялись. Некоторые отделы переименовываются, и их компетенции меняются. Все в целом было определено противоречивыми и сложными постановлениями. При Людовике XIII только за двадцать лет, с 5 февраля 1611 по 18 января 1630 года, было принято не менее двадцати шести уставных текстов, касающихся совета!{250} Вот почему инструкции марта 1661 года привели в восхищение современников; а историография, обычно столь критически настроенная, не может не оценить конструкцию, которая просуществует сто двадцать восемь лет.

Людовик XIV укрепляет систему распределения обязанностей между шестью главными ведомствами: юстиции, финансов и четырьмя управлениями государственными секретарями. Канцлер Пьер Сегье будет, как и прежде, ведать «делами юстиции», где он уже, с общей точки зрения, продемонстрировал «большую ловкость»{63}, исполнять обязанности председателя совета по гражданским делам и хранителя печатей Франции. Он останется первым сановником короны (раз уже нет больше должности коннетабля), первым должностным юридическим лицом Франции, пожизненным начальником советов Его Величества. Но Людовик не хочет, чтобы компетенция, уже огромная, министра юстиции была бы чрезмерной. Вот почему он не вводит его в верхний совет, где обсуждается сущность политики.

Первым государственным секретарем, в компетенцию которого входят «война, налогообложение, артиллерия, средиземноморский флот» и восемь провинций, назначается Летелье. Король воздаст ему сию посмертную хвалу: «Никогда не было лучшего советника по любому вопросу»{39}. Теперь монарх мог рассчитывать и на достаточную компетентность, и на преданность, которые уже отметил Мазарини и которые Людовик сам имел возможность наблюдать: «Он отличался мудрым, осторожным и скромным поведением»{63}. Вторым госсекретарем был Анри де Генего, сеньор дю Плесси, он исполнял эту должность с 1643 года так же, как и Летелье, на которого он совсем не походил; в то время лицо, назначенное на эту должность, ведало делами Парижа, королевского дома, духовенства и пяти провинций. Третья должность госсекретаря была разделена между Анри Огюстом де Ломени, графом де Бриенном, занимающим этот пост уже давно, и его Анри, о котором шла речь. Людовик XIV был невысокого о них мнения и держал их на этом посту временно. Уже в сентябре 1661 года Жан-Батист Кольбер отберет de facto у Бриеннов атлантический, а потом Летелье отнимет у них и средиземноморский флот{273}. В апреле 1663 года Бриенны, отец и сын, подадут в отставку, лишая себя тем самым пенсий и руководства четырех провинций. Отныне двор не знает, до какой степени от них зависят иностранные дела, составляющие основную долю их формальной компетенции, ибо Его Величество и де Лионн полностью взваливают эти обязанности на себя и талантливо их выполняют, действуя через голову Бриеннов. Остается еще одна должность (последняя) — государственного секретаря, которую выполняет в то время старик Луи Фелипо де Лавриер, занимающий этот пост с 1629 года! В его ведении находятся дела протестантской религии, а также управление тринадцатью провинциями — пятьюдесятью семью процентами территории королевства.

Общее распределение должностей не будет меняться до 1715 года: всегда будут ведомства войны, иностранных дел, протестантских дел и т. д. Но время от времени Людовик будет поиному распределять провинции между четырьмя секретарями, особенно для того, чтобы включить пограничные и завоеванные провинции в юрисдикцию военного ведомства.

Шестое большое ведомство правительства — ведомство финансов — находится в руках знаменитого Никола Фуке, маркиза де Бель-Иль. Он совмещает эту высокую должность с другой важной функцией (обеспечивающей ему юридический иммунитет), с функцией генерального прокурора парижского парламента. Фуке был назначен суперинтендантом сразу по окончании Фронды, 7 февраля 1653 года, одновременно с Абелем Сервьеном, остался один на этой должности после смерти своего коллеги в феврале 1659 года. Фуке — человек умный, блестящий, открытый, умеющий привязывать к себе людей, вызывать чувство восторга, но также и чувство ненависти. Он любит поэтов, прекрасных дам, изящное искусство. Человек с большим воображением и даже своего рода мечтатель, совсем не расчетливый. Он меценат, который забывает, что Меценат немыслим без Августа. Фуке чрезмерно честолюбив, но непосредственность мешает ему долго и последовательно продвигаться к намеченной цели. Он поджигает с двух концов свечи своих роскошных венецианских люстр. Фуке распоряжается казенными деньгами, и если добивается успеха в проведении какой-то финансовой операции, то необязательно действует по установленным правилам. Сочетание в нем таких качеств и недостатков способствует тому, что, несмотря на весь свой теперешний авторитет, он становится жертвой блистательного Людовика XIV и завистливого Кольбера. В довершение Фуке усугубляет свое положение, обращаясь с министром как с бедняком, а с королем — как с задержавшимся в своем развитии подростком.

Организация совета во многом зависит от короля. Частный совет, или совет по гражданским делам, располагается на первом этаже. Король почти никогда на нем не присутствует, поручая председательство канцлеру. Это отдел высшей администрации, куда стекаются специально подобранные спорные вопросы и где король лично вершит правосудие (как это делал Людовик Святой, сидя под своим знаменитым дубом). Отдел состоит из государственных секретарей, государственных советников (назначаемых королем), докладчиков в Государственном совете (владельцев своих должностей), большого штата специалистов широкого диапазона, своего рода питомника будущих государственных мужей. Полномочия совета соответствуют полномочиям нашего кассационного суда, а также полномочиям нашего современного государственного совета. Частный совет дополняли отделы (кассационного суда, иска, почт и перевозок) и комиссии, (большое и малое управление финансами, продовольственные комиссии и другие). Чиновники частного совета и дополняющих его отделов и комиссий (их около сотни) пользуются большим административным весом.

Первый правительственный орган находится на ступень выше совета. Здесь заседания проходят под председательством самого Людовика XIV. Этот отдел называется советом депеш. Он был образован не в 1661 году, а еще во времена Фронды. Новшество заключается лишь в том, что теперь он работает под председательством Его Величества, а не канцлера. Он решает внутренние административные вопросы, общие для государственных секретарей, в частности, занимается «депешами», то есть активной и пассивной корреспонденцией между правительством и ответственными функционариями провинций (губернаторами и интендантами). Совет депеш собирается два раза в неделю, чаще, чем частный совет или совет по гражданским делам, но его роль будет все время снижаться: с 1691 по 1715 год он будет собираться два раза в месяц. В совет депеш входят: канцлер, государственные секретари и их преемники, суперинтендант, несколько государственных советников, в зависимости от их компетенции, наконец, министры.

Официальное звание «государственный министр» становится, по воле монарха, званием вполне определенным и очень редким. Отныне его будут присваивать только избранным, специально отобранным Его Величеством счастливцам, принятым в самый узкий и престижный отдел его совета. Его называют «верхним советом», но это не по причине его особой важности, а потому, что он заседает на втором этаже в главных резиденциях короля. Во время правления Людовика XIV гораздо больше в ходу будет термин «совет министров» — вполне удачное выражение, так как только его члены имеют право stricto sensu (в строгом смысле) на звание министра.

Такой тип совета существовал всегда, и регентский совет, рекомендованный Людовиком XIII, ему соответствовал. В совете долго фигурировали члены королевской семьи, принцы крови, герцоги и пэры, высшие должностные чины, канцлер Франции. Теперь же Людовик умышленно ограничивает доступ в него. Он «забывает» пригласить в совет королеву-мать, Сегье, Ломени де Бриенна. Он и не думает пригласить участвовать в нем Конде или Конти, Лонгвиля или Бофора. Он не хочет, чтоб в нем были герцоги. Даже виконт де Тюренн, который приобщил короля к искусству ведения войны и который продолжает служить ему добрым советчиком, — слишком большой вельможа, чтобы Людовик XIV счел его пригодным для этой роли.

Здесь ему достаточно и трех государственных министров: их назовут триадой. Это — Летелье, Фуке и Лионн. Желательно, с точки зрения короля, чтобы можно было обходиться «в вящих интересах государства и для лучшего соблюдения секретности наименьшим количеством членов совета»{63}. Едва эта позиция короля стала известна, как клан разочарованных — вельможи, вечно недовольные, стали критически высказываться по поводу отсутствия высшей знати в совете (которому поручено было заниматься самыми важными разделами политики: дипломатией, войной, религиозными вопросами, наиважнейшими внутренними проблемами). Полемика обострилась до такой степени, что министров (а они все принадлежали к дворянству мантии) стали обзывать «мещанами». В своих «Мемуарах» король будет оправдываться следующим образом: «Я мог бы, конечно, остановить свой взор на людях, принадлежащих к более высокому сословию, но я не нашел бы среди них людей, которые были бы способнее этих троих»{63}.

Чтобы быть включенным в совет, достаточно было быть отобранным Его Величеством: король ввел туда суперинтенданта Фуке и отстранил канцлера Сегье. Он выдвинул государственного секретаря Летелье и пренебрег его тремя коллегами, даже Бриенном, который пребывал в ранге министра уже год. Он выбрал де Лионна, который вплоть до 1663 года не был государственным секретарем. Правда, Лионн, как и Летелье, состоял в отборной команде, руководимой Мазарини. Этот человек блестяще провел переговоры по заключению Пиренейского соглашения и не имеет себе равных по части дипломатии, вкуса, остроумия и вежливости. «В нем, — уверяет Сент-Эвремон, — сочетаются разные таланты; Лионн проявляет тонкое знание человеческих достоинств и глубокое понимание дел. Я не перестаю удивляться, что этот министр, сумевший привести в полное замешательство политику итальянцев и обмануть бдительность испанцев, привлекший на нашу сторону такое множество немецких принцев и заставивший действовать в наших интересах людей, с трудом двигающихся даже ради собственной выгоды, что этот человек, исключительно искушенный в искусстве переговоров и так глубоко разбирающийся во всех делах, мог еще проявлять, помимо всего этого, огромную деликатность, свойственную самым вышколенным придворным, как в беседе, так и в развлечениях»{92}. Если учесть, что и Летелье не только талантливый администратор, но еще и ловчайший придворный XVII века, что и Фуке, несмотря на свои пороки, равно как и благодаря им, постоянно действует и мыслит как истый дворянин, то станет ясно, что триада короля отнюдь не мещанский клуб, а строго отобранная группа компетентных, любезных, отлично воспитанных государственных мужей.

Распределение дел между ведомствами и советами, как и распределение ответственных сотрудников по разным отделам совета, — король, министры, канцлер постоянно заботятся об установлении связи между правительственными отделами и личным советом, — способствуют нормальному функционированию сложного и еще слабо обкатанного механизма. Если бы Людовик XIV не делал отбор лично и если бы не присутствовал на советах, успех не был бы таким явным и результаты их деятельности не были бы такими долговечными. Правда, король, будучи исключительно осмотрительным, ввел из предосторожности в систему механизма, на скромную пока еще должность, но на важный стратегический пост, преданного человека, которому подозрительный Мазарини доверял больше, чем кому бы то ни было. Этого человека звали Жан-Батист Кольбер, он был лучшим подарком, который умирающий Мазарини сделал королю.

Восьмого марта, накануне кончины Мазарини, Кольбер назначается интендантом финансов. Людовик XIV «ему полностью доверяет»; он говорит, что знает его «как человека старательного, умного и честного»{63}. Бывшему приверженцу кардинала поручается осуществление контроля над использованием государственных средств. Король знает, что он не только следит за казной: он следит, по поручению короля, за суперинтендантом финансов.

Уж и белка

У семьи Фуке был герб со значением: серебряный, с белкой (в просторечии белка называется «фуке»). Герб Кольберов был золотой, с лазурным ужом. Такая геральдика сразу же рождает ассоциации с басенными персонажами. Никола Фуке никогда не скрывал своих амбиций. Они ярко выражены в семейном девизе: «Quo non ascendam?!» («Куда я только не взберусь?!») Ловкая белка удивительно символична. Но маленький грызун не заметил, что за ним следует уж, который проявит в нашей басне большое терпение и хитрость и долго будет скрывать свою ненависть и агрессивность.

Чтобы понять событие, которое произошло в 1661 году, нужно вернуться к временам, наступившим сразу после Фронды{1}. В 1653 году король был абсолютно не сведущим в вопросах финансов. Мазарини, который учит его многому, недостаточно компетентен, чтобы вооружить его необходимыми знаниями в этой области, да и нет у него желания научить крестника слишком хорошо разбираться в деталях финансовой системы. В этой области первостепенную роль играют три личности: Мазарини, Фуке и Кольбер. Последний, интендант кардинала Мазарини, готовится (это его роль) управлять огромным состоянием, которое кардинал восстановил по возвращении из изгнания. Мазарини, который вернулся почти полностью разоренным, оставит после своей смерти 35 000 000 ливров (около двух миллиардов наших теперешних франков), сумму, превышающую кассовую наличность Амстердамского банка{170}. Кольбер знает, что премьер-министр слишком сильно и слишком быстро богатеет, даже если сделать скидку на то, что его услуги огромны. Состояние Мазарини состоит из пяти миллионов в виде кредитных билетов, то есть бумажных «денег», гарантированных налоговыми поступлениями. Но у Кольбера есть все основания держать язык за зубами: кардинал его покровитель; сеиды Мазарини (и Кольбер занимает самую выгодную позицию среди них) тоже сколачивают себе состояние; наконец, Кольбер ждет своего часа. Готовясь к нему, он терпеливо и безжалостно собирает цифры и факты (основы будущих разоблачений) против суперинтенданта финансов Фуке. В 1659 году, после смерти Абеля Сервьена, когда Фуке останется один на своем посту, Кольбер начнет усиленно распространять компрометирующие слухи о министре финансов. Мазарини, который охотно ставил сразу на две разные карты, делал вид, что ничего не замечает. Кардинал действительно чувствует, что здоровье его пошатнулось, он заботится прежде всего о том, чтобы сохранить свое огромное состояние, ему трудно упрекнуть Фуке в том, что тот тоже обогащается, и ему кажется чрезвычайно выгодным оставить все так, как есть.

Никола Фуке, занявший свой пост в 1653 году, унаследовал полностью опустошенную (с лета 1648 года) государственную казну, очень плохую налоговую конъюнктуру (при Фронде были полностью прекращены «чрезвычайные дела», то есть больше не изыскивались спасительные уловки для выхода из создавшегося положения; кроме того, тальи стали гораздо меньше давать дохода, чем прежде), крайне дефицитную монетную массу (с 1641 года Европа страдает нехваткой ценных металлов). Мазарини отвел Фуке главную роль в суперинтендантстве, которое было в то время двуглавым: Фуке надлежало найти во что бы то ни стало деньги, и сделать это быстро, ибо государство было обескровлено; а также изыскать их в большом количестве, ибо война с Испанией нас разоряла. В этих условиях суперинтендант финансов будет прибегать к испытанным методам. Он сохранит существующие финансовые структуры, которые привели к тому, что почти все оказалось арендованным: не только косвенные налоги и

«чрезвычайные дела» (область королевских откупщиков), но и прямые налоги, так как сборщики налогов и главные казначеи провинций, поздно присоединенных к Французской короне, вынуждены все больше и больше становиться субподрядчиками. Короче, Никола Фуке сохраняет структуру, которую его никто не просил менять, которая прежде казалась рентабельной для государства и вполне сочеталась с его умением вести дела. Фуке, человеку, умеющему обольщать и исключительно общительному, ничего не стоило подкупить лестью откупщиков, субподрядчиков и всяких других финансовых воротил, внушающих доверие. К тому же, чтобы заставить их окончательно вернуться в налоговую систему, он увеличивает им процент прибыли.

Словом, эта политика была нисколько не хуже любой другой. Она обеспечивала монархии надежные поступления. Правда, она ставила правительство в зависимость от заимодавцев, но зато спасала короля от непопулярности. Действительно, легче всего разоблачать от случая к случаю корыстолюбие своих приверженцев, скандальный характер их обогащения; заставить их замолчать — обычная практика. (Начало и конец единоличного правления Людовика XIV были ознаменованы двумя сессиями палат правосудия — в 1661 и в 1716 годах, — на которых мало заботились о справедливости; эти деловые люди, обвиненные во всех смертных грехах в королевстве, подверглись жестким налоговым обложениям.) Но в 1661 году деловым людям расставят двойную ловушку: государство не только заставит расплачиваться финансистов и отдаст их народу на растерзание, но еще и придумает, не без риска для себя, помимо обычных искупительных жертв, совершенно неожиданного козла отпущения — самого суперинтенданта финансов Фуке. Для этого достаточно было убедить молодого короля в коварстве его министра. Кольбер сумел это сделать, ему удалось привлечь Людовика XIV на свою сторону. И 4 мая 1661 года, за три с лишним месяца до знаменитых празднеств, которые должны были состояться в Воле-Виконт, король принял решение погубить суперинтенданта финансов.

Позиция Кольбера нам сегодня ясна{170}. Он стал замечать уже с 1659 года, что кардинал болен; учитывая, что он не бессмертен, чрезмерно верный интендант предвидел: когда Мазарини не станет, будет непросто избежать крупномасштабного публичного разоблачения скандальных дел и выверки счетов. Кардинал это тоже понимал; он позаботился о том, чтобы Людовик XIV отказался считаться его наследником, и сделал все, чтобы избежать инвентаризации, которая разоблачила бы его служебную недобросовестность. Кольберу важно было остаться в хороших отношениях с Мазарини и выслужиться перед королем. Он отмежевался от суперинтенданта, чтобы найти способ его устранить в подходящее время, и сделал это так, чтобы не скомпрометировать Мазарини.

Ибо если Фуке и использовал свои служебные обязанности для обогащения, то Мазарини делал то же самое и в гораздо большем размере. И если Мазарини уже все знал о Фуке по доносу Кольбера, то его вина уже в том, что он оставил Фуке на своем посту после 1659 года. Таким образом объясняется тактика Кольбера в течение марта — апреля 1661 года. Новый интендант финансов уже сумел заслужить доверие короля. Кольбер убедил своего хозяина в своей незаинтересованности. Он разыгрывает из себя скромного и непритязательного королевского слугу, тщательно скрывает свое честолюбие, которое, вероятно, посильнее даже, чем честолюбие его соперника, льет бальзам на гордость Людовика XIV. Он все время говорит о том, как он печется о благополучии государства. До сих пор он довольно легко ведет свою игру. Король слабо разбирается в финансах. Кстати сказать, суперинтендант сильно раздражает Людовика. Увлеченный своим непомерным тщеславием, Фуке не принял во внимание королевские декларации от 10 марта. Он говорит и действует, как если бы настоящее время было для него коротким антрактом между двумя министерскими постами, как будто не сегодня-завтра он станет первым министром.

Самая деликатная часть интриги, плетущейся Кольбером, касается покойного кардинала. Людовик XIV, вопреки четко выраженному желанию осторожного Мазарини, приказал, разумеется, произвести инвентаризацию сказочного наследства. Обнаружился неприличный контраст между сказочными богатствами кардинала и пустотой государственных касс. Но Мазарини был защищен доверием, которое оказывали ему королева-мать и Людовик. Он был крестным отцом короля, а его наследники — первыми вельможами государства. Как отказаться от завещания после его принятия? Как признаться перед всей Францией, что сам главный министр ободрал налогоплательщиков как липку? И тогда Кольбер подсовывает Людовику XIV версию, будто во всем виноват один Фуке. Король охотно принимает это искусное и утешительное для него объяснение. Кольбер нападает на суперинтенданта, чтобы отвлечь внимание от дела Мазарини. Он выгородит даже кардинала, утверждая, что последний собирался перед смертью избавиться от Фуке. Сообразуясь с принципами защиты порядочности вообще и достояния государства в частности, Кольбер сумел внушить королю свои «убеждения»: Фуке был и остается взяточником и недобросовестным должностным лицом, который нажился за счет государства и ловко скрыл благодаря невероятному бухгалтерскому хаосу свое собственное лихоимство и растраты своего окружения (Брюанов, Пеллиссонов, Бернаров); он — креатура откупщиков. В довершение «лазурный уж» утверждает, что «белка» вкрапливает своих людей в государственные учреждения, непомерно укрепляет островной маркизат Бель-Иль и, наконец, собирается, в случае своей опалы, открыто вступить в союз с англичанами или, что еще хуже, с испанцами.

Когда же Людовик XIV окончательно убедится в необходимости одним ударом покончить с Фуке, останется всего лишь организовать ловушку: убаюкать Фуке надеждами, устроив ему королевские аудиенции, абсолютно ненужные, но которые льстили его самолюбию, побудить его уступить свою должность королевского прокурора в парламенте; завлечь его куда-нибудь подальше от Парижа, чтобы завладеть его бумагами и арестовать его сообщников. Фуке, хотя его неоднократно предупреждали о кознях Кольбера, на сей раз угодил во все ловушки, расставленные его противником. Более того, его угораздило устроить пышный праздник в Во-ле-Виконт[29], где была представлена комедия Мольера «Докучные», пригласить на него короля, принять его так, будто король — он, Фуке, а Людовик — бедный родственник. Такой прием решил его судьбу раз и навсегда. Таким поступком Фуке показал если не свою невиновность (он был и оставался взяточником), то, по крайней мере, свойственное ему простодушие. Все было сделано, чтобы его представить в виде монстра и интригана. А он все показывал, что в нем нет ни капли лицемерия, ни напористости интригана, ни, особенно, скупости, свойственной богачу. Кроме короля и Жан-Батиста Кольбера есть еще немало других людей, жаждущих устранения Фуке. Своим «недобропорядочным богатством» суперинтендант создал себе столько же врагов, сколько и друзей. Его амбиции сталкивались с амбициями других людей, и не только Кольбера. Впрочем, периодическое приношение искупительной жертвы — это ритуал, который существует с незапамятных времен и который призван успокаивать народы. Интересно в данном случае пощупать пульс общественного мнения. Вот, в частности, точка зрения по этому поводу известного в то время поэта, Жана Шаплена, человека, который должен был бы, казалось, возвыситься над предрассудками окружения. Он пишет, забывая о должном академическом тоне, письмо маркизе де Севинье: «Что же это такое, дорогая маркиза? Разве мало ему было разорять государство и делать одиозной фигуру короля в глазах его подданных из-за непосильного бремени, взваленного на них, разве мало ему было использовать все его средства для бессовестных трат и наглых приобретений, не имеющих никакого отношения ни к его чести, ни к его службе, приобретений, которые потом обращались против него же и развращали его подданных и слуг? Надо же было еще, в дополнение к этому распутству и преступлению, создать себе монумент из благосклонностей (реальных или мнимых), из целомудрия стольких благородных дам и держать у себя целый непристойный перечень сношений, которые он имел с ними для того, чтобы крушение его состояния погребло бы и их репутацию под своими обломками?»{96} Этот угодливый человек перечислил здесь весь официальный список упреков, предъявленных суперинтенданту финансов. Следует заметить, что Во-ле-Виконт (этот маленький Версаль, построенный и оформленный будущими создателями Версаля: Лево, Ленотром, Лебреном) фигурирует в краткой рубрике «бессовестных трат», в то время как плохое управление государственными финансами, сверхобременительные налоги, огромная доля которых ушла неизвестно куда, и «заговор» Бель-Иля занимают в этом обвинительном акте самое важное место.

Роскошь суперинтенданта так разозлила короля, что он готов был арестовать его на месте, среди праздника в Во, 17 августа. К счастью, королева-мать помешала ему это сделать, сказав, что великому королю не пристало нарушать законы гостеприимства. В результате появился нантский сценарий. Под предлогом поездки на открытие сессии Штатов Бретани (о путешествии появилось сообщение еще 4 августа в «Ля Газетт») король выехал из Фонтенбло «на почтовых и верхом» в понедельник 29 августа в 9 часов утра в сопровождении принца де Конде, герцога Энгиенского, графа д'Арманьяка, герцога де Буйона, виконта де Тюренна, графа де Сент-Эньяна и тридцати придворных. В четверг, 1 сентября, он прибыл в Нант и остановился в замке. Фуке же, серьезно встревоженный, жил в это время в доме на другом конце города (соединенном подземельем с рекой, следовательно, не очень далеко от Бель-Иля). В понедельник 5-го, после совета, Людовик приказал арестовать Фуке. Доверенное лицо, которому он поручил выполнить эту деликатную миссию, был Шарль де Бац-Кастельмор д'Артаньян, заместитель лейтенанта мушкетеров.

Усовершенствование совета

Арест Фуке имел два немедленных политических последствия. Во-первых, освободившееся в совете место министра финансов было предоставлено его злейшему врагу. Вместо временной триады — Фуке, Лионн, Летелье — появилась другая: Кольбер, Лионн, Летелье. Во-вторых, король решил никого не назначать на должность опального суперинтенданта. Он напишет в своих «Мемуарах»: «Самое лучшее решение, достойное быть отмеченным и выгодное для моих подданных, которое я принял в данной ситуации, — это решение упразднить должность суперинтенданта и взвалить эту обязанность на самого себя»{63}. Людовик стал, таким образом, своим собственным суперинтендантом.

Уже 5 сентября Людовик уверял, что ему эта работа нравится. Он писал королеве-матери: «Я уже начал получать удовольствие от самостоятельной работы»{252}. От Бартелеми Эрвара, генерального контролера, он потребовал два миллиона ливров в письме, написанном в ультимативном тоне, в котором последний почувствовал авторитет короля и угадал советы Кольбера. Эрвар, у которого хватило ума быстренько раздобыть два миллиона, номинально сохранит свой титул до 1665 года, но не станет хозяином налоговой системы.

Отныне государственные финансы управлялись — по крайней мере, в принципе — коллегиально. Согласно постановлению от 15 сентября (черновик составил Кольбер){252} был образован новый правительственный отдел: королевский совет финансов (в дальнейшем, в порядке сокращения, будет называться королевским советом). Предполагалось, что он будет работать под председательством короля, который зарезервировал за собой исключительное право «подписывать единолично все распоряжения, касающиеся подотчетных и специальных расходов», а также ведомости по распределению средств, счета Казначейства и грамоты о тальях. Тем же, кто мог подумать, что это сказано для красного словца, канцлер Поншартрен ответил, забегая вперед, что «король пишет больше, чем наемный писатель»{116}. Тем, кто мог бы подумать, что опала Фуке ничего не изменила в финансовом устройстве королевства, Людовик ответил, смело взвалив на себя «всю огромную бумажную волокиту»{116}. Королевский совет состоял из короля, главы совета финансов, трех советников: Кольбера, Этьена д'Алигра и Александра де Сева. Но с самого первого заседания все поняли, что Кольбер, несмотря на свой скромный титул интенданта финансов, был главной пружиной нового механизма. Он, кстати, лично сам составил касающуюся его статью: «Интендант финансов, который будет иметь честь состоять в вышеназванном совете, будет ведать Гсударственным казначейством и, следовательно, будет вести запись всех приходов и расходов, но никому не сообщит о них без особого разрешения Его Величества»{252}. Король хотел, чтобы совет финансов собирался три раза в неделю, по вторникам, четвергам и субботам. Но с 1665 года и до конца правления Людовика XIV частота собраний будет сведена к двум. Правда, с этого года Кольбер, получивший звание генерального контролера, стал выполнять вместе с Людовиком основную часть финансовой работы, ставя потом королевский совет перед свершившимся фактом.

В сентябре 1664 года Кольбер добьется от короля разрешения на образование четвертого государственного совета, королевского совета торговли, которому надлежало стать новым инструментом в руках этого сильного министра, призванного решать все вопросы общей экономики (ибо в это время торговля — синоним экономики, в то время как индустрия считалась лишь одной из ветвей торговли). Но на практике часто было непонятно, к чьей компетенции относится то или другое дело: совета торговли или совета финансов, что самому Кольберу скоро надоело. Четвертый отдел просуществовал не более трех-четырех лет, ив 1676 году он прекратил окончательно свое существование.

Эта примеры показывают, как королевская власть при Людовике XIV далека от абстрактного подхода к делам. Совет торговли просуществует очень недолго, так как король не любит болтовни и не стремится к коллегиальности ради коллегиальности. Его интересует в первую очередь эффективность. А вот королевский совет будет играть все большую и большую роль, отодвигая на второй план совет депеш. Но проявление эмпиризма на этом не закончится. В июне 1700 года Людовик создаст простую чрезвычайную комиссию по торговле при частном совете, а на самом деле намного более важный организм, чем бывший королевский совет торговли. Она просуществует до 1722 года. Этот новый совет и подготовит знаменитый эдикт 1701 года о сохранении дворянского достоинства (Статья 1: «Чтобы все наши подданные, дворяне по происхождению, по должности или в силу других обстоятельств, за исключением тех, которые в данный момент облечены должностными полномочиями, могли бы свободно заниматься различной оптовой торговлей как внутри, так и вне королевства, работая как на себя, так и занимаясь посредничеством, не отступая от принципов поведения дворянства»). В этот совет войдут трое государственных советников, государственный секретарь по морским делам (Жером де Поншартрен), генеральный контролер финансов, шесть докладчиков, вскоре произведенных в интенданты по делам торговли, два откупщика, наконец, тринадцать депутатов от торговых палат. Привлечение компетентных людей короля и представителей свободной экономики будет одним из плодотворных новшеств, характерных для монархии эпохи Людовика XIV.

Еще одним удачным новшеством было развитие работы короля: организация технических аудиенций, призванных, с одной стороны, подготовить работу совета, а с другой — осуществить выполнение его решений. Это позволяет Людовику быть в курсе всех дел и контролировать их в широком объеме. Он может также, сохраняя министров второго эшелона, сильно влиять на дела, усиливая de facto авторитет лучших своих управляющих делами. Такая работа способствует созданию атмосферы непринужденности в отношениях между Людовиком XIV и его сотрудниками, что редко наблюдалось при старом режиме и чему Франция давала благодаря своему королю если не уникальный, то, по крайней мере, достойный подражания пример.

Такие порядки достаточно долго защищали страну от двойной опасности: от произвола всевластного хозяина и от министерского деспотизма, что не менее страшно. Итак, двигаясь вперед вполне человеческим темпом, абсолютная монархия, едва достигнув вершины, начинает постепенно превращаться в монархию административную.

Министры и «министерские соколы»

Создается впечатление, что Людовик XIV управляет при помощи крохотной команды сотрудников из шести человек. Если фактически во Франции существует только одна большая канцелярия, один общий контроль финансов и только четыре государственных секретаря, на самом деле король использует других начальников ведомства и других лиц, непосредственно входящих в состав правительства и высшей администрации.

Каждому свое. Государственный совет, или «верхний совет», или совет министров, число членов которого колеблется между тремя (1661 г.: Кольбер, Летелье, Лионн) и семью членами (1709 г.: Монсеньор, герцог Бургундский, герцог де Бовилье, маркиз де Торси, канцлер Поншартрен, Демаре и Вуазен), не состоит только из членов «банды шести». С 1691 по 1714 год в него включат герцога де Бовилье, министра без портфеля. Он также будет открыт Дофину, потом герцогу Бургундскому. Справедливости ради, нельзя забывать об этих трех «министрах».

Рангом выше стоит начальник королевского совета финансов. Король всегда предоставляет это место какому-нибудь большому вельможе, пользующемуся его доверием, — обоим маршалам де Вильруа, герцогу де Бовилье. Начальник королевского совета наследует начиная с 1661 года почести бывшего суперинтенданта финансов: в это время интендант Кольбер, ставший чуть позже генеральным контролером, готовится унаследовать власть суперинтенданта финансов.

Далее следуют люди, которых герцог де Сен-Симон шутливо называет «министерскими соколами». Как и государственных секретарей, их допускают «в связку», то есть в команду, работающих с королем. Самые крупные из них руководят настоящим ведомством. Таков, например, суперинтендант королевского строительства (в 1661 году — Антуан де Ратабон, в 1699 году — знаменитый Ардуэн-Мансар). Таков суперинтендант почт и почтовых станций Франции (в 1661 году он еще безвестный Жером де Нуво де Фромон, а в 1668-м — Лувуа). Позже к группе прибавится еще генеральный директор фортификаций. К величайшему негодованию Сен-Симона, занимающий эту должность Лепелетье де Сузи допускается в команду работы с Его Величеством, он может ночевать в Марли и, как настоящий министр, являться к королю с «палкой в руке и без плаща»{94}.

Для непосредственной работы с королем выделяются еще три важные персоны. Духовник, который всегда является членом ордена иезуитов (в 1661 году это Франсуа Анн&), работает с Людовиком XIV утром по пятницам. Эта серьезная беседа называется «духовным советом». Цель беседы: подобрать кандидатов для вакантных бенефициев. Его Преосвященство архиепископ Парижский будет привлекаться либо к участию в «духовном совете», либо король будет принимать его отдельно. Эти двое могут рассматриваться как «соколы» некоего невидимого министерства церковных дел Франции; третьим был в 1661 году Генего, а в 1669 году — Кольбер, то есть государственный секретарь, совмещающий руководство делами Парижа и королевского дома с делами духовенства.

В 1667 году, когда создадут генеральное наместничество парижской полиции, его начальник, Габриэль Никола де Ларейни, частично вышедший из-под опеки министра Парижа, будет также допущен в команду, работающую непосредственно с королем.

Наконец, ввиду того, что сеть финансовых организаций чрезмерно разрасталась в государстве и что бывшее ведомство Фуке занималось не только государственными финансами и налогообложением, но еще и администрацией, промышленностью и торговлей (пять или шесть наших министров в XX веке не справились бы с такой нагрузкой), королевский совет и генеральный контроль, являющиеся наследниками суперинтендантства, используют, прямо или косвенно, несколько десятков компетентных персон. Полномочия некоторых можно сравнить с полномочиями сверхштатного государственного секретаря. Есть такие, которые работают тихонько, почти подпольно; даже сегодня мы еще не имеем точного представления о размерах их могущества, о котором можем только догадываться. В 1661 году, к этим скромным и влиятельным людям относятся оба советника в королевском совете по делам финансов (Этьен д'Алигр и Александр де Сев), оба интенданта финансов (сам Кольбер и Дени Марен), высокие должностные лица (главный казначей по экстраординарным военным расходам, хранители королевской казны, генеральные казначеи флота и т. д.), откупщики, наконец, которых можно сравнить с коллегиальным министерством косвенного налога.

К тому же, как при всех режимах и во всех администрациях, высшие «функционеры» так хорошо помогают начальникам ведомств, что начинают приобщаться к их общественной и политической власти. Во французской иерархии эпохи Людовика XIV первые заместители государственных секретарей, генерального контролера финансов, королевских казначеев и даже казначеев казуальных доходов приравниваются к рангу командующих эскадрами. Таково желание короля, в соответствии с которым он перестроил иерархию чинов{138}. Когда в 1664 году Кольбер откроет свое ведомство культуры при суперинтендантстве строительства, он назначит первым заместителем (а потом и генеральным контролером) не какого-нибудь незнакомца или простого бюрократа, а Шарля Перро, видного литератора, будущего академика.

С развитием административной монархии впоследствии увеличится число таких «главных пружин» государственного механизма. Государство не становится чудовищным (его громоздкость — наследие прошлого; более сорока тысяч купленных должностей — это и залог преемственности и стабильности, но также сопротивления и рутины). С 1701 по 1708 год король использует, чтобы усилить контроль и облегчить работу бедного де Шамийяра, услуги двух главных директоров финансов, благодаря чему ловкий Никола Демаре сможет весьма сенсационно вернуть себе милость короля. А потом вместо двух интендантов финансов Людовик будет иметь шесть (1690–1701), потом только четыре (1701–1704), еще позже снова шесть (1704–1708) и, наконец, семь (1708–1715). Миру ведомственной рутины противопоставляются гибкость, эмпиризм, необычайная приспособляемость к нуждам, свойственные правлению Великого короля. Людовик не только усилил команду интендантов финансов, он еще создает в 1708 году шесть интендантов, ответственных за торговлю.

Итак, благодаря воле, большому прагматизму короля и его лучших советников (кто мог бы превзойти по части эмпиризма Кольбера, Лувуа и Демаре?) мы можем наблюдать полный разрыв между видимой, официальной государственной властью и тем, что мы назвали бы социологией власти. (Эта последняя сфера представляет обширное поле деятельности для исследователя.) Сколько же есть еще плохо известных или совсем неизвестных тайных советчиков! Только немногие посвященные знают, что список «министерских соколов» далеко не исчерпывает весь объем тех, кто способствует хорошей, слаженной работе центральной власти. Итак, благодаря воле короля Францией ежедневно управляет целая плеяда ревностных и, как правило, очень компетентных слуг монарха. Истории следовало бы помнить об этих «великих помощниках». И читатели Сен-Симона уже догадываются, что в конце правления Людовика XIV к графу де Бержику прислушивались как к министру. Флот маркиза де Сеньеле, самый мощный в мире, вероятно, достиг совершенства только благодаря де Юссону де Бонрепо, выполнявшему неопределенные функции. Военная администрация и армии Лувуа находятся в руках кропотливого монарха и гениального министра, но этот король и этот министр не могли бы так эффективно действовать без содействия Вобана в деле сооружения укреплений и организации осад, без маркиза де Шамле, специалиста по материально-техническому обеспечению и организации тыла. Король будет больше прислушиваться к Вобану (который знает все (решает все), говорит с королем уверенным тоном и является в стране одним из создателей современной статистики), чем к трем Фелипо де Лаврийер, безвестным государственным секретарям.

Таков парадокс, а также такова сила нашего старого режима. Людовик XIV прославляет, формирует и управляет не окоченелым государством, государством-спрутом, государством-машиной; и сам Людовик, который руководит и судит, — полная противоположность королю-роботу.

Пределы власти короля

На первый взгляд власть Людовика XIV огромна, и многие монархи его времени, видя в нем самого авторитетного монарха в Европе, монарха, добившегося беспрекословного подчинения своих подданных, испытывали сильное чувство зависти. Людовик, к примеру, может вводить новые налоги, а этого не может сделать король Англии. Он может обойтись без генеральных штатов, а Габсбурги, правящие в Вене, не могут. Но если он и не подвержен контролю народного представительства, если он, теоретически, объединяет в своем лице «три власти», в некоторых вещах он не так свободен в своих действиях и решениях, как многие главы государств нашего времени.

Часто мы думаем, что он выбирает, тогда как на самом деле выбор ему навязывают или, в лучшем случае, он просто его не отвергает. Велико в XVII веке давление, оказываемое принципом преемственности. Ришелье открыл Мазарини и воспитал его, особенно сформировал его как дипломата. Людовик XIII буквально навязал кардинала Мазарини будущей регентше и Людовику XIV. Мазарини, в свою очередь, воспитал Жан-Батиста Кольбера в финансовом, политическом и артистическом планах. Тот же кардинал Мазарини завещал своему королевскому крестнику трех больших министров начала эпохи личного правления: Кольбера, Мишеля Летелье, де Лионна. Устранение Бриенна (1663) и Генего (1669) не проводится в грубой форме. Один-единственный раз король поступил резко, полностью разорвав с Фуке, своим суперинтендантом финансов, это произошло после смерти Мазарини; Людовик мог бы поступить менее жестоко по отношению к опальному, но не принять своего решения относительно Фуке он не мог.

Посты министров часто передавались от отца к сыну (Летелье, Лувуа, Барбезье возглавляют один за другим без перерыва военное ведомство с 1643 по 1701 год; Сеньеле блестяще продолжает деятельность своего отца Кольбера во главе важнейшего ведомства, отвечающего за управление Парижем, флотом и королевским домом). Людовик XIV возлагает на себя обязанность следить за сыновьями и преемниками. Он посылает в отставку маркиза де Кани, посредственного отпрыска посредственного Шамийяра. Он устраняет Куртанво, старшего сына де Лувуа, предпочитая ему Барбезье. Король поощряет министерские династии, если не сомневается в порядочности и компетентности министров и их преемников, выходцев из одной и той же семьи. Одновременно с Кольбером (а потом и после него) мы видим во главе ведомств его брата (маркиза де Круасси, в министерстве иностранных дел), его сына (Сеньеле), его племянников (маркиза де Торси, в министерстве иностранных дел; Николя Демаре, в министерстве финансов). Но прочнее всего укоренилась в министерстве семья Фелипо. Ее члены пребывают в высших эшелонах власти с 1610 года и будут там держаться до 1780 года. При Людовике XIV семья насчитывает пять государственных секретарей: два высокопоставленных чиновника — Поншартрены, отец и сын; три добросовестных статиста — Фелипо де Лаврийер. Последние занимают наследственные должности секретарей, ведающих делами протестантизма. Но даже в этой четко очерченной области их влияние весьма ограниченно. Члены семьи Лаврийер выполняют также в некоторой степени функцию министров внутренних дел, ибо в их обязанности входит переписка с большей частью интендантов королевства. Не случайно под текстом многих королевских актов фигурируют две подписи: Людовик и чуть ниже — Фелипо.

Нужно было действительно вывести короля из терпения, чтобы он принял решение уволить министра или какого-либо другого ведомственного руководителя. Скрепя сердце Людовик XIV отнял у Шамийяра — одного из общественных деятелей, к которому он испытывал сильное чувство дружбы, — пост министра финансов (1708) и пост руководителя военного секретариата (1709). Но общее состояние страны было тогда весьма плачевным. Как второразрядный чиновник мог в то время продолжать совмещать две должности, одну из которых занимал до него Кольбер, а другую — Лувуа?

Отстранение 18 ноября 1679 года Арно де Помпонна было единственным — если не считать случая Фуке, — которое было совершено в грубой форме. Помпонн не был посредственностью. Как и его предшественник, де Лионн, он был дипломатом высокого класса, человеком весьма образованным, чрезвычайно общительным и ловким. Его уволили, придравшись к каким-то мелким служебным оплошностям. Настоящие же причины опалы были другие: во время войны с Голландией он смел высказывать мнение, противоречащее мнению самого Лувуа. Смерть в апреле герцогини де Лонгвиль почти полностью разрушила «Церковный мир». Помпонн же был выдающимся представителем семьи Арно, сторонником Пор-Рояля. Наконец, Кольбер де Круасси делал все, что мог, чтобы навредить министру, место которого он хотел занять. И оно ему будет предоставлено умышленно, ибо в атмосфере империалистического угара, которая установилась после Нимвегенского мира, король решил проводить политику территориальных «присоединений». Чтобы ее проводить в жизнь, требовался министр, который был бы одновременно опытным юристом и жестким человеком. Круасси представлялся в этом отношении королю самой подходящей кандидатурой.

Но Людовику XIV было неловко, что он прогнал Помпонна. Король написал по этому поводу прекрасным стилем, как бы в порядке дополнения к своим «Мемуарам» «Рассуждения о ремесле короля», так как ему нужно было оправдаться перед самим собой, и изложил в «Рассуждениях» вероятные — хотя и малоправдоподобные в данном частном случае — причины, которые побуждали его действовать так, а не иначе. «Короли, — пишет он, — часто вынуждены действовать вопреки своим склонностям, совершать поступки, не свойственные их доброй натуре, поскольку интересы государства должны всегда быть превыше всего… Нет ничего опасней слабости, какой бы она ни была… Ремесло короля — великое, благородное, дивное ремесло, особенно для того, кто чувствует себя способным достойно выполнять свои обязанности; но это ремесло не лишено трудностей, волнений, чрезвычайно утомительно». Людовик думает (вернее, делает вид, что думает), что Помпонн не годится для работы в министерстве: «Должность, которую я ему дал, оказалась слишком большой, слишком масштабной. Я несколько лет страдал от его слабости, от его упрямства, от его неусердия… И наконец, пришлось его уволить, потому что все, что шло через него, теряло величие и силу, которую нужно проявлять, когда выполняешь приказы короля Франции, который вовсе не несчастен»{63}. Иными словами, моральная скрупулезность министра-янсениста и его куртуазное нюансированное представление о дипломатических отношениях были несовместимы с агрессивной политикой «мира на грани войны», которую Людовик стал навязывать после 1679 года. Правильность нашего суждения подтверждается тем, что после смерти Лувуа в 1691 году король снова введет Помпонна в совет министров (где ему придется работать с Круасси) и поручит ему суперинтендантство почт в 1697 году.

Достоверно известно, что Людовик XIV с большой терпимостью относился к чрезмерной мягкости Шамийяра и к заурядности де Лаврийеров, мы знаем, как ему трудно было производить перетасовки в министерствах и как принятое им решение об отставке Помпонна мучило его совесть. Все это показывает, как королевская власть во Франции была далека от деспотизма и от произвола. Она была произвольной, самоуправной лишь в том смысле, как ее понимали современники Фюретьера, то есть арбитражной, иными словами, выполняла функцию третейского судьи. Часто король всего лишь констатирует наличие того или иного соотношения сил в министерстве и, при случае, выступает в роли арбитра. Несмотря на предвзятое отношение и антипатию к Людовику XIV, герцог де Сен-Симон, судя по всему, в душе признает это. Вот уже двести пятьдесят лет вся историография повторяет за ним, что в течение пятидесяти лет Людовик всего лишь шесть раз принял решение, противоречащее мнению большинства его государственного совета. А ведь, по сути, Сен-Симон ничего об этом не знал. Его творчество показывает, что он так же невежествен в вопросах настоящей политики, как сведущ в вопросах этикета. К тому же на заседаниях совета министров не вели, как известно, протокола, поэтому непонятно, на каких документах основана его мини-статистика. А если при этом учесть далеко не теплые чувства, которые мемуарист питал к Людовику XIV, его оценка в данном случае имеет большую моральную и психологическую силу. Сен-Симон признает, что Людовик слывет монархом, который с уважением относится к обоснованным мнениям, которые высказывают его лучшие советники. Если ему приходится стукнуть кулаком по столу в совете один раз в девять лет, в то время как его заседания имеют место два или три раза в неделю, то это означает, что он действительно соблюдает принцип коллегиальности, в противоположность турецкому султану и даже многим христианским монархам Европы.

Область, в которой король, являющийся жертвой светских обычаев, предрассудков, давления, оказываемого на него королевскими институтами, кажется менее всего властен — это мир учреждений, управлений. Сорок пять тысяч владельцев должностей (согласно статистике 1664 года) — больших, средних и малых, — занимающих эти покупные административные должности, могут быть назначены, вознаграждены, повышены в должности, переведены на другую должность без ведома и вмешательства самого могущественного монарха в мире. Короли Франции самое большее, что могут, — назначать на должности первых президентов верховных судов (эти места непокупные) и жаловать патенты государственного советника (их три десятка) лучшим, самым усердным и самым любимым докладчикам в государственном совете (их восемьдесят, и они владельцы своих должностей). Король оставляет также за собой право, поскольку интендантские функции (будучи «поручениями») зависят только от его воли, выбирать лично среди восьмидесяти докладчиков государственного совета тридцать администраторов, каждому из которых он потом доверит судьбу какого-нибудь финансового округа. Итак, сорока пяти тысячам владельцев своих должностей, независимым и даже несменяемым, противостоят менее ста пятидесяти высокопоставленных полновластных должностных лиц, отобранных и назначенных самим королем. В области судейских и административных должностей королевства вмешательство наихристианнейшего короля очень ограничено. Тот факт, что королевские грамоты, на основании которых происходит назначение на должности, подписаны королем, ничего в деле не меняет. Начальники любого управления, если только они не ведут безнравственный образ жизни и на них не налагает запрет канцлер (что случается крайне редко), если им не предъявляют обвинения в оскорблении Его Величества, в вероломстве или в измене, самые свободные люди на свете. Искушение покупать должности (что являлось большим злом для Франции) основано не только на нежелании платить налоги.

Зато (это нужно понимать в полном смысле слова) Людовик сохраняет полную свободу действия в военной области. Он не только оставил за собой право назначать командующих сухопутных и морских сил, жаловать маршальский жезл, место вице-адмирала, генерал-лейтенанта, командующего эскадрой или бригадного генерала, но еще и привилегию назначать морских офицеров всех рангов, а также обер-офицеров сухопутных сил, по крайней мере, до уровня полковника. Каким бы могущественным ни казался Лувуа между 1683 и 1691 годами, ни один полк не был никому вверен без четкого и обоснованного на это решения Его Величества. Большинство полков покупается, но еще недостаточно обладать богатствами, чтобы можно было купить какой-то полк. Для этого недостаточно даже протекции военного министра. Король, и только один король, все решает в данном случае. Он это решает лично, потому что сам всегда хотел реально командовать своими армиями. Он это решает лично, потому что хочет воспитать у французов вообще и у дворян в частности определенное отношение к военной службе, используя для этого всю силу своей власти при назначениях на посты и продвижениях военных. Он это решает лично потому, что считает: неправильный отбор военачальников часто бывает чреват тяжелыми последствиями (он должен был бы хорошенько взвесить, прежде чем доверить войска маршалу де Таллару, маршалу де Вильруа, второму Лафейяду). Возможно, наконец, король так энергично принимает решения в военной области потому, что власть здесь персонифицируется и ее индивидуальное и человеческое начало эффективнее проявляется, а структура судейских ведомств не дает такой возможности.

Несмотря на такое отсутствие равновесия, он перекраивает и формирует в течение пятидесяти четырех лет верхушку французского общества, постоянно заботясь о сложном и необходимом соотношении между понятиями элиты и дворянства. Для этого он поставил перед собой в качестве одной из первых задач обуздать дворянство, этого чересчур «строптивого коня».

Укрощение дворянства

Во вторник, 28 сентября 1665 года, Дени Талон, королевский адвокат в парламенте Парижа, произнес в Клермоне (Овернь) торжественную и исключительно выразительную речь по случаю открытия выездной сессии в Оверни. Начав с похвального слова в адрес Его Величества, «он сделал краткий обзор жизни короля и сказал в завершение, что королю остается сотворить еще одно доброе дело: положить конец актам насилия, которые совершаются в его королевстве, и освободить народы от гнета сильных мира сего»{38}. Немного позже аббат Флешье, приехавший на эту сессию, продолжил эту тему: «Все думали, что выездная сессия была организована только для того, чтобы положить конец притеснениям и наказать дворян, виновных в насилии». Многочисленные показательные аресты должны будут убедить Францию в серьезности этого намерения. 23 января 1666 года суд города Клермон приговорил к смертной казни Гаспара, графа д'Эпеншаля. Секретарь суда Донгуа заявил по этому поводу следующее: «Можно было бы составить целую книгу из описаний преступлений, совершенных этим человеком, одним из самых жестоких, которых когда-либо носила земля». Через два дня те же судейские приговорили к той же каре Жака Тимолеона маркиза де Канияка. А ведь надо сказать, что господа д'Эпеншаль и де Канияк не были первыми встречными, они были из числа наиважнейших представителей знати Центральной Франции.

Во время выездной сессии в Клермоне было вынесено восемьдесят семь приговоров (из шестисот девяноста двух) против дворян. Даже если эти приговоры выносились заочно (в частности, в отношении двух первых вышеназванных преступников), даже если казнили только двадцать три человека, даже если «сессия клермонского суда имела целью не столько покарать, сколько привести к послушанию»{38}, эффект, произведенный вынесенными приговорами, во всей Франции превзошел все ожидания. Была отчеканена медаль, провозглашающая: «Действия короля, предпринятые в 1665 и 1666 годах, чтобы положить конец несправедливостям и насилиям, причиненным знатью, были спасительными для провинций»{71}.

На самом деле сессия в Клермоне в 1665 году и в Пюи в 1666 году носили одновременно политический и юридический, психологический и показательный характер. Овернь, которую объезжали стороной, — провинция, и парижанам она представлялась чем-то вроде конца света. Овернь, расположенная в центре королевства, делала все, чтобы не пропускать судей из провинции в провинцию. Король, канцлер Сегье и Кольбер считали, что проведение операции должно было означать, что времена волнений прошли. Речь шла не только о Фронде — ибо провинция Овернь оставалась лояльной, — но и обо всех восстаниях, которые возникали в провинциях с 1639 года по мере того, как увеличивалось (и особенно давило на крестьян) бремя государства. Теперь же это государство, используя мирное время и всеобщее желание жить в спокойствии и согласии, завершило процесс своего становления и приступило к укреплению своей стабильности. Стабилизируется и налоговая система. Теперь от судейских, которые находятся под наблюдением интендантов, требуется, чтобы они перестали потворствовать знати, которая грубо обращалась с обездоленными. Финансистов призывали не душить произвольно налогами население. Религиозным общинам напоминали, что их привилегии не безграничны. Наконец, в то время, как правительство было занято систематизацией всего и вся, проведение Оверньской сессии помогло синхронизировать рассмотрение закона и его применение без всякого потворства.

Но заседания суда, состоявшегося в Клермоне, являются hic et пипс (здесь и теперь) важнейшим элементом дворянской политики Людовика XIV. В середине решающего 1664 года, — ибо это год «Забав волшебного острова», расследований Кольбера, организованного меценатства, борьбы против Пор-Рояля, — кажется, что король серьезно обдумывает план обуздания дворянства. Приведение дворянства к повиновению началось сразу после смерти Мазарини, верховная магистратура и придворная знать были также взяты под прицел. Теперь и «второе сословие» в полном составе становится объектом строгого королевского надзора. В самом деле, именно зимой 1664 года рождается идея организации сессии в Оверни, в декабре произносится приговор против Фуке, в июне принимается решение относительно проверки дворянства.

Эта мера, предпринятая параллельно с мерой, касающейся чрезвычайных юрисдикций, следует почти непосредственно за предыдущей. Сессия в Оверни закончилась 30 января 1666 года; проверка началась 22 марта того же года. Суд в Клермоне зависел во многом от Сегье; Кольбер был главным вдохновителем проведения проверки дворянства; для этого есть две причины. Проведение этой операции преследует в основном налоговую цель: интересует эта операция в первую очередь главного контролера финансов. Но дело еще в том, что с начала 1666 года Сегье неуклонно слабеет, и Кольбер, пользуясь этим, присваивает себе часть его канцлерских функций; в этом ему помогает его дядюшка Пюссор, главная пружина совета, вдохновитель подготовки основных постановлений.

Интендантам поручается выявить узурпаторов дворянского титула в каждом финансовом округе. Им вменяется в обязанность вызывать в суд дворян и тех, кто выдает себя за носителей этого звания, чтобы в суде они представили документы, свидетельствующие о столетней принадлежности их семьи к дворянству по отцовской линии. Король не будет принимать в расчет сомнительные удостоверения, выданные английскими или германскими герольдмейстерами, Франция — страна юристов. Принадлежность к дворянству в ней доказывается предъявлением достоверных актов. Итак, постановлением совета от 22 марта 1666 года будут мобилизованы юристы всего королевства: нотариусы, секретари суда должны будут представить книги записей и подлинники документов, которые потребуются. Дворяне, которые предъявят фальшивые документы, будут отданы под суд, и дело их будет рассмотрено в трибунале докладчиков Королевского совета. Кроме того, Его Величество отдает приказ интендантам проверить, насколько выставленное напоказ дворянство сопровождалось истинно дворянским образом жизни; иными словами, не отступало ли от него данное лицо или его предки, занимаясь делами, несовместимыми с достоинством второго сословия — ручным трудом, лавочной торговлей или находясь на низших должностях судейского ведомства и судопроизводства.

Тем, кто не отвечает этим требованиям, будет отказано в притязаниях на дворянство, их запишут, по постановлению суда, в разряд подданных, облагаемых тальей, и в довершение всего оштрафуют как узурпаторов. Им тогда предоставят шесть месяцев (и ни одной недели больше), чтобы подать апелляцию чрезвычайным комиссарам совета. Количество узурпаторов было и остается очень большим. Некоторые из них, не только исходя из финансовых интересов, но и из чистого самолюбия, а также из разных социальных и психологических соображений, так страстно желают избежать тальи или сохранить вписанный в акты гражданского состояния титул экюйе, что даже некоторые осужденные в 1667 году лица попытаются снова приобщиться к дворянству в 1669 и 1670 годах. По решению, принятому 19 июля 1672 года, подобные рецидивисты будут заново подвергнуты штрафу. Голландская война приостановит эту расширенную проверку в 1674 году, но она опять возобновится в 1696 году и продлится до 1727 года.

Вышеназванные даты дают представление о протяженности во времени этого обширного мероприятия. Несмотря на свое всемогущество, Людовик XIV не превратит дворянство в закрытое сословие. Кстати, он и не преследовал подобной цели. До конца его правления возведение в дворянство (проявление его королевских прав) будет замечательным политическим рычагом. Кольбер хотел упразднить чрезмерные привилегии и ослабить вредное предубеждение, будто есть такие занятия, предаваясь которым дворяне унижают свое достоинство. Генеральный контролер принял решение обложить тальей лиц, пытающихся уклониться от нее под тем предлогом, что они, мол, ведут «благородный образ жизни». Король, как всегда, поддержал своего министра. Если бы «благородный образ жизни» этих лиц совпадал со службой в армии или с исполнением какой-либо должности, Людовик XIV допустил бы и даже, может быть, поддержал бы такой образ жизни; но, как правило, тот «благородный образ жизни» в большинстве случаев был предлогом для безделья.

Однако грандиозная проверка, которая вызвала немалые опасения у помещика (титулы могли несколько полинять со временем, и дворянство могло оказаться на зыбкой грани, отделяющей интеграцию от узурпации), если и не превратила аристократию в касту, то все же затруднила вхождение во второе сословие.

Что бы ни думал об этом герцог де Сен-Симон, в этой политике нельзя усмотреть никакой принципиальной вражды. Король, первый дворянин королевства, король, primus inter pares (первый среди равных), любит свое дворянство, оно ему необходимо, даже если его представление об элите уже, чем у других монархов. Но он хочет, чтобы служилое дворянство стало действительно служить общественному делу — в армиях и во флоте, в крайнем случае в судебном ведомстве. Проверка не касается дворян, служащих в данное время в армии. Только служба, считает король, может оправдать наследственные привилегии. Понятие «благородного образа жизни» снова наполнится прежним нормальным содержанием, если провинциальное дворянство, вместо того чтобы сажать капусту и предаваться ностальгии по поводу неоправдавшихся честолюбивых замыслов, снова посвятит себя военному делу. Уже через месяц после сессии в Клермоне интендант Оверни писал: «Я не сомневаюсь, что когда дворяне немного успокоятся, мне удастся уговорить многих из них отдать своих детей в мушкетеры»{38}. Урок был понят не всеми. Маршал де Креки говорил о призыве ополчения 1674 года (года, когда кончилась первая проверка), что она представляла собой «неспособный к действию корпус, который скорее создавал беспорядок, чем способствовал улучшению положения»{136}.

Мы увидим далее, приводя воспоминания слуг Его Величества и двора, что Людовик XIV не будет более притеснять свое высокородное дворянство. Он постарается всего лишь немного его приструнить. Дело в том, что официальная аристократия, несмотря на свои пороки, недостатки и мятежи, остается традиционной, естественной и логической опорой королевства. Действительно, надо было, чтобы стерлось из памяти воспоминание о Фронде, об этом причудливо-странном и разнузданном периоде междуцарствия, вклинившегося между двумя периодами королевского правления, когда дворяне верно служили.

Глава VII.

МОНАРХИЯ БЕЗ УЗ

Короли — живые образы Божества.

Фюретьер

Как должно повиноваться правителю, если в приказах, которые он отдает, нет ничего противоречащего приказам короля, так должно повиноваться и приказам короля, если в них нет ничего противоречащего повелениям Господа.

Боссюэ

Правление Людовика XIV, начавшееся с таким блеском, приобрело с 1 ноября 1661 года дополнительную значимость: королевское наследование было — или, по крайней мере, казалось — обеспечено, это вызвало большую радость при дворе и в Париже, среди людей знатных и самых простых. Наследник трона, Людовик Французский, тотчас становится объектом самого пристального внимания и забот. В гувернантки ему назначают замечательную женщину — маркизу (будущую герцогиню) де Монтозье, урожденную Жюли д'Анжен. Его не называют «Месье Дофин» или «Монсеньор Дофин», как называли маленьких принцев когда-то или совсем недавно; для него придумано новое обращение: «Монсеньор». Для исключительного короля надо приготовить не менее необычного наследника. Эта озабоченность явно проступает со дня рождения Монсеньора; все было совсем не так, как в той легенде о Великом Дофине, которому отводилась роль покорного сына или фигуранта при дворе. Никогда Король-Солнце не захочет сделать из своего ребенка «безвольного человека», размазню, как тогда говорили[30], незначительную личность. Пока наследник не получит решающий голос в совете финансов и совете депеш (июль 1688 года), пока ему не доверят армию (сентябрь 1688 года) и пока он не войдет в государственный совет (июль 1691 года), его отец будет заботиться о том, чтобы сыну дали блестящее образование.

«Никогда еще принц, — уверяет Вольтер, — не имел подобных учителей». Одним из них был сам король: «Мемуары» Людовика XIV, краткое изложение его политического мировоззрения были записаны для того, чтобы дать Монсеньору определенное образование и нужную ориентацию. Другой учитель Монсеньора — епископ Кондомский, Бенинь Боссюэ, который запишет свой урок наставника в «Речах о всемирной истории» (1681) и в «Политике, написанной на основе слов, взятых из Священного Писания» (1709); он стал теоретиком абсолютной монархии, чтобы показать своему ученику величие наследования.

Обучение великого наследника

Людовик XIV, которым руководил очень ловкий придворный, первый маршал де Вильруа, назначил воспитателем своего сына важного вельможу при дворе, герцога (бывшего маркиза) де Монтозье, бывшего протестанта, оставшегося верным гугенотской суровости: считают, что Монтозье послужил Мольеру прообразом Альцеста. Римские добродетели Монтозье признаны, всем хорошо известна его искренность, и в религиозном отношении он испытанный человек. Король любит его честные свободные высказывания. Когда однажды в 1676 году монарх заявил: «Мы, думаю, не сможем помочь Филипсбургу, но ведь я не перестану без этого быть королем Франции», Монтозье тотчас же ответил: «Конечно, Сир, вы будете, безусловно, королем Франции, даже если бы у вас отобрали Мец, Туль и Верден, и Франш-Конте, и многие другие провинции, без которых прекрасно обходились ваши предшественники»{96}. Он очень серьезно относится к своей роли воспитателя Монсеньора. Будучи ответственным за формирование его характера и его начального военного обучения, Монтозье считает необходимым контролировать сменяющихся наставников наследника и направлять его образование. Он пишет «Христианские и политические размышления о поведении принца», заказывает Жеро де Кордемуа «Историю Франции со времен галлов», аббату Флешье — «Историю Феодосия Великого», а Пьеру-Даниэлю Гюэ поручает подготовить знаменитое издание античных авторов, — выбросив наиболее неприличные описания, — ad usum Delphini (для использования наследником).

Президент де Периньи, чтец Его Величества, воспитатель Монсеньора с 1668 по 1670 год, составил, согласовал с Монтозье план обучения, которому Боссюэ следует с 1670 по 1679 год, комментируя отдельные эпизоды истории. Периньи хотел воспитать наследника добропорядочным дворянином и сформировать его как государственного деятеля. Как принцу, ему надо было познакомиться с юриспруденцией, старинной и современной, с положениями государственного права, с каноническими правилами, с наукой общения с людьми, с законами политики и управления. Как дворянину высшей пробы, Монсеньору необходимо было хорошо знать Священное Писание и катехизис, латынь, познакомиться с некоторыми основами греческого языка, выучить итальянский и испанский языки. К этому багажу должны добавляться древняя и современная история (с генеалогическими картами, хронологией и географией), философия (логика, мораль, физика и метафизика), риторика (общие положения); наконец, в достаточном объеме математика, чтобы обучиться военному искусству, в том числе искусству оборонных сооружений{39}.

Считается необходимым дать наследнику, под предлогом простых и ясных знаний обо всем, громадные знания, достойные гигантов Рабле. Двор с почтением произносит каждое его детское слово, вокруг принца вращается плеяда великих людей: гуманист Пьер Дане, который для него составляет латинские словари, отец Делярю, член ордена иезуитов, адаптирующий для него Вергилия, аббат Гюэ, помощник Делярю, «ученый-универсал»{112}.

Чтобы выдержать эту лавину знаний, которые преподносит де Монтозье, постукивая тросточкой педагога, надо иметь крепкую голову (наследственную), каковой и обладает Монсеньор. Он слушает уроки Боссюэ, не напрягая особенно внимание, вежливо, хотя немного нахмурившись. Прелат по этому поводу жалуется маршалу де Бельфону: «Приходится переживать из-за отсутствия прилежания в характере: не ощущаешь никакого утешения»{106}. Но все же юный принц читает наизусть весь катехизис и большую часть Священного Писания. Ибо Боссюэ и его сотрудники не идут ни на какие компромиссы относительно религиозного образования. «По мере многократного повторения, — пишет Боссюэ папе Иннокентию XI, — мы добились того, что эти три слова — набожность, доброта, справедливость — закрепились в его памяти со всей той связью, которая существует между ними»{106}.

К тому же наследник превосходно ездит верхом, танцует, занимается военными упражнениями и станет лучшим псовым охотником Франции. Монсеньор очень похож на своего отца. Он мало читает книг, как и его отец, но более образован. Елизавета Шарлотта Пфальцская, его тетя, скажет о нем: «Он многому научился, но ни о чем не хочет говорить, и он изо всех сил старается забыть то, чему научился, ибо такова его прихоть»{87}. Он унаследует от Людовика XIV любовь к искусствам, к коллекционированию, к театру, величавость, смелость, политическое чутье. Здесь трудно отличить наследственное от благоприобретенного.

«Секреты королевской власти»

Выступая с речью перед академией 3 февраля 1671 года, Поль Пеллиссон воскресил в памяти «Наставления, или Мемуары», написанные Людовиком XIV в воспитательных целях для наследника, — эти тексты содержали, по его высказыванию, «секреты королевской власти и вечные советы: чего надо избегать, а чему следовать»{63}. В течение нескольких лет король вел «записи» и «дневник»: таким образом, были составлены в сотрудничестве с президентом Периньи мемуары 1666, 1667 и 1668 годов. В 1671 году Людовик XIV, теперь с помощью Пеллиссона, доводит до совершенства тексты, в которых описаны первые годы личного правления (1661, 1662). Он использует с этой целью памятные записки совета, которые были сделаны в свое время президентом Розом, личным секретарем, а также многие записи, сделанные рукой Кольбера. «Мемуары за 1661 год», правдивость которых подтверждается целым десятилетием после их написания post eventum, по справедливости пользуются очень большой известностью. И хотя их трудно сравнить с размышлениями Марка Аврелия или Фридриха II, тем не менее они заключают в себе основу основ политического послания короля, написанного прекрасным стилем: теорию французской абсолютной монархии и ее практику.

Наследнику не преподается урок скромности: юный принц увидит, что отцовский текст написан языком гордого человека. Людовик XIV преисполнен сознанием того, что он абсолютный монарх. С его точки зрения, царствовать не управляя — не имеет смысла: надо любой ценой обходиться без первого министра. Управлять не царствуя — это, пожалуй, дело государственных чиновников и удел министерской власти. Король царствует и управляет. Здесь глагол «царствовать» означает в какой-то степени «царить»! Возможно, есть политические деятели, более способные, чем Его Величество; но им не дано быть незаменимыми в царствовании. Один только Людовик царствует, и царствует во Франции.

Поэтому король должен заботиться о славе, чести, репутации — это ключевая тема для размышлений, которая должна заинтересовать молодого монарха. Она волнует и Людовика, это чувствуется в тексте и между его строк, что король заботится о чести и славе (особенно военной), которые связывают воедино внутренние дела и войну. Кажется, что слава и честь, как кони, впряженные в оглобли королевской кареты, готовы пуститься вскачь.

Король не сидит сложа руки, он действует. Настоящий монарх начинает действовать не тогда, когда ему видится стопроцентный успех. Он идет вперед, действуя на пользу государства и его славы, не ожидая, пока у него в руках появятся все козыри; он использует благоприятные случаи, ждет, когда ему улыбнется Провидение. В своих действиях он не должен никому отдавать отчет — только будущее поколение будет его судьей. А пока тот, кто царствует во Франции, есть первый государь Вселенной. Рядом с ним германский император является только монархом второго плана: «Я не вижу, мой сын, по какой причине короли Франции, являющиеся наследными королями[31], у которых есть возможность с гордостью сказать, что сегодня нет в целом мире ни лучшего королевского дома, чем их дом, ни такой же древней монархии, ни большей державы, ни более абсолютной власти, были бы ниже, чем эти избранные монархи».

Это искушение гордостью, к счастью, смягчено христианством. Божественное право налагает действительно на монарха обязанности. «Небо, — пишет Людовик, — поручает нам народы и государства» — и тотчас ограничивает власть королей. Монарх, особенно наихристианнейший король, должен следовать лучше, чем его подданные, заповедям Господа и Церкви. Королю надлежит быть скромным: «Если есть гордость, законная в нашем положении, то есть и скромность и смирение, которые не менее похвальны». Король должен каяться, а это является залогом политической трезвости, противоядием от придворной лести. Наконец, монархи должны больше, чем другие люди, «воспитывать своих детей словом и делом». Для тех, кто увидел бы во всем этом простую формальность, Людовик XIV дал пример своего повиновения Церкви. В 1661 году его первыми советниками были отец Анн&, исповедник; Марка, архиепископ Тулузский; Ламот-Уданкур, епископ Реннский; Ардуэн де Перефикс, епископ Родезский, его бывший воспитатель.

До сих пор все провозглашенные принципы традиционны. То же самое могли бы написать или сказать (отличие было бы только стилистическое) и Франциск I, и Генрих II, и Генрих IV. Но эти «Мемуары Людовика XIV за 1661 год» написаны удивительно современно. Они наверняка предвещают просвещенный деспотизм. Монархи-реформаторы века Просвещения преследовали двойную цель: развивать разум (доминирующий параметр у Фридриха Прусского) и приносить счастье народам (навязчивая идея Иосифа II); эти же мысли полностью излагаются в Поучении Людовика XIV.

Король говорит о разуме: «Я лишь хотел бы, чтобы вся цепь моих действий показала, что, хотя я никому не отдавал отчета, я тем не менее всегда поступал по велению разума». И также о счастье, то есть об общем благе и о благосостоянии подданных: «Способствовать росту достоинства и поднимать достоинство, одним словом, делать добро — должно быть не только самой большой заботой, а еще и самым большим удовольствием для короля». В другом месте Людовик пишет еще яснее: «Мы должны думать о благосостоянии подданных больше, чем о нашем собственном. Кажется, они составляют часть нас самих, потому что мы голова целого тела, а они члены его. Только исходя из их собственных выгод, мы должны дать им законы; и та власть, которую мы имеем над ними, должна нам служить лишь для того, чтобы работать все эффективнее для их счастья».

Эта программа слово в слово вновь будет представлена у Фридриха II, и все будут считать, что у него нашли гениальное и оригинальное.

Определив монархию, ее цели, Людовик XIV затем дает понять своему сыну, что у принца два оружия: его личный труд и гармоничное и эффективное сотрудничество с той командой, которой поручено ему помогать. С 1661 года он взвалил на себя «большую работу». Такой труд — основа основ: «Царствование — это всегда большой труд, и только трудясь можно царствовать». Ремесло короля можно исполнять прилежно трудясь. Труд — это деятельность короля, которую видит общество: «Король — какими бы ловкими и просвещенными ни были его министры — участвует в создании, и это не остается незамеченным». После смерти Мазарини Людовик берется за работу. Два пятилетия спустя, к удивлению наблюдавших его людей, он нисколько не изменяет ни своих взглядов, ни своего темпа: «Вот уже десятый год я следую, как мне кажется, все время той же дорогой: прислушиваюсь к моим самым простым подданным; знаю в любой час, где, сколько и какие у меня войска, в каком состоянии мои крепости; отдаю беспрестанно нужные приказы; немедленно вступаю в контакт с иностранными министрами; получаю и читаю депеши, на одни из них лично отвечаю, а на другие поручаю своим секретарям дать ответ; регулирую приходы и расходы своего государства; заставляю отдавать себе отчет именно тех, кого я назначил на важные посты; соблюдаю в делах секретность, как никто до меня; раздаю милости по своему собственному выбору и, если я не ошибаюсь, держу тех, кто мне служит, — хотя они и их близкие чувствуют себя облагодетельствованными, — в скромности, стремлюсь сохранять дистанцию между ними и первыми министрами». Такая работа требует четкого распределения времени, двух заседаний в день, каждое по два-три часа, с разными людьми: либо совет, либо работа в «связке» (или разговор с глазу на глаз короля с каким-нибудь министром), не считая, добавляет Людовик XIV, «часов, которые я проводил бы наедине, и времени, которое я мог бы потратить, занимаясь необычными делами».

Министры ничего не подписывают без предварительного согласования с монархом. Но если они и контролируются королем, важность министров не уменьшается и соответствует той роли, которую они играют. В действительности, кроме самого короля, работает целый государственный механизм, состоящий из «специально подобранного значительного количества лиц, способных помогать» монарху. Не допускается включение в число этих лиц фаворитов и существование первого министра; отсюда необходимость и полезность коллективной работы. «Было необходимо, — говорит Людовик своему сыну, — проводить грань между теми, кому я доверяю и кому могу поручить исполнение приказов. Нельзя поручать исполнение лишь одному человеку, надо разделять разные дела между разными лицами, исходя из их различных талантов. Уметь это делать и является самым большим талантом королей».

Личное правление не означает одиночное правление («я хочу сказать: самолично управлять и не слушать никаких советов»). Каким бы ни было «обдумывание в одиночку и про себя», оно всегда недостаточно. Ум нуждается в «поддержке, которая его заставляет работать и стимулирует мышление». Король должен тщательно выбирать своих министров: именно здесь проявляется трудное «искусство распознавать людей». Министры — при своих талантах и ограничении их власти — будут играть незаменимую роль. Они ближе к народу, чем их повелитель. У них в основном в три раза больше житейский опыт из-за возраста, знаний и практики. Они являются необходимой основой для высшей власти. Однако они не могут определять политику. Решать надлежит одному королю. «Никто другой не сделает это лучше нас; ибо только разум властителя может принять нужное решение; и, конечно, гораздо легче быть тем, кто ты есть, чем тем, кем ты не являешься»{63}.

1661-й — год образцовый

У Людовика XIV, этого великого прагматика, практическая деятельность никогда не отделяется от теории. 1661 год положил начало написанию «Мемуаров» короля. Не соблюдая точную хронологию, Людовик XIV наметил на этот год семнадцать властных мероприятий — это почти правительственная программа.

Первое мероприятие имело отношение к судейским: подчинить себе судебную палату, изгнав некоторых должностных лиц из палаты косвенных сборов. Король заверяет, что он здесь ни в коем случае не мстит Фронде; однако этот «возврат к выполнению долга» тесно связан с волнениями 1648 года. «Слишком большое возвышение парламентов было опасным для всего королевства во время моего несовершеннолетия. Надо было их понизить не из-за зла, которое они уже совершили, а скорее из-за зла, которое они могли бы совершить в будущем».

Роспуск ассамблеи духовенства, который сильно задерживался, казался монарху также необходимым. Король Франции — защитник свобод католической Церкви Франции, но Церковь не должна ему навязывать своих решений.

Затем в «Мемуарах» упоминается о ликвидации должности генерал-полковника пехоты. Смерть герцога д'Эпернона сослужила службу: было ликвидировано учреждение, которое подымало своего сановника почти до уровня самого короля. Военной и административной монархии абсолютно не нужны старые феодальные структуры. В том же духе король наступает на непомерную власть губернаторов — этих военных высокого чина и общественного положения, которые вели себя как царьки. Теперь они теряют свою финансовую независимость, право назначать на должности и на передвижение войск.

Милостивое отношение выказано к завоеванным провинциям, с которыми нельзя было обращаться как с «покоренными территориями». Та же политика, направленная на то, чтобы примирить непримиримое, — уважать местные свободы и усилить национальное единство, навязать французский режим и завоевать сердца, — будет применена во Фландрии в 1667 году и во Франш-Конте в 1674 году. В данном случае речь идет о том, чтобы облегчить участь населения провинции Артуа.

Следующая мера — создание укреплений на границах. В то время когда Себастьян Лепретр де Вобан всего лишь капитан, король детально интересуется, каким будет построенный благодаря воле и упорству Вобана «железный пояс», предназначавшийся для того, чтобы уберечь королевство от нашествий.

Затем в тексте «Мемуаров» говорится об укреплении законодательства, направленного против бранных слов и богохульства. Образцовый двор был бы создан, если бы можно было заставить окружение Его Величества вести праведный образ жизни. Были приняты меры против дуэлей. Примером тому может служить изгнание графа де Суассона. Пусть высокородное дворянство обуздает наконец свое стремление к независимости!

Параллельно король предпринимает борьбу против янсенизма, который считается опасным: его влияние расширяется, поскольку его проповедуют замечательные епископы и в его рядах находятся достойные приверженцы. Король оказывает вспомоществование жителям Дюнкерка, чтобы помешать им стать англичанами и протестантами. Кажется, что Людовик XIV заботится и о протестантах внутри страны: не следует их подталкивать к бунту, но не следует и оказывать им большие милости.

Использовав благовидный предлог для наведения порядка в финансах, король подвергает опале суперинтенданта, что влечет за собой политические последствия и репрессивные меры. Король не может допустить, чтобы Фуке был «верховным арбитром государства». Король сам стал, таким образом, своим собственным суперинтендантом. Следствием этого является создание королевского совета финансов, национализация и контроль над основными элементами бюджета, пересмотр ставок арендных договоров откупного ведомства (государство экономит, таким образом, 15 миллионов в год), а также введение палаты правосудия.

Важные назначения были семнадцатым по счету внутриполитическим мероприятием. Речь идет о выборе восьми прелатов и особенно шестидесяти трех новых рыцарей ордена Святого Духа (первые были выбраны в 1633 году).

В главных внутриполитических акциях выделяются пять, в которых видно стремление взять под свой контроль общество (двор, духовенство, судейскую администрацию), еще пять — это преобразование финансов, три относятся к военной сфере. Но эту деятельность короля в 1661 году можно понять лишь как его реакцию на Фронду: меры 2, 3, 4, 7 и 8 ликвидируют бунт знати, мера No 1 подводит черту под парламентской Фрондой. Королевская власть усиливается, а противозаконные силы и группы давления теряют свое влияние. Королевская власть прочно установилась с 1661 года, к обоюдной выгоде подданных и государства.

Итак, подводя итог первым месяцам своего правления, Людовик XIV извлекает простые правила. Его доктрина, которую легко резюмировать, является постоянным отражением его эффективной деятельности. Не будем удивляться, что она вызвала такой интерес. Король Франции дает наставление не только наследнику трона; он дал ориентацию Великому курфюрсту и Петру Великому, Марии-Терезии Австрийской и Иосифу II, Густаву III Шведскому, Екатерине II Российской и многим другим; всем королям и министрам, которых назовут «просвещенными».

Абсолютная монархия

В 1661 году Людовик XIV добился единства для Французского государства, придав ему определенный стиль. Из этого родилась та абсолютная монархия, которой в те времена восхищаются французы и которой пытаются подражать все короли Европы.

Сегодня эти факты полностью забыты. Нам трудно не поддаться власти слов. А начиная с 1789 года обучение все упрощало, исказило и очернило понятие абсолютной монархии. В XIX веке это понятие было заменено ужасным словом «абсолютизм». Прежний режим представлялся как система произвола, даже деспотизма или тирании. Исходя из такой подачи материала, монархия Людовика XIV воспринимается как правление, где все делается «по прихоти короля».

В общем, можно узнать, откуда берет начало тот или иной вымысел. Со времен Карла VII грамоты королей заканчивались выражением: «Такова наша воля»{285}. Наши предки, для которых латынь не была чужим языком, читали: «Placet nobis et volumus» («Это наша сознательная воля»). Они видели в этой формуле решение короля, заранее обдуманное, а не его каприз. Так же не колеблясь они переводили monarchia absoluta — совершенная монархия.

От периода энтузиазма 1661 года до периода мрачного восприятия действительности, особенно проявившегося в 1715 году, пройдут пятьдесят четыре года, часто очень трудных, но не поколебавших по-настоящему восхищение французов режимом. Естественным было, даже для тех, кто выражал недовольство монархом, прославлять абсолютную монархию. В глазах некоего Паскье Кенеля (1634–1719), удаленного в изгнание янсениста, французская структура является совершенной, в которой «королевская власть есть вечная власть». Король пользуется законной верховной властью; «на него должны смотреть как на посланца Господа, ему подчиняться и безукоризненно повиноваться»{100}. Некий Пьер Бейль (1647–1706), удаленный в изгнание кальвинист, осуждает смешанные правительства, прославляет после Гоббса «власть королей», хладнокровно заявляет, что «единственным и настоящим средством, которое помогает избежать гражданских войн во Франции, является абсолютная власть монарха, которая поддерживается энергично и за которой стоят все необходимые силы, заставляющие ее бояться»{133}.

Но absolutus, который происходит от глагола absolvere (развязать, снять узы), французы XVII века понимают также, что monarchia absolute, обозначает — монархия без уз: монарха ничто не связывает в его поступках, но власть его нельзя считать неограниченной. Юристы-теоретики верховной власти (Андре Дюшен, Шарль Луазо, Жером Биньон) — словно случайно — стали развивать свои теории в 1609 или в 1610 годах, сразу после великой смуты, вызванной религиозными войнами, и перестройки королевства Великим Беарнцем (Генрих IV. — Примеч. пере в.). Почувствовали они это или нет, но прославлять тогда абсолютную монархию было равносильно тому, чтобы прославлять Генриха IV; их читатели могли, по крайней мере, понять, что относительно гибкая деятельность может легко сочетаться с суровостью принципов. В 1609 году невозможно было представить, чтобы можно было путать абсолютную монархию с деспотизмом.

Впрочем, для юристов, как и для образованных французов, королевская власть, если она абсолютна, является также ограниченной. Монарх должен уважать основные правила, называемые законами королевства. Самым важным является закон о наследовании, обычно называемый «салическим законом». Единственный в мире, логичный, точный; он творение того времени и выкован великими событиями нашей истории: он гарант преемственности и единства королевства; этот закон ясно показывает, что всегда предпочтение отдается государству, а не королю. Можно сказать, что для Франции он играет роль обычной конституции. Второй основной закон устанавливает неотчуждаемый характер государственной собственности и опирается на высокий принцип: монарх есть лицо, всего лишь пользующееся чужим имуществом, а не владелец своего королевства. Третье правило — не было принято всеми и повсеместно обсуждалось с 1614 года — называется законом независимости, парламент Парижа превратил его в систему свобод Церкви Франции, тем самым создав постоянную преграду против наступления Рима.

Из этих основных черт нашего государственного права следует идея, что монархия более абсолютна, чем монарх.

Подкрепление божественного права

Короли Франции «своей властью обязаны только Богу и своей шпаге;{37} своей шпаге, потому что они завоевали Галлию; Богу — согласно Священному Писанию. «Несть власти не от Бога», — заверял святой Павел в «Послании к Римлянам» (XIII, 1). На эту знаменитую тему наслаивается бесконечное множество вариаций: «Всякий добропорядочный христианин должен подчиняться власти Церкви, — записано в словаре Фюретьера, — а всякий добропорядочный подданный — королевской власти»; «надо соблюдать заповеди Бога и Церкви». «Надо исполнять заповеди короля».

Эти параллелизмы вдалбливают в самые строптивые головы идею о религиозном характере монаршей власти. «Короли — посланники Господа на земле». На этом основании «приказы короля — это непререкаемая истина», и можно говорить без богохульства (но не без лести) о «священной персоне Его Величества». Священной она является в самом конкретном смысле слова, так как король Франции получил в Реймсе святое миропомазание «елеем… ниспосланным специально для этого с небес в священном сосуде». Если все христианские главы государств управляют по божественному праву, Франкская монархия превосходит все остальные. Как мы видели, для нее это по-настоящему предопределено свыше, потому что «короля Франции называют преимущественно наихристианнейшим королем и старшим сыном Церкви»{42}.

Однако не надо путать абсолютную монархию и божественное право: отказываясь от божественного права, Вольтер и Фридрих II будут убежденными сторонниками абсолютной монархии. При Людовике XIV божественное право закладывает основы и так хорошо укрепляет абсолютную монархию, что стремится соединиться с ней. Деятели Церкви отныне перенимают эстафету юристов. Их елейная лояльность — она особенно расцвела после отмены Нантского эдикта — не только узаконивает королевскую власть, но придает ей священный характер. Надо радоваться, думает Бурдалу, что христианский король облечен абсолютной властью. Заключительный тезис его Рождественской проповеди в 1697 году, прочитанной перед двором, был: «К моему утешению, я вижу сегодня самого великого из королей, повинующегося Иисусу Христу и употребляющего всю свою власть для прихода царствия Иисуса Христа; вот что я называю не прогрессом, а венцом славы нашей религии. Для этого, Сир, нужен был монарх, такой сильный и такой совершенный, как вы»{16}.

Но никто больше, чем Боссюэ, не способствовал возвеличению власти монарха. С его точки зрения, «Бог учреждает королей как своих посланников и царствует с их помощью над народами». Отсюда следует, что «персона королей священна». Таково божественное право, непосредственно выведенное из предписаний и поучений Библии. От этой власти, идущей от Бога, исходят, с точки зрения Боссюэ, все правила абсолютной власти монарха: «Первое правило. Король не должен никому отчитываться, когда отдает приказы. Второе правило. Когда король вынес приговор, другого приговора не может быть. Третье правило. Нет силы, способной противостоять силе короля. Четвертое правило. Но это не значит, что короли не подчиняются законам»{106}.

Эти правила не имеют ничего оригинального. Они похожи на то, что пятьдесят лет назад Карден Лебре писал в своем трактате «О верховной власти короля» (1632). Но в то время, как юристы оправдывают абсолютную монархию римским правом и божественным правом, Боссюэ основывает ее только на божественном праве. На его взгляд, существует неясная грань между божественным правом и абсолютной монархией и неразрывная связь между троном и алтарем. То, что он богослов, ему дает преимущество над законниками. Кроме того, у него есть и другое преимущество: он современник Людовика XIV. Его ученость, красноречивость, стиль его речи, ясность высказывания придают политическим дефинициям Орла из Mo (прозвище Боссюэ. — Примеч. перев.) европейскую известность; у него также обширная народная аудитория. Красноречие епископа поражает народ, у которого нет никакой возможности читать книги юристов. Поэтому Бенинь Боссюэ так настаивал на объяснении значения понятия «абсолютная монархия».

Он не хотел, конечно, обожествлять короля, но он почти обожествил королевскую власть.

Верховная власть и ее границы

Закон для прежних юристов — это общее предписание, обязывающее подданных повиноваться, потому что этот закон исходит от верховной власти. Закон предполагает, таким образом, существование верховной власти; а верховная власть — это та власть, которая создает законы. В старой Франции верховная власть принадлежала королю, и только ему одному. Только монарх может составлять законы, считает Карден Лебре; только он один может изменять и толковать законы. Старое изречение «Что хочет король, то хочет и закон» остается осноной французского государственного и частного права. Почти неизменный характер закона определяется двойной основой: римской и христианской. Изречение означает вот что: предполагается, что Бог — вдохновитель закона; закон заставляет подданных поступать по совести; только один король не подчиняется «позитивным законам».

Из этой законной верховной власти, из этой верховной законности могут быть выведены четкие полномочия. Это права короля, «великие регалии» или «королевские права», неотделимые от суверенности, скипетра, высшей власти. Тут можно найти вперемешку пятнадцать или двадцать случаев применения власти короля, его законодательной, исполнительной и судебной власти. Королевское право — это право создавать законы, называть себя монархом «по милости Божьей», «чеканить монету», назначать государственных чиновников и судей, решать вопросы войны и мира, созывать Генеральные штаты или провинциальные, собирать ассамблеи церковных региональных соборов, быть судьей в последней инстанции, даровать привилегии, облагать налогами или избавлять от оных (немногие монархи в Европе имеют эту удивительную свободу в налоговых маневрах), конфисковать, изменять статус людей (принимать в подданство, узаконивать, давать дворянство), основывать университеты, организовывать ярмарки, создавать почтовую связь.

Одна из самых значительных прерогатив называется королевским правом. Это похоже на плеоназм. Речь идет о праве для короля получать доходы с вакантных епископств и с других бенефициев до тех пор, пока будущий назначенный епископ не произнесет клятву присяги. Это знаменитое право с галликанским резонансом послужит яблоком раздора, и из-за него будет долго существовать конфликт между Францией и папским престолом.

Нетерпеливый читатель посчитает здесь, что королевская верховная власть очень устойчива и что абсолютная монархия представляет огромную власть. На самом деле не надо забывать самый простой, но главный факт: если прежние юристы много времени занимались тем, чтобы перечислить и уточнить права короля, то это потому, что король не имеет всех прав.

Абсолютная власть сталкивается уже с многочисленными теоретическими ограничениями. Монарх с уважением относится к божественным законам. Как самый простой подданный, законодатель должен повиноваться заповедям Господа. Таким образом, божественное право налагает на короля столько же обязательств, сколько дает ему силы и поддержки. Десять заповедей — суровый сборник обязанностей! Старинные авторы — будь они светскими или духовными — придавали большое значение уважению законов Господа. Если король становится, например, идолопоклонником, святотатцем, многоженцем, он может уже на этом свете навлечь на себя и на королевство гнев Божий. В самых серьезных случаях возмущение подданных было бы законным, так как они ipso facto (этим самым фактом) были бы освобождены от своего долга повиноваться.

Монарх также должен уважать закон природы, эту таинственную, неизменную силу, которая заставляет человека поступать разумно, вершить правосудие и быть справедливым. В основе этого естественного права также лежит божественное начало, но это право независимо от всех известных законов. Закон природы представляет собой то, что является инстинктивно общим для христиан и нехристиан. В силу необходимости подчиняться этому закону король должен составлять законы, сообразуясь с разумом и справедливостью. Неразумный или несправедливый закон не обязывает подданных быть лояльными по совести (именно такой закон был принят в 1685 году в отношении французских протестантов, когда им было запрещено одновременно эмигрировать и исповедовать во Франции протестантство). Как только законодатель нарушает закон природы, подданные в общем освобождаются от своего долга повиноваться.

Третье ограничение верховной власти — соблюдение уважения к подданным. С точки зрения государственного права, это означает, что король Франции не может ни отвергать, ни нарушать основные законы, то есть те законы королевства, которые существовали до королевской власти и стоят над законами короля. В области частного права юристы считают, что монарх должен уважать личность подданных и их имущество. За неимением Habeas corpus (закона, гарантирующего личную свободу граждан) принимаются во внимание некоторые правила: например, пытка вне судебного процесса (надо отличать «пытку» при допросе) является преступлением против личности. Правило собственности кажется более гарантированным: «Король не может ни присвоить себе наследство, принадлежащее его подданным, ни пользоваться им по своей воле». Если король позволит себе присвоить государственные владения, то он будет осужден своими собственными судами: в данном случае король выступает в роли фермера всех владений Франции.

Практические ограничения абсолютной власти

Практические ограничения абсолютной власти довольно значительны. Депутаты трех сословий являются первым барьером, преграждающим произвол. Конечно, Людовик XIV больше не созывает Генеральные штаты (ставшие анахронизмом уже в 1614 году); но было бы неверно рассматривать провинциальные ассамблеи как нечто несерьезное. Они играют большую роль на одной трети королевства. Их значение очень велико в Бретани и Лангедоке. Здесь существуют неписаные налоговые и административные привилегии. Показательным в этом отношении является барьер, созданный в Бретани. Эта провинция так недоверчива, что королевская администрация не смогла туда проникнуть. Эдикт, по которому действие гербовых документов (1674) должно распространяться на все королевство, вызывает вооруженное восстание в Корнуайе (1675){7}. А Кольбер, который хотел сделать из интендантов послушный инструмент общего контроля и ревностных слуг монархии, умирает (1683) до того, как смогли послать в Ренн интенданта. Первый интендант в Бретани, де Помре, получит свое назначение лишь в январе 1689 года. Его выбрали среди докладчиков Государственного совета, тщательно взвесив все его достоинства: гибкость, ловкость, дипломатичность, обаяние{182}. Можно было подумать, что выбирают посла, а не административное лицо. Этот пример показывает, что Людовику XIV было легче упразднить Нантский эдикт (1685), чем послать интенданта в свой славный город Ренн!

Парламенты и другие высшие суды (счетная палата, палата косвенных сборов, большой совет), опираясь на свое право регистрации королевских актов, представляют собой следующий барьер. Конечно, получив урок Фронды, Людовик XIV ограничил их полномочия. В 1655 году он укрепил авторитет королевских заседаний парламента: так возникла легенда «Государство — это я». Тогда он изменил церемониал: кресло короля стояло на заседании, а король не присутствовал; это наносило удар по самолюбию судейской знати. В 1673 году он заставил суды регистрировать эдикты до того, как они сформулируют возможные замечания, лишая их, таким образом, возможности оказывать давление и тянуть с регистрацией. Людовик также отнял у судов право называться «верховными», оставив этот эпитет лишь себе одному. Это известные факты. Но, возможно, их трактуют и наоборот.

На деле парламенты, даже под контролем и с урезанными правами, продолжают представлять собой ограничительный барьер для абсолютной власти монарха. Достаточно будет послабления в сентябре 1715 года, чтобы Парижский парламент, вновь почувствовав себя сильным, отменил завещание короля, вернул себе право вносить поправки в эдикты. Подрывная работа парламента будет длиться целых 75 лет. Если в 1715 году он снова обретает силу, значит, он сохранял ее в течение сорока лет, когда ему приходилось молчать. Людовик XIV дошел до границы разрыва. Если бы он был жестче по отношению к парламенту, если бы он перешел от законной строгости к несправедливости, то бунт в умах, возможно, вылился бы в обычный бунт.

Парижский парламент остается судом пэров. Парламент сохраняет право регистрации королевских актов, даже если и не представляет ремонстрации: король не может заставить его зарегистрировать что попало. Обязательство регистрации является основным принципом. Этот принцип делает Францию страной высокой цивилизации, государством с правовой традицией. Во Франции юристы единогласно заявляют: «Законы начинают действовать лишь тогда, когда они опубликованы», то есть зарегистрированы. Впрочем, если даже парламент не пользуется своим правом вносить замечания, регистрация влечет за собой тщательное изучение закона должностными лицами. А эти люди знают правила, принципы и аксиомы французского права (например: «Законы не имеют обратной силы»). Невозможно безнаказанно предложить записать в закон несправедливые тексты. «Короли правят с помощью законов» — записано в старинном изречении. Можно было бы добавить: благодаря регистрации и записи законов, парламент сдерживает абсолютную монархию, узаконивает ее.

Власть короля должна считаться с тем, что Монтескье в следующем веке назовет «посредствующими корпорациями». Правда, президент Монтескье будет иметь в виду корпорации парламентского типа — официальные учреждения, которым придается определенная структура, смягчающая монархию, превращающая ее на деле в смешанный режим правления. Такие учреждения не могли бы заставить считаться с собой ни в 1661, ни в 1715 году. Остается множество королевских, провинциальных, профессиональных корпораций и обычных корпораций, с которыми, желая того или нет, монархия вынуждена считаться. Все, или почти все, во Франции построено по принципу корпорации в широком смысле слова{260}. Есть корпорации ученых (университеты, академии), корпорации торговцев, сообщества художеств и ремесел, коммерческие и финансовые общества, торговые палаты. Существуют корпорации, общества и коллегии высших королевских чиновников и низших должностных лиц судебного ведомства: адвокатский корпус — это серьезная организация, судейское сословие — уважаемый старинный институт, которому покровительствует магистратура парламента.

Средний француз больше интересуется привилегиями таких групп (пусть речь идет о привилегиях адвокатов совета или о разных традиционных освобождениях рабочих Монетного двора), чем большой политикой. И королю легче обуздать Парижский парламент, чем нападать на корпоративную аристократию, на шесть торговых гильдий столицы.

Различные корпорации — при условии, если их соединить, — составляют корпорацию самого королевства, это характерное их свойство. Пересмотр привилегий одной группы вызывает неудовольствие соседних привилегированных групп. Малейшее произвольное решение по отношению к какой-то корпорации спровоцировало бы возмущение почти всех других: они удивительно солидарны. Монархия это чувствует или угадывает, даже если у нее нет общего представления об их солидарности. Эти корпоративные группировки XVII века играют роль посредника, оберегающего и постоянно защищающего личность от высшей власти. Корпорации способны, без всякого сомнения, противостоять королевской власти. На деле им не предоставляется такого случая и, следовательно, не надо открыто выступать в качестве защитников своих больших или малых прав. Само их существование тем не менее является механизмом, сдерживающим монархию.

Корпорации — это видимые передатчики общественного мнения. Их разбросанность по всей стране способствует очень быстрому распространению информации среди самых разных слоев населения. Новые провинции — это те области, где открыто высказывается общественное мнение, и Людовику XIV необходимо с ним считаться. Война еще не закончена, баталии продолжаются, а власть уже старается бережно обращаться с оккупированной страной. В 1674 году об этом свидетельствуют статьи договора о капитуляции Безансона: в течение 27-ми дней город сопротивляется королю, крепость все еще держится, но Франция уже обещает безансонцам сохранить их дорогие привилегии. Ни с милицией, ни с волонтерами не будут обращаться как с пленниками. Ни один житель не будет использован для взятия крепости. Оружие безансонцев не будет конфисковано. Тарифы на соль не будут изменены. Все привилегии, освобождения от налогов, все исключительные права групп — архиепископа, капитула, духовенства, судейского ведомства (городская корпорация), дворян, народа — признаются и подтверждаются{102}. Людовик XIV не дожидался мира и даже окончания своих завоеваний, чтобы начать проводить политику обольщения общественного мнения. Примером тому может служить Франш-Конте, где король не навязывает провинции — ни тотчас же, ни с помощью грубой силы — систему платных должностей французского типа: он будет ждать почти двадцать лет и введет здесь за них более низкую плату[32].

Абсолютный монарх в королевстве Франции не является, следовательно, ни тираном, ни деспотом. Вот почему некоторые авторы предложили, чтобы положить конец многим кривотолкам, заменить название «абсолютная монархия» на «административная монархия». Нельзя сказать, что этот режим был сверхадминистративным, но, пожалуй, полезно показать, что монархия Людовика XIV, которую бесконечно отождествляют с государством и интересами государства, со служением и общественными интересами, на самом деле регулируется этой самой администрацией. При Людовике XVI аббат де Вери, знаменитый политик, найдет более удачное название, окрестив французский режим умеренной монархией{290}.

Глава VIII.

ВРЕМЯ РЕФОРМ

Финансы в королевстве должны быть в порядке. Это главное.

Фюретьер

Мне не важно, что у Кольбера были широкие сдвинутые брови, грубые, словно рубленные топором черты лица, неприступно-холодный вид… Я смотрю на то, что этот человек сделал существенного, а не на то, как он носил брыжи, не на его (по выражению короля) буржуазный облик, который так и не изменился за долгие годы жизни при дворе, а на то, за что ему будут благодарны будущие поколения.

Вольтер

Ни одному королю никогда так не служили; у него были великие министры, которые заботились лишь о его славе и о выгоде его оффисье; они трудились не покладая рук, не зная ни покоя, ни отдыха.

Маркиз де Сен-Морис

Именно сановники короля, и никто иной, помогли Людовику XIV превратить абсолютную монархию в монархию административную и, следовательно, умеренную.

Опираясь на его доверие и поддержку монарха, они уже в самом начале личного правления Людовика XIV создали все предпосылки для динамичного развития Франции, которым восхищались в течение двух веков главы европейских государств. Во время голландской войны на устах у всех были имена самых выдающихся сподвижников Его Величества: Кольбера и Лувуа. «Король, — пишет маркиз де Сен-Морис, — одинаково высоко ценит обоих этих министров; каждый из них, трудясь в своей области, пользуется большим доверием»{93}. Но за десять лет до этого высказывания никто не стал бы оспаривать пальму первенства у Кольбера. Он друг короля, которого монарх поселил рядом с собой и с которым постоянно общался и советовался; великий знаток в вопросах экономики, налоговой политики и бюджета, а также флота, полиции, изящных искусств, хранитель политических и личных тайн Мазарини; почитатель и сознательный подражатель кардинала де Ришелье; Кольбер -г настоящий кладезь талантов. По его облику и манере говорить видно было, что этот умнейший специалист на самом деле стоил десятка мудрецов.

Два абсолютно противоположных образа этой личности проявятся — как это обычно случается с великими людьми — после его кончины, в 1683 году. «Чернь его так ненавидела, — пишет Мадам, — что готова была растерзать»;{87} это доказывает, что покойный не только внес ясность в финансы, но и, заботясь о хозяине, взял на себя роль козла отпущения при проведении налоговой политики». А вот противоположное мнение («Новый хронологический справочник»): «Блеск и процветание этого царствования, величие монарха, благоденствие народов будут всегда связаны с величайшим министром Франции»{25}.

За всю свою жизнь, после смерти Фуке, Кольбер не имел ни одного открытого врага, за исключением Лувуа, его соперника по борьбе за власть. Тот, кто ненавидит Кольбера, делает это молча, держась от него на почтительном расстоянии. Король терпит непомерную серьезность своего министра, отсутствие у него чувства юмора и беспрестанные его предостережения, похожие на завуалированные упреки; Людовику XIII приходилось приблизительно так же приноравливаться к своему кардиналу. Двор, Париж, все королевство трепетали перед Кольбером. Его холодность этому способствовала: Кольбер в письмах мадам де Севинье фигурирует под кодовым названием «Север». Он так влиятелен, что может все. Каждый пытается подойти поближе к этой ледяной глыбе, но так, чтобы, не дай Бог, она не раздавила, а прикрыла бы слегка, оказывая свое могучее покровительство. Наибольшую робость чаще всего проявляют вельможи. Герцог де Бофор, двоюродный брат короля, внук Генриха IV, командующий французским флотом, пишет 5 июня 1669 года этому министру — выходцу из разночинцев: «Честь быть в милости у Вас мне более желательна, чем когда бы то ни было, особенно сейчас, когда я оказался в этом чрезвычайно затруднительном положении»{111}. А герцог де Ларошфуко, горделивый фрондер, кончает свое письмо Кольберу совершенно невообразимой формулой вежливости: «Мне очень стыдно, милостивый государь, что я не могу выразить Вам свою благодарность иначе, как высказав свое искреннее восхищение, которое Вам явно ни к чему; я буду стараться всеми силами доказать Вам мою признательность, и каждый раз, когда мне предоставится случай быть полезным Вам, я им воспользуюсь, чтобы уверить Вас, что я жажду заслужить Ваше расположение и что чувствую себя Вашим покорнейшим и смиреннейшим слугой»{52}.

Кольбер, министр на все руки

Исключительной личности — исключительная карьера. В то время как титулы и функции государственного министра обычно венчают карьеру (некоторые весьма одаренные государственные секретари ожидали такой привилегии долгие годы, а Жером де Поншартрен ее так и не дождался), Кольбер шел к власти не таким путем, как другие; его приход к власти казался странным, на первый взгляд алогичным, но он определялся нуждами правительства и волей короля. Он лишь интендант финансов с 8 марта, как вдруг в сентябре 1661 года устранение Фуке дает возможность этому интенданту стать государственным министром. Вторая реформа совета превращает его должность интенданта (хотя название остается прежним) в должность генерального директора. Кстати сказать, с 15 сентября Кольбер становится в этом качестве главным докладчиком в королевском совете. Почти в это же самое время Людовик XIV поручает ему управление административно-хозяйственной службой во флоте, не создавая для этого никакого официального ведомства. В 1663 году он выполняет функции суперинтенданта в строительном ведомстве короля, 2 января 1664 года назначается штатным суперинтендантом. В сентябре 1664 года он получает новую ответственную должность (временную, правда) главного докладчика совета торговли; которая добавляется к предыдущим. В декабре 1665 года Кольберу поручают выполнение функций генерального контролера финансов. В феврале 1669 года он завладевает второй должностью государственного секретаря (должностью Генего, функции которого он уже частично выполнял, так же как он часто заменял канцлера Сегье, малопригодного к службе), которая давала ему возможность управлять Парижем, королевским домом и делами духовенства. Следом за этим постановление от 7 марта выводит его из-под официальной опеки господина де Лионна и присоединяет к его должности государственного секретаря управление флотом, внутренней и внешней торговлей, консульствами и индийскими компаниями{227}. В одном из словарей можно прочитать следующее, слегка утрированное резюме о его деятельности: «Он ведал всем, за исключением иностранных дел и войны, и своей деятельностью наложил отпечаток на весь период правления Людовика XIV».

Разве король не рисковал, сосредоточивая столько власти в руках одного человека? Не проявлял ли он в этом деле некоторой непоследовательности? Людовик XIV постепенно ограничивал власть канцлера, упразднил должность суперинтенданта финансов, ясно выразил свое желание не назначать больше никого премьер-министром. Итак, Кольбер, занимающий столько ответственнейших должностей, — можно было даже подумать, что он в какой-то степени сковывает абсолютную власть монарха, — казался на пороге 1669 года таким же неприкосновенным, как Ришелье, и не менее влиятельным, чем Мазарини.

Людовик XIV вполне сознательно пошел на такой риск. Но риск был хорошо обдуман и сведен почти к нулю. Однако Кольберу, хотя он и был сильной личностью, никогда не удавалось навязать свою волю королю, как это мог делать в свое время Ришелье. У него не было и таких двух козырей, как у Мазарини, который был одновременно опекуном и крестным отцом Людовика. Король мог отстранить Кольбера в любой момент, и это не повлекло бы за собой ни «Дней обманутых», ни Фронды. В 1669 году Кольбер, казалось, достиг вершины своего влияния; однако и Лувуа возвышался и был уже в не меньшей милости, пожалуй, чем его соперник. В силу всех этих причин упряжка Людовик XIV — Кольбер, которая просуществовала двадцать лет и поражала некоторых современников, не имела ничего удивительного.

Кольбер был на девятнадцать лет старше своего повелителя, но такой большой разрыв в возрасте с лихвой компенсировался огромной разницей их статусов. Кольбер, одержимый Ришелье, воспитанный и завещанный королю кардиналом Мазарини, олицетворял одновременно традицию (живую традицию) и современность (современность обновленного государства, сросшегося с абсолютной монархией). А Людовик был человеком привычки, любил порядок, относился с большим уважением к прошлому, но вместе с тем был полон решимости довести до конца дело обновления государства. Если бы кардинал Мазарини не дал Кольбера королю, Людовик XIV вынужден был бы выдумать его. Но был бы он таким же удачным? У реального Кольбера, которого король терпит, есть одна черта, вызывающая раздражение. Идеи этого человека, прочно укоренившиеся в его голове, походят на предрассудки. Необходимость смет, расчетов, оценок «фактического состояния» заставляет министра часто противопоставлять взглядам своего господина и повелителя самые что ни на есть низменно-буржуазные аргументы. Если, с одной стороны, Кольбер унаследовал что-то от Мецената и от Сюлли, то, с другой, — он немного похож на Кризаля и на Санчо Пансу. Но этот недостаток — сущий пустяк в глазах Людовика XIV, который больше всего заботится об эффективности и ценит превыше всего незаменимые качества своего сотрудника и друга. Они оба одинаково одержимы идеями построения и укрепления государства, приумножения его славы и обеспечения преемственности. Оба трудолюбивы. Оба упорны. Оба патриоты. Ни тот, ни другой не получили схоластического образования. Оба посредственные лингвисты, и им пришлось усовершенствовать знание языка Цицерона уже в зрелом возрасте{112}. Оба принадлежали к разным поколениям, оба рано столкнулись с реальностями жизни, рано приобщились к самой сути общественных дел. Оба ставят опыт выше всего. Это два эмпирика, два прагматика. Неудивительно, что они понимают друга друга с полуслова. Их продолжительное сотрудничество позволяет находить столь удачные совместные решения, что историки теряются в догадках, чтобы раскрыть секрет каждого «сплава». Это так же, как с гобеленами короля. Восхищающийся ими без задних мыслей человек не знает, что Ван-Дер-Мелен был создателем рисунков, пейзажей и лошадей, а Шарль Лебрен — изображенных на полотне персонажей. Вот так же шла отлично согласованная работа Людовика с Кольбером, в которую каждый из них вносил частицу своего ума и своего искусства.

Король обычно видел дальше и охватывал все масштабней. В области строительства, например, он проектирует и решает все сам. Он просит Кольбера ничего не предпринимать в этом деле без его ведома. Если королю представляется, что Кольбер проинформировал его о строительстве лишь в самых общих чертах, он возвращает своему министру доклад с заметкой на полях, выраженной в весьма повелительной форме: «Детали всего!»{291} И тогда Кольберу ничего не остается, как корпеть над деталями (здесь мастерство исполнения доведено до гениальности). В иных делах они дополняют или, лучше сказать, сменяют друг друга. «Кодекс Людовика» заслуживает того, чтобы сохранить и прославить имя своего зачинателя; но, не будь Кольбера, говорили ли бы мы о нем через три века после его появления? Решения издать ордонансы о торговом флоте (1681) или военно-морских силах (1669, 1689) были приняты королем, но разработаны ордонансы были Кольбером и его сыном Сеньеле. Работа всегда ведется коллективно. Король подписывает, министр скрепляет подпись: Людовик — и ниже: Кольбер.

Если неудачно решение, которое было принято в результате работы в упряжке, непопулярен эдикт, если спорно то или иное назначение или оказывается непригодным разрешение того или другого вопроса, Людовик никогда не уходит от ответственности{251}. Никогда король не прячется за спиной Кольбера, Лувуа или Поншартрена. Он совершенно естественно и закономерно прикрывает членов своей команды, в этом режиме король мыслится как единственная за все ответственная фигура, тем более что он по собственной воле приобщается к работе, которую сам заказывает. Таким образом, королевская власть, которая, если учесть огромный авторитет ее самого могущественного министра, могла представиться кое-кому утратившей свой абсолютный характер, снова предстает перед глазами во всей своей славе, блистательно свободной де-юре и добровольно связанной дефакто. Масштабность и тщательность, свобода и зависимость переплетаются и объединяют Людовика XIV и Жан-Батиста Кольбера. Ведь не бывает же великих творений без спецификаций.

Ордонансы и уставы

«Поколение юного Людовика XIV[33] хочет, чтоб были произведены преобразования и централизация и надеется, что будет установлен порядок и укреплена власть»; и вот через двенадцать лет после Фронды появляется огромное количество кодексов, ордонансов и уставов. Для просвещенных монархов XVIII века они стали образцом для подражания. Традиционная историография приписывает обычно всю заслугу их создания Кольберу и его сотрудникам. Но «современники спонтанно воздали дань уважения королю за создание кодекса французского права»{251}. Это было не лестью, а признанием плана, воли и приложенного труда. Без великого замысла Людовика XIV: «трудиться ради закладки юридического фундамента королевства» — Кольбер никогда не смог бы проявить себя в полной мере. Без изучения Кольбером старых и новых ордонансов, без его методичности, без свойственного ему стремления к эффективности королевский проект не был бы осуществлен так быстро и так удачно. Замыслы короля и конкретный гений министра сочетаются. Их программы чудесно дополняют друг друга, поскольку «большой кодекс французского права, обнародованный Людовиком XIV, является (в большей своей части) законодательной оболочкой администрации Кольбера»{251}.

Об этом свидетельствуют три примера. Ордонансы о водах и лесах (1669), о торговле (1673) и морском флоте (1681) представляют одновременно, во-первых, регламентирование, необходимое министру, чтобы улучшить функционирование административного аппарата значительной части своего ведомства, и, во-вторых, кодификацию общенационального масштаба и имеющую почти мировое значение: через триста лет после ордонанса о морском флоте 1681 года около тридцати его статей остаются в силе, особенно те, которые «определяют морское побережье и его юридический статус (книга IV, глава 7)»{251}. Ордонанс о водах и лесах, соответствующий некоей «национализации» лесов, направлен на то, чтобы предохранить и приумножить достояние, а также обеспечить резервы судостроительных верфей и арсеналов Его Величества. Он нисколько не абстрактен и не утопичен, поэтому является образцовым (лесное национальное ведомство им пользуется и поныне). Его появлению предшествовала большая исследовательская работа, начатая еще в 1663 году. Ордонанс о торговле был также подготовлен коллегиально и весьма конкретно между 1669 и 1673 годами. Ордонанс о морском флоте созревал еще дольше. Кольберу, который опирался при разработке этого указа на данные, подготовленные комиссией портов, потребовалось не менее одиннадцати лет, чтобы определить и сформулировать программу морского флота. Отсюда и всеобъемлющий характер этого знаменитого ордонанса. Данный документ, которому действительно предназначено большое будущее (не он ли закладывает основы морского страхования?) и который составляет суть морской политики Кольбера, утверждает в то же время «программу мер, направленных как на приумножение количества портов и кораблей, так и на создание надежной морской полиции»{251}. Составляя законы, Людовик XIV и его министр усиливают, облагораживают, делают достойной подражания свою ежедневную, постоянную административную деятельность. Создавая современную администрацию Европы, Людовик и Кольбер устанавливают и оттачивают французское право.

Эти реформы — не революции. Они не нацелены на то, чтобы создать что-либо новое, если можно ограничиться улучшением старого. Они часто дают направление, а не навязывают силой, они кодифицируют, а не создают новые законы. Реформы не направлены на перевороты, они щадят структуры. Кто подготавливает эти важные ордонансы, эти отменные кодексы? Три дюжины комиссаров, членов государственной службы, которых король назначает или увольняет в зависимости от надобности. Кому вышеназванные ордонансы дают все больше и больше преимущественных прав при решении и исполнении? Комиссарам. Кольбер легко убедил короля, у которого крепко засели в памяти годы Фронды, что комиссары — его люди, что они дисциплинированные, открытые, старательные, способные, динамичные чиновники, совсем не похожие на своих собратьев судейских, на этих мрачных, упрямых, эгоистичных парламентариев, закомплексованных узкоюридическими предрассудками. Комиссары же, наоборот, даже если они и бывшие парламентарии, поворачиваются спиной к старым структурам юридических институтов; они за современное государство, за его службу. Несколько десятков комиссаров стали главными пружинами страны. Король так же, как и Кольбер, может на них положиться. Воспользуются ли они своими реформами, чтобы совершить административную революцию? Нисколько. Конечно, Франция не так богата, чтобы вернуть одним махом владельцам должностей их капиталы. Но политические интересы превалируют над финансовыми возражениями. Королевство — живой организм. Нельзя его подвергнуть серии ампутаций, резать по живому, в то время как есть возможность применить мягкое и в то же время эффективное лечение. Вот почему Людовик XIV и Кольбер, если и предоставляют разные привилегии нескольким десяткам комиссаров, преданных их новаторской программе, продолжают терпеть присутствие 45 000 должностных лиц судейского звания и финансового аппарата, — владельцев своих должностей, иногда тоскующих по Фронде, людей, в общем образованных, но не всегда прогрессивных.

Это стремление к упорядочению, это выживание сугубо судебного государства объясняют одновременно возникновение «Кодекса Людовика», его значение и его пределы. («Ордонансы Людовика XIV, касающиеся преобразования гражданского и уголовного правосудия»{42}, стали называться «Кодексом Людовика» с момента их провозглашения.)

Ни Юстиниан, ни Людовик XIV, ни Кольбер, ни Бонапарт не были юристами. Но все они одинаково позаботились о том, чтобы соединить в одно целое все разрозненные законы и сгруппировать их по темам в логическом порядке. Так были подготовлены, а затем и обнародованы кодексы, достойные этих имен. Старорежимная Франция не была отсталой страной. В XVI веке были опубликованы весьма объемистые и полезные сборники обычного права.

Президент Бриссон компилировал «Кодекс короля Генриха III»{259}. Но Франция, страна юристов, «мать законов», больше занималась составлением законов, чем упорядочением своего законодательства. Разделение королевства на север — зону обычного права, и на юг — зону римского права, ничего не улаживало. Независимость судей, зиждящаяся на владении должностями, и обширная автономия юрисдикций еще больше усложняли систему. Огромная армия вспомогательных работников правосудия (адвокаты, прокуроры, стряпчие) извлекает выгоду из неоднородных «стилей» работы и опыта разных судов и трибуналов. На более высоком уровне почти не существовало упорядоченных и ясных компиляций, способных осветить путь подсудимому в этих зарослях: все статьи, а их 461, «Кодекса Мишо» — важный ордонанс хранителя печатей Марийяка (1629) — следовали одна за другой без порядка и связи. Да и кто мог знать в 1660 году, что оставалось законным, а что было отменено или аннулировано? Вот почему уже в 1661 году король и Кольбер помышляют упорядочить если не все частное право, то, по крайней мере, судебную процедуру. Еще до ареста Фуке Кольбер сообщил об этом намерении своему дяде, государственному советнику Анри Пюссору. Несмотря на первостепенную важность, которую он, по необходимости, придавал финансам, министр лично установил «подробный табель королевских ордонансов». Весной

1665 года проект реформ правосудия созрел, и Людовик XIV полностью одобрил его направление. Осенью Кольбер, в порыве преобразований, намечает еще более широкий и радикальный проект. Ему хотелось иметь возможность сказать: если король упорядочивает процедуру, он это делает потому, что желает «подчинить свое королевство единому закону, подходить ко всему с единой меркой»{251}. Но наличие слишком многих сил, которые оказывают давление, не позволяет установить подобную унификацию. Король в этом деле не поспевает за своим министром. Надо пощадить канцлера Сегье, которого Кольбер все больше и больше подменяет. Наконец, раз уж реформу основывают на верховной власти короля, не помышляя собрать генеральные штаты, было бы целесообразно не только ограничить нововведения, но и подключить к проекту некоторое количество высокопоставленных должностных лиц. Однако последние очень консервативно настроены. Члены «совета по законодательству», созданного для этой цели, оказываются не очень податливыми. Некоторые из них состоят в конкурентной комиссии, которой руководит первый президент Ламуаньон. Кольбер и Пюссор, работая то параллельно, то совместно, приходят наконец к общему решению, которое они представляют королю в марте 1667 года. Подписанное королем решение становится ордонансом по гражданской процедуре в апреле 1667 года{201}.

Кодекс состоит из «тридцати пяти главок, безукоризненно четких и ясных»{259}. Он регулирует форму инстанций и судебных решений, дисциплинирует магистратуру, устраняет ненужные процедуры, защищает подвластного суду и щадит его кошелек. Ордонанс, касающийся уголовных дел, изданный в августе 1670 года, составит второй раздел реформы. Он кажется нам сегодня ужасно репрессивным, ибо смертная казнь, каторжные работы и другие наказания по приговору суда занимают там большое место. Но наших предков, помнящих времена волнений, эти строгости не очень смущали. В своем словаре Фюретьер пишет совершенно спокойно: «Строгость законов и наказаний способствует сохранению спокойствия в государстве»{42}. У того же автора мы читаем: «Публичные казни злодеев устраивают в назидание народу, чтобы людям неповадно было следовать их примеру». До публикации уголовного ордонанса один лишь первый президент де Ламуаньон требовал отмены пыток при допросе! Между тем два важных обстоятельства не позволяют слишком чернить кодекс 1670 года: 1. В то время во Франции наблюдается — и будет существовать до 1789 года — огромный контраст между правом (ужасным) и реальностью (обычно более человечной). 2. Сразу после провозглашения уголовного ордонанса, и в течение двух или трех лет после этого, когда Кольбер открыто заменяет старика Сегье, из нашей уголовной системы была исключена «охота за ведьмами».

Осведомляться, прежде чем действовать

Некоторые специалисты называют кольбертизмом строгое применение старорежимных экономических правил, которые вообще известны под названием «меркантилизм». Нельзя утверждать, что они ошибаются: они скорее прибегают к плеоназму и к трюизмам. Другие называют кольбертизмом и даже государственным дирижизмом примат государства над финансами, индустрией и товаром; но они забывают, что Жан-Батист Кольбер придерживался более открытой доктрины и более гибкой практики, чем это можно было бы предположить, исходя из их определения. На самом же деле, если бы нам надо было дать во что бы то ни стало право гражданства термину «кольбертизм», то его следовало бы использовать, чтобы прославить сотрудника Людовика XIV и дать имя его оригинальному методу: осведомляться, прежде чем решать и требовать исполнения своего решения. Этот образ мысли полностью совпадал с точкой зрения самого короля и укреплял солидарность команды, находящейся у власти.

В сентябре 1663 года Кольбер, поощренный королем, заканчивает удивительную «Инструкцию для докладчиков в Государственном совете и комиссаров, распределенных по провинциям». Интенданты, посланные в провинции для выполнения миссии короля, призваны рассмотреть каждый отдельный случай в соответствии с общей шкалой. В их обязанность входит изучить настроение людей и их отношение к таким вопросам, как война, культура, промышленность и торговля. Их задача заключается также в том, чтобы произвести перепись пахотной земли и определить степень ее плодородия, описать сельскохозяйственную продукцию, выращиваемую на этой земле, и сельскохозяйственные способности крестьян, леса, оценить размеры торговли, ее природу и формы, мануфактуры, морскую деятельность и т. д. «Все это похоже на инструкцию, которую дают человеку, предпринимающему разведывательное путешествие в дальние страны»{216}. Кольбер не хочет строить ни карточные, ни воздушные замки. Ему нужна информация, одновременно общая и подробная. Попутно он может уже с 1664 года пополнить знания Людовика XIV о Французском королевстве. Интенданты быстро понимают, исходя из самих вопросов «Инструкции», глубокий смысл расследования: речь идет о том, чтобы поощрять рост народонаселения. Кольбер обнаруживает здесь похвальный интерес (почти неслыханный) к вопросам демографии. Он также показывает, что начал организовывать и поощрять прирост экономического производства в области сельского хозяйства, торговли и мануфактуры.

Помимо этих «исследовательских» поездок, министр увеличивает число всевозможных переписей. Например, по его просьбе директора Вест-Индской компании знакомят его с переписью европейцев на Мартинике (фамилия, место рождения колониста и его супруги, а также их детей; количество негров, находящихся у них на службе{178}) в 1664 году. В 1665 году и в 1666 году Жан Талон, интендант Канады, посылает Кольберу «точный список всех жителей колонии»: это была первая перепись, произведенная в Новой Франции{178}. Но одна из самых точных статистик (нельзя сказать, однако, что она была самой верной) остается та, которая отвечала на министерский вопрос, заданный казначеям Франции в мае 1665 года относительно покупных должностей в королевстве. В то время было вроде бы 45 780 должностных лиц, стоимость должностей которых представляла собой глобальную иммобилизацию стоимостью 419 630 000 турских ливров{179}. В 1666 году Кольбер запрашивает сведения о переписи населения Дюнкерка. В 1670 году он приказывает производить запись актов гражданского состояния по годам (например: 16 810 крещений и 21 461 погребение в 1670 году). В этом же году министр, заинтересовавшийся потребностями сообщества бумагопромышленников столицы, узнает, что в Париже есть 220 печатных станков, потребляющих 43 миллиона листов и публикующих более миллиона произведений, «в их числе катехизисы, молитвенники, классические книги, периодика, королевские ордонансы и т. д.»{179}. Благодаря специфической форме мышления Кольбера и административному упорству его любознательности правительство королевства приобретает постепенно привычку основываться на статистических данных. Франция Людовика XIV устанавливает мировой рекорд по точности в этой области. Переписи (почти научные) Вобана (1678), Поншартрена (1693), Бовилье (1697) — это продолжение политики Кольбера, немного усовершенствованной.

Политика Кольбера направлена преимущественно на поощрение роста народонаселения. Стремясь обеспечить надежную защиту страны, способствовать росту населения колоний, а также увеличению производства, Кольбер призывает соотечественников как можно больше рожать детей и лучше трудиться. Министр строго контролирует эмиграцию и, наоборот, систематически поощряет въезд в страну компетентных техников, мастеров, квалифицированных рабочих. Королю, двору, знати нужны стекольщики, скульпторы, краснодеревщики. Арсеналам Его Величества требуются корабельные плотники, парусники, конопатчики, а национальной промышленности — мануфактурщики, изобретатели, ремесленники высокой квалификации. Кольбер предоставляет временное освобождение от тальи молодым людям, которые порывают с установившейся традицией поздно заключать браки, и поощряет заключение супружеских союзов до достижения двадцати одного года. Министр старается, не проявляя при этом ни малейшей враждебности в отношении религии, сократить в будущем количество духовенства. Он стремится изменить политику, проводимую в отношении бедных.

Кольбер дает указание интендантам и офицерам полиции задерживать и наказывать лжепаломников, призывает монахов давать бедным меньше хлеба и больше шерсти для вязания, советует рантье вкладывать часть капиталов в мануфактуры, рекомендует администраторам приютов заставлять трудиться работоспособных нищих{216}. Словом, проект Кольбера служил цели: хорошо изучить Францию, способствовать росту ее населения, заставить народ трудиться.

Новая система финансов

Людовик XIV и Кольбер интуитивно поняли, что всякая политика поощрения экономического оживления предполагает предварительное упорядочение государственных финансов. Надо сказать, что у короля сложилось весьма неблагоприятное мнение о состоянии финансов после смерти Мазарини. Вот что мы читаем в начале «Мемуаров» для Монсеньора: «Финансы, которые приводят в движение все огромное тело монархии, были истощены до такой степени, что едва можно было найти кое-какие весьма незначительные ресурсы. Даже некоторые самые необходимые и первостепенные траты, связанные с содержанием моего дома и моей собственной персоны, оказывались невозможными, вопреки приличию, или осуществлялись исключительно в кредит, что нам было в тягость». Накануне опалы Фуке претензии короля в его адрес стали звучать явственнее: «Зачисление приходов и расходов осуществлялось невероятнейшим образом. Моими доходами занимались не мои казначеи, а служащие суперинтенданта… и деньги тратились в это время в той форме и для тех целей, которые соответствовали их прихоти; а потом уже они принимались искать ложные траты, ассигнованные суммы денег и подделанные векселя, использованные для получения этих сумм»{63}. Изложение этого текста исключительно точное, слишком техническое, так что нельзя отрицать участие короля и Кольбера в его составлении. До самой смерти генерального контролера — и даже, можно сказать, до конца царствования — Людовик XIV и его казначеи будут опираться на этот новый порядок ведения финансов.

Нам иногда говорят сегодня, что ничего, в сущности, не изменится, так как за финансовыми оффисье (слугами короля) и откупщиками орудуют многочисленные скупщики, арендаторы, финансисты, деловые люди, а за ними скрываются десятки ростовщиков, важных лиц двора и Парижа и даже приближенные короля[34]. Утверждают, что официозные и тайные финансы являются одновременно и силой и слабостью режима. Так что реформы Кольбера, возможно, были всего лишь чем-то вроде декорации, экрана, очковтирательства. Будь система Фуке более лицемерной и менее эффективной, она продолжала бы существовать: если Демаре, племянник и косвенный преемник Кольбера, пользовался большим авторитетом среди деловых людей, то его дядя Кольбер потерял их доверие после того, как слишком сурово с ними обошелся в период действия «палаты правосудия» и переусердствовал, раскрывая глаза королю на их лихоимство и гнусность{170}.

Парадоксы эти имеют свежесть новизны. У них еще то достоинство, что они отвлекают историка от манихейского взгляда на вещи: нельзя взваливать на Фуке все грехи, связанные с частными финансами, и, не разобравшись как следует во всем, представлять Кольбера как создателя всего, что есть положительного в государственных финансах. Необходимо было разрушить этот образ ad usum populi (для народа), навеянный самим Кольбером, который был определенно ловким человеком и тонким психологом. Но пусть даже правда будет где-то посередине. И в этом случае слава Кольбера возрастает. Представим себе (наихудший вариант), что государственный кредит основывался, как во времена суперинтенданта Фуке, на различных таинственных комбинациях (но никакой тайны не представляющих для горстки лиц, извлекающих из них выгоды). Чем подобные факты были бы преступней тех, которые наблюдались до 1661 года? Зато преобразование видимой части финансового айсберга, рациональное использование государственных средств (что соответствовало желанию Людовика XIV и было реализовано Кольбером) представляются нам как бы тройной заслугой. Это преобразование позволяет внести ясность в некоторую часть системы. Оно является залогом будущих улучшений и успокаивает в некоторой степени налогоплательщиков. А кто может поклясться, что подобные параметры ускользнули от внимания авторов нового стиля ведения финансов? Кто может считать, даже в наше время, что эти параметры не заслуживают внимания? Итак, внесем в описание кольберовской реформы элемент относительности, который уже был выделен в этой преамбуле, но не будем отрицать ее оригинальность, ее ценность, роль, которую она сыграла в удивительной модернизации государства.

Упразднение суперинтендантства явилось, безусловно, прогрессом, поскольку его заменил королевский совет финансов (15 сентября 1661 года), которым руководит король и где Кольбер выступает в роли докладчика; в совет финансов входят представители дворянства шпаги (маршал де Вильруа) и дворянства мантии (два тщательно отобранных государственных советника). До сих пор не было строгого контроля расходов; и совет финансов или коллегиальное и королевское неосуперинтендантство устанавливает похвальную прозрачность. С этого времени вводится то, что Кольбер называет «правилом порядка». Применение этого правила если и не безупречно, то, по крайней мере, выгодно, полезно. Кольбер увеличивает его ценность тем, что заводит для короля три национальные расходные книги. В «реестре государственных средств» отмечаются предвидимые приходы, а в «реестре расходов» — предвидимые издержки; в «журнале же, который приносят каждый месяц в совет», содержатся ордонансы расходов, которые подаются на подпись Его Величеству. Для упрощения процедуры генеральный контролер сводит эти писания в 1667 году к двум реестрам: к «гроссбуху», куда записываются приходы и расходы, и к «журналу-дневнику». По истечении года счета выверяются, и окончательное «реальное состояние» представляется на рассмотрение счетной палаты{216}. Так в королевстве рождается бюджет. Это еще не точный и обязывающий бюджет, как парламентские бюджеты XIX века, но бюджет государства-вотчины, — впрочем, не более произвольный и не более лживый, чем те, которые существуют сегодня.

Кольбер, стараясь подкупить короля и сохранить доверие, которое тот ему оказывает, берет на себя обязательство определять и исчислять прямой налог, особенно талью, максимально увеличивать косвенные доходы (от добровольных налогов, взимаемых с богачей), то есть соглашается как бы заниматься «гроссбухом». После этого он уже не боится навязать, в свою очередь, сборщикам налогов более строгие условия, чем в далеком прошлом и даже еще совсем недавно. В период с 1661 по 1666 год министр продолжает проводить политику (начатую Фуке) уменьшения личной тальи (сюда входят налоги разночинцев, налоги Северной Франции и провинций прямого управления), но даже потом он заставляет интендантов следить за тем, чтобы распределение велось сравнительно справедливо и чтобы была обеспечена защита малоимущих налогоплательщиков. Таким образом, сборщики финансов, сборщики тальи, оффисье «элекций», казначеи Франции, все оффисье короля Франции, а также сообщества жителей и крестьянские коллекторы тальи оказываются под опекой.

Что же касается доходов откупщиков, здесь важно, чтобы королевские финансы не очень сильно зависели от подрядчиков и субподрядчиков. Генеральный контролер, энергично поддерживаемый королем, старается заключить с откупщиками хорошо продуманные договоры: обе стороны должны не только извлечь из них выгоду, но заботиться и о том, чтобы налог не был бы непомерным. С 1661 года до начала войны с Голландией (1672) государственное имущество — еще совсем недавно сильно разоренное — было в большой степени восстановлено. Многие лица, воспользовавшиеся предыдущими отчуждениями, получили свои деньги обратно или, наоборот, были вынуждены сделать доплату. Общая аренда государственного имущества приносит государству 1 160 000 франков в 1666 году, 4 100 000 — в 1676 году, 5 540 000 — в 1681 году{251}. Правда, начиная с 1674 года, когда снова пришлось прибегнуть к крайним средствам, начинается новое разбазаривание государственного имущества (но в этом, 1674 году производится и весьма выгодная сдача на откуп табачной монополии). Налог на соль, или габель, налог на продукты, пошлины и городская ввозная пошлина, все налоги на потребление взимаются через посредство откупщиков и частных лиц. Это не мешает государству прибегать, когда война затягивается и казна пустеет, к чрезвычайным мерам. Эти средства могут быть следующими: продажа новых должностей, удвоение числа тех, которые уже существуют, девальвация рент городской Ратуши, уменьшение веса золотых монет… Ибо Кольбер, считавшийся довольно хорошим управляющим делами короля, большим другом флота и армии, не мог совсем уж не тратить деньги, не утверждал, что творит чудеса и действует только по законным финансовым правилам в ущерб эффективности. Он проявляет себя до конца, и все больше и больше как эмпирик. Когда Кольбер создал в 1674 году и окончательно оформил в 1676 году «кредитную кассу», обязывая откупщиков ссужать населению деньги под 5%, он всего лишь добавил к длинному списку чрезвычайных мер еще одно крайнее средство{251}. Финансисты сохраняют слишком большое влияние.

Но несмотря на это, Кольберу удалось обеспечить королю и государству большую свободу действий.

Цель и средства

Реформы в области правосудия и финансов не что иное, с точки зрения генерального контролера и министра короля, как своего рода расчистка территории. Кольбер, которого описывают всегда как человека, придающего большое значение мелочам, демонстрирует широкое видение общей политики и сообразует свои действия с неким «большим проектом», который мало чем отличается от проекта Ришелье. Министр, которого историки постоянно упрекают в излишнем картезианстве, часто обнаруживает склонность к мечтаниям. Он гораздо менее буржуазен, чем можно предположить, глядя на его внешность, он обладает широким кругозором, что лучше всего объясняет его тесное сотрудничество с королем.

В 1664 году, накануне открытия недолговечного королевского совета торговли, Кольбер лучше всего выразил себя в одном из трудов, создав почти доктрину. Своими сочинениями, уже четкими и ясными в 1659 году, и практическими делами Кольбер помогает понять, дополнить и объяснить детально теоретическую программу, предложенную королю и представленную им в совете. Кольбер излагает свою теоретическую программу, отталкиваясь от общих положений и переходя к частным выводам. Это гамма по нисходящей. Чтобы осуществить программу на практике, достаточно, следовательно, теоретически вновь воспользоваться этой гаммой по восходящей.

Как и король и как все государственные люди его века, Кольбер возводит в аксиому конечную цель национальной политики: «Слава короля и благополучие государства»{236}. Слава эта не может быть однозначной, но она основывается в первую очередь на успехах оружия. Однако ничто так дорого не стоит, как содержание постоянной и современной армии. (До сих пор в таком духе высказывался только Летелье де Лувуа.) Военные расходы заставляют сильно повышать налоги. Продуктивный налог немыслим без обогащения большинства населения. Поэтому министр озабочен в первую очередь не тем, чтоб убить курицу, несущую золотые яйца, то есть разорить подданных королевства, а, наоборот, тем, чтоб способствовать развитию общего процесса обогащения. Он ничего нового не придумывает в этой области. Подобно господину Журдену, который говорил прозой, не подозревая об этом, экономисты и политики XVII века упрямо придерживаются меркантилистского катехизиса, не стараясь выискать что-либо оригинальное. Отличительные черты политики Кольбера — это чистый национализм в области теории и проявление мощнейшей энергии (за отсутствием строгой последовательности) в сфере применения.

Советник Людовика XIV измеряет богатство страны по общему объему ее запасов ценных металлов. Но в недрах Франции нет ни золота, ни серебра (и, следовательно, ей ничего не остается, как воспользоваться, через посредничество хорошо осведомленных негоциантов, поступлениями американского металла в испанские порты). Итак, Франция должна зорко следить за сохранением своего запаса металлических монет и увеличивать его.

Этого можно добиться лишь при условии положительного торгового баланса. Подобный подход — всего лишь простое изложение правил верного управления финансами. И нечего по этому поводу улыбаться, так же как и по поводу «пессимизма» Кольбера, который воображает, что объем денег, находящихся в обращении в мире, стабилен. Кто возьмется утверждать, что в те времена он не был стабильным? Люди того времени не знали, какого уровня достигают каждый год поступления из Испанской Америки; а мы знаем, что большая часть серебра и золота попросту оседала — трудно даже сказать: вкладывалась — в казне и в первую очередь в сокровищницах Церкви.

Чтобы сделать позитивным коммерческий баланс королевства и воспротивиться утечке наших денег, следует положить конец покупкам мануфактурных изделий за границей — преимущественно предметов роскоши, поступающих из Италии или из Фландрии. Импорт будет сведен в основном к покупке сырья. Будет сделана попытка заменить некоторые покупки бартерными сделками. И напротив, все должно быть предпринято, чтобы развить наш экспорт, но это простое предложение требует проведения в жизнь общенациональной экономической политики, не зависящей от одного правительства и предполагающей решительное сотрудничество подданных Его Величества.

Король и Кольбер приложат все силы, чтобы способствовать этому, развивая сеть дорог, снижая чрезмерные транзитные платы, поощряя развитие водного транспорта (Южный канал прославит период правления Людовика XIV); и надо еще, чтобы французы приобщились к этому общественно-полезному делу. Однако Кольбер упрекает своих соотечественников в лени в широком смысле этого слова, у просвещенных людей нет, считает он, серьезного призвания, купцы уходят на покой в расцвете лет, праздные рантье подают плохой пример. Погоня за платными должностями — поистине национальное зло — отвлекает от торговли тысячи жителей королевства. Не будем даже говорить о предрассудке, по которому занятие «презренной» деятельностью влечет за собой исключение дворян из привилегированного сословия. И напрасно, или почти напрасно, ордонанс Кольбера от 1669 года и эдикт, составленный в духе Кольбера, от 1701 года будут повторять, что крупная коммерция нисколько не принижает дворянское достоинство, — никогда французская аристократия не согласится подражать в этом деле британскому джентри. Рядом с этими пороками структуры другие причины отставания королевства — задолженность городов, пиратство, отсутствие интереса к торговле с островами — кажутся почти второстепенными.

Даже если дворянство считает ниже своего достоинства заниматься торговлей, даже если слишком многие дети негоциантов покупают должности, вместо того чтобы приобщаться к делам, Кольбер не отказывается от своего проекта — развивать во что бы то ни стало во Франции грузооборот и торговлю, с одной стороны, мануфактуру — с другой. Он видит в этом «две единственные возможности привлечь богатства в королевство и обеспечить сравнительно легкую и удобную жизнь большому количеству людей, число которых будет даже сильно увеличиваться каждый год, если Богу будет угодно сохранять мир на земле»{236}.

Но и эта политика несет в себе мощный взрывчатый заряд. Дело в том, что богатеть, в понимании Кольбера, — это разорять в первую очередь конкурентов. Некоторые из них не имеют возможности долго противостоять большой нации, которая успешно занимается промышленным шпионажем: так, например, мы воруем у Венеции секреты производства стекла, предметов роскоши, текстильной промышленности. Торговый динамизм Испании снизился после того, как Амстердам построил себе благополучие на развалинах Антверпена. Англия быстро продвигается вперед, основывает свое морское строительство на акте о навигации и на захвате большого количества голландских кораблей, успешно сражается против Соединенных Провинций в 1652–1653, 1665–1667, 1672–1673 годах и наносит им большой ущерб, превращает Новый Амстердам в свою колонию, переименованную в НьюЙорк. Но Англия не главный наш конкурент в области торговли. Кольбер считает, что самый опасный для нас соперник — Голландия. Поэтому он принимает решение противопоставить ее Ост-Индской компании французскую Ост-Индскую компанию. Ее шестнадцати тысячам торговых судов (?) большого тоннажа предполагается противопоставить две тысячи кораблей, приписанных к нашим портам[35]. У правительства Его Величества есть только одно оружие, способное помешать ее активно распространяющейся торговле и воспрепятствовать ее вредной привычке продавать иногда в убыток, — организация мелких стычек, мелкой войны тарифов. Они будут установлены в 1664 году и сильно увеличены в 1667 году. Когда же выяснится, что этот боевой протекционизм Кольбера помогает как мертвому припарки[36], тогда и этот мирный секретарь короля станет сторонником войны. В 1670 году «Кольбер в той же мере, что и Лувуа, если даже не в большей, чем он, подталкивал к войне с Голландией». В 1672 году, когда амстердамские буржуа пришли наконец к выводу, что нужно заключить мир, Кольбер «решил просто-напросто ликвидировать Голландию»{236} путем аннексии!

Большие надежды

За сто лет до выхода в свет труда «Богатства наций» Адама Смита (1776) один экономист написал: «Свобода — душа торговли» (1 сентября 1671 года) и «Все, направленное на ограничение свободы… ничего не стоит» (15 сентября 1673 года){251}. Так вот, представьте себе, что подобные либеральные изречения встречаются и в переписке Жан-Батиста Кольбера! Их наличие говорит о том, что творения, начинания и реформы Кольбера, направленные на благо государства, никогда не были систематически государственно-управленческими, дирижистскими, даже в шестилетний период между 1664 и 1670 годами, в течение которого правительство Людовика XIV особенно сильно проявляет свою власть. И если государство находится в центре их внимания, государство является лишь одним из средств, которыми они пользуются, чтобы разработать амбициозную программу и приступить к ее осуществлению.

Создание мануфактур, наделенных особыми привилегиями, и организация широкомасштабной коммерции на суше и на море — главные составные части проекта Кольбера. В течение целых шести лет королевские грамоты и постановления совета следуют одни за другими, свидетельствуя о твердом и неизменном намерении правительства выровнять торговый баланс королевства. В мае 1664 года эдиктом правительства «учреждается Вест-Индская компания, призванная вести всю торговлю на Американском материке, островах, а также в других странах»{201}. В августе того же года дополнительно создается Ост-Индская компания с девизом «Florebo quocumque ferar»{129} («Буду процветать везде») и с непомерными амбициями. Людовик XIV предоставит ей территорию, где появится впоследствии, в 1666 году, Лориан, который, по замыслу короля, должен будет стать портом и штаб-квартирой ее коммерческих операций. Другой эдикт был издан в августе 1664 года, предписывающий «создание королевских мануфактур по изготовлению гобеленовых тканей на станках с вертикально, а также горизонтально натянутой основой в Бове и в других городах Пикардии». Наибольшую пользу от этого мероприятия извлек некий Луи Инар, продавец ковров, связанный с многими лицами, входящими в окружение министра (в частности, с Филиппом Покленом). Мануфактура Бове получает определенные преимущества сроком на тридцать лет. Государство может покрывать расходы на строительство зданий до 30 000 франков. «Остальная часть субсидий должна быть пропорциональна количеству рабочих, по двадцать ливров на человека при условии, что сто из них будут набраны в течение первого года и такое же количество в течение пяти следующих лет».

Восемнадцатого сентября того же, 1664 года постановлением совета был установлен умеренно протекционистский основной таможенный тариф Франции. В феврале 1665 года был опубликован эдикт «О создании королевских мануфактур по производству жести и всяких других сортов луженого железа». В июле того же года королевской грамотой положено начало восстановлению производства ковров в Обюссоне. В августе появляется королевская декларация «О создании мануфактуры французского кружева». В октябре другие грамоты короля, предписывающие создание «зеркальной, хрустальной и стекольной мануфактуры» в Рейи (Людовик XIV посетит ее 29 апреля 1966 года. Рабочие, нанятые в Венеции, будут в его присутствии дуть стекло, шлифовать его и амальгамировать). Эта мануфактура, которая здравствует и процветает и поныне, станет потом компанией Сен-Гобен.

В том же октябре 1665 года король, по предложению Кольбера, предоставляет привилегию господину Ван Робе-отцу для создания в Абвиле мануфактуры по производству тонких сукон типа испанских и голландских{201}. 11 марта появляется королевская декларация «О предоставлении привилегии и строительстве мыльных фабрик»{201}. 16 сентября того же года особой привилегией закрепляется «устав и предписания для суконных фабрик и мануфактур» Никола Кадо, торговца из Седана{161}. В октябре были обнародованы, одновременно с эдиктом «о строительстве Южного канала», «устав и предписания для суконной мануфактуры Каркассонна».

Восемнадцатого апреля 1667 года появляется, взамен сентябрьского текста 1664 года, декларация «в виде нового тарифа об увеличении пошлин, при ввозе и вывозе из королевства, на указанные в ней товары»{201}. В ноябре появляется новый эдикт, подтверждающий и обосновывающий создание в Гобеленах «мебельной мануфактуры Короны». В марте 1669 года публикуется еще эдикт о даровании Марселю права порто-франко. В том же месяце королевские письма одобряют устав саржевых мануфактур в селах Трико и Пьен. В июне появляется декларация об образовании Северной компании (с капиталом в 600 000 ливров), призванной вести торговлю в течение двадцати лет в Зеландии, Голландии, в местах причала в Германии, в Балтийском море, в Дании, Норвегии, Швеции, Московии «и в других странах, расположенных на материках и на северных островах»{139}. Августовский королевский акт направлен на улаживание спорных вопросов, возникающих между мануфактурами; декларация от 6 августа устанавливает юрисдикцию «судей-блюстителей привилегий лионских ярмарок»{20}. Это еще далеко не полное перечисление королевских актов: приведи мы их здесь целиком, получилась бы целая глава.

К тому же эти общие и частные меры представляют всего лишь какой-то аспект политики Кольбера и короля. Другие королевские грамоты поощряют изобретения или более ограниченные производственные начинания. Так, например, грамоты от 18 декабря 1664 года поощряют «производство, продажу и сбыт свечей из искусственного воска… четырех разных величин и цен»; господин Эли Бонне получает 1 марта 1665 года привилегию на «создание новой кожевенной фабрики»{201}. Обширно законодательство, касающееся создания гильдий. Оно имеет в общем отношение к главам ремесленных гильдий и к строго контролируемым ремеслам: жестянщикам Лиона (март 1662 года), мясникам города Труа (март), парижским торговцам кожи (июль), оптовикам Шалона (август), парижским жестянщикам (декабрь 1663 года), старьевщикам столицы (сентябрь 1664 года), кожевникам Парижа (ноябрь), парижским стекольщикам (февраль 1666 года), оптовикам Меца (август), ремесленникам, производителям шерстяной саржи, Амьена (август), производителям золотой парчи Тура (март 1667 года), портным Лиона (также в марте), производителям нагрудников-апостольников Лиона (июль 1669 года), слесарям-производителям замков и всяких запоров Труа (август){201}. Огромное количество этих предписаний, одобрений уставов, привилегий долго заставляло думать, что Кольбер терял уйму времени на контролирование ремесел и для наведения в них дисциплины. И министр действительно об этом много заботился, но он это делал, не давая никаких поблажек главам ремесленных гильдий. Королевские грамоты от мая 1661 года «Об освобождении от налогов ремесленников города Лиона и глав ремесленных гильдий»{201} не были единичными мерами. В Париже, например, у свободных ремесленников торговый оборот был выше, чем у цеховиков и гильдия оптовиков, у которой было неограниченное поле деятельности, была как бы троянским конем свободного труда, введенного в святая святых шести знаменитых корпораций{251}.

Под напористым влиянием Кольбера король стал больше, чем цеховым организациям, уделять внимания законодательству и регламентации, имеющим целью повысить елико возможно качество французской индустриальной продукции, предназначенной для экспорта. Многие нередко упрекают XVII век за такую политику, считая ее принудительной, слишком государственной, глупой и мелочной. Однако: 1. И мы до сих пор не отбросили этот способ действия — Французская ассоциация стандартизации поощряет качество, раздает прямо или косвенно государственную марку, в частности, знаменитый знак ФС (французский стандарт), который (создается впечатление) исходит непосредственно из кабинета господина Кольбера. 2. У нас меньше оснований, чем у наших предков, навязывать столь точные стандарты. Дело в том, что Кольбер задался целью в своей политике одновременно «восстановить качество производства» в мастерских и поощрить создание и деятельность новых мануфактур. Можно ли успешно конкурировать с Венецией, Фландрией, Голландией, располагая лишь посредственными тканями? Можно ли помешать придворным и богатым людям делать покупки за границей, если Франция не в состоянии им предложить конкурентоспособную продукцию? Вот чем вызвана необходимость появления эдиктов о строгой регламентации национального производства.

Стало быть, эдикт от августа 1669 года «О правилах и общих положениях, касающихся длины, ширины, качества и покраски сукна, саржи и других шерстяных и хлопчатобумажных тканей» ни в коей мере не является выражением навязчивого канцелярского метода управления, внедренного генеральным контролером, это просто призыв к профессиональной совести в интересах страны. Речь идет не о ниспровержении структур, а о коренном изменении привычек, мешающих победить в борьбе за положительный торговый баланс.

Неоднозначные результаты

Такие огромные усилия должны бы были, казалось, дать хороший результат. Но слишком много не поддающихся контролю факторов помешали Кольберу проводить свою политику или исказили ее. Длительная Голландская война заставила, как мы знаем, французское правительство отойти от курса на выздоровление финансов и опять прибегнуть к крайним средствам. Если Кольбер и пытается выправить положение после Нимвегенского мира (1679), то уже с меньшим рвением и не так результативно.

Подданные короля, которых сравнительно легко поднять на защиту страны и вообще на войну, не очень хотят участвовать в экономических битвах, а если и хотят, то на свой лад, а не так, как им это пытается навязать Кольбер. Марсельские негоцианты очень деятельные люди, но их мало интересуют кольберовские компании. Купцы Нанта, Сен-Мало, Ла-Рошели также держатся в стороне. Многие предпочитают заниматься поставкой кораблей для участия в военных действиях, нежели вступать в компании, где действует устав. Эдикт 1669 года не способствовал созданию торгового дворянства; он всего лишь помог негоциантам, возведенным королем в дворянство, без помех продолжать заниматься торговлей. В то время частные капиталы заставляют себя долго ждать: королю придется прибегнуть 17 января 1669 года к специальному приказу, чтобы добиться поступления в кассу Ост-Индской компании второй трети капитала акционерного общества{201}. Министр хотел, чтобы, как в колониальных компаниях, так и в мануфактурах, капиталы частных лиц постепенно заменили государственные ссуды и свободная торговля обрела бы равномерные темпы развития. Колебания торговцев тормозят «разгосударствление» и вместе с тем подрывают многие важные начинания.

В самой Левантийской компании (1670) были заложены причины ее провала. Вместо того чтобы основать эту компанию в Провансе, ее основали в Париже. Она должна была стать торговой и портовой, а в нее включили шестнадцать парижан, имеющих кое-какое отношение к финансам и близких к министру, и только двух марсельцев{129}. Вест-Индская компания, которая была не в состоянии прокормить колонистов американских островов и обеспечить им достаточное количество африканской рабочей силы, утратила свою монополию (1666) уже через два года после основания. Северная компания, которую негоцианты так же бойкотировали, как и другие компании, и которая тоже находилась в подчинении финансистов, никогда не приносила хороших доходов и дожила всего лишь до 1684 года. Но в ее актив все же можно вписать две большие заслуги: она обеспечила присутствие в Балтийском море нашего торгового флага и дала возможность снабжать наши арсеналы множеством материалов, необходимых для кораблестроения. Но в этом деле участвовали и королевские деньги — торговые суда компании, в большой мере субсидировались государством, заинтересованным в усилении своей военной мощи, из-за отсутствия поддержки со стороны частного капитала пришлось долго ждать рентабельности; а ввиду отсутствия должной рентабельности капиталы улетучились еще быстрее. Не скажешь о государстве, которое временно лишили поддержки свои собственные капиталисты, что в нем процветает управленческий метод!

Французская Ост-Индская компания, хотя и оставленная далеко позади своими английскими (1601) и голландскими (1602) соперницами, располагала всем необходимым, чтобы стать одной из главных составных частей нашей экономической и колониальной структуры. Конечно, голландцы, которые опередили нас на шестьдесят лет и которые отличались замечательными предпринимательскими способностями, уже сумели обосноваться на островах Малайского и Филиппинского архипелагов, на мысе Доброй Надежды и на Цейлоне, не говоря уже о том, что они создали конторы в Индии. У них было в Индийском океане 80 000 моряков или агентов, 15 000 солдат{129}, что соответствовало мощи большого европейского королевства. А англичане владели Бомбеем, Мадрасом и побережьем Бенгала. Но в этих далеких краях, где призрачные сокровища Голконды никогда по-настоящему не затмевали осязаемые богатства (голландская компания обеспечивала своим акционерам пятидесятипроцентные дивиденды, а англичане — стопроцентные), было еще место для предприимчивой нации, для смелых моряков, для ловких торговцев и даже, может быть, еще и для колонистов. Отдаленность этих мест колонизации, высокая стоимость экспедиций почти полностью исключали возможность участия в этом деле частных предпринимателей. В этих далеких морях регулируемые уставом компании полностью оправдывали свое существование. Но, увы, нам никогда не удавалось найти такое же количество капиталов, таких же хороших администраторов, колонистов, негоциантов, моряков, как нашим соперникам. Королю пришлось и в этом деле почти полностью брать на себя необходимое обеспечение и делать это за свой счет. Между тем просчеты, допущенные при повторных попытках колонизировать Мадагаскар (1665–1674), подтачивали терпение и волю Людовика и Кольбера. Устройство колонии на острове Бурбон (1665), создание торговых отделений Сурата (1667) и Пондишери (1670), казавшихся столь многообещающими вначале, далеко не соответствовали затраченным усилиям и средствам. Это был политический успех, но экономический провал.

Если французы — жители портов не вошли по-настоящему в игру, предложенную королем (рост населения в Канаде обеспечивается лишь невероятно высокой рождаемостью в самой колонии, а вовсе не притоком людей из метрополии), то и их соотечественники — торговцы, ремесленники, мануфактурщики и рабочие, — выполняли директивы Кольбера без энтузиазма. Если бы частный капитал принял в этом деле участие, Людовику XIV не пришлось бы вкладывать (вернее, вливать, как в бездонную бочку) от 500 000 до 2 000 000 ливров в год в мануфактуры между 1660 и 1690 годами{251}. Государственные мануфактуры работали отлично (арсеналы и их поставщики леса, смолы, железа, полотна, снастей, гобелены). То же можно сказать и о компании зеркал (правда, с переменным успехом), компании Ван Робе, текстильных фабриках Лангедока. Все остальное оказалось и нерентабельным и недолговечным. Историографы удивляются этому, хотя причины неуспеха очевидны; они драматизируют неудачи; между тем успехи, хотя и ограниченные, были достаточно яркими и затмевали неудачи. Историографы с легкостью утверждают, что, не будь потребностей в роскоши и нужд, вызванных войной, ничего не осталось бы от трудов Кольбера. Даже если бы это было и так, деятельность Кольбера нельзя охарактеризовать иначе как успешной. Все было сделано для того, чтобы приумножать славу государства, хорошее снабжение крепостей, армейских и флотских арсеналов было непременным условием такой славы. Поскольку война была в то время нашей главной индустрией, нельзя было легкомысленно относиться к количеству и к качеству технических средств, которые отдавались в распоряжение этой «пожирательницы». Все должно было быть использовано, чтобы остановить утечку наличных денег, чтобы помешать знати и богачам покупать заграничные готовые изделия. Отсюда следует, что если траты двора и Парижа, обогащение множества буржуазных слоев в провинции, в частности в портах, способствовали производству изделий роскоши теперь уже в самой Франции, то битва за торговое равновесие была частично выиграна.

Но нельзя сказать то же самое о борьбе, которую Кольбер вел за французское качество. Знаменитый эдикт от августа 1669 года, регламентирующий текстильное производство, опрокидывал множество привычек, ломал рутину и совершенно напрасно заставлял прибегать к драконовским мерам: «Через четыре месяца после опубликования уставов все прежние станки должны были быть уничтожены и перестроены в соответствии с указанными габаритами. Продолжительность промышленно-технического обучения, присуждение звания мастера были строго определены. Реализация этих мер и контроль за их выполнением были поручены мэрам и городским старшинам или, за отсутствием оных, полицейским судьям. В следующем году Кольбер приказал составить общую инструкцию, опубликованную 30 апреля 1670 года, для инспекторов мануфактур, призванных следить за выполнением регламентаций во всем королевстве. Эта инструкция, строгая и полная, давала им обширные полномочия, позволяющие вести расследования, контролировать и применять соответствующие санкции, диапазон которых был широк: от конфискации до безусловного уничтожения товара»{161}. Двенадцать лет спустя, в 1682 году, корреспонденция Кольбера, который неустанно бил все время в одну и ту же точку, показывает, что регламенты очень слабо соблюдались даже в пятидесяти лье от Парижа, даже в предприимчивых городах, проявляющих большую активность. Но такое ли уж это имело значение?

Сделать из этих колебаний, из этих сопротивлений или из этой инерции, очень объяснимых и совершенно неизбежных, вывод, что кольбертизм потерпел неудачу уже при жизни Кольбера, было бы неверно и походило бы на стремление подменить реальность жизни обманчивой легковесностью утопий.

Парижская полиция

Реорганизация парижской полиции была одним из плодотворнейших мероприятий Кольбера. Ее результаты оказались настолько долголетними, что дожили до наших дней. Полумиллионный город Париж был в то время, в течение тридцати лет, «столицей республики изящных искусств»{254}. Он в этом отношении стоял выше Рима, Антверпена, Оксфорда, превосходил их своей «интеллектуальной жизнеспособностью, множественностью предприятий, силой поддержки, которую оказывали ему государство и духовенство». Но этот огромный город отличался, со времен Фронды, разгулом преступности и антисанитарией, недостойными его репутации. «Общий приют» не мог впитать в себя в один день всех бродяг и нищих. Целые кварталы оставались без надежной охраны, где кишмя кишели всякие бездельники, мошенники, бродяги, хулиганы, распутники, шлюхи, грабители, раздевающие ночью прохожих, не говоря уже о страшном царстве Двора чудес. И никто не боролся с этим злом, кроме перегруженного сторожевого дозора — кучки полицейских, находящихся в ведении Шатле. Дело в том, что в то время парижская администрация представляла собой нечто вроде многоголового монстра. Купеческий старшина (предшественник сегодняшнего мэра) царствовал над берегами и набережными Сены, над портами, укреплениями и бульварами. Остальную же часть полиции делили между собой парламент (у него были большие притязания, но ему не хватало светской власти) и Шатле. Этот Шатле, то есть суд бальи и резиденция прево, был самым большим трибуналом после парламента. Номинальным начальником в Шатле был прево Парижа, человек, не имеющий реальной власти, а реальным начальником (или первым президентом) был важный «судейский крючок», именуемый господином гражданским лейтенантом. Последний, с помощью лейтенанта по уголовным делам, реально руководил Шатле (это было не легкое дело), осуществлял в Париже полицейскую власть при содействии комиссаров и жандармов в тех местах, которые благосклонно ему уступили купеческий старшина (и его городское бюро) и парламент Парижа. Понятно, что он плохо справлялся со своей работой; но не всегда по своей вине.

Однако уже с 1665 года Кольбер подвигает короля произвести муниципальную перестройку. Он сказал Его Величеству, что «политические должностные лица» (мэры, кооптированные эшевены, непрофессиональные должностные лица) не проводят никакой другой политики, кроме «политики отсутствия» полиции. Осенью 1666 года Кольбер учредил полицейский совет, состоящий из членов совета по гражданским делам, Эта комиссия собиралась раз в неделю до следующего февраля месяца под председательством Кольбера. В марте 1667 года был издан эдикт, провозгласивший создание парижского полицейского наместничества. И судьба наградила это творение Кольбера долгой жизнью: новый институт не только отлично проработал в течение ста двадцати лет, вплоть до 1789 года, но еще и воскрес, почти не измененный, в VIII году (по республиканскому календарю: 1799 г. — Примеч. перев.), в виде префектуры полиции, то есть приблизительно в той же форме, в которой мы его видим сегодня.

Современники Людовика XIV не могли предвидеть такой перспективы; многие из них не почувствовали сразу всей важности появления лейтенанта полиции (в существующей иерархии его втиснули между гражданским лейтенантом и лейтенантом по уголовным делам); но учреждение этой функции не могло пройти незамеченным. В преамбуле мартовского эдикта отмечалось, что часто не представляется возможным соединить функции юстиции (гражданский лейтенант был первоначально судьей) с функциями полицейскими (лейтенант полиции был сначала комиссаром, назначенным королем, и администратором): так чиновники пришли на смену судейским. Происходил переход от государства юстиции к современному государству. Впрочем, выбор короля пал на сильную личность — докладчика в государственном совете Никола де Ларейни. Такого человека и надо было назначить, чтобы привести институт в действие: с 1667 по 1674 год — срок действия полномочий лейтенанта полиции — ему пришлось бороться не только против бродяг и хулиганов, но и против гражданского лейтенанта, своего номинального начальника, самолюбие которого было задето. Ларейни провел в Париже очень полезную работу как в области городского управления, так и в области безопасности. Позиция Ларейни была вскоре укреплена предоставлением ему привилегии работы в «связке», то есть возможности участвовать, как министры, в работе с королем. Длительность его пребывания на этом посту, на котором король его продержал тридцать лет, очень сильно способствовала укреплению его влияния. Получив очень быстро доступ к политической разведке и к общей полиции, он стал почти незаменимым.

Ларейни был не так тонок и ловок, как верен: это покажет дело отравителей[37]. Ларейни не был так могуществен, как многие думают. Он зависел от министра Парижа (Кольбера, который сначала выполнял некоторые его функции, а в 1669 году занял этот пост). Ему приходилось делать вид, будто он получает приказы непосредственно от первого президента парламента и королевского прокурора. Поскольку его полномочия оспаривались в области юрисдикции городской ратушей, а в вопросах городского управления и дорожного надзора — финансовым бюро (трибунал казначеев Франции), он порой был вынужден лавировать. К тому же наличие в Париже нескольких юрисдикций, подвластных разным вельможам, стесняли его действия. Вплоть до самой революции территории, зависящие от архиепископства, от капитула Нотр-Дам, от аббатств Сен-Жермен-де-Пре, Сен-Марселя, Сент-Женевьевы, Монмартра, Сен-Мантен-де Шан, церковных общин Тампля и Сен-Жан-де-Латран, не подпадали под юридическую и полицейскую власть господина генерального лейтенанта. Эти владения, которые вклинивались в территорию, подвластную лейтенанту полиции, становились убежищем различных контрабандистов, дезертиров, мошенников, беглецов, короче говоря, всех тех, кто предпочитал иметь дело со снисходительным правосудием местного бальи, нежели с комиссарами, жандармами, инспекторами и полицейскими господина Ларейни.

С этими оговорками лейтенант полиции обладал огромными полномочиями. Он контролировал книгопечатание, книготорговлю, распространение печатной продукции; он отвечал за общую безопасность, вершил суд над «незаконными собраниями, над лицами, виновными в организации волнений, мятежей и беспорядков». Два раза в неделю он сам лично в Шатле судил и выносил приговоры по делам, имеющим отношение к ремеслам, но в основном приговаривал к различным наказаниям преступников, застигнутых на месте преступления. Что касается его управленческой деятельности, то он следил за снабжением, наводил порядок на рынках, контролировал деятельность гильдий и цехов, следил за офицерами и солдатами, временно пребывающими в Париже, вел наблюдение за карьерами, дорожной службой, ведал в большой мере вопросами урбанизма, следил за нравами, иностранцами, заведовал тюрьмами. Вся промышленность Парижа и большая часть его торговли зависели от него. Как и интенданты провинций, но намного чаще, чем они, он указывал королю на лиц, которых следовало — то ли по просьбе их близких, то ли потому, что они были участниками каких-либо скандальных случаев, — направить, по королевскому указу о заточении без суда и следствия, в королевские форты (если это были мужчины) или в монастыри (если это были женщины). Даже беглое и упрощенное перечисление полномочий лейтенанта полиции, которое мы здесь сделали, показывает, что деятельность его не сводилась к выполнению трех функций, шутливо выраженных тремя словами:

«Помет, фонари, шлюхи». Ларейни (1667–1697) и его преемник Аржансон (1697–1718) были отличными администраторами[38]. Ларейни покончил с бездельниками и Двором чудес. При его правлении стало не так опасно ходить ночью по Парижу и город стал немного чище. Во времена Аржансона авторитет полицейского наместничества сильно возрос благодаря семейному и социальному престижу, которым пользовался сам Аржансон: семья Вуайе д'Аржансон принадлежала к старинному дворянскому роду. Согласно королевской декларации устанавливалось новое деление: двадцать кварталов Шатле, вместо традиционных шестнадцати кварталов городского бюро. Сорок восемь комиссаров полиции (двое или трое в каждом квартале) и двенадцать инспекторов наблюдали за городом и за его пригородами. В 1715 году общественное освещение столицы осуществлялось в расчете на 22 000 домов 5522 фонарями.

Фонтенель так восхищался Марком-Рене де Вуайе д'Аржансоном, что написал текст, специально прославляющий его, а Феррьер посчитал его настолько удачным, что включил в свой «Юридический словарь», как мог бы быть помещен королевский акт или постановление совета: «Постоянно поддерживать на должном высочайшем уровне в таком городе, как Париж, огромное потребление, источники которого могут вдруг иссякнуть вследствие тысячи непредвиденных обстоятельств; пресекать тиранию торговцев по отношению к населению и вместе с тем поощрять их коммерческую деятельность; мешать естественному стремлению одних людей производить присвоения за счет других, в которых часто трудно разобраться; различать, выявлять среди бесконечного множества лиц тех, кто может легко скрывать свою вредную деятельность, очищать от них общество или терпеть их присутствие лишь постольку, поскольку их можно использовать на работах, за которые далеко не каждый охотно берется; допускать необходимые злоупотребления, но лишь в четких пределах необходимости, которую они всегда готовы перейти, держать их в безвестности, к которой их приговорили, и не извлекать их из нее чрезмерно зрелищными наказаниями: не знать того, что предпочтительнее не знать, чем. наказывать, а наказывать лучше редко и только пользы ради; проникать скрытыми ходами в семьи и не разглашать тайны, которые они не поведали, пока воспользоваться ими нет необходимости; невидимо присутствовать везде; наконец, двигать или останавливать по своей воле огромные и бурные потоки людей и быть всегда душой этого большого тела: таковы в общем функции начальника полиции»{37}. Ни одна страна не имела подобного института. И здесь еще Кольбер пошел на риск и выиграл.

Гробница Кольбера

Смерть Кольбера была встречена безразличием, а кое-где народным ликованием, как всегда бывает, когда уходят из жизни искусные личные секретари королей и великие государственные деятели. Даже сам король не выразил чувства скорби, соразмерной услугам, оказанным покойным министром. Отношение короля будет точно таким же, когда скончается в 1691 году Лувуа. Не показать зависимость от незаменимого сотрудника — один из элементов королевской игры; и тот, кто сумеет определить соотношение в данном случае между простым эгоистом и государственными соображениями, будет очень проницательным человеком. Нужно еще принять во внимание, что сотрудничество Людовика XIV и Жан-Батиста Кольбера, которое продолжалось в течение четверти века, очень сильно сблизило этих двух людей, между ними сложились очень тесные отношения; у короля не было или почти не было секретов от министра, а у министра — от своего хозяина. Подобная верность разъедает дружбу, подобное сообщничество (например, жестокое наказание Фуке) в конце концов вызывает раздражение у чувствительных натур.

Потомки окажутся чуть менее неблагодарными. «Век Людовика XIV» тем не менее прославит администратора, законодателя и особенно нового Мецената нового Августа. «Мне не так важно, — напишет Вольтер, — что у Кольбера были широкие сдвинутые брови, грубые, словно рубленные топором черты лица, неприступно-холодный вид… Я смотрю на то, что этот человек сделал существенного, а не на то, как он носил брыжи, не на его (по выражению короля) буржуазный облик, который так и не изменился за долгие годы жизни при дворе, а на то, за что ему будут благодарны будущие поколения». Вольтер возвышает Кольбера, не принижая Людовика XIV. Вольтер возвеличивает Кольбера и в какой-то мере это делает, чтобы раздавить Лувуа.

Ибо историография всегда чередует хвалу и хулу. XIX и начало XX века создадут миф Кольбера, миф, имеющий скорее назидательный, чем невинный характер. Появляется стремление убедить взрослых, — а учебники Эрнеста Лависса будут неустанно внушать это детям, — что в то время, как Людовик забавляется, сорит деньгами и воюет, Кольбер трудится, силится умерить мотовство и жаждет мира; что в то время, как придворные, прибегая к лести, легко обманывают короля, Кольбер, выходец из слоев буржуазии, воплощает честность и искренность.

Затем появятся разрушители мифов. Теперь нам повторяют уже в течение нескольких лет, что усилия генерального контролера в области экономики были в лучшем случае тщетны, а то и просто губительны. Погрязший в меркантилизме, который был уже чрезмерным в его время, человек системы, преимущественно законодатель, а не творческая личность, и гораздо больше составитель уставов, чем законодатель, Кольбер, как утверждают его критики, сковал производство и торговлю королевства, надев на них железный, сугубо дирижистский ошейник, подчинил их одновременно государству и гильдиям; действуя в период дефляции, Кольбер как министр промышленности строил, утверждают они, на песке. Что же касается меценатства Кольбера, то оно просто игнорируется или искажается так же, как и меценатство короля. Однако, поскольку нет ничего более изменчивого, нежели историография, критика в дальнейшем приспособилась и изменила ориентацию. В последнее время утверждают, что Кольбер, который сам вышел из среды финансистов и всегда зависел от финансистов, как и Фуке, никакой революции в государственной казне не произвел и был даже менее ловок, чем его горделивый предшественник{170}.

Триста лет прошло после смерти великого министра. Трехсотлетний юбилей не был забыт; он парадоксально объединил тех, кто старается умалить заслуги Кольбера, и тех, кто в недавно вышедших трудах{236} его реабилитировал{251}. Но парадокс этот — кажущийся. У великого человека есть не только слава, но и слабости. Сооружение, являющееся плодом двадцатилетних усилий и рассчитанное на долгие сроки, не может быть исключительно хорошим или полностью плохим. Личность Кольбера, кажущаяся монолитной, скрывала ум и чувствительность, тайны которых пока еще не раскрыты. Очень трудно подвести итог результатам его удивительно разнообразной деятельности. Поэтому каждый находит в них то, что ему надо, то, что ему подходит, то, что он ожидает в них найти.

Празднование трехсотлетия было нацелено на то, по замыслу его организаторов, чтобы представить Кольбера в виде министра, якобы проводившего политику огосударствления и национализации (анахронизмы их, видимо, мало в данном случае смущали). В то же самое время мы видим, как «комитет имени Кольбера» ежедневно воспевает качество, разнообразие, конкуренцию, подспудную экономическую свободу[39]. Подобный контраст должен удерживать от попытки приводить все к общему знаменателю. Столь различные отклики позволяют увидеть, какую важную роль играли министерство и министр: вклад министра и его министерства неотделим от итога всего правления Людовика XIV.

Но в рамках абсолютной монархии, — учитывая деятельность Людовика XIV: его участие в советах, работу в «связке», аудиенции, неожиданные встречи, — то, что зачисляется в актив Кольбера, следует также приписывать и его хозяину; то же надо сказать и о пассиве. Следует принять еще одну меру предосторожности: нам нужно избавиться — так же, как и по отношению к королю, — от симпатий и антипатий. Вольтер был прав: нельзя судить о Кольбере по его неприветливому выражению лица, а надо судить «по тому, что он сделал существенного, памятного» под руководством монарха, и по тому, что последний награждал его своим доверием в течение двадцати двух лет. Господин Кольбер не был симпатичным человеком и почти не старался понравиться. Он не был придворным, и ему не хватало гибкости. Но он умел, как наглядно показывает вся его карьера, маневрировать исключительно ловко. Чтобы стать и остаться незаменимым подручным кардинала Мазарини, чтобы потом стать еще необходимым королю, которому Кольбера особенно никто не рекомендовал, мало было быть одаренным человеком, нужно было еще обладать недюжинным талантом. И редчайший случай — сын господина де Вандьера обладал всеми этими качествами. Они ему позволили разбогатеть больше, чем Фуке, — как и Мазарини, с благословения короля — крепко поставить на ноги свою семью, достичь вершины всех земных чаяний. Если Людовик XIV и не возвел землю Сеньеле в герцогство, то он все же помог своему министру выдать его трех дочерей за герцогов[40].

Эти же качества позволили Жан-Батисту Кольберу управлять четырьмя ведомствами, что равняется по объему десяти современным министерствам, — финансами, экономикой, бюджетом, промышленностью, торговлей, снабжением, внутренними делами, культурой, военным флотом, торговым флотом, колониями, — и отличиться там двумя необыкновенными качествами: умением обобщать и учитывать малейшие подробности. Это последнее качество ему обычно вменяют в вину, как будто кропотливость — синоним административной близорукости. Его критики забывают, что умение легко переходить от общего к частному является одной из важных характерных черт государственного деятеля. Нельзя бесконечно упрекать Людовика XIV, Кольбера, Лувуа в том, что историография ставит в заслугу Цезарю, Фридриху Великому или Бонапарту.

Если относительная рационализация государственного бюджета, усилия, проявленные в области промышленности, поощрение торговли оказались менее положительными и долговечными, чем это предполагал Вольтер, в заслугу Кольберу можно, безусловно, поставить законодательную деятельность, успешное развитие королевского флота, закладку фундамента огромной колониальной империи и, наконец, почти уникальное в мировой истории меценатство[41].

Глава IX.

КОРОЛЬ-СОЛНЦЕ

Разве он человек? Ведь он без слабостей.

Разве он Бог? Ведь он смертен.

Назвать его Богом было бы слишком сильно,

Назвать человеком — слишком слабо.

Апофеоз Нового Геракла

Надо добиваться расположения писателей, которые увековечивают великие подвиги.

Бальтазар Грасиан

Продолжай, о, великий Кольбер, доводить во Франции до совершенства искусства, которыми ты ведаешь.

Мольер

Когда, за двадцать лет до переезда двора в Версаль, двадцатитрехлетний король выбрал своей эмблемой Солнце, он, конечно, не думал, что за ним навсегда закрепится прозвище «Король-Солнце», за которое его будут осыпать упреками и которое к нему прилипнет, как отравленная туника кентавра Несса.

Все началось в Тюильри во время «довольно грандиозного и красивого конного турнира, который удивил публику количеством упражнений на этих состязаниях, новыми костюмами и эмблемами». Так писал король в своих «Мемуарах». И дальше продолжал: «Я выбрал эту эмблему для турнира, с тех пор ее использую, и теперь ее можно видеть в самых разных местах. Я подумал, что, если не обращать внимания на некоторые мелочи, она должна была символизировать в какой-то мере обязанности короля и постоянно побуждать меня самого их выполнять. За основу выбирается Солнце, которое по правилам эмблематики считается самым благородным и по совокупности присущих ему признаков уникальным светилом, оно сияет ярким светом, передает его другим небесным светилам, образующим как бы его двор, распределяет свой свет ровно и справедливо по разным частям земли; творит добро повсюду, порождая беспрестанно жизнь, радость, движение; бесконечно перемещается, двигаясь плавно и спокойно по своей постоянной и неизменной орбите, от которой никогда не отклоняется и никогда не отклонится, — является, безусловно, самым живым и прекрасным подобием великого монарха. Те, кто наблюдали, как я достаточно легко управляю, не чувствую себя в затруднительном положении из-за множества забот, падающих на долю короля, уговорили меня включить в центр эмблемы земной шар — державу и для души надпись «Neс pluribus impar» («Выше всех людей на свете»[42]); считая, что мило польстили амбициям молодого монарха; что раз я один в состоянии справиться с таким количеством дел, то смог бы даже управлять другими империями, как Солнце смогло бы освещать и другие миры, если бы они подпадали под его лучи»{63}.

Настоящий король — всегда Солнце

Символ дневного светила — не плод простой лести, которой потчуют придворные монарха. Людовик XIV выбрал его не случайно. «Он прекрасно знает историю, — как свидетельствует Мадемуазель, — рассуждает на исторические темы, всегда кстати хвалит то, что надо хвалить в своих предшественниках, и берет на вооружение то, что необходимо использовать при подходящем случае». А ведь миф о короле создается и оттачивается на протяжении веков. Король предстает либо лоцманом, управляющим кораблем-государством, либо врачом, который перевязывает раны и лечит болезни, либо Солнцем, которое светит и греет. Этот последний образ, наиболее яркий и универсальный, получает наибольшее развитие. Он часто встречается в памфлетах, появляющихся в период регентства Марии Медичи. Образ короля занимает несколько страниц — сам сюжет и многочисленные его вариации — в брошюре, воспевающей Луденский мир (1616){175}, появляется снова в самый разгар Фронды. В «Королевском триумфе» (памфлете, написанном по случаю возвращения в Париж 18 августа 1649 года короля и двора), Людовик — «это яркое светило, лучезарное Солнце, это день без ночи, это центр круга, откуда растекаются лучи»{70}.

Королевское Солнце — совсем не языческий символ, а в первую очередь образ божественного права, божественной передачи власти. Так это понимает, например, в 1622 году будущий кардинал де Берюль. В своем знаменитом произведении «О состоянии и величии Иисуса» он обращается со следующими словами к восставшим гугенотам: «Когда вы взираете в своем краю на короля, который несет в себе образ Божий и на свет божественных лучей, отраженных на лице его, разве вы не можете позабыть ваши намерения и умиротвориться? Король — это Солнце (и обратите внимание, что речь идет в данном случае не о блистательном Людовике XIV, а о Людовике XIII!), на которое вы должны смотреть… Это Солнце находится в зените, и вы должны его опасаться… И даже если оно вас немного беспокоит, вы не можете не признавать, что его тепло и влияние его лучей вам необходимы. Это светило Франции. Это помазанник Божий, как говорится в Священном Писании. Это настоящий образ Божий, воплощение авторитета и величия Господа. Воздайте ему должное и повинуйтесь ему. Откройте ему ваши сердца и ваши города»{9}.

Идея монархического устройства по принципу Солнечной системы, связанная крепкими узами с идеологией католицизма периода контрреформации, имеющей уже иммунитет против всяких языческих отклонений, предвещает, как и «Мемуары» Людовика XIV, эпоху, которую назовут через сто лет «просвещенным деспотизмом». В самом деле, Солнце освещает так же, как разум просвещает, Солнце греет, символизируя заботу о благосостоянии, заботу о счастье народов, «порождая беспрерывно и везде жизнь, радость и движение», как об этом говорит Король-Солнце вместе с Пеллиссоном. Было бы слишком просто сказать, что Людовик XIV всего лишь догадался использовать старые метафоры, приспособив их к своему времени, увеличив систематически число написанных, высеченных, нарисованных или выгравированных символов. Используя эмблему Солнца, монарх, опираясь на мощное воздействие пропаганды, утверждает символику современного государства.

К тому же в эпоху благочестивого гуманизма, когда посетители Лувра или (будущие) гости Версаля знакомятся с произведениями искусства, окружающими Людовика XIV, и прославляют его, они сливаются воедино с окружающей мифологией. Если сам король и не считает себя богом, художники изображают его в одеяниях и в позах античных героев или богов древнего Пантеона. То он Тезей, Геркулес или Персей, то изображен Аполлоном. Но он не всегда Аполлон. Те, кто будут рассматривать в 1723 году и в дальнейшем последние серии медалей, отчеканенных во славу царствования Людовика XIV, смогут удостовериться в этом, сделав простой подсчет. Триста восемнадцать медалей прославляют Людовика XIV, Только семнадцать медалей связывают его с Аполлоном, двести восемнадцать — с Марсом, восемьдесят восемь — с Юпитером и пять — с Меркурием. Вот почему, несмотря на десятки мелких сооружений (охотничьих домиков), украшенных эмблемами, изображающими бога Аполлона, Версаль, любимая резиденция Короля-Солнце, не будет храмом Солнца, даже если его боскеты привлекают нимф, а хозяин Версаля покровительствует музам.

Солнце, Аполлон — всего лишь средства для восхваления.

Почитание, пропаганда и патриотизм

Пусть эти дифирамбы не удивляют. Двадцатый век был свидетелем гораздо более странных и непомерных восхвалений, адресованных главам государств, которые не стоили Людовика XIV. Кстати, наши предки не возводили это в некую философию. Диккенс как-то хорошо сказал, что большинство из них были еще наделены «органом почитания». С точки зрения того, кого восхваляют, последующие поколения слишком часто ошибочно думали, что непомерное восхваление монарха связано с непомерным его тщеславием. Мадам (Елизавета-Шарлотта Пфальцская), интересовавшаяся этим вопросом, подтверждает — как бы обращаясь к нам — то, что умные люди всегда умели это распознать. Фимиам в данном случае — чисто пропагандистское средство, его задача — поддерживать лояльность подданных, стимулировать их рвение. «Я спросила однажды у одного умного человека, — писала в 1701 году эта принцесса, — почему во всех этих писаниях всегда хвалят короля. Мне ответили, что печатникам был специально дан приказ, чтобы они печатали только те книги, в которых возносили хвалу монарху, и это делалось не для него, а для воспитания его подданных. Французы обычно много читают, а поскольку в провинции читают все, что приходит из Парижа, восхваление короля внушает им уважение к нему. Вот почему это делается, и не из-за короля, который об этом ничего и не знает, и не слышит с тех пор, как не ходит в оперу»{87}.

Фимиам — средство национальной, а не только королевской пропаганды. Восхвалять правление Людовика XIV — это одновременно и возвеличивать государство. Воспевать победы Марса — это славить армию Его Величества и всех его храбрых воинов. Аплодировать монарху-законодателю — это поднимать закон на высший пьедестал. Курить фимиам новому Аполлону — то же, что возносить хвалу Гюйгенсу и Кассини, Перро и Мансару, Ленотру и Жану Расину. Вот почему новые члены Французской академии могли без зазрения совести написать и произнести похвальное слово королю, которое стало с 1672 года обязательной составной частью всякой вступительной речи.

Поскольку Людовик XIV был большим знатоком, состязания в произнесении хвалебных речей, как и состязания в церковном красноречии, интересуют и подзадоривают любителей, как и состязания в церковном красноречии. Похвальное слово королю должно всегда оставаться, каким бы льстивым оно ни показалось, в определенных разумных рамках. В XVII веке настоящая риторика — это не заранее подготовленное выступление в духе барокко, как мы порой воображаем. У нее есть свои нормы и законы. Но в 1686 году большинство авторов забыли это золотое правило: они хотели перещеголять друг друга, обыгрывая тему хирургической операции, которой подвергли короля, чтоб избавить его от фистулы. Вот почему Расин, человек тонкий, тактичный, пришпиливает эпиграммой самых посредственных из этих подхалимов. Они виновны — даже перед королем — в том, что похвала не удалась.

О поздравлениях, полученных королем по поводу его выздоровления

Великий Боже! Спаси и сохрани нашего славного короля,

Которого вернул ты нам, вняв нашим жалобным мольбам.

Навеки продли его бесценные дни:

И избавь его от горя черного,

От слабостей и неприятностей,

От злых болезней и бездельников,

А главное — от стихов академиков{90}.

Но даже тактичная манера возносить хвалу, свойственная Расину (он проявил себя в этой области теоретиком и практиком), показалась Людовику XIV чрезмерной. Об этом весь двор был поставлен в известность в начале 1675 года. На следующий же день после Нового года автор «Федры» — снова он — принимал в академию Тома Корнеля. Для него это был превосходный случай, чтобы произнести похвальное слово в адрес Пьера Корнеля. Но, как нас уверяет Луи Расин, сын великого поэта, «ему удалось это успешно сделать потому, что пришлось хвалить то, чем он действительно восхищался, по этой же причине он успешно произнес и похвальное слово в адрес Людовика XIV». Он показал, каким легким искусством становится дипломатия, когда министрам короля остается только «думать о том, как передать достойно иностранным дворам то, что король им мудро продиктовал». Затем Расин описал, как монарх за несколько часов до своего отъезда в армию написал в своем кабинете шесть сжатых строк, в результате чего иностранные государства «не смогли отступить ни на шаг от узкого круга, который был обозначен этими шестью строками», попав в то же положение, что и царь Антиох, запертый в круг, который нарисовал вокруг него посол Рима. Эту речь так хвалили, что Людовик попросил Расина ему ее почитать. Король прослушал одно и другое похвальные слова — старому Корнелю и его королевским дипломатическим талантам, — а затем сказал своему верному историографу: «Я очень доволен; но я вас похвалил бы еще больше, если бы вы меня хвалили меньше»{90}.

Эти слова быстро распространились среди всего добропорядочного люда, дошли до провинций и вселили надежду в Бюсси-Рабютена, находящегося в то время в своей бургундской ссылке. Каждый подумал, как и граф де Бюсси, что, выступая против излишней похвалы, настоящий герой показывает, что он этой похвалы достоин{96}. И хотя говорят, ссылаясь на поговорку, что неблагодарность — свойство, необходимое королям, эта поговорка здесь полностью опровергается: Король-Солнце не только награждает поэтов, воспевающих его, но и заранее осыпает их благодеяниями.

Вознаграждение литераторам

Первого января 1664 года Жан-Батист Кольбер, государственный министр, отныне суперинтендант строительства Его Величества, утверждает от имени короля систему выплаты пенсий и вознаграждений, предназначенных «литераторам» — поэтам, прозаикам или ученым, — которая удивляет Европу. Правда, этого и добивались. Шарль Перро, будущий автор сказок, правая рука министра, Жан Шаплен, поэт, которого из учтивости или иронически прозвали «регентом Парнаса», и еще кое-кто из ближайшего окружения Кольбера помогли составить список счастливых избранников. В 1664 году их уже пятьдесят восемь (среди них одиннадцать иностранцев), и стоят они министерству финансов 77 500 ливров. На следующий год эта цифра достигает 82 000 ливров, получатели пенсий образуют группу в шестьдесят пять человек (из которых четырнадцать — иностранцы). В 1666 году их семьдесят два, и получают они из бюджета 95 000 франков{45}.

В наше время считается хорошим тоном относиться с пренебрежением к заботе, проявленной Людовиком XIV о поэтах, писателях и деятелях науки, которых он стремился поддержать своими пособиями. Ни одно правительство, разумеется, ни разу не создало ни одного шедевра и даже не умело отличить гениальных писателей от посредственных, пользовавшихся эфемерной славой. Очевидно также, что король, даже если и разыгрывает из себя Аполлона — покровителя искусств, делает это не ради искусства, а из чисто политических соображений. Но три века спустя, когда уже все подытожено, нельзя не восхищаться такой политикой. Она превратила суперинтендантство строительства (которым Кольбер фактически заведует уже в 1663 году) в департамент культуры на современный манер. И здесь Людовик строил не на пустом месте: он переделал и усовершенствовал обыкновенный институт, влияние которого теперь огромно. Переделка такого типа равносильна творческому созиданию.

Вскоре была создана медаль, призванная увековечить фонд культурных вознаграждений. «Щедрость короля на ней представлена в виде женщины, держащей рог изобилия. Четверо маленьких деток изображают гениев четырех разных искусств. Гений красноречия держит лиру, гений поэзии — трубу и лавровый венок, третий гений, измеряющий небосвод, символизирует астрономию, а четвертый, который пишет, сидя на книгах, изображает историю»{71}.

И раньше, конечно, главы государств содержали писателей и ученых, но ни один из них до сих пор не раздавал такого количества наград так долго и с такой регулярностью. До самого конца 1690 года в течение более четверти века свыше сорока литераторов и деятелей науки будут получать ежегодно королевскую пенсию. Ко всеобщему удивлению народов и несмотря на раздражение монархов Европы, различные иностранные знаменитости (в среднем десяток в год) фигурируют в списках короля Франции — специалисты гуманитарных наук, эрудиты, грамматисты, знатоки риторики, поэты, историографы, математики, географы, астрономы или физики. Среди них есть и протестанты, как, например, Николас Хайнсиус или Исаак Воссиус, граждане Соединенных Провинций. Голландская война положит конец вознаграждениям именно такого типа. Но вплоть до войны против Аугсбургской лиги король будет продолжать платить пенсии жителям королевства.

В обмен на какое-то количество льстивых од, хвалебных предисловий люди, получающие королевские пенсии, могут избежать паразитического образа жизни, даже зависимости, без хлопот заниматься науками или литературным творчеством. Там, где мы видим сегодня порабощение («Вы привязаны!» — говорит волк. — Значит, вы не можете пойти куда хотите?»), современники, особенно те, кому дарована была королевская пенсия, видели освобождение: чего стоят пять или шесть маленьких льстивых фраз, написанных прекрасным стилем, взамен реальной и каждодневной независимости?

Очень рано наши предки начинают петь дифирамбы Людовику XIV, надежному покровителю поэтов и ученых. Но уже в 1666 году Буало-Депрео демонстративно «забывает» о том, какую активную роль играл во всем этом деле Кольбер. В Сатире №1 мы читаем:

Верно, что спасительная доброта короля

Бросает на Музу благосклонный взгляд,

И исправляя судьбы фатальное ослепление,

Освободит теперь Феба из заточенья.

Можно всего ожидать от такого монарха справедливого.

Но зачем нужен Август без Мецаната радивого?

Однако вскоре стало ясно, что система пенсий прочна. И тогда поэт полностью приобщит министра к королю. В девятом послании (1675) автор сравнивает Кольбера со знаменитым наперсником императора Августа:

И, сравнив его совершенно справедливо с Меценатом…

[Буало] описывает его благородную деятельность,

Неприступную добродетель, большой ум.

Ревностное служение королю, его пыл, бдительность,

Его постоянную справедливость, его любовь к искусствам…

Лесть приносит свои плоды. С 1676 года Депрео получает пенсию в 2000 ливров «за свою деятельность на поприще искусства»{45}. Но если отбросить подхалимство, нетрудно провести параллель между Меценатом и Жан-Батистом Кольбером. Первый — римский всадник, второй — разночинец. Первый восходит корнями к «царскому» дому древней Этрурии, второй придумал себе генеалогию, по которой он ведет свое происхождение от шотландских королей. Оба были практически советниками своих государей в вопросах искусства, каждый из них был другом монарха. И тот и другой покровительствовали поэтам, создавали академии, подталкивали писателей восхвалять главу государства. Разница лишь в том, что Меценат оказывал поддержку музам, черпая средства из собственного кармана, в то время как Кольбер это делал в основном за счет государственных средств. Короче, Меценат был скорее неофициальным меценатом, в то время как Кольбер был меценатом официальным{132}.

Самые щедрые вознаграждения предназначались, по приказу короля, иностранным ученым, которых Франция хотела привлечь или удержать в Париже. Так, было выделено 6000 ливров голландскому физику Христиану Гюйгенсу, члену Академии наук, 9000 ливров — великому итальянскому астроному Кассини. Из числа жителей королевства самым щедро награжденным был Эд де Мезре, чьей монументальной «Историей Франции» в то время все восхищались. Эрудиты Балюз и Дюканж получают каждый пенсию в 2000 ливров. Если Шаплен получает 3000 франков, то следует иметь в виду, что это вознаграждение и как советнику суперинтенданта, и как автору «Девственницы». Шаплен (это как-то теперь забыли), которого затмили великие «классики» и над которым насмехался Буало, был в 1667 году тем же, кем станет Поль Валери в 1937 году, — символом поэтического ума.

Некоторые пансионеры короля получают всегда одну и ту же сумму. Старый Корнель, позже Буало получают 2000 франков, Мольер — 1000 франков, Флешье — 800. В других случаях счета министерства строительства показывают, как сильно возрастают щедроты. Пенсия Кино возрастает с 800 ливров до 1200 в 1672 году и до 1500 ливров в 1674 году. В 1667 году пенсии Шарля Перро и математика Каркави размером в 1500 франков доходят до 2000 франков. Сильнее всего растут вознаграждения Жана Расина. Пример Расина показывает, как сильно чувствуется прямое влияние Людовика XIV, насколько его администрация — как бы она ни обюрократилась на современный лад — остается еще очень человечной. В 1664 и 1665 годах начинающему автору «Фиваиды» назначают пенсию в 600 ливров. В 1666 году автор «Александра» получает 700 ливров. В 1668 и 1669 годах пенсия знаменитого создателя «Андромахи» возрастает до 1200 франков. В 1668 и 1678 годах автор прославивших его «Береники» и «Федры», член академии в 1673 году, историограф, в 1677 году получает не менее 1500 ливров. С 1679 года будущему автору «Эсфири», будущему камергеру Его Величества назначается такого же размера пенсия, как его сопернику, старому Корнелю: 2000 франков.

Ни одна страна не знала такого меценатства. Император, Папа Римский, король Испании очень скупы на пенсии, они их раздают нерегулярно и не руководствуются никакой логикой. Лондонское королевское общество, некоторые итальянские университеты или академии пытаются блистать, оживить поэзию и поощрить научные изыскания. Но эти монархи, как и эти институты, не обладают ни средствами, ни твердой волей Людовика XIV и его суперинтенданта. Король, влюбленный в Государство, ревностно относящийся к этому Государству, испытывающий большую враждебность ко всем республиканским формам правления, связанным с кальвинизмом, выказывает уважение к мощной республике Словесности. Вольтер подразумевает даже в своем труде «Век Людовика XIV», что он был ее «покровителем»: в то время еще не употребляли слово «президент».

В то время как император Август привел Древний Рим от республики к Империи, Людовик XIV, влекомый чувством гуманности и универсальностью почти безупречного вкуса, идет на риск, покровительствуя республике Словесности, вскормленной меценатством его сотрудника Кольбера и которой покровительствует его личный принципат, его «августат» (да будет признан сей неологизм). Вот почему лести в двустишии Шарля Перро:

И можно сравнить, не боясь ошибиться,

Век Людовика с прекрасным веком Августа —

все равно недостаточно, чтобы измерить реальное величие царствования Людовика XIV{132}.

Великие деяния

Какими бы блестящими ни казались покровительство Августа и меценатство по отношению к отдельным людям, они меркнут в эпоху Людовика XIV по сравнению с тем, что было создано в облаете искусства и науки. Только за двенадцать лет король и Жан-Батист Кольбер придумали, учредили или усовершенствовали большое количество культурных учреждений, которые существуют у нас и поныне. Одни эти двенадцать лет уже способны оправдать существование понятия «век Людовика XIV». Они совпадают, наконец, с периодом великих королевских указов и восстановления морского могущества Франции, со временем присоединения к ней Дюнкерка и валлонской Фландрии, строительства Версаля архитектором Лево и организацией версальских празднеств. Но если последние, естественно, не могли длиться вечно, академии и другие институты, основанные по монаршему указу в 60-е годы XVII века, предстают монолитами, высеченными из мрамора.

Королевская мануфактура «Гобелены» оформилась в 1662 году; наша Академия словесности — в 1663 году. «Газета ученых», на которую вы можете подписаться в 1986 году, существует с 1665 года. Академия наук, основанная в 1666 году, находится до сих пор в полной сохранности. «Вилла Медичи», эта академия Франции в Риме, была создана Кольбером в 1666 году. Обсерватория стоит до сих пор на том же месте, что и в 1667 году. «Музей» продолжает собирать коллекции и проводит научные изыскания в рамках «королевского сада редких растений», которому королевские грамоты от 20 января 1673 года обеспечили современную структуру. Людовик XIV и Кольбер не теряли времени. Они основывали — по одному каждые полтора года — институты, способные нести свет знаний в течение более чем трех столетий. Ни политические революции, ни революции в области нравов не смогли справиться с ними. Трудно сказать, чем должно больше восхищаться: разумностью и своевременностью подобных творений, эмпиризмом, который всегда был характерен для их развития, или прекрасным взаимопониманием обоих создателей.

Буквально на следующий день после кончины кардинала Людовик отмечает начало своего единоличного правления «основанием королевской Академии танцев в городе Париже». Королевские грамоты, датированные мартом 1661 года, предоставляют тринадцати ее членам — знаменитым мастерам искусства — привилегию преподавать, дабы довести искусство танца до совершенства{201}. Создание этой академии — мероприятие королевское, хотя и не государственное — показывает любовь короля к искусству Терпсихоры. «В мастерстве танца он превосходит сам себя — таково мнение самых взыскательных знатоков. Вплоть до пятидесятилетнего возраста он будет исполнять ведущие роли в балетах и дивертисментах, делая честь своему знаменитому преподавателю, Пьеру Бошану»{122}.

Уже на следующий год Кольбер, «предвидя, — пишет Перро, — или зная уже, что король сделает его суперинтендантом строительства, начал готовиться к выполнению этой должности»{251}. Он купил за 40 000 ливров 6 июня 1662 года «большой дом в парижском предместье Сен-Марсель, в самом конце улицы Муфтар… которая в народе называлась Гобелены»{161}. Он там объединил осенью несколько ателье по изготовлению ковров, разбросанных по Парижу, и присоединил к ним фабрику Менси, конфискованную у Фуке. 8 марта 1663 года Шарль Лебрен — тоже отобранный у Фуке — стал директором новой королевской мануфактуры «Гобелены». На первых порах он готовит, во главе целой бригады художников, эскизы для создания стенных ковров, изображающих эпизоды из жизни короля, но вскоре ему поручают руководить целой командой, «состоящей из 800 работников-ковровщиков, художников, скульпторов, золотых дел мастеров, вышивальщиков — словом, всех, кто мог пригодиться для создания роскоши и великолепия»{18}. Многие из этих художников и ремесленников были талантливыми иностранцами, привлеченными во Францию Кольбером. «Эти работники — или, по крайней мере, большинство из них — жили в «Гобеленах», где были все необходимые условия для выполнения работы, которой они занимались»{18}. В «Гобеленах» были сосредоточены основные силы, выполняющие работы для королевских резиденций и заказы Его Величества. Лебрен находился в контакте с Гедеоном Бербье из Меца, ставшим в декабре 1663 года интендантом меблировки короля. Кроме мануфактуры Сен-Марселя он контролировал королевскую мануфактуру по изготовлению ковров (в стиле персидских и ближневосточных), известную под названием «Савонри». В «Гобеленах» он руководил самой большой фабрикой в мире по производству ковров, ювелирных изделий, изделий из красного дерева, по изготовлению художественных картин и скульптур, самой большой художественной и технической школой ремесел. 15 октября 1667 года король приехал специально из Сен-Жермена, чтобы полюбоваться изысканной и разнообразнейшей работой людей, трудившихся для приумножения его славы.

Один из четырнадцати гобеленов, посвященных истории короля, подготовленный самим Лебреном, нарисованный Пьером де Севом-младшим, вытканный на станке с вертикально натянутой основой, изображает «Людовика XIV, посещающего “Гобелены”, суперинтендант строительства сопровождает его по всем мастерским, показывая различные работы, которые там выполняются». Короля сопровождают брат короля, герцог Энгиенский и Кольбер. Шарль Лебрен, держа шляпу в руке, представляет им мастеров и их произведения: ковры, серебряные круглые столики на одной ножке, вазы и серебряные носилки, «огромнейшие кабинеты из красного дерева, профилированные оловом и украшенные ветвевидным орнаментом»{161}. До самой смерти (12 февраля 1690 года) Лебрен, первый художник короля с 1664 года, будет определять судьбу этой замечательной мануфактуры. Его почти универсальная художественная компетенция, его исключительный талант художника-рисовальщика — в рисовании карандашом он на уровне Рубенса, — заботливое покровительство Кольбера объясняют доверие, которое ему оказывает король. Лебрен был неважным администратором. После смерти Кольбера при проверке счетных книг мануфактуры «Гобелены» выяснится, что он странно вел бухгалтерские расчеты. Но король, убедившись в честности своего первого художника, сохранит за ним все его функции{251}. Такова маленькая история института с многовековой традицией, который, несмотря ни на что, принадлежит большой истории. И наконец, ни Август, ни Меценат не могли бы создать, занимаясь только покровительством ремесленникам и художникам, такого великого мецената — руководителя мануфактуры, каким был Лебрен!

В течение одного лишь февраля 1663 года Кольбер создает структуру Академии художеств и закладывает основы Академии надписей и словесности. Покровителем первой из них, создавшейся стихийно в 1648 году и ставшей Королевской академией при Мазарини (1665), был старый канцлер Сегье. Кольбер, вицепокровитель с 1661 года, предпринимает с помощью Лебрена ряд решительных мер, направленных на то, чтобы увеличить значение и поднять престиж академии. Новый устав Академии художеств и ваяния, одобренный королем, будет узаконен постановлением совета от 8 февраля 1663 года{53бис}. Лебрен станет ее бессменным канцлером. Только члены Королевской академии будут иметь право быть художниками или скульпторами Его Величества. Академия должна будет устраивать выставки (первая из них, предшественница знаменитых парижских салонов, состоится в 1667 году). Академия будет формировать и повышать профессиональное мастерство своих членов, устраивая для них специальные лекции, на которых можно вести дискуссии об искусстве, беря каждый раз за основу тему, затронутую на такой лекции: например, Лебрен прочитает лекцию о физиогномике{53бис} один раз в 1668 году, а второй раз 28 марта 1671 года перед самим Кольбером. С 1661 года Академия художеств заседает в Пале-Рояле. Через несколько лет она станет не только самым большим художественным центром Парижа, но и, вероятно, самым активным в Европе.

Среди девяти десятков членов Королевской академии художеств и ваяния ярко выделяются четверо эрудитов (ученых, блистающих красноречием), тщательно отобранных самим Кольбером, которые должны были стать интеллектуальным ядром суперинтендантства строительства: их первое заседание состоится 3 февраля 1663 года у самого Кольбера под председательством все того же Шаплена. Министр сразу же отобрал для себя нескольких членов Французской академии, чтобы составить свою собственную маленькую академию, в которой академики трудились бы над надписями, эмблемами, медалями. Король считал, что создание этой академии пойдет на пользу нации, будет ее достоянием»{18}. В 1664 году маленькая академия изучает использование аллегорий в картинах и гобеленах, заказанных Кольбером{161}. С 1663 года она разрабатывала эмблемы для памятных медалей эпохи правления Людовика XIV. В 1694 году она пересмотрит все эмблемы и надписи. В результате этих работ появятся «История царствования в медалях», «Беседы» Фелибьена, его «Принципы архитектуры, скульптуры, живописи» (1676), его «Запись, предназначенная для изучения истории королевских домов» (1681){231}. В июле 1701 года появится под влиянием Поншартренов, отца и сына, а также аббата Жан-Поля Биньона новое наставление, подписанное королем, расширяющее и определяющее структуры «Королевской академии, занимающейся надписями и медалями» (40 членов, 10 почетных членов, 10 пансионеров, 10 компаньонов, 10 учеников{231}). Оставалось только изменить название — это будет сделано в 1716 году, — чтобы превратить ее в нашу Академию надписей и словесности.

В 1665 году с января месяца начинает выходить «Газета ученых». За год до появления «Философских протоколов», которые будет публиковать Лондонское королевское общество, этот национальный периодический орган (скоро ставший международным из-за своего обширного круга читателей и распределения подписки), научная и литературная газета, выпускаемая по решению суперинтенданта строительства и находящаяся под его покровительством, удачно дополняет «Газетт де Франс», сугубо официозную и политическую{298}.

Следующий год оказался более плодовитым. Король и Кольбер создают французскую академию в Риме; а в Париже — Академию наук. Первая, как и многие другие удачные начинания режима, не создается ex nihilo (из ничего); первая академия — это обычное явление для традиционного королевского меценатства: содержание в Италии молодых художников, которых отбирают, чтобы дать возможность получить глубокие знания. Начиная с 1660 года Кольбер предоставляет пенсию Шарлю де Лафоссу в Риме. Ему не составляет труда убедить Людовика XIV, и он находит союзника в лице Шарля Эррара, одного из трех самых больших художников современности{251}. Поскольку Пуссена уже в то время не было в живых, король поручает Эррару управление «Королевской французской академией в Риме». Итак, двенадцать представителей искусства, еще не достигших двадцатипятилетнего возраста (шесть художников, четыре скульптора, два архитектора), принадлежащих к римской апостольской католической Церкви, смогут жить в городе Августа и Льва X за счет Его Величества короля Франции. Три года они будут углублять свои знания и совершенствоваться в искусстве, чтобы копировать картины и произведения искусства древности, чтобы рисовать «прекрасные римские дворцы и здания», чтобы обогатить официальные коллекции королевства.

Как французская академия была сначала частной компанией, так и Академия наук связывает себя с группой ученых, которая собиралась еще до 1648 года у отца Мерсенна, а позже у Абера де Монмора. Начиная с 1662 года Кольбер с помощью Шаплена, Шарля Перро и математика Каркави разработал несколько проектов по созданию «компаний, способствующих развитию науки, призванных служить обществу, прославлять его правительства»{18} и короля (последний во всех случаях выигрывает). В 1666 году принят окончательный план: план для компании, где монарх — покровитель, суперинтендант строительства — руководитель, и в которой насчитывается около двадцати выдающихся членов, математиков и физиков (среди них голландец Гюйгенс, гениальный человек, привлеченный за большие деньги во Францию). Людовик XIV предоставил пенсии и вознаграждения ученым и с августа оплачивает расходы новой королевской академии, поселившейся на улице Вивьен в части здания библиотеки короля. Среди двадцати одного академика, составляющих первую группу, фигурируют Каркави, Гюйгенс и Роберваль, числящиеся геометрами, а Марриот и доктор Клод Перро — физиками. 5 декабря 1681 года Людовик XIV посетит коллекции и лаборатории компании, а потом будет присутствовать на одной из ее ассамблей. 26 января 1699 года он даст этому ученому обществу окончательный устав, который будет содержать не менее пятидесяти статей{229}.

Уже в 1667 году Академия наук является важным, большим научно-исследовательским центром: ее ученым удается, например, осуществить переливание крови от одной собаки другой{161}. В 1667 году появляется в предместье Сен-Жак фундамент здания обсерватории, построенного (1667–1672) по проекту Клода Перро. Первым директором этой «башни для наблюдения за звездами» (на памятной медали{71} выгравировано «Tunis siderum speculatoria») будет знаменитый итальянский астроном Жан-Доминик Кассини, член Академии наук, пансионер Его Величества короля, родоначальник династии астрономов, просуществовавшей до 1845 года. 20 августа 1690 года Яков II, живущий в изгнании во Франции, посвятит целое утро осмотру обсерватории в сопровождении Кассини, который будет восхищаться эрудицией и любознательностью этого короля{229}.

По замыслу короля и с его одобрения были созданы и академия и обсерватория: Кольбер проводит эти проекты в жизнь. Королевская музыкальная академия, учрежденная королевской грамотой от 28 июня 1669 года, а затем переданная в 1672 году Люлли, подарившему нам первую французскую оперу «Кадм и Гермиона», — прежде всего творение Людовика XXV. И вот мы снова являемся свидетелями сотрудничества на равных властелина и его усердного слуги при создании в декабре 1671 года Академии архитектуры. «Основанная после других… она отличается своей структурой и своими целями. Король, по предложению Кольбера, отбирает членов, хочет иметь совет, который квалифицированно разбирался бы во всех вопросах, касающихся монументального искусства. У академии три основных функции: обсуждение архитекторами технических вопросов, совещания выдающихся специалистов, которым поручено изучать творения других, архитектурная школа для обучения молодежи»{161}. Она вскоре превращается в нечто вроде совета по строительству.

«Королевский сад редких растений», задуманный Генрихом IV, основанный Людовиком XIII, обретает свою современную форму высшего научного и учебного заведения благодаря страстному желанию Людовика XIV и при содействии всех его личных врачей. Считается, что модернизация этого сада-музея, предшествующего «Музею», началась с принятием декларации 20 января 1673 года. В тексте говорится, что «демонстраторы королевского сада будут продолжать читать лекции и показывать соответствующие опыты о свойствах медицинских растений, а также о старой и новой фармацевтике; они также будут демонстрировать в этом саду разные хирургические операции, вскрытия и препарирования; для этой цели у них существует приоритет в предоставлении им трупов только что казненных людей»{201}. Господин де Турнефор ездит по свету за счет Его Величества «в поисках редких растений»{45}. Д'Акен, а вслед за ним Фагон, первые врачи короля, будут в то же время, сменяя один другого, суперинтендантами «королевского сада редких растений»{45}, контролировавшими показ растений и демонстрацию медицинских операций на территории этого музея.

С 1661 года Людовик XIV и Кольбер создали в Париже добрый десяток различных институтов — научных, литературных, художественных, музыкальных, театральных. Еще в этот список не были включены учреждения, время основания или преобразования которых не может быть точно установлено: кабинет короля (о котором мы еще будем говорить), королевские коллекции, королевская библиотека.

«Заинтересованность», проявляемая Кольбером к искусствам, сочетается с врожденным вкусом и увлеченностью короля шедеврами. Невероятное обогащение государственных коллекций, собранных при Людовике Великом, — явление совсем не случайное, а счастливое сочетание таких качеств, как чувствительность, воля и политика. С согласия Его Величества, Кольбер — который в то время еще не суперинтендант строительства — покупает для Короны за 330 000 ливров у банкира Эверарда Ябаха роскошную коллекцию картин и скульптур. Среди «большого количества прекрасных итальянских полотен» были два изумительных Тициана (1662). Три годя спустя покупается для короля коллекция герцога де Ришелье, в которой было, по крайней мере, тринадцать Пуссенов. В 1671 году новые покупки у Ябаха обогащают королевский кабинет примерно пятью тысячами рисунков, составляющих ядро Луврской коллекции{161}. Эти королевские и национальные сокровища остаются в столице до 1680 года. Во время благоустройства большого Версаля временно расформировываются эти коллекции. Но Лувр, вопреки видимости, от этого не проиграет. Начинается удивительный обмен коллекциями, от которого Париж, да и вся нация получают большую выгоду.

Лувр — Дворец культуры

Двадцать восьмого января 1672 года, почти накануне войны, умер Пьер Сегье, герцог де Вильмор, канцлер Франции. Этот сановник, уже давно умственно сдавший и во многом потерявший политическую власть, достойно окончил свои дни, так как под конец появилась ясность в мыслях и сознании. Он умер, «как великий человек, — утверждает маркиза де Севинье. — Его остроумие и потрясающая память, прирожденное красноречие и большая набожность проявились в равной мере в последние дни его жизни. Он парафразировал псалом Miserere («Сжалься надо мною, Господи»), и его молитва трогала всех до слез; он цитировал Священное Писание и святых отцов лучше, чем епископы, которые его окружали. Смерть канцлера, наконец, была необыкновенно прекрасна и вообще была совершенно исключительным событием»{96}. Кончина Сегье — конец того периода нашей истории, который ведет отсчет от Людовика XIII до процесса Фуке, включающий Фронду, воинственного и с непомерными страстями периода контрреформы — ничего не меняла в политической истории. Зато она свидетельствовала об эволюции в сфере созданных институтов для развития культуры, а также в сфере меценатства.

Французская академия сохраняла до той поры если не полную независимость, то, по крайней мере, реальную автономию. Она избрала в качестве официального покровителя сначала кардинала де Ришелье, а потом Сегье. Что же должно было произойти теперь? У академиков для установления преемственности было только два возможных решения: или ходатайствовать перед королем о выборе Кольбера для замены покойного канцлера, или просить самого короля стать покровителем академии. Легко догадаться, зная Людовика XIV, что только вторая гипотеза имела шанс воплотиться в жизнь. В результате вплоть до сегодняшнего дня знаменитая академия находится под опекой главы государства, то есть произошло огосударствление знаменитого сообщества, называемого академией. Все сорок академиков сразу получают много разных привилегий; в первую очередь у академии есть право обосноваться в Лувре.

Вопрос обсуждался Шарлем Перро и Кольбером. Заслуга короля в данном вопросе была невелика. В 1672 году, после четырнадцатилетних перестроек в Лувре, Людовик XIV располагал здесь лишь теми апартаментами, которые ему обустроил Лемерсье в 1654 году. Колоннаду строили не спеша. Сначала король предпочитал Тюильри малокомфортабельному Лувру, а теперь отдавал предпочтение Версалю перед Сен-Жерменом. Так что он не такую уж приносит жертву, предоставляя академии «роскошные апартаменты и все, что она могла бы пожелать для удобства своих собраний»{18}. Сначала академия получила в свое распоряжение зал для приемов, отделяющий зимние квартиры королевы-матери от ее летних квартир; «потом она заняла залы крыла Лемерсье, которые были прежде приспособлены для заседаний королевского совета, между особняком Башенных часов и особняком Бове. Мебельный склад предоставил им возможность роскошно меблировать занимаемые залы»{199}.

Так все началось. Прежде короли Франции, желая переехать жить в Лувр, уступили свой дворец на острове Сите государственным учреждениям. Теперь Людовик XIV предоставляет элите нации добрую часть этого же самого Лувра, дворца, который был для людей XVII века «самым прекрасным зданием в мире»{42}. По этому случаю была отчеканена медаль. Она прославит «Apollo palatinus… Аполлона во дворце Августа.., Французскую академию в Лувре. 1672 год»{71}. Знаменитая академия продолжит в высокопрестижной обстановке свою деятельность, в частности, работу над словарем, начатую в 1638 году, которая будет доведена до конца в августе 1694 года.

А скоро к ней присоединится Академия надписей, и художники Куапель и Риго роскошно оформят ее зал заседаний. А Академия художеств, много раз переезжавшая с места на место, найдет наконец 15 марта 1692 года достойное обиталище в здании, пристроенном Лево в 1661–1663 годах на аллее Кур-ля-Рен. Через десять лет после этого щедрый Людовик уступит ей квадратную гостиную и свою бывшую библиотеку, чтобы академия могла сделать выставку своих коллекций. Вскоре в большой галерее будут проведены с любезного разрешения короля, в 1699, 1704 и 1706 годах, «салоны», публичные выставки картин и скульптур, выполненные господами академиками. В 1692 году, также переехав из Пале-Рояля, Академия архитектуры, последняя академия, обязанная своим рождением королевскому покровительству, разместится в бывших апартаментах Марии-Терезии. Академия наук, самая громоздкая из всех из-за своих коллекций, тоже переедет в Лувр в 1699 году, в бывшие апартаменты короля. Ее ученые заседания будут проходить в зале Генриха II; прекрасное чучело верблюда и слон, препарированный доктором Клодом Перро, будут занимать почетное место в бывшей парадной комнате Его Величества. Анатомические коллекции заполнят спальню Людовика XIII и соседний кабинет, оформленный ранее Лебреном. Французская академия (Apollo palatinus), размещенная как бы наспех в 1672 году, теперь расположилась на правах хозяина в обители королей.

В то время как Людовик XIV уступает академиям все больше и больше места в Лувре, старый дворец со своими не очень богатыми приделами и маленькими залами открыт для посетителей, принадлежащих к разным сословиям. Воля короля постепенно возобладала над мещанскими предрассудками Кольбера, который считал Лувр более величественным и больше подходящим для короля, чем Версаль. Людовик XIV дарит Лувр нации. И он это делает не из-за мимолетного каприза, а обдуманно подписывая в течение сорока пяти лет десятки ордеров на вселение. Одни ордера достаются придворным — де Сент-Эньяну, де Вивонну, мадам де Тианж; другие — близким придворным, которые служат в самом Лувре и обедают за одним столом с королем, как, например, Сеген, комендант дворца, в обязанности которого входит поддерживать порядок, прогонять незаконных квартирантов, проституток и бездомных, вселившихся самовольно в незанятую квартиру, клошаров и воров. Но большинство квартир на первом этаже и на антресолях большой галереи демократически и с большой щедростью предоставляется ученым или представителям мира искусств.

К 1680 году там уже жили Израэль Сильвестр, гравер; Жан Верен, декоратор; Гийом Сансон, географ; Пироб, оружейных дел мастер; Ренуар, чистильщик оружия; Вигарани, конструктор знаменитого машинного отделения зала театра; скульптор Жирардон, очень комфортабельно устроившийся; Ренодо-младший, редактор «Газетт де Франс»; гравер Шатийон; Анри-Опост Бидо, часовых дел мастер; Андре-Шарль Буль, краснодеревщик{199}. Эти привилегированные личности, часто выходцы из самых нижних слоев разночинцев, нисколько не чувствуют себя не в своей тарелке в этих высокопрестижных местах. Они там располагаются по милости короля, потом потихоньку расползаются вширь и, наконец, захватывают помещения, на которые не имеют никаких прав. Жирардон расставляет свои коллекции и устраивает свои мастерские в отсеке галереи древностей и даже помещает туда мумию.

Во дворце находится еще часть королевских коллекций, которая станет ценнейшим ядром будущего музея Лувра. Он вмещает большую часть древностей, принадлежавших королю, привезенных из Италии, сначала по приказу Мазарини, а потом по приказу Кольбера, собирающего коллекцию для короля. Тут еще находится королевская типография, которая работает со страшным грохотом и мешает жить соседям. Все удивляются, что, несмотря на опасность пожара, король отдал аптеку-лабораторию, находящуюся во дворе дворца, отцам Эньяну и Руссо, которых все стали вскоре называть «капуцинами Лувра».

Эти разношерстные люди, которых Его Величество приглашает, допускает или терпит, чувствуют себя здесь как у себя дома, потому что им дано было право здесь проживать и потому что им здесь удобно. Когда Париж устраивает празднества на реке, в частности в августе 1682 года, по случаю рождения герцога Бургундского, артисты, живущие во дворце, возводят вдоль большой галереи подмостки, на которые за деньги пускают публику. И в свою очередь, они милостиво соглашаются помочь успешно провести церемонию. В данном случае Жан Верен расставляет фонарики, которые украшают огромный фасад. В 1704 году Жирардон сделает то же самое в честь молодого герцога Бретонского.

Некий негласный договор вступил в силу в 1672 году. У короля остается от Лувра исключительно недвижимое имущество. Артисты, обосновавшиеся во дворце, здесь вьют свое гнездышко, там удваивают, вертикально или горизонтально, площадь своих мастерских или своих жилищ. Иностранцы жаждут посетить эти места: в 1698 году англичанин Листер, например, приедет, чтобы полюбоваться знаменитой мумией Франсуа Жирардона. У парижан же есть много возможностей проникнуть во дворец, чтобы либо познакомиться с лабораторией химиков-капуцинов, либо посетить салон-выставку, либо присутствовать на дружеских или семейных празднествах, которые устраивали Вигарани или Буль.

В 1682 году Европа и Франция совершенно справедливо восторгаются совершенством Версаля, изумительной законченностью и единством архитектурного великолепия, окружающей красотой, прекрасными спектаклями и общим видом двора, который уже сам по себе является спектаклем. Но Версаль — это Во-ле-Виконт, только в десять раз больше по площади. Самый удивительный успех Людовика XIV — это не Версаль, это новый Лувр, по-прежнему королевский, но ставший разночинным, если можно так сказать (а разве придворные не пересекли Севрский мост?). И этот успех настолько бесспорный, что кажется само собой разумеющимся, а это всегда свойственно лучшим изобретениям и самым удачным творениям. Если у Версаля есть все, чтобы ослеплять и очаровывать, национализированный Лувр — не как достояние государства, а как своего рода элитарное и народное коллективное владение — заслуживает, пожалуй, еще большего прославления и возвеличивания. Ежедневно и с каждым годом все сильнее становилось желание короля Франции превратить самый большой дворец в Европе в настоящий храм искусства, сделать его доступным для всего народа.

Барокко и классицизм

В течение нескольких последних лет, до того как король благородно и великодушно отказался от Лувра, о назначении этого дворца было много споров. У Кольбера не было сомнения: достройка Лувра укрепила бы репутацию юного монарха, к тому времени уже достаточно знаменитого, крепче привязала бы короля к своей столице. «Постройка Лувра имела, с его точки зрения, общенациональное значение, она была как бы неотъемлемой частью его монархической системы»{279}. В знаменитом письме, написанном в сентябре 1663 года{291}, министр сокрушается: 15 000 ливров истрачены за два года на Версаль, дом, который «служит больше удовольствиям и развлечениям Его Величества, чем приумножению его славы», а вот «Лувром король пренебрег»{291}. Это «короткое письмо» не оставлено без внимания: если королю в Версале доставляет удовольствие находиться в маленьком замке Лево и гулять в прекрасном парке, разбитом Ленотром, Людовик XIV еще не решил оставить Париж (тот Париж, который так дорог его матери) даже теперь, когда Кольбер перевел его из Лувра в Тюильри, пока Лувр не будет перестроен так, чтобы стать достойным постоянной королевской резиденции. К тому же, будучи прирожденным архитектором, мог ли король пренебречь возможностью руководить параллельно двумя большими стройками, достойными Его Величества и его королевства, одна из которых будет предназначена в основном для развлечений, а другая будет служить приумножению его славы? До 1670 года вклады на строительство парижских дворцов вдвое превышают те, которые предоставляются Версалю. Счета ведомства строительных работ весьма красноречивы:

Годы

Париж (в турских ливрах)

Версаль (в турских ливрах)

1664

855 000

781 000

1665

1016 000

586 000

1666

1036 666

291 000

1667

858 000

197 000

1668

909 000

339 000

1669

1108 000

676 00045

Разрыв обозначится в 1670 году (Версаль будет стоить 1 633 000 франков, Париж — 1 150 000), а в следующем году он еще увеличится (Версаль поглотит 2 621 000, а Лувр — только 789 000), и в 1672 году, и в 1678-м, а особенно в 1680-м контраст расходов на Версаль и на Париж будет огромен: соответственно 2 144 000 и 117 000, 2 179 000 и 52 000, 5 641 000 и 29 000.{45} Очевидно, что Людовик XIV потратил столько на строительные работы в Лувре и в Тюильри не для того, чтобы создать иллюзию деятельности, и не для того, чтобы успокоить упрямого министра. По крайней мере, до кончины Анны Австрийской король ориентировался на Лувр, на великий Лувр.

Исходя из этой позиции, король и суперинтендант строительства объявляют в 1664 году конкурс на проект восточного фасада дворца. Речь идет в принципе о главном входе. Каков бы ни был талант Лево, время, кажется, пришло устроить соревнование не только между французами (Уденом, Франсуа Мансаром, Маро и Коттаром), но еще и между французами и итальянцами. Итак, менее чем за два месяца Бернини находит необходимое время (май — июнь 1664 года), чтобы начертить план, сделать вертикальную проекцию этого великого замысла. В центре «овальный, выпуклый павильон с двумя рядами лоджий, расположенными друг над другом между огромными пилястрами», а «два вогнутых крыла вытянуты в сторону двух павильонов прямоугольной формы и одинаковой высоты. Аттик и затем балюстрада из статуй завершают постройку»{279}. По справедливой оценке Кольбера, внешнее оформление «замечательно и роскошно». Но проект в целом не учитывает или игнорирует то, что практически необходимо для использования резиденции. Он просит «кавалера Бернини… пересмотреть проект и переделать его еще раз». Несмотря на свою непомерную гордость и обидчивость, великий архитектор соглашается и за зиму разрабатывает второй проект. По этому факту можно судить о большом авторитете короля Франции. В новом проекте уже меньше уделяется внимания необычному оформлению, а гораздо больше учитывается то, что необходимо для практического использования здания. Папа Александр VII предоставляет Бернини специальный отпуск, и кавалер отправляется в Париж со своим сыном и двумя сотрудниками. 4 июня 1665 года Людовик XIV оказывает ему самый ласковый прием в Сен-Жермене.

«Я видел, Сир, — воскликнул велеречиво знаменитый старец, — дворцы императоров и пап, дворцы королей, которые мне встречались на пути от Рима до Парижа, но для короля Франции нужно создать нечто более величественное и прекрасное, чем все это»{279}. Он, говорят, еще прибавил, обратившись к изумленным придворным: «И пусть мне не говорят здесь о чем-то не великом!» Король, весьма деликатный человек, не желая обидеть этого мегаломана, мягко ответил, что «ему хотелось бы сохранить то, что сделали его предшественники, но что, если ничего нельзя создать великого, не разрушив их творений, пусть Бернини ему (королю) их оставит такими, какие они есть; а что касается денег, то он (король) их не пожалеет»{279}. Но Кольбер, со своей стороны, попросил немного позже кавалера Бернини, чтобы он все же принимал во внимание размеры расходов. Все напрасно! В новом проекте римлянина, который он набросал в общих чертах уже через пятнадцать дней, он опять отдает предпочтение внешнему виду строения. Он мало уделяет внимания удобствам и внутренним службам. Он нехотя оставляет то, что не относится к самому зданию, в неприкосновенности, например, старую приходскую и королевскую церковь Святого Жермена Осерского, и с легким сердцем принимает решение о снесении целого квартала. Если Бернини и отказывается от своего первоначального намерения полностью перестроить дворец, то он все же собирается переделать план большого двора; красивый квадратный двор Лево станет прямоугольным, и тем самым нарушатся его первоначальные пропорции и симметрия. И тут министр вежливо, но четко и твердо высказывает свое несогласие; однако это не мешает Кольберу обратиться к римлянину с просьбой создать несколько проектов, которые можно использовать для городского строительства в Париже. Заказать гениальному архитектору многочисленные проекты за заранее обусловленную цену привело бы к уменьшению общих расходов, связанных с первоначальной консультацией. В это же самое время отчаявшиеся французские архитекторы засыпают Кольбера конкретными проектами строительства Лувра. Они уже знают, что Бернини становится невыносимым. Он подвергает критике творения Лево в Тюильри и «безобразно уродливые» крыши парижских домов. Он гримасничает и кривляется во время сеансов позирования, в то время когда лепят бюст короля. Он не посещает «конгрегации», где вырабатываются детали внутренних удобств дворца. Он раздражается, когда его просят изменить в своем проекте месторасположение какого-нибудь водоема или отхожего места.

Тем не менее в конце сентября его планы и разрезы были готовы. 17 октября в присутствии короля закладывается первый камень. Если последний принятый проект уже менее разочаровывает, чем план, представленный весной 1664 года, то все равно трудно было бы себе представить нечто более необычное, чем те события, которые предшествовали началу этого строительства. Рисунки Бернини были поручены в конце сентября Жану Маро, который по ним быстро и искусно создал гравюры. Однако уже в момент церемонии закладки первого камня эти рисунки были снабжены примечаниями на полях и исправлены! Внешне все было представлено 17 октября так, будто начатые работы будут совершаться точно по плану Бернини. Но 20 февраля парижане узнают, что знаменитый кавалер отбывает в Рим, увозя с собой денежное вознаграждение в 30 000 ливров, а вдобавок ему назначена пенсия в 6000. Ходит слух, что он еще вернется или пришлет сына или своего лучшего сотрудника{279}. Но король и Кольбер, терпение которых лопнуло, решили в дальнейшем действовать посвоему. Позже была возведена колоннада, главным автором которой был Клод Перро (1667–1678). В 1667 году создается впечатление, что война заставит принять менее дорогостоящий архитектурный проект. Это было общепринятое объяснение{278}. Но, исходя из него, абсолютно не ясно, почему с октября 1665 до конца 1667 года строительство восточного фасада Лувра было заброшено. Ибо парижские архитекторы, умело заменившие Бернини, как они это доказали в 1667 году, уже в 1665 году были хорошо известными и преуспевающими, в частности Лево, Перро или Франсуа Дорбе. Изменение программы и замена одних мастеров другими зависела в большей мере от вкуса заказчика. Но, конечно, 1665 год еще не был годом перелома, этот год был всего лишь началом, предлогом для переориентации.

В самом деле, слишком многие авторы описывали пребывание во Франции кавалера Бернини, как рассказывали бы миф о Геракле, наделяя его то пороками, то добродетелями. В действительности Людовик XIV, которому Аполлон был ближе, чем Геракл, уже выбрал, как и большинство его подданных, свой путь: ему ничего не оставалось, как положить под сукно проекты великого римского градостроителя, чтобы о них позабыли, и таким образом вежливо его отстранить. Даже если последние проекты Бернини были поскромнее первых, они все еще изобиловали излишествами, свойственными барокко. Все — от короля до самого мелкого чертежника в Париже с Кольбером во главе — поняли или догадались об этом. Напористость и невыдержанность Бернини, конечно, навредили его великому проекту и ускорили процесс отхода от чистого барокко с наслоениями итальянских и испанских форм, который был чужд элите и лучшим художникам Франции и от которого отойдут, не колеблясь, и суперинтенданты строительства (Кольбер, Лувуа, Ардуэн-Мансар), и великий художник того века (Шарль Лебрен, который позволил «обратить» себя), и архитекторы (Лево, Клод Перро, Робер де Котт), и писатели из окружения Его Величества (Мольер, Буало, Жан Расин, Боссюэ), и главный композитор Его Величества (Люлли), и его мастер садово-паркового искусства (Ленотр). Вот так началось развитие и расцвет знаменитого французского стиля, обычно именуемого «классическим». С точки зрения многих авторов, этот стиль всего лишь частный случай стремления французов к упорядочению, которое охватило к 1660 году, после потрясений Фронды, почти все королевство. Это стиль, подчиняющийся определенным правилам, стиль благородный, лишенный сухости, стиль логики, без абстракций, стиль королевский, но человечный, человечный без вульгарности, и Версаль остается самым наглядным образчиком этого стиля.

Но хотя в последней трети XVII века было отдано предпочтение «классическому» стилю, все же невозможно было избавиться, как по мановению волшебной палочки, от барокко. Подобные изменения не могли быть произведены по многим причинам. Классицизм, как и «порядочность», есть безоговорочное подчинение строгим правилам, и, вероятно, поэтому многие отказываются ему подчиняться. Даже при дворе барокко имеет своих защитников, что вызывает возмущение Буало:

Каждый день при дворе всякий знатный дурак

Может смело судить обо всем кое-как.

Малербу и Ракану предпочитать Теофиля де Вио

И мишуру Тассо ставить выше золота Вергилия.

Однако эти нападки нетерпимого Депрео ни в коей мере не помешали в свое время ни Шаплену, ни Бенсераду, ни Кино. Марк-Антуан Шарпантье легко мог соперничать с великим Люлли. Жан де Лафонтен — если слова вообще имеют какой-то смысл — в равной степени принадлежит барокко и классицизму.

Католическая религия со своей литургией, со своими запрестольными украшениями и процессиями, со своими юбилеями, помпезными ритуалами, панегириками, надгробными молитвами и торжественностью всегда остается верной стилю барокко так же, как и подобные ей народные суеверия или ненавистное крестьянское колдовство. К барокко относят стиль гротеска и стиль жеманниц. И внутреннее оформление замков Монсеньора (Медон) и короля (Марли) будет выполнено Береном в лучших традициях барокко. Наконец, великое искусство Шарля Перро («одного из самых светлых гениев, — напишет Нодье, — который нес свет человечеству со времен Гомера») соединит, свяжет, скрепит самые различные элементы в «Сказках моей матушки Гусыни» (1697): без чистоты классического стиля этот шедевр-забава остался бы всего лишь причудливо-странным произведением, написанным в стиле барокко; но без этого самого барокко Перро сотворил бы всего лишь детскую сказку, произведение, которое не осталось бы жить в веках.

Итак, классицизм будет господствовать не по личному приказу короля, а с благословения здравомыслящего человека и приверженца порядка, с благословения монарха, который имеет родственную душу со своим народом. Но классицизм и барокко будут здесь сосуществовать: иногда вступать в противоречие, конкурировать между собой, а иногда действовать как прочный сплав. Это чисто французское явление, грандиозное достижение века Людовика XIV. Как серебро приобретает прочность лишь в сплаве, так и классицизм периода 1660–1670 годов никогда не мог быть чистым классицизмом. Только сплав придает ему силу, блеск и сияние; это барокко с выдержанными формами: их диктуют собственные правила этого стиля. И, наоборот, у стиля, который назовут в XVIII веке неоклассицизмом, останется от классицизма только подобие его — его условности и его формы. После того как «классицизм» утратит живительную силу барокко, он утратит одновременно, на склоне лет, свой дух.

Зерцало монарха

С 1660 по 1715 год живительная сила барокко и дух классицизма ищут и находят образ жизни (modus vivendi), часто усовершенствованный, всегда обновленный, образцовый образ действия (modus faciendi). Мы его обнаруживаем и в искусстве, и в художественной литературе. Он присущ всему обществу на разных уровнях, вплоть до короля, и отражается в образе короля, каким французы его себе представляют и каким хотят представить его другим.

В средние века любили составлять этические и политические учебники под заглавием либо «Сновидения», либо «Зерцало монарха». В них подробно рассказывалось о добродетелях, а также об обязанностях идеального монарха. Иногда современность казалась противоположностью «Зерцала»; а иногда «Зерцало», казалось, служило тому, чтобы деликатно польстить славно царствующему в данный момент королю; в XVII веке фактически не существует такого типа литературы, хотя «Трактат о воспитании и об образовании короля» Пьера Николя можно рассматривать как нечто очень похожее. Но учебники по истории Франции, для научного и популярного пользования, рисуют «образ короля»{289}, от Фарамонда, мифического вождя, до Людовика XIII Справедливого, косвенно показывая, чего ожидают от Людовика XIV и что в нем вызывает восхищение.

Если Король-Солнце и излучает ярчайший свет, он всего лишь король в длинной веренице королей. Для прилежных читателей Мезре, для тех, кто любит Боссюэ, как и для юных учащихся, пользующихся учебниками (таких авторов, как Лерагуа, отец Даниель и т. д.), монарх всегда присутствует, он всегда здесь, а монархия ему предшествует, и она всегда существует до него и будет существовать после него. История наихристианнейшего королевства — это прежде всего история короля. Главы делятся соответственно царствованиям того или другого монарха. Король — ось истории. «Его присутствие обосновывает порядок во всех областях жизни»{289}. Но если хорошенько вдуматься, то король — даже самый великий — всего лишь звено в цепи. Вовсе не Людовик или Карл, не Иоанн или Филипп находятся в центре действия; в центре действия находится король Франции, человек, который на определенном отрезке времени выполняет королевскую функцию. Король, «священный центр религиозного мира», указывает в скоротечном настоящем времени на непрерывность вековых традиций.

Старая историография чтила Фарамонда приблизительно до 1660 года. Но этот «герой-основатель», помимо того, что его существование было сомнительным, имел еще недостаток: он не подходил потому, что был из народа и являл собой символ выборной монархии. Уже с первых лет личного правления Людовика XIV Фарамонд начинает постепенно утрачивать свое значение. Эта эволюция определяется успехами критической мысли, желанием подчеркнуть, что франкская монархия существует с «незапамятных времен». Отдавая предпочтение Хлодвигу перед Фарамондом, отец Даниель как бы «христианизирует» и освящает королевскую власть. Стремясь показать, что переход от одной династии к другой происходит плавно и без тревожных узурпаций, историки того времени становятся детективами-генеалогами и, ничтоже сумняшеся, «доказывают», что все три королевские династии Франции составляли одну-единственную семью. Чтобы устранить с 1660 года всякий намек на то, что воцарение Гуго Капета связано с волеизъявлением народа (тезис, который поддерживался еще при Людовике XIII), наши авторы заменяют этот тезис идеей о Промысле Божием.

В течение XVII века Карл Великий был монархом, которого представляли в качестве образца для подражания. О нем много писали в школьных учебниках, где материал излагался весьма своеобразно. Но поскольку Людовик XIV не думал (за исключением нескольких дней в 1658 году) стать императором, Карл Великий вскоре показался очень далеким и слишком примитивным. Появился новый герой: Филипп-Август. Понятно, в чем видели главное достоинство этого прототипа. Он был Капетингом, доблестным королем, заботящимся о том, чтобы сплотить свое государство и сделать его более сильным. Он был защитником правоверного католичества. Наконец, он был тоже долгожданным ребенком, как и Людовик, прозванный Богоданным{289}. Но вскоре Людовик Святой отбил (ему в этом помогла Контрреформа) первенство у ФилиппаАвгуста. Людовик XIV не обладает, разумеется (особенно до 1683 года), добродетелями своего святого покровителя, но он носит его имя. Праздник Людовика Святого (25 августа) объявляется национальным праздником Франции. После отмены Нантского эдикта (1685) никто — кроме вновь обращенных в католичество и немногочисленных независимых — не будет удивляться тому, что Людовик XIV сравнивается с Людовиком IX.

Если и правда, что набожность представляется в то время историками как главная добродетель идеального монарха, Король-Солнце в 60-е годы не обладает этой добродетелью. Зато он имеет все остальные качества идеального короля: величие, мудрость, красоту и представительность, доблесть, чувство справедливости, осторожность, любовь к искусству, науке, литературе{289}. Правильно говорят, что — и не Вольтер, конечно, будет это опровергать — все всегда возвращается на круги своя: к принципату.

Глава X.

ЗАБАВЫ ВОЛШЕБНОГО ОСТРОВА

Король, желая доставить королевам и всему двору удовольствие проведением разных необычных праздников в каком-нибудь месте, где можно было бы любоваться загородным особняком среди радующего глаз обрамления, выбрал Версаль, находящийся в четырех лье от Парижа. Это был замок, который можно было назвать волшебным дворцом: настолько гармоничное сочетание искусства с красивой природой сделали его верхом совершенства. Он очаровывает всем: внутри и снаружи все радостно сверкает; золото и мрамор в красоте и блеске; и хотя он не занимает такую большую площадь, как некоторые другие дворцы Его Величества, здесь всюду лоск, все так хорошо сочетается и так совершенно, что ему нет равных.

Забавы волшебного острова

Для француза определенного культурного уровня самым приятным напоминанием королевского правления Людовика XIV будет не переход через Рейн, не Нимвегенский договор, не благородный и медленный уход из жизни старого монарха, а Версальский праздник в мае 1664 года; целую неделю длились развлечения двора: спектакль, прекрасные декорации, игры, лотерея, ужины, галантное ухаживание, машинерия, символика, смех, балеты, фейерверки. Этот праздник казался волшебной сказкой, выдуманной королем, разыгранной с большой готовностью и помощью де Сент-Эньяна, де Периньи, де Бенсерада и Мольера, де Вигарани и других. Здесь проявились все черты начала королевского правления — удачи и слабости. Его Величество выступает всегда в роли командующего, но затем самоустраняется, чтобы дать проявиться полностью изобретательности, таланту своих друзей и сподвижников. Вот почему этот праздник — такой юный, но так хорошо организованный, такой недолговечный, но неисчезающий, романтический, но хорошо продуманный, причудливый, но в то же время с четко проступающими новыми классическими нормами — продолжает сиять сквозь три столетия.

Дворец Алкионы (6–13 мая 1664 года)

Надо было, по всей видимости, каждые два года для двора и Парижа, для знати и народа, для жителей королевства и для потрясенных иностранцев создавать какое-нибудь блестящее представление, которое могло бы заставить всех восхищаться королем, заставить его любить и завидовать ему, поскольку все здесь на виду: богатство королевства, величие правления короля, изобретательность и рвение поэтов и художников. В августе 1660 года въезд Людовика XIV и Марии-Терезии положил начало осуществлению этого замысла; в июле 1662 года большие конные состязания в Тюильри с достоинством продолжили начинание; весной 1664 года захотелось устроить нечто гораздо более грандиозное и незабываемое. Был задуман праздник, который назвали «Забавы волшебного острова», со «сказочными видениями»{242} в духе поэмы Ариосто «Неистовый Роланд». Он состоялся в прекрасных парках Версаля, которые уже были созданы архитектором Ленотром («насаждения находятся между будущим партером — нижней площадкой Латоны — и будущим бассейном Аполлона»{291}), и в маленьком замке, который привлекал всеобщее внимание, закрепляя любовь короля к пока еще скромной резиденции.

В феврале 1664 года король поручил своему старому другу, Франсуа де Бовилье, который был посвящен в любовные тайны монарха и которому был пожалован титул герцога де СентЭньяна в декабре 1663 года, организацию праздника. Сент-Эньян, первый комнатный дворянин, уже сочинял и ранние сюжеты для балетов. Он должен был теперь придумать сюжет для праздника, где все было бы «взаимосвязано и подчинялось бы единому порядку». «Он взял в качестве сюжета дворец Алкионы, который подсказал название «Забавы волшебного острова»; согласно Ариосто, храбрый Руджьери и многие другие доблестные рыцари удерживались на этом волшебном острове двойными чарами — красотой (хотя и заимствованной) и магией колдуньи — и были освобождены (после того как много времени предавались наслаждениям) с помощью кольца, которое разрушало волшебные чары. Это было кольцо Анжелики, которое нимфа Мелисса, приняв образ старого Атласа, надела на палец Руджьери»{74}. Прогулки, пиршества, танцы, турниры, театральные представления, музыка, концерты, угощения сменяли друг друга и по замыслу колдуньи должны были удерживать Руджьери и рыцарей. Весь ансамбль машинерии (декорации, укрытия в виде палаток, палисады, портики, живописная роспись, гербы, гирлянды, канделябры на 4000 свечей с укрытием от ветра) был так внушителен, что Вигарани должен был приняться за дело уже 1 марта. Мадригалы, сонеты и изречения к эмблемам было поручено сочинить Бенсераду и Периньи. Люлли была заказана музыка. По решительному указанию Его Величества все театральные представления зависели от Мольера, который прибыл на место празднования 30 апреля{191}. Были приглашены более 600 человек, которых король хотел хорошо угостить и развлечь, но большинство из них должны были сами позаботиться о своем жилье во время праздника. Если сюда присовокупить балетные труппы, комедиантов, разнообразных ремесленников, прибывших из Парижа, то получится целая маленькая армия{74}. Даже майские святые с праздниками которых связаны холода, смилостивились: «Само небо, казалось, благословляло замысел Его Величества». Двор прибыл на место празднования 5 мая. А в среду, 7-го, начался праздник.

В первый день с наступлением сумерек конные состязания были открыты появлением герольда, трех пажей, четырех трубачей и двух литаврщиков, богато одетых, а за ними де Сент-Эньян ехал на белом коне в костюме греческого воина Дикого Гвидона. На некотором расстоянии от этой группы выступали восемь трубачей и два литаврщика, затем ехал король, вооруженный на греческий манер, изображая Руджьери, «на красивейшем коне, огненно-красная сбруя которого сверкала золотом, серебром и драгоценными камнями»:

Какой рост, какая осанка у этого гордого завоевателя!

Его персона ослепляет всякого, кто на него смотрит;

И хотя, по своему положению, он уже так велик,

Есть еще что-то в его лице, что поражает.

За красавцем Руджьери следовали герои эпоса: датчанин Ожер (герцог де Ноай), Черный Аквилант (герцог де Гиз), Белый Грифон (граф д'Арманьяк), Рено (герцог де Фуа), Дюдон (герцог де Куален), Астольф (граф Дюлюд), Брандимар (принц де Марсийяк), Ришарде (маркиз де Вилькье), Оливье (маркиз де Суайекур), Ариодан (маркиз д'Юмьер), Зербен (маркиз де Лавальер, брат красавицы любовницы короля, которой предназначалась лучшая роль в спектакле). Все пришли в восторг от аллюра их лошадей, от разнообразия богатых одежд, оружия, ливрей. Роланд («Это был доблестный рыцарь Карла Великого»), которого представлял сын великого Конде, замыкал шествие дружины Руджьери. Затем катилась позолоченная и разукрашенная колесница Аполлона (18 футов в высоту и 24 фута в длину), на которой были кроме самого бога Аполлона четыре Века, змей Пифон, Атлант, Время (которое теперь воплощал собой Милле, основной кучер Его Величества) и «другие персонажи». Четыре крепких коня тянули это собрание аллегорий, за которыми следовали в качестве замыкающих двенадцать Часов и двенадцать знаков Зодиака.

Как только шествие закончилось и Бронзовый век (мадемуазель Дебри) произнесла в стихах приветственную речь в честь Аполлона (Лагранж представлял этот образ), начались великолепные игры в кольца, здесь король продемонстрировал необычайное самообладание и прославилась Лавальер. Наступила ночь, и все преобразилось, освещенное тысячами огней. Тридцать четыре «концертанта в красивых одеждах» сыграли затем по партитуре главного композитора Люлли «самый прекрасный концерт в мире». Затем во время «великолепного угощения» были представлены балеты, где блистали Пан и Диана, знаки Зодиака и все четыре Времени года. Как будто для того, чтобы утешить Марию-Терезию из-за присутствия Луизы де Лавальер, Весна в ее честь прочла стихи:

Среди всех только что расцветших цветов …я выбрала эти лилии,

Которые вы так нежно полюбили с ранних лет,

Людовик их пестует от захода до восхода.

Весь мир, очарованный ими, взирает на них с почтением и страхом,

Но их господство мягче и еще сильнее,

Когда они сияют белизной на вашем челе.

Ужин своей пышностью превзошел все ожидания. Кроме канделябров на 14 свечей, свет исходил от «200 факелов из белого воска, которые держали столько же человек в масках». Видно было как днем. «Все рыцари в касках с перьями разных цветов, в одеждах для состязания опирались на барьер; и это огромное число богато одетых придворных еще больше подчеркивало красоту и превращало это кольцо в волшебный круг»{74}.

На следующий день вечером под временным куполом, «чтобы защитить от ветра многочисленные факелы и свечи, которые должны были освещать театр», перед декорациями, изображающими дворец Алкионы на волшебном острове, Мольер и Жан-Батист Люлли развлекали благородное общество балетами, «симфониями», интермедиями. В середине этого зрелища была показана «Принцесса Элиды» — любовная, причудливая пьеса, «галантная комедия с музыкальным сопровождением», в которой ловкое жеманство в стиле Мариво — если только возможно использовать это понятие, связанное с именем Мариво, рождения которого надо было ждать еще 80 лет, — сохраняло условности «Астрей». Король дал своему автору всего лишь несколько дней, чтобы сочинить и прорепетировать это маленькое произведение; один лишь первый акт был написан стихами, «У комедии было так мало времени, что она наспех надела один башмак, а другая нога осталась босой» — фраза из рассказов того времени. Мольер в первой интермедии, сымпровизированной тут же, создавал смешное из ничего, что всегда было отличительной чертой этого великого комика:

— Пойдем, вставай, Лисискас, вставай!

— Эй! Дайте мне немного поспать, я вас заклинаю.

— Нет, нет, вставай, Лисискас, вставай.

— Я прошу у вас хоть четверть часа.

— Нисколько, нисколько, вставай, быстрей, вставай…

Шестая интермедия, которая была в конце всего представления второго дня, состояла из танцев и пения, которые исполнял пасторальный хор под клавесин и торбу, им вторили 30 скрипок. Припев простой песенки этой интермедии должен был тайно взволновать сердце Луизы де Лавальер и сердце ее королевского любовника:

Ничто не устоит перед

нежным очарованием любви{74}.

Девятого на большой круглой площадке зрелище было еще более величественным. От грациозных пасторалей перешли к сказочному рыцарскому роману. Было условлено, что Алкиона, чувствуя, что будут освобождены ее пленники-рыцари, собирается укрепить свой остров. Вигарани сделал выступающую из волн скалу в середине центрального острова, который теперь обступали два других острова (на одном расположились скрипачи короля, на другом — трубачи и литаврщики). Появляются три морских чудовища: одно из них выносит принцессу Алкиону, два других — двух нимф. Высадившись на берегу, Алкиона, Сели и Дирсе приветствовали красивыми александрийскими стихами королеву-мать. Затем, когда Алкиона ушла, чтобы укрепить свое жилище, заиграли скрипки; в этот момент открылся «главный фасад дворца, тут же вспыхнул великолепный фейерверк и перед взором предстали четыре гигантские башни необычной высоты». Здесь, во дворце Алкионы, начался балет: сначала увидели четырех гигантов и четырех карликов, затем восьмерых мавров, наконец, неравный бой шестерых рыцарей с шестью отвратительными чудовищами. Четвертая картина была посвящена сильному и стремительному танцу двух Духов, которых вызвала Алкиона (одним из них был знаменитый Маньи, балетмейстер); пятая картина — это танец четырех демонов, прыгающих, как кузнечики, которые успокаивали немного взволнованную волшебницу. Шестая картина — развязка: Мелисса надевала на палец Руджьери (его роль исполнял теперь, конечно, не Людовик XIV) кольцо, которое лишь одно способно было избавить от волшебства. Тотчас раздался гром и засверкали молнии. Дворец Алкионы с грохотом раскрылся (изрыгнув своих гигантов и карликов) и вскоре превратился в пепел, загоревшись от невиданного фейерверка. «Казалось, что небо, земля и вода были в огне и что разрушение великолепного дворца Алкионы, как и освобождение рыцарей, которых волшебница Алкиона держала в тюрьме, могло осуществиться только с помощью чуда и божественного вмешательства. Большое количество ракет, стремительно улетающих высоко в небо (одни падали на землю и катились по берегу, другие падали в воду и выныривали), делало зрелище таким значительным и великолепным, что ничего лучше нельзя было придумать для того, чтобы прекратить действие волшебных чар{74}.

Тема «Забав волшебного острова» после этого памятного вечера исчерпала себя, но не прошло желание короля и придворных продолжить развлечения. В субботу, 10 мая, проходили состязания по сбиванию голов. На скаку надо было без передышки унести или проткнуть (пикой, дротиком, копьем) каждую из трех голов (турка, мавра и Медузы), расположенных в конце ристалища.

Король выиграл в этом конкурсе, опередив маркиза де Куалена и маркиза де Суайекура. На следующий день после обеда — на пятый день дивертисмента — Людовик XIV удостоил двор чести и показал зверинец, который только что был создан и «поражал своей особенною красотой, вызывал восхищение невероятным количеством собранных здесь видов птиц, многие из которых были очень редкими экземплярами». Вечером, после великолепного ужина, король предложил своим гостям в салонах замка посмотреть «Докучных» Мольера. Пьеса являла собой пример удивительной способности ее автора к импровизации, так как она была «задумана, создана, выучена и поставлена в двухнедельный срок». Но первое представление было сделано не для короля, а для Фуке на празднике в Во, который состоялся 17 августа 1661 года. Правда, монарх так высоко оценил эту работу, что, поздравляя Поклена, добился переделки текста, в котором автор создал, по приказу короля, «характер надоедливого человека», которого не существовало в первоначальном варианте. Как и «Принцесса Элиды», «Докучные» — комедия, в которую были включены небольшие балеты.

В понедельник, 12 мая, на шестой день празднеств, король организовал сразу после обеда лотерею. Призы были не пустяковые: «драгоценные камни, украшения, серебряные изделия» и другие ценные предметы. Будучи галантным, Людовик устроил так, чтобы большой выигрыш достался королеве; а как влюбленный, как герой «Принцессы Элиды», он позволил выиграть маркизе де Лавальер{213}. Затем состоялся ожидаемый конкурс на пари с «множеством желающих в нем участвовать». Герцог де СентЭньян, которому участвовать в конкурсе в субботу помешали его функции, бросил вызов второму победителю, де Суайекуру. Гвидон хотел победить Оливье и выиграл свое пари в состязании с головами. Вечером Людовик XIV предложил придворным «Тартюфа», пьесу, которую он читал и находил «весьма развлекательной»{191}. Но королева-мать и группа благочестивых гостей рассудили иначе, и король должен был вскоре ее запретить на 3 года.

Наступил шестой день дивертисмента. Новое состязание с головами закрепило репутацию победителя за королем и де Сент-Эньяном. Возрос и престиж Мольера: вечером представляли его «Брак поневоле», причудливую комедию-балет, в котором совсем недавно (29 января прошлого года в Лувре, во время ее премьеры) король танцевал. На следующий день, 14 мая, Людовик XIV и его двор направились в Фонтенбло, все думали или высказывали о празднике что-нибудь лестное, как-то: эти «праздники так увлекательны и так приятны, что можно было восхищаться всем одновременно: задуманным планом и успешным претворением, щедростью и учтивостью, большим количеством приглашенных, и царящим порядком, и всеобщим удовлетворением»{191}. Через семь месяцев после своих предостережений Жан-Батист Кольбер, человек, «постоянно пекущийся» о государственной казне, не выказал скаредности при затратах на праздник.

Что касается короля, он показал себя уважительным к своей матери, предупредительным к королеве, влюбленным в свою красавицу маркизу, хорошим кавалером, ловким в состязаниях, внимательным хозяином, замечательным устроителем праздника, а также удивительным художественным организатором. Он заставил двор признать определенный стиль красоты, молодости, вкуса, спортивный и рыцарский дух. Он увлек главных представителей королевства искрометной игрой в рыцарей Ариосто, помогая придворным все время менять свой образ и оттачивать свои манеры. И тем не менее появятся злопыхатели, которые начнут его обвинять в том, что он «одомашнил» свое дворянство и принизил значение знати.

Благовоспитанный человек

Если праздники Людовика XIV восхищают иностранца, воспитывают вкус у зрителя, поддерживают в окружении короля рыцарский дух, они выполняют, как все другие стороны жизни двора, функцию, еще более полезную: воспитывают нацию. Двор и Париж на самом деле имеют тесную связь и останутся навсегда взаимосвязанными. Когда король живет в Лувре (1662–1666) или проводит зиму в Тюильри (1666–1671), эти два общества разделены всего лишь рвом, улицей, парком. Когда Людовик XIV обосновывается в Сен-Жермене (1666–1673, 1676, 1678–1681) или в Версале (1674, 1675, 1677, 1682–1715), придворные никогда не покидают Париж — в столице у них есть собственные особняки. Они несут в Париж свои вкусы, моду, мысли, настроение, все новое, что зарождается при дворе, который всегда где-то здесь, рядом. После смерти королевы-матери в 1666 году Месье, брат Людовика XIV, получил в наследство Пале-Рояль. Месье любит Париж — его спектакли, церкви, его проповедников. Чем больше король удаляется от своей столицы, тем больше его брат становится похожим на постоянного посланника, уполномоченного Его Величеством.

Двор не отрезан и от всей остальной Франции. Король это знает, радуется этому, использует это. Общество получает свою информацию о дворцовой жизни и этим довольно. Фюретьер в своем «Всеобщем словаре» собрал много поговорок на эту тему: «Двор хорошо воспитывает провинциалов»; это «хорошая школа, в которой учатся жизни»; «провинциалы вскоре освобождаются от налета провинциальности, когда попадают в Париж, ко двору, на службу в армию»{42}.

Отец Буур — как известно — считает, что период после Фронды был вершиной цивилизации наших нравов. Она, с его точки зрения, была достигнута еще до заключения Пиренейского мира. Это означает, что наши отцы не дожидались ни перевода на французский язык «Придворного человека» (1684) иезуита Грасиана{44}, ни переезда Людовика XIV в Версаль, они создали кодекс правил поведения в обществе, трудились над утонченностью норм благовоспитанности. Впрочем, двор не был создан в 1682 году: основные правила церемониала для двора были составлены при Генрихе III. Но придворный церемониал пополняется новыми правилами; меняется стиль, дух со временем: мы многим обязаны и придворному этикету времен Мазарини. Уже с 1643 года, по крайней мере, двор формирует{42} страну. «Соблюдение приличий, вкус к благопристойности, хороший внешний вид, приветливость, знание правил хорошего тона, светские манеры, знание света, умение себя вести, одним словом, целый набор правил, чтобы уметь себя правильно вести, знать, о чем говорить, и еще что-то неуловимое, что и составляет благовоспитанность, выработаны двором, идут от двора непосредственно или переняты от него, даже если и кажется, что нить ведет в салон Рамбуйе или салончики жеманниц».

Даже если Париж был необходим для формирования благовоспитанного человека, он в основном — продукт двора. Он не инстинктивно все знает, ничего не дается без практики. Ему охотно предлагают руководствоваться напечатанными справочниками (Шевалье де Мере публикует один за другим в 1677 году три сборника хорошего тона: «О развлечениях», «Об остроумии», «О беседе»{72}), но Буало требует большего: под благовоспитанностью понимается внутреннее содержание личности.

Чтобы казаться благовоспитанным человеком, надо, одним словом, им быть. Мы должны быть признательны итальянцу Мазарини, испанке Анне Австрийской, которые сформировали одновременно Людовика XIV и тип благовоспитанного француза. С самого начала своего личного правления королевством благовоспитанный человек, эта rara avis (редкая птица), становится образцом для подражания. Воспитанный человек обладает определенными качествами, но также не теряет своего национального своеобразия, и эта национальная самобытность его и отличает от итальянского кавалера и кастильского кабальеро, от британского джентльмена и тевтонского рыцаря.

Наш социальный идеал, благовоспитанный человек эпохи Людовика XIV, — это человек тонкий, легкий в общении, с хорошими манерами и из хорошего общества. Он знает, что такое благопристойность, и воспитывает в себе такие манеры, избегает неблаговидных поступков. («Неблагопристойно для советника играть в комедиях, даже ради развлечения. Неприлично пожилой женщине одеваться в яркие цвета». Неприличным считается в королевстве целовать руку дамы, если она не принцесса; но пристойно сказать «на испанский манер»: «Целую ваши руки»{42}.) Искусство приличного поведения состоит в соблюдении настоящего кодекса правил для благовоспитанного человека. Правильно понятая благовоспитанность становится почти аскезой.

Если знание правил хорошего тона формирует хорошие манеры, то забота о логике, чувстве меры и вкусе способствует развитию науки и языка. Грубость двора Генриха IV теперь ушла в прошлое, в то же время наблюдается возврат к некоторым требованиям времен Генриха III. Необразованность больше не считается хорошим тоном. Буржуа теперь уже не являются более образованными, чем дворяне. Современные коллежи — особенно иезуитские — уже воспитали три поколения детей дворян и разночинцев. Отныне «тонкость ума присуща не только писателям, но и людям шпаги, и аристократам, не отличавшимся большой образованностью при последних королях»{15}. Буур воспевает в 1671 году культурную революцию: «У нас есть еще герцоги, графы и маркизы, отличающиеся тонкостью ума и весьма эрудированные, которые одинаково хорошо владеют пером и шпагой, способны создать балет и написать исторический трактат, разбить лагерь и построить армию в боевом порядке для сражения». «В государстве, в котором ум — это инструмент, позволяющий сделать карьеру, — как пишет тот же Буур{1}, — благовоспитанный человек имеет право показать свою образованность и считает почти своим долгом не скрывать свой ум». (Это противоположно английским нравам, которые требуют от джентльмена быть более или менее нейтральным и скрывать свой ум.)

Избегать педантизма — одно из правил французского стиля поведения. «Я стараюсь как могу, чтобы не быть скучным»{92} — эта фраза Сент-Эвремона определяет одну из черт благовоспитанности.

Кроме этих социальных и интеллектуальных предписаний благовоспитанный человек французского общества XVII века еще и «порядочный человек», «благородный человек», «не злословящий», «хороший человек», то есть человек честный, смелый и руководствующийся честью. Во Франции еще до Монтескье сделали открытие, что монархия основывается на чести. Не случайно, что благовоспитанность становится моральным качеством, поскольку быть воспитанным означает уметь жить в обществе и жить по определенным правилам общества.

В дополнение к этому следует также поговорить о происхождении. Во Франции, в которой происходят преобразования, и по воле Людовика XIV происхождение часто не является определяющим и компенсируется другими достоинствами: Флешье, Кольбер, Расин, Буало — выходцы из буржуазии. Тем не менее каждый из них может служить наглядным примером благовоспитанного человека. У них есть достоинства, они отмечены самим королем. Людовик XIV в течение всего пребывания на престоле внушает и Франции и Европе мысль о том, что отныне можно быть «достойным человеком» благодаря своему таланту и приносимой пользе, не будучи обязательно «человеком знатного происхождения». Подобное нововведение устраняет последние помехи для продвижения благовоспитанного человека как при дворе, так и в парижском светском обществе.

Близкие друзья короля

В Версале (до того как он стал большим Версалем) в течение первых двадцати лет личного правления Людовик XIV не был недоступным, и это факт. По крайней мере, он оставляет для многих открытыми некоторые пути доступа к себе. Можно не слишком приближать знать (король, как пишет в 1668 году маркиз де Сен-Морис, «не выказывает никакой особенной готовности принять кого-либо, и лицо его всегда остается серьезным, даже во время развлечений и забав… Король решил пользоваться таким приемом, чтобы поддерживать в своих придворных уважение к себе»{93}), но не рвать полностью с народом.

Начиная с 1661 года Людовик XIV регламентировал, способствовал введению прошений, адресованных королю; так действовали в древние времена прямые суды (например, суд Людовика Святого, сидящего под своим дубом), и они служили замечательным средством управления. Он объясняет это для наследника: «Я дал понять, что в каких бы то ни было делах надо было только у меня просить милости», при возможности обращаясь ко мне лично, особенно путем подачи прошений. «Я детально знакомился с состоянием моих подданных; они видели, что я думаю о них, и ничто так сильно не притягивало ко мне их сердца»{63}. Позже в Версале устраивали каждый понедельник большой стол, предназначенный для прошений королю о помиловании, и выставляли его в зале охраны. До 1683 года маркиз де Лувуа, потом Куртанво, его сын, принимали прошения. В конце недели Лувуа, которому его занятия позволяли с легкостью выполнять дополнительную работу, приносил эти прошения в совет. Оттуда их направляли к соответствующим государственным секретарям. Еще через неделю каждый ответственный за свой департамент представлял доклад, и только тогда Людовик XIV разбирал эти прошения по очереди одно за другим. Использовали три пометки: «нет» — для отказов, «да» — в случае приема и «король учтет». Двусмысленность этой последней формулировки необязательно означала отказ, но об отказе и подумал в мае 1685 года несчастный де Сен-Женьез, капитан гренадеров, который пытался покончить жизнь самоубийством, когда получил обратно свое прошение с такой пометкой{97}.

Когда король открывает к себе доступ, дистанции уменьшаются. Придворные (я имею в виду профессиональных угодников двора) этим изумлены. «Толстого Лувуа» (так его называет Бюсси-Рабютен) Людовик XIV сделает вскоре «идолом этого суда», в то время как с принцем де Конде «считаются меньше, чем с покойником»{265}. Вард и Рабютен мучаются в изгнании; а Люлли может все сказать и все себе позволить. «Трудно привести более яркий пример близости и взаимопонимания, чем то, что существовало между Людовиком XIV и Жан-Батистом Люлли, который в молодости был скоморохом и шутом, а стал суперинтендантом музыки и важной персоной в лучшие годы правления Людовика XIV»{122}. «Люлли бесконечно развлекал короля своей музыкой, своей игрой и своими остротами», — напишет Титон дю Тийе. Буало называет Люлли «подлым мошенником», а Лафонтен разоблачает его как «распутника», завсегдатая кабаков, который охотно устраивает оргии с шевалье Лотарингским и герцогом Вандомским, но Его Величество всегда Люлли прощает и всегда ему покровительствует. Ему прощается вызывающее богатство; забываются его пороки, терпеливо сносится его меняющееся настроение.

Верность Людовика XIV Мольеру вызывает удивление и у придворных, и у парижан. Король не только много раз приглашает ко двору автора «Мещанина во дворянстве», спасает его от банкротства, способствует росту его авторитета среди актеров и публики, но смело встает на его защиту перед общественным мнением. То, что Пьер Гаксотт называет «войной Тартюфа», длится не меньше пяти лет (1664–1669){191}. Против Мольера королева-мать, первый президент, доктора Сорбонны, Общество Святых Даров, архиепископ Парижа, благочестивый люд всех сословий; за него — Месье, брат короля, первая Мадам, супруга Месье, принц Конде. Без поддержки короля он потерял бы свой авторитет, свою труппу, все средства к существованию. Но Людовик XIV, как в случае с Люлли — гением-конкурентом и его собратом, — пренебрегает общественным мнением. В Мольере он видит не позорно отлученного от Церкви проповедниками и не фигляра, а глубокого, остроумного, тонкого, очень плодовитого, с богатым воображением автора, разделяющего с ним трапезу, умеющего исправлять нравы, не морализируя, всегда готового выполнить неожиданные приказы короля. Если и не во всех проявлениях, то, по крайней мере, по своему мировоззрению Жан-Батист Поклен кажется королю необычным случаем и прототипом — несколько исключительным — благовоспитанного человека. Выказывая Мольеру непринужденность в общении, Людовик XIV не выходит из своей роли. Творчество Мольера, если оно разоблачает смешные стороны некоторых персонажей двора, не убивает критикой двор. Напротив, оно способствует, как творчество Мере или Грасиана, тому, чтобы изобразить или позволить увидеть идеальные стороны двора. Таким образом, его творчество является союзником или помощником королевской политики.

Мы можем лишь догадываться, какое король получил удовольствие от «Благодарственного слова», которое Мольер поставил перед «Экспромтом Версаля» (октябрь 1663 года): представляя себе, что его Муза присутствует при утреннем выходе Его Величества в Лувре, Мольер насмехается над пошлыми придворными, вкладывая в уста Музы такие слова:

Надо сегодня утром без промедления

Идти на церемонию утреннего выхода короля.

Вы знаете, что надо делать, чтобы выглядеть как маркиз:

Примите важный вид, наденьте соответствующий наряд,

Водрузите шляпу, украшенную тремя десятками перьев,

На дорогой парик;

Пусть брыжи будут самыми пышными,

А камзол самым маленьким.

Пройдите через весь зал охраны

И, галантно причесавшись,

Внезапно бросьте взгляд по сторонам;

И с теми, кого вы сможете узнать,

Не преминете громко поздороваться, обращаясь по имени,

Какого бы ранга они ни были,

Поскребите гребнем по двери

Спальни короля

…

И крикните, не останавливаясь,

Совершенно естественным голосом:

— Господин привратник, доложите о таком-то маркизе!{74}

«Мы живем при короле — враге мошенничества, — заявляет жандарм в пятом акте пересмотренного, исправленного, дополненного, современного Тартюфа (жандарм — не символ ли он господина де Ларейни и совсем нового института управления полиции?). Этот король также не любит желчных людей («Мизантроп» ему напоминает удары тростью господина де Монтозье), непорядочных карьеристов без присущих им талантов (он не может смотреть пьесу «Мещанин во дворянстве», не разражаясь громким смехом), ханжей (и поэтому он приложил так много усилий, чтобы выиграть дело «Тартюфа»), бездельников-маркизов и жеманниц (каковых мы видим в «Докучных» и в «Смешных жеманницах»). Слишком много говорили, что Мольер восхвалял идеального буржуа. Этот Мольер, друг и свой человек в окружении Великого короля, — достаточно благовоспитанный человек (знаток придворных людей и всего, что касается двора), выбравший для себя благовоспитанного человека в качестве постоянного образца. Если мы в нем находим простонародные черты, то потому, что мы не принимаем во внимание постоянную связь, которая существует между двором и Парижем. Он похож на буржуа рядом с героями Корнеля и Расина, его современниками. Но двор Людовика XIV скорее населен Дамисами и Леандрами, чем Полидевками и Пиррами.

Праздники и забавы

Первый двор Людовика XIV (1661–1682) кажется последующим поколениям всегда блистательным. Он кажется таким молодым, веселым, изобретательным и непосредственным! За разнообразием декораций, временных построек для представлений, балетов, балов, охот и фейерверков угадываются вспышки любовных увлечений короля, и в результате создается впечатление, что двор Людовика XIV был двором любовных развлечений. Но эта видимость обманчива, ибо королевский замысел никогда не оскудевает. Хотя может показаться, что развлечение устроено ради своего собственного любовного увлечения; но такой праздник тем не менее преследует и педагогические и политические цели. Чтобы привлечь знать и удержать ее, Людовик считал необходимым сделать свой двор привлекательным, чтоб жизнь при дворе никогда не была монотонной и рутинной. Правила церемониала удивительно этому способствовали. Первые Бурбоны сохранили церемониал, созданный Валуа. Это та область, в которой, впрочем, ничего нельзя сделать легко и просто. «Изобретателю» этого деликатного «механизма», Генриху III, пришлось в свое время приниматься за это дело много раз, чтобы ввести определенные правила для упорядочения жизни в Луврском дворце: он устанавливал специальными эдиктами внутренний распорядок при дворе в 1574, 1578, 1582 годах (видно, что он был вынужден все это подтверждать каждые четыре года), прежде чем кодекс правил поведения был закреплен в 1585 году[43]. Людовик XIV снова находит тот же самый кодекс правил через 72 года и понимает, что он не сможет сразу добиться точного соблюдения этих правил, даже если его брат, Месье, великий знаток в области этикета, будет охотно ему помогать. Король также понимает, что этот сжатый свод может быть использован и монархом, и подданными лишь в том случае, если он будет подчинен правилам, которые можно применить. До конца своего царствования Людовик XIV охраняет сборник правил этикета. Он знает протокол до мельчайших подробностей. Любые сведения доводятся до него лично. Он выступает в роли верховного арбитра в конфликтах, возникающих по протоколу. Он превращает в орудие управления юриспруденцию по вопросам достоинства или тщеславия и из этого извлекает преимущества. Ссоры между сановниками при дворе отвлекают их от заговоров, направляют интриги в определенное русло и их нейтрализуют. Если двор представляет собой постоянный спектакль, то беспрестанное недоверие к каждому участнику этого спектакля добавляет к самому представлению новое развлечение, порой вызывающее бурные страсти и всегда захватывающее.

Так как речь идет о представлении, надо думать, что одной из привилегий знатного сотрапезника или обычного придворного, как и короля, является получение приглашения на премьеру лучшего спектакля. 14 февраля 1662 года начал работать «машинный зал» театра в Тюильри, этот ультрасовременный театр был создан по замыслу Вигарани{199}. С 24 июня по 11 августа того же года Мольер поселился в Сен-Жермене, чтобы развлекать Людовика XIV и его двор{191}. 29 января 1664 года он дает «Брак поневоле» в Лувре, у Анны Австрийской. 13 октября труппа того же Мольера вызвана в Версаль; здесь она остается до 24-го. И так все продолжается около десяти лет: когда Людовик принимает какое-то решение, он удивительно умеет держать свое слово.

Двор отдает предпочтение балету, а не комедии, как того требуют правила игры: двор следует в своем выборе за королем, тонким ценителем, любителем балетного искусства. 26 июля 1661 года в Фонтенбло Луиза де Лавальер танцует в балете «Времена года»{213}. В феврале 1662 года в зале Тюильри впервые показан балет «Влюбленный Геракл», он воскрешает в памяти свадьбу Людовика XIV спустя два года. Вигарани стараются сделать все как можно лучше. На деньги (88 699 ливров!) не скупятся. Король и королева танцуют вместе. Людовик XIV, соперничающий с профессиональными танцорами, увлекает и Марию-Терезию в вихре своего блестящего танца. Через семь лет (февраль 1669 года) в этом же самом зале со сценическим механическим оборудованием Людовик XIV появится в последний раз на подмостках{242}. Правда, придворный балет уже готовится уступить свое место французской опере, предшественником которой он был; а в декабре 1671 года{242} король не принимает участия в «Балете балетов», исполняемом в Сен-Жермене, в этом балете, который, как нам кажется, был прекрасной «лебединой песней» придворного рыцарского и куртуазного стиля.

Если формы развлечений двора меняются и если даже король со временем предпочитает постройки из камня эфемерным декорациям и уменьшает вскоре расходы на развлечения, традиция праздников продолжается, по крайней мере, до 1682 года, как будто воспоминания о «Забавах волшебного острова» продолжали преследовать воображение и воскрешать воспоминания.

«Большой королевский дивертисмент» в Версале, устроенный для двора 18 июля 1668 года, за один день показал, что он может соперничать с праздниками «Волшебного острова», продлившимися целую неделю. Король, не колеблясь, тратит около 150 000 ливров. Официально праздник организован в честь мира, заключенного в Ахене 2 мая, по которому к Франции отходит Валлонская Фландрия. «Король, — пишет Фелибьен, — подаривший мир, как того хотели его союзники и вся Европа, и выказавший умеренность в своих требованиях и беспримерную доброту, даже будучи на вершине своей славы, думал только о том, чтобы заняться делами своего королевства и, желая наверстать упущенное, так как при дворе не устраивались карнавалы в его отсутствие, он решил организовать праздник в парках Версаля, а если развлечение устроить в таком дивном месте, настроение поднимется еще больше от необычной и захватывающей дух красоты, которой этот великий король умеет «приправить» все свои праздники»{74}. Праздник в Версале устраивается, чтобы отпраздновать одновременно два события: два месяца назад была завоевана Фландрия и ровно год назад покорена мадам де Монтеспан. Герцог де Креки, первый комнатный дворянин, поставил комедию (для которой Вигарани соорудил театр). Маршал де Бельфон, первый метрдотель, позаботился об угощении, ужине. Кольбер, как суперинтендант строительства, взял на себя выполнение строительных работ, оформление и руководство фейерверком. С двенадцати до шести вечера замок был открыт; дамам предлагают комнаты для отдыха, и для всех — прохладительные напитки. В шесть часов открываются выходы в сад. Король предлагает своим придворным совершить «приятную прогулку»; он показывает гостям новые партеры, бассейны и боскеты. В боскете Этуаль их ждет чудесное угощение. Затем театр, созданный Вигарани на «аллее короля», предлагает 1500 зрителей «Жоржа Дандена, или Одураченного мужа», комедию Мольера в 3-х действиях, в начале, середине и конце которой показываются балеты и интермедии «Праздники Любви и Бахуса», к которым музыку написал Люлли, а слова — Мольер. Эта постановка, по признанию Фелибьена, «всем понравилась, всех очаровала». «В танцах нет ни одного па, которое не обозначало бы именно то действие, которое танцоры должны выразить, а их жесты — это те слова, которые должны услышать зрители. В музыке все служит тому, чтобы выразить страсть и покорить слушателей. Новизной поражают чарующая гармония голосов, удивительная инструментальная симфония, удачное объединение разных хоров, приятные песенки, нежные и страстные диалоги влюбленных, раздающиеся эхом со сцены, и, наконец, восхитительное исполнение во всех частях; с первых слов пьесы чувствовалось, что музыка усиливается и, начавшись одним голосом, переходит в целый концерт, исполняемый больше, чем сотней человек, которые сразу же все на сцене соединяют игру на инструментах, голоса и движения танца в единый аккорд и ритм, который завершает пьесу и всех ввергает в невыразимое восхищение»{74}. Затем накрывают столы для ужина в соседнем зале, построенном в форме восьмигранника, высотой в 50 футов, внутри которого все напоминает античный храм. Сорока восьми дамам дана привилегия разделить ужин с королем, здесь графини, жены маршалов, но также и знатные дамы судейского сословия, например супруга судьи или жена президента Тюбефа. По соседству в шатрах-кабинетах накрыт ужин для королевы, других придворных дам и послов. Для всех, пришедших посмотреть спектакль, в парке организованы буфеты. После ужина начинается ослепительный бал в другом зале-восьмиграннике, в котором Орфей и Арион являются главными мифологическими персонажами. Затем ночной праздник заканчивается иллюминацией и фейерверком, который взметнул ввысь тысячи огней, засверкавших ярче, чем звезды». Свет исходил отовсюду — от 72 фонарей главной аллеи, из большого бассейна, наполненного водой, превратившегося в «море пламени и огня», из трех бассейнов, расположенных ниже в форме «Подковы», из больших аллей, окружающих партер. Последние ракеты выписывают в ночи вензель Его Величества: королевское «Л», которое сияло очень ярким и чистым светом»{74}, — свидетельствует Фелибьен. Чтобы не прерывать очарование праздника, двор покидает Версаль ночью, после окончания спектакля (один лишь Монсеньор остается на ночь в замке), убежденный, как и Фелибьен, что подобный праздник «превзошел в какой-то степени все, что было когда-либо создано»{74}.

А так как нельзя превзойти, король считает необходимым создать что-то подобное. Праздник 1668 года отметил аннексию Фландрии; новые «развлечения в Версале» (июль 1674 года) пройдут, чтобы отпраздновать молниеносное завоевание Франш-Конте. На празднике нет Мольера: он умер в прошлом году. А Люлли в зените всей славы, ставший «настоящим мастером придворных праздников»{242}. Праздник 4 июля, как и в 1668 году, открывается прогулкой и угощением в парке; затем в мраморном дворике приглашенные Его Величества присутствуют на «Альцесте», лирической трагедии Кино, к которой музыку написал Люлли; после пьесы все «разговляются после полуночи». 11-го перед фарфоровым Трианоном слушают и восхищаются «Версальской эклогой» на музыку главного композитора Люлли; затем следует концерт и ужин в боскете. 19-го двору предлагается снова ужин в Зверинце, плавание в гондолах по большому каналу и «Мнимый больной», которого играют перед гротом Фетиды. Угощение, приготовленное 28 июля, затмевает все предыдущие; «искусство стола» гармонирует с искусством королевских развлечений. С наступлением вечера в театре, построенном для этой цели около механизмов, управляющих большой водой, Люлли дирижирует своей оперой «Праздники Любви и Бахуса», балеты из которой были представлены на праздновании 1668 года. За оперой следует пиршество в мраморном дворике, обустроенном Вигарани. Пятый день празднеств падает на 18 августа. После гигантского угощения, поданного на стол диаметром в 9 метров и на котором стояло 16 пирамид из фруктов и сластей, в Оранжерее была сыграна трагедия «Ифигения». Ночью были устроены великолепная иллюминация на большом канале и очень большой фейерверк, который под конец зажегся в небе огромным куполом света, образованным 5000 взлетевших ракет. Наконец 31-го — новый ночной праздник, задуманный так, чтобы превзойти все созданное раньше. Когда наступает настоящая ночь и 650 терм, «или статуй для освещения», льют свет на берега канала, весь двор усаживается в гондолы. Между освещенными берегами под звуки скрипок изящные лодки плывут ко дворцу мечты, ко дворцу Нептуна и Нимф, сооруженному искусным мастером Вигарани из разукрашенной материи и картона, сверкающему драгоценными камнями. Иллюминации, возобновленные в Версале в июле 1676-го, которые будут стоить королю 71 000 ливров, не превзойдут иллюминации 1674 года.

Но если паркам Версаля, а теперь и большому каналу, Людовик XIV отдает предпочтение для организации исключительных празднеств, другие резиденции если и играют такую же роль, то в меньшей мере: Шамбор (октябрь 1668 года, октябрь 1670 года]), Сен-Жермен (февраль 1670 года), Фонтенбло (август 1671 года){242}. Можно было бы сказать, что король объявил конкурс на лучший замок среди четырех изящных строений, но откладывает момент окончательного выбора между этими замками.

От одного замка к другому

Двор в начале царствования Людовика XIV переезжает с места на место, как во времена Валуа. Это не нравится Кольберу и правительству. Слишком частые передвижения нарушают обычную административную жизнь, увеличивают корреспонденцию, задерживают приказы и особенно их выполнение. Но переезды создают большие возможности для встречи короля и его подданных, теперь знатные люди королевства находятся в состоянии постоянной мобилизации; в конце концов, эти передвижения соответствуют непоседливому характеру короля.

Некоторые переезды объясняются сугубо эмоциональными соображениями. Людовик XIV не может оставаться в тех местах, где только что скончался любимый человек. В апреле 1661 года, после смерти Мазарини, он оставляет Лувр, переезжает в Фонтенбло и живет там больше семи месяцев (до 4 декабря). В 1666 году, после смерти Анны Австрийской (20 января), рак груди у которой прогрессировал и поразил весь организм, он уезжает из Лувра в Сен-Жермен (январь — май), затем в Фонтенбло (июнь, июль, август), затем в Венсенн (с сентября по декабрь). Людовик возвращается в свою столицу — в Тюильри, чтобы совершенно отмежеваться от Лувра, — лишь в ноябре 1667 года{167}. Уход из жизни горячо любимой матери — одна из основных причин охлаждения короля к столице королевства. Самый неромантичный из монархов оставляет свою обычную сдержанность, рассказывая сыну о причинах своего бегства: «Не имея сил после этого несчастья пребывать в том месте, где оно случилось, я покинул Париж в тот же час, и сначала я отправился в Версаль (туда, где я мог бы уединиться), а через несколько дней в Сен-Жермен»{63}.

Часто говорят, что мысленно Фонтенбло король связывает с осенью, с сезоном охоты, и действительно, Людовик XIV часто проводит там один-два месяца, когда падают листья в лесу и звучат рожки его егерей. Но так как исключение подтверждает всякое правило, он туда совсем не ездил ни в 1662, 1663, 1665 годах, ни с 1667 по 1670 год, ни в 1672 и 1673 годах, ни в 1676, ни в 1706, 1709, 1710 годах. А иногда двор приезжает в Фонтенбло весной (1680) или ближе к лету (как в 1664 году). Страсть к охоте влечет короля, несмотря на большое расстояние, в Виллье-Коттре и даже в Шамбор. Король, подчиняясь своему капризу, наезжает время от времени в эту последнюю красивую резиденцию, которую трудно содержать. Он сюда приезжает охотиться — за исключением 1670 года, когда в этом замке, любимом и дорогом для Франциска I, должно было происходить «королевское празднество» — всегда в сентябре и октябре. Таким образом, он приезжает сюда только шесть раз: в 1668, 1669 и 1670 годах, в 1682, 1684, 1685 годах, как будто «год фистулы» (1686) обозначил настоящий перелом.

Недалекие переезды не вызывают больших пертурбаций. Когда двор обосновывается в Сен-Жермене, король часто его увозит за собой в свой дорогой Версаль, который разрастается и становится все красивее. Ярким примером этому могут служить 1671 и 1672 годы; обе резиденции соперничают друг с другом в полную силу. Никто не мог узнать, на чью сторону склонится Его Величество. В январе 1671 года двор находится в Тюильри — это последний месяц, проведенный Людовиком XIV в Париже. И уже в дни карнавала (21–24 января) король и королева находятся в Венсенне, а в конце месяца (28–31 января) — в Версале. 10 февраля король, королева и Монсеньор снова отправляются в Версаль, где «они занимаются, — пишет «Газетт», — охотой»{167}. С 22 февраля по 8 марта двор живет в Сен-Жермене. Потом он переезжает с одного места на другое. Первая половина апреля проходит в Версале, а вторая — в Сен-Жермене. Затем следует путешествие во Фландрию, откуда король снова возвращается в Сен-Жермен, где находится с 13 по 29 июля. С 29 июля по 3 августа королевское семейство живет в Версале, в это время часть двора переезжает в Фонтенбло до прибытия туда короля. 31-го двор возвращается в Версаль и проводит там целый месяц. В октябре двор снова вернулся в Сен-Жермен. Но день покровителя всех охотников Святого Губерта король и королева празднуют в Версале, в котором живут со 2 по 18 ноября. С 18 по 27 ноября Людовик находится в Сен-Жермене. 28-го он едет в Виллье-Коттре встретить там новую супругу Филиппа Орлеанского, своего брата, Мадам Элизавету-Шарлотту Виттельсбах, дочь Пфальцского курфюрста. На следующий день король возвращается в Сен-Жермен. Тут он проводит большую часть декабря, но уже 17-го наносит визит своему брату и его супруге в их резиденции в Сен-Клу, а с 26 по 31 декабря живет со своей семьей опять в Версале.

Тысяча шестьсот семьдесят второй год похож на предыдущий. Первую половину января двор проводит в Сен-Жермене, а вторую половину — в Версале. Весь февраль король живет в Сен-Жермене, но когда 1 марта его пятилетняя дочь Мария-Терезия умирает в этом замке, королевская семьи бежит из Сен-Жермена, места траура, в тот же день и живет в Версале до 8 апреля. Пасха же будет отпразднована в Сен-Жермене, где двор пребывает с 8 по 26 апреля. Весь август двор проводит в Сен-Жермене. Король же и королева живут в Версале с 1 сентября по 10 октября. Потом, по 4 ноября, двор снова «гостит» в замке Сен-Жермен; с 5 ноября по 20 декабря двор живет в Версале; а с 21 по 31 декабря он живет в Компьене{1}.

Когда король, королева, королевская семья и лучшие придворные уезжают надолго в более отдаленный замок, эта процедура превращается в живописный переезд на другое местожительство. Можно было бы сказать, что двор возвращается к обычаям Валуа. Но личный штат короля — относительно современное административное управление, что обеспечивает эффективность действий, но не исключает при выполнении неповоротливости и задержки. Три службы на деле разделяют между собой эти обязанности. Подготовительные работы зависят от министерства строительства: сюда относится содержание замка (и жилых помещений), парка и соседнего села. Смотритель мебельного склада Его Величества занимается тем, чтобы повесить ковры, гобелены и расставить ту многочисленную мебель, которую медленно перевозят на тяжелых повозках, составляющих целый поезд. Управление по организации небольших развлечений приступает к выполнению своих обязанностей в период проживания короля. Это управление обеспечивает «под руководством первого комнатного дворянина, находящегося при исполнении этих обязанностей, успешное проведение праздников»{143}.

Несмотря на неудобства, испытываемые во время переезда и пребывания (Шамбор не очень комфортабелен. В Фонтенбло большинство залов замка «великолепны и неудобны, величественны и неправильной формы, иногда разделены перегородками»{143}), Людовик XIV никогда полностью не откажется от своих удаленных резиденций. Фонтенбло, в частности, который Франциск I, Генрих IV и Людовик XIII по очереди обустраивали, украшали, в настоящее время — великолепный замок, даже если фрески Приматиччо подвергаются «разрушительному действию времени». По мнению короля, этот замок подходит для организации его развлечений и самых больших торжеств. 26 июля

1661 года здесь впервые показан знаменитый балет «Времена года». 1 ноября 1661 года здесь родился Монсеньор. Людовик XIV устраивает в 1664 году для легата Киджи в Фонтенбло «грандиозные приемы, которые позволяют ему позабыть в какойто мере неприятные стороны своей миссии». Именно здесь король «узнает 24 августа 1678 года о ратификации Нимвегенских договоров». Здесь он празднует обручение и подписывает брачный контракт своей племянницы Марии-Луизы Орлеанской с королем Испании Карлом II (30 августа 1679 года{143}). Мадам де Ментенон не любит Фонтенбло. Новой супруге брата короля, Пфальцской принцессе, любящей охоту и всегда все делающей наперекор тайной супруге короля, здесь очень нравится. Король же к Фонтенбло «бесконечно привязан»{143}. Но вскоре Версаль занимает в его жизни и сердце все большее место, хотя и не исключительное.

Изначальный Версаль

В момент свадьбы короля Версаль — это лишь место для охоты, подсобное угодье для Сен-Жермена, замок Людовика XIII. 25 октября 1660 года молодой король тем не менее сюда привозит Марию-Терезию, и это «почти тотчас же та самая любовь с первого взгляда»{291}, вскоре неотделимая от другой любви с первого взгляда, которая бросила Луизу де Лавальер в объятия монарха. Отныне позабыты и неудобство этих болотистых мест с нездоровым климатом, и отсутствие водопровода, и удаленность от Парижа. Версаль немного похож на «Фиваиду». Для Людовика XIV «это спасительный островок его любовной жизни; здесь он находит уединение, которого нет ни в одном из больших замков; он сюда приезжает из Сен-Жермена как частное лицо в сопровождении лишь нескольких придворных, к которым он хочет проявить особое расположение, так же, как позже он будет ездить на короткое время, чтобы отдохнуть от Версаля, в Трианон или в Марли»{291}. Людовик украшает этот маленький замок, придавая приличное обрамление своим любовным свиданиям. Если он создает в своих парках такое великолепие, то для того, чтобы пленить свою даму сердца и, при случае, пригласить сюда большое количество сопровождающих его придворных. До того как Кольбер еще не стал суперинтендантом строительства, с 1661 по 1663 год, Версаль стоит уже полтора миллиона (в течение четырех лет он поглотил то, что Фонтенбло съел за 17 лет). Почти вся эта сумма — она беспокоит и сердит Кольбера — использована, по всей видимости, без всякой меры, для создания парков. Король покупает, увеличивает, расширяет, округляет свое владение. Он придумывает бассейны, новые партеры, оранжерею, боскеты. С партера, созданного в западной части владения, задуманного Людовиком XIV совместно с Андре Ленотром, «открываются безграничные дали. Партер, расположенный в северной части, состоящий из зеленых насаждений, заканчивается каналом; южный, на котором посажены цветы, возвышается над площадкой-партером с апельсиновыми деревьями. Кажется, что Людовик XIV уже предвидит свой завтрашний Версаль»{291}. В том и заслуга талантливого сотрудничества короля и его главного садовника, что их чисто практическое творчество представляет уже начало того (хотя об этом еще никто не догадывается), что было с таким успехом создано потом.

Замечательная бригада, которая создала для Фуке Во-леВиконт и которую король только что перевез в Сен-Жермен, уже здесь приступила к делу: сам Лево строит Оранжерею. Лебрен ждет приказаний. Ленотр — самый занятый архитектор. Праздник, получивший название «Забавы волшебного острова», без него не состоялся бы. Не будь волшебного очарования парка, Фелибьен, вероятно, не стал бы с этого времени говорить о «волшебном дворце». Не будь волшебного очарования парка, Бернини не отозвался бы в 1665 году о Версале как «о таком приятном месте»{291}. В 1664 году Версаль уже стоит администрации строительства 781 000 ливров; в следующем году — 586 000{45}. Снаружи замок подчищен, а внутри добавились три кабинета, в которых собраны курьезные вещи, а со стороны города, с другой стороны площади, находящейся перед дворцом, сооружаются дома для постоянных сотрапезников короля. Но это еще ничто по сравнению с парками. В них осушаются низкие места. Вода собирается, бассейны перемещены или увеличены. Решение по большому каналу принято в 1667 году, в 1668 году его начинают рыть. Убранство этого бесценного декора обогащается каждый день скульптурами из камня, статуями из бронзы, вазами, цветами, зелеными насаждениями. Грот Фетиды (1665–1666) украшает отныне боковую сторону замка. Через три года Жан де Лафонтен так воспевает это создание рук человеческих в своей «Психее»:

Когда солнце устает и когда оно выполнило свою миссию,

Оно спускается к Фетиде и там немного отдыхает:

Вот так и Людовик-Солнце отправляется отдохнуть…

Дворяне, знатные иностранцы, по крайней мере, те, кто присутствовал на праздниках 1664 года, смогли оценить уже в 1668 году, в день большого королевского праздника-дивертисмента, размеры того нового, что было создано в парках. Этот новый праздник «показывает Европе привязанность Людовика XIV к своему версальскому владению. Страстное увлечение короля Версалем не вызывает никакого сомнения»{291}, пусть даже Жан-Батист Кольбер еще и верит в будущее Лувра и Тюильри. В 1668 году на Версаль тратится 339 000 ливров из бюджета министерства строительства. Эти траты в 1669 году доходят до 676 000 ливров, в 1670-м — до 1633 000 фунтов ливров, в 1671-м — до 2 621 000 ливров{45}. Нужна была война с Голландией, чтобы снизить траты.

Благоразумной, однако, созидательная воля короля становится с того момента, когда из простого каприза она вырастает в великий замысел. В этом замысле нет ничего абстрактного. Людовик внушает своим архитекторам благоговейное отношение к восточному фасаду, павильону Людовика XIII, к «старому замку». Он мало-помалу увлекается разного рода расширениями и увеличениями. Лишь в западной части почти ничего не строится. Зачем нужны контраст и противоречия? Здесь король желает иметь свой новый замок. Это уже не простой замок из кирпича во вкусе Генриха IV или Людовика XIII, а дворец во вкусе Людовика XIV — и создающий стиль Людовика XIV — из камня, с благородными и прославленными формами, построенный в гармонии с парком, украшенный колоннами, скульптурами, трофеями, ловко прячущий свои крыши и выставляющий напоказ свои красивые размеры. В общем, Лево поручено в три раза увеличить замок, окружив здание Людовика XIII с трех сторон. «Связь со старым замком осуществляется лишь в четырех точках, со старыми угловыми павильонами»{291}. В начале лета 1669 года первый этаж этого большого строящегося здания почти окончен.

Внутренние работы длятся многие годы. Лево умирает в 1670 году, едва запланировав «центральную лестницу» (или лестницу послов), для которой Лебрен создаст великолепный декор: работы начнутся в 1671 году, а закончатся… в 1680-м, во главе всех работ будет стоять Мансар. Большие апартаменты короля — расположенные с востока на запад — полностью или почти полностью подчинены мифу об Аполлоне, спроектированы они в 1670 году, а стали жилыми лишь в ноябре 1673 года. Начиная с этого времени, правда, появляется роскошная мебель, украшенная серебряными накладками (это всемирное чудо); в это время большая спальня Его Величества (иначе — салон Аполлона) обтянута великолепной золотой парчой или серебряной парчой с золотым фоном, названной «парчой любви». Неспешное, постоянное, строительство, контраст между неудобством временного пребывания и королевской роскошью законченных апартаментов кажутся символичными для частной истории великого короля. Прежде чем владеть богатыми дворцами, он управляет стройками. Королю не нужны ни линейка, ни циркуль (в переносном смысле, конечно, потому, что каждый знает, что у короля верный глаз), он не занимается теорией, его скорее интересует практика изготовления плит под мрамор.

Но если король создает, наблюдает за строительством, направляет художников и трудится для своей славы, то Версаль задуман не только для него. Лебрен трудится в поте лица, так как большие салоны Его Величества предназначены для того, чтобы прославлять его правление и возвеличивать королевство, удивлять послов, обольщать королей и вскоре устраивать приемы для двора. Начиная с 1671 года первый художник Людовика XIV руководит параллельно работами по строительству жилья для Марии-Терезии. «Королева занимает, по-видимому, апартаменты, почти равные апартаментам короля». Окна ее апартаментов выходят на юг, они включают зал охраны (находящийся под защитой Марса), прихожую королевы (где Меркурий оказывает свое покровительство), большую спальню (в которой сюжет Солнца, кажется, является символом визитов короля) и большой угловой кабинет (будущий салон Мира).

Злые языки намекают, однако, что настоящая королева Версаля — не супруга короля, потомственная наследница Карла V, а его любовница и фаворитка Франсуаза-Атенаис де Рошешуар, маркиза де Монтеспан. Для нее Людовик XIV заказывает Лево построить по его плану (1670–1672) дворец в миниатюре, фарфоровый Трианон, отделанный на китайский манер, то есть из фаянса. Для нее же, чуть позже, он заказывает Ардуэну-Мансару построить дворец в Кланьи — «особнячок», который восхищает мадам де Севинье. Еще до этого красавице Атенаис предоставили, исключительно для нее, самые приятные комнаты во дворце, а для совместного проживания со своим королевским любовником самые восхитительные апартаменты в замке.

Апартаменты фаворитки находятся на самом верху главной лестницы, там, где будет построена в 1685 году галерея Миньяра. Пять окон выходят в королевский двор, и маркиза имеет прямой доступ в апартаменты короля. С 1671 года галерея и комнаты, или салоны, мадам де Монтеспан украшены позолотой и картинами. В течение 16 лет, несмотря на полунемилость, в которую она впала к 1680 году, любовница короля царствует в этих привилегированных апартаментах. Но у нее есть дополнительные жилые комнаты на первом этаже дворца, под апартаментами короля; эти знаменитые апартаменты фаворитки называются Банными. Обустройство этих комнат занимает долгие годы (1671–1680). Они будут служить для мадам де Монтеспан местом временного изгнания (1685–1691). Раньше эти апартаменты были преимущественно местом личной жизни Людовика XIV. Король туда приходил и там встречался с Атенаис в салонах, декорированных «неслыханной роскошью»{291}. Росписи Лебрена, скульптуры Темпорити, Леонгра, Тюби, Жирардона, Дежардена и других, бронза Каффьери, резьба Кюччи делают эти изящные и изысканные комнаты достойными королевских апартаментов, которые находятся этажом выше. В «дорический вестибюль» с росписями, сделанными на плафоне Лемуаном, можно входить с южной стороны через королевский двор, а с северной — со стороны сада. Затем следует «ионическая комната», или зал Дианы, которую украшают двенадцать мраморных колонн, статуи Палласа и Флоры и два ложа для отдыха. Затем идет освещенный с запада и с севера восьмиугольный салон, или кабинет Месяцев: здесь мастерской рукой расставлены статуи по замыслу Шарля Лебрена. По левую руку располагается спальня Банных апартаментов, которая еще более роскошна — альков и кровать украшены самой красивой парчой, вытканной в Великий век «с рисунками пастухов и пастушек». Наконец, Банный кабинет, который оправдывает название, — последняя комната в этих апартаментах.

В ней находится большой восьмиугольный таз, «вырезанный из одного куска мрамора из Ранса», который стоил всего лишь «каких-то» 15 000 франков. В 1678 году Людовик XIV соединит здесь две длинные ванные из белого мрамора, в которые подается вода из скрытого резервуара{291}.

Многие сокровища исчезли, но самый незначительный инвентарь доносит до нас даже через триста лет беспримерный блеск этого строения. Через 15 лет после праздника «Забавы волшебного острова», вероятно, скажут, что король, как волшебник, с помощью своего штаба художников создал еще раз дворец Алкионы и, чтобы лучше им любоваться, разместил этот дворец, украшенный мрамором, позолоченными плитами для стен (имитацией под мрамор), колоннами, резной бронзой, в огромном помещении, необычном для тех времен, в помещении, которое милый Фелибьен называет «волшебным дворцом».

Глава XI.

И НА СОЛНЦЕ ЕСТЬ ПЯТНА

Он не безупречен, ведь и на солнце есть пятна. Но солнце — всегда солнце…

Шарль Делярю

Взбунтовавшиеся крестьяне — всего лишь бедные «кроканы».

Фюретъер

Вопрос о благодати — один из сложнейших вопросов теологии.

Фюретъер

Поскольку блистательное и претенциозное имя Король-Солнце может дать несколько превратное представление о царствовании Людовика XIV, следует срочно, теперь же противопоставить этой столь совершенной гармонии контрапунктную главу. «И на солнце есть пятна», и король может ошибаться, и королевство не претерпело изменений в 1661 году как по мановению волшебной палочки. Едва скончался Мазарини, а уже полно проблем и иногда ошибок. Дело Фуке отнюдь не возвысило короля.

Бесславный процесс

Мы оставили неудачливого суперинтенданта Фуке 5 сентября 1661 года под стражей королевского мушкетера д'Артаньяна. Людовик XIV сделал удачный выбор: в течение трех лет этот офицер (которого Дюма сделал героем своего романа) будет охранять своего пленника, проявляя по отношению к нему гуманность и благородство{83}. Однако это не помешало королю с ожесточением терзать свою жертву. Рассуждая над этой устойчивой ненавистью, видишь в ней прежде всего мотивы политические. «Пушкам Сен-Роша, — напишет позднее Стендаль, — обязан Бонапарт спокойствием своего царствования». Уничтожение Фуке обеспечит абсолютную власть молодому монарху. Для того, чтобы укрепить ее, ему не нужно было ни подталкивать, ни поощрять Кольбера — настолько последний горел желанием уничтожить своего несчастного предшественника.

Король издает в ноябре эдикт, «устанавливающий создание и учреждение судебной палаты для проведения следствия по делу лихоимства и злоупотреблений, совершенных в финансах Его Величества, начиная с 1635 года». Затем 15 ноября он подписывает решение, «содержащее имена судей и прочих должностных лиц, которые составят палату правосудия{201}. Этот чрезвычайный суд гораздо более представительный, нежели предыдущий (в 1601 и в 1648 годах), будет действовать семь лет и восемь месяцев. Это была воистину «охота на лихоимцев»{17}. Результатом ее деятельности стало обогащение казны благодаря штрафам, которым подверглись самые отдаленные провинции; она была призвана внушить финансистам мысль о том, что Кольбер и король хотят вести дела по-новому и собираются принести искупительные жертвы народу, и прежде всего вынести обвинительный приговор Фуке.

При посредничестве канцлера Сегье, который ни в чем не мог отказать королю, Кольбер собрал судейских, которых он считал очень послушными. Первого президента Ламуаньона посчитали чересчур умеренным, и его в период сессии заменили на самого Сегье. Что касается дядюшки Кольбера, Анри Пюссора, он стоял во главе клики яростных противников прежнего суперинтенданта. И дело тут вовсе не в принципе работы Палаты правосудия: назначенная указом короля и королевскими решениями, она всего лишь законная форма королевского судопроизводства. Дело «в правонарушениях во время дебатов и в правонарушениях вовсе не невинных»{170}. В течение трех лет судейские «крючки» стараются выявить преступления Фуке, пытаясь при этом не бросить тень ни на кардинала, ни на Кольбера, ни на его, Кольбера, ставленников, подобных Луи Беррье. Можно себе представить, к каким хитрым и коварным уловкам прибегали во время следствия, проводимого в таком духе. Уловки должны были быть тем более изощренными, что во время раскручивания дела «различимыми становятся лица исполнителей главных ролей в этой денежной игре… а также лица, держащиеся в тени и манипулирующие королевскими финансами»{170}.

Посвященные опасаются такого процесса, который мог бы обернуться против обвинителей (Кольбера, Беррье и других) и пролить слишком много света на всю финансовую систему, которая втягивает большое количество сильных мира сего (путем «партнерства», займов, непосредственных и тайных вкладов) в получение прибылей, нередко извлекаемых из временных затруднений государства. И если говорить об этом, разве не обвиняет Палата правосудия за незаконное обогащение господина де Тюренна, принцессу Кариньяно, вдовствующую герцогиню Орлеанскую, герцогиню де Немур, президента Мопу, графа д'Эстре и других вельмож?{170} Судьи знают, что один из двух главных пунктов обвинения, предъявленного ранее, а именно оскорбление Величества, не так уж серьезен: речь идет о плане обороны Бель-Иль-ан-Мер, найденном в Сен-Манде. Они знают также, что второе обвинение — во взяточничестве — не настолько очевидно, как это полагает Его Величество и как утверждает Кольбер. Чудовищный беспорядок в счетах, обнаруженный в делах суперинтенданта — настолько ли он необычен и подлежит осуждению, или он ничем не примечателен и отражает вполне обычное поведение казначея в момент кризиса, переживаемого системой, в которой казна всегда будет пуста, если в ней нет места финансистам? «Дело доказывает, что из казны черпают не только бесчестные клевреты, но и министры, и сильные мира его»{170}. Выступая в свою защиту, Фуке, не смущаясь, подставляет под удар своего друга и коллегу де Лионна. Однако следует скрыть от общественного мнения тайные и явные соучастия (партия сторонников короля далеко не так чиста, как может показаться), нужно понравиться королю и даже удовлетворить жажду мести, которую вынашивает Кольбер.

И вот Сегье и королевский адвокат Талон осаждают обвиняемого коварными вопросами, используя против него все способы давления, всевозможные ловушки. Задумайтесь на минуту, к примеру, над таким исключительным образчиком вероломства, содержащегося в обвинении, выдвинутом Талоном: «Даже если все, что было сказано в оправдание Фуке, соответствует действительности, даже если он никогда не использовал финансы короля, с тем чтобы покрыть свои личные расходы, даже если бы он и растратил четыре или пять миллионов, превышающих объем его состояния (в которых он признает себя должником), и если тем самым он отводит от себя обвинение в растрате, не подпадает ли он все равно под обвинение во лжи и банкротстве?»{170}

Фуке достаточно умен, чтобы не слишком сильно бить по личностям. Чем больше он нападает на Кольбера и на его сторонников или ставленников, тем больше он восстанавливает против себя своих недругов в Палате правосудия. В то же время он достаточно хорошо разбирается в юридических вопросах, чтобы разглядеть слабые стороны обвинения. Говорят, что он предоставлял фиктивные кредиты, давал королю деньги для его личного пользования, использовал казну в личных целях, что он пользовался подложными именами, чтобы скрыть свою причастность к заключению откупов и договоров; но ведь это всего лишь «говорят». Его обвиняют в спекуляции и незаконном.обогащении, основываясь на предполагаемом происхождении необъятного богатства, богатства фантастического, основным показателем которого является приобретение Во-ле-Виконта. Когда он говорит, что его долги превышают его актив, его не слушают. Он требует инвентаризации своего имущества. Судебная комиссия всякий раз отказывается это сделать.

К счастью для суперинтенданта, система покупки и продажи должностей дает судейским (его бывшим коллегам в парламенте) ту свободу действий, о которой могут только мечтать (которой лишены) нынешние судьи чрезвычайного суда. К тому же не следует забывать о галльской и о янсенистской традициях, о правилах поведения, присущих судейскому сословию. Есть еще настоящие судьи в королевстве. И самым честным и мужественным из них является Оливье д'Ормессон. Будучи докладчиком в суде, он составил себе «репутацию беспримерно порядочного человека»{97}, всегда голосующего за помилование (за ссылку), против смертных приговоров. В пятницу 19 декабря 1664 года мадам де Севинье, поддерживающая несчастного Фуке, насчитала семь голосов, присоединившихся к голосу д'Ормессона, против шести, требующих смертной казни. Она нам сообщает, что Кольбер в ярости. На следующий день, в субботу, вынесен приговор: тринадцать голосов против девяти спасли жизнь бывшему суперинтенданту.

Завершивший этот бесконечный процесс (он длился более трех лет) подобный приговор был воспринят положительно, настолько общественное мнение изменилось (прежде всего в Париже) по сравнению с 1661 годом. Эта новость была воспринята, по мнению д'Ормессона, «с исключительной радостью, даже самыми мелкими лавочниками», поскольку постепенно Фуке «стали все жалеть и сочувствовать ему»{97}. Кольбер вне себя. Оливье д'Ормессон понимает, что с его карьерой интенданта покончено: он никогда не будет государственным советником. Король, которого решение суда задело (и это мягко сказано), «заменяет ссылку тюремным заключением»{96}. Мадам Фуке и члены семьи высылаются в различные места. Теперь суперинтенданта препровождает в Пинероло уже другой мушкетер короля: Бенинь д'Овернь де Сен-Марс.

Мадам де Севинье хочет убедить себя: Людовик XIV не замешан в этой истории. Это все министры (читай: Кольбер) и их подчиненные, это они мстят Фуке так мелочно. Она забывает о том, что королевская власть традиционно проявляет себя в помиловании или смягчении приговора. Король тем, что он ужесточает наказание своему бывшему министру, не преступает закона, не идет против правосудия, но он действует вразрез со справедливостью. Вот что пишет о несчастной чете суперинтенданта аббат Антуан Арно: «К их чести следует сказать, что несчастье лишь послужило к раскрытию их добродетели, которую как бы скрывали богатство и власть; сколько ярких доказательств тому они дали своим смирением и мужеством, терпением и милосердием, он — за все время своего процесса и заточения, она — в своих страданиях и в своем изгнании»{3}. В 1679 году Фуке получает единственную милость в своем заключении — он может теперь общаться со своим соседом и товарищем по тюрьме Лозеном. Через год (1680) — а к этому времени прошло уже 19 лет его заточения в крепости — бывший суперинтендант покидает свою скорбную земную юдоль. («Его душа, — пишет маркиза де Севинье, — покинула Пинероло и вознеслась прямо на небо».) Милостью Лувуа, иными словами — самого короля, «тело господина Фуке» было перенесено в Париж в 1681 году и погребено в монастыре «Явление Девы Марии» в предместье Сент-Антуан{96}.

Крестьянские беспорядки

Дело Фуке, даже если оно и не меняло ситуации в ведении финансов, представлялось современникам событием, положившим конец прошлому. То же можно сказать о сельских волнениях, потрясавших страну в течение первых пятнадцати лет единоличного правления Людовика XIV. Мы видим, с каким презрением говорит об этом парижанин Фюретьер: «Взбунтовавшиеся крестьяне — всего лишь бедные «кроканы». Во «Всеобщем словаре» дается следующее определение «крокану»: «Жалкий оборванец, не имеющий абсолютно ничего и в военное время вооруженный вилами или железным крюком («кроком»)». Так были окрещены те крестьяне, что взбунтовались на юго-западе при Ришелье и во время царствования несовершеннолетнего Людовика XIV: в 1624 году и с 1635 по 1637 год Керси, Гиень, Ангумуа, Сентонж и Перигор были охвачены кровавыми восстаниями «кроканов». В 1643 году поднялись «кроканы» в Руэрге. Помимо этих волнений, еще два больших народных бунта произошли в этот период: бунт «босоногих» в Нормандии (1639 года) и бунт «деревянных башмаков» в Солони (1658 года).

Однако не стоит искать в этих страшных, порою кровавых волнениях противоборства между крестьянами и дворянами. Напротив, «кроканов» Перигора и «босоногих» из Нормандии широко поддерживали и даже возглавляли мелкие феодалы. Уж онито не были самыми бедными обитателями провинции. Все эти бунты, собственно говоря, были направлены против налогового давления государства. Здесь — против тальи, там — против замены местных органов управления элекциями или против введения, а порой увеличения габели — налога на соль, весьма непопулярного. Однако «крестьяне, которые несут на себе почти все бремя налогов, и прежде всего тальи, — совсем не батраки, которые не имеют ничего или почти ничего, и, таким образом, не могут платить, а те, кто живет то хорошо, то плохо в зависимости от того, что дает обрабатываемая земля, — хорошо, когда урожай хороший, и плохо, когда он плохой»{255}. В основном восстают фермеры, арендаторы, владельцы маленьких участков земли, пахари.

Это были серьезные восстания, унесшие сотни жизней. Они потрясли государство: сам канцлер Сегье приехал судить арестованных «босоногих». Все эти волнения были в конце концов подавлены, но далеко не сразу, и репрессии были достаточно произвольными. Подоспевшие солдаты карали бунтовщиков, застигнутых с оружием в руках. В назидание вешали несколько несчастных, не обязательно самых виновных{7}. Затем приходили распоряжения о снятии виновности, иными словами, объявлялась амнистия. Подобный образ действий должен был свидетельствовать о милости короля; но он особенно подчеркивал слабость государства при Ришелье и Мазарини.

Личное правление Людовика XIV сильно изменит положение дел. Правда, бунты не прекращаются, но их насчитывается всего четыре: в Булонне в 1662 году, бунт под предводительством Одижо в 1663–1665 годах, бунт под предводительством Дюрура в 1670 году и бунт бретонских «красных колпаков» в 1675 году. Французские крестьяне, оправившиеся от потрясений Фронды, — вовсе не «дикие животные», о которых пишет дерзкий Лабрюйер, горожанин: «черные, бледные как смерть, сожженные солнцем» (странное сочетание цветов), живущие, по его утверждению, «в своих логовах» и питающиеся только «черным хлебом, водой и корневищами» (корневищами в XVII веке даже при дворе называли овощи). Уровень их жизни выше, нежели во многих других сельских областях Европы. Они многое получили благодаря политике Кольбера, который приостановил рост тальи (налога обязательного, невыносимого для бедняков), увеличив косвенные налоги (добровольные выплаты, которые коснулись в основном богатых). Они постоянно пользуются теми преимуществами, которые дает интендантское управление. Таким образом, существует современное государство, которое их защищает. Невероятно, но им предъявлен счет за эту модернизацию раньше, чем они смогли оценить ее выгоду.

Людовик в своих «Мемуарах» описывает первый бунт в период своего личного правления — бунт в Булонне, который, неизвестно почему, вошел в историю под именем войны «Люстюкрю». Жители этой провинции, записывает монарх для Монсеньора, «были уже давно освобождены от тальи. Я пожелал настоять на маленькой сумме лишь для того, чтобы дать им знать, что я располагаю и властью и правом. Сначала это произвело дурное впечатление, однако то, как я поступаю, пусть не просто и не безболезненно, оказалось полезным для будущего. Простолюдины, либо напуганные чем-то, что казалось им новым, либо тайно подстрекаемые знатью, яростно восставали против моих приказов. Мягкость наказаний, налагаемых теми, кому я поручил их осуществлять, была воспринята как слабость и робость, что лишь усугубило возмущение, вместо того чтобы его погасить. Бунтовщики собирались в разных местах; их было до шести тысяч человек, и ярость их уже была явной. Я послал войска, чтобы покарать их, но большая часть бунтовщиков к этому времени разбежалась. Я простил легко всех тех, чье отступление от бунтовщиков свидетельствовало о раскаянии. Некоторые же, упорствовавшие в своем преступлении, были взяты с оружием в руках и отданы в руки правосудия. За свое преступление они заслуживали смерти. Я же сделал так, что большинство из них были лишь сосланы на галеры, и я избавил бы их даже от этого мучения, если бы не полагал в данном случае необходимым следовать голосу разума, а не движениям моей души»{63}. Если перевести это повествование на язык статистики, то следует учесть, что четыре сотни были сосланы на галеры «и дюжина человек казнены через повешение или колесованы»{43}. Королевство должно было осознать, что гражданская война более недопустима и что следует повиноваться государственной власти.

Однако уже на следующий год поднимается Шалосса, предводительствуемая мелким дворянином по имени Одижо; все дело в увеличении налога на соль, это напоминает времена «кроканов» и «босоногих». Интендант Пелло действует быстро и жестоко: многие были казнены, несколько десятков человек приговорены к галерам. В 1670 году Виваре взбунтовался из-за того, что поползли слухи — не совсем верные, но и не абсолютно лживые — о введении режима элекций для сбора тальи. И этот бунт находит предводителя — сельского нотариуса по имени Антуан Дюрур. Несколько судейских было убито. Слегка пограбили Обна. Три месяца продолжались волнения, которые завершились поражением при Лавильдье, настоящим сражением в сомкнутом боевом порядке (25 июля). Дюрур будет колесован в Монпелье.

Четвертый бунт начинается в бретонских городах в апреле 1675 года; сначала как протест против эдикта 1674 года, который вводит обязательное использование гербовой бумаги для нотариальных актов. Но насилие быстро распространяется на сельские районы Нижней Бретани в графстве Корнуай. Около двух тысяч возмущенных сельских жителей под предводительством «приходских капитанов» в красных колпаках (отсюда и название движения) наводят ужас на равнину. То они нападают на замок, владелец которого слывет сторонником налога на соль, то радостно сжигают канцелярии суда или новые конторы, где взимают налоги. Как когда-то «босоногие» и «кроканы», они, в свою очередь, поддерживают традицию, выступают против давления государства. Верно и то, что это движение перерастает в борьбу против прав феодалов — барщины, шампара: многие владельцы замков принуждены подписать отречение от подобных прав.

Однако как только губернатор провинции (в ней нет интенданта) герцог де Шон получает требуемое подкрепление, он направляет из Энбона в сторону Кемперле более шести тысяч солдат. Только при появлении войск короля наступает спокойствие{247}. Бедные бретонцы «опускаются на колени и бормочут теа culpa (виновен). Это единственные слова, которые они знают пофранцузски»{96}. Четырнадцать непокорных были повешены недалеко от Кемпера. Несколько восставших, взятых с оружием в руках, — казнены. «Были оглашены приговоры к галерам. Большинству обвиняемых удалось бежать»{247}. Традиционная амнистия была подписана Людовиком XIV 5 февраля 1676 года: за исключением сотни основных виновников, Бретань была прощена.

Король нашел удачный способ противодействия: он наказывал строго, почти всегда справедливо и не затягивал репрессии. Рах gallicana (галльский мир) был установлен малой кровью.

Король и «янсенисты»

Людовик XIV желал, чтобы в галликанской Церкви царил мир, но нельзя усмирить прелатов и церковников, монахов, докторов богословия, ведущих ученые споры так же, как бунтующих виланов. К тому же все осложняется исторически: в 1638 году Ришелье велел арестовать аббата Сен-Сирана, испбведника монашек ордена Сито в Пор-Рояле, в предместье Сен-Жак (они покинули свой монастырь «в полях», в долине Шеврез, в 1625–1648 годах), а затем разогнали «отшельников». Так называли светских ученых наставников Леметра, Сенглена, Серикура, Лансело и прочих создателей «малых школ», элитарных и образцовых учреждений, воспитавших таких, как Жан Расин.

Публикация «Августина», произведения Янсения, Ипрского епископа, о котором Париж узнал в 1641 году, казалось, должна была подтвердить правоту кардинала. Иезуиты и большинство докторов Сорбонны увидели в этой книге преувеличение роли божественной благодати, «сестру» кальвинистского предопределения, в общем, отрицание христианской свободы выбора. Скомпрометированными оказались и Пор-Рояль (с 1602 года им управляла Жаклина Арно, знаменитая матушка Анжелика), и наставники, и множество духовных и светских лиц благородного происхождения и высокого интеллектуального уровня, которым была по душе проникновенность святого Августина. Казалось, схоластика уже выдохлась. («Большинство доводов, которые выдвигали доктора-схоласты, — написал Фюретъер, — куда значительнее, нежели те решения, к которым они приходят»{42}.) Августинизм показался глотком свежего воздуха.

Дальнейшие мытарства августинцев совпали с длительным правлением Мазарини. В начале 1643 года появилась «Теология для всех» Сен-Сирана (в феврале ее автор вышел из тюрьмы, а в октябре он умер). Однако в том же году восшествия на престол Людовика XIV изменился тон религиозных публикаций, и этот поворот был вызван трактатом доктора Сорбонны Антуана Арно «Частое причастие». Его автору было всего лишь тридцать один год. Брат матери Анжелики, философ школы Декарта, он внезапно становится ведущим богословом августинизма. Через тридцать четыре года после «Введения в набожную жизнь» (1609), которое представляло читателю религию мягкую и терпимую, «Частое причастие», имевшее тот же успех у той же светской публики и оказывающее такое же влияние на умы, воспитывало людей в набожности, основанной на страхе Божием{145}). Аббат Бремон сравнивает Франциска Сальского с Иоанном Богословом, «который питается, как все», наподобие читателей «Набожной жизни». Автор же «Частого причастия», напротив, напоминает ему Иоанна Крестителя, «который питался кузнечиками и казался гораздо более изнуренным». Антуан Арно не щадил ни иезуитов, ни их казуистов — этих специалистов по вопросам совести, — которых он считал легкомысленными, светскими и впавшими в ересь Пелагия, ту, что преувеличивает значение свободного выбора за счет наивысшей благодати, ниспосланной нам Всевышним. Вот почему иезуиты — эти «молинисты» — так разбушевались. Подобное прозвище — свидетельство их привязанности к тезисам их собрата Молины (изложенным в «Согласии между свободой выбора и даром благодати»; 1588), того самого, против которого выступал в своих сочинениях Янсений.

В полемику вступали все новые и новые лица духовного звания. Сорбонна изобличала не «Частое причастие», а выступала против многих тезисов Августина. Основным его обличителем стал Никола Корне (скончался в 1663 году), синдик Сорбонны. Обличители получили буллу Cum, occasione. Она клеймила Пять положений, в которых, как казалось, соединились все ошибки Янсения. Мазарини не был, по правде говоря, ни причастен, ни не причастен, но когда дело было сделано, он поддержал Рим. Папский текст появился в мае 1653 года, а в августе полиция нагрянула на «маленькие школы» наставников. И когда, двумя годами позже, во французской Церкви разразилась междоусобная война, не видно было, чтобы кардинал сделал что-либо существенное для умиротворения.

В январе 1655 года одному из наиболее влиятельных сеньоров Франции, герцогу де Лианкуру, прихожанину Сен-Сюльписа, было заявлено, что он не получит отпущения грехов до тех пор, пока не заберет свою дочь из Пор-Рояля и не выгонит из-под крова своего двух монахов, обвиненных в янсенизме. 24 февраля Арно публикует «Письмо знатному лицу», за которым 10 июля последовало «Письмо герцогу и пэру». В промежутках между этими публикациями Ассамблея духовенства подготовила «Формуляр», требующий от духовенства осуждения Пяти положений. (Ассамблеи 1657 и 1661 годов уточнили и обобщили этот «Формуляр».) Однако неисправимый Арно изобрел разницу в определениях «права» и «факта» в Пяти положениях. Он утверждает, что можно признавать, в полном согласии с ортодоксальностью, право и не соглашаться с фактом, исходя из чего он опровергает наличие ереси в трудах Янсения. Вызванный на суд на богословский факультет, Арно был осужден 14 января 1656 года за свою позицию по вопросу о «факте».

Однако что могут в конечном счете поделать старая добрая Сорбонна и «доктора в шапочках», когда публике предлагается написанная великолепным языком защита действенной благодати в противовес уже ставшей приторной предопределяющей благодати казуистов? 23 января, на следующий день после злоключений Арно, появилось «Первое письмо, написанное Провинциалу одним из его друзей, и о диспутах в Сорбонне». Луи де Монтальт (он же Блез Паскаль) — молодой ученый, который годом ранее удалился в Пор-Рояль де Шан, чтобы вволю насладиться беседами с де Саси, — положил начало блестящим «Письмам к Провинциалу» (которые были осуждены указом от б сентября 1657 года), привлекшим интеллектуальную элиту на сторону августинцев.

Двадцать шестого января 1656 года Арно начал полулегальное существование. «Шестого марта, — пишет хорошо осведомленный очевидец, — в Лувре много говорили о Пор-Рояле, и было решено оградить тех детей, которых воспитывали, как ложно утверждали, в янсенистском духе, а также большое количество людей, которые удалились в Пор-Рояль и среди которых (также ложное утверждение) было немало лиц духовного звания»{160}. Это «было решено», разумеется, относится к Мазарини и королю. А Анна Австрийская, приятельница Арно д'Андийи, предупредила последнего. 20 марта «маленькие школы» переезжают за десять дней до прихода гражданского лейтенанта в риги Пор-Рояля.

Между тем Александр VII издает 16 октября новую буллу, осуждающую различие между правом и фактом, придуманное Арно. Булла «Ad sacram beati Petri sedem» объявляет, что Пять положений действительно содержатся в учении Янсения. Ассамблея духовенства несколько изменила формуляр в соответствии с буллой, но некоторые прелаты, такие как, например, епископ из Але, Никола Павийон, отказались подписать его. Понадобилось присутствие королевского кресла в парламенте (29 ноября), чтобы была принята булла. Это сопротивление, так же как и успех «Писем к Провинциалу», обеспечило Пор-Роялю трехлетнюю передышку; у Мазарини, встревоженного тем, что у Арно такие сильные покровители (двор и Париж), и к тому же поглощенного делами бракосочетания короля и мирными переговорами с Испанией, хватило мудрости, чтобы задержать выполнение правительственных решений.

До 1660 года общественное мнение зачастую полагает, что опасность кроется вовсе не в «Августине», а скорее в моральной распущенности последователей Молины. А друзья из Пор-Рояля ссорились из-за тактических вопросов. Но в 1660 году, по инициативе Арле де Шанваллона, Руанского архиепископа, которого Людовик XIV счел целесообразным поддержать, всплывает каверзное дело о «Формуляре», в результате чего Ассамблея духовенства 1661 года подтверждает решение 1657 года. Постановлением государственного совета от 13 апреля «предписывается подписание формуляра», и королевский приказ напомнил епископам о том, что требуется подпись не только всех служителей Церкви, но даже монашек и учителей школ. Это было тяжелым ударом для всего Пор-Рояля»{160}. Решение было инспирировано королем, ведь кардинала больше нет. «Уже 23 апреля главный судья Парижского превотства — его зовут Антуан Дре д'Обрей, пятью годами позже он будет убит своей собственной дочерью маркизой де Бренвилье — отдал приказ о том, чтобы выселили всех воспитанниц и послушниц как из Парижа, так и из монастыря Пор-Рояль де Шан»{160}. Людовик XIV обращается уже со всеми монахинями как с бунтовщицами.

Тем временем друзья Арно контратакуют. Рец находится в бегах, но не подает в отставку. Парижское архиепископство управляется двумя викариями, близкими по духу августинцам. Они подписывают тексты, подсказанные Арно: «Послание генеральных викариев, касающееся подписания «Формуляра» (8 июня). В нем допускается различие между правом и фактом, что побуждает монахинь подписать его 22 июня, несмотря на сопротивление сестры Сент-Эфимии, Жаклины Паскаль[44]. Но королевский совет просит у Папы бреве, которое обязывало бы всех подписавшихся отказаться от подписей, поставленных ими под парижским посланием. Бреве появляется в августе. Поскольку Рец ведет переговоры о своем прощении, связанном с предварительной отставкой, епархиальные викарии вынуждены отступиться от своих убеждений (31 октября — 20 ноября). С тяжелым чувством парижские монахини вновь подписывают 28 ноября, а в монастыре Пор-Рояль де Шан 29 ноября, документ, прибавляя, однако, к «Формуляру» «ограничительные условия, пространно изложенные и касающиеся различия между правом и фактом».

Этот новый бунт вызывает королевский гнев; король в январе 1662 года хочет внести добавления, касающиеся «факта». Смерть Его Преосвященства де Марка (29 июня), назначенного архиепископом, последовавшая вскоре после отставки Реца (26 февраля), помогла бунтовщикам выиграть время. В конце июля монахини обжаловали внесение этих добавлений «как правонарушение»[45]. Великие гонения обрушатся на них лишь в 1664 году.

Король и «янсенизм»

Монахини и наставники из Пор-Рояля, отупевшие от религиозных споров, обнаружили духовную приверженность Контрреформе, стали ее авангардом. Однако, чтобы вызвать ненависть к этому авангарду, враги янсенизма старались связать это течение с противоположным явлением — с Реформой. В 1643 году иезуиты распространили повсеместно литанию на латинском языке, коварную считалочку, в которой Пор-Рояль обвиняли в том, что свою доктрину о благодати он унаследовал от Жана Кальвина: Paulus genuit Augustinum, Augustinus Calvinum, Calvinus Jansenium, Jansenius Sancyranum, Sancyranus Amaldum et fratres ejus (Павел породил Августина, Августин — Кальвина, Кальвин — Янсения, Янсений — Сен-Сирана, Сен-Сиран — [Антуана] Арно и его братьев){99}.

В действительности же ничего общего не было между Пор-Роялем и кальвинизмом, кроме основных ортодоксальных принципов: признание величия Господа и малости человека, преклонение перед божественной благодатью, самоусовершенствование, высокие моральные требования. Янсений (умер в 1638 году), автор «Августина» (1640), и его друг Сен-Сиран, директор Пор-Рояля, ненавидели кальвинизм и почитали Деву Марию: подтверждением этого служит их переписка{269}. До конца своих дней Арно продолжал писать апологии католицизма и бороться с гугенотами, хотя они, как и он, были гонимы и ссылались{89}. В конце концов, что может быть более чуждым протестантизму, чем постоянное преклонение перед Святыми Дарами во внутренней церкви Пор-Рояля?

В век, когда многие священнослужители отвернулись от святого Фомы, познакомившись со святым Августином{2}, «мифическая ересь янсенизма»{42} была не что иное, как августинизм, заимствованный у самого Отца Церкви, а вовсе не у Лютера и не у Кальвина. «Необъяснимая и неиссякаемая тайна благодати, — писал Сен-Симон, — столь же непостижима для нашего сознания и так же не поддается объяснению, как и тайна Троицы; она стала камнем преткновения в Церкви с тех пор, как система Святого Августина, едва возникнув, отыскала в ней противоречия»{94}. Еще до наступления периода средневековья, когда христиане, соприкасаясь со святыми, думали почти всегда о спасении всем миром, Янсений, Сен-Сиран, Пор-Рояль находят у Августина дорогу к индивидуальному спасению: хотя и слаб грешный человек, но есть чудо ниспосланной благодати. Святой Павел и святой Августин, по мнению мадам де Севинье, — добрые труженики, «призванные открывать нам верховную волю Господа, не колеблясь утверждают, что Господь поступает со своими творениями как гончар: одних отбирает, другие отбрасывает. Им нисколько и не нужно стараться, чтобы доказать Его справедливость, ибо нет справедливости кроме Его воли. Его воля — сама справедливость, сам закон»{96}. Эти суровые тайны, кажется, не очень волнуют маркизу. То, что иезуиты XVII века или аббат Бремон называли янсенистским пессимизмом, есть не что иное, как следствие ошибочности восприятия этого течения. Отсутствие веры в человеческие силы не имеет ничего общего с пессимизмом: это признание того, что Блез Паскаль называет «нищетой человека без Бога». Подобная точка зрения приобщает к учению о благодати, внушает уважение к всемогуществу Господа и его бесконечной милости. Спасая человека, Господь делает его самым оптимистичным из всех верующих. Божественное предопределение укрепляет верующего. «Янсенисты ищут спасения со страхом и трепетом, склоняясь к покаянию перед непостижимым величием Господа, в надежде прощения и вечного блаженства»{208}.

Это предопределение, которое августинцев укрепляет, кажется иезуитам ересью отчаяния. Даже если советникам молодого короля — отцу Аннй, епископам Маркй и Перефиксу — не присущ лаксизм вычурных казуистов и ненависть некоего отца Бризасье, автора «Разоблаченного янсенизма» (1651), они все же являются противниками Пор-Рояля и друзьями ордена иезуитов. Советники короля укрепляют Людовика XIV в его недоверии к янсенистам. В «Мемуарах за 1661 год» Людовик отводит Пор-Роялю этот краткий параграф: «Я приложу все силы, чтоб сокрушить янсенизм и уничтожить сообщества, где подпитывается это новое мировоззрение, имеющее, может быть, в основе и добрые намерения, но которое не учитывает или не хочет учитывать те опасные последствия, которые из него могут проистекать»{63}.

Королевское неприятие янсенизма не пройдет до самого конца его царствования. Нападки со стороны иезуитов будут часто способствовать росту этой неприязни. Орден иезуитов ненавидит клан Арно. Он защищает своих казуистов. Оставаясь верным философии Аристотеля и Фомы Аквинского, он ставит в вину Пор-Роялю принятие учения Декарта. Несмотря на то, что иезуитские коллежи добиваются большого успеха, проповедуя всюду религиозный гуманизм, орден испытывает чувство ревности к «маленьким школам», репутация которых выходит за рамки реального влияния, которое они оказывают. В 1661 году Людовик еще не забыл наглость некоего Паскаля, который адресовал семнадцатое и восемнадцатое из своих «Писем к Провинциалу» (1657) отцу Аннй, духовнику Его Величества. Но тот, кто попытался бы объяснить антиянсенистскую политику Людовика XIV влиянием его духовников, проявил бы узость мышления. Даже когда орден иезуитов сильно расширил ареал своего влияния, когда в 1709 году отец Летелье будет оказывать давление на совесть монарха, король останется свободным в принятии своих решений.

Иногда причиной неприятия королем Пор-Рояля считается морализм этой школы: он служил бы постоянным укором для короля, нарушающего супружескую верность. Но эта точка зрения малоубедительна. На самом деле Церковный мир с 1668 по 1679 год, позволивший янсенизму существовать и даже развиваться, совпадает с самыми явными королевскими эскападами. Когда же вновь возобновляются преследования в 1679 году, начинается период возвращения короля к тихой семейной жизни. На самом деле король занимает серединную позицию между двумя крайностями в области морали: лаксизмом и ригоризмом; это позиция «среднего голоса», как выразился Боссюэ в речи, произнесенной по поводу смерти Никола Корне: «Надо идти посередине»{14}.

Политические причины влияют также и на религиозные чувства. Ришелье и Мазарини враждебно относились к Пор-Роялю, философия которого отрицала государство, строилась на идеализме, отвергающем любой гражданский компромисс. Янсенистская утопия, очень далекая от того, что часто называют «политическим августинизмом», мешала обоим кардиналам, сторонникам прагматического подхода, так же как теперь она мешает их ученику — эмпирику и реалисту Людовику XIV. К тому же для короля янсенизм неотделим от Фронд: парламентской Фронды, в которой сторонники Пор-Рояля были слишком многочисленны; и Фронды принцев с мадам де Шеврез и мадам де Лонгвиль. Пор-Рояль же остерегается стать на ту или иную сторону; но слишком многие фрондеры были связаны и в 1649 году, и даже после 1652 года со знаменитым аббатством.

«Король был предубежден, — пишет Расин, — что янсенисты не благорасположены к нему лично и к его государству, и они сами, не подозревая этого, внушили ему эти чувства из-за контактов, хотя и невинных, с кардиналом де Рецем и из-за того, что они с чисто христианской простотой, по справедливости, принимали многих лиц, удаленных от двора или впавших в немилость и прибывающих в Пор-Рояль искать утешения, а иногда даже предаться покаянию»{89}. Ученики Сен-Сирана вызывают у короля не меньшее раздражение. Король может простить янсенистам-епископам их рефлектирующую религию, не такую оптимистическую, как религия их собратьев; но он не потерпит, что у них нет твердых галликанских убеждений: дело «Регалии» это подтвердит.

Сторонники Пор-Рояля особенно беспокоят или даже выводят из себя Людовика XIV из-за удивительной сплоченности. Они привыкли к подпольным действиям, к «секретным повадкам», которые развиваются из-за преследования. В письмах де Саси к Антуану Арно матушка Аньес названа «Малышкой», а Лансело — «Ладаном», Арно д'Андийи фигурирует под номером 900, а Анри Арно — под номером 905.{28} Они вызывают раздражение своей назойливостью и назиданиями, образуют секту, капеллу, полусекретное, едва заметное общество, религиозные и светские щупальца которого охватывают все провинции, проникают в каждую социальную группу. Они есть даже при дворе и в правительстве в лице Арно де Помпонна. Их влияние так сильно среди судейских, что оно похоже на внедрение в государственные службы; inde irae — отсюда и гнев. В одном лишь судебном ведомстве 40 000 должностных лиц могут быть заражены их влиянием, если король не примет меры. А ведь здесь выпочковывается высшая администрация интендантов и министров.

Позволить Пор-Роялю расширить среду своего влияния — значило бы вызвать неодобрение ордена иезуитов, гнев духовника Его Величества; это означало бы прежде всего — отдать часть общественных функций одной из партий, единственной в те времена партии, интересы которой не всегда совпадают с волей короля. На смену открытой и циничной Фронде может прийти тайная и лицемерная Фронда. И вместо Фронды, продлившейся пять лет, появилась бы Фронда хроническая, вековая.

Людовик, хорошо отдающий в этом отчет, решает не рисковать. Чувство государственности, страстное желание объединить французскую нацию, его мечта привести к единообразию национальное мышление толкают его уже с 1661 года проводить политику заведомо враждебную Пор-Роялю. «Формуляр» был лишь предлогом.

Нетерпеливые действия короля

Сразу же после смерти (29 июня 1662 года) архиепископа Маркй возникли серьезные осложнения между Людовиком XIV и папой Александром VII. Архиепископская кафедра в Париже снова оказалась вакантной: Ардуэн де Перефикс, бывший воспитатель Его Величества, которого прочат на это место, получит папскую буллу лишь в апреле 1664 года.

Со времен Пиренейского договора Рим не давал возможности королю распространить действие Болонского конкордата (1516) на новые провинции: Артуа, Руссильон, Три Епископства. Святой престол считал, что без папского индульта Людовик XIV не имеет права делать какие бы то ни было назначения по своему собственному усмотрению на «бенефиции консистории», то есть избирать глав епископств и настоятелей аббатств. Итак, в тот момент, когда под влиянием неодобрения, высказываемого архиепископом Mapкá, Людовик, казалось, был готов склониться перед римским требованием, глупая стычка между французами и корсиканской гвардией Папы 20 августа, в день прибытия в Рим посла Его Величества де Креки повлекла за собой осаду дворца Фарнезе, во время которой герцог и герцогиня были обстреляны. Папа не предпринял никаких санкций. Король, оскорбленный до глубины души, напрасно потребовавший наказания виновных и принесения официальных извинений, отозвал Креки из Рима, выслал папского нунция из Парижа и приказал объявить в парламенте Экса, что Авиньон вновь присоединяется к Франции. Переговоры, которые последовали за этой акцией, длились полтора года. Договор был подписан только 12 февраля 1664 года. Риму пришлось уступить во многом (в том числе пообещать предоставить папские индульты для Трех Епископств): римский губернатор поедет объясняться во Францию, начальник полиции будет снят со своего поста, корсиканская гвардия будет распущена, кардинал Киджи приедет представить Людовику XIV извинения Его Святейшества; наконец, выстроенная пирамида на месте покушения будет означать, что репарация получена. Со своей стороны, король отдаст Авиньон{160}. Почти все взятые обязательства были выполнены: легат, принятый в Фонтенбло в королевских покоях, произнес речь в соответствии с принятой договоренностью (29 июля 1664 года); но индульт для Меца был подписан только 11 декабря, а Александр VII умрет в 1667 году, так и не сделав уступку в отношении Артуа и Руссильона.

Однако 16 апреля 1664 года новый парижский архиепископ дал в порядке любезности аудиенцию Лансело, делегату Пор-Рояля. Вот что об этом сказал Перефикс: «Король убежден, что новая ересь зарождается в его королевстве; он знает, как важно предотвратить эту опасность и задушить ее в зародыше; он готов работать в этом направлении самым решительным образом, и я могу вам сказать, что на последнем совете дело могло дойти до весьма нежелательных крайностей, если бы я резко не воспротивился этому»{160}. Тем не менее архиепископ не помешал появлению апрельской королевской грамоты с приказанием опубликовать антиянсенистские буллы пап Иннокентия X и Александра VII с требованием, чтобы все имеющие бенефиции подписали «Формуляр» 1657 года{201}. Будучи враждебно настроенным по отношению к Пор-Роялю и находящимся под давлением отца Аннй и иезуитов, Перефикс, который был тем не менее больше придворным, чем богословом, человеком живого ума, а не просто неуступчивым, предпочитал пойти на компромисс. Перефикс посчитал, что он его нашел в своем обращении, в котором устанавливалось отличие между «божественной верой в отношении права и человеческой веры в отношении факта»{160}.

Архиепископ не заставил себя долго ждать и уже 9 июля приехал из Парижа в Пор-Рояль, чтобы официально оповестить о своем письме и начать канонический визит. «Он высказал удовлетворение, — говорит Расин, — его ходом». Однако визиту не суждено было 14-го так хорошо завершиться, как он начался. Перефикс навязал монашкам в качестве духовного отца Мишеля Шамийяра — дядю будущего министра, ультрамонтанского священника и казуиста. Монашки отказались поступить против совести. 11-го они передали через Филиппа де Шампеня послание со своими подписями, в котором в самом начале была оговорка, проводящая грань между правом и фактом. Архиепископ оказался в смешном положении. Король и слышать более не хотел об этих взбунтовавшихся девицах. Внимание всей Франции было приковано к этим упрямицам. И тем не менее королевский эдикт о «Формуляре» не был специально направлен против женских монастырей! Перефикс, подражавший монарху, посчитал, что в этом деле задето его самолюбие. Но уязвленное самолюбие — плохой советчик, к тому же прелат не обладал — что позволило бы избежать худшего — флегматичным характером Людовика XIV.

Двадцать первого августа он прибыл в Пор-Рояль и в течение пяти часов распекал монашек, назвав их бунтовщицами, и всячески их оскорблял. А настоятельнице аббатства, Мадлене де Сент-Аньес де Линьи, племяннице Сегье, он не побоялся сказать: «Замолчите! Вы просто упрямица и гордячка, у которой нет ума, вы вмешиваетесь в дела, в которых ничего не смыслите. Вы глупая особа, дурочка, невежда, не понимающая, что говорит. Для этого стоит только взглянуть на вашу физиономию: на ней все это написано!»{160} Он выкрикнул и это: «Вы чисты, как ангелы, и горделивы, как Люцифер». И закончил он полицейской угрозой: «Продолжайте в том же духе! Продолжайте! Вы не умрете раньше, чем я вновь предстану перед вами: и это скоро случится»{160}. А пока монашки были отлучены от причастия.

Обещанное наказание было исполнено 26 августа. Архиепископ прибыл «в сопровождении группы комиссаров, или исполняющих эту должность, и с 200-ми жандармами, часть которых окружила здание, а другая расположилась во дворе, держа оружие наготове»{89}. Он заставил арестовать 12 монашек, в том числе настоятельницу, матушку Аньес Арно, и матушку Анжелику из Сен-Жана (Арно), которых сослали в разные монастыри. Трое из высланных из монастыря были дочерьми Арно д'Андийи. Прежде чем сесть в тюремные кареты, они потребовали благословения старого отшельника. Другим архиепископ назначил в качестве настоятельницы монахиню монастыря Явления Богородицы. Но 12 сентября Перефикс получил всего лишь семь жалких подписей. Эти плачевные результаты нисколько не помешали архиепископу отправиться в Пор-Рояль де Шан 15-го, чтобы и там навязать свою волю.

Преследование помогло августинцам приобрести еще больше сторонников, не остановило выпуск янсенистской литературы и не придало веса бывшему воспитателю короля. Папа не усердствовал. И тут, желая положить конец всему этому, Людовик XIV потребовал от Рима новую буллу относительно «Формуляра», и папа Александр VII согласился подписать 15 февраля 1665 года «Regiminis apostolici» — буллу, к которой прилагался новый «Формуляр» с драконовскими требованиями{160}. 13 мая 1665 года Перефикс потребовал, чтобы его подписали, и 17-го приехал из Парижа в Пор-Рояль, чтобы подкрепить свое требование. Однако бунтовщицы не только продолжали стоять на своем и не приняли новый текст, но еще четыре монахини, подпись которых была получена ранее, в 1664 году, также отвергли новый текст. Шамийяр не добился лучшего результата.

Тогда по совету короля, который хотел отдалить от столицы источник мятежа, архиепископ нашел, казалось, в начале июля компромиссное решение. В предместье Сен-Жак должны были оставаться только подписавшиеся монашки, а парижские бунтовщицы и высланные под полицейский надзор отлучены от причастия и лишены возможности общаться с миром{160}.

Если ограничиться только драматическими событиями в Пор-Рояле, то можно было бы подумать, что Перефикс выиграл сражение. Но не так было на самом деле. За «Письмами Провинциалу» последовали памфлеты Николя. Придворная и судейская знать исповедовала взгляды августинцев. Уже в январе 1662 года у них появилась высокая заступница в лице герцогини де Лонгвиль, родной сестры Конде. Одно ее имя уже напоминало королю Фронду, поэтому ее заступничество им в какой-то степени и вредило. Но янсенизм расширяет через посредство некоторых епископов сферу своего влияния. Среди епископов самые большие августинцы — Арно (епископ Анже), Вьялар (епископ Шалона), Коле (епископ Памье), Павийон (епископ Але) — были также и самыми рьяными наставниками, которые лучше всех претворяли на практике слово и дело Тридентского собора. Летелье осмелился обратить внимание короля на заслуги Павийона{168}.

Ссора выходила за пределы Парижа и даже за пределы отношений между Парижем и Римом. Людовик XIV потребовал декларацией от апреля 1665 года принятия буллы «Regiminis apostolici». В ее тексте была фраза: «Формуляр с внесенными в него Пятью положениями должен быть подписан всем духовенством, светским и монашеским, и даже монашками»{201}, Николя Павийон, Шоар де Бюзанваль (епископ Бове), Анри Арно и Этьен де Коле, которые уже ранее отказались поставить свои подписи, а также отказались заставить других подписаться под всеми предыдущими документами, опубликовали папский текст, «но снабдили его таким пастырским толкованием, в котором проступало его отрицание»{130}. Александр VII, пришедший в ярость от такой насмешки, собирался устроить суд над четырьмя бунтовщиками, но смерть (1667) помешала ему это сделать. На смену ему пришел Климент IX.

Восшествие на престол нового папы должно было все изменить. Король, несмотря на свое предубеждение и вопреки позиции своего духовника, не решался слишком далеко заходить в этом деле. По его мнению, было не одно и то же: грубо обойтись с некоторыми неподчинившимися монашками и отдать под суд прелатов, окруженных ореолом святости. Кроме того, он знал, что не только парламент, но даже его совет стоят на достаточно галликанских позициях и что они, в силу этого, могли сблизиться с Пор-Роялем, тем более когда национальный формуляр подменялся ультрамонтанским. Наконец, он считал, — и в этом его поддерживал своими советами Лионн, — что переговоры по поводу индультов могли быть решены более успешно в том случае, если не будут предъявляться чрезмерные требования Клименту IX, который слыл человеком уступчивым. В подтверждение доброй воли он предоставил королю утвердительный индульт в отношении Трех Епископств (март 1668 года), затем три индульта (апрель) не только в отношении Руссильона и Артуа, но и в отношении трех территорий, которые Людовик XIV только что завоевал во Фландрии{130}. Затем, не признавая различия между правом и фактом, но принимая двусмысленно поставленные подписи (все четыре прелата, о которых говорилось, подписываясь под документом, «втихомолку включили в него текст, сохраняющий оспариваемое различие»{130}), он временно положил конец ссоре по поводу Пяти положений.

Во времена Александра VII, под предлогом избежать ереси, Рим и король Франции почти подтолкнули часть духовенства к расколу. Благодаря благоразумию Климента IX все казалось улаженным к осени 1668 года. Для того чтобы пощадить самолюбие Ардуэна де Перефикса, переговоры велись в его отсутствие. Такое урегулирование при помощи папы Климента IX справедливо вошло в историю под названием «климентского мира» (clement — милосердный). Чтобы добиться этого мира, Людовик XIV вел игру до тех пор, — примиряя снова янсенистов и Рим, не жалея для этого галликанской приправы, — пока из-за «регалии» не появились другие поводы для разногласий.

Церковный мир во Франции

Церковный мир (1668–1679) был компромиссом, как подчеркивает Эрнест Лависс, а также одним из важных периодов царствования Людовика XIV.

Но этот мир мог быть только передышкой, ибо Людовик XIV, не видевший разницы между сторонниками Пор-Рояля и последователями Кальвина, считал тех и других опасными для «хорошо организованной монархии». «Можно сказать, что за исключением очень короткого промежутка времени, который последовал за подписанием Церковного мира, Людовик XIV всегда выступал против янсенистов. В 1669 году (когда честолюбивые замыслы и желания короля совпадали, когда Людовик строил грандиозные планы покорения сердец сначала Лавальер, а затем Монтеспан и позволял ставить «Тартюфа», когда приверженность короля к иезуитам и даже к Церкви была наименьшей), казалось, янсенисты добились передышки и милосердия со стороны монарха. Это был единственный период. Предупреждение против янсенистов все сильнее овладевало королем. Миру под названием «церковный», то есть передышке, предоставленной янсенистам, был положен конец в голове Людовика XIV задолго до 1679 года, года разрыва» (Сент-Бёв).

В противоположность этому упрощенному взгляду король распорядился отчеканить медаль с датой 1669 года и надписью: «Restituta Ecclesiae Gallicanae Concordia…» («Согласие восстановлено в Церкви Франции…»). Академический комментарий, который записан в истории металлической чеканки времен правления Людовика XIV, — шедевр дипломатической ловкости: «Среди богословов Франции, — читаем в нем, — поднялись такие острые дебаты на тему о благодати, что возбужденность умов стала причинять большой вред, и можно было опасаться, что дело зайдет еще дальше. Король действовал совместно с Папой, чтобы искоренить ростки разрыва. Святой отец посылал многочисленные бреве прелатам королевства, и Его Величество велел публиковать постановления, которые вернули галликанской Церкви первоначальное спокойствие. Такова тема вышеуказанной медали. На алтаре лежит открытая Библия, а на ней, крестообразно, — ключи святого Петра и скипетр с рукой правосудия, что означает согласие духовной власти и власти короля. Голубь, от которого исходит сияние, — это символ Святого Духа, давшего импульс этой акции»{71}.

Климент IX, составивший 28 сентября 1668 года бреве, в котором он с удовлетворением отмечал, что все французские епископы, наиболее подверженные влиянию августинцев, подписали наконец pure et simpliciter (просто-напросто) антиянсенистский формуляр, согласился не публиковать его тотчас же. В результате вмешательства де Лионна удалось перевести и прокомментировать таким образом совершенно ясное по смыслу pure et simpliciter, что оно превратилось в неясное: «искренне». А потом, 13 октября, произошла вообще невиданная вещь. Принимая в Париже откровенных янсенистов, папский нунций встретил великого Арно с распростертыми объятиями и сказал ему: «Сударь, Вас поистине Господь вооружил золотым пером для защиты Церкви!»{216} Десять дней спустя совет подтверждает папские буллы постановлением, допускающим подписи с вложенным объяснением (различия права и факта). Это постановление запрещало также подданным короля «нападать друг на друга и устраивать провокации под предлогом того, что произошло, пользоваться терминами еретиков, янсенистов и полупелагистов, а также писать на эти спорные темы»{216}. Это было мудрое решение, и можно было сожалеть, что Господь не ниспослал еще двадцати лет жизни своему служителю Клименту.

Скажем прямо: «если смотреть с высоты небес, то может показаться, что причиною этого нескончаемого конфликта было всего лишь чрезмерное рвение, с которым поддерживался спор между двумя активными партиями Контрреформы. Не следовало бы выбирать из текста Пять положений и отсылать их в Рим. В 1653 году Рим правильно бы сделал, если бы высказался менее четко, ибо даже различие между правом и фактом удовлетворительно лишь наполовину. Может быть, в «Августине» не найти четко сформулированных даже двух из пяти заклейменных положений, но в нем находят смысл всех пяти. Этот смысл вы найдете в произведении самого Святого Августина. Была ли необходимость срочно заклеймить Августина в 1653, 1656 или в 1665 годах? Было ли это законно? Какой бы притягательной ни была теория о заранее уготованной благодати, должна ли она была низвергать жесткую и теоцентричную доктрину о благодати действенной? Даже честный вольнодумец мог бы оспаривать законность и своевременность такого шага. А что же тогда говорить об убежденном христианине? С точки зрения позитивной теологии, эти диспуты о благодати были попросту склокой, бессмысленной и опасной. Свидетельством тому пятнадцатая глава от Луки. В притче о Блудном сыне есть персонаж, предвосхищающий размышлявших о благодати богословов, особенно молинистов. Мы имеем в виду старшего брата Блудного сына. Он знает лучше, чем отец, как поступить с возвратившимся домой отпрыском. Точно так же богословы, уверовавшие в заранее уготованную благодать и умствующие о тайне Господней, кажется, знают лучше Бога, в чем состоит и как проявляется доброта Господа, синонимом которой и является благодать.

Прошло несколько дней, 23 октября хорошо осведомленные придворные узнали об обращении де Тюренна в католичество, чему немало способствовал аббат Боссюэ. Отречение такого знаменитого человека, иностранного принца, кузена короля, позволяло Людовику XIV поверить, что численность гугенотов будет все время снижаться. Таким образом, осенью 1668 года казалось, что установился всеобщий мир, к которому примкнула даже протестантская партия.

Однако именно друзья Пор-Рояля много выиграли от этого мира. 24 октября Людовик XIV принял и обласкал Арно. 31-го де Саси и Фонтен, его секретарь, покинули Бастилию, где они чахли с 1666 года. Спустя несколько дней король принял в Лувре Саси, Помпонна и архиепископа. Фонтен так рассказал об этой аудиенции: «Де Саси сказал королю, что он сейчас в таком состоянии, что не может выразить свою благодарность, и поэтому чрезвычайно рад, что Парижский архиепископ соблаговолил прийти ему в этом на помощь. Де Саси торжественно заявил монарху, что не мог бы рассчитывать вновь обрести свободу при короле, менее мудром и не обладающем в достаточной мере справедливостью и проницательностью, и заверил его в том, что воспользуется своей свободой и жизнью, чтобы молить Господа о благополучии Его Величества. Король выслушал довольно спокойно де Саси. Затем де Саси еще сказал, что радуется тому, что все обернулось таким образом, и добавил, что у него будет возможность показать в будущем, с каким уважением он относится к королю, как ценит добродетель и заслуги Его Величества, которые ему хорошо известны. По окончании аудиенции король ласково с ним распростился, затем повернулся к де Помпонну и сказал ему, смеясь: «Ну как! Вы довольны?»

Пятнадцатого февраля 1669 года монахини Пор-Рояль де Шан, которым, конечно, тот же Саси сделал выговор, решили подписаться под «Формуляром». 18-го они были допущены к причастию после четырехлетнего отлучения. 13 мая постановлением совета было утверждено разделение на два монастыря, независимых друг от друга: монастырь Пор-Рояль в Париже (управляемый постоянной настоятельницей, назначаемой королем) и Пор-Рояль де Шан (у которого настоятельница будет переизбираться каждые три года){31}. В результате (и будущее это покажет) Пор-Рояль де Шан получил десятилетнюю передышку, которой он хорошо воспользовался. Но кульминационным моментом Церковного мира был сентябрь 1671 года. Когда скончался де Лионн, король назначил на его место племянника великого Арно, де Помпонна, посла Франции в Стокгольме, и ему написал собственноручно: «Получив это письмо, вы сразу испытаете разноречивые чувства: удивление, радость и смущение, так как для вас будет неожиданностью, что я вас назначаю государственным секретарем в тот момент, когда вы находитесь так далеко на Севере»{227}. Придворные еще больше удивились, когда Людовик XIV дал в Версале аудиенцию отцу Помпонна, старику Арно д’Андийи, приехавшему поблагодарить за милость, оказанную его сыну.

Если д'Андийи (1589–1674) являлся для избранных символом добродетели старого поколения судейского сословия, то для всех остальных он был отшельником, ярым августинцем. Старик вспоминал в своих «Мемуарах», что у его родителей было двадцать детей, из которых десять «умерли в младенчестве», а «десять других кончили или кончат свои дни в святом доме Пор-Рояля. Из пятнадцати детей, которых мне послал Господь, пять умерли в детском возрасте, трое из шести моих дочерей умерли как святые в Пор-Рояле, и я не могу не воздать хвалу Господу за то, что трое других моих чад следуют их путем»{4}. Все это не помешало королю принять старика д'Андийи — ему 84 года — с большой благосклонностью. Король сказал: «Только такое большое событие и могло вас заставить покинуть свое затворничество, но куда бы вы ни удалились, это не смогло помешать людям много говорить о вас. Но я порадую вас еще одним сообщением: вы увидите своего сына раньше, чем вы думаете, так как я потребовал, чтобы он возвратился как можно скорее». (Д'Андийи покинул двор двадцать семь лет назад.) Старик рассыпался в благодарностях перед молодым королем. Король на этом не прервал аудиенцию, он еще похвалил Помпонна, а затем сказал лестные слова старику Андийи как писателю: «К тому же я хочу высказать свое мнение, которое для вас очень важно, ибо это касается вашей совести. Я даже считаю, что оно может послужить вам поводом для исповеди: дело в том, что вы отметили в книге «История жизни Иосифа (Флавия)», что вам восемьдесят лет, и я сомневаюсь, чтобы можно было без тщеславия дать понять, что и в этом возрасте можно написать такое большое и прекрасное произведение»{9}.

И Арно д'Андийи, и его брат Антуан, и их друзья еще до наступления Церковного мира, писали, публиковали большие произведения, из которых — а жаль — мы прочли лишь одно: самую блестящую, самую значительную книгу, книгу Паскаля. В 1668 году были напечатаны произведения теолога Кенеля «Речения Господа нашего — Иисуса Христа, Воплощенного Слова, взятые из Нового Завета», затем труд Лансело «Новое изложение Священного Писания, рассчитанное на ежегодное полное прочтение». В 1669 году вышел первый том Николя (другие выйдут в 1672 и 1673 годах) «Постоянство веры в отношении евхаристии». В начале следующего года вышли «Мысли» Блеза Паскаля, посмертные фрагменты великой христианской апологетики, о которой мечтал этот разносторонний человек. В июне 1670 года был опубликован другой забытый труд о загробном мире — «Размышления о воскресных днях и праздниках» Сен-Сирана. Затем в 1671 году появляются «Христианские наставления», написанные этим же аббатом, извлеченные из его переписки. Все в том же году друг за другом вышли «Краткий курс (изложение) евангельской морали» Паскье Кенеля, «Обоснованность предубеждения против кальвинистов» Пьера Николя и того же Пьера Николя первый том «Эссе о нравственности» (публикации его продлятся до 1714 года). А в 1672 году началась очень важная публикация Библии, переведенной де Саси, которая займет тридцать томов. Итак, вместе с новым шедевром Паскаля появляется настоящая библиотека живущих или уже скончавшихся августинцев. Заглавия их книг говорят о содержании: приверженность к Священному Писанию; нравственная одержимость; забота о том, как себя защитить от нападок; стремление к тому, чтобы отмежеваться от Реформы. Знаменитое «золотое перо», о котором говорил папский нунций, является золотым для короля только такой ценой (да и то временно и при условии, что за ним пристально следят).

У придворных и у парижан (а они далеко не все читали эти книги, которые порой трудно воспринимать, за исключением «Эссе о нравственности», круг читателей которого был достаточно обширен) было много «друзей извне». В период Церковного мира большая часть элиты французского общества попала под влияние наставников (так называли отшельников, возвратившихся в Пор-Рояль» уже в 1669 году, — в общем, янсенистов). Некоторые из их приверженцев были верны им уже полвека. Другие же примкнули к ним, как маркиза де Севинье — сторонница и талантливая и полезная. В январе 1674 года она посещает Пор-Рояль де Шан, от которого приходит в восторг: «Пор-Рояль — просто Фивы. Это рай, это пустыня, где сосредоточилось христианское благочестие; это святое место, занимающее в окружности всего лишь одно лье. Здесь есть пять или шесть отшельников, которых почти никто не знает и которые здесь живут как кающиеся грешники святого Иоанна Климакоса. Монашки — это ангелы на земле… Я вам признаюсь, что была восхищена тем, что увидела в этом божественном уединении»{96}.

В том же, 1674 году нельзя не отметить и увлечения «Широкополыми шляпами» (так называли тогда иезуитов). В песне льстивыми словами воспевается почтение к ним:

У каждого в этом мире свой черед.

Всюду восхваляют не Арно,

А несравненного Бурдалу

И ухаживают за великим Феррье.

С некоторых пор праведные отцы

Светят ярче звезд для всех христиан.

Им ведом путь, ведущий прямо на небеса.

Хваленые «Наставники» — ничто рядом с ними.

Теперь в моде «Широкополые шляпы».

Борьба между обоими лагерями, которая сильно будоражит французскую Церковь, ее богословов, проповедников, писателей и педагогов, продолжается в течение всей этой передышки (иезуиты раздражены: передышка слишком затянулась). Если в рядах Пор-Рояля находятся Лансело и Николь, у иезуитов есть отец Бурр, который публикует в 1671 году «Беседы Ариста и Эжена». Если орден иезуитов гордится своим Бурдалу, у августинцев есть отец Соанен (великая надежда кафедры).

Удивителен и парадоксален факт, что эта внутренняя передышка, Церковный мир, продолжается во время долгой и жестокой внешней войны. И наоборот: внешний, дипломатический мир положит конец внутренней религиозной гармонии. 5 февраля 1679 года будет подписан последний договор, названный Нимвегенским; 15 февраля умрет герцогиня де Лонгвиль, защитница Пор-Рояля; 18 ноября король повергнет и де Помпонна. И снова разгорится борьба между теми, кто «правильно» и «неправильно» служит Господу Богу.

Глава XII.

ОРУЖИЕ КОРОЛЯ

О великий король, твои победы беспримерны!

И в будущем верна ли будет их оценка?

Сказания о древних героях надменны,

Но не найти в них подвигов, с твоими сравнимых.

Мольер

Короли высказываются не иначе, как при помощи пушек.

Фюретьер

Война — ненасытное животное; она королей делает великими, но не богатыми.

Монтекукколи

Людовик XIV пишет в самом начале «Мемуаров», предназначенных для наставлений Монсеньору, что короли «должны открыто отдавать отчет во всех своих действиях перед Временем и Всевышним и в то же время не правомочны отчитываться перед кем бы то ни было из смертных, чтобы не нанести ущерба своим основным интересам и не выдать тайны побудительных причин своих действий»{63}. Сегодня, через триста лет, нам хотелось бы понять эти «основные интересы», дать оценку этим действиям, найти путеводные ниш — даже самые тайные — этого поведения. Чтобы объяснить, а не просто осудить, надо проделать большую предварительную работу.

Явная сила: армия

Людовик XIV, которого только что наставлял духовник-иезуит, скажет, лежа на смертном одре, своему правнуку, будущему Людовику XV: «Я часто начинал войну по большому легкомыслию и вел ее из тщеславия»{26}. Типичная красивая исповедь в век барокко: благочестие подталкивает к преувеличению грехов. Нам же предстоит внести поправки, когда это будет нужно. Конечно, из 54 лет личного правления Людовика Великого (1661–1715) 33 года ушло на войны. А думали ли мы всерьез над тем, что представляли собой бесконечные вооруженные столкновения и их последствия во времена, когда два князя Церкви определяли судьбу государства? С 1635 по 1661 год кардиналы вели или поддерживали войны в течение 24 лет. Людовик XIV был не их продолжателем, а скорее их наследником. А знаем ли мы о том, что из 47 лет царствования австрийского императора Леопольда I, его подданные лишь семь лет (с 1664 по 1670 год и с 1699 по 1701 год) жили в мирное время?[46]

«Строительство армии»{164} занимает исключительно важное место. Если со смертью Мазарини государственные финансы кажутся расстроенными, то вина за это ложится не на одного Фуке и не на бытовавшую при нем бухгалтерскую неразбериху, а на военные издержки, связанные с войной против Испании, которая длилась до 1659 года. Эта война вызвала трехкратное увеличение налогов и народное возмущение, не говоря уже о тех жертвах, слезах, разорении, которые связаны с борьбой против Габсбургов. Но если в 1661 году административная революция Людовика XIV и Кольбера произошла безо всяких беспорядков и кризисов, причину этого надо искать в постоянном усовершенствовании французских государственных институтов, которое стимулируется непрерывным поиском главного двигателя войны. Следовательно, можно утверждать, что война, причинившая стране большой ущерб во второй трети XVII века, в то же самое время способствовала формированию современного государства, даже созданию современной Франции.

В 1635 году королевская армия насчитывала всего лишь 25 000 человек; после смерти Ришелье в ней уже было 100 000 человек. Кардинал показал на примере Людовику XIV, что надо проводить политику, опираясь на крупные военные силы.

В момент заключения Пиренейского мира, в 1659 году, французская армия насчитывала теоретически около 250 000 человек. Мишель Летелье воспользовался перемирием, чтобы «произвести реформу» в армии (мы сказали бы сегодня «чистку»): военные силы королевского дома были ограничены численностью в 10 000 человек, для регулярной пехоты набирали 35 000, для кавалерии — 10 000, в целом конкретная общая цифра войск доходила до 55 000 офицеров, младших офицеров и солдат. Государственный военный секретарь обучал своего короля искусству селективного очищения, без которого армия теряет постепенно свою настоящую силу и возможность будущего обновления.

Людовику не было пяти лет, когда Летелье, назначенному 13 апреля 1643 года, было поручено управлять военными силами, которые затем перейдут в ведение Лувуа (умер в 1691 году), а потом к Барбезье (умер в 1701 году). Это министерское наследие продолжительностью в пятьдесят восемь лет, выпавшее на долю трех поколений, в результате свяжет воедино высший административный аппарат и талантливую и стойкую династию. Но когда не стало Мазарини, в распоряжении молодого короля оказалось не только 55 000 военных, тщательно отобранных, но и славный административный и технический аппарат, которому по тем временам не было равного. Мишель Летелье не прекращал его совершенствовать в течение восемнадцати лет, наблюдая за «обычным и необычным в ведении войны, внутри и за пределами королевства»{165}. Летелье тщательно проверял счета генеральных казначеев, внимательно следил за армейскими интендантами (должность, которую сам занимал до 1643 года), поощрял комиссаров и военных контролеров, улучшал режим переброски войск и квартирования. Это был «настоящий сизифов труд»{165} — приходилось преодолевать очень много препятствий и трудностей в этой области. Высшие военные начальники не имели привычки подчиняться гражданской власти, приносить в жертву «перу» гордость «шпаги». Командиры рот считали менее разорительным подкупать военных комиссаров и ответственных за парады, чем вербовать положенное количество солдат. Каждый из них тормозил набор изо всех сил, и это делалось с легкостью потому, что «в середине XVII века армия была лишь частично королевским постоянным институтом»{165}.

Армия находится на пути преобразований, за которыми следит Мишель Летелье, компетенцией которого король восхищается и действия которого поощряет. Особенно с момента заключения Пиренейского мира, а именно в период между 1661 и 1663 годами и 1665 и 1666 годами (когда готовится война, названная Деволюционной), понадобилось огромное количество приказов, подписанных именами Людовика и — чуть ниже — Летелье, чтобы завершить процесс национализации армии и установить в ней настоящую дисциплину. Уже в 1662 году само министерство имеет четкую структуру, и королевским актом от 24 февраля 1662 года Лувуа официально назначается сотрудником своего отца.

Летелье не довел свои реформы до логического конца (Лувуа тоже, хотя был хозяином положения в период с 1677 по 1691 год, обладал огромным авторитетом и огромной властью). Генералы, особенно те из них, которые, как де Тюренн, имеют высокое происхождение и большой авторитет, продолжают не подчиняться директивам высокопоставленных чиновников, даже приказам министра. Покупка военного звания и принудительный набор в войско — вот два традиционных порока, мешающих вербовке. Но позитивные элементы все-таки преобладают. Король отныне располагает в верхнем административном эшелоне департаментом с хорошо налаженной структурой. В 1665 году военные дела распределяются между пятью отделами. Один занимается уставной частью, другой контролирует персонал, третий рассылает депеши и конфиденциональные инструкции министра, четвертый наблюдает за переброской войск, пятому поручены вопросы продовольствия и жалованья. Каждый отдел подчиняется старшему чиновнику (Жан-Батист Кольбер сам получил такую же подготовку с 1648 по 1651 год). И этот старший чиновник — отныне высшее должностное лицо, возведенное без особых затруднений в ранг дворянства и удостоенное королевских почестей.

Военные комиссары, которых приструнили надлежащим образом, увеличивают число общих и частных войсковых смотров, охотятся за «фигурантами», этими лжерекрутами, которых подкупают начальники, не набравшие должного количества солдат и вводящие в заблуждение на смотрах свое начальство. Лувуа будет лишь следовать проторенным путем, чтобы дисциплинировать этих чиновников, которым вменяют сегодня в обязанность подготовить и осуществить модернизацию армии.

Сам Лувуа является, возможно, лучшей находкой своего отца. Ему удается очень быстро завоевать доверие короля. Он пользуется поддержкой Людовика XIV, его влияние стремительно растет в период с 1663 по 1667 год, когда он начинает активно участвовать в составлении всех предписаний и даже в принятии решений. С 1667 по 1677 год — в то время, когда Летелье, назначенный на пост канцлера Франции, уходит с поста государственного секретаря, — Лувуа появляется в роли соправителя министерства. В течение десяти лет отец и сын распределяют между собой все обязанности. Мишель Летелье, человек малоподвижный, весь поглощен администрированием и дисциплиной. Лувуа же, министр по особым поручениям, предпочитает заниматься вопросами техническими и тактическими{114}. Летелье, по происхождению, по образованию и по манерам человек судейского сословия, является одним из самых ловких придворных своего времени{97}. Молодой маркиз де Лувуа, сформированный министерской бюрократией, человек судейский по образованию и по занимаемой должности, навязывает генералам короля гражданскую опеку лишь потому, что он таким парадоксальным образом стремится реализовать свое военное призвание, от которого ему пришлось отказаться.

Благодаря сотрудничеству Летелье, отца и сына, уже в 1666 году родилась сухопутная армия, выгодно отличающаяся от разнородных банд Тридцатилетней войны. Это уже королевская армия. С 1656 года король назначает пехотных офицеров. В 1661 году, как мы видим, он не решается сохранить должность генерал-полковника, которая стала свободной после смерти герцога д'Эпернона. Людовик оставляет такую же должность в кавалерии, но ограничивает власть ее носителя. Отныне монарх назначает не только маршалов Франции, не только генералов (генерал-лейтенантов армий и бригадных генералов), но и полковников (звание полковника отныне чаще встречается, чем старое название «командир полка»).

Король и его министры почти на всех уровнях постепенно установили больше порядка и ввели какую-то логику. С 1661 года полковник — это лицо, назначение которого определяется его компетентностью, — стал главным человеком в каждом полку{165}. Мало-помалу увеличивается также административная власть майора, но функции этого офицера будут точно определены только в XVIII веке. А основы военной иерархии были четко заложены теоретически уже в 1653 году, но практически она проявляется четко, совершенствуется с каждым днем. Итак, желая обеспечить быстрое увеличение численности войск, король решил, что тем из офицеров, которые ушли в отставку после 1659 года и хотели бы оставить за собой минимум военных обязанностей в надежде вернуть в какой-то момент полностью свой чин, можно будет в дальнейшем назначить содержание, равное половине оклада за выполнение службы сроком в полгода. Также замышляется общий план отмены практики продажи чинов (Лувуа ограничит ее позже чинами полковников и капитанов, Шуазель распространит ее лишь на полковников, Сен-Жермен попытается искоренить продажу абсолютно) и предпринимаются первые меры, призванные положить начало его осуществления: в 1664 году продажа запрещена в четырех ротах лейб-гвардейцев Его Величества, в самой престижной, самой элитарной кавалерии, представляющей королевский дом.

Людовик XIV и Летелье понимают, как важно хорошо содержать войска и заботиться об их оснащении всем необходимым. Приказом от 20 июня 1660 года устанавливаются правила оплаты регулярных войск (в полках и ротах, не относящихся к военному ведомству). Другим приказом устанавливается в ноябре 1665 года система поэтапного передвижения. Третий приказ определяет длительность военной службы. Четвертый — калибр пули. К несчастью, приходится импортировать ружья и мушкеты, изготовленные по разным стандартам, в основном из Льежа, Голландии и даже Швеции. Король и его министры понимают также первостепенную важность психологического фактора во всякой военной системе. До 1708 года при войсках не было организованной медицинской службы; но уже с 1647 года были отданы десятки приказов, чтобы определить подчиненность и установить иерархическую четкость между корпусами, как в регулярных войсках, так и в королевской гвардии. «Воинская доблесть, — напишет позже Клаузевиц, — выкристаллизовывается лучше под воздействием корпоративного духа»{159}. Накануне Деволюционной войны всякий старый солдат мог рассказать, по крайней мере в общих чертах, как строятся наши силы.

В королевском доме сначала идут лейб-гвардейцы, затем большая жандармерия (жандармы и легкая кавалерия короля), мушкетеры, малая жандармерия (жандармы и легкая кавалерия королев, Монсеньора, Месье), полк французских гвардейцев, полк швейцарских гвардейцев. В регулярных войсках французские полки идут впереди известных иностранных полков. Во французской инфантерии предпочтение отдается старым войсковым частям, шести «старикам», «которые идут в таком порядке: Пикардия, Пьемонт, Шампань, Наварра, Нормандия и морской флот. Есть еще шесть «старичков» — полки, которые были созданы немного позже и которые носят имена своих командиров» (в 1714 году будут уже фигурировать вперемешку имена людей и названий провинций: Левиль, Бурбонне, Овернь, Таллар, Буффлер и Леруаяль{138}). Затем следуют другие полки, согласно дате их образования. С тех пор корпоративный дух глубоко и неуловимо проникает во все поры войсковых частей, не так, как теперь. Сегодня кавалерист глядит свысока на пехотинца, а тот видит в каждом солдате из подразделения тылового обслуживания человека, увиливающего от фронта. В 1666 году, в то время, когда Летелье имеет такое значение, как будто он является «частью самого короля»[47], пехотинец, преисполненный гордостью, что он имеет честь служить в какой-нибудь старой военной части, считает себя выше «наездника» (так назывался тогда кавалерист), даже сержанта недавно образованного полка. Мог ли век, в котором было так развито местничество, избавить от него армию? Королевские войска были хорошо организованы в иерархическом отношении; в них был силен дух соревнования, и им теперь нужно было получить определенное подкрепление, чтобы превратиться в грозную, устрашающую силу. Король это понимает, когда создает в 1665 году 37 новых кавалерийских полков{165}. Есть чем обеспокоить Испанию и даже всю Европу.

Тайное оружие: военно-морской флот

Сила наших наземных армий была в какой-то степени подтверждена и продемонстрирована победами, которые предшествовали Вестфальскому и Пиренейскому договорам. В 1661 году мало что можно было сказать о нашем морском флоте. «В 1660 году французский флот <…> состоял не более чем из девяти линейных кораблей, к тому же они были третьеразрядными, трех транспортов (что в общем составляло двенадцать кораблей) и нескольких галер»{237}. Вот почему мы не колеблясь называем «тайным оружием» морские силы, над созданием которых начиная с 1661 года в течение нескольких лет Кольбер трудился ради славы короля.

По правде, в противоположность Венере, флот не вышел из пены морской, и то, что мы считаем рождением, было во многом возрождением. В действительности именно кардинал Ришелье способствовал созданию собственного военного флота. Этот реалист, наделенный богатым воображением, верно увидел в море то стратегическое пространство, которое оно будет всегда представлять. В ту эпоху, когда военный корабль еще был похож на своего коммерческого собрата, кардинал связал землю и море, увязывая также необходимость создания большой морской силы с торговыми амбициями{276}. Ему не удалось полностью довести дело до конца. Франция страдала от отсутствия морских традиций, от феодальной и раздробленной структуры своего адмиралтейства. Нескончаемая война с Габсбургами показала, что организация защиты наземных границ со всех четырех сторон является приоритетной необходимостью. Географическое положение, впрочем, было для нас не очень благоприятным. Тогда как англичане были морскими из-за своего островного положения, а голландцы были обязаны морю своим богатством (эти гезы моря подняли бунт, одержали победу и обрели независимость), мы страдали — и страдаем теперь еще — от разъединенности наших восточных берегов (побережья Средиземного моря, где тогда царствовала галера) и нашего западного побережья (от Байонны до Дюнкерка). Ришелье не тратил попусту время и потрудился не напрасно. Кардинал национализировал флот. Будучи «главным суперинтендантом навигации и торговли» (с 1626 года), он стал осуществлять контроль над всеми четырьмя традиционными адмиралтействами (Франция, Гиень, Бретань и Прованс) и заложил основу для общего командования, которое должно было заменить аппарат, выполняющий лишь юридическую и оборонительную функции. Наконец, если деятельность Ришелье, направленная на создание портов, была неудачной — поскольку Бруаж неумолимо засыпало песком — и если кардинал построил не очень много кораблей, тем не менее морскому строительству был дан импульс, и оно, как большой линейный корабль, двигалось, набирая скорость: о силе этого импульса можно судить по замечательным успехам деятельности Кольбера, которые без этого нельзя было бы объяснить.

С 1660 года Кольбер занимался галерами восточного побережья; а с сентября 1661 года формально управляет «восточным и западным побережьями, с конца 1665 года он действует как государственный секретарь; с 7 марта 1669 года становится государственным секретарем официально; 12 ноября 1669 года — после назначения графа де Вермандуа (ему два года) на должность адмирала Франции — он достиг вершины морской власти{273}. До 1683 года Кольбер будет руководить флотом. Его сын и наследник, маркиз де Сеньеле, продолжит эту политику, которая будет осторожной с финансовой точки зрения и смелой, претендующей на гегемонию. Сегодня считают также, что Луи (1690–1699) и, особенно, Жером (1699–1715) де Поншартрены, наследники Кольбера и Сеньеле, были хорошими продолжателями новой традиции[48].

Сама карьера Кольбера показывает, как глубок интерес, который испытывает Людовик XIV к флоту, поскольку расширение министерской власти в этой области является одним из важных актов первой половины его правления. Повышенное внимание, проявляемое королем к Дюнкерку, купленному у Англии в 1662 году и который король посетил в 1680 году, вызвано не только военными, политическими и религиозными, но и морскими интересами. Известно, что Кольбер трудился бок о бок со своим повелителем над проблемами морского флота с 1661 по 1683 год (по крайней мере, на это ушло четыре тысячи часов), так почему же столько авторов повторяют, что Людовик XIV очень мало интересовался флотом? Нас вводит в заблуждение его скромность: тогда как в наше время любой президент или министр надевает на себя флотский мундир и осматривает даже трюмы боевых кораблей, великий король, который считал себя лично некомпетентным — в противоположность своему кузену герцогу Йоркскому, будущему Якову II, — удовлетворялся тем, что командовал сухопутными войсками. Да и как Кольбер, даже будучи контролером финансов, имевшим большие возможности, мог бы растратить столько экю, экипировать и укрепить порты и арсеналы, построить столько военных кораблей, так изменить быт, заставить переносить лишения такое количество офицеров и матросов без согласия, поддержки, солидарности и постоянного соучастия своего короля? После смерти Кольбера в 1683 году наш флот уже превосходит английский королевский флот на 45 единиц. В нем насчитывается 112 кораблей (из которых двенадцать первого ранга и двадцать второго ранга), 25 фрегатов, 7 брандеров, 16 корветов и дюнкеркуазов, 20 транспортов{237} и 40 боевых галер{293}, то есть 220 действующих кораблей.

Чтобы создать за двадцать лет такую военно-морскую силу, надо было суметь, как Кольбер, мобилизовать большое количество людей, зажечь дух соревнования, как это сделал Людовик XIV, сыграв роль его инициатора и арбитра. Лучшие капитаны кораблей 1683 года: Амблимон, Коэтлогон, Реленг, Виллетт-Мюрсе; лучшие начальники эскадр: маркиз д'Амфревиль, Шаторено, Жан Габаре и маркиз де Прейи, генерал-лейтенант, пришли из сухопутных войск. Вы можете представить, что означает для полковника получить в командование сразу, с места в карьер, крупный корабль? При Людовике XIV линейный корабль водоизмещением в одну тысячу тонн стал обычным явлением. Конечно, случались и неудачи. Граф д'Эстре, генерал-лейтенант армии, перешедший на службу во флот и ставший вскоре вице-адмиралом, загубил свою эскадру в 1678 году в районе Антильских островов.

Главные штабы — это еще не все. Нужны и офицеры-моряки, даже пришедшие из торгового флота. Нужны матросы. Пытаясь покончить с «прессом», этой прискорбной системой вербовки путем облав, Кольбер уже в 1669 году придумывает режим призыва (прямого предшественника нашего учета военнообязанных моряков), назначением которого является набор моряков, призываемых на военную службу, с предъявлением минимума профессиональных требований. И тут министр короля показывает свою изобретательность. Лувуа же потребуется двадцать лет, чтобы подобная система могла быть применима в сухопутных армиях. Напротив, Кольбер очень сильно подражает Мишелю Летелье, вводя в действие административный морской корпус. По воле короля эти офицеры-администраторы (флотские интенданты, генеральные комиссары, каптенармусы, флотские писари) — впрочем, иногда благородного происхождения, иногда братья или кузены офицеров кораблей — играют более важную роль, чем военные офицеры. Этот административный корпус, более образованный, более дисциплинированный, более однородный в то время, чем корабельный корпус, устанавливает порядок в портах и арсеналах короля: в Бресте, Тулоне, Рошфоре (созданном в 1666 году, чтобы заменить Бруаж, пришедший в упадок), а также в Дюнкерке, Гавре, Марселе (порту, в котором швартуются галеры).

Многие авторы изобличали, по непроверенным жалобам, «тиранию» людей пера, не понимая, что Реленги или Габаре были бы неспособны контролировать финансы и управление военных портов, так же как генеральные комиссары не смогли бы руководить в бою эскадрой или дивизией. Флотский и галерный административный аппарат, происходивший в основном из судейского сословия, имеет огромную власть. В XVIII веке эта власть кажется чрезмерной; она была необходима для того, чтобы сделать флот национальным и даже государственным при правлении Людовика XIV. Чтоб создать сеть администраторов и наблюдать за ней, Кольбер охотно прибегает к просвещенному непотизму. Своего кузена Жана Кольбера де Террона, бывшего интенданта армии в 1661 году, назначает главным интендантом морских сил западного побережья (с местом пребывания в Рошфоре, новом арсенале, задуманном и руководимом самим Терроном). Своего кузена Мишеля Бегона (1638–1710) министр назначает в 1682 году интендантом Американских островов, позже флотским интендантом в Рошфоре; а Франсуа Бегона, брата Мишеля (1650–1725), — флотским казначеем в Тулоне{126}.

Большие корабли и галеры

Версальский музей хранит любопытное полотно Жан-Батиста де Лароза. На нем представлены Сеньеле, преемник своего отца Кольбера, герцог де Вивонн, галерный генерал, и Бродар, интендант, присутствующие при чудо-монтаже в Марселе осенью 1679 года галеры, сконструированной из отдельных частей. Сборка длилась меньше одного дня; в пять часов после полудня спущенная на воду галера{202} плывет к замку Иф{293}. Кольбер и Сеньеле, придерживавшиеся того же мнения, что и самые высокородные офицеры королевского флота, были очарованы этими грациозными кораблями Востока. На Средиземном море их навигационные качества отличны: галеры могут плавать против ветра, не лавируя. С ними нет таких осложнений, как с античными триремами. Они легки, быстры и маневренны благодаря своему латинскому парусу и необычному изяществу своих форм. У галерного флота отборный состав высших офицеров — какой-нибудь Ларошфуко, к примеру, предпочитает быть здесь, а не на полуюте корабля, — на нем используются в качестве гребцов осужденные, которые в большинстве своем солдаты-дезертиры. В штиль галеры ходят на веслах, что обеспечивает им временное преимущество над большими кораблями. Но галеры стреляют только в направлении своего хода. Их вытянутый корпус служит лафетом для пушек, установленных на носовой части.

Галеры — при условии, что их не будут выводить за пределы Средиземного моря, — могут еще некоторое время быть использованы: их флот будет расформирован в Марселе только в 1748 году. Впрочем, наши противники (король Испании), наши «враги» (турки) и наши друзья (Папа, Мальтийский орден) продолжают вооружать галеры. Вот почему для Людовика XIV галеры — вопрос престижа (королевская французская галера будет такой же большой, такой же красивой, такой же быстрой, как королевская испанская галера), и он поощряет своих министров прилагать все усилия, чтобы довести численность флота до сорока единиц и быть на равных по количеству боевых кораблей с католическим королем или даже превзойти его. Разделяя пристрастие своего короля, будучи, как и он, покоренными красотой этих кораблей, Кольберы — отец и сын — мечтают в течение тридцати лет, а затем даже заражают своей страстью Поншартренов, перегнать несколько соединений галер к западным берегам Франции. Таким образом, вдруг появляются то в Рошфоре, то в Дюнкерке эти анахроничные суда, не приспособленные к океанским волнам. За небольшим исключением, они здесь совершенно не нужны.

Хорошо зарекомендовали себя в навигационном отношении у западных берегов корабли округлой формы, которые являются объектом постоянных забот министра и королевских кораблестроителей. Стремясь поскорее сравняться с Голландией и Великобританией, Кольбер хочет иметь много таких кораблей, хочет чтобы это произошло в самый короткий срок, чтобы эти корабли были хорошими, быстроходными и красивыми. Министр считает, что искусный мастер верфи должен уметь построить линейный корабль за пять месяцев. Он организует индустриальный шпионаж, чтобы построить прочные морские корабли, привлекает во Францию голландских кораблестроителей, суля им денежные премии и предоставляя социальные преимущества. Вскоре Франция переходит от стадии практиков, достигших мастерства на верфях, к стадии инженеров-специалистов, которые в своем даровании могут сравниться с такими военными инженерами, как Вобан. В конце правления Людовика XIV англичане, в свою очередь, будут пытаться украсть у нас формы и габариты наших кораблей. Вот так-то осуществляется прогресс во флоте. А пока наши инженеры и наши мастера военных верфей могут воспользоваться книгой Дассье «Кораблестроение» (1677) и «Теорией строительства кораблей» отца Оста (1697). Предполагается, что отец Ост — подставное лицо графа де Турвиля.

Кольбер хочет также иметь быстроходные военные корабли: скорость и маневренность могут быть определяющими в бою. К 1670 году анонимный верфенный мастер написал, что он сделал чертежи легкого фрегата, взяв за образец формы некоторых рыб{276}. Для славы короля нужны еще и престижные корабли. Поэтому министр должен заботиться об их импозантности и красоте. Скульптурно вырезают бушприты, спереди — фигуры, сзади — кормовые надстройки{146}. Большие корабли начала правления Людовика XIV украшены самим Лебреном, как, в частности, «Солей руаяль», построенный в Бресте в 1669 году и потопленный в 1692-м, во время битвы при Ля-Уге, в которой он принимал участие под флагом де Турвиля. Украшения на кораблях делал также скульптор Пюже.

Однако главное внимание уделяется техническим качествам. Усилия инженеров постоянно направлены на то, чтобы совершенствовать конструкцию кораблей и приспособить их для выполнения тех целей, которые перед ними поставлены. Кольберы открыли знаменитого Пти-Рено и помогли ему (Кольбер де Террон оплатил его обучение, Сеньеле устроил его в административное бюро флота). Этот баск (его настоящая фамилия Бернар Рено д'Элиссагаре) «изобрел машину для вычерчивания моделей кораблей, затем придумал галиоты для бомб, маленькие военные корабли, на которых устанавливали большие пушки, стреляющие на ходу судна разрывными или зажигательными снарядами» на расстоянии трех четвертей лье{274}. Абраам Дюкен самым суровым образом использовал это оружие, когда его эскадра бомбила город Алжир в 1682 году.

Чтоб быть в состоянии изготовить такое разнообразное оборудование — строить и оснащать корабли, содержать в исправности боевые эскадры, лить пушки для флота, изготовлять паруса, перлини, пеньковые тросы, малые якоря, боеприпасы, — Кольбер и Сеньеле вводят в строй, по крайней мере, в трех военных портах (Бресте, Рошфоре и Тулоне), «целый индустриальный комплекс»{276}, объединяющий лесопильные и литейные заводы, канатное и парусное производства и другие специализированные цехи. Ремонт подводной части корабля первого класса требует (лишь для него одного) огромного количества леса, льняных оческов, смолы, краски.

Кольбер не смог до конца убедить Людовика XIV в том, что выгодно развивать дальние и колониальные плавания. Министр и его король вскоре, во всяком случае, поняли, что голландцы, эти «ломовики моря», и англичане имели морской флот с многолетней традицией и очень сильно в этом опережали других. Идея довести тоннаж торгового флота до уровня военного вскоре была отброшена. В одном вопросе Жан-Батист Кольбер проявил большую дальновидность, чем Ришелье; он предложил наиболее приемлемое для Людовика решение, которое даже вызвало его молчаливый восторг: вместо того чтобы конкурировать напрямую в торговле с морскими державами, королевство Франции могло вкладывать больше средств в военный флот и именно таким образом превзойти возможности своих соперников. Король и его министр не только мечтали о большом военном флоте, они его создали и сделали оперативным в течение сравнительно короткого времени (1664–1674 годы).

Риск, конечно, был в том, что можно было поддаться соблазну и использовать этот флот.

Эффективное оружие: дипломатия

У войны свои причины, которые необязательно приемлемы для разума, но с которыми дипломатия обязана считаться. Дипломатия, как и война, является основным предметом обсуждений и забот совета министров; она, как война, входит в сферу исключительной компетенции короля. «Руководил ли Людовик XIV лично иностранной политикой? Это очень простой вопрос, так как на него можно сразу ответить утвердительно»{281}. Ничего не представляется более важным для монарха старого режима, чем ведение переговоров, заключение альянсов и договоров. Мощь государства, его авторитет, его величие измеряются при сравнении его с другими государствами. Дипломатия — это по преимуществу оружие короля, управляющего как добрый отец семейства своими наследственными землями. Он может управлять внутри государства, передавая свою власть или даже позволяя ее разделить (король делает интендантов; интенданты, в свою очередь, создают себе подчиненных). Но он никому не передает высшее управление иностранными делами. Он внушает дофину, что нет более приятного занятия для монарха, чем дипломатия: «Иметь возможность видеть все, что творится на земле, узнавать ежечасно новости <…> обо всех народах, тайны всех дворов, настроение и слабые стороны всех королей и всех министров других государств»{63}. И чтобы никто не имел ложного об этом представления — ни Монсеньор, ни потомство, — он посвящает дипломатии львиную долю своих «Мемуаров».

В течение всего правления Людовика XIV французской дипломатией управляли четыре высокопоставленных чиновника: де Лионн (умер в 1671 году), Симон Арно де Помпонн (временно впал в немилость в 1679 году), Кольбер де Круасси (умер в 1696 году) и его сын маркиз де Торси (который был отстранен от должности по нелепой причине в 1715 году). Кроме них, было много других советников, у которых не было соответствующих полномочий, но которые оказывали влияние на внешнюю политику. Это были виконт де Тюренн, Жан-Батист Кольбер, маркиз де Лувуа, маркиз де Шамле, де Шамийяр, канцлер де Поншартрен, даже граф де Бержик. И кто может утверждать, что Людовик XIV изменил бы свою иностранную политику трижды, десять или пятнадцать раз с одним-единственным желанием: последовать совету тех, к кому он обращался. Вероятнее всего, он подбирал людей, которые больше всего подходили для осуществления его замыслов. На самом деле, король нисколько не отступает от выбранного им курса, заставляет принимать нужные решения и проводить их в жизнь{281}. Он берет на себя целиком ответственность за все.

Накануне Деволюционной войны Людовик будет смотреть на столкновение с Испанией как на «обширный полигон», который ему даст большие возможности проявить себя. Но он тотчас же сделает поправку: «Наша храбрость, как бы велика она ни была, не должна пренебрегать советами нашего разума»;{63} следует отметить, что в то время «слава» короля или его оружия является всего лишь символом славы нации, нации, которую обязаны защищать донкихоты, но которую кормят и обслуживают санчопансы.

Славу королевство приобретает явно в 60-е годы, как и в годы правления кардиналов; и предшествовало этому прямое или косвенное принижение Австрийского дома и потеря влияния Испании и ее империи. Все, кажется, тогда благоприятствовало Франции: демографическая обстановка, которая компенсировала с лихвой экономическое опережение Соединенных Провинций и Англии; ослабление императорской власти в Германии; раздел Италии; возросший авторитет наихристианнейшего короля, победившего Его католическое Величество. В тот самый день, когда в 1660 году Людовик XIV и Мария-Терезия, его молодая супруга, въезжали в Париж, можно было прочитать надпись на Триумфальной арке (рядом с которой стоит статуя Генриха IV), где молодой король сравнивается со своим предком. Текст в переводе на французский язык звучит так: «Один и другой подарили своим народам благополучие мирной жизни, но второй распространил его на весь мир, утихомиривая все королевства благодаря своему посредничеству».

Посредничать можно успешно в том случае, если уметь поддерживать, создавать сторонников за границей. И король Франции в этот момент достаточно богат, чтобы осуществить такую программу «золотой ценой и этим крепко привязать к себе монархов и министров других государств. Можно было подумать, что вся Европа продажна»{281}. На землях Священной Римской империи князья и епископы оспаривают друг у друга преимущество быть включенными в список получающих нашу денежную помощь. Но Франция должна еще отправить мешки с золотыми экю восстановленному на троне Карлу II, королю Англии, двоюродному брату Людовика XIV, недовольным в Венгрии, польскому королю, своим шведским союзникам. Наше правительство надеется такой ценой досадить британскому парламенту, разыграть карту князей Священной империи против императора, поддержать союзников, способных нанести ему удар с тыла, укрепить шаткую верность нерадивых своих протеже. До Нимвегенского мира, по крайней мере, но иногда и после него дипломатия Людовика XIV пользуется этим старым способом, доведя его до такой степени эффективности, которая привела бы в изумление самого Людовика XI. Однако ничего нет прочного в этом грешном мире, так что предательства, отход от альянсов, увертки и отречения от данных обещаний союзников, которым мало заплатили, не вызывали, судя по всему, у министров Короля-Солнце ни малейшего удивления.

Пример со шведами говорит сам за себя. Франция осыпала милостынями этого северного помощника, страну, которая получила лакомый кусок в 1648 году, страну, в которой насчитывается менее трех миллионов подданных. Благоприятный Оливский мир (1660) был подписан лишь благодаря посредничеству Мазарини. И Франция, «традиционная союзница Швеции», подписала с ней в 1663 году торговый договор, укрепив тем самым союзнические пакты. Однако это не мешает Швеции вести переговоры с Англией в 1665 и в 1672 годах, с Голландией в 1675 и в 1679 годы, несмотря на состояние войны. В начале 1668 года она будет примыкать к Тройственному союзу, и англо-голландцы ей вручат за это, в качестве первого взноса, сумму в 480 000 риксдалеров серебром. Однако принятое ею обязательство, направленное против Франции, останется лишь на бумаге, если Париж даст ей дополнительные субсидии. В 1672 году, по Стокгольмскому соглашению, те же шведы будут гарантировать Франции в случае необходимости свое выступление против немецких князей и даже против голландских кораблей в обмен на незамедлительную годовую ренту в 400 000 экю, которая должна возрасти до 600 000 экю в случае открытого военного столкновения. На этот раз они выполняют свои обязательства, подписанные, благодаря дипломатическим усилиям маркиза де Помпонна, и за которые в данном случае не пришлось, по крайней мере, слишком дорого заплатить»{257}.

После Нимвегенского мира дела пойдут не так легко. Политика «присоединений» будет вызывать все большее и большее раздражение в землях Империи. Злоязычные католики будут упрекать наихристианнейшего короля в том, что он не помог, как поляки и лотарингцы, защитить Вену и христианство от турецкой опасности. Протестантские государства не простят отмену Нантского эдикта (1685). Будет намного труднее содержать штат сторонников за границей. К тому же эта политика субсидирования по-настоящему разорительна. Франция, слишком часто находившаяся в состоянии войны с Европой, будет медленно приближаться к своему финансовому краху. Но в шестидесятые годы мы еще до этого не дошли. Французская дипломатия не нуждается даже в секретности. Она в открытую претворяет в жизнь свои замыслы, опираясь на свой большой авторитет. В одном случае она запугивает, в другом — обольщает, но почти везде и всегда производит сильное впечатление.

Акты великолепия

Франция 1661 года и последующих лет, у которой было 18 миллионов подданных, хорошо обученная армия, быстро растущий современный флот, обновленное административное управление, блестящее духовенство, где наблюдался расцвет науки и искусств, не могла не продемонстрировать в стиле барокко, в стиле эпохи свое могущество, не могла не воспользоваться им, не злоупотребить им. Казалось, что все эти положительные факторы, которыми тогда располагала Франция, уравновешивались почти полностью отрицательными или нейтральными моментами, которые позволят Людовику XIV установить в Европе свое личное правление, как это делает генерал армии, отдающий приказ трубить сигнал к атаке.

Леопольд I, который на два года моложе короля Франции и у которого тоже есть духовник-иезуит, почти полностью потерял непосредственное влияние на князей Священной империи. С 1662 года ему приходится противостоять на востоке армиям турецкого султана. В Мадриде, униженном заключением Пиренейского мира, будущее династии покоится исключительно на инфанте, будущем Карле II, хилом ребенке, родившемся 6 ноября 1661 года. С 1660 года Лондон живет в период правления восстановленных на троне Стюартов. В своих «Мемуарах» 1661 года Людовик XIV напишет: «Кромвель умер, и король восстановлен»; брак Месье с сестрой Карла II Английского должен был способствовать тому, чтобы этот монарх продолжил служить интересам короля Франции{63}. Своевременные субсидии должны были довершить дело. В Соединенных Провинциях временно был отстранен от власти дом Нассауско-Оранских принцев, дом неспокойных ярых протестантов, стремящихся к захватам. Больше нет поста статхаудера (главного полководца). Патрициат Голландской провинции руководит политикой республики. Ян Де Витт, «великий пенсионарий», менее агрессивен, менее нетерпим и менее враждебен по отношению к католической Франции, чем были и будут позже статхаудеры и партия оранжистов. Людовик XIV уверяет, что Господь послал на землю Яна Де Витта «для свершения великих дел»{216}. Итальянские государи — либо наши союзники, либо нас боятся. Наши связи простираются до ближневосточных портов, до Венгрии, Московии, Полыни. У Людовика XIV не было еще таких козырей: армии в 150 000 солдат (пока всего 50 000), флота из 100 линейных кораблей (пока всего 9 или 10), а он уже заранее с умыслом внушал в Европе мнение о себе как о блистательном короле, которого надо бояться. Его «акты великолепия» призваны продемонстрировать уже в 1661 году всем иностранцам — дворам, канцлерам, народам — величие правления этого короля.

Когда барон де Ваттевиль, представитель в Лондоне католического короля, грубо отказал графу д'Эстраду 10 октября 1661 года в приоритете — до сих пор признаваемом, — Людовик XIV выгоняет в отместку из Фонтенбло и из своего королевства графа Фуэнсалданья, посла Филиппа IV. А когда король Испании предложил отозвать Ваттевиля и посоветовал своим послам воздержаться от появления на публичных церемониях в Лондоне, Людовик тут же потребовал, чтобы обязательство не соперничать с посланниками Франции было распространено на все дворы. 24 марта 1662 года в присутствии послов, министров, посланников на торжественном приеме король Франции принимает извинения, приносимые Испанией. Составляется протокол и подписывается нашими четырьмя государственными секретарями. Людовик XIV напишет своему сыну: «Этот успех можно было бы, конечно, назвать значительным, поскольку я добился того, на что мои предшественники даже не надеялись, заставив испанцев не только признать, что они не претендуют на соперничество, но даже пойти на то, чтобы торжественно и документально закрепить это свое признание. И я не знаю, был ли за всю историю монархии более славный для нее факт: ибо короли и монархи, которых наши предки видели иногда у своих ног оказывающими им почтение, выступали не как короли и не как монархи, а как простые сеньоры небольших княжеств, которые у этих сеньоров были в ленном владении и от которых они могли отказаться. Здесь же почтение совсем другого рода — короля королю, короны короне, которое не оставляет ни малейшего сомнения даже нашим врагам в том, что наша монархия является первой во всем христианском мире. Этот успех, впрочем, не был бы таковым, я могу это с уверенностью сказать, если бы я не действовал от начала и до конца по своей собственной инициативе гораздо чаще, чем следовал бы советам других, и это было для меня в течение долгих лет поводом для радости»{63}.

Этот «повод для радости» будет длиться еще дольше, так как станет одной из тем официальной истории правления Людовика XIV и отражен будет в надписи на медали («Jus praecedendi assertum confitente hispanorum oratore XXIV MARTII M. DC. LXII» — «Право первенства подтверждено признанием посла Испании»{71}). Это будет запечатлено, по карандашному наброску Шарля Лебрена, на медальоне, который можно увидеть в Галерее зеркал в Версале («Франция и Испания там представлены в образе двух женщин, которых можно узнать по их атрибутам. Испания представлена женщиной, приносящей извинения, а ее лев, который является символом Испании, расположился у ног Франции, рядом с которой стоит богиня правосудия и держит в руках весы, чаши которых находятся в равновесии, что должно означать: она вынесла свое решение»).

Этого унижения Испании было достаточно, чтобы подтвердить, что Франция стала играть главенствующую роль. Не к этому, однако, стремился Людовик XIV. В течение лишь одного 1662 года — года, который закончился славным въездом короля Франции в город Дюнкерк, купленный у англичан, — Европа наблюдает за тем, как Людовик XIV пытается вырвать с помощью тайного договора Лотарингию у ее герцога Карла IV;[49] как Людовик XIV хочет навязать свою волю Папе, воспользовавшись ничтожным инцидентом, связанным с выходкой корсиканской гвардии;[50] как, наконец, Людовик XIV навязывает де-факто королю Англии новый порядок морских салютов. В морях, считающихся английскими, корабли Франции отказываются салютовать первыми; в морях, считающихся французскими, «от мыса Финистера в океане и от Гибралтара в Средиземном море»{216}, корабли английского флота отныне будут «так же» приветствовать корабли наихристианнейшего короля. Если бы Карлу II Стюарту не были срочно нужны наши субсидии, то вопрос о салютах мог бы стать причиной войны. Но ему нужны были наши субсидии, и по всему видно, что в шестидесятые годы король Франции ими распоряжается как ему заблагорассудится. Но Людовик XIV знает, до какой точки можно дойти, чтобы не зайти слишком далеко. Как было бы хорошо, если бы он соблюдал эту меру!

Глава XIII.

«СЛАВНЫЕ ДЕЛА»

Едва ты появляешься, и целая провинция

Присягает твоим лилиям и признает твои права,

И ты свершаешь подвиг в девять дней,

На который другим королям потребовались бы века.

Пьер Корнель

О, великий король, перестань побеждать, или я перестану писать.

Буало

Бальзак сказал об одном завоевателе: «Слава, которую он обрел своими победами, измеряется длительностью ее сияния!»

Фюретъер

Есть такие старые книги (древние или… современные), где рассказы о войнах Людовика XIV звучат как бесконечная жалобная песнь. Их авторы, стремясь усилить звучание похоронной мелодии, попросту забывают как о недавнем прошлом, так и о том, что за ним последовало, забывают о причинах, обстоятельствах и последствиях этих войн. Они восхваляют Ришелье, оправдывают Мазарини, но критикуют или осуждают Людовика XIV, и коренная причина таких расхождений во мнениях не понятна. Ведь наши враги были одни и те же: испанцы и имперцы. И цель у них была та же: разжать тиски, в которых держали нас Габсбурги. Всегда было несколько фронтов, несколько армий, несколько тактик. Ришелье и Мазарини могли бы, как и Людовик XIV, сказать на смертном одре: «Я слишком любил войну». Сказав так, они подменили бы чем-то вроде полулжи чувство выполненного долга (и сознание необходимости защищать государственные интересы).

Короля-Солнце часто упрекают в том, что его войны были слишком затяжными (не понимая, что притяжательное местоимение «его» здесь не к месту, ибо конфликты не зависели только от Франции и ее монарха): шесть лет длилась война с Голландией, десять лет — против Аугсбургской лиги, тринадцать лет — за испанское наследство. Распространено также мнение, высказываемое с оттенком иронического презрения, что война за права королевы (1667–1668) была «просто военной прогулкой». Подобные критики, вероятно, полагают, что существует некое скрытое соотношение между количеством месяцев или годов войны и подходящим числом раненых и убитых.

Признание, что «войны Людовика XIV» (как их называют) велись в благоприятных для Франции условиях и приводили к хорошим результатам, свело бы на нет подобную критику. Но слишком многие авторы забывают, что предшественники Короля-Солнце начинали и продолжали «свои» войны в условиях гораздо более неблагоприятных: при большей шаткости внутреннего положения, в королевстве, наводненном иностранными войсками или ненадежно защищенном от иноземного вторжения. Они забывают также о выгодах и о приобретениях, которых добивались часто в результате военных побед. Сегодня еще в коллежах и университетах учат, что Утрехтский мир 1713 года был причиной больших потерь для Франции в Европе и за морем. Нашим соотечественникам не рекомендуется обозначать на карте границы 1715 года и рядом чертить границы 1661 года. Простое сравнение этих двух линий дает четкое представление об активности баланса, то есть становится сразу ясно, сколько было приобретено.

В 1667 году у наших предков не было никаких угрызений совести. Еще до первой большой кампании Людовика XIV все говорили только о славе короля. Никому и в голову не приходило отделять его славу от славы государства. Никому в голову не приходило также вникать в глубокий смысл этого слова — настолько оно казалось объемным и естественным. Кстати, даже слава ради славы — то, к чему стремится шестнадцатилетний полковник, — никому не показалась бы пустой игрой. Если, как скажет позже Монтескье, монархия зиждется на чести, то не может быть ни бесполезного служения, ни бесполезного подвига.

Силы вторжения

Торжественность, с которой подписывались важные договоры при старом режиме, побуждает проводить четкую грань между состояниями войны и мира. Но вместе с тем в XVII веке не так уж строго придерживались буквы закона. Реалистически мыслящие главы государств начинали военные действия до объявления войны. Те же лидеры не дожидались, когда противостоящие силы выдохнутся, чтобы начать переговоры. Мирный договор был часто простой передышкой. Война часто походила на скрытый мир, а мир еще чаще был вооруженным миром.

Впрочем, термины «война» и «мир» имеют достаточно общее, слишком абстрактное значение. Эти термины — несовершенные инструменты для измерения полноты этих понятий: война, мир в масштабе Европы — ничего вообще не стоят, когда речь идет о какой-то маленькой стране. Как, например, объяснить и квалифицировать отношения между Французским королевством и несчастным Лотарингским герцогством? Как определить статус жителей этих столь оспариваемых окраин в период между восшествием на престол Людовика XIV и его смертью? Как увидеть здесь малейшие изменения в политике при переходе от одного Бурбона к другому? Когда в 1633 году Людовик XIII вторгся в Лотарингию, принудил Карла IV отречься от престола и занял Нанси, это уже была третья оккупация этой маленькой страны французами. Мец, Ту ль и Верден были заняты нами с 1552 года, но только Вестфальский мир нам их присудил окончательно. Когда Карл IV, восстановившись в своем герцогстве, возобновит военные действия против Людовика XIII в 1641 году, французские войска вторгнутся в четвертый раз в Лотарингию: эта оккупация продлится 20 лет, до Венсеннского мира, подписанного в 1661 году, мира, который был лебединой песней Мазарини. Вторая оккупация страны французскими войсками (1670–1697) — ответственность за нее полностью лежит на Людовике XIV — была осуществлена по той же причине, что и первая, а именно: желанием наказать этих лотарингцев, которые посмели предпочесть союз с имперцами союзу с Францией, — и к этой причине прибавилась еще одна, существенная: стремление утвердиться в Эльзасе. Что касается третьей оккупации (1702–1714), сами даты достаточно красноречиво все объясняют: перед лицом европейской коалиции, перед лицом Императора, который оспаривал у Филиппа V испанскую корону, в то время как французское владычество распространилось (после Рисвика) на весь Эльзас, ни один глава французского государства не мог бы уступить Империи и ее союзникам земли, из которых могла исходить угроза для восточной части королевства или которые могли бы быть использованы для ее прикрытия.

С самого начала единоличного правления Людовика XIV соотношение сил было явно благоприятно для Франции. Она оккупировала герцогство уже в течение девятнадцати лет; все канцелярии признают, вот уже тринадцать лет, ее суверенитет над городами Мец, Туль и Верден; с января 1633 года в Меце действует необычайно активный и инициативный парламент (инструмент, при помощи которого Людовик XIV будет проводить свою политику «присоединений»); никто уже не принимает всерьез несчастного Карла IV. Он сначала отрекся от престола, а потом — от своего отречения. Его отстранили от участия в Вестфальских переговорах. Он был пленником короля Испании. Пиренейский мир вернул ему его владения, но в несколько урезанном виде. Он приезжает в Париж в конце 1660 года в качестве просителя. Людовик и Мазарини ему возвращают, как бы из снисходительности, в силу Венсеннского договора (от 28 февраля 1661 г.), его герцогство Бар при условии, что он признает себя вассалом короля Франции. Но эта сделка никого не обманула. Людовику XIV нужна была Лотарингия во что бы то ни стало для защиты своего королевства и для перехода своих армий; Карл же преимущественно разыгрывал, и прежде и еще совсем недавно, имперскую карту.

Двадцать второго марта, сразу после смерти Мазарини, герцог признает ленную зависимость от короля Франции и клянется ему в верности, отдавал в залог герцогство Бар. Франция забрала у него Зирк и разрезала его герцогство пополам (одна из полос прикрывает наши войска, следующие по дороге Париж — Мец — Страсбург. Нанси больше не защищен никакими укреплениями. Однако в течение нескольких месяцев Карл IV, у которого нет потомства и который ненавидит своего племянника и законного наследника, не перестает льстить Людовику XIV. Он заключил Монмартрское соглашение (1662), по которому после его смерти Лотарингия и Барруа будут возвращены французской Короне; а пока уступка Марсаля послужит залогом нового союза. Однако еще до того как был отдан приказ нашим войскам двинуться и занять этот форт (1663), Людовик узнает от своих агентов, что Карл IV снова смотрит в сторону Вены, делает все, чтобы укрепить Марсаль и увеличить его гарнизон. Тогда Людовик XIV, как сделали бы на его месте Генрих II, Генрих IV или Людовик XIII, приказывает приступить к осаде этого города, что и было сделано 17 августа.

Марсаль-на-Сейле — небольшой город, но он возвышается над Мецем и прикрывает Люневиль и Нанси. С 1632 года вокруг него ведутся переговоры между Лотарингией и Францией. Он стал своего рода символом. Король готов даже начать войну, чтобы присоединить к Короне обещанный город. Во всяком случае, Марсаль заслуживает того, чтобы король явился за ним лично. Итак, после мессы в честь Людовика Святого, отслуженной в часовне Лувра, Людовик XIV 25 августа двинулся на восток по дороге на Шалон. 30 августа он уже был в Меце. 31-го король провел смотр войск маршала де Лаферте-Сентерра, которые предназначались для подкрепления осаждающим Марсаль. Этой демонстрации оказалось достаточно. Людовику на сей раз не придется демонстрировать свое искусство в деле осады городов. В понедельник, 3 сентября, Карл IV приезжает в Мец, чтобы подписать новый договор: Марсаль уступается Франции. Королевство побеждает без боя. В рассказах о подробностях этих событий особенно наглядны сила и эффективность нашей военной машины. Стоять гарнизоном в Меце или в Вердене было тогда равносильно выполнению военной задачи.

По воле монарха часть французских войск, генералов и солдат находятся в постоянной боевой готовности. Людовик XIV ввел у себя за восемьдесят лет до Фридриха Великого систему этого полководца, систему, которая обеспечивает благодаря постоянной, малозаметной и интенсивной подготовке успех в молниеносных кампаниях. Без национального контингента графа Жана де Колиньи — отборных частей силой в шесть тысяч солдат — фельдмаршал Монтекукколи не смог бы раздавить с такой легкостью в Сент-Готхарде на реке Раба турецкие войска визиря Кепрюлю. Вена была временно спасена (1 августа 1664 г.).

В тот же год французский корпус, насчитывающий 6000 солдат, под командованием генерал-лейтенанта де Праделя овладевает в октябре городом Эрфурт в Тюрингии и восстанавливает в нем власть Майнцского архиепископа. Через несколько месяцев Людовик XIV посылает в противоположную сторону, но с тем же намерением — заставить уважать договоры, небольшую армию в Соединенные Провинции. Оборонительный союз, подписанный 27 апреля 1662 года, связывает на деле оба государства. Дело в том, что, воспользовавшись морской войной между Англией и Голландией, епископ Мюнстерский оккупировал республику силами двадцатипятитысячного войска. На море Франция вводит в действие свой молодой военный флот, построенный Кольбером, и приходит на помощь своим голландским союзникам в Карибском море (1666).

Эти четыре неравных по своему значению подвига будут запечатлены на отчеканенных медалях во славу царствования Людовика XIV{71}. В них заключен общий политический смысл (Франция придает очень большое значение заключенным союзам) и общий военный смысл (наземные и даже морские силы наихристианнейшего короля могут наносить удары там, где они этого пожелают, когда пожелают, и делают это весьма эффективно). Медали имеют также военно-политическое значение, которое присуще всякой глобальной стратегии. Если бы не присущая Людовику XIV сдержанность и скромность, которые заставляют нас часто скорее предполагать, чем утверждать что-либо о нем, мы бы сказали, что его военные дебюты находятся в полном соответствии с его идеалом. Он явно предпочитает «нокаутирующий удар» войнам на истощение. Не был ли он предтечей Фридриха, предшественником израильских современных стратегов?

Права королевы, или право сильного?

Вопрос об испанском наследстве, с точки зрения историка-романтика Огюста Минье, определял политику Людовика XIV в течение всего периода его правления. Принять такую точку зрения означало бы приписать королю простоту суждения и упрямство, которые присущи идеологам, но абсолютно чужды прагматикам. Кстати, в начале сентября 1665 года, когда в Европе стало известно, что Филипп IV оставил после своей смерти хилого четырехлетнего наследника, ни один государственный муж не мог себе представить, что восхождение этого ребенка на мадридский престол, которое то объявлялось неминуемым, то откладывалось на короткое время, будет держать мир в напряжении до самого конца XVII века (до ноября 1700 года).

В течение нескольких недель, которые последовали за кончиной Филиппа IV, все канцелярии очень интересовались здоровьем инфанта дона Карлоса, ставшего Карлом II, и тщательно изучали испанское завещание. Филипп IV поручил регентство своей супруге, а наследство оставил полностью Карлу. Он подтвердил устранение Марии-Терезии, основанное на договоре 1659 года. В случае пресечения мужской линии все права должны были перейти Маргарите-Терезии, младшей дочери короля, невесте императора Леопольда.

Французская дипломатия вынуждена была действовать, принимая во внимание эти неблагоприятные моменты. Но Людовик XIV выгодно использует международное положение, в частности отвлекающий момент, каким является война между англичанами и голландцами (июнь 1665 — июль 1667 года). Кстати, в окружении короля и де Тюренна прилагаются усилия, чтобы восстановить права Марии-Терезии. Первым аргументом (подарком, припасенным кардиналом Мазарини) была ссылка на невыполнение пункта о компенсации: 500 000 экю, обещанные в приданое в 1659 году, почти полностью не выплачены. Если пункт, касающийся приданого, не выполняется, то почему должны выполняться пункты об отказе от наследства? Если же пункт об отказе от наследства остается в силе, следует возместить отсутствие золотых экю территориальной компенсацией.

Вторым аргументом, выдвинутым в 1662 году, была ссылка на право передачи наследства преимущественно по старшинству. По обычаям Брабанта и в какой-то степени Нидерландов в случае нескольких последовательных браков наследство переходит детям от первого брака. Следуя этому обычаю, Мария-Терезия, королева Франции, дочь от первого брака Филиппа IV, должна была получить в Брабанте (а также в соседних провинциях) право на полное наследство, исключая Карла II, ребенка от второго брака. Но юристы Людовика XIV умалчивают, что право преимущества по старшинству относится к частному праву и что они его произвольно перенесли в область государственного международного права. Этот тезис о праве преимущества по старшинству детально изложен и развит в своего рода Белой книге, написанной по указанию короля неким Дюаном и озаглавленной «Трактат о правах наихристианнейшей королевы на разные государства Испанской монархии». В ней изложены причины, приведшие Людовика XIV на грань войны: «Как король, он считает себя обязанным не допустить такую несправедливость; как супруг, он хочет противодействовать этой узурпации; как отец, он считает своим долгом обеспечить целостность достояния своему сыну»{113}.

Ссылаясь на право преимущества по старшинству, Франция отстаивает свое право «в Нидерландах, от лица королевы», на четырнадцать провинций или больших вотчин: на Антверпен, имперскую Фландрию (Алст), Мехелен, герцогство Лимбургское, Верхний Гелдерн, герцогство Брабантское, на остаток провинции Артуа, Камбрези, графство Эно, Намюруа, графство Рош-ан-Арден, Арлонский маркизат, солидную часть Люксембурга и, наконец, на порядочный кусок графства Бургундского{215}. Право в данном случае всего лишь предлог. Стремление к славе очевидно.

Но самая главная побудительная сила здесь — желание обеспечить надежную границу, вытекающее из древних традиций, которыми руководствовались прежние правители. Все происходит так, как если бы юристы и дипломаты Его Величества написали черным по белому заключительную часть программы возвращения территорий, которую предвидели Людовик XIII и Мазарини.

Легко догадаться сегодня, что Людовик XIV выдвигал максимальные требования в расчете на то, что удастся получить хотя бы шестую часть того, на что он рассчитывал (последующий ход событий подтвердит это). Если Людовик и хочет поживиться остатками испанских владений в Нидерландах, то он вовсе не жаждет иметь чрезмерно длинную границу с Соединенными Провинциями. Он понимает, что овладение устьями Шельды может помирить за наш счет Англию и Голландию, эти две протестантские страны, две «морские державы» Европы. Итак, Людовик XIV играет, при помощи де Лионна, тонкую и не лишенную логики игру, которая заключается в том, чтобы напугать Испанию и одновременно успокоить Лондон и Гаагу.

В начале весны 1667 года король Франции предъявляет свой ультиматум, подкрепляя его полным набором своих козырей. В конце апреля начались в Бреде мирные конференции при участии Англии, Нидерландов, Швеции, Дании и Франции. Они кажутся затяжными, но все может измениться: примирение Лондона и Соединенных Провинций способно сорвать французский проект или сделать его выполнение опасным. 8 мая Людовик посылает краткое изложение «Договора о правах» королеве-регентше Испании; 9 мая он посылает копию этого документа, переведенного надлежащим образом «Их Высоким Могуществам Генеральным штатам», сопроводив ее письмом, объясняющим разрыв мирных отношений{201}. Голландцы, чрезвычайно обеспокоенные, делают попытку нанести решительный удар Англии: 14 июня Рюйтер подходит со своим флотом к самому Лондону, 31 июля в городе Бреда подписан мирный договор.

Вдова Филиппа IV высокомерно отвергает просьбу Франции. Она не желает ни отчуждать, ни уступать «ни единой деревни, ни единого хутора Нидерландов»{113}. Этот типично испанский ответ нисколько не учитывает соотношение сил, которое явно благоприятно Людовику XIV. В течение многих месяцев король покупает или строит корабли, отливает пушки, создает склады продовольствия, размещает гарнизоны вдоль северных границ, устанавливает артиллерийские парки.

Часть этих приготовлений делается французами в открытую, без вызова, совершенно спокойно, с осознанием своей силы.

19 января 1666 года Тюренн проводит в Бретей (Пикардия) осмотр десятитысячной армии. Король не только присутствует на параде своих королевских частей и нескольких отборных полков, но еще и инспектирует, расспрашивает, награждает или наказывает. Он принимает участие в маневрах, руководит пробным боем. Кольбер сокрушается из-за высокой стоимости парадов{113}. На самом деле, чтобы придать больший блеск этой новой школе Марса, которая подчеркивает заслуги юного Лувуа и дает представление о достигнутых успехах за последние пятнадцать лет, Людовик повелевает близким, а иногда и некоторым придворным сопровождать его. Развертывание войск происходит обычно в Гробуа, Муши, Море, Фонтенбло, в окрестностях Конфлана и Коломба, но чаще всего на равнине Уй. 5 и б мая 1666 года королевская кавалерия (гвардейский корпус, жандармы, легкая кавалерия, элита нашей армии), французские и швейцарские гвардейцы дефилируют перед королем, королевой и многочисленными вельможами и дамами. Но самые громкие аплодисменты и наивысшее удовлетворение короля вызывает появление пятилетнего Монсеньора во главе своего дофинского полка. С 8 января 1666 года по 22 апреля 1667 года Людовик XIV посвящает не менее двадцати двух дней для объезда своих войск{167}.

«Король шутя захватывает Фландрию»{96}

В мае 1667 года Людовик XIV бросает хорошо обученную пятидесятитысячную армию без объявления войны на штурм Фландрии. Испанский губернатор Нидерландов Кастель-Родриго располагает всего лишь двадцатитысячным войском. Он знает, что только чудо может его спасти от поражения{113}. Он лишь с грехом пополам может укомплектовать гарнизоны своих фортов. Следовательно, начинающаяся кампания может вылиться лишь в осадную войну{215}. А осадная война, даже если обороняющийся находится в слабой позиции, никогда не бывает простой военной прогулкой. Все полководцы это хорошо знают — и маршал д'Омон, который командует корпусом, развернутым на западе, и маршал де Креки, которому поручено прикрывать военные операции с востока, и виконт де Тюренн, командующий центральной армией.

Король доверяет своим компетентным специалистам. Он разделяет намерение де Тюренна, открывает Вобана, который тотчас же внушает ему доверие. Он скорее царствует, чем руководит своими армиями. Впрочем, часть двора и правительства ему помогает и восхищается им. Людовик выехал из Сен-Жермена 16 мая. С 20 по 24 мая он произвел смотр своих войск в Амьене в присутствии королевы (разве эти солдаты не являются защитниками прав Марии-Терезии?), герцогини де Лавальер (королевские грамоты относительно герцогства де Вожур датированы этими числами мая), которая перестала ему нравиться, и Атенаис де Рошешуар (прекрасной маркизы де Монтеспан, звезда которой восходит и сияет). 25 мая этот мини-двор удаляется в Компьень. С 8 по 14 июня, с 20 июля по 4 сентября королева, несколько вельмож и дам вернутся, чтобы чествовать галантного победителя, вышедшего, как им кажется, из поэмы Ариосто. Создается впечатление, что герои Волшебного острова переселились в Нидерланды. А «права королевы», в которые никто всерьез не верит, — не становятся ли они залогом для большого рыцарского турнира?

Театр этих причудливых подвигов вроде бы соблюдает три известных классических правила, взятых из Аристотеля: единство места (Фландрия), единство действия (всем управляет Людовик XIV) и даже единство времени, ибо осажденные города и крепости быстро сдаются, не в силах противостоять бешеному натиску французов и искусству их инженеров. Д'Омон берет Берг, Вёрне, Армантьер и Куртре. Тюренн овладевает Беншем, Шарлеруа и Атом (Шарлеруа был сдан маркизом де Кастель-Родриго в развалинах: Людовик остановится в нем со 2 по 17 июня, чтобы восстановить фортификации города и разместить в этой крепости французский гарнизон{167}). Король руководит осадой города Турне, который тотчас стал мил его сердцу и остался таким на всю жизнь. Здесь была вырыта траншея 22 июня, город сдается 25-го, замок — 26-го. Штурм города Дуэ и его взятие осуществляются в пятидневный срок. Король уже здесь 2 июля, в субботу, когда его армия окружает город. Дуэ капитулирует 6-го, и король вступает в него 7-го. Но въезд победителя в город был обставлен скромно. Поскольку борьба велась за наследство королевы, Людовик и Мария-Терезия устроили торжественный въезд в Дуэ вдвоем позже, через две недели после его взятия. Форты сдаются один за другим, и Людовик их собирает, как зрелые плоды. 1 августа Ауденарде сдается королю после пятидневной осады, проведенной под руководством маршала д'Омона. На следующий день Людовик овладевает Алстом. 10 августа он располагается лагерем недалеко от Лилля с намерением осадить эту столицу Валлонской Фландрии. Лилль был одним из самых укрепленных городов Нидерландов, но он продержится всего лишь девять дней, после того как будет вырыта траншея, и его капитуляция будет подписана в ночь с 27 на 28 августа{167}. Вобан много сделал для быстрейшего проведения этой операции.

В течение этого славного боевого лета, когда Людовик с легкостью увенчал себя лаврами победителя, подстегиваемый еще желанием поразить свою Атенаис, двор и военные с интересом следили за поведением молодого монарха. Письма маркиза де Сен-Мориса, датированные 1667 годом, содержат наброски портрета короля во время похода, написанные с натуры. Наш король полностью отдается игре в войну со всеми ее трудностями, тяготами, опасностями. «Если надо, он спит на соломе». «Он проводит всю ночь на бивуаке и ложится спать только утром» (3 июля); «он отправляется на бивуак каждый день и покидает его лишь с восходом солнца» (18 августа). На военных советах перед началом операции «он очень мягко обращается с подчиненными». «Его армия и его завоевания занимают его полностью». «В опасных ситуациях он проявляет большую твердость и ведет себя ровно и спокойно, как на балу». Он рискует собой как из личной храбрости, так и для того, чтобы показать пример своей армии. В конце августа, во время осады Лилля, он «каждую ночь и часть дня проводит верхом под огнем пушек вражеской крепости, он бывает на всех бивуаках, появляется на батареях, но никогда не спускается в траншею, потому что его офицеры категорически возражают против этого; а однажды, узнав, что они подставляют себя под обстрел, он (король) говорит им: «Раз вы хотите, чтобы я берег себя ради вас, я тоже хочу, чтобы вы берегли себя ради меня».

Людовик, который все время проводил верхом и почти не спал, похудел, лицо его вытянулось, и манера одеваться изменилась. «Он сильно загорел, осунулся», стал носить одежду из «буйволовой кожи, и волосы у него были часто взъерошены». Но он может также появиться «очень опрятно одетым». «Он тратит много времени на то, чтобы как следует одеться; кончики его усов завиты кверху, иногда он проводит полчаса перед зеркалом, чтобы уложить их как следует при помощи воска»{93}. Именно так герои Ариосто, приукрашенные образцы версальских праздников, представляют себе военные игры, за которыми последуют для них еще более сладкие удовольствия.

Начиная с июля Европа обеспокоена явными и быстрыми успехами французов в Нидерландах. Это способствует ускорению переговоров в Бреде открытому сближению между Англией Карла II и Голландией великого пенсионария Яна Де Витта (у которого все больше и больше вызывают опасение французские «союзники») и, наконец, заключению Тройственного союза, подписанного в Гааге в январе — мае 1668 года. Соединенные Провинции, Англия и Швеция грозят Франции войной в случае, если она вздумает закрепить за собой свои завоевания 1667 года и откажется от посредничества. Со своей стороны, агенты Людовика XIV проводят в Империи настоящую политику обольщения (особенно при помощи звонких монет), а нашему послу в Вене де Гремонвилю удается добиться от Леопольда I 19 января 1668 года согласия заключить тайный «договор о разделе» Испании и ее колониальной империи: в данном случае «права королевы» лишь своего рода задаток, частичная уплата в счет платежа за долю, зарезервированную Францией Людовика XIV на случай пресечения рода мужских наследников испанской ветви Австрийского дома{113}.

Не дожидаясь ни договора Гремонвиля, ни Гаагского договора, Людовик XIV решил ускорить осуществление проекта, задуманного им еще год назад: овладеть провинцией Франш-Конте. Принц де Конде, который является губернатором Бургундии, которого Лувуа предпочитает Тюренну, представляется самым подходящим для этого человеком. В декабре 1667 года он приезжает в Дижон, чтобы закончить в строжайшей тайне подготовку новой молниеносной кампании. Король же покидает Сен-Жермен 2 февраля, сразу по окончании мессы. Он прибывает в Дижон 7го, где ему докладывают вечером, что Безансон капитулировал. Принц де Конде захватил город без единого выстрела. Сален тоже не выказывает желания сопротивляться. Людовик XIV подступает 10 февраля к Долю, который был в то время столицей провинции; город капитулирует во вторник, 14 февраля, открывая ворота победителю, который въезжает в сопровождении своего кузена Конде и немедленно заказывает мобелен, а в это время Лувуа проявляет все большую и большую инициативу: диктует муниципалитету текст присяги наихристианнейшему королю. За этим следует осада города Гре. Людовик подойдет к стенам Гре 15-го, примет его капитуляцию 19-го и в тот же вечер отбудет в Париж.

Жители Франш-Конте, не являющиеся ни испанцами, ни французами, мечтают о невозможном нейтралитете, выказывают порой некоторую горечь. Они догадываются, что молниеносной кампании предшествовала обработка многих именитых граждан их провинции, и говорят, что их предали. Когда французы уберут свои войска, они на радостях устроят фейерверк и будут приветствовать Карла II. Когда же Испания, проснувшись наконец, снова наденет на них ярмо, они опять будут жаловаться. Таковы жители Франш-Конте. И вот как в 1667 году один из них выражает народное разочарование в стихах:

Доль пал после первой атаки,

Грей сдался, не дожидаясь атак;

Жу и Сент-Аньес отдали без боя ключи.

Разве, скажете, было не так?

Французы захватили нас без атак!

Людовик XIV и великий Конде победили без риска, но не без славы. Совершая свои подвиги, они обеспечили королевству основные условия, гарантирующие отныне возможность защищать «права королевы» при новой дипломатической конъюнктуре, создавшейся после примирения морских держав.

Не овладей Людовик временно провинцией Франш-Конте, англо-голландское соглашение могло бы лишить Францию всех ее завоеваний 1667 года. Но благодаря этой своей акции король смог заключить выгодный мир, сыграв роль щедрого победителя, которому чужды всякие империалистические амбиции. В конце февраля голландцы предлагают Кастель-Родриго свое посредничество. Завязывается и проигрывается игра четырехсторонних переговоров. Непримиримость, которую испанцы проявляют вначале, способствует сближению позиции Яна Де Витта с позицией Франции. В Сен-Жермене Людовик XIV заставляет сторонников войны (Лувуа, Тюренна и Конде) разделить точку зрения пацифистов (Летелье, Кольбера и Лионна). Предварительные условия мира подписываются 15 апреля.

Сам договор заключается в Ахене 2 мая, после бурных, но не очень продолжительных дебатов. Король Франции дает согласие на немедленное возвращение Карлу II провинции Франш-Конте. Он приобретает в Нидерландах множество полезных земель: к нашей Морской Фландрии (жемчужиной которой является Дюнкерк, купленный у англичан в 1662 году) прибавляются Берг и Вёрне. Приобретение Бенша и Шарлеруа обеспечивает нам передовые позиции в провинции Эно. Но самое главное территориальное преимущество нам дает присоединение Французской Фландрии. Она фигурировала, между прочим, не как единая провинция, а как целая коллекция городов со «всеми их судебными округами, землями, подчиненными различным вельможам, территориями, губерниями, округами, находящимися в подчинении прево, различными угодьями и т. д.»{215}, перечисление столь же расплывчатое, как и то, которое касалось Эльзаса при подписании Мюнстерского договора (наш уполномоченный де Круасси проявил себя там очень ловким). Это были Армантьер, Менен, Ауденарде, Турне, Куртре, Ат, Дуэ и, особенно, Лилль. Вскоре после подписания договора эти города, укрепленные Вобаном, дадут возможность королю выковать свой знаменитый «железный пояс». Они также представляют собой определенный этап в процессе покорения южной части Нидерландов. Не важно поэтому, что эти города не представляют собой «естественной» или хотя бы выровненной границы королевства. Извлечь из этого максимум выгоды было отныне делом дипломатов, инженеров и генералов Его Величества. А дело короля было — завоевать сердца их жителей.

Самым парадоксальным и таким же абсурдным и нелепым, какой была предшествующая война и каким мог бы показаться настоящий мир, было то, что главным приобретением Франции в результате подписания Ахенского мира была Валлонская Фландрия, в практике которой и даже в ее частном праве никогда не встречалось ничего о преимущественном наследовании по старшинству. Словом, права королевы должны были быть извлеченными разве что из рыцарских романов.

«Дорога чести»

Переход Людовика XIV через Рейн 12 июня 1672 года во главе армии, выставленной против Голландии, должен был выглядеть не менее рыцарским. Из этого перехода, пишет Вольтер, сделали «одно из величайших событий, которые должны были запечатлеться в памяти людей». Боссюэ охарактеризовал его как «знаменательный подвиг нашего века и всей жизни Людовика Великого». В действительности же два пехотных полка противника, лишенных артиллерийской поддержки, и пятьсот полностью деморализованных всадников пустились в бегство при приближении двадцатитысячной французской армии, которая, следует заметить, переправилась на противоположный берег вовсе не вплавь, а вброд, нисколько не побеспокоив речного бога. Но французы (и парижане, в частности) предпочли миф реальности. Можно по этому факту судить о популярности короля и его пропагандистских способностях. Однако нельзя пренебрежительно относиться к тем опасностям, которым подвергал себя король при других обстоятельствах. Война и связанные с ней обязанности отрывают его от двора на 97 дней в 1672 году, на 166 дней в 1673 году, на 69 дней в 1674 году, на 72 дня в 1675 году, на 84 дня в 1676 году, на 93 дня в 1677 году, на 60 дней в 1678 году. Итак, в течение семи лет Людовик XIV посвящает 641 день своей жизни богу Марсу.

Если не вызывает сомнения, что доблестный Генрих IV был полководцем и солдатом и что «Людовик XIII любил армию и сражения», то нет никаких оснований считать, что Людовик XIV «был всего лишь парадным генералом»{158}, как нет оснований предпочитать ему его брата, Месье[51]. До самого завершения Голландской войны, и особенно в конце ее, Людовик XIV проявит себя как незаурядный стратег и тактик. С первых же дней кампании он привлекает всеобщее внимание и является символом духа пылкой нации. После своего деда и своего отца он устанавливает на последующие времена традицию, по которой король «должен лично» руководить своей армией{159}. Клаузевиц увидит в этом выигрыш во времени, выгодное сочетание политика и военного. Образцовое мужество, с которым Король-Солнце шел на риск, восхищало его современников.

«Он сам идет в бой, — воскликнул Флешье в 1673 году, — чтобы обеспечить мир и спокойствие своим народам… Долг ему велит, — считает он, — указать своим подданным дорогу чести, познать их доблесть через собственный опыт и вознаградить их за заслуги, свидетелем которых он был сам. Он знает, что присутствие на поле боя монарха вселяет мужество и отвагу в солдат его армий и что тем сильнее и действеннее армия, если солдаты тут же, на поле боя, понимают, что их действия и их сила производят впечатление»{39}. Вот почему Людовик XIV разделяет по мере возможности все тяготы и опасности офицеров, младших офицеров и солдат. Так что позже, когда битвы, в которых они участвовали, будут изображены на медалях, на эстампах и гобеленах, слава короля впишется в них вполне заслуженно, конечно, это будет пропаганда, но уж ни в коей мере не ложь.

Идя впереди своих людей по пути славы, Людовик XIV способствовал возвышению своего дворянства, облагораживанию своего воинства, поддержанию верноподданнических настроений, духа лояльности, укреплению чувства национальной солидарности.

От Маастрихта (17 мая 1672 г.) до Арнема (16–27 июня), от Гента (24 мая 1673 г.) до Тонгерена (8 июля), от Грея (30 апреля 1674 г.) до Безансона (2–25 мая), от Катле (15 мая 1675 г.) до Филиппвиля (17 июля), от Конде (21 апреля 1676 г.) до Ауденарде (11 июня), от Валансьенна (4–19 марта 1677 г.) до Ле-Кенуа (27 мая), от Гента (1 марта 1678 г.) до Ипра (13–26 марта) — все перемещения короля, все его действия и решения были направлены на осуществление этих целей. И если бы эта Голландская война, которую историки ставят в упрек королю (считая пустяком приобретение Сент-Омера, Мобежа и Валансьенна и легкомысленно забывая о приобретении Франш-Конте), способствовала всего лишь укреплению лояльности и патриотизма, только за одно это о ней можно было бы судить менее строго.

Неизбежный конфликт

Голландская война разразилась, вопреки утверждению Фенелона, вовсе не из-за личного стремления к славе Людовика XIV. Нельзя также ссылаться в данном случае на объяснение, почерпнутое только в Белой книге, выпущенной по заказу французской пропаганды, которая комментирует события в духе своего времени: «Как только голландцы увидели, что могут обойтись без помощи Франции, они посчитали возможным выступить против нее. Они спровоцировали у соседних держав чувство ревности и заключили с Англией и Швецией знаменитый Тройственный союз. И тогда, в нарушение договоров о торговле и мореплавании, заключенных с ними в 1662 году, они запретили ввоз французских товаров или же обложили их непомерными налогами. Они также взяли на себя смелость присвоить себе громкие титулы арбитров королей, защитников законов, реформаторов религий, владык морей и выгравировали их на некоторых общественных памятниках: они не пропускали ни одного представлявшегося им случая, чтобы не вызвать неудовлетворение короля Людовика XIV»{71}. Этот текст интересен тем, что он знакомит нас с «политическими, экономическими и религиозными»{165} претензиями, объясняющими и вызывающими почти общее в то время настроение в католических кругах Франции. Но он, конечно, не исчерпывает всех причин, забывает упомянуть о том, что голландцы имели все основания быть недовольными тарифами, установленными Кольбером в

1667 году. А самое главное, он ничего не говорит о том, что количество религиозных, экономических и политических причин, способствующих развитию конфликта, растет начиная с 1648 года. Мнимая терпимость Соединенных Провинций — страны, где безжалостно и с дикой ненавистью сталкиваются друг с другом сторонники неминуемого предопределения (Бог, мол, заранее определяет одних в рай, а других в ад) со сторонниками более нюансированного предопределения, — заставляет нас позабыть, что Голландия делит с Женевой и Шотландией привилегию считаться крепким бастионом кальвинизма. Авторы, которые, начиная с адмирала Мехена{228} и кончая профессором Зеллером{299}, говорят, что Франция могла и должна была бы поддерживать союз с Голландией, чтобы тормозить развитие английского могущества, мыслят как протестанты чистейшей воды, как люди, не понимающие сокровенные, глубокие чувства наших предков. Если бы Вильгельм Оранский умер в младенчестве, другой статхаудер все равно поднял бы в один прекрасный день своих соотечественников на борьбу против французской монархии. Если бы должность статхаудера была упразднена, другой пенсионарий Голландии вместо Яна Де Витта спровоцировал бы Францию начать войну: в самом деле, за политическими трениями и вескими причинами конкуренции едва скрывается антагонизм между Реформой и Контрреформой.

В политическом плане Испанские Нидерланды отделяют Голландию от королевства Людовика XIV не только территориально, но еще и морально. Гаага хорошо понимает, что со времен Мазарини Франция только и думает, как бы поживиться за счет этих богатых провинций — урбанизированных, частично франкоязычных, плохо защищенных Мадридским двором, которые как бы сами напрашиваются на оккупацию французскими армиями. Чем больше будет кусок, который Франция «отгрызет» от этого региона, тем меньшей «преградой» станут Нидерланды между Голландией и Францией. Следует сказать в связи с этим, что мир, подписанный в Ахене, оставивший у испанской монархии сильный привкус горечи, далеко не успокоил нидерландцев. В наших руках был Лилль, мы продвигались к северу, мы открыто показывали свое стремление продолжать это движение и далее. Между тем республика кальвинистских торговцев, более склонная к коммерции и к мореплаванию, чем к ведению военных операций на суше, предпочитала иметь соседом не наихристианнейшего, а католического короля.

Экономические столкновения послужат детонатором. Начиная с 1668 года сам Кольбер поддерживает в Сен-Жермене партию войны. Он полагает в это время, что финансы уже достаточно им восстановлены, и приходит к выводу, что установленный им ультрапротекционистский тариф мало что дает. Отсюда решение, что Голландия (как Карфаген) должна быть разрушена. Кольбер, таким образом, опережает здесь Лувуа{165}.

Последний также делает ставку на войну. Он преемник, с 1655 года, своего отца Летелье и, введенный в государственный секретариат с 1662 года, становится в 1670 году главным руководителем этого органа{165}. За два года Лувуа если и не все предвидел (!), то, по крайней мере, все подготовил. Войскам хорошо платят (и эта оплата останется почти на том же уровне до самого конца конфликта), склады боевых припасов и продовольствия исправно пополняются. Франция начинает кампанию в надлежащих условиях: за несколько недель до того момента, когда противник мог бы подготовиться к нанесению ответного удара. Когда разражается Голландская война, «главный снабженец» армий Его Величества может вполне рассчитывать на перевалочные склады Дюнкерка, Ла-Бассе, Куртре, Ле-Кенуа и Лилля, Рокруа, Тионвиля, Меца, Нанси, Брейзаха и Пинероло, запасы которых рассчитаны на шесть месяцев{165}. Такая организация тыла и снабжения способствовала во многом ведению молниеносной войны.

Людовик XIV быстро оценил юного незаменимого министра. Он привлекает его к разработке стратегических решений, берет его с собой во все свои поездки, прислушивается к его замечаниям, касающимся вопросов тактики. Лувуа принимает участие в военных советах и очень скоро начинает важничать, он даже считает возможным навязывать свои взгляды прославленным полководцам, таким как герцог де Конде или виконт{1} де Тюренн, самолично решает множество вопросов во время осад. «Во время осады Маастрихта в 1673 году именно он фактически выполняет функции начальника генерального штаба армии». Он проявляет исключительную ясность ума и четкость при составлении приказов, которые отдает. Присутствие Лувуа в армии — залог порядка в войсках (только теперь, к примеру, солдаты привыкают к ношению формы), и случается, что Людовик XIV приказывает ему оставаться там до успешного завершения операции»{165}.

Лувуа — талантливый организатор, проявляющий склонность к глобальным стратегиям и хорошо в них разбирающийся. Он вполне заслужил свой титул государственного министра (I февраля 1672 г.), исполняя обязанности министра иностранных дел в период между смертью Лионна и приходом на этот пост Помпонна благодаря «успешно выполненной миссии при Кельнском курфюрсте, целью которой было добиваться изоляции голландцев{165}. Ему удастся уговорить короля в 1674 году, что необходимо ограничить сферу, в которой генералы могут проявлять свою инициативу. Создав «кабинетную стратегию», Лувуа наносит обиду старым полководцам и навязывает, именем короля и под прикрытием монарха, современную концепцию войны. Прискорбная кончина де Тюренна (1675), отвращение ко всему герцога де Конде и установление (также в 1675 г.) порядка продвижения по службе и организации командования, будут способствовать этой революции, которую через пятьдесят лет раскритиковал СенСимон, но которая была, вероятно, благотворной и даже наверняка необходимой для королевства.

Praevians victoria (указывающий путь к победе){71}

Шестого апреля 1672 года Людовик XIV объявляет войну Соединенным Провинциям; 23 апреля он поручает королеве «управлять королевством в его отсутствие»;{201} 27 апреля он вырывается из объятий маркизы де Монтеспан; в середине мая король вторгается в неприятельскую страну «во главе армии, прославившейся в предыдущих войнах и уже уверенной в своей победе»{71}. Осажденные города лучше укреплены и защищены, чем города Испанских Нидерландов; войска, их обороняющие, боеспособней, чем войска их соседей, но голландцы разделены: одни из них — сторонники республиканской партии великого пенсионария Яна Де Витта, а другие примыкают к партии оранжистов. Им приходится также противостоять на море франко-британской коалиции.

Посредничество Мадам помогло Франции добиться подписи Карла II и заключения секретного Дуврского договора (1670 г.), за которым последовало подписание в феврале 1671 года официального Парижского соглашения. Вопреки Тройственному союзу, заключенному ранее в Гааге, Англия обязалась поддержать Францию в случае вооруженного конфликта с Соединенными Провинциями. И вот настало время выполнить это обязательство.

7 июня 1672 года произошло морское сражение у британских берегов, вблизи Солебей, где семьдесят восемь кораблей герцога Йоркского и тридцать кораблей графа д'Эстре и Дюкена не сумели после мощной орудийной подготовки проявить себя полностью. Надо, правда, сказать, что семьдесят пять линейных голландских кораблей, с которыми они вступили в бой, находились под командованием знаменитого адмирала Рюйтера, в то время как наши корабли были явно недостаточно хорошо подготовлены в боевом и тактическом отношении, да и дисциплина была у нас не на должном уровне (д'Эстре и Дюкен потом наперебой обвиняли друг друга в бездарности и вялости). (В июне 1673 года состоявшаяся у Текселя новая артиллерийская дуэль между теми же флотами также не привела к решающему результату. Англичане нас обвиняли впоследствии в том, что мы систематически проявляли нежелание воевать как следует, и под этим предлогом вышли из игры).

Успешное форсирование вброд Рейна у Толуиса было воспринято как славная победа и компенсация после полунеудачи при Солебее. На следующий день, 13 июня, голландцы покинули свои «заставы», то есть оборонительные сооружения на Эйселе. За двадцать два дня войска Людовика XIV овладели сорока городами. «Амстердам принял даже решение сдать ключи города; почти вся Голландия оказалась покоренной за такой короткий отрезок времени, в течение которого возможно проехать по этой стране»{71}. Здесь сообща потрудились король, Месье, Тюренн, Конде, герцог Люксембургский.

Они добились бы еще лучшего результата, если бы Людовик XIV последовал совету своего кузена Конде и сразу после форсирования Рейна отдал бы приказ кавалерийскому корпусу захватить Амстердам. «Будь эта столица взята, — напишет позже Вольтер, — погибла бы не только республика, не было бы больше вообще никакой голландской нации»{112}. Тюренн же оказался слишком осторожным в своих советах; монарх и Лувуа слишком заботились о своей репутации специалистов по осаде городов, забывая, что нет большой заслуги в том, чтобы справиться с войском в 27 000 человек, когда располагаешь армией в 150 000 солдат. Первоначальная надежда провести за два месяца наш (теперь уже слишком затянувшийся) «блицкриг» развеялась 20 июня. В этот день голландцы пошли на хорошо рассчитанный риск: они приняли решение открыть Мюйденские шлюзы. «За три дня вода полностью залила низину, и Амстердам превратился в остров посреди Зюйдерзее». Под прикрытием подобного наводнения «сопротивление может стать вечным, — полагает Клаузевиц, — в результате любая атака неминуемо захлебнется»{216}. 50 000 солдат Конде, а потом и герцога Люксембургского, хорошо вооруженные и руководимые отличными командирами, так и не смогут «форсировать водный рубеж, образованный наводнением, хотя войска обороняющихся насчитывали всего лишь 20 000 человек»{159}. Сразу после открытия шлюзов народ Голландии, казалось, позабыл о своих распрях: создалось впечатление, что священный союз был заключен между Яном Де Виттом и Вильгельмом Оранским. Новые наборы рекрутов усилили малочисленную армию республики. Многие моряки согласились служить солдатами на суше. Великий пенсионарий оказался на высоте положения, хотя оранжисты и критиковали его, и восстанавливали против него население (21 июня Ян Де Витт чуть было не погиб от руки убийцы).

Глава республиканской партии был прирожденным дипломатом, и он усиленно искал союзников. Испания поощряла своих нидерландских наемников в Бельгии вступать в голландскую армию. Бранденбургский курфюрст, прирейнские форты которого уже были заняты войсками Людовика XIV, собирался отправить 20 000 солдат на помощь голландцам и (заключив Берлинский договор от 23 июня) призывал Императора последовать его примеру. Можно поэтому предположить, что, когда голландские посланники явились к Людовику XIV 29 июня, они просто разыгрывали комедию, поскольку предлагали завоевателю уже захваченные им прирейнские города, Маастрихт и голландский Брабант с укрепленными городами Бреда, Берг-оп-Зоом и Хертогенбосом, — предлагалось вполне достаточно, чтобы сделать Испанские Нидерланды незащищенными в будущем, и предлагалось слишком много, чтобы в это можно было поверить. Как бывает в таких случаях, король потребовал еще большего: весь юг страны, сохранение за ним завоеванной территории (Маастрихт и Хертогенбос). Союзники Франции — Англия, Кельнский архиепископ, Мюнстерский епископ — должны были приобрести кое-какие выгоды. Республике же предлагалось упразднить тарифы, установленные в отместку за те, которые ввел Кольбер, уплатить Франции двадцать четыре миллиона ливров и разрешить отправление католического культа. Голландцам был дан пятидневный срок для принятия решения. Но они не подавали признаков жизни. Точнее, ответ за них дали факты, и этот ответ был отрицательным для Франции, грозившим лишить ее преимуществ неоспоримой победы.

Приход к власти Вильгельма Оранского

Вильгельм Оранский, который уже был статхаудером пяти провинций, теперь, 8 июля, стал статхаудером всей республики: Генеральные штаты в силу политической и военной необходимости положили практически конец буржуазной эре (голландской и зеландской) и главенствующей роли великого пенсионария. Это был возврат к полумонархии принцев Оранских. Такова была, вероятно, маятникообразная судьба этой молодой и парадоксальной аристократической республики Соединенных Провинций. Вильгельм, которому было в то время 22 года, был «более честолюбив, чем Де Витт, так же, как он, предан родине, но умел проявлять большую выдержку в моменты народных бедствий»{112}. Он ненавидел всех вместе: Яна Де Витта, который пытался исключить его из статхаудерства, а также буржуазный клан Амстердама, пораженцев и пацифистов, папизм, Францию и Людовика XIV. В течение целых тридцати лет его последующей жизни (то есть до самой смерти) у Франции не будет большего врага. Его ненависть будет оттачивать его ум. Его упрямство будет порой причиной его поражений, но иногда оно позволит ему довести некоторые войны до победного конца: этому ревностному последователю учения о предопределении было предопределено стать англичанином.

Как только принц Оранский стал верховным главнокомандующим, война возобновилась и ожесточилась. Голландцы открыли еще несколько шлюзов. Армия великого короля была остановлена водой перед Хертогенбосом. 22 июля Император активно примкнул к антифранцузской коалиции. Фанатичная толпа растерзала 20 августа Яна Де Витта и его брата Корнелиуса: буржуазный и «терпимый» Амстердам позволил плебсу принести в жертву самых замечательных и самых образованных и культурных представителей своей собственной элиты. Партия оранжистов стала отныне одна заправлять всем.

Первого августа Людовик XIV снова поселился в Сен-Жермене, поручив командование войсками в Голландии герцогу Люксембургскому. Этот полководец стоял явно на несколько голов выше Вильгельма Оранского, как это, впрочем, показала битва при Вердене (12 октября). Но в Соединенных Провинциях французская армия могла теперь осаждать только те укрепленные города, которые были за пределами наводнения. Со своей стороны, оранжисты пожали то, что посеял еще Ян Де Витт. Их союзниками стали Император, Бранденбургский курфюрст, король Испании и еще несколько других принцев. Император двинул сорокатысячную армию к Рейну, пруссаки заняли земли наших союзников: Кельн и Мюнстер. Новая ситуация заставила Людовика XIV разделить свои силы. Ему пришлось направить графа де Монталя освобождать Шарлеруа (22 декабря), осажденный Вильгельмом и его испанскими союзниками. На Рейне же Тюренн помешал имперцам и Бранденбургскому курфюрсту соединиться с армией оранжистов. Оставалось теперь помочь освободить Мюнстер и Кельн, если Франция не хотела потерять своих союзников навсегда. Маршал, отказавшись от зимних квартир, предпринял нужные для этого военные операции с января месяца, громя неприятеля в Вестфалии. В июне 1673 года Фридрих-Вильгельм, отчаявшись одолеть противника, заключил с Францией своевременный для него сепаратный мир (была обещана солидная субсидия за его нейтралитет).

Второй год войны принес Людовику XIV только две радости: откат бранденбуржцев от Рейна до самой Эльбы благодаря виконту де Тюренну и взятие королем Франции — и господином Вобаном — Маастрихта (29 июня) всего лишь через тринадцать дней после того, как была вырыта траншея. В остальном же Конде мало чего добился в Голландии; герцогу Люксембургскому не удалось помешать принцу Оранскому овладеть Наарденом (7 сентября), и король отдал ему приказ отвести войска в полном порядке, что он и сделал весьма успешно в конце года. Тем для размышлений у французов становилось все больше и больше. «Мирный» конгресс, открывшийся в июне в Кельне, показал Европе, до какой степени наши требования поубавились за год. В августе под давлением Императора антифранцузская коалиция усилилась: Леопольд пообещал активнее включиться в борьбу; королева Испании перешла от скрытого участия в военных действиях к официально объявленной войне; герцог Лотарингский возглавил армию, прельщенный обещанием, что он снова обретет свое бедное герцогство, отнятое у него Францией. К этому следует добавить, что все три великих полководца королевских армий — Конде, Тюренн и герцог Люксембургский — имели стычки с Лувуа, не желая мириться с гражданской диктатурой, которая, как им казалось, сводила деятельность военных к единственной прерогативе: решать второстепенные тактические задачи. Однако не было основания приписывать слишком большое значение этим трениям. У лидеров коалиции человеческие отношения были отнюдь не лучшими. Монтекукколи, после сыгранной партии вничью с Тюренном, своим соперником по части военного маневрирования, и после того, как он помог Вильгельму Оранскому захватить Бонн (12 ноября), столкнулся с несносным характером статхаудера и рассорился с ним.

Голландская война менее чем через два года после своего начала превратилась в европейскую войну и, став географически отдаленной от Соединенных Провинций, приняла иной характер. Положение наших войск существенно изменилось. Численное превосходство (после того как Англия нас бросила в феврале 1674 года) было теперь у антифранцузской коалиции. Но принц Оранский не был великим полководцем. Людовик XIV, не переставая подвергать себя риску, «пунктуальнейшим образом выполняет все функции генерала и, по свидетельству Бовилье, почти все время находится в центре военных действий»{224}. Наконец, Тюренн и Конде, как бы предчувствуя, что они скоро сойдут со сцены, умножают свои подвиги.

Необходимо было действительно мобилизовать все национальные таланты, чтобы справиться с создавшимся положением. В самом деле, «карточный домик прирейнских союзов рушился»{216}. Мы оставили дружественные епископства (Падерборн, Оснабрюк, Мюнстер), вызвали раздражение герцога Нейбургского, неблагоразумно разорили Пфальц по вине де Тюренна, действовавшего под руководством Лувуа, отдали Кельн, потеряли союз с Майнцем. С этого момента Бранденбург снова переходит в лагерь имперцев (1 июля 1674 г.). Людовика XIV поддерживает теперь лишь Швеция (склонная занять выжидательную позицию) и Баварский курфюрст, щедро им субсидированный. И тем не менее, несмотря на все это, Людовик XIV будет и впредь покрывать себя лаврами и завоюет без особого труда Франш-Конте, которое почти само отдалось ему в руки в 1668 году.

Слава короля и его кузенов

Слава каждому по заслугам. Весной 1674 года большую долю славы присвоил себе сам король под прикрытием армий де Тюренна и де Конде. Менее чем за три месяца ему удалось благодаря таланту Вобана осуществить задуманный проект: присоединить к королевству еще одну франкоязычную провинцию, имеющую неоспоримо важное стратегическое значение. Безансон капитулирует в мае; Доль, который еще является столицей, сдается 6 июня. Людовик XIV позволил маршалу де Навайю взять Гре, герцогу де Лафейяду — город Сален, герцогу де Дюра — форт Жу. Но он никому не разрешил разделить с ним славу покорителя графства Бургундия. Ван дер Мелен изображает войну яркими красками в своей картине «Осада Безансона», но в действительности эта осада была совсем не шуточным делом: будущая столица провинции сопротивлялась двадцать семь дней{1}. Зато наихристианнейший король, не будучи по милости Божьей вездесущим, вынужден был уступить своим знаменитым кузенам славу победителей на других фронтах.

Принц де Конде собирает последние гарнизоны, выведенные из Голландии, перекрывает дорогу на Париж шестидесятитысячной армии принца Оранского (имперцам, голландцам и испанцам), выигрывает вблизи Шарлеруа жестокую битву под Сенефом (11 августа): 107 знамен или штандартов союзников достаются победителям. Наши потери убитыми или пленными составили 8000 солдат, а оранжистская армия потеряла 12 000 солдат. Кстати сказать, из-за раздоров, возникших в рядах антифранцузской коалиции, французы снова достигают перевеса в Нидерландах.

Но и еще один кузен короля, виконт де Тюренн, близкий родственник Конде, блистательно прославит оружие королевства в 1674 году. Его первый успех предшествует, кстати сказать, победе под Сенефом. В начале года маршал прикрыл операции во Франш-Конте. Затем он двинул свои войска на север и, узнав, что имперцы и герцог Лотарингский ожидают в Пфальце подкрепление герцога де Бурнонвиля, сменившего на этом посту Монтекукколи, переправляется через Рейн в Филипсбурге 14 июня и разбивает два дня спустя Карла V[53] и графа Капрара в Зинцхайме. Но он не может силами только пятнадцатитысячной армии бесконечно долго держаться на территории Священной империи, даже ценой опустошения Пфальца. После этого он переходит Рейн в обратном направлении и занимает позицию вблизи Виссембурга, чтобы защитить Эльзас. И вот здесь повторяется предыдущая ситуация: маршал принимает решение — не только в силу своего темперамента, но чтобы опередить подход подкрепления противника — атаковать численно превосходящие войска врага, в данном случае Великого курфюрста. Вот почему Тюренн настигает герцога де Бурнонвиля под Энцгеймом (4 октября 1674 года) и громит его восемь часов подряд, наносит ему существенные потери в живой силе (3000 солдат), захватывает тридцать знамен и десять пушек и вынуждает имперцев отойти в беспорядке к Страсбургу.

Французская армия в Эльзасе получает наконец подкрепление и насчитывает теперь 30 000 человек, но имперцев уже в два раза больше. Однако маршал сохраняет тактическую инициативу в течение всей этой длительной кампании благодаря своей исключительной мобильности, выносливости и натренированности своих солдат. Вот что скажет по этому поводу граф Саксонский в XVIII веке: «Господин де Тюренн всегда имел перевес, располагая войсками, численно намного уступающими силам противника, ибо он обладал талантом искусно ими управлять и всегда умел занять позиции, которые не давали возможности его атаковать и одновременно позволяли ему держаться в непосредственной близости от противника»{95}. Пока же виконт держит упорно Эльзас в поле зрения. Он делает вид, что покидает эту провинцию, чтобы провести зиму в Лотарингии. Он переходит через Вогезы с востока на запад (30 ноября), делая вид, что дает возможность имперцам, герцогу Лотарингскому и бранденбуржцам спокойно расположиться между Эрпггейном и Зундгау, что они и делают, забыв о предосторожности. В разгар зимы во главе «самой дисциплинированной и самой неутомимой» во всей Европе инфантерии{95} он всего лишь за двадцать семь дней достигает Бельфорского ущелья, наносит сокрушительный удар имперской кавалерии в Мюлузе (29 декабря), беря в плен целые полки, и наконец вступает в бой с Великим курфюрстом в Тюркгейме, недалеко от Кольмара (5 января 1675 г.). Вот что скажет — довольно точно — по этому поводу Клаузевиц: господин де Тюренн «не так застиг врасплох войска противника, как угадал их планы»{159}. Но он настолько деморализовал вражеских военачальников, что они переправились обратно через Рейн менее чем за десять дней, решив перезимовать на территории Священной Римской империи.

«Что вы скажете о наших замечательных успехах, — пишет 20 января маркиза де Севинье господину де Бюсси, — об искуснейшем маневре господина де Тюренна, который заставил наших врагов отойти за Рейн? Такой конец кампании позволяет нам насладиться покоем и дает возможность двору предаться удовольствиям»{96}. Победитель при Тюркгейме был, кстати, приглашен ко двору, чтобы воспользоваться заслуженным отдыхом, принять поздравления короля и выслушать его новые распоряжения. Маршал подумывает о том, чтобы уйти в отставку на вершине своей славы, или, если хотите, прежде чем его личная война против маркиза де Лувуа приведет к созданию для него условий, при которых он не сможет автономно командовать армией. Но Людовик XIV придерживается другого мнения на этот счет. Он снова посылает его 11 мая в Рейнскую армию, считая его единственным командующим, способным успешно противостоять Монтекукколи, вновь назначенному генералиссимусом. В результате произойдет то, что специалисты в области стратегии — кавалер де Фоляр, маршал Саксонский, Фридрих II, Наполеон, Клаузевиц — будут рассматривать как высочайший образец военного искусства.

Эта схватка была прекрасней (считает Фоляр), чем все схватки, о которых писали в античности. Виконт де Тюренн и граф де Монтекукколи слывут лучшими тактиками своего времени (яростные атаки Конде не бывают так хорошо продуманы и не так четко проводятся по правилам военной науки). Оба одинаково великодушны (оба взывают, каждый со своей стороны, к «Богу армий»{76} перед битвой{107}), оба проявляют хорошее знание местности, одинаковую заботу о своих людях. «Оба возвели войну в искусство»{112}. Господин де Тюренн собирает свои войска в Шлепггадте. 27 мая он разбивает лагерь всего лишь в одном лье от Страсбурга, чтобы оказать психологическое воздействие на этот город, на нейтралитет которого не очень-то можно рассчитывать. Выслушав доклад о движении имперцев, он переправляется через реку в Келе. Сложные маневры продолжаются в течение двух месяцев. Монтекукколи ускользает. Тюренн его преследует. Когда же фельдмаршал подходит с превосходящими силами, и в более благоприятной для него обстановке, Тюренн, в свою очередь, ловко ретируется. Марши, контрмарши чередуются, но всегда в разных вариантах. Французской армии приходится компенсировать свою малочисленность большей маневренностью, обеспечивающейся исключительной решительностью ее командующего и отменной дисциплинированностью закаленных в боях ее солдат.

И наконец, виконту де Тюренну показалось, что наступил удобный момент, чтобы атаковать имперцев у Сасбаха (27 июня), как вдруг во время разведки боем, проведенной с участием артиллеристов, его сражает вражеское ядро. Герцог де Лорж, его племянник, отводит армию за Рейн на исходные позиции, а Людовик XIV срочно направляет Конде на место сражения, чтобы остановить продвижение Монтекукколи в Эльзасе, который снова занимают вражеские войска (август — сентябрь 1675 года). Успешно выполнив задание, Конде удаляется в свой замок Шантийи. Граф де Монтекукколи также принимает решение распрощаться с армией, «заявив, что человек, который имел честь сражаться против Мехмера Кёпрюлю, против принца Конде и господина де Тюренна, не должен рисковать славой в сражениях с новичками в деле руководства армиями»{258}. Вот так, в один и тот же год, сошли со сцены три искуснейших военачальника. Но смерть де Тюренна, которая была серьезнейшей утратой, оплакиваемой всем народом, послужит впоследствии росту национального самосознания. Эрнест Лависс упрекнет Людовика XIV в том, что он оплакивал смерть своего кузена в узком кругу, так как мадам де Севинье упрекнет двор в том, что он слишком быстро забыл о «гибели своего героя». По пути следования тела маршала, перевозимого с берегов Рейна в Париж, собирались толпы скорбящих людей. «У гроба прославленного героя, — пишет мадам де Севинье, — раздаются всхлипывания, крики, создается давка, формируются процессии — все это вынуждало двигаться по ночам»{96}. Людовик XIV пожелал, чтобы виконт де Тюренн был похоронен в церкви Сен-Дени, там же, где Карл Мартелл и Бертран Дюгеклен. Более того, было принято решение, что тело маршала обретет последнюю обитель в новой часовне, предназначенной для Бурбонов.

В церкви Сент-Эсташ 10 января 1676 года Флешье произносит надгробное слово при погребении «высокого и могущественного принца Анри де Латур д'Овернь, виконта де Тюренна, главного маршала королевских армий, генерал-полковника легкой кавалерии, губернатора Верхнего и Нижнего Лимузена». Парижане, столпившиеся в храме, а потом и многие поколения школьников, будут слушать с благоговейным вниманием и даже учить наизусть панегирик, прославляющий «воина, христианина, слугу короля и верного защитника Франции», «человека, который донес славу своей нации до края земли» и единственным стимулом которого были желание прославить короля, стремление к миру и забота об общественном благе в ожидании дня, когда ему придет время «почить в славе»{39}.

Некоторые историки писали, что после смерти Тюренна и ухода Конде Людовик XIV сделал большую ошибку, отказавшись от маневренной войны. Это было не так. Они, видимо, забыли о великих услугах, оказанных герцогом Люксембургским, учеником, а потом и соперником Конде. Они закрывали глаза на тот факт, что оба королевства — бурбонские Франция и Испания — обязаны своим спасением в 1709 и 1712 годах только двум полководцам, которые придерживались наступательной тактики: герцогу Ванд омскому и маршалу де Виллару. Оба были учениками де Тюренна.

Война на море и на суше

Начиная с лета 1674 года Людовик XIV делает попытки заключить приемлемый мир. Ему представляется, что оранжистский пыл голландцев поубавился и что амстердамские буржуа теперь не прочь вернуться к временам безмятежной торговли. Но скромные попытки короля Франции наталкиваются на решительные отказы статхаудера, озабоченного больше всего «своей славой и своими выгодами» и постоянно думающего о том, чтобы «обеспечить себе хорошую репутацию»{21}. Жаль, что Фенелон не задумался серьезно над этим вопросом: вместо того чтобы разоблачать империализм своего короля, он, может быть, понял бы тогда, что злые помыслы, честолюбие и чванство исходили из дома Оранских. Такое уточнение тем более необходимо, что, несмотря на продолжительность конфликта и большое количество его участников, Франция представляла тогда внушительную силу и ее миролюбивые предложения нисколько не были продиктованы страхом или неуверенностью в успехе.

Стремясь нейтрализовать принятые императором обязательства, Людовик XIV прибегает к «обходным» союзам. Он поддерживает «недовольных» в Венгрии, направляет их вождю Текели денежную помощь и людей{206}, содействует избранию королем в Польше Яна Собеского (1674) и тайно посылает ему деньги, чтобы он боролся с Бранденбургом и в то же время оказывал помощь венграм. В Средиземном море Франция открыто поддерживает сицилийцев Мессины, восставших против испанского владычества. Все это, разумеется, не способствует скорейшему завершению войны. Заключенные Францией союзы оказываются порой обременительными для нее. Шведы отвлекают от Рейна Великого курфюрста, но восстанавливают против нас датчан. Их король уже не Густав-Адольф, но еще не Карл XII; что же касается короля Карла XI, то он далеко не стратег. Шведы будут разбиты на суше под Фербеллином (1675) пруссаками и на море — Тромпом, союзником датчан (1676), Великий курфюрст отнимет у них Штеттин (1677).

Но если наши северные союзы были часто тактически неудачными, то стратегически они оказывались весьма результативными, и это позволяет утверждать, что Арно де Помпонн был отличным министром иностранных дел. Был ли Лувуа таким же хорошим организатором войны? Вопрос остается открытым. Постараемся освободиться от предрассудков. Не будем больше говорить с раздражением о его «кабинетной стратегии». Будем считать ее своего рода современным генеральным штабом. Факт, что период «обкатки» этого института соответствует периоду (1675–1676) переменных успехов. Смерть избавила, если можно так выразиться, маркиза де Лувуа от виконта де Тюренна. Уход принца Конде осенью следующего года освободил его от еще одного великого полководца. Но маршал де Рошфор, фаворит министра, их не заменит: в сентябре 1676 года он сдаст Филипсбург молодому герцогу Лотарингскому. Даже многоопытные и заслуженные полководцы, как Шомберг, Креки и герцог Люксембургский, не всегда добиваются успеха. 11 августа 1675 года Креки терпит поражение при Концсаарбрюккене от того же герцога Лотарингского; в сентябре Креки попадает в плен в Трире; ему удастся взять реванш лишь в октябре 1676 года, когда он овладеет Буйоном, и в 1677 году, когда он успешно проведет молниеносную операцию, которая увенчается взятием Фрейбурга в Брейсгау.

В Испанских Нидерландах король всегда хочет сам провести осаду. Так было с городами Динан, Юи и Лимбург (1675), Конде (1676), Валансьенн и Камбре (1677). Маршал д'Юмьер берет Эр; Месье заставляет капитулировать Бушен (1676). Со своей стороны, Шомберг вынуждает 26 августа 1676 года Вильгельма Оранского снять осаду с Маастрихта. Статхаудеру пришлось ретироваться так поспешно, что «он не успел вывезти раненых и больных из своего лагеря. Он бросил часть своих пушек и снаряжения, потерял более двенадцати тысяч солдат и зря истратил пятьдесят один день на осаду крепости, которую король взял за тринадцать дней»{71}. Военный талант принца Оранского, как мы лишний раз увидели, не дотягивал до уровня его упрямства. Мы снова в этом убедились 11 апреля 1677 года, когда, теснимый Месье и герцогом Люксембургским у Касселя, он бросит на поле боя 5000 солдат, 3000 пленных, 13 пушек, весь обоз, 60 штандартов и флагов.

Но не эти военные подвиги на суше явились сюрпризом последнего акта войны. Ведь когда герцог Люксембургский побеждает при Касселе или когда Креки берет Фрейбург, они всего лишь подтверждают военную репутацию Франции, уже признанную в Европе. Нельзя, однако, то же сказать об успехах кораблей Его Величества. После двух поражений (в битвах при Солебее и Текселе) французский военный флот, приученный наконец к морю и хорошо закаленный, начнет выполнять обещания, данные Его Величеству его министром Кольбером.

В 1674 году, сразу после заключения мира с Англией, голландцы попытались нанести нам сокрушительные удары на море. Они разделили на две большие эскадры свои морские силы, насчитывающие в то время 150 кораблей. Одна из них, под командованием вице-адмирала Тромпа, делает попытку высадиться во Франции, но ему удается это сделать только в Бель-Иле и продержаться там всего лишь несколько дней (июль 1674 г.). Другая эскадра, под командованием Рюйтера, также терпит неудачу при попытке овладеть Мартиникой. Но самые бесспорные успехи одерживают корабли Людовика XIV в Средиземном море. 11 февраля 1675 года генерал-лейтенант Дюкен при поддержке маркиза де Прейи обращает в бегство испанский флот у острова Стромболи: эта победа позволяет Франции осуществлять снабжение своих союзников в Мессине. Но вскоре голландские корабли приходят на помощь испанскому флоту. Рюйтер ведет свой флот к Мессине. Предупрежденный об этом Дюкен преграждает ему путь около Липарских островов (в январе 1676 г.). Разражается жестокий бой при Аликуди, с неопределенным исходом, но который французы считают своей победой. Немного спустя голландцы и испанцы соединяются в намерении навязать французам фронтальное сражение. Дюкен не пытается уклониться и решительно принимает бой при Агосте.

К счастью для королевского флота, Рюйтер занимает второе место в командовании объединенными силами. Флот противника подчиняется приказам испанского адмирала дона Франсиско де Ласерда. Надо сказать, что если голландские корабли экипированы и вооружены как подобает, то испанским судам не хватает ни пороха, ни ядер. Однако они занимают позицию в центре вражеской цепи и от них будет зависеть выбор момента вступления в бой. Битва, которая завязывается в этих условиях (22 апреля) вблизи Агосты, почти сразу кончится после столкновения авангардов. Наш авангард, руководимый Дюкеном, подчиняется шевалье де Вальбеллю, командиру ударной эскадры, находящемуся на флагманском корабле «Ле Глорье». Он сильно потрепал голландцев. Их пять кораблей потеряли управление. Рюйтер был смертельно ранен. Соединенные Провинции потеряли человека, которого Европа считала самым выдающимся моряком своего времени.

В июне того же года Дюкен разгромил испанский флот, стоящий на рейде в Палермо. Прошли времена битв, не дающих решительного результата. Поэтому следует считать грешащим против истины безответственно высказанное суждение морского историка Дженкинса, согласно которому «замечательная работа, выполненная французским средиземноморским флотом, помогла Людовику XIV всего-навсего отвлечь на время одного из своих противников»{204}. На самом же деле наши морские силы выдвинулись в 1676 году на первое место в мире. Их блестящие успехи обеспечили уполномоченным короля в Нимвегене сильнейшую позицию, которую не подточил даже отказ от продолжения сицилийской авантюры. Наша позиция будет укреплена в начале 1678 года блестящей кампанией, проведенной Людовиком XIV лично.

Гент, или молниеносная война

«Что вы скажете о взятии Гента? — писала мадам де Севинье (18 марта 1678 года) Бюсси-Рабютену. — Давно уже, мой дорогой кузен, там не видели короля Франции. А ведь наш король поистине восхитителен и заслуживает того, чтобы его сопровождали настоящие историографы, а не эти два поэта». С иголочки одетые, диссонирующие на фоне военных, как какие-нибудь два новичка на псовой охоте среди хорошо натренированной команды, эти исгорики-поэты следуют за двором «пешком, верхом, по уши в грязи, ночуя при свете луны, прекрасной любовницы Эндимиона»{96}. Король назначил их на эту должность в октябре 1677 года, через шесть месяцев после Кассельской битвы, опасаясь, как бы талант и удачи Месье не затмили бы славу монарха, славу старшего брата. Буало, почувствовавший себя уставшим, еще не успев отправиться в путь, оказался во время этой кампании 1678 года самым ленивым из всех историографов. Расин же, отличавшийся большим усердием, использовал свои воспоминания в «Кратком историческом опусе о кампаниях Людовика XIV с 1672 по 1678 год»{90}. В нашем распоряжении имеются также записи, сделанные им до и во время осады Гента. Хотя заметки Расина и выглядят несколько банальными, они вдвойне ценны тем, что написаны великим писателем и повествуют о проведении «блицкрига», сильно контрастирующего с затяжными кампаниями, с многочисленными осадами, к которым мы привыкли во время Голландской войны; о «нокаутирующей операции», которую позже применял Фридрих II и теоретиком которой стал Клаузевиц.

После бракосочетания Марии Стюарт, племянницы Карла II, с Вильгельмом Оранским (ноябрь 1677 г.), развитие Нимвегенских переговоров приняло опасный оборот. Англия, которая играла в них вначале роль арбитра, могла теперь стать одновременно судьей и заинтересованной стороной. 10 января 1678 года статхаудер добился подписания англо-голландского союзного договора. Англия могла открыто присоединиться к вражеской коалиции. Людовик XIV с помощью Лувуа находит тогда единственно верный шаг для предотвращения этой опасности: король Франции принимает решение продемонстрировать свою мощь, чтобы помешать Карлу II поддаться оранжистскому экстремизму, и одновременно сдерживает свое наступление, чтобы не вызвать к себе ненависти амстердамских буржуа и не слишком разозлить «народную» партию Лондона. Людовик XIV успокаивает морские державы, отдав приказ, сразу же после подписания договора в январе, вывести свои войска из Мессины. Одновременно он приводит в движение стотысячное войско, о точном назначении которого страны, участвующие в коалиции, ничего не будут знать в течение двух или трех недель.

В то время как неприятель расположился на зимних квартирах, Людовик 7 февраля покидает Сен-Жермен «со всем своим двором». Король проводит два дня в Сезанне (провинция Бри), а затем въезжает в Витри-ле-Франсуа, где его встречают очень торжественно. «Жители демонстрируют ему свою любовь, — пишет Жан Расин, — устраивают фейерверк, выставляют разноцветные фонарики на всех окнах». Отсюда Людовик XIV направляется в Сермез, «гадкое местечко. Кресло короля едва помещается в его комнате». До Сермеза ехали по общей дороге, ведущей в Мец и в Нанси. Из Сермеза он едет в сторону Коммерси, как если бы он собирался ехать в Мец. В Коммерси, чтобы сбить с толку шпионов, «среди двора распускается слух, будто отсюда все возвращаются в Париж». На самом деле двор продолжает двигаться в сторону Туля. «В городе Туль король и двор проводят один день. Монарх объезжает город, осматривает укрепления и приказывает соорудить два бастиона со стороны реки». Можно было подумать, что Людовик будет продолжать двигаться на восток, в сторону Нанси, находящегося в шести лье отсюда; вместо этого он берет курс на север и приезжает в Мец 22-го.

«Жители Меца встречают короля с большим энтузиазмом». Его Величество, тайно вызвавший маршала де Креки, посылает его в сторону Тионвиля, показывая этим, что вроде бы и сам собирается туда поехать. В лагере противника начинается паника. «Неприятель, встревоженный передвижениями короля, находится в состоянии постоянной тревоги. Немцы, которые только что перешли на зимние квартиры, вынуждены их покинуть, чтобы вновь объединиться в войско. Город Страсбург предлагает послать депутатов; жители Трира уже заранее видят свой город разграбленным; Люксембург не сомневается, что его ждет осада». Но после двухдневного пребывания в Меце король внезапно поворачивает на запад и снова встречается в Вердене с Месье, «лежащим с высокой температурой». Он распускает слух, что едет осаждать Намюр. И действительно, он направляется в сторону этого города, но не едет далее маленькой крепости Стене.

Людовик XIV быстро передвигается, и это ставит в тупик губернатора Испанских Нидерландов. «Он наблюдает за передвижениями французских войск; видит, что у французов по всей территории Фландрии до Рейна много оружейных складов; губернатор не знает, какой форт оставить, а какой защищать: обеспечивая защиту одного форта, он ослабляет позицию двадцати других. Он наконец принимает решение сделать то, что, как ему кажется, не терпит отлагательств: собирает все войска, которыми располагал во Фландрии, и перебрасывает их в города провинции Эно и герцогства Люксембургского». Это была первая серьезная ошибка неприятеля, но вскоре он совершает и вторую: он оголяет Гент, чтобы укрепить Ипр, к которому приближается маршал д'Юмьер. Вот тогда-то шестьдесят тысяч французов, «нахлынувшие с разных сторон», окружают Гент, и вот сам король возглавляет это войско. Для испанцев это была полная неожиданность: разве Людовик XIV не был только что в Лотарингии и разве не он собирался двинуть войска на Намюр или Люксембург? Чудо операции заключалось в секретности и в быстроте исполнения. Оставив королеву в Стене, король верхом поскакал в сторону Фландрии, преодолел больше шестидесяти лье за три дня, обедал «под навесом» и пил «очень плохое вино»; в Обиньи (плохоньком селе) провел ночь на ферме; а в Сент-Аманде почувствовал такую усталость, «что с трудом нашел в себе силы встать и подняться в свою комнату». Около Валансьенна, переполненный чувствами, король сказал своему поэту-историографу Расину, что любовался панорамой семи городов, которые теперь принадлежали ему: «Вы увидите Турне, этот город стоит того, чтобы я постарался его удержать». В этот момент король узнал, что Гент, почти никем не защищенный, окружен его войсками.

Людовик XIV подоспел 4 марта в одиннадцать часов к стенам Гента, блокированного маршалом д'Юмьером. На следующий же день французы вырыли траншею, и 9-го город сдался, а 12-го капитулировала крепость. Старый губернатор дом Франсиско де Пардо, стоящий во главе гарнизона, сокращенного до предела и почти лишенного продовольствия, не мог дольше сопротивляться численно превосходящему противнику, располагающему свежими силами, хорошо обмундированному и находящемуся под командованием короля и маршалов д'Юмьера, де Лоржа, де Шомберга и герцога Люксембургского. Напрасно дон Франсиско де Пардо открывал шлюзы, намереваясь нарушить связь между армиями неприятеля. Оказавшись в безвыходном положении, он решил сдать крепость и произнес всего лишь несколько слов: «Я пришел сдать Гент Вашему Величеству; мне больше нечего к этому добавить». Победитель немедленно после этого приказал де Лоржу двинуть армию в сторону Брюгге, а сам с герцогом Люксембургским повел войска к Ипру, ключевому оборонительному сооружению во Фландрии: 25 марта Ипр и его цитадель капитулировали одновременно.

Сражения сами по себе — как это часто бывает в осадных войнах — происходили между очень неравными силами, что снижает заслуги французских войск. Но замысел и выполнение военной операции Людовиком XIV, Лувуа и маршалами короля были вполне достойны покойного де Тюренна.

Теперь Людовик XIV показывает, как он способен воздержаться от соблазна испытывать судьбу: он останавливает продвижение в сторону Остенде и Брюгге, то есть в сторону Соединенных Провинций. 31 марта он в Амьене, 4 апреля — в Муши. Его зимняя кампания окончена. Пусть англичане думают, как им дальше себя вести; пусть голландские буржуа становятся в оппозицию к своему статхаудеру; пусть Англия и Соединенные Провинции ссорятся. Взятие Гента и падение Ипра сыграли определяющую роль при подписании Нимвегенского мира. И теперь, глядя в прошлое, по истечении большого количества времени, нам уже представляются не такими чрезмерными цветистые похвалы Бюсси-Рабютена (он явно рассчитывал на черный кабинет, то есть на секретный отдел полиции, ведающий перлюстрацией, чтобы быть прочитанным, произвести хорошее впечатление и снискать королевскую милость). «Вы меня спрашиваете, мадам, — пишет он маркизе де Севинье, — что я думаю о взятии Гента. Я уж не знаю, что и говорить; мои способности расточать похвалы иссякли. Я хотел бы сказать королю то, что Вуатюр говорил герцогу де Конде: «Если бы вы хоть раз соизволили снять какую-нибудь осаду, мы, ваши поклонники, смогли бы немного передохнуть и прийти в себя, так как это внесло бы некоторое разнообразие в ход событий»{96}.

Тот же граф де Бюсси в 1677 году проанализировал стратегические и тактические таланты монарха и как бы предсказал ход великолепной кампании 1678 года: «Король восхитителен в своих завоеваниях, его генералы не должны приписывать себе больше заслуг, чем они этого заслуживают. Король ими руководит, отдавая приказы, когда он в армии и когда его там нет; и правильные действия монарха, в сочетании с его удачей, приводят к успешному завершению всех его начинаний». Именно так все и произошло при взятии Гента. Осадная война часто была полной противоположностью войне маневренной. Гениальность проведения операции состояла в том, что королевские войска стали применять внезапные и быстрые атаки при ведении позиционной войны, господствующей в то время. «В XVII и в XVIII веках, — напишет Клаузевиц, — когда осада была ключевым моментом войны, внезапное окружение укрепленного города являлось часто целью и составляло специальную и важную главу военного искусства; и даже тогда такое неожиданное окружение удавалось успешно провести сравнительно редко»{159}.

Трудно было провести успешней осаду городов, чем сделал это Людовик XIV в марте 1678 года. Через год после Касселя король неопровержимо доказал, что превосходит своего брата, Месье, как стратег.

Слава Нимвегена

Гентская кампания, помимо своего стратегического и тактического значения, знаменательна еще и тем, что она привела к заключению мира. Людовик XIV поставил следующие условия его подписания: Швеции будут возвращены потерянные ею территории. Испания уступит Франции Эр и Сент-Омер, Камбре, Бушен, Конде и Валансьенн, а в первую очередь Франш-Конте. Голландии будет возвращен Маастрихт, но она заключит с Францией торговый договор. Все договоры должны быть подписаны до 10 мая 1678 года. Этот «ультиматум» был суров лишь для Испании. Голландии же, интересы которой старались пощадить, была предоставлена возможность отложить свое решение до 15 августа. Огромная финансовая помощь, оказанная Карлу II в мае, позволила временно успокоить Англию.

Все чуть не сорвалось из-за непримиримости Великого курфюрста и датского короля, не очень расположенных уступить Швеции захваченные ими земли; а король Англии под давлением своего общественного мнения даже подписал 29 июля наступательный и оборонительный союз с Соединенными Провинциями. Возобновления и расширения войны удалось тем не менее избежать благодаря пониманию, проявленному Швецией, и гибкости представителей французского короля в Нимвегене.

Если 14 августа принц Оранский и посчитал возможным атаковать на равнине Сен-Дени, около Монса, армию маршала Люксембургского, которому удалось отбросить его ценой большого кровопролития, подобное нарушение мира не смогло сорвать заключенные договоры. Три первые соглашения, подписанные в Нимвегене 10-го, привели к заключению перемирия между Швецией и Соединенными Провинциями, договора между Францией и Голландией о торговле и навигации, наконец, мира между наихристианнейшим королем и Генеральными штатами. Мы возвратили Маастрихт, но добились того, чтобы в нем можно было свободно исповедовать католицизм, как прежде, и чтобы это право было гарантировано. Голландская война закончилась, таким образом, вничью. Но только не для Испании.

Дон Хуан Австрийский, регент, должен был принять в Утрехте, от имени своего сводного брата, юного Карла II, жесткие требования, выдвинутые Людовиком XIV. Провинция ФраншКонте становилась французской. Испанские Нидерланды были снова расчленены. Франция отказалась, чтобы успокоить Гаагу, от своих северных завоеваний: от Куртре, Ауденарде, Ата, Бенша и Шарлеруа. Таким образом, граница Франции стала похожа на границу, начертанную на географической карте с помощью линейки»{236}. У Франции теперь территория, образующая почти квадрат, о котором Вобан мечтал с 1675 года{215}. Франция укрепляла таким образом легкопроходимые три места, открытые для врага предыдущими договорами: незащищенные верховья долин Шельды, Самбры и Эра{236}. Благодаря Сент-Омеру и Эр-сюр-ла-Лис Людовик XIV заканчивал процесс офранцуживания провинции Артуа. Во Фландрии он аннексировал Кассель и Байоль, Ипр, Вервик, Варнетон, Поперинге, владения сеньоров с замками и подвластными им территориями. Он захватил Французское Эно: Валансьенн и Мобеж, а также Камбре, БунГен, Конде-на-Шельде и Баве{210}. Оставалось, чтобы завершить защищенность нашей северной границы, привлечь к работе Вобана, этого неутомимого человека, который с легкостью укрепил Менен взамен Куртре и надежно вооружил Мобеж взамен потерянного Шарлеруа.

На деле округление нашей территории не стало ни абсолютной доктриной, ни точной реальностью. Франция сохраняла свои передовые позиции в Филиппвиле и Мариенбурге, подкрепленные отныне Шарлемоном.

В Нимвегене были наконец подписаны 5 февраля 1679 года еще два мирных договора: один между Императором и Швецией на основе возвращения к statu quo ante (существовавшему положению вещей до войны), другой между Императором и Францией. Людовик XIV оставлял себе Фрейбург в Брейсгау, но уступал Филипсбург. Он предложил также вернуть Лотарингию ее герцогу, но на таких унизительных условиях, что этот союзник Императора предпочел сохранить свой статут изгнанника, Великий курфюрст и Дания продолжали войну против Швеции. Однако, брошенные Императором и Голландией, вынужденные отныне противостоять Людовику XIV и весьма мобильному и эффективному экспедиционному корпусу маршала де Креки, датчане и пруссаки не могли уже не принять условия Франции. Великий курфюрст, который в силу Сен-Жерменского договора (29 июня 1679 г.) превратился в нашего союзника и стал пользоваться нашими щедротами, отказался в конце концов от Шведской Померании. Дания в силу договора, подписанного в Фонтенбло (ноябрь 1679 г.), приняла, не требуя ничего взамен, французский ультиматум. «Северный мир» должен был представить короля Франции как «защитника своих союзников»{71}. Этим миром было завершено дело, начатое в Нимвегене.

В следующем году город Париж присвоил королю титул Великого, который стал неотделим от его имени на выгравированных надписях, на барельефах, монументах, монетах и медалях. Царствование Людовика было в зените. Император Леопольд принял все наши дипломатические требования. Король Испании дал согласие на брак (31 августа 1679 г.) с дочерью Месье, Марией-Луизой, известной под именем Мадемуазель Орлеанская. Казалось, что Европа будет отныне жить по французскому закону. Льстецы расточали наперебой комплименты. Лесть росла по закону вздувания цен, и ее хватило бы, чтобы составить очень живописный сборник. Но дадим лучше слово двум весьма проницательным и умным свидетелям, аббату де Шуази и Вольтеру.

«Заключая Нимвегенский мир, — говорит первый из них, — король Людовик Великий достиг вершины человеческой славы. После того как он уже тысячу раз зарекомендовал себя как талантливый полководец и проявил свои личные человеческие качества, он сам себя разоружил в самый разгар своих побед; король был удовлетворен своими завоеваниями и дал мир Европе на угодных для нее условиях»{24}. А вот мнение второго свидетеля: «Король был в то время на вершине величия. Ему сопутствовали победы с самого начала его царствования, не было ни одного осажденного им города, который ему не сдался бы, он превосходил во всем всех своих противников, вместе взятых, он был грозой Европы в течение шести лет подряд и, наконец, стал ее арбитром и умиротворителем; он сумел прибавить к своим владениям Франш-Конте, Дюнкерк (sic) и половину Фландрии; но самым большим своим достижением он, вероятно, считал то, что он был королем счастливой в то время нации, нации, которая была в то время образцом для всех других наций»{112}.

Это не могло продолжаться вечно. Людовик XIV создал себе слишком много врагов, в частности, такого опасного и упорного, как принц Оранский, которому вернули его владения, но который тем не менее с трудом сдерживается и не может примириться с навязанным ему миром. Французский же король, которому успехи в какой-то степени вскружили голову, вскоре сделает неосторожный шаг и тем самым спровоцирует против себя своих старых врагов и создаст еще новых. После заключения Нимвегенского мира победителю коалиции, арбитру Европы следовало бы ежедневно вспоминать мудрое высказывание герцога де Ларошфуко, старого фрондера (умер в 1680 году): «Гораздо труднее выдержать испытание счастьем, чем испытание несчастьем».

Глава XIV.

ЛЮБОВЬ, ИЛЛЮЗИИ И КОЛДОВСТВО

Как прекрасна жизнь, когда она начинается с любви, а конец ее венчает слава.

Паскаль

Ваше Величество, вы не сможете по-настоящему очиститься, если не попытаетесь снять со своей души не только грех, но и избавиться и от причины, его порождающей.

Боссюэ

Монарх велик и любим, когда обладает добродетелями короля и слабостями простого смертного!

Вовнарг

Надо судить, прежде чем осудить. Судьи всегда придавали большое значение признаниям обвиняемого, принимая в расчет силу его раскаяния. Было бы несправедливо и нелогично становиться в позу прокурора в вопросах, касающихся любовных увлечений Великого короля, и в то же время отказывать ему в защите. А ведь эта защита реально существует, и она проста и человечна. Об этом можно прочесть на полях «Мемуаров» Людовика XIV, посвященных 1667 году[54]. Монарх собирался поведать своему сыну, Монсеньору, о причине, побудившей его удостоить свою любовницу, маркизу Луизу де Лавальер, титула герцогини де Вожур, признать родившегося от этой связи ребенка и удостоить малютку имени — мадемуазель де Блуа. «Я считал, что справедливости ради следует обеспечить этому ребенку уважение, на которое ему дает право его высокое происхождение, а матери — положение, соответствующее тем чувствам, которые я испытывал к ней в течение шести лет»{63}.

Король считает, что такая любовь предосудительна, ибо она подает дурной пример: «Следовало бы — ввиду того, что монарх должен быть образцом добродетели, — полностью избавиться от слабостей, присущих простым смертным, тем более что их невозможно долго скрывать». Тем не менее Людовик XIV думает, что ему удалось в какой-то мере смягчить последствия своих «прегрешений» тем, что он всегда принимал во внимание следующие два соображения: «Надо, — говорил он, — чтобы наша любовь не поглощала больше времени, чем наши дела», ведь «дела постоянно требуют от нас усердия». Затем король высказывает свое второе соображение, которое необычно деликатно и трудновыполнимо: давая волю своему сердцу, мы должны твердо держать под контролем свой разум; проводить четкую грань между нежностью любовника и решениями монарха; не допускать, чтобы возлюбленная вмешивалась в государственные дела и высказывалась о людях, которые нам служат». Женщины так ловки, они так искусно умеют «незаметно заставить любовника разделить их точку зрения, способны проявить такое красноречие, так ловко плести интриги и устанавливать такие тайные связи», что неосторожного монарха можно сравнить с крепостью, подвергающейся натиску… нежности красавиц. «Женщины всегда готовы дать какой-нибудь особый совет, чтобы возвыситься или закрепить позиции, призванные способствовать их возвышению». Людовик XIV считает, что король Франции «должен во что бы то ни стало отбивать эти атаки и противостоять этим опасностям и что если мы видим сегодня в истории столько гибельных примеров (династии, прекратившие свое существование, монархи, свергнутые с трона, разоренные провинции, разрушенные империи), то лишь по той причине, что эти условия не были соблюдены»{63}.

Время любви

Любовь пришла к Людовику уже в середине июля 1661 года, через четыре месяца после того, как он взял бразды правления в свои руки, в то прекрасное лето, проведенное им в Фонтенбло, когда Фуке был отстранен от должности суперинтенданта. Сообразительные придворные узнали тогда, что «Лавальер — любовница короля и что любовь эта серьезна, ибо Людовик окружил ее большой тайной»{213}. Вопреки всякой видимости и легендам, с 1661 по 1683 год Людовик XIV всегда старается держать свои любовные связи в большом секрете. Он это делает в первую очередь, чтобы пощадить королеву; и поэтому король так ценит дружеское и конфиденциальное соучастие такого человека, как Сент-Эньян; по той же причине он сурово обходится с бестактными лицами, такими как маркиз де Вард, который состряпал анонимное послание на испанском языке, чтобы призвать к бдительности Марию-Терезию. А ведь Людовик в течение всей жизни королевы проводил все ночи в ее спальне. Предосторожность, которую он проявляет, прибегая к секретности, к неясности, к неопределенности, надо понимать шире: она должна символизировать, а также предохранять королевскую свободу. Как всякая установленная льгота в обход закона, привилегия на монаршую любовь исключительна и может быть отменена. Впрочем, если двор, подданные, иностранные послы и канцелярии не могут с уверенностью сказать, к кому из придворных сам король особенно благоволит в данный момент, то из этого делают вывод, что у него нет фавориток в плохом смысле этого слова. Следовательно, принципы, изложенные в «Мемуарах» Людовика XIV, действительно проводятся в жизнь. Все это, однако, не обходится без горечи и без слез, ибо благосклонность к новой избраннице удобней всего скрыть, усиленно демонстрируя общение с предыдущей, в частности, появляясь на прогулках с двумя дамами, а то и включив в компанию третью… несчастную королеву!

Такая политика жестока, но разумна — если о разуме вообще можно говорить в подобном случае — и весьма эффективна. Мадам де Севинье, которая всегда была в курсе придворных дел, терялась в догадках, пытаясь вычислить имя (с 1667 по 1680 год) избранницы монарха, определить дату, когда ее предшественница впала в немилость, и оценить личное влияние, оказываемое каждой из прелестниц на короля. И даже сегодня еще нет оснований с уверенностью утверждать, что у короля была настоящая интимная связь с мадам де Субиз. В то время как все дети любви скрываются (будущая мадам де Ментенон готовит свое восхождение, успешно воспитывая в строжайшей тайне детей мадам де Монтеспан) и все интимные свидания устраиваются крайне конфиденциально, дружеская и куртуазная стороны связей не маскируются королем. Здесь он выставляет себя в виде своеобразного рыцаря из поэмы Торквато Тассо, поручая той или иной из своих подружек играть соответствующую роль принцессы романа.

А вот достаточно пикантный результат. Нам сегодня так же трудно, как и мадам де Севинье триста лет тому назад, установить точный список и строжайшую хронологию любовных связей Людовика XIV (тем более что он нередко возвращался к своим прежним пассиям); у нас также нет возможности вызвать дух слуги Бонтана: человека, молчавшего, словно немой, в течение всей своей жизни, а тем более думать, что это привидение может превратиться в болтуна. Зато мы ясно видим — как это видели современники — промелькнувшие во времени многочисленные празднества, а также монументальные сооружения, на которые эти прелестницы вдохновляли короля. Ради Луизы де Лавальер он вложил всю свою душу, чтобы успешно организовать большие конные состязания в Тюильри (1662) и версальский праздник «Забавы Волшебного острова» (1664), а также чтобы создать все то, «что было удивительного и фривольного в изначальном Версале»{291}. Трудно себе представить, не будь блестящего влияния, оказанного на короля маркизой де Монтеспан, что мог бы состояться «грандиозный королевский праздник в Версале» (18 июля 1668 года), а также что были бы построены Банные апартаменты, фарфоровый Трианон, созданы Версальские боскеты, сооружен удивительный замок в Кланьи.

Седьмого августа 1675 года мадам де Севинье пишет мадам де Гриньян: «Мы были в Кланьи. Что Вам сказать? Это настоящий дворец Армиды. Здание строится, растет на глазах. Созданы сады… Есть уже целый лес апельсиновых деревьев, растущих в огромных ящиках. Там можно гулять в тенистых аллеях. Ящики скрыты с обеих сторон в пол человеческого роста изгородью, обвитой туберозами, розами, жасминами, гвоздиками; это, безусловно, самое прекрасное, самое удивительное, самое восхитительное новшество, которое можно только себе представить»{96}.

Теперь король уже мало заботился о том, чтобы держать эту связь в секрете. Надо было быть действительно слепым, вернее — хотеть им быть, чтобы не замечать, хотя бы в общих чертах, существования связи короля с Атенаис де Рошешуар. Ведь, в конце концов, любовь короля к Лавальер (1661–1667) была простым адюльтером: Луиза не была замужем и даже не помышляла о заключении брака-алиби. Она умело скрывала свои беременности и роды. Она даже завоевала симпатию нашей доброй королевы. Но все изменилось, когда появилась мадам де Монтеспан. Сама продолжительность этой связи (1667–1681), количество незаконных детей, рожденных в результате этой любви, высокое происхождение возлюбленной, незаурядность этой личности, ее ум, образованность, высокий интеллектуальный уровень и сильное светское влияние (она, гордая аристократка, кажется, предвосхищает меценатку, маркизу де Помпадур) — все это должно было приковать к королю внимание множества лиц. Кольбер стонал от чрезмерных трат, на которые толкала Людовика XIV его красавица любовница. Королева, которой слишком часто приходилось терпеть обиды, не могла быть столь же снисходительной к Атенаис, как к Луизе. Но так сильна была привязанность короля (где духовная близость играла не меньшую роль, чем чувственность), что мадам де Монтеспан продолжала царствовать еще долго после того, как прекратилась их любовная связь.

Святые отцы, духовники и исповедники приложили максимум усилий, чередуясь, чтобы отвлечь короля от Кванто (Кванто — кодовое название Атенаис, которым мадам де Севинье пользовалась в своей переписке). Они мало чего добились. Но здесь их вмешательство было интенсивнее, чем в предыдущем случае, потому что адюльтер был двусторонним. Дело в том, что мадемуазель де Рошешуар не была незамужней. Ее выдали замуж в 1663 году в возрасте двадцати трех лет за маркиза де Монтеспана из дома Пардайянов. Это была не очень удачная партия, к тому же муж постоянно находился под угрозой ареста за долги, так что Атенаис, крайне раздраженная его поведением, благосклонно ответила на авансы короля, который теперь был уже менее робким и более предприимчивым, чем во время своей любовной связи с Луизой де Лавальер. Маркиз де Монтеспан ничего не сделал, чтобы удержать жену, когда можно было еще ее увезти в провинцию. Потом же он стал метаться, как бес перед заутреней: прочитал даже однажды нотацию королю в Сен-Жермене, заказал панихиду по своей жене, приезжал в Париж каждый год — с 1670 по 1686 год. Будь Людовик настоящим деспотом, он засадил бы этого болтливого рогоносца в Пинерольскую тюрьму. Но, оказавшись в ложном положении, король проявил себя настоящим джентльменом, хотя ему этот ревнивец ужасно надоел. Людовик был даже так снисходителен, что оказывал протекцию и продвигал по службе Луи-Антуана де Пардайяна, законного сына маркиза и маркизы де Монтеспан. Сначала он стал генерал-лейтенантом армии Его Величества, затем генеральным директором его строительных работ и, наконец, по милости короля ему были пожалованы титулы герцога и пэра.

Понятно, исходя из этого примера, насколько королю дороги были дети, родившиеся от любимой женщины. Он не только любил, он лелеял этих детей, обеспечивал им блестящее будущее, не только ничего не имел против существования у себя двух семей, но еще хотел, чтобы обе линии его потомства — законная, в которой единственным отпрыском был Монсеньор, и незаконная — стремились бы к единению. Как будто бы безграничная отцовская любовь стала неким королевским правом, и он, как Юпитер, этим пользовался.

Племя узаконенных

Из четырех детей Луизы двое выжили: мадемуазель де Блуа (Мария-Анна де Бурбон, 1666–1739) и граф де Вермандуа (Луи де Бурбон, 1667–1683). Первая мадемуазель де Блуа была узаконена («Ибо такова наша воля») королевской грамотой, датированной маем 1667 года; ее матери этой же грамотой было пожаловано герцогство Вожур Лавальер{2}. В грамоте было записано: «Мария-Анна, наша дочь»; а парламент и счетная палата, регистрируя этот акт, называют ее менее учтиво: «внебрачная дочь вышеназванного повелителя короля». В семилетнем возрасте (12 января 1674 года она впервые появляется в свете, «одетая в черный бархат и с бриллиантовыми украшениями, как настоящая дама»). Шесть лет спустя (16 января 1680 года) она имела честь бракосочетаться с Луи-Арманом де Бурбоном, принцем де Конти, самим племянником великого Конде. Граф де Вермандуа был уже зачат, когда парламент узаконил (14 мая 1667 года) его сестру. Сам же он родился в старом замке Сен-Жермена 2 октября. Узаконенный грамотой от февраля 1669 года, зарегистрированной по всем правилам, он был произведен в адмиралы Франции в ноябре. (Король упразднил ради этого должность со слишком громоздким названием большого магистра, начальника и генерального интенданта навигации, ставшую вакантной после смерти его кузена Бофора; и Кольбер был рад оказать услугу Его Величеству и одновременно обеспечить себе во флоте свободу действий лет на пятнадцать). Его безвременная кончина, случившаяся через два месяца после смерти Кольбера, усилила интерес Людовика ко второй группе его внебрачных детей.

Мадам де Монтеспан родила королю восемь детей. Четверо из них достигли зрелого возраста и были по всем правилам узаконены и сделаны Бурбонами. Трое бракосочетались с особами королевского дома. Трудно было бы сделать для них нечто большее, чем то, что для них сделал их отец. Луи-Опост, герцог дю Мен, родившийся в 1670 году и узаконенный в декабре 1673 года, был назначен поочередно генерал-полковником швейцарской гвардии короля (1674), затем генерал-лейтенантом (1692) и главнокомандующим артиллерией Франции (1694). Ему дали в жены в 1692 году очаровательную и динамичную Анну-Луизу-Бенедикту, дочь Анри-Жюля принца де Конде. Позже их салон в замке Со, настоящий двор, станет образцом культурной жизни, переходной стадией между Версальским двором, достигшим своего апогея, и парижским светским обществом эпохи Просвещения. Герцог дю Мен, страдающий незначительной хромотой (Пфальцская принцесса его именует «бастардом», «колченогим»), был человеком серьезным, набожным. Дю Мен был любимцем своей гувернантки, мадам Скаррон, будущей маркизы де Ментенон, надеждой церковной партии, но еще и ближайшим другом своего брата (по отцу), Монсеньора, и своего кузена, герцога Вандомского.

Луиза-Франсуаза де Бурбон, мадемуазель де Нант, родившаяся в 1673 году и узаконенная в том же году, положила начало заключениям брачных союзов между принцами и принцессами: ее выдали замуж уже в 1685 году за Людовика III, герцога Бурбонского, внука победителя при Рокруа. Ее младшая сестра, Франсуаза-Мария де Бурбон, именуемая мадемуазель де Блуа (так же, как и ее сводная сестра), родившаяся в 1677 году и узаконенная в ноябре 1681 года, вышла замуж 18 февраля 1692 года, вызвав этим бешеную ярость своей будущей свекрови, Мадам Пфальцской, за Филиппа II Орлеанского, внука Французского королевского дома, будущего регента. Только Луи-Александр, граф Тулузский, их младший брат, родившийся в июне 1678 года, узаконенный в 1681 году, был единственным, кто удовлетворился заключением брачного союза с герцогиней (де Ноай){2}. Произведенный в адмиралы Франции в ноябре 1683 года, после смерти графа де Вермандуа, он очень серьезно отнесся к своей новой должности и стал даже руководить морскими силами в 1704 году{274}.

Первенцы маркизы де Монтеспан, в частности будущий герцог дю Мен и Луи-Сезар, граф де Вексен (1672–1683), были спрятаны от любопытных взоров придворных и парижского светского общества. Уже в 1669 году мадам Скаррон, остроумнейшая женщина, слишком красивая, чтобы не вызывать опасения у соперниц, но не очень высокого происхождения и не богатая, была выбрана маркизой де Монтеспан; ей были поручены дети, у которых не было ни отца, ни матери. Ее называли «прекрасная индианка», напоминая о ее креольском происхождении. Франсуаза Скаррон, протестантка, обращенная в католичество, была внучкой Агриппы д'Обинье, верного и ворчливого друга Беарнца, лжедворянина, но большого поэта. Ее выдали замуж за писателя, который был похож на буржуа, обладающего критическим умом и сварливым характером: за Скаррона. Молодая честолюбивая вдова сразу поняла, что предложение воспитывать детей Его Величества было выражением доверия и залогом влияния в будущем. Она еще не знала, до какой социальной высоты ее вознесет этот дебют и что она так быстро будет допущена ко двору.

С 1669 по 1673 год Франсуаза Скаррон выполняла задачи, которые обязывали ее держаться скромно и в тени. Это ввело в заблуждение маркизу де Монтеспан и даже короля, на которого произвели впечатление образованность и набожность этой гувернантки, которой, как казалось, руководили священники. Будущая мадам де Ментенон и ее юные питомцы жили сперва как затворники в Париже, в домике на улице Вожирар; а потом, в 1672 году, когда король отправился на войну, в замке Женитуа, под Ланьи{213}. Людовик XIV был недоволен этим подпольным существованием и чрезвычайно двусмысленным положением его детей. Но маркиз де Монтеспан прекрасно здравствовал, и жена его была матерью двоих детей, носящих фамилию Монтеспан. Как в таких условиях определить происхождение Луи-Опоста, Луи-Сезара и того или той, которого или которую Атенаис носила в своем чреве? (Это будет Луиза-Франсуаза, которая родилась 1 июня 1673 года в Турне.)

Но к лету все устроилось к лучшему. Граф де Сен-Поль погиб при переходе Рейна. В своем завещании он просил свою мать, герцогиню де Лонгвиль, добиться узаконения своего внебрачного сына, шевалье д'Орлеана (возможно, он был сыном супруги маршала де Лаферте). Эта просьба была весьма кстати, с точки зрения короля. И Людовик XIV охотно подписал грамоты (7 сентября), провозглашающие шевалье Орлеанского сыном графа де Сен-Поля. Без упоминания имени матери{213}. Оставалось лишь взять за основу этот текст, чтобы составить декабрьские грамоты, зарегистрированные парламентом 20 числа, которые дали имя и узаконили — не называя матери — герцога дю Мена, графа де Вексена и маленькую мадемуазель Нантскую.

Теперь ничего больше не мешало Франсуазе д'Обинье поселиться в Сен-Жермене со своими питомцами. И король имел возможность видеть своих узаконенных детей, холить их, привязаться к ним. Есть основания полагать, что начиная с 1674 года у него установились весьма интимные отношения с их гувернанткой. Все это делалось в большой тайне и не регулярно, так что прошло немало времени, прежде чем маркиза де Монтеспан начала ревновать, и еще больше времени, прежде чем она поняла, что поводов для ревности у нее было больше чем достаточно. Со своей стороны, король сразу увидел, как мадам Скаррон любит герцога дю Мена и что малыш любит больше свою гувернантку, чем свою собственную мать. Людовик XIV осыпал благодеяниями и почестями внучку Агриппы д'Обинье. Щедрое вознаграждение позволило ей стать владелицей земли в Ментеноне (1675). Только люди, ничего не знающие о тайнах придворной жизни, могли теперь говорить о «вдове Скаррон» или о «прекрасной протеже маркиза де Вилларсо». Итак, мадам де Ментенон удалось проскользнуть в Историю.

От скандала до строительства

Многие авторы и почти все составители учебников истории негодуют при одном лишь упоминании о любовных связях Короля-Солнце. В этом отношении к королю в большей степени «повинен» менталитет людей XIX века, воспитанных в духе суровой религиозной янсенистской доктрины и светской морали. Современники Людовика XIV, которые были гораздо более верующими людьми, меньше морализировали. Протестанты, янсенисты, ханжи негодовали, а духовники и проповедники проявляли максимум мудрости и ловкости, чтобы справиться с этим сложным вопросом. Люди Церкви, которые пытались вмешаться по собственной инициативе в любовные дела короля, как, например, Боссюэ в 1675 году, очень быстро поняли, что всякое вмешательство могло вызвать эффект, противоположный тому, которого они пытались добиться. Наконец, нельзя воспринимать трагически гривуазные остроты шансонье. Одна из них пелась на мелодию известной рождественской песенки «Позвольте пастись вашим коровам»:

Позвольте е… вашим женам,

Грамоны, Монако, Монтеспаны,

Позвольте е… вашим женам,

Наши делают то же самое.

Двор, Париж и народ смотрели на любовные похождения Людовика XIV с таким же великим добродушием, как их отцы смотрели в свое время на любовные похождения Генриха IV. Они красивы — Мадемуазель де Лавальер, мадам де Монтеспан, мадам де Людр, мадемуазель де Фонтанж. Эти дамы дарят королю мимолетное счастье, а двору — новые развлечения. Они не вмешиваются в политику, поощряют искусства, являются сами как бы частью этих изящных искусств. И по этой причине («сердце имеет свои причины…») народное снисхождение обеспечено счастливому обладателю стольких красавиц.

Подобное соучастие совместимо с духом Контрреформы. Верующий знает, что плоть слаба. Грешник знает (маркиза де Монтеспан не побоялась сказать некоторым из своих друзей), что к плотскому греху не следует добавлять еще такие грехи, как богохульство или безбожие. По Священному Писанию, плотский грех прощается; многочисленные картины барокко подтверждают это, изображая красавицу Магдалину, грешницу, которую Иисус Христос наставляет на путь истинный. Зато король и его подданные знают, что Священное Писание объявляет неискупаемым грех против Духа, то есть против веры и надежды. Если XVII век назван веком святых, то это не значит, что все французы ходили с ореолом святости. Он так назывался потому, что все французы намного реже стали впадать в грех против Святого Духа, который Господь не прощает. Ну, а это привело к тому, что стали заметнее плотские грехи. Но грехи плотские не могли пошатнуть религию в XVII веке. Отец Камаре это хорошо показывает в «Чистом и совершенном христианстве» (1675): «Скажем правду без прикрас. Не везде как следует повинуются с должной верностью Иисусу Христу. Но Иисус Христос не становится от этого меньше Господом Богом»{145}. Но главное для наших предков — это то, что Христос прощает. Он дарует свою милость, о которой пишут в своих книгах богословы, полемисты, апологеты и о которой много говорят прекрасные дамы.

Следуя этим понятиям, король должен был осознать свою ответственность — ответственность монарха, супруга, христианина, верующего, кающегося грешника, вновь согрешившего и снова кающегося и постоянно впадающего в грех, а его фаворитки должны были соглашаться или отказываться, подчиняться или спасаться бегством. А церковные лица должны были давать советы, допускать, осуждать, быть попеременно строгими и снисходительными. В Великий четверг, 11 апреля 1675 года, версальские священники отказывают мадам де Монтеспан в отпущении грехов; тогда через день, 13 апреля, Людовик XIV исповедуется.

Тысяча актов, тысяча свидетельств показывают, что король так же, как и его друзья, сознает свою греховность, не заглушает в себе угрызения совести и даже кается. Каждый боится проклятия, старается совмещать плотские грехи с соблюдением религиозных обрядов, смиренно выслушивает упреки и назидания проповедников или духовников. Эти колебания и противоречия ни в коем случае не должны быть восприняты нами как лицемерие; нам следует научиться понимать то, что самый заурядный исповедник 60-х или 70-х годов схватывал на ходу. Мадам де Монтеспан, гордая Атенаис (некоронованная королева Кланьи), истязала себя не меньше, чем другие королевские любовницы. Ни ее высокое рождение, ни красота, ни тонкий ум, ни огромное влияние, которое она имела, не уберегали ее от угрызений совести. «Она никогда не забывала о своих грехах, — говорил СенСимон, — она часто покидала короля, чтобы пойти помолиться Богу в своем кабинете; ничто не могло заставить ее прервать пост или пропустить постный день; она соблюдала все посты особенно строго в течение всей своей беспорядочной жизни; она подавала милостыню; относилась с уважением к порядочным людям; ничто никогда не подвергалось сомнению и неверию». Перед тем как покинуть двор навсегда, мадам де Монтеспан проведет часть своей жизни в приюте Сен-Жозеф, которому покровительствовала и которым управляла. Она тогда отдавала «почти все, что имела, бедным, посвящала им множество часов в день, выполняя для них тяжелую, грубую работу… Атенаис занималась постоянно умерщвлением плоти; ее рубашки и простыни были из желтого, самого грубого полотна, но спрятаны под обычными рубашками и простынями. Она постоянно носила браслеты, подвязки и пояс с колючими зубцами, которые ей ранили тело, и ее язык, которого прежде так все боялись, тоже был подвергнут наказанию»{94}.

Мадемуазель де Лавальер как бы подала всем пример. Она первый раз покинула двор 24 февраля 1662 года, за два дня до Великого поста, о котором Боссюэ читал проповедь в Лувре, и отправилась в приемную монастыря «Явление Богородицы» в Шайо. Она предприняла вторую попытку в период, когда маркиза де Монтеспан стала одерживать верх, в первый день поста 1671 года (11 февраля). Пришлось Кольберу ехать за ней в монастырь «Святой Марии» в тот же Шайо, чтобы возвратить ее королю. В 1674 году она наконец получила разрешение поступить в монастырь кармелиток. В следующем году она приняла там пострижение и имя сестры Луизы от Милосердия. Умерла она в 1710 году, оставив в назидание своим современникам «Размышления о милости Божией некой раскаявшейся дамы» (1680){118}. А что сделает в июле 1677 года мадам Мария-Елизавета де Людр, «красивая и несчастная» соперница маркизы де Монтеспан? Она уйдет в монастырь. Что сделает Мария-Анжелика де Скорай де Руссий, герцогиня де Фонтанж, тоже красивая и неудачливая? Она покинет двор, уйдет в парижский монастырь Пор-Рояль и умрет там через три месяца (28 июня 1681 года).

Уход в монастырь красавицы Фонтанж вдохновил Бюсси на такое пикантное высказывание, несколько циничное, немного вульгарное, но, в общем, очень верное: «Если такое будет продолжаться, — писал он мадам де Севинье, — то все поймут, что самый верный способ спасти свою душу — пройти через руки короля. Я думаю, как он говорит больным, к которым прикасается: «Король к тебе прикасается, да исцелит тебя Господь», так он говорит и барышням, которых любит: «Король тебя е…, да спасет тебя Господь»{96}.

А вот с мадам Скаррон все происходит наоборот. Уже в 1674 году Франсуаза д'Обинье получила от короля первое свидетельство о его, как говорится, «наивысшей благосклонности»; она потом убедила себя, с благословения искусных священников, что, отвечая взаимностью на знаки внимания короля, она служит Господу Богу, так как способствует избавлению монарха одновременно от мадам де Монтеспан и от герцогини де Фонтанж и его сближению с королевой, скрашивая ей последние годы жизни. Она — Эсфирь, которой надлежит урезонить Артаксеркса. Как до, так и после тайного брака в 1683 году, мадам де Ментенон только и говорит о спасении короля. Эта «новая Магдалина» начала с того, что «принесла себя в жертву» (после Старого Завета пошел Новый Завет); она согрешила ради того, чтобы дать Людовику уверенность в спасении своей души. Она потом разделяет с ним жизнь (и множество его почестей), пытаясь обеспечить святость короля. Вот это уже весьма поучительно, по крайней мере, такова видимость, ибо если прежние сумасбродные любовницы нисколько не прибегали к лицемерию, любовница-ханжа им пропитана.

Наконец, для того чтобы судьба Франсуазы д'Обинье не отличалась от судеб отвергнутых или оставленных без внимания любовниц, которые предшествовали ей в тех же альковах, она также удалится, после смерти Его Величества, в монастырь Святого Людовика в Сен-Сире (который она основала), чтобы тоже подготовить себе красивый уход со сцены. Ресса fortiter, sed crede fortius (Грех силен, но вера еще сильнее)[55].

Новая охота за ведьмами

Любовные увлечения Людовика XIV, которые его подданные ему прощали, были не только осуждены, но еще и очернены некоторыми историографами, в частности, теми из них, которые связывают «царствование» маркизы де Монтеспан с неблаговидными делами, такими, как «дело об отравлениях», которое сильно взбудоражило публику в 1679 году.

Двенадцатого марта полиция арестовала некую Катрин Деэй, мамашу Монвуазен, которую называли просто Вуазен, подозреваемую в колдовстве. Это было приблизительно в то время, когда аббат Фюретьер писал в своем «Всеобщем словаре»: «Колдовство. Магическое искусство, прибегающее к помощи и к посредничеству дьявола. Невежды приписывают колдовству все явления, причины которых им не понятны». 17 марта был арестован Адам Кере или Кобре, он же Дюбюиссон, он же «аббат Лесаж». Допрос этих лиц позволил раскрыть (или просто вообразить, что были раскрыты) тревожные факты. После этого, 7 апреля, под сильным воздействием де Ларейни, лейтенанта полиции, Людовик XIV учредил особый суд, которому вменялось в обязанность заняться «делом отравлений», в частности, делом Вуазен и ее соучастников. Эта комиссия, собравшаяся в Арсенале, была прозвана «огненной палатой» — название весьма впечатляющее и тревожное. В комиссию входили высокопоставленные чиновники под председательством Луи Бушра, будущего канцлера. Докладчиками были Базен де Безон и Ларейни. Торжественность, которой сопровождались заседания трибунала, тайна, которой окружались ее заседания, сам повод для заседания этой комиссии — все способствовало распространению чувства тревоги в кругах, вызывающих подозрение, приводило народ к мысли, что король стремится вершить суд скорый и правый, невзирая на положение, которое занимает провинившийся в обществе. Комиссия пользовалась методом, к которому прибегали в «особых случаях»{207}.

На следствии очень скоро заговорили о выкидышах, о сглазах, о колдовстве, о порчах, черных мессах и о всякой другой чертовщине, а вначале речь шла только об отравлении, и в центре «Дела» стоял именно вопрос об отравлениях, как явствует из его названия, под которым оно фигурирует до сегодняшнего дня.

«Кажется, — напишет Сен-Симон, — что в определенные времена есть свои «модные преступления», как и свои модные одежды. Во времена Вуазен и Бренвилье кругом видели одних отравителей»{94}. Вольтер считал, что яд — «средство мести подлых трусов, к которому прибегали в ужасные времена гражданской войны. Эти преступления, в силу какой-то странной фатальности, захлестнули Францию в славные и радостные времена, которые способствуют смягчению нравов»{112}. Об этом свидетельствуют события 1670 года. Тут все: и радости, и слава, слухи об отравлениях, и реальный яд, и вместе с тем сделано много усилий, направленных на смягчение уголовного права! В мае 1670 года «триумф мадам де Монтеспан проявился во время путешествия короля во Фландрию». 17 июня маркиза де Бренвилье отравила своего брата, Антуана Дре д'Обре, королевского судью по уголовным делам в Шатле (она убила таким же способом в 1666 году своего отца, также судью). Поскольку все для нее сошло гладко, она рецидивировала в сентябре, отравив еще одного из братьев, советника Парламента{188}. В то время очень мало разбирались в вопросах токсикологии. Почти все, что знали о ней, было изложено в энциклопедическом словаре Фюретьера: «Мышьяк изъязвляет поверхность кишечника». Стоило какой-либо известной личности внезапно скончаться — от перитонита, рака печени, от прободения желудка при язве, — как смерть приписывали отравлению. Так было 30 июня того самого 1670 года: «Мадам умирает, мадам умерла»{14}. Принцесса, вероятно, поверила. Прошел слух, что было совершено преступление. Этот слух еще сыграет важную роль во время ведения «Дела». Наконец, в августе опубликовано постановление об уголовной процедуре, принятое по настоянию Кольбера{82}. Этот известный текст кодифицировал наши законы и сделал их более человечными. Публикацию этого постановления обычно связывают с директивами того же Кольбера, предписывающими положить конец охоте за ведьмами, черным процессам, которые затерроризировали население королевства (ростры пугали людей не меньше, чем шабаши) в период между 1580 и 1640 годами.

Приговоренная к смертной казни заочно в 1673 году, маркиза де Бренвилье была арестована лишь в 1676 году в Нидерландах. Ее процесс в парламенте начался 29 апреля и закончился 16 июля.

Парламент тянул решение дела, так как представителям судебной власти неприятно было знакомить публику с грязными подробностями преступлений, совершенных в их собственной среде. Из этого «Дела», предшествующего другим делам об отравлениях, следует сделать несколько выводов. Один из них — религиозного характера; поучительная смерть отравительницы 17 июля заставила плакать весь Париж. Наставленная на путь истины в последний день своей жизни аббатом Пир о, ее случайным духовником, мадам де Бренвилье предстала перед палачом, «раскаявшаяся, с сокрушенным видом и с чувством надежды на милость Божью». Она еще заявила: «Я желала бы быть заживо сожженной, чтобы как можно больше искупить свою вину»{188}.

Другие выводы — политические — весьма волнующие. Бренвилье была арестована по инициативе Лувуа. Между тем во время процесса утечка информации привела к обвинению и даже аресту Рейша де Пеннотье, генерального сборщика от духовенства, сотрудника и друга Кольбера. За неимением доказательств и ввиду того, что маркиза беспрерывно настаивала на невиновности этого высокопоставленного лица, пришлось отпустить Пеннотье, с которого было снято обвинение в отравлении. А ведь этот незаурядный финансист, которому покровительствовали кардинал де Бонзи и архиепископ Арле де Шанваллон, герцог де Верней и лично Кольбер, чуть было не подвергся осуждению из-за коекаких подозрений, сплетней и обвинений, распускаемых бессовестными людьми. За делом Бренвилье и реальными преступлениями проглядывали нескончаемые ссоры между Лувуа и Кольбером. Неприятности де Пеннотье дают представление об эффективности злословия. Они показывают также, как опасно соединять — что полиция всегда практиковала, а правосудие иногда прибегало к этому — разнородные вещи. Если кто докажет, что вы были знакомы с отравительницей, вас заподозрят в соучастии; если выдвинут предположение, что вы купили мышьяк вместе, вас заподозрят, что вы кого-то отравили сами. Такие выводы, такая нелогичность умозаключений будут встречаться и станут правилом в деле Вуазен. В нем проявляется стремление скомпрометировать вышестоящих лиц. И наконец, по этому делу видно, как происходит сведение счетов между двумя главными министрами Его Величества.

Несмотря на преступления, маркизу де Бренвилье продолжали считать человеком из хорошего общества. А среда, в которой жила Вуазен, оказалась намного более опасной.

«Старая привьгчка обращаться за советом к прорицателям, составлять гороскопы, выискивать приворотные зелья, — пишет Вольтер, — сохранялась не только в народе, но и среди элиты королевства». И добавляет: «Люди вроде Лесажа, Вуазен, Вигуре извлекали доходы из любопытства невежд, которых было очень много. Они предсказывали будущее, они показывали дьявола.

Если бы они ограничивались этим, все их действия выглядели бы просто комично, они предстали бы в смешном свете перед чрезвычайной комиссией, наделенной правом применять пытку огнем»{112}, Так маршал Люксембургский попросил Лесажа составить гороскопы, не зная, что последний также продавал черные мессы и всякую другую чертовщину («Колдуны гипнотизируют, чтобы дать увидеть демонов»{42}). А ведь Лесаж был еще лжеаббатом. В банде же были и настоящие священники, которые были не менее знающими в области черной магии, колдовства и всякой порчи.

«Черная магия, — пишет Фюретьер, — отвратительное искусство, вызывающее бесов, чтобы совершать с их помощью сверхъестественные деяния». Насылать порчу, читаем мы в том же словаре, является преступлением: «Обычно имеется в виду «колдовство». Колдовство же — это «так называемая порча, которую насылают на что-нибудь с помощью дьявола». И не спешите смеяться. 1679 год был апогеем Контрреформы, наши предки жили тогда в обществе, где верили в Бога и боялись сатаны. В это время Маргариту-Марию Алакок[56] воспринимают еще как «прорицательницу, как лицедейку, в которую вселился бес»{269}. Следует ли добавить к этому, что все эти лесажи, вуазены совершают свои преступления совсем не так, как это делают в эпоху атеизма? Стоя, объятая пламенем, на костре 22 февраля 1680 года, Вуазен скажет: «Иисус, Мария» («Может быть, она — святая», — напишет мадам де Севинье).

А в ожидании этой гипотетической канонизации Монвуазен ее сообщники-колдуны и астрологи, ее друзья и коллеги по колдовству признают такое количество преступлений и правонарушений, привносят так много ложных уточнений (Вуазен якобы зарыла в своем саду две тысячи пятьсот детей!), обвиняют такое большое число клиентов, что этот поток лжепризнаний, повторных доносов и невероятных деталей должен был бы пробудить у де Ларейни критическое к этому отношение. Ничего такого не произошло. Он записывает все досконально: продажу «порошка наследования» (отравители умели тогда изящно выражаться), появление бесов по заказу, черные мессы. Христианская душа этого добродетельного должностного лица затуманивает в нем здравый смысл полицейского. Он забывает, что в прежние времена, как и сейчас, во всех процессах по делам колдовства обвиняемые готовы были признать себя виновными в самых чудовищных преступлениях, рискуя даже осложнить свое положение. В такой атмосфере, согласно логике определенного типа допроса, который подтверждается небольшим количеством серьезных очных ставок или дополнительных расследований, обычным является признание с нагромождением невероятных фактов, которые безудержно выплескиваются, и даже «пытки» недостаточно, чтобы объяснить причудливое разрастание и лживые добавления. Подозреваемые как бы кичатся этим, знают, что такая тактика им позволяет выиграть время, понимают, что в их интересах расширить и осложнить дело, даже если есть риск быть, вследствие этого, еще больше опороченным. Наконец, они думают, что упоминание имен важных персон может послужить для них прикрытием: либо потому, что тогда могут появиться покровители, либо потому, что страх перед скандалом может подтолкнуть судей замять целые разделы следствия, в результате чего доносчик может автоматически добиться поблажки.

И тогда, не зная точно, скомпрометировало ли себя то или иное лицо, или речь шла лишь о его прислуге, позаботились ли следователи о том, чтобы отделить наивные гороскопы от признанных преступлений, возбуждающие средства от смертельных ядов, привораживание от заклятия на смерть, получилось так, что перед чрезвычайной комиссией, ведущей дознание через пытки огнем, предстало много обвиненных, подследственных, очевидцев. Коллег мамаши Вуазен звали: Леру, Трианон, Шаплен, Франсуаза Филастр, Вигуре. Здесь были и мужчины: очень знаменитый Дюбюиссон-Лесаж, аббаты Мариетт и Гибур, «химики» Вотье и Леруа и еще многие другие. А по мере того как идут доносы, клиентура этих колдунов оказывается все более и более многочисленной. С 10 апреля по 21 июля 1682 года комиссия Арсенала провела двести десять заседаний, перед ней прошли 442 обвиняемых, она выписала ордера на арест 367 человек (218 из них были посажены в тюрьму), отправила на казнь 34 человека, послала 5 человек на галеры, приговорила 23 человека к изгнанию из страны. Судьи очень быстро заинтересовались людьми знатного происхождения, которые, с точки зрения Ларейни, подавали дурной пример и, следовательно, заслуживали публичного наказания. Лейтенант полиции пытался в течение какого-то времени убедить короля в этой необходимости. Но высокопоставленные должностные лица не хотели слишком сурово обходиться с лицами их круга. Итак, госпожи де Дре, де Пулайон и Леферон отделались сравнительно легко. Зато судейские, которые всегда рады случаю взять реванш над дворянством шпаги, постарались проявить максимум рвения, когда нападали на след высокопоставленных лиц двора.

Как и их коллега Ларейни, они слишком расхрабрились и им во многом изменил критический подход к делу. Они не заметили, что Лувуа, который не имел отношения к их департаменту, сует всюду свой нос, посещая заключенных и составляя личные доклады королю. Они также не заметили, что большинство вельмож и великосветских дам, скомпрометированных или подозреваемых, были друзьями или протеже Кольбера. Серьезный историк, который займется доскональным изучением дела отравлений, где следствие велось отвратительно и суд был далеко не правым, должен будет пользоваться этими двумя путеводными нитями, часто параллельными: врагами Лувуа и друзьями Кольбера.

Преследование маршала Люксембургского — идеальный пример той неблаговидной роли, которую играл Лувуа. Этот маршал, представитель рода Монморанси, важный вельможа, славный, заслуженный воин, просидел четырнадцать месяцев в Бастилии, а потом еще несколько месяцев под домашним арестом. А ведь все знали при дворе и в парижском светском обществе, что деспотичный военный министр просто невзлюбил маршала Люксембургского (генерал не должен быть более значительной личностью, чем какой-либо обычный представитель гражданского дворянства). Маршала вначале подозревали в попытке отравить одного буржуа и его любовницу. Потом утверждали, что он занимается заклятием на смерть. Наконец, «Лесаж сказал, что маршал, герцог Люксембургский, заключил пакт с дьяволом, чтобы женить своего сына на дочери маркиза де Лувуа». Можно себе представить, как абсурдно и невероятно было это обвинение, если учесть, что дом Монморанси состоял в родственной связи с королевским домом. Дело герцога Люксембургского будет закрыто, благодаря признанию интенданта маршала, являвшегося единственным виновником, который был приговорен к каторге.

Король, которого надлежащим образом настроили Ларейни и неутомимый Лувуа, заинтересовался делами главных подозреваемых. Ему показалось, что затронуты честь двора и дворянства. В 1680 году президент Бушра якобы заявил: «Мы судим только на основе доказательств, а королю нужны только признаки». Признаков было, конечно, немало в отношении графини Дюрур, маркизы д'Аллюй, виконтессы де Полиньяк. Подозревались еще две родственницы Манчини. Но герцогиня де Буйон (Мария-Анна Манчини), которая якобы прибегла к помощи своего молодого любовника, чтобы избавиться от старого мужа, пришла в палату по вызову; она явилась, опираясь с одной стороны на руку герцога де Буйона, а с другой — на руку герцога Вандомского, ее мнимого сообщника; она ответила Ларейни двумя или тремя дерзкими фразами, удачно вставленными, и удалилась с чувством собственного достоинства, подкрепленного изрядной долей юмора. Ее сестре, графине де Суассон, гораздо больше скомпрометированной и менее ловкой, король посоветовал удалиться добровольно в изгнание. Людовик XIV вмешивался таким образом, потому что дело отравлений из-за формы, которую придали его расследованию и процессу, не подпадало под обычное судопроизводство, а должно было разбираться судом короля. Если проанализировать весь состав подозреваемых, то видно, что король старался, конечно, наказать виновных, но вместе с тем ограничить размеры скандала.

Однако этот скандал, казалось, вот-вот разразится с еще большей силой, когда неконтролируемые слухи, бездоказательные обвинения коснулись маркизы де Монтеспан. Такова уж логика уголовных дел, замешанных на политике: самые отъявленные злодеи видят, как уменьшается их собственная ответственность и как судьи и общественность начинают относиться с большим доверием к обвиняемым, как только дела приобретают политическую окраску. Движимый порывами своей прекрасной души, Ларейни в который раз не выполняет свои побочные обязанности, связанные с занимаемой должностью. Он забывает также, что он не министр полиции (в 1680 году полиция находится в ведении Кольбера, который совмещает должности государственного секретаря Парижа и королевского дома). Он продолжает толкать Людовика XIV на поиски правды — или того, что он под этим словом подразумевает, — нисколько не заботясь ни о тех лицах, которых следствие может обнаружить, ни о последствиях, к которым могут привести поиски, ведущиеся на зыбкой почве.

Мать детей цезаря вне подозрений

При первых же слухах, распространившихся о прекрасной Атенаис, Людовик XIV запретил использовать книги записей при ведении допросов. Пришлось записывать на отдельных листках. Затем он попросил, чтобы «чрезвычайная комиссия, проводившая дознание с помощью пыток огнем», занималась бы только лицами, в деле которых не фигурирует имя мадам де Монтеспан. Настоящие судьи — тогда таковых было много — не могли согласиться с таким подходом к делу. А так как королю, со своей стороны, нельзя было допустить, чтобы чернили имя его узаконенных детей, оставалось только прервать деятельность комиссии Арсенала, прибегнуть к королевским указам о заточении без суда и следствия и разбросать оставшихся обвиняемых по разным замкам; благодаря этой мере некоторые жизни были спасены, в частности, избежали сожжения на костре три главных обвинителя маркизы: Лесаж, аббат Гибур и Мария-Маргарита Вуазен, дочь отравительницы. Эти презренные существа ничего, следовательно, не потеряли, а, наоборот, извлекли максимальную пользу от своего чрезмерного злословия. Is fecit cui prodest (Сделал тот, кому это выгодно).

В своих ответах лейтенанту полиции Лесаж сделал, как бы невзначай, некоторые намеки, компрометирующие фаворитку. По заявлению этого субъекта, Вуазен якобы несколько раз встречалась при дворе с двумя женщинами, пришедшими от маркизы де Монтеспан: с горничной Като и с девицей Дезейе. Этим он хотел намекнуть, что на тех встречах происходила передача ядов. Сама Вуазен отрицала много раз этот факт. Зато Ларейни выудил множество волнующих подробностей у мамаши Филастр (30 сентября и 1 октября 1680 года), у аббата Гибура, у дочери мамаши Вуазен. Из всего этого вытекало, что с 1667 по 1679 год мадам де Монтеспан общалась лично или через посланцев с мамашей Вуазен, получая от нее или от ее сообщниц различные колдовские средства. В 1667 году прекрасная Атенаис купила якобы заговоры на разлуку, чтобы добиться отстранения Лавальер, зелья, которые позволили бы ей приворожить Людовика XIV. На следующий год она якобы прибегла к весьма подозрительному ритуалу, который совершал аббат Мариетт и который был направлен на усиление любви короля. За этим последовали странные встречи, в частности, такие, при которых были переданы возбуждающие напитки. Эти зловещие секреты могут еще сойти за нечто правдоподобное. Мадам де Монтеспан, конечно, напрасно общалась, хотя и украдкой, с мамашей Вуазен и с Дюбюиссоном; она проявила большую неосторожность. Она, набожная женщина, скомпрометировала себя, согласившись участвовать в пародиях культа. Что касается гороскопов, всяких банальных чар, «приворотного зелья», то это все были пустяки, совершенно обычные занятия в те времена.

Но у свидетелей, которые почувствовали интерес Ларейни к этим разоблачениям, появилось коварное желание приукрашивать, привирать, сообщать вымышленные подробности о новых преступлениях. В результате Лувуа стал посещать Лесажа в Венсеннской тюрьме, и это он делал, естественно, не для того, чтобы заставить его держать язык за зубами. Мамаша Филастр стала уверять, что она давала мадам де Монтеспан порошки с целью заколдовывания на смерть, а потом, по высказываниям самого Ларейни, «впадала в бесконечные противоречия и импровизации», и все кончалось тем, что она отрицала то, что утверждала под пыткой. А Маргарита Вуазен утверждала с видом простушки, что маркиза хотела отравить короля и мадемуазель де Фонтанж в конце 1678 года. Между тем известно, что в это время мадам де Монтеспан еще не знала о благосклонности короля к своей сопернице; да и к тому же зачем ей было убивать Людовика XIV, который был ее покровителем, любовником, отцом ее детей? Кольберу не нужно было проявлять особое красноречие, чтобы убедить короля в абсурдности обвинения.

Но вершиной подлости были «разоблачения» аббата Гибура. Согласно его показаниям, черные мессы якобы служились с активным участием фаворитки в 1667, 1668, 1675 и 1677 годах с целью усилить или вернуть любовь короля. Де Ларейни комментирует эти малоправдоподобные обвинения следующим наивным образом: «Морально невозможно предположить, чтобы Гибур мог обмануть, давая свое показание, и чтобы он что-либо мог придумать, рассказывая о сговоре, то есть заклинании, произнесенном во время служения месс на животе. Он не обладает достаточно сильным и последовательным умом, чтобы быть в состоянии мыслить так, как это нужно было бы делать, чтобы придумать и рассказать то, что он рассказал по этому делу»{207}. Было бы немилосердно долго останавливаться на слабости суждений и непроницательности человека, которого часто представляют как родоначальника современной полиции. Множество веских аргументов показывает, что намеки этого недостойного священника носят явно клеветнический характер. Показания девицы Дезейе полностью снимают все подозрения в причастности ее госпожи к преступлению: они столь же четкие и ясные, сколь бессвязны, противоречивы и малоправдоподобны обвинения противоположной стороны. Во-вторых, набожность Атенаис лучше всего свидетельствует о ее невиновности. Возможно, конечно, что аббат Мариетт в какой-то день пропел молитву Veni Creator, переделанную на дьявольский лад, над ее головой; но невозможно поверить, чтобы эта красивая, гордая, набожная женщина могла раздеться перед священником-колдуном и приобщиться к его дьявольщине. Следует добавить еще, что король приставил к маркизе в качестве непосредственной охраны четырех телохранителей, в задачу которых также входило деликатно следить за ее деятельностью{217}. Трудно представить, чтобы маркиза могла часто отлучаться для участия в довольно продолжительных сеансах колдовства и делать это так, чтобы король об этом не был тотчас же осведомлен. Наконец, ни в «Мемуарах» Сен-Симона, ни в «Веке Людовика XIV» Вольтера ничего не написано в разделах, касающихся отравлений, о возможной причастности к ним маркизы де Монтеспан.

И все же очевидно, что маркиз де Лувуа и, особенно, де Ларейни причинили непоправимое зло. Вместо того чтобы искать настоящие доказательства, они ограничивались собиранием намеков и толкали короля делать то же самое, тем самым внедрив в его душу неизгладимые подозрения, за которые в конечном счете расплатится Атенаис. Бурная встреча двух любовников в середине августа 1680 года вызвала новую горечь. Людовик может думать, что его прекрасная фаворитка согрешила по неосторожности, прибегая к безобидному колдовству и к приворотному зелью. Но он хранит в шкатулке личные карточки свидетелей, обвинителей дьявольского процесса (он их сожжет лишь в июле 1709 года). Можно, конечно, ни секунды не верить, что ваша любовница хотела вас убить, но не исключено, что у вас могут возникнуть сомнения, жуткие сомнения в ночные часы бессонницы. Можно отбросить мысль, что одна из рода Мортемар, почти таких же благородных кровей, как Бурбоны, французские короли, могла участвовать в святотатских преступных сеансах магии, но вместе с тем невозможно полностью избавиться от этого картинного представления; и образ такой Атенаис, особенно после тринадцати лет любовных отношений, приходит как навязчивая мысль и больно ранит душу.

Если бы Людовик действительно поверил в виновность своей любовницы — в ее намерение совершить убийство и в ее участие в черных мессах, — он не ждал бы целых одиннадцать лет (с 1680 по 1691 год), чтобы подтолкнуть ее покинуть двор. Он не закрепил бы за ней в Версале Банные апартаменты, которые были в два раза больше апартаментов королевы. Он не оскорблял бы чувство мадам де Ментенон позже, нанося визит каждый день — обычно после мессы, средь бела дня — матери герцога дю Мена и графа Тулузского. Немилость, не бросающаяся в глаза, осуществленная столь деликатным образом, позволяющая опальной сохранить видимость расположения короля (хотя и поубавившегося) является самым верным прекращением этого трудного «Дела».

Преступлением маркизы де Монтеспан было не убийство и не грех против Святого Духа. Ее преступление, следствие неосторожного поступка, не имевшего последствия, заключалось в том, что она как бы соединила имя короля и его потомства с всплеском коллективного безумия: это была больше политическая, чем моральная ошибка. «Человеческий род был бы слишком несчастным, — пишет Вольтер, — если бы было так же просто совершать жестокие поступки, как просто в них поверить». В конечном счете, именно соединение вины и невиновности маркизы де Монтеспан определит выбор королевского наказания: «Ей сохранят всю видимость уважения и дружбы, которая не могла ее утешить»{112}.

И снова у Вольтера, у которого тесно связаны здравый смысл и тонкая проницательность, мы можем позаимствовать самые подходящие слова, чтобы закончить главу о любовных связях короля. «Надо сказать к чести Людовика XIV, — пишет он, — что никакие интриги никогда не повлияли на важные политические дела и что его любовные дела, которые волновали двор, ни разу не внесли ни малейшей сумятицы в государственные дела. Нет лучшего доказательства, как мне кажется, что у Людовика XIV была душа столь же великая, сколь и чувствительная». И тут же Вольтер добавляет: «Я подумал бы даже, что эти придворные интриги, чуждые государству, не должны были бы войти в историю, если бы великий век Людовика XIV не делал интересным все и если бы над всеми этими тайнами не был приподнят край завесы столькими историками, большая часть которых попросту исказила эти тайны»{112}.

Глава XV.

ГОЛОВОКРУЖЕНИЕ ОТ ПЕРЕМИРИЯ

При Людовике XI Франция сделала самый большой шаг на пути к внутреннему единству; при Карле VIII она показала себя в Италии державой, способной вести завоевательные войны, а при Людовике XIV во Франции политическая структура и постоянная армия были доведены до верха совершенства.

Клаузевиц

Король сильно расширил свое королевство и далеко отодвинул его границы.

Фюретъер

И тогда случилось то, чего Людовик XIV желал уже целых двадцать лет и что казалось таким маловероятным: он обеспечил себе господство на море.

Вольтер

Нимвегенские договоры сделали короля Франции не хозяином, а всего лишь арбитром Европы. Все историки охотно (или неохотно) это признают. Современники, жившие в период этого события, уже понимают это; особенно Великий курфюрст.

Но в Нимвегене, как прежде в Ахене, а потом и в Рисвике, Людовик не настаивал на том, чтобы закрепить за собой все свои завоевания. Нетрудно было после этого обвинить его (как это сделали многие авторы) в том, что он намеревался сразу после подписания мира овладеть силой оружия или путем устрашения землями, которые он не мог потребовать прежде дипломатическим путем. Мы знаем одного из них, который ставит знак равенства в наше время между присоединениями и аншлюсом 1938 года! Поэтому важно сегодня подумать о значении внешней политики наихристианнейшего короля, но не с точки зрения наших критериев, а стараясь как можно лучше понять реальность и прочувствовать атмосферу, которая царила во Франции триста лет тому назад. Людовик XIV, арбитр христианского мира, мечтал ли он действительно стать во главе его?

Мечтал ли Людовик об универсальной монархии?

Прикрываясь стремлением к славе, Людовик преследовал вполне конкретную цель: обеспечить оборону Франции. Достаточно взглянуть на карту присоединений, чтобы понять, что его политика — это политика не Пикрошоля, не Юбю-короля, даже не империалистическая. Добытые, конечно, путем использования в совокупности или поочередно права и силы, устрашения и хитрости, эти присоединения были необходимы в одном месте, чтобы укрепить, а в другом, чтобы достроить «железный пояс» — линию глубоко эшелонированных укреплений границы. В этом деле большое содействие королю оказывает Вобан, наименее воинственный из военных. Многочисленные нападки, которым подвергается до сих пор Людовик XIV в связи с присоединениями 1680 года, нисколько не оправданы. Гугеноты явно перестарались, связывая свою критику короля Франции с отменой Нантского эдикта (1685) и со вторым разгромом Пфальца (1689). Людовика представляли тогда как «нового христианского султана», как «короля вавилонского» (Навуходоносора), как короля «с головой медузы»{180}, как наихристианнейшего Марса (Mars Christianissimus){221}, циничного ученика Макиавелли, претендента на универсальную монархию.

Эти карикатурные сравнения, распространяемые едкими памфлетами, будут постоянно подпитывать критическую историографию.

Сегодня мы можем судить обо всем этом гораздо спокойнее. Вот уже пятнадцать лет, как внешняя политика Короля-Солнце начинает выходить из разряда «черных легенд» благодаря трудам английского историка г-жи Хэттона{197}. Из них явствует, что большинство авторов отделяли дипломатию Людовика XIV от ее принципов, забывали сравнить ее с дипломатией монархов XVII века, исключали из своих анализов все смягчающие обстоятельства. Принципы французской дипломатии суть принципы нашего государственного права, которое по апрельскому указу 1679 года было предписано преподавать в Парижском университете{201}. (В 1679 году мы в преддверии присоединений!) В это время право королевства опирается на два основных закона: о престолонаследии — настоящая неписаная конституция — и о неотчуждаемости государственного имущества. Эти правила вменяют в обязанность монарху не уступать ни пяди территории королевства; в этом отношении Людовик Святой был полной противоположностью образцового короля. Но «не уступать ни пяди» может пониматься и как возможность увеличивать королевство — либо в результате оборонительной войны, либо «прибегая к военной силе, если переговоры не привели противную сторону к уступкам»{197}. Кстати, основные законы обязывают короля заботиться о своем народе. Одна из обязанностей наследного монарха, сознающего свою ответственность, — укреплять оборонную систему границ, передвигая пешки на дипломатической шахматной доске или вводя в действие войска. То, чего нет в обычной конституции, содержится в клятвах, произносимых во время коронации: с одной и с другой стороны король Франции связан.

Тот, кто упрекает Людовика XIV в том, что он ведет «силовую» внешнюю политику, плохо знаком с другими монархами, его современниками. Некоторые авторы делают это нарочно, выпуская в короля стрелы, другие находятся под впечатлением его семидесятидвухлетнего пребывания на троне и пятидесятичетырехлетнего личного правления (равного по длительности правлению, принесшему пользу королеве Виктории и повредившему императору Францу-Иосисру). Слава Людовика XIV, растянувшаяся на полвека, становится заманчивой, циничной, в ней усматривают проявление империализма и макиавеллизма; но чрезмерность они усматривают в продолжительном пребывании на троне. Как только выводят Короля-Солнце из искусственной изоляции, все становится на свои места. Сравнивая Людовика XIV с другими правителями его времени, пишет Хэттон, мы видим, как мало он от них отличается и как поведение его на мировой арене соответствует европейским традициям, находящимся в процессе изменения». Его дипломатия подчиняется тем же критериям, наталкивается на те же преграды, пытается решить те же проблемы, «которые возникают перед всяким наследным монархом в современную эпоху».

Давайте-ка перенесемся на мгновение в другие столицы: в Вену, Лондон, Турин, Мадрид. Леопольд I, император-музыкант, не был, разумеется, невинным младенцем. Разве этот монарх, будущий вдохновитель Аугсбургской лиги и поджигатель войн в самые решительные годы, на стыке веков (1700–1701), монарх, мечтающий о восстановлении империи Карла V, который начнет войны за повторное завоевание Венгрии, не мог бы быть также очернен историей? Его сорокавосьмилетнее правление было почти таким же длинным, как и царствование Людовика XIV. Статхаудер с 1672 года, король Англии с 1689 по 1702 год, Вильгельм III был, конечно, менее сдержанным, более циничным, большим «империалистом» и макиавеллистом, чем его противник, король Франции. Сбрасывая с престола своего тестя, Якова II, в конце 1688 года, он преступит моральные, правовые и этические нормы. А вот когда предложат Людовику XIV избавить его от столь опасного врага, подослав ему убийцу, наихристианнейший король отвергнет подобный план с возмущением. Вряд ли Вильгельм Оранский, уверенный в своем сходстве (как ему казалось) с Гедеоном или Иудой Маккавеем, продемонстрировал бы подобное уважение к заповедям Господа и к жизни Людовика. Да и другие монархи того времени, как бы набожны они ни были, не отличались ни святостью, ни «либерализмом» и придерживались далеко не невинной дипломатии. Карл II, во всяком случае, до того, как он составил свое завещание, ставил всегда свою ненависть к Франции выше солидарности католических монархов и основных интересов Испании. Виктор-Амедей, герцог Савойский, правление которого будет таким же длительным, как и царствование его соседа по ту сторону Альп{197}, вероломный и коварный дипломат, начинающий войну в одном лагере и кончающий ее в другом, похож, вероятно, больше, чем настоящий Людовик, на Людовика из легенды.

Наконец, по каким-то таинственным причинам есть события, которые историк бередит, как рану, например, разгром Пфальца (1689), но «есть и факты, которые хотят забыть. Так, забыты, например, сожжение Суз и Персеполиса: Александр быстренько вошел в историю как наипримернейший из монархов… как объект подражания, самый шаблонный, но и самый эффективный в истории{238}. Сегодня можно прочитать на всех языках мира, как осуждается разгром Пфальца, учиненный королевскими войсками, и нечего удивляться, что систематическое разрушение дворцов и церквей в столь высокоцивилизованной части Европы поразило современников Людовика XIV и их потомков»{197}. А много ли страниц написано о разгромах, учиненных другими? Упрекают ли королеву Анну за варварское разрушение Баварии генералом Мальборо? Через пятнадцать лет после разорения Пфальца английский генерал применял ту же тактику, когда продвигался в противоположном направлении. Привычка была с тех пор усвоена. И теперь уже не король Франции становится инициатором. Петр Великий, стремясь задержать продвижение Карла XII, опустошает не только Литву (1707–1708), но даже часть территории России! Со своей стороны, Карл XII сжигает множество украинских деревень (1708–1709), а в 1711 году его генерал Магнус Стенбок предает огню датский город Альтону. Возможно, конечно, что Людовик XIV разбудил в 1678 году старых бесов Тридцатилетней войны; но какой английский, шведский или русский историк может посчитать себя вправе бросить в него первый камень?

В период конфликтов мирного времени поведение короля Франции ничем не отличается от поведения других монархов, разве что только большей результативностью. Англичане чуть не объявили войну Дании из-за того, что ее корабли не отдали салют их флагу. На Нимвегенской конференции голландцы упорно отказывались, в силу кальвинистской непримиримости, называть папу Иннокентия XI «Его Святейшество». «Во всех дворах постоянно возникали местнические ссоры, за которыми следовали требования принести официальные извинения и наказать виновных»{197}.

Начало личного правления Людовика XIV было ознаменовано провозглашением «актов великолепия» — требованием приоритета над послами католического короля, отказом приветствовать британские корабли, делом корсиканской гвардии в Риме — необходимых, как полагали, для престижа короля и королевства. А ведь тогда у нас была очень небольшая армия, да и флот был в зачаточном состоянии. В 1678 году, несмотря на продолжительность Голландской войны, население Франции выросло, страна стала богаче, лучше вооружена, чем в 1661 году. Франция располагала таким военным потенциалом (наземным и морским) и пользовалась таким большим дипломатическим авторитетом, что любой монарх, наделенный такими рычагами, даже злоупотребляя подобной силой, использовал бы ее, где ему было нужно, что и сделал Людовик XIV. Постнимвегенские «акты великолепия» не были бескорыстными.

Забота о границе

Не амбиции короля и не маниакальное стремление к славе, а навязчивая мысль о необходимости укрепления границ была первопричиной присоединения городов, различных владений и территорий. Людовику казалось, что в этом деле он подталкивает своего сотрудника Вобана, но часто последний подталкивал его самого. Этот инженер, как и всякий крупный инициатор, был в какой-то степени ясновидцем (его книги и мемуары показывают это, особенно после того, как он перестал заниматься своей специальностью и стал рассуждать об экономике и о социальных делах). В 1689 году, например, он предлагает Людовику XIV превратить Париж (открытый город с 1670 года) в огромный укрепленный лагерь, окруженный двумя крепостными стенами. Король отказывается скорее из соображения экономии, чем в силу политической мудрости и здравого смысла. Но тот же Людовик забыл о золотой середине, ему изменяло чувство реальности, как только речь заходила о построении на границе дорогих его сердцу укрепленных городов: Дюнкерка, Турне, Ландау. Итак, король и его комиссар по фортификационным делам журили один другого, исходили в деле обороны то из чистого прагматизма, то из субъективных настроений. В результате этого появились знаменитые укрепления, прикрывающие королевство и защищающие его от нашествий, которые были названы «железным поясом».

Начиная с 1667 года Вобан, который был тогда капитаном, продемонстрировал Людовику XIV свои достоинства и свой талант в деле осады городов. Он был назначен генеральным комиссаром по укреплениям только в 1678 году, функции руководителя подобных работ выполнял с 1668 года{141}. В мирное время он следил за охраной границ, «обследовал форты, составлял проекты, анализировал обстановку в целом и засыпал своего министра (а через него и короля) докладными записками с предложениями разных вариантов решений и проектов, масштабы которых были таковы, что они приобретали политический характер»{14}. 5 октября 1699 года Данжо писал: «Король нам сказал за ужином, что он получил докладные записки от Вобана, который только что осмотрел все форты королевства. Он называет эту докладную записку своим завещанием, он в ней перечисляет все, что нужно сделать во всех фортах, чтобы довести их до совершенства, отмечает, что необходимо осуществить в первую очередь, а с чем можно и повременить»{26}. Король его любит, слушает, осыпает милостями. В 1692 году Людовик XIV преподнес Вобану, который уже дослужился до чина генерал-лейтенанта, денежное вознаграждение в размере 40 000 экю{26}. Одна медаль металлической истории правления Людовика XIV была посвящена теме обороны: «Securitati perpetuae» («Безопасность навеки») — сто пятьдесят укрепленных городов или цитаделей, построенных или укрепленных в период с 1661 по 1692 год. Академики прокомментировали это следующим образом: «Большое количество укрепленных фортов на покоренных территориях и на границах помогали поддерживать спокойствие в самой Франции, дали возможность королю удержать свои завоевания и позволили ему заключать много раз выгодные мирные соглашения. Таков сюжет этой медали. На ней изображена безопасность в образе сидящей женщины с каской на голове и пикой в руке, опирающейся на пьедестал. Вокруг нее разложены планы крепостных сооружений, угольники и другие инструменты, используемые в архитектуре»{71}.

С 1668 по 1677 год король укрепляет, в сотрудничестве с Вобаном, северную границу. («Слабая точка французской монархии, — напишет потом Клаузевиц, — находится между Парижем и Брюсселем»{159}.) Это были в первую очередь Ландреси и Филиппвиль, Аррас и Лилль, затем Менен, Конде-на-Шельде, Дюнкерк, Дуэ, Кале, Монтрей, Ле-Кенуа, а на востоке — Верден.

После Нимвегенского мира Вобан разрывается на части. Умудренный опытом войны против Голландии, зная сильные и слабые точки укрепленных или покоренных им городов, он там что-то поправлял, строил и перестраивал. В течение одного лишь 1679 года «Людовик XIV проводит работы на севере: в Мобеже, в Сент-Омере, Авене и Валансьенне; в Лотарингии: в Монмеди, Лонгви и Фальсбуре; в Эльзасе: в Юнингене; в Конте: в Безансоне и Салене; на юге: в фортах Бельгарде и Ла-Гарде (в Пра-де-Молло), в Монлуи и Вильфранш-де-Конфлане, наконец, в Тулоне. Юнинген защищал Верхний Эльзас своими пятью бастионами. Монлуи и Вильфранш прикрывали Конфлан и Руссильон, Ла-Гард держал под защитой Валеспир. В 1680 году над планами Вобана трудились в Амблетезе, Эре, Седане и Байонне. А в 1681 году в Тионвиле и в Сен-Мартенде-Ре. В 1683 году в Бель-Иле, Бресте, Гравелине и Биче. В 1685 году в Бле и в Сен-Жан-Пье-де-Пор. В 1687 году в Бельфоре (Эльзас), в Бламоне (Франш-Конте). В 1698 году в Ла-Рошели, Камаре и Бушене. В 1689 году в Фор-Шапю и в Шато-д'Олерон. Из этого следует, что король теперь полностью доверяет Вобану оборону прибрежных фортов, как он доверял ему вначале организацию военных укреплений на суше.

Король не щадит себя. Этот монарх, который производит впечатление человека, не любящего себя утруждать передвижениями, всегда готов к действию, как только речь идет о фортификациях. В мирное, как и в военное, время он осматривает, инспектирует, критикует или любуется ими. В 1662 году он оценивает Гравлин и Дюнкерк. В 1667 году инспектирует Бенш и Шарлеруа, а в 1670 году — Сен-Кантен, Ландреси, Ле-Кенуа, Аррас и Дуэ. Накануне войны с Голландией он отправляется во Фландрию с единственной целью: проверить прочность нашей передовой линии обороны. В мае 1671 года Людовик следит за работами, ведущимися в Дюнкерке, производит инспекцию в Берге и Ауденарде. Месяцем позже он посещает Турне, Ат, Шарлеруа и Филиппвиль. В июле он едет в Ле-Кенуа. Во время войны он находит время, чтобы осмотреть Филиппвиль, Аррас и Лилль (1673), Осонн (1674), Конде-на-Шельде (1675), Кале, Гравлин и еще раз Лилль (1677). 26 февраля 1678 года он дает распоряжение, чтобы усилили укрепление Вердена.

После Нимвегенского мира король совершает инспекционные поездки вдоль гигантской линии строительства «железного пояса»{141}. В течение одного только июля месяца 1680 года Людовик XIV посетил Булонь, Виссан, Кале, Эр, форт Святого Франциска, форт Людовика Святого, Гравлин и Дюнкерк, а в августе того же года — Менен, Конде, Валансьенн, Камбре, Ландреси, Авен, Мобеж, Филиппвиль, Шарлевиль, Мезьер, Седан, Стене, Монмеди. С 14 октября по 5 ноября 1681 года он осматривает укрепления Сент-Мари-о-Мин, Брейзаха, Страсбурга (цитадель и форты), Марсаля, Нанси, Лонгви{167}. Он стал не менее компетентен, за исключением математики, чем сам господин де Вобан. Как и он, король — архитектор: и тот и другой любят соединять красоту форм фортификационных сооружений с их эффективностью. И тот и другой стараются прикрыть страну, не портя, а порой и украшая даже пограничный ландшафт. Счастливое это было время, когда имелась возможность спроектировать и реализовать подобные гармоничные сочетания!

В то время существовала национальная гармония (явная или подспудная): согласие между королем и народом относительно необходимости установить надежные запоры на границах. Особенно заинтересованы в этом были его подданные покоренных провинций, но они осознали это по-настоящему лишь через десять или двадцать лет. Все королевство выиграло от этого, в особенности жители открытого города Парижа. И культурная часть нации с интересом, а то и со страстным увлечением следила за ходом строительства укреплений на границах. Кстати, в 80-е годы XVII века все внимание было обращено на искусство осады городов и лагерного расположения войск. Учатся искусству строительства фортификаций у иезуитов, обосновавшихся на улице Сен-Жак, а также в разных коллежах ораторианцев. «Всеобщий словарь» Фюретьера нашпигован словами и выражениями, имеющими отношение к этой дисциплине. Высказывания, касающиеся недавних осад и взятий крепостей, вошли в поговорки: «Трудно покорить Фландрию, потому что в ней крепости на каждом шагу»{42}.

Тот же Фюретьер подчеркивает, что политика построения фортов — вещь весьма деликатная. «Образно говорят, что форт на границе вызывает ревность у соседних государств и королей не только тем, что у них появляется желание им овладеть, но еще и потому, что они опасаются, как бы такие укрепления не послужили плацдармом для агрессии против них»{42}. В таких случаях всегда возникает двусмысленность. Но французская историография вовсе не обязана приспосабливаться к интерпретациям недругов, которые видели агрессию и провокацию там, где Людовик XIV и Вобан планировали всего лишь улучшить защиту королевства.

То, что верно в отношении новых укреплений, также верно в отношении присоединений к Короне. Если тогда и были укрепления без присоединений, то не было присоединений без укреплений. Кстати, как форт, присоединенная Людовиком XIV к Франции территория вызывает ревность у соседних государств и королей. Inde irae («Отсюда гнев»).

Эпидемия присоединений

Будь у Испании ясный и четкий закон о престолонаследии, не было бы войны за испанское наследство. Если бы в имперских пограничных провинциях не господствовало путаное феодальное право, которое отразилось в статьях Вестфальского мира, как отражаются черты красавицы в ее зеркальце, король никогда не начал бы своих присоединений. Но Мюнстерский договор был исключительно двусмысленным и туманным. У Людовика были отличные юристы. Можно было вполне законно ими воспользоваться (так как мир способствовал этому), чтобы улучшить и укрепить границы, делая их более естественными и менее доступными. Маркиз де Лувуа готов был приступить к выполнению этой задачи. Но для того, чтобы оправдать наши претензии, нужен был компетентный, упорный и в некоторой степени циничный юрист. Маркиз де Помпонн не подходил для этого, здесь скорее нужен был такой человек, как Кольбер де Круасси, брат генерального контролера, который уже был приобщен к новому политическому стилю. Поэтому Людовик XIV поблагодарил за услуги Помпонна (18 ноября 1679 года) и назначил на его место Круасси.

Новый министр иностранных дел — ему было за пятьдесят — считался хорошим юристом. Он до этого был президентом высшего совета Эльзаса в Энзисгейме (1657), президентом в парламенте Меца (1662). Он обладал большим опытом дипломатической работы: король уже раньше назначал его своим уполномоченным в Ахене (1668), послом в Лондоне (1670–1674), чрезвычайным послом при конгрессе в Нимвегене (1678). Де Круасси был хорошо знаком с нашими восточными марками (пограничными областями): он одно время был интендантом Эльзаса (1656), а его парламентская служба связывала его с епископатами Лотарингии. Он досконально знал все статьи Вестфальского договора и ничего не предпринял в Нимвегене, чтобы сделать их более понятными. И теперь оставалось лишь применять это искусство на практике.

Помпонн подготовил почву в 1679 году. Франция продолжала обхаживать Карла II Английского. Она подписала договор о дружбе (дружба оказалась очень дорогой: нам пришлось платить по сто тысяч фунтов в год в течение десяти лет) с Великим курфюрстом Фридрихом-Вильгельмом (25 октября) и такой же договор с Саксонским курфюрстом (в ноябре), а предполагаемый брак Монсеньора с Марией-Анной-Кристиной-Викторией Виттельсбахской должен был, казалось, обеспечить союз с Баварией.

Искусство присоединений заключалось в том, чтобы, опираясь на право, добиться, как бы невзначай, подписаний высочайших указов о присоединении к королевству территорий, которые феодальное право и договоры, возможно, тоже присоединили бы. В сентябре 1679 года и в августе 1680 года парламент Безансона присоединил таким образом графство Монбельяр, невзирая на жалобы герцога Вюртембергского. В Эльзасе, провинции, где герцог Мазарини допустил — до своей опалы (1673 г.) — ослабление французского влияния, прибегли к военному давлению (оказанному на Десять городов бароном де Монкларом, новым губернатором) и подкрепили его указами Брейзахского совета. Имперские города, даже недоверчивый Кольмар, вынуждены были дать твердую клятву. А затем «в январе 1680 года сеньоры и города, владеющие ленами, находящимися в подчинении префектуры Десяти городов и резиденции прево Виссембурга, были принуждены принести клятву верности королю. Среди них был маркграф Баденский и герцог Цвейбрюккенский. Совет указом от 22 марта объявил постоянным суверенитет короля над этими ленами и приказал жителям этих местностей дать присягу верности королю, их единственному государю, и прикрепить королевские гербы на двери городов и общественных зданий. Затем были перечислены другие города, среди которых Страсбург, а также другие сеньоры и все имперское дворянство Нижнего Эльзаса. После указа, провозглашенного в августе 1680 года, один лишь Страсбург оставался независимым в Эльзасе»{216}. Таково было мнение Людовика XIV, де Круасси и Лувуа. Император же и принцы Империи далеко не разделяли это мнение.

В Лотарингии политика Франции была не менее действенная, но гораздо более изощренная. Прелаты из Трех Епископств были конфиденциально приглашены дать клятвенное обещание верности и предоставить полную опись их ленных владений. Епископы согласились с первым пунктом, но отказались выполнить второй: «В течение последнего века, — ответили они, — их предшественники так плохо охраняли права епископств, что вассалы их юрисдикций позабыли о своих обязанностях. Епископы попросили в связи с этим Его Величество — не желая быть одновременно судьями и сторонами в своем собственном деле, — чтобы он поручил суду определить полный объем их прав»{216}. Его Величество король, который только этого и ждал, учредил (в сентябре 1679 года) при парламенте города Меца палату, в компетенцию которой входило решение вопросов, связанных с «правами, землями и владениями сеньоров, составляющих часть светского достояния… епископств и духовенства Меца, Туля и Вердена, которые были заложены или захвачены, и подсобными помещениями и угодьями… по договорам, подписанным в Мюнстере и в Нимвегене»{216}. Советники этой палаты с таким усердием и торопливостью принялись за дело, что иногда дважды объявляли присоединенными одно и то же ленное владение. Министру Лувуа пришлось несколько умерить их пыл. В конечном счете советники Меца добились больших результатов, чем стотысячная армия. Они присоединили почти весь судебный округ Понт-а-Муссон, Саарские графства и города, в том числе крохотную провинцию Форбах. Тогда же, когда герцог Вюртембергский протестовал против конфискации Монбельяра, здесь выступил курфюрст города Трира, сеньор Саарбрюккена, и пожаловался Императору. В ответ на протесты сейма (июль 1680 года) наш посол ответил, что наихристианнейший король осуществляет всего лишь права, которые ему предоставили соглашения, подписанные в Мюнстере и в Нимвегене.

Поскольку сейм продолжал жаловаться, три курфюршества — Пфальцское, Баварское и Саксонское — начинали проявлять все большую и большую враждебность по отношению к нам, Людовик XIV в ответ на авансы Фридриха-Вильгельма тайно увеличил денежные субсидии Бранденбургу (11 января 1681 года), пообещав ему дополнительную военную помощь в случае конфликта. Одновременно, пустив в ход денежные мешки, он продолжал держать в напряжении Карла II и герцога Йоркского, заставляя короля Англии отказаться от союза с Испанией.

Самое вызывающее, самое интересное и самое долгосрочное (но это покажет только дальнейший ход истории) из всех присоединений было совершено в очень удачно выбранное время, и этот ход короля можно назвать мастерским. Захват Страсбурга всполошил монархов, заставил судорожно заработать канцелярии, но Людовик XIV, опираясь на безошибочный анализ ситуации, знал, что он не повлечет за собой всеобщей войны. Испанцы не могли открыто сокрушаться, что одной из столиц Реформы было навязано католическое владычество; к тому же они надеялись, что последует некоторое выгодное для них исправление границ за счет Нидерландов. Император разрывался, как всегда, между своим католицизмом и необходимостью считаться с лютеранскими вассалами, не задевать их чувства. Ему еще приходилось возиться с восставшими в Венгерском королевстве, которых французы поддерживали тайно, а турки — совершенно открыто. Империя, в которой насчитывалось множество протестантских принцев, а также курфюрстов, «с завистью смотревших на величие Франции», могла только показывать свое неудовольствие. «Это было, — пишет маркиз де Сурш, — большое тело, которое было трудно сдвинуть с места». Таким образом, вместо коалиции мы имели дело в 1681 году с одним-единственным настоящим противником — принцем Оранским.

Поскольку Страсбург был столицей Эльзаса, а Эльзас потенциально рассматривался как французская провинция, согласно договору, подписанному в Мюнстере, Людовик XIV отказался во время переговоров в Нимвегене признать его нейтралитет. Он считал, впрочем, что этот город стал на сторону императора и Священной империи: в 1674 году под давлением народа магистратура Страсбурга призвала на помощь имперцев. После победы, одержанной Тюренном, Страсбург снова объявил себя нейтральным. Когда же Тюренн умер, Страсбург открыл ворота Монтекукколи. В начале 1679 года город был открыто занят имперцами. В конце весны король твердо решил захватить этот город, который являлся важнейшим плацдармом. Он послал Лувуа в Эльзас, чтобы как следует подготовить почву (июнь). Чего ради король Франции заботился бы в данном случае о каком-либо законном оправдании, в то время как Страсбург показал так недавно, так ясно и на протяжении столь длительного времени, чего стоил его мнимый нейтралитет? И тут Лувуа незаметно сконцентрировал все необходимые средства для задуманной экспедиции: «тридцать восемь батальонов, восемьдесят два эскадрона, восемьдесят пушек, четыреста тысяч бочек пороха, тридцать тысяч гранат, около шести тысяч ядер, продовольствие и… необходимые деньги»{165}. Наличие последних не было маловажным делом. Людовик XIV, прибегая к хитрости и тайне, доставил в Эльзас «тридцать тысяч луидоров в испанских пистолях».

Однако события быстро развивались. В течение лета 1679 года Страсбург изгнал наконец имперские войска. В конце 1680 года город снова попросил, чтобы его признали нейтральным. Франция ему отказала в этом. В начале сентября 1681 года король не только закончил свои приготовления, но ему удалось это сделать, как он хотел, незаметно. Ему не хватало лишь предлога: Страсбург имел неосторожность ему его предоставить. Было объявлено о прибытии в город имперского уполномоченного и одной германской армии. Все предвещало, что Страсбург собирается снова отказаться от своего «нейтралитета». В ночь с 27 на 28 сентября д'Асфельд во главе трех драгунских полков захватил плацдарм, перепугав насмерть магистратуру, и «объявил, что завтра прибудет Лувуа, а через шесть дней — сам Людовик XIV»{165}. Тридцатого сентября после тщетных переговоров Страсбург капитулировал, сдался де Лувуа. Король подтвердил, согласно обычаю, привилегии города, но он настоял на возвращении собора Католической церкви. Столица Эльзаса пала без единого мушкетного выстрела.

Людовик, который находился в то время в Витри, ратифицировал 3 октября капитуляцию Страсбурга. Шестого он был в Барле-Дюк, одиннадцатого — в Сен-Дье, тринадцатого — в Шлештадте. В пятницу, двадцать третьего, король, королева, Монсеньор, супруга дофина, герцог Орлеанский и двор въехали в Страсбург. Желая ослепить богатством своих новых подданных, Людовик XIV появился в городе в позолоченной карете, запряженной восемью лошадьми. «Его приветствовали звоном всех колоколов города и пальбой из трехсот орудий. Король отправился в собор: на пороге храма епископ (Эгон де Фюрстенберг) встретил Людовика XIV; он напомнил, что два великих монарха, Хлодвиг и Дагоберт, основали церковь в Страсбурге, и епископ стал славить блистательного короля, который оказался третьим основателем собора… После молебна король отправился в здание маркграфа Баден-Дурлахского, где его ожидал блестящий двор. Множество иностранных принцев приехали, чтобы его приветствовать»{216}.

В день, когда наши войска входили в Страсбург, другие полки оккупировали Касале, столицу Монферрато, «по этому поводу могли сказать во Франции, что король Франции выше Цезаря, потому что подчинил в один и тот же день Рейн и По»{216}. Касале господствует над испанским герцогством Миланским и позволяет наблюдать за Пьемонтом. Несмотря на двойную игру графа Маттиоли (которого назовут потом «Железной Маской») — он чуть было не провалил всю операцию, — Людовик XIV добился от герцога Мантуи (пообещав ему пенсию) права удерживать эту цитадель.

Холодная война

Испания, однако, не склонна была примириться с потерями, понесенными ею из-за заключения Нимвегенского договора. В начале 1680 года наш посол в Мадриде маркиз де Виллар писал: «Католический король выказывает ненависть по отношению к французам, которая доходит до ярости»{110}. В августе в окружении короля Испании говорили о том, что война вероятна. Осенью произошло несколько инцидентов в море между кораблями двух стран в связи с тем, что не был отдан салют флагу. Но главное столкновение произошло в Нидерландах, которые всегда были взрывоопасным районом. Палата Меца объявила о присоединении графства Шини. Испанские войска продолжали там стоять. Тогда Людовик XIV ввел кавалерийские корпуса в несколько областей Фландрии и Эно и, главное, в герцогство Люксембургское. Весной 1681 года графство Шини стало нашим. Но в это время палата, занимающаяся вопросами присоединений, узнала о существовании прав этого графства на герцогство Люксембургское, за исключением его столицы. Французы и испанцы обсуждали этот вопрос в Куртре, и над конференцией нависла угроза мощной армии Людовика XIV. В феврале и марте 1682 года под реальной угрозой оказался Люксембург; но, как пишет маркиз де Сурш, «король совершил самый героический поступок, который совершить мог только он, после стольких великих и памятных, уже совершенных им прежде»: 23 марта Людовик XIV заявил испанскому послу, что снимает блокаду с Люксембурга и дает согласие на участие английского короля посредником в этом деле. В этот момент турки сильно продвинулись в Венгрии, и наихристианнейший король не хотел, чтобы создалось впечатление, что он извлекает из этого пользу.

В конце марта Англия держится в стороне, но в Европе намечаются два лагеря. Лагерь Людовика XIV, в который официально входят Бранденбург (новый договор, подписанный 22 января, укрепил этот союз) и Дания (с которой мы связаны договором от 25 марта 1682 года) и тайно — турецкий султан и восставшие венгры. Лагерь противников представляет собой тройственный союз: Швеция (которую наш захват герцогства Цвейбрюккенского очень сильно разозлил) и Соединенные Провинции заключают союз 30 сентября 1681 года. Император к ним присоединился в феврале 1682 года. Этот союз, уже сам по себе грозный, становится союзом четырех государств в мае 1682 года после присоединения к нему Испании. В сентябре месяце того же, 1682 года образуется «лига рейнских принцев», которая внушает Людовику XIV опасение, но он делает вид, что ее презирает.

Несмотря на наступившее перемирие между Людовиком XIV и Карлом II Испанским, подспудная вражда продолжается между двумя странами. В октябре 1682 года маркиз де Прейи, четыре корабля которого стояли на якоре в Кадисе, отказался приветствовать испанского адмирала, «хотя английский адмирал, находившийся в этой же бухте, французские корабли приветствовал»{97}. А ведь испанец не только был у себя дома, но возглавлял эскадру, насчитывающую восемнадцать кораблей. Господин де Прейи приготовился к безнадежному бою; «но испанский адмирал не приказал атаковать его! А дал приказ сняться с якоря и стал на рейд чуть подальше»{97}.

Перемирие было необходимо, с точки зрения французского короля, чтобы закрепить присоединения и заставить всех их признать. Все внимание императора было в то время приковано к востоку, а империя без императора не имела веса, тем более что некоторые германские князья были нашими союзниками. В конце 1682 года, в то время как Людовик XIV наседал на сейм, чтобы заставить его признать присоединения, в частности присоединение Страсбурга, «недовольные» держали Венгрию. Весной 1683 года в Белграде стояло трехсоттысячное турецкое войско. 14 июля эта армия, которой командовал визирь Кара Мустафа, подошла вплотную к Вене, покинутой императором. Грозная опасность нависла над Европой и христианским миром. Папский нунций приехал в августе умолять короля Франции, чтобы он выступил в их защиту (как он уже это сделал в 1664 году). Но нунцию пришлось удовлетвориться всего лишь добрыми словами, которые ему были сказаны в ответ на его просьбу. В самом деле, чего ради Людовик XIV стал бы разом терять все выгоды, которые ему сулили наши отличные отношения с султаном, то есть выгоды, получаемые от процветающей торговли, осуществляемой через ближневосточные порты? Если бы еще император вел себя по-дружески!» А он вступил в союз, направленный против Франции, с Голландией и Швецией. Королю нужно было лишь одно: продлить максимально срок перемирия. Только такой ценой вся империя, которой более ничего не угрожало бы на западе, могла поддерживать Императора на востоке.

Тем не менее Император получил в течение 1683 года существенную поддержку: в январе от Баварии (8200 солдат); в июле от курфюрста Саксонии (7000 солдат). Если герцог Брауншвейг-Ганноверский прислал только 600 всадников вместо обещанных 18 000 солдат, то главный союзник Леопольда, польский король Ян III Собеский, прибыл во главе двадцатидевятитысячного войска, состоявшего из поляков, литовцев и казаков. 12 сентября, когда завязалась битва под Каленбергом, которая вынудила турок отступить, Собеский командовал запасной шестидесятипятитысячной армией{123}.

Людовик XIV не дожидался спасения Вены, чтобы довести до конца начатый им процесс объединения. Вопрос о Рейне уже не ставился: Страсбург был пределом наших амбиций. Но король не оставлял мысль о присоединении Люксембурга. И тогда еще до освобождения Вены, 31 августа, мы уведомили правительство Испанских Нидерландов о том, что, поскольку Мадрид не признал прав Франции в том виде, в котором их определила палата Меца, армия (в составе 20 000 пехотинцев и 1500 всадников) вступит в испанские провинции Нидерландов и будет там жить за их счет. Последний пункт был явным эвфемизмом: Лувуа, чувствуя себя непринужденно в этой атмосфере грубого вмешательства, подверг полному опустошению Испанскую Фландрию, да еще взыскал с нее три миллиона. Доведенный до исступления Карл II нам объявил войну 26 октября. Это была борьба между глиняным горшком и железным горшком. Если бы, конечно, никто другой в нее не вмешивался.

К счастью для Людовика XIV, у императора Леопольда всегда хватало работы в Восточной Европе. На западе король Франции прибег к обычному приему: он дал определенные гарантии буржуазной партии Голландии, которая умерила воинственный пыл статхаудера Вильгельма Оранского. Франция обещала прекратить военные действия, если бы Испания уступила ей Люксембург. В ожидании этого наша армия взяла в ноябре Куртре и Диксмёйде, разгромила в декабре Брюссель и Брюгге, подвергла артиллерийскому обстрелу город Люксембург. В марте 1684 года был обстрелян Ауденарде. 4 июня герцог де Шиме подписал сдачу Люксембурга маршалу де Креки (которому Вобан оказывал существенное содействие). Испания оказалась в весьма скверном положении. Боясь быть брошенной Соединенными Провинциями, если она отвергнет условия Франции, лишенная достаточно существенной помощи Императора, которому угрожали сто двадцать французских эскадронов, продвигающихся по Эльзасу, Испания вынуждена была признать себя побежденной. Отсюда перемирие, подписанное в Регенсбурге.

Двусмысленность перемирия

Два соглашения были подписаны 15 августа 1684 года в Регенсбурге: одно — между Францией и Священной империей, другое — между Францией и Испанией. В обоих случаях перемирие было установлено на двадцать лет. До истечения этого срока Людовик XIV сохранял Страсбург и Кель (имперские города), а также Люксембург, Бомон, Бувин и Шиме (в Нидерландах). Франция ликовала. Нимвегенское соглашение разочаровало многих наших соотечественников, раздосадованных, что пришлось отдать кое-какие захваченные Францией территории. Этот процесс присоединения, славным завершением которого было перемирие, рассматривался как дело честное, как своего рода компенсация за многие уступки.

Поэты вооружились лютнями, академики и проповедники приурочили к этому событию традиционные поздравления. Расин опубликовал свою «Идиллию о мире». Он ее начинает, не очень насилуя воображение, такими общепринятыми строками:

Полный отдых благоприятствует вашим пожеланиям:

Народы, прославляйте мир, который всех вас делает счастливыми,

Полный покой благоприятствует вашим пожеланиям,

Прославим, прославим мир, который всех нас делает счастливыми.

За этим следовало ее буколическое продолжение. Затем просили Мир поведать о своей двойной тайне, о тайне войны и о тайне мира:

Божественный Мир, каким чудесным образом наступает

такой покой после стольких треволнений?

И Мир отвечает:

Герой — это счастье и утешенье для людей,

Король, одерживающий победы, несет вам эту радость.

Мир (pax gallicana) возлагал всю ответственность за недавние столкновения на испанца:

Его враги, задетые его славой,

Сто раз поверженные и сто раз просившие о пощаде,

В своей ярости каждый раз забывая об этом,

Посмели у него вырвать победу.

Что выиграли они, эти гордецы,

Грозящие вооружить всю землю?

Они увидели, как снова их границы сужены;

Они увидели, как этот суровый утес (Люксембург),

Их гордости последняя надежда,

Стал оградой для наших богатых полей{90}.

«Ограда» — это слово было брошено и подхвачено даже поэтами. По мере того как Людовик XIV ослабляет Испанские Нидерланды, он уменьшает то, что голландцы называют «барьером». Но если король Франции упорно проводит эту силовую политику, то это он делает, чтобы создать на севере и на северо-востоке свой собственный барьер, который позволил бы ему округлить его владения. Итак, мы снова вернулись на исходные позиции. После смерти де Тюренна (1675) оборонительная стратегия одерживает верх;{123} ничего не поделаешь, если другие государства ей приписывают агрессивную подоплеку.

Начиная с 1681 года король засадил Вобана за работу, чтобы предохранить недавно приобретенное имущество. В 1682 году он построил и укрепил Саарлуи. На следующий год Страсбургская цитадель выросла как из-под земли. На самом деле она «выросла из Рейна», по крайней мере, так говорится в комментариях, почерпнутых из «Истории Людовика XIV в медалях». По приказу Людовика XIV «в Верхнем Эльзасе были подготовлены все необходимые материалы и обтесаны камни для строительства задуманной им цитадели. Эти камни и материалы были доставлены по Рейну до Страсбурга, и здесь очень быстро была сооружена цитадель, которая отбила у противников всякое желание оспаривать у Людовика его новые завоевания»{71}. Король Франции использовал эффект внезапности, поскольку он отдавал себе отчет в том, что империя обязательно отреагировала бы, если бы ей стало ясно, что город укрепляется на века, в то время как Франция получила Страсбург всего лишь на двадцать лет. Оборонительные сооружения вокруг Страсбурга, а также Фальсбур и Саарлуи на севере, Брейзах и Шлештадт в центре и Юнинген на юге, сильно укрепляли границу Французского королевства. Страсбург становился гарантом защиты, но не гарантом мира.

Со стороны Испании мир был всего лишь миром на грани войны. Франция опасалась неминуемой смерти Карла II и восстановления империи Карла V. В связи с этим Людовик XIV дал понять, что он оставляет за дофином право на испанское наследство. Итак, скоро появился новый casus belli. До 1685 года Испания допускала присутствие в Кадисе иностранных купцов, которые подрывали средь бела дня колониальную монополию на торговлю с обеими Америками, на которую претендовали испанцы. Маркиз де Прейи часто держал на приколе здесь свои корабли, чтобы покровительствовать французской торговле. Но в 1685 году Испания установила высокую пошлину на заокеанские товары; и это стало грозить разорением нашим соотечественникам. Пришлось направить в Кадис в июне 1686 года другую эскадру, чтобы заставить «испанцев снять новые налоги на товары ВестИндии, которыми французские купцы хотят торговать (торговые обороты исчислялись тридцатью или сорока миллионами), и чтобы добиться для французских купцов возможности, как и прежде, «присоединять свои корабли к флоту, который отправляется каждый год в Перу за серебром и золотом»{216}.

Тысяча шестьсот восемьдесят пятый год принес много разочарований: нельзя было, разумеется, рассчитывать, что вереница успехов будет бесконечной и не потребует никаких компенсаций. Напрасно после кончины Карла, курфюрста Пфальцского (26 мая), Людовик XIV стал отстаивать права Мадам, сестры покойного принца. Напрасно граф д'Аво старался поднять голландских республиканцев против статхаудера: протестантская эмиграция и отмена Нантского эдикта подрывали его акцию. Король Франции задевал Великого курфюрста тем, что поддерживал мир на севере и мешал ему воевать со Швецией. Что касается Англии, то ничего, по крайней мере внешне, для нас не изменилось; французские субсидии все так же помогали Стюартам быть независимыми от парламента и сдерживать враждебность своего народа по отношению к народу, живущему по ту сторону Ла-Манша. Людовик XIV подарил Якову II пятьсот тысяч ливров по случаю его восхождения на престол. «Никто так красиво, так благородно не поступает, как ваш монарх, — сказал король Англии версальскому послу, — мне не хватает слов, чтобы выразить ему благодарность, передайте ему, что я ему буду предан по гроб жизни»{216}. Но эти чувства нового монарха вредят Франции, как только он намеревается обойтись без парламента при решении военных вопросов, как только он делает попытку аннулировать Тест-акт, который отстранял от государственных постов диссидентов (католиков и пресвитериан). Франкофильство Якова не мешает ему заключить договор с Генеральными штатами Соединенных Провинций 27 августа 1685 года. Если добавить к этому оборонительному союзу, заключенному между двумя морскими державами, пакт, подписанный 12 января 1686 года между Соединенными Провинциями и Швецией, и оборонительный союз, заключенный между Швецией и Бранденбургом 10 февраля, то мы увидим, как постепенно намечается все большая и большая изоляция Франции.

Инициатива в данном случае явно исходит от протестантских стран, поскольку отмена Нантского эдикта — от которой они больше всех выгадали, кстати, — раздражает их население и восстанавливает его против Людовика XIV. Вскоре удается убедить католические страны, что необходимо создать лигу. Эдикт, подписанный в Фонтенбло, им никак не мешает. И вот уже упрекают короля Франции в империализме. Сила и престиж нашей страны у них вызывают сильное чувство зависти.

Престиж Франции

Слава оружия Франции, ее законы, ее литература, универсальность ее языка — все это способствует распространению ее влияния. В канцеляриях все, что не записано на латинском языке, излагается на французском, например, протоколы высокодержавных Генеральных штатов Соединенных Провинций. Политические деятели, важные персоны всей Европы понимают язык Расина и Боссюэ. Глубина нашей эрудиции, богатство и универсальность нашей литературы, пример нашего искусства (фундаментального и прикладного), престиж Версаля, блеск Парижа способствуют распространению за границей французских норм жизни. Можно сказать, что эта открытая цивилизация, цивилизация без границ — одна из форм империализма.

В период, отделяющий Голландскую войну от Десятилетней, королевство Людовика XIV присутствует везде в мире. А подобное присутствие внушает либо восхищение, либо страх. Бдительное правительство должно заботиться о том, чтобы восхищение не вылилось в зависть, а страх — в ненависть и открытую вражду. Вот почему король и маркиз де Лувуа создали и управляют совместно «тайной военной дипломатией», дополняющей, особенно в Италии и в придунайских странах, дипломатию господина де Круасси{165}. Речь идет о сети, собирающей информацию и внедряющейся под руководством замаскированных военных. Они являются предшественниками хорошо нам сегодня известных специальных служб.

Людовик, у которого обнаружился недюжинный талант пропагандиста, весьма ловко использует также публицистов. Один из них, некий Эсташ Ленобль, рьяно выступает в галликанской газете «Пробный камень политики», которая защищает интересы короля Франции против папы Иннокентия XI. Есть еще некий Гасьен де Куртиль де Сандра (1644–1712) — бойкое и плодовитое перо. Французская литература ему обязана произведением «Мемуары господина д’Артаньяна», из которого Александр Дюма создаст затем «Трех мушкетеров»; Людовик XIV нашел в нем преданного помощника. Куртиль де Сандра публикует, не подписываясь, бомбочку, озаглавленную «Поведение Франции после Нимвегенского мира». Она позволяет памфлетисту изложить в противоположном смысле «Ответ книге, озаглавленной: «Поведение Франции» (1683). Три года спустя де Сандра «поселяется в Голландии, где выпускает раз в месяц «Исторический и политический Меркурий». Но он так открыто становится на сторону Франции, что ему приходится покинуть страну»{165}.

Не случайно Лувуа служит посредником между королем и задействованными им писателями, то есть литературой, обслуживающей психологическую войну или, если угодно, завоевательный мир. Вот что писал в сентябре 1683 года военному министру барон Мишель-Анж де Вюорден (1629–1699), житель Лилля, примкнувший к партии Людовика, автор «Исторического журнала, содержавшего самые памятные события священной и светской истории и главнейшие факты, способные служить памятной запиской для написания истории Людовика Великого, XIV по счету» (два тома форматом в 1/8 долю листа): «Вдобавок к тому, что Вы изволили мне приказать, Ваше Превосходительство, я осмеливаюсь Вам послать первый лист «Исторической газеты», и я добавил к ней «Послание в стихах, посвященное королю», оттиск которого я посчитал необходимым сделать, чтобы Вам легче было его прочитать, а также выделить рисунок и план моего произведения и его представить Его Величеству, если Вы полагаете, что он соблаговолит взглянуть на него. Говорю Вам правду, Ваше Превосходительство, что нет такого подданного, который желал бы так же страстно, как я, способствовать распространению славы короля. И если этот первый образчик моего труда будет иметь честь быть одобренным Вами, я смогу дать читателям впоследствии вторую книгу. Она будет состоять из всех латинских произведений и надписей, которые я делал время от времени, чтобы отметить величие и скорость завоеваний короля, из похвальных слов, адресованных Его Величеству, лицам королевского дома, принцам, министрам, генералам королевских армий; я еще добавлю надписи, которые я сочинил для фортификаций, построенных или укрепленных королем… Это второе произведение написано на латинском языке и, следовательно, не будет иметь широкое распространение при дворе, но зато, Ваше Превосходительство, оно будет иметь большее хождение среди иностранцев и, таким образом, будет способствовать более широкому распространению славы короля»{148}.

До самого конца своего правления Людовик XIV будет находить услужливых, патриотически настроенных публицистов, искусно защищающих наихристианнейшего короля от нападок за границей, от различной критики и даже от самых обычных замечаний. Донно де Визе, который известен как основатель «Галантного Меркурия» (1672) и как историограф, окажется самым неутомимым и действенным пропагандистом короля и периода его правления. Его «Мемуары, которые послужат для написания истории Людовика Великого» (1697–1703) состоят из десяти томов форматом в пол-листа! Но самой действенной и блестящей эта королевская французская пропаганда станет непосредственно после Нимвегенского мира. Прославляя наперебой бесспорный престиж, безмерно раздувая его, облекая в античные одеяния, связывая его с многовековой историей и с провиденциальным развитием событий, такая пропаганда ловко способствует росту самого этого престижа. Напрасно антифранцузская полемика старается изо всех сил и оттачивает свое оружие; Людовик окружил себя решительными и метко разящими контрполемистами.

Ничего, однако, не может сравниться со спокойной, уверенной силой и с вездесущностью представителей короля и Франции, послов, солдат, моряков, миссионеров, путешественников-исследователей. Наши дипломаты ведут роскошный образ жизни, характерный для горделивой нации. Когда в марте 1687 года маркиз де Лаварден готовится отправиться в Рим в качестве посла Его Величества, Людовик ему дает 20 000 экю для меблировки и 24 000 экю в качестве годового жалованья, но предполагается, что он должен будет добавить 56 000 экю из своих собственных средств, чтобы достаточно блестяще быть представленным в качестве посла в первый год своего пребывания в Риме{97}. За пять лет до этого, чтобы отметить рождение эрцгерцога, сына императора, иностранные дипломаты в Вене заказали различные фейерверки. Фейерверк, устроенный министром Франции маркизом де Себевилем, не остался незамеченным. Над своим огромным фейерверком он велел изобразить «Солнце, составляющее основную часть девиза короля с надписью: Fulget ubique («Он всюду несет свой свет»). Через восемь месяцев после въезда Людовика XIV в Страсбург эта формула, появившаяся в самом центре Вены, могла дать имперцам «обильную пищу для рассуждений»{97}.

Поговорка гласит: «Всякий путь, ведущий к приобретениям, закрывается к старости». Но в то время король Франции был еще сорокалетним мужчиной. В период присоединений и конфликта с Испанией он мог бы проявить гораздо большую напористость. Он обладает самой многочисленной и мощной армией в мире. Фюретьер писал в это время: «Король Франции — арбитр мира и войны», его войска «лучше, чем когда бы то ни было». Реформа, проведенная после Нимвегенского мира, была ловко задумана маркизом де Лувуа: этот министр сохранил почти всех офицеров. В результате наша армия мирного времени перенасыщена кадрами и может быть приведена в состояние боевой готовности при первой тревоге. А пока что увеличиваются учебно-тренировочные лагеря{97} и укомплектовываются укрепленные города. А накануне Десятилетней войны, в конце 1688 года, Людовик XIV утверждает, что он в состоянии в кратчайший срок мобилизовать 300 000 солдат (и это только для сухопутных войск){97}. Это не бахвальство. Специалисты знают, что французская армия может быть мобилизована быстрее, чем любая другая армия в Европе: «Королю беспрекословно подчиняются, так что он может в один момент… привести в движение свои войска»{42}.

Наши морские силы в зените своего развития. В то время как голландцы и англичане сокращали свое вооружение и учебные занятия{228}, «король располагал самым многочисленным и качественным флотом в Европе»{97}: 118 линейными кораблями, 19 фрегатами, 11 брандерами, 10 галиотами с бомбами, 21 речной баржей, 10 мелкими судами (корветами или большими барками), «итого: 189 кораблями»{237}. В королевстве не хватает матросов, особенно с тех пор, как эмигрировали протестанты после 1685 года, но морские арсеналы были усилены (Брест, Рошфор и Тулон), высшее командование было первоклассным (Дюкен, Прейи, Турвиль являются генерал-лейтенантами; Габаре, Виллетт и Шаторено командирами эскадр), эскадры и дивизионы постоянно курсируют в открытом море. Ибо нельзя оценить качество флота, стоящего на рейде.

Кольбер и Сеньеле не оставляют без внимания администрацию и вооружение. В Тулоне начиная с 1680 года внутренняя гавань может «легко вместить сотню военных кораблей». Тулонская и Морийонская гавани благодаря окружающим их батареям «прикрыты отныне от всяких вражеских вылазок». В Бресте военный морской порт, окруженный новыми складами и современными мастерскими, «может вместить пятьдесят крупных кораблей, не считая фрегатов и другие малые суденышки, 600 артиллерийских орудий и 30 мортир защищают вход в порт, так что морские силы короля находятся там в полной безопасности»{71}. Правительство решило упорядочить подготовку настоящих флотских офицеров, не прибегая более к различным крайним средствам. Незадолго до своей смерти (1683) Кольбер создает «три роты гардемаринов, настоящие морские училища, находящиеся в Бресте, Рошфоре и Тулоне»{276}. Курсанты изучают математику, астрономию, гидрографию, хорошие манеры и… учатся танцевать.

Эти офицеры королевского флота имеют много возможностей учиться и совершенствоваться. Никто не оспаривает у нас господство на Средиземном море. Во время испанского конфликта в 1684 году граф де Реленг противостоит один, командуя кораблем Его Величества «Ле Бон», испанской армаде, состоящей из тридцати пяти галер{274}. В 1680 и 1681 годах Дюкен одержал верх над берберами в восточной части Средиземного моря и подверг артиллерийскому обстрелу остров Хиос в июле 1681 года; в сентябре 1682 года и в июне 1683 года он обстрелял город Алжир бомбами новой конструкции, изобретенными инженером Пти-Рено; в мае 1684 года Дюкен бомбит Геную (порт и город), которая незадолго до этого приняла испанские корабли, зашедшие туда за заправкой и снабжением{274}. Вслед за этим граф д'Эстре обстреливает Триполи (в июне 1685 года), а потом снова Алжир (в июне 1688 года). Эти операции способствуют восстановлению торговли на Ближнем Востоке, тормозят разгул берберского пиратства, приучают к морю новые корабли и закаляют наши экипажи. В 1685 году алжирцы возвращают д'Амфревилю, командиру эскадры, «большое количество христианских рабов разных национальностей, которым они даруют свободу из уважения к королю»{97}.

Далекие моря, далекие земли

Наши операции в Средиземном море, помимо спасительного страха, который они внушают, приносят королевству Людовика XIV экономические и политические выгоды. В Испании мы ведем все больше и больше приемлемую торговлю, но часто она еще похожа на контрабандную. Мулай-Исмаил, султан Марокко, подписывает в 1682 году договор с Францией об открытии французских консульств и о предоставлении нашей стране льготных коммерческих условий.

Отныне наши военные и торговые корабли бороздят почти все моря, а наши миссии распространяют христианство и французскую культуру вплоть до Дальнего Востока. Не будь иезуитов, продолжателей дела святого Франциска Ксаверия, не будь Парижской семинарии иностранных миссий (основанной в 1663 году), не было бы такого «взлета Франции, который она сделала, превратившись в мощную колониальную державу в XVII веке». Первые уважают в высшей степени конфуцианскую мораль, культ предков, местные ритуалы, которые им кажутся невинными, и они охотно включают в катехизис китайские слова и выражения: таким образом, Бог Авраама подменяется словом Тиен-Чу (Господь Небесный). Вторые, которые поставляют папству апостольских викариев, направляемых в королевства Тонкин и Кохенхину, выступают против подобных компромиссов и, не колеблясь, объявляют принципы Конфуция «ложными, безрассудными и постыдными»{58}. Одни ставят на первое место эффективность, другие — правоверность, но и те и другие трудятся для Франции и одновременно для Тиен-Чу.

В это же самое время нам удается укрепить и расширить наши первые фактории в Западной Африке. Эдикт, провозглашенный в июне 1679 года, подтверждает привилегии Сенегальской компании, предоставляя ей, в частности, монополию торговли черными рабами, сбываемыми антильским плантаторам. Несмотря на ссоры, которые вспыхивают между администраторами, внутренняя эксплуатация стран, находящихся между Сенегалом и Нигером, идет очень успешно{129}.

Несмотря на непостоянное присутствие Франции в Сиаме (1686), несмотря на неодинаковую активность французских компаний в Сенегале и в Восточной Индии, настоящей областью французской экспансии в XVII веке является не Индийский океан и не Восточная или Южная Атлантика, а Америка. Наши предки ненадолго отдают предпочтение островам (Сан-Доминго, скорее оккупированный, чем аннексированный, Мартиника, Гваделупа, Кайенна, присоединенные в то время). В 1678 году Антильские острова обеспечивают существование 19 000 европейцев и 28 000 рабов. Однако Людовик XIV и Кольбер достаточно прозорливы, чтобы понять, какое большое значение могут иметь в далекой перспективе континентальные колонии: Канада, Акадия, Гудзон и Лабрадор, зона больших озер.

Англичане, занимающие соседние земли, контролируют меньшие по площади территории, но их представители гораздо многочисленней: 200 000 человек в 1693 году, в то время как французских канадцев не более 12 000! Здесь соперничество между ними носит эндемический характер. И в то время как в Европе отношения между Францией и Великобританией были вполне сносными, в Северной Америке местное соперничество приводит к войне, которую жители Новой Франции назовут впоследствии Тридцатилетней, и лишь Утрехтский мир положит ей конец на короткое время. Во время этих затяжных военных действий Пьер Лемуан д'Ибервиль захватывает в 1686 году английские военные посты в Гудзонском заливе, и на следующий год Людовик XIV назначает его командующим всех форпостов Северной Канады{274}.

Заселение и расширение территории — две политические линии, осуществляемые параллельно ради того, чтобы водрузить над канадской территорией знамя короля, приводят к разным, весьма неоднозначным результатам. Кольбер заинтересовался сначала первой из двух проблем. И к ней долго было приковано его внимание. Раздосадованный тем, что французы не жаждут переселяться в заснеженные просторы Канады, и заботясь о том, чтобы дать нашей заокеанской провинции необходимые средства для развития торговли и для защиты, он мечтает о том, чтобы французы перемешались с гуронами, перешли от братания и политических союзов к слиянию рас и цивилизаций. Этот проект, отличающийся большой широтой взглядов, скоро наталкивается на три преграды: колонисты вовсе не жаждут бракосочетаться с индейцами; Церковь опасается распространения язычества в стране; король считает, что он обязан разделять церковные предрассудки, и ввиду этого противится замыслу своего министра. Итак, население Новой Франции увеличивается только за счет союзов, заключенных между канадцами, рожденными в колонии.

Вторая политическая задача заключалась в том, чтобы укрепить американские территории Его Величества и привлечь туда большое количество иммигрантов освоить целинные земли, расширить поле действия Франции. Луи Жоллье (1645–1700) и отец Жак Маркетт кладут начало этим путешествиям, полным приключений. Они достигают (в 1673 г.) Миссисипи и спускаются по ее течению. Не доплыв до устья великой реки, они поняли, что она не может быть новым путем, ведущим к Китаю, но что она, вероятно, впадает в Мексиканский залив{274}. Робер Кавелье де Ласаль (1643–1687), житель Руана, высадившийся в Монреале в 1667 году, продолжит путешествие вопреки враждебному отношению к этому иезуитов — которые хотели устроить для себя на юге Канады что-то вроде «нового Парагвая» — и доведет его до конца. Он зачислит в свою команду в 1678 году Анри де Тонти, по прозвищу «Железная Рука», бывшего гардемарина, и группу молодых французов (21 человек — офицеры, священники, хирурги и даже один нотариус). Их сопровождал тридцать один индеец. Команда двинулась в путь в декабре 1681 года и в январе 1682 года достигла «великой реки» Месшасебе на 38 градусе северной широты. Де Ласаль ее тотчас же окрестил «река Кольбер». Он отправился в плавание по этому широкому водному пути 13 февраля, как только лед тронулся, стал медленно спускаться по течению в самый разгар разлива и достиг деревни Арканзас 14 марта. И тут же он завладевает территорией от имени Его Величества, называет ее Луизиана в честь короля, воздвигает мемориальную колонну и продолжает со своей флотилией путешествие вниз по реке. 9 апреля де Ласаль достигает устья реки, где отдает команду исполнить «Vexilla regis prodeunt» («Взвейся королевский флаг») и «Те Deum» («Тебе, Господи») и торжественно подтверждает именем Людовика XIV овладение территорией Луизианы, морями, гаванями, портами, прилегающими бухтами, а также всеми нациями, народами, провинциями, городами, шахтами, рудниками, рыбными промыслами, реками, речками, находящимися на территории вышеназванной Луизианы. Все это было изложено на пергаментной бумаге в присутствии нотариуса (понятно теперь, почему этот неутомимый путешественник прихватил с собой молодого стряпчего). 2 ноября 1683 года де Ласаль возвращается в Квебек, «не потеряв ни одного человека»{79}. В дальнейшем Кавелье де Ласаля будут преследовать неудачи, он совершит ряд оплошностей. Маленькая эскадра, которую ему поручит в 1684 году Сеньеле, не сумеет найти вход со стороны моря в устье упомянутой реки Кольбер, закончит свой путь в Техасе, где Ласаль будет убит{274}. Но путь был проложен д’Ибервилям, наследникам первооткрывателя; к тому же престиж королевства сильно вырос после того, как в результате этого авантюристического вестерна на карте еще достаточно таинственной Америки появилось имя Кольбера и имя его короля.

Галликанская лихорадка

За сотни лье от Миссисипи, которую провозгласили французской рекой, высочайшего напряжения достигает конфликт, получивший большую известность в то время, как овладение Луизианой прошло малозамеченным. Тем не менее между этими событиями (помимо того, что они проходили синхронно) есть нечто общее: как в Европе, так и в Америке на карту поставлены слава короля и престиж королевства. Именно под этим углом следует рассматривать затяжную войну по поводу регалии и конфликт в связи с появлением декларации «Четырех статей», которая прозвучала как гром среди ясного неба в марте 1682 года.

Регалией (или правом короля) называли «древний обычай, признанный в северных епископств ах, согласно которому король Франции имел право после кончины очередного епископа собирать доходы с вакантного места (светская регалия), назначать на бенефиции по своему усмотрению тех или иных лиц (духовная регалия)»{131}. Суммы, взимаемые с мелких бенефициев, были незначительные. Ссора из-за такой мелочи могла носить только принципиальный характер.

Начало ей было положено декларациями от 10 апреля 1673 года и от 2 апреля 1675 года, объявлявшими, что право регалии распространяется на все королевство. У папы Климента X хватило мудрости или благоразумия, чтобы притвориться, будто ему ничего не известно об этих королевских актах. Но два епископа-августинца с юга Франции — Никола Павийон, добродетельный епископ Але, и его друг Франсуа де Коле, набожный епископ Памье — отвергли подобное расширение прав короля и не побоялись даже отлучить от церкви клириков-самозванцев. Заклейменные своими архиепископами, они апеллировали к Риму. Новый же папа, Иннокентий XI, избранный в 1676 году, был сильной личностью, который нисколько не боялся Людовика XIV. Он направил королю несколько посланий (в 1678, 1679, 1680 гг.) с просьбой отменить его декларации о регалии. Смерть Павийона в 1677 году нисколько не изменила ситуацию.

Очередная Ассамблея духовенства в 1675 году под председательством архиепископа Парижского Арле отмежевалась от епископа Але. Ассамблея 1680 года, хотя Людовик XIV сделал все — не без помощи самого Арле, — чтобы успокоить разгоревшиеся на ней страсти, высказала, не колеблясь, сожаление по поводу «угроз, произнесенных Папой против старшего сына Церкви»{131}. Это был ответ на третье послание Иннокентия XI, в котором Папа Римский намекал на возможные запреты со своей стороны. Здесь-то конфликт сильно обострился. Архиепископ Летелье требовал созыва национального собора: ему было мало того, что Ассамблеи духовенства превращаются в синоды. Кардинал д'Эстре, советник короля в Риме, советовал Людовику XIV пригрозить Святому престолу созывом подобного собора церкви во Франции. Когда под давлением Людовика четыре десятка епископов потребовали созыва чрезвычайной Ассамблеи духовенства, сам король усмотрел в этом лишь средство давления. А поскольку Папа отказался вести переговоры, уже нельзя было остановить процесс созыва собрания епископов. Итак, епископы собрались в Париже в конце октября 1681 года. Эта чрезвычайная Ассамблея, которая хотела воспользоваться дипломатическим и политическим напряжением, появившимся в отношениях между Версалем и Римом, чтобы открыто провозгласить свое галликанство, сама по себе уже наносила оскорбление и вызывала гнев Иннокентия XI, но она также беспокоила наихристианнейшего короля. Ибо если кто и был заражен галликанской лихорадкой в феврале 1682 года, так это его преосвященство Шарль Морис Летелье, а вовсе не король.

Людовик XIV, следовательно, не является автором знаменитой декларации «Четырех статей», которую составила Ассамблея духовенства (Декларация духовенства Франции о церковной власти). Первая статья постановляла и провозглашала, «что святой Петр и его преемники, викарии Иисуса Христа, и сама Церковь получили от Бога власть только над духовным». Это теория двух царств («Мое Царствие Небесное»). Из этого следует, что «короли и монархи не подчиняются в миру никакой церковной власти». Их власть в этой области абсолютна согласно тринадцатой главе апостольского Послания к Римлянам. Вторая статья признавала «полноту власти, которую святой апостольский престол и преемники святого Петра, викарии Иисуса Христа, уполномочены осуществлять в области духовной», но при условии уважения высшей власти вселенских соборов, как они были определены IV и V сессиями Собора, проходившего в Констанце. Статья третья требовала, чтобы было упорядочено «применение апостольской власти согласно канонам, установленным Святым Духом и закрепленным всеобщим уважением всех людей; чтобы правила, нравы и конституции, принятые в королевстве и в церкви Франции, имели бы силу и крепость и чтобы их применение оставалось непоколебимым». Таким образом, папская власть во Франции ограничивалась даже в области духовной. Последняя из «Четырех статей» усиливала тезис второй статьи: «В вопросах веры роль Папы преимущественна, и его декреты касаются всех церквей и каждой церкви в отдельности[57]; но его суждение не может считаться неизменным, раз навсегда данным, если только церковь не санкционирует его{106}. В наше время епископы не всегда изъясняются так изысканно, и они, безусловно, гораздо в большей степени привержены галликанству, чем их предшественники 1682 года.

Эти «Четыре статьи», составленные Боссюэ (он в один день потерял, таким образом, все шансы быть когда-либо канонизированным) и за которые Ассамблея духовенства проголосовала 19 марта, перекликались, возможно, с тайными и временными настроениями Людовика XIV, но отнюдь не соответствовали доктрине, которую он открыто исповедовал. Очень многие тогда только и думали, как бы подлить масло в огонь. Это и парламент, и Сорбонна, и группа прелатов. А особенно клан Летелье: канцлер и его оба сына{130}. Одного из них зовут Шарль-Морис, он архиепископ Реймсский. Второй, Франсуа-Мишель, — военный министр. А некоторые авторы доходят до того, что уже сравнивают конфликт между Францией и Святым престолом с политикой «присоединения». Декларация 1682 года — это хорошо видно — не достигает уровня галликанства Летелье. Эти «Четыре статьи», если к ним подойти беспристрастно, являются компромиссом. Чтобы в этом убедиться, достаточно сравнивать их с «шестью предложениями» о власти Папы, опубликованными в 1663 году Сорбонной. Кстати, непогрешимость Папы (связанная с торжественными догматическими определениями) будет провозглашена и повсеместно принята в католическом мире только в 1870 году. А за два века до первого церковного Собора в Ватикане все оттенки были отражены в определении границ светской и даже духовной власти преемника святого Петра, а также в определении границ, отделяющих власть Папы от власти общего собора.

Но этот компромисс был уже, пожалуй, слишком галликанским, с точки зрения короля Франции. В самом деле, Людовик, как и Кольбер, желает избежать обострения сложного спорного вопроса, о чем свидетельствует его поведение. Он будет очень умеренно пользоваться тезисами Ассамблеи 1682 года. С одной стороны, король подписывает 20 марта эдикт, заставляющий школы принять доктрину «Четыре статьи» (и парламент во имя того, что он называет «законом независимости», регистрирует все полностью при всеобщем ликовании 23 марта), а с другой стороны, понимая, что Рим может опасно рассердиться, и замечая даже в своей собственной среде опечаленных, а то и возмущенных происходящим, он старается добиться умиротворения. Кардинал д'Эстре получает приказ успокоить Иннокентия XI. В результате папа, который уже в мае сумел прочитать нотацию галликанским епископам, не осуждая короля Франции, соглашается прекратить временно изрекать угрозы в адрес королевства и его монарха. В обмен на это Людовик, желая продемонстрировать свою добрую волю, кладет королевским приказом, обнародованным 29 июня, конец сессии слишком уж шумной Ассамблеи духовенства{130}.

«Но это не был конец. Людовик назначил на две вакантные епископские должности депутатов, подписавших декларацию «Четыре статьи». Папа же отказал им в каноническом назначении. Тогда кардинал д'Эстре принял решение не просить папские буллы до тех пор, пока святой отец будет отказывать в них бывшим членам Ассамблеи 1682 года. Итак, новая ссора разгорелась из тлеющих углей Ассамблеи 1682 года, из-за канонического утверждения епископов, назначенных королем на вакантные церковные места»{131}. Отмена Нантского эдикта в октябре 1685 года не умерила воинствующий пыл Папы Римского, а ведь король надеялся, что извлечет из нее две выгоды: 1) покажет себя ревностным католиком; 2) даст понять Папе, что французская Церковь нуждается в усилении своего контингента пастырей, чтобы наставлять «вновь обращенных», и что явно не время оставлять епископские должности вакантными{130}. Вопреки ожиданию, вопросы, скорее политические, чем религиозные, усилили напряжение между папским престолом и Версалем: дело «свободной зоны» и Кельнского маркграфства.

Первое дело разразилось, когда умер в Риме герцог д'Эстре, наш посол, брат кардинала (30 января 1687 года). Посол Франции имел до сих пор свою «свободную зону», то есть зону, не подпадающую под обычную юрисдикцию папского государства (в то время как другие подобные зоны были постепенно ликвидированы). Воспользовавшись вакансией во дворце Фарнез, Иннокентий XI объявил буллой от 12 мая об упразднении этой зоны. Но Людовик XIV приказал маркизу де Лавардену, новому послу, добиться уважения прав Франции на свою зону, несмотря на угрозу отлучения от церкви. Тогда Иннокентий XI объявил де Лавардена «отлученным от церкви, отказался его принять и предупредил короля и его министров, что они подвергнутся интердикту, наложенному буллой от 12 мая»{130}.

Вторая ссора произошла в связи с борьбой вокруг архиепископского и маркграфского места в Кельне. После смерти занимающего эту должность каноники, собравшиеся 19 марта 1688 года, чтобы избрать преемника, поделили голоса между Климентом Баварским, которого поддерживал император, и Эгоном Фюрстенбергом, епископом Страсбургским, кандидатом короля Франции. В политическом и стратегическом отношениях Людовику XIV было бы чрезвычайно важно установить свой контроль над Кельном, усилить наше влияние на правом берегу Рейна, располагать верным голосом в избирательной коллегии империи. Но так как ни одна из сторон не могла обеспечить себе большинства, выбирать пришлось Иннокентию XI. Тогда король тайно послал в Рим свое доверенное лицо, маркиза де Шамле: Франция предлагала отказаться от своей «свободной зоны», если Папа согласится дать каноническую инвеституру Фюрстенбергу. Но Папа даже не принял Шамле и утвердил Климента Баварского. Людовик воспринял это как провокацию, и наши отношения с Римом были сильно испорчены. Они наладились только после 1693 года, то есть через четыре года после смерти Иннокентия XI в августе 1689 года.

Франция на это отреагировала немедленно; она снова овладела Авиньоном, и парламент Прованса объявил его присоединенным к королевству, а затем, чтобы предупредить наступление имперцев, король приказал своим войскам оккупировать Кельнское маркграфство и велел Монсеньору осадить Филиппсбург. Он предоставил, таким образом, неожиданную возможность Вильгельму Оранскому высадиться в Англии и прогнать оттуда Якова II. Итак, под предлогом (сегодня таким далеким) защиты регалии была начата война против Пфальца, за ней произошло свержение с трона английского короля, и последовала Десятилетняя война, которая явилась первым актом «второй Столетней войны 1689–1815 годов»{239}.

Глава XVI.

ЛЮДОВИК И ЕГО СЛУГИ

Под службой подразумевается помощь и содействие, оказываемые королю, государству, населению как в военное, так и в мирное время.

Сие должностное лицо, сей полководец — добрые слуги короля. Они всегда пеклись о его интересах.

Король жалует награды тем, кто ему хорошо служил.

Фюретъер

Я желаю выразить вам свою благодарность за добрую службу, а также за преданность и верность моей персоне, которые вы все проявили.

Людовик XIV

Если Нимвегенский мир, чрезвычайно выгодный королевству, мог быть лишь передышкой или миром на грани войны, то момент наивысшего напряжения, являющийся рубежом между наступательными войнами (Деволюционная война, Голландская война) и войнами оборонительными, на выживание (Аугсбургская война, Испанская война), должен быть для нас временем подведения первых итогов, изучения механизмов, приведших к бесспорному политическому успеху. Успех этот нельзя приписать одному лишь королю. Но было бы также крайне несправедливо умалять его роль в этом. Людовик не действовал единолично. К таким его качествам, как творческая инициатива и упорство, следует добавить умение привлекать элитарные слои общества к каждому своему начинанию, умение искусно руководить и заставлять слушаться себя.

С другой стороны, мы можем восхищаться усердным служением его подданных, помогающих воплощать в жизнь все его начинания. Им, как и королю, присуще чувство чести. Следовать законам чести (в то время христианская добродетель, которую воспевали богословы, моралисты, прорицатели) — это, возможно, способ (элитарный) выполнять закон Господа Бога. Для короля честь — отправная точка в достижении славы. Для подданных честь вытекает из признания первостепенности служения.

Честь служить

Король, люди высокородные, а также всякий человек доброй воли знали и понимали в то время, что честь и служение — понятия нерасторжимые. Честь предписывает обязанность служить. Служить — это честь. Читая проповедь при дворе в день Великого четверга 1676 года, Флешье воскликнул: «Вам, господа, известно, что желание служить королю — похвальное стремление; почетная зависимость — лучше самой сладкой свободы: обязанности и чины, когда служишь королю, сливаются в одно целое; услуги, которые оказываешь королю, — уже сами по себе честь и награда»{39}. Честь подобна «острову с крутыми берегами» (Буало), но это не мешает островитянам поступать на службу короля и государства.

В XVI веке и в начале XVII века, когда француз (чаще всего дворянин) говорил «Я служу» или «Я на службе», это означало, что он на военной службе. Дворянство первоначально отдавало предпочтение военной службе; Капетингская монархия (в 1687 году было отмечено ее 700-летие) была военной, прежде чем стать административной. Начиная с 1661 года шкала ценностей меняется изо дня в день по настойчивой воле короля. После двадцатилетних усилий ее изменение было доведено до конца. Во «Всеобщем словаре» Антуана Фюретьера говорится о том, что дворянство мантии начинает оспаривать первенство у дворянства шпаги в том смысле, что значение и притягательная сила мантии становится сильнее. По традиции о военной службе дворяне думают, безусловно, в первую очередь, когда ставится вопрос о выборе карьеры («служить королю — это поступить на военную службу, зачислиться в армию»). Но Фюретьер добавляет: «О носителях мантии тоже говорят: этот посол хорошо послужил при подготовке того или другого договора, а вот этот хорошо служил в интендантстве». В статье «слуга» мантия фигурирует даже на первом месте перед шпагой, и о гражданской службе говорится в первую очередь: «Сие должностное лицо, сей полководец — добрые слуги короля. Они всегда пеклись о его интересах»{42}. Такие изменения произошли за двадцатилетний период личного правления Людовика XIV, ознаменовав рождение современной Франции.

Мантии достаются «первые места» (Лабрюйер утверждает, что «при великом монархе те, кому достаются первые места, выполняют легкие обязанности, не требующие от них особых усилий: все происходит само собой; авторитет и гений монарха устраняют преграды на их пути»); а шпаге — все опасности на поле боя. Вот так соперничают между собой эти два сословия, две профессии. Лабрюйер пишет еще: «Дворянство (имеется в виду военное) рискует жизнью ради спасения страны и во имя славы своего монарха, магистратура освобождает короля от определенной доли забот, связанных с необходимостью чинить суд и расправу; и та и другая функции священны, и польза их огромна; люди не способны на большее, чем то, что они делают, и поэтому я не понимаю, откуда у мантии и шпаги такое презрение друг к другу»{48}.

Если король придает, казалось бы, большее значение военным подвигам и если Данжо и Сурш, которые вечно находятся при дворе, записывают в основном слова, с которыми монарх обращается к дворянам шпаги, то в этом следует видеть всего лишь дань политике и этикету, и ничего другого. Доверие, оказанное королем Кольберам и Лувуа, дает представление о роли, которую играет дворянство мантии (и ее привилегированная часть, которую часто называют «пером»). Людовик XIV сам производит в государственные советники стряпчих, отобранных им лично. (Он не всегда руководствуется преимуществами, предоставляемыми сроком службы, так что, как пишет Сурш, благосостояние каждого зависело исключительно от воли короля.) Король назначает первых президентов судов и принимает у них присягу. Король назначает пенсию то президенту, то старому советнику, то столоначальнику министерства{97}.

Благодаря такому постоянному внимательному отношению со стороны короля стирались социальные грани между мантией и шпагой. Их объединяла служба. Взаимная враждебность выливалась в соревнование не только между этими разными сословиями, состоящими на службе, но и внутри самого военного сословия. Можно иметь фамилию Моле — знаменитое имя в парламенте, но менее привычное в доме Его Величества — и добиться от Людовика XIV командной должности в его жандармерии{97}. Кольберы так славно умирали на войне, что, казалось, хотели превзойти по героическим смертям дворянский дом Шуазелей. Пример семьи Силлери менее известен. Сын государственного секретаря и внук канцлера, Луи-Роже Брюлар (умер в 1691 г.) — полковник от инфантерии. У него пять сыновей на войне. Трое из них погибают смертью храбрых в 1664 и в 1674 годах. Самый младший из них, полковник, ранен. А старший сын Роже, маркиз де Силлери (умер в 1719 г.) — генерал-лейтенант, весь в шрамах. Наконец, Феликс-Франсуа Брюлар, сын Роже, бригадный генерал армии короля, погибает на поле брани в 1707 году{2}.

Горнило службы

Людовик XIV никогда не пытался заключить службу в какие-либо социальные рамки. Под службой подразумевается в первую очередь военная служба: ведь армия была всегда большой объединяющей силой для людей. Рисковать своей жизнью ради страны — первый долг дворянина. Мы рассказали о короле, находящемся в армии, когда он был еще несовершеннолетним. Вскоре мы увидим около десятка Бурбонов на фронте во время Десятилетней войны[58]. И три самых знаменитых генерала в период правления Людовика XIV были принцами по происхождению: Тюренн, кузен короля, внук Вильгельма Оранского Молчаливого, погребенный, как и Дюгеклен, в церкви Сен-Дени около монархов, которым он служил опорой;[59] Конде, первый принц крови; герцог Вандомский, двоюродный племянник Людовика XIV. А если уж кто, несмотря на свои ошибки, облагородил службу, так это принц де Конде. Вот что этот великий полководец пишет королю 10 декабря 1688 года, накануне своей кончины: «Я нисколько не щадил себя, служа Вашему Величеству, и я старался выполнять с удовольствием обязанности, к которым меня призывали мое происхождение и искреннее стремление приумножить славу Вашего Величества. Правда, в середине моей жизни мое поведение было предосудительно, и я сам первый его осудил, а Ваше Величество милостиво меня простили. Я потом пытался искупить свою вину нерасторжимой привязанностью к Вашему Величеству, и я всегда сожалел, что мне не удается совершить великие подвиги, которые оправдали бы милости, которыми Вы меня осыпали»{57}. И наконец, вот что написал шевалье де Кинси, рядовой офицер, о герцоге Вандомском: «Он воевал как герой, как великий человек, как честный человек», наделенный прозорливостью и смелостью, унаследованной, казалось, от Конде. «Он был хорошим гражданином, хорошим французом, по-настоящему привязанным к своему королю, не руководствовался личными интересами, поэтому его личные дела были ужасно запущены. Обожаемый солдатами, он отдавал себя полностью ради приумножения их славы, славы короля и славы нации»{88}.

Имея таких предводителей, самые высшие слои дворянства не могли уклоняться от выполнения своего долга. В 1672 году в среде маркизы де Севинье «каждый оплакивает своего сына, брата, мужа или любовника». В 1677 году каждый раненый, которому для выздоровления требуется длительный период, боится, как бы его не заподозрили в том, что он отсиживается в тылу{96}. В 1688 году, когда война казалась неизбежной, молодые придворные жаждут драться. «Все молодые люди (кто имел и кто не имел должности] просили у короля разрешения последовать за Монсеньором»{9}. Столь сильным было это стремление служить — оно станет особенно сильным в период Аугсбургской лиги, — что даже высокородные священники стремились сменить сутану на военную форму. Арамис из «Трех мушкетеров» — совсем не выдумка Дюма. В ноябре 1689 года «господин аббат де Субиз, который возглавил свой дом после гибели в бою своего брата, герцога де Рогана, расстригся и стал мушкетером короля», ожидая, когда ему дадут полк. 30 августа 1692 года аббат д'Окенкур, узнав о гибели на фронте маркиза д'Окенкур а (Монши), отправился в Версаль просить у короля дать ему полк, которым командовали поочередно его трое братьев, погибших один за другим на поле брани в течение последних полутора лет{26}. Ошибкой аббата было предстать перед королем в сутане, это вызвало у Людовика сомнения. И действительно, «король ему сказал, видя его в церковном одеянии, что он не может ему ничего ответить; тогда аббат заявил, что он ему принесет отречение от своего аббатства; а король ему возразил, что он еще подумает»{97}.

Роганы были герцогами и принцами. Среди Монши д'Окенкуров был один маршал Франции, они все были большими вельможами и придворными. А какие выводы можно сделать из удивительного факта, отмеченного Данжо 2 апреля 1695 года? Он пишет, что Людовик XIV «пожаловал маленькое аббатство аббату Сангине, у которого тринадцать братьев погибли на службе». Даже если допустить, что мемуарист ошибся, написав 13 вместо 3, факт остается значительным. Оказывая влияние на самые различные слои общества (офицеры, выбившиеся «из низов», обычно получали очень маленькое материальное вознаграждение), король сумел возвысить до уровня патриотизма традиционную лояльность и всеобщую гражданскую добродетель.

Кстати сказать, Его Величество все время оказывает знаки внимания своим скромным слугам. Так, если читатель нам позволит забежать немного вперед, мы поведаем, что 30 апреля 1712 года король во время своего утреннего выхода рассказывал своим придворным, с воспитательной целью, как маркиз де Мезьер, генерал-лейтенант, попал с сорока карабинерами в предательскую засаду. К счастью, после двухчасового сражения маленькому французскому отряду удалось справиться с восемьюдесятью вражескими гусарами. Не раз Людовик XIV использовал актуальные военные происшествия, чтобы воспитывать храбрость и верность. Преподавать такие уроки вошло у него в привычку. В данном случае, рассказывает нам де Сурш, «король стал сильно распространяться о доблести карабинеров и их офицеров, которых он назвал всех по имени, уделяя особое внимание некоему Сент-Антуану, лейтенанту, который стал солдатом по воле случая»{97}.

Почет маленьким людям; почет воинам всех чинов и сословий! Людовик XIV, начиная с 1667 года, стал заботиться о судьбе своих бывших солдат, особенно немощных. В 1670 году он заявил, что будет строить приют для инвалидов, и тотчас же были начаты работы. В 1674 году жилая часть огромного здания была введена в действие, и в нее вселились старые солдаты и военные инвалиды (простые солдаты получали в день 700 граммов хлеба, фунт мяса и четверть вина. Они жили по четыре или по шесть человек в комнате). В 1676–1677 годах при королевском приюте строятся две красивые церкви: Святого Людовика и внутренняя церковь, большой купол которой возвышается над зданием приюта. В истории, представленной в медалях, нисколько не преувеличена «королевская щедрость». Надо знать, что Дом инвалидов, творение Либераля Брюана и Ардуэна Мансара, представлял собой самую грандиозную парижскую стройку Короля-Солнце. Надо знать, что Людовик XIV приезжал в Париж всего лишь шестнадцать раз в период с апреля 1682 года до конца своей жизни. И пять раз он посещает своих старых боевых соратников — 1 мая 1672 года, 19 и 20 мая 1701 года, 14 июля 1701 года, 28 августа 1706 года{97}. 28 августа 1706 года состоялось открытие внутренней церкви, золотой ключ от которой Мансар преподнес королю; а в июле 1701 года Людовик XIV должен был «произвести самый тщательный осмотр всего и вся и даже присутствовать на ужине офицеров и солдат»{97}. Но, может быть, мы так привыкли к Дому инвалидов (огромному по своим размерам и по своим пропорциям), что уже не замечаем всей оригинальности этого здания? А ведь оно уникально в мировом значении. Мы забываем также о символическом, военном и христианском величественном и повседневном значении этого института. Забота короля — с помощью Лувуа — о создании этого заведения, о выдаче ему денег на содержание, об украшении приюта, об инспекции его, об оказании почестей бывшим воинам должна была бы нас подвести к более правильной оценке вещей.

Никто не высказывался более удачно об этом королевском Эскориале милосердия для военных, чем Шатобриан: «Три жилых корпуса, — читаем в его труде «Сущность христианства», — образующие с церковью длинный квадрат, составляют Дом инвалидов. Но сколько вкуса в этой простоте! Сколько красоты в этом дворе, который всего лишь представляет собой военную галерею, где благодаря искусству воплощены военные и религиозные идеи, связанные с образом престарелого солдата, с трогательными представлениями о приюте! Это одновременно памятник богу войск и памятник Богу Евангелия… В передних дворах все напоминает о битвах: рвы, редуты, укрепления, пушки, палатки, часовые. Но по мере того, как вы продвигаетесь вглубь, шум постепенно ослабевает и уже совсем стихает в церкви, где царит глубокая тишина. Это церковное здание находится за зданиями военными, являя собой как бы образ отдохновения и надежды среди жизни, наполненной смутой и опасностями. Век Людовика XIV, пожалуй, единственный, когда соблюдались моральные условности и когда в искусстве всегда делалось то, что надо было делать… Чувствуется, что нации, строящей подобные дворцы для ветеранов своих армий, была дарована сила меча и власть над искусствами»{153}.

Чего король ждет от вас

Людовик XIV настойчиво требует от своих людей службы, доведенной до высшей степени превосходства. Это не просто его личное, королевское требование, а требование христианское, национальное, французское. Оно совпадает с нуждами нации, государства, общества. Король приказывает во имя этих высших интересов, а его верноподданные повинуются.

Считается само собой разумеющимся, что элита всегда и немедленно готова откликнуться на призыв короля. В этой стране и в то время, когда ни одного человека — даже самого бедного крестьянина — нельзя силой заставить что-либо делать, в то время и в этой стране, где каждый отверг бы принцип всеобщей национальной повинности, лишь самые лучшие посчитают нужным откликнуться на мобилизацию и даже предвосхитят призыв короля и государства. Таков свод почетных обязанностей, существующий в неэгалитарном обществе. Вот что пишет мадам де Севинье (10 августа 1677 года): «Весть об осаде Шарлеруа (окруженного с 6 августа герцогом Оранским) и привела в движение всех молодых людей, даже хромых». Однако лучший способ быть полезным в нужный момент — готовиться к нему заранее. Вот почему солдаты-добровольцы записываются в очень молодом возрасте, будущие хорошие офицеры поступают добровольно на службу в тринадцатилетнем возрасте, а те, кто желает посвятить себя административной службе, стараются как можно скорее преуспеть в этой области, чтобы быть готовым, когда король станет подбирать нужных людей. В начале мая 1685 года маркиз де Сурш писал: «Стало известно, что король посылает де Торси, старшего сына де Круасси, выразить соболезнование королю Дании в связи с кончиной королевы, его матери. И де Круасси считал весьма целесообразным таким образом предоставить своему сыну возможность познакомиться со всеми европейскими дворами в расчете, что сын приобретет опыт в ведении переговоров и сможет исполнять должность государственного секретаря иностранных дел, которую де Круасси хотел потом сделать для себя наследственной». Король поощряет и готовит достойную смену государственных служащих.

Подобное приобщение к службе не ограничивается ее профессиональными и техническими сторонами. Если Людовик XIV и не настаивает на аскетическом образе жизни, он все-таки требует минимального соблюдения правил морали. Королевский взгляд на службу проявился полностью в тот майский день 1701 года, когда король дал кавалерийский полк герцогу де Лафейяду и вручил жандармский штандарт юному маркизу де Фламаренсу. Он сказал де Лафейяду: «До сих пор, сударь, я не был доволен вашим поведением, и это вынуждало меня выказывать вам порой свое неудовольствие; теперь мне представляется, что вы вступили на правильную стезю, и у меня появилось желание вам помочь. Даю вам для начала полк де Латурнеля и надеюсь, что вы будете и в дальнейшем вести себя разумно»{97}. А Фламаренсу он заявил: «Вы всегда были благоразумны, и я вручаю вам штандарт английских жандармов с разрешением продать эскадрон драгун, который вы начали формировать, так как я уверен, что вы всегда будете отличаться безупречным поведением»{9}. Даже члены правительства не ускользают из его поля зрения. Узнав 5 января 1701 года о кончине своего военного министра Барбезье, Людовик «выразил сожаление» и добавил, что «последний начал избавляться от своих недостатков»{97}.

Король призывает государственного служащего по окончании испытательного срока соединить в своих мыслях и действиях все качества, из которых складывается доблестное отношение француза к государственной службе. Суть этих качеств: 1) ясное понимание поставленной задачи (под этим подразумеваются преданность обществу, чувства чести и солидарности); 2) компетенция; 3) сдержанность; 4) бескорыстие; 5) дисциплинированность; 6) верность; 7) героизм.

Понимание задачи, к выполнению которой следует приступить и которую нужно выполнить до конца, является главным качеством. Слуга королю не робот. Это свободный человек, добровольный работник. Он должен понимать, что нельзя служить монарху и государству, не думая при этом об интересах всего общества.

Мадам де Севинье дает такой совет своему зятю, графу де Гриньяну, генеральному наместнику приграничной провинции, ориентируя его на служение королю: «Следует также стараться щадить самолюбие провансальцев, чтобы они с большей охотой подчинялись в этом краю королю». А вот что пишет Сурш по случаю кончины Демадри, интенданта Дюнкерка (1699): «Никогда никого так не оплакивали всем миром: ведь его одинаково любили и уважали и сильные мира сего, и маленькие люди, так как он исправно служил королю и вместе с тем сумел заслужить расположение войск, а также любовь и доверие народов».

Слуга короля должен также блюсти честь короля. В случае, если он оказывается отрезанным от верховной власти (к примеру, в качестве осажденного генерала, капитана дальнего плавания, который вынужден срочно принять решение), он всегда должен ставить соображение чести выше собственного представления об интересах службы. А вот этого как раз и не поняли в 1708 году де Лабуле, губернатор Экзиля, и в 1709 году граф де Ламотт, губернатор Гента, которые необоснованно сдали эти две крепости, чем навлекли на себя гнев монарха.

Наконец, слуги должны жить в добром согласии между собой. Людовик XIV теряет драгоценное время, увещевая министра Шамийяра и маршала де Катина, желая их помирить (1707).

Компетенция — не такое уж редкое качество, когда приводится в действие соревнование. Кольбер, Лувуа, Сеньеле, Вобан, Поншартрены — тому живые примеры. А что можно сказать о том же Шамле, блестящем организаторе тыловых служб, правой руке Лувуа, советнике Людовике XIV? 18 июня 1695 года при отходе ко сну Его Величества присутствующие тут придворные услышали удивительное заключение о только что закончившейся беседе между королем и маркизом де Шамле: «Мы только что рассуждали о том, что неприятель мог бы предпринять; нам уже никакие карты не нужны, когда речь заходит о таких городах, как Моне, Намюр или Шарлеруа; это знакомые нам места, мы их основательно изучили».

Воспитанный в определенном духе с детства кардиналом Мазарини, Людовик XIV очень ценил в своих сотрудниках и слугах сдержанность, привычку держать язык за зубами, которую злопыхатели называют скрытностью. В Версале ловкий охотник до расспросов способен выудить очень много у Круасси (что вовсе не радует короля), кое-что у Помпонна, «но что касается Поншартрена, то скорее выдавишь воду из камня: он делает тайну из всего»{27}. Это идеальный министр, как молчаливый Бонтан — идеальный камердинер.

Бескорыстие — одно из тех качеств, которое Людовик XIV также хотел бы видеть в своих слугах, нам представляется весьма относительным. Ибо король вознаграждал очень щедро. И современники уже хорошо знали, какие огромные состояния составили себе Кольберы и Лувуа. Но если король вознаграждает (он лично решает это), то не исключено, что служба может остаться и не вознагражденной. Если кто-нибудь из его министров был осыпан милостями, то нет никогда прямой зависимости между исполненной службой и вознаграждением за нее. Все знали в XVII веке, что выполнение многих общественных функций весьма разорительно. В начале 1672 года маршал де Бельфон пожелал оставить службу, продать свою должность первого дворецкого короля, так как оказался в долгах как в шелках. Тогда Людовик XIV ему ласково сказал: «Даю вам сто тысяч франков — стоимость вашего версальского дома — и свидетельство об удержании в вашу пользу четырехсот тысяч франков, которые будут служить гарантией (для кредиторов) в случае вашей смерти. Сто тысяч франков вам позволят расплатиться с долгами, и, таким образом, вы сможете остаться у меня на службе»{96}. Командиру полка Вессо, откланивающемуся (1701) и говорящему шутливым тоном: «Ваше Величество, вы видите перед собой бедного д'Антрага, который всегда будет служить Вашему Величеству с большей исправностью и усердием, чем все остальные», монарх ответил: «Я позаботился о вас: назначил вам пенсию в три тысячи ливров»{97}. В августе 1685 года Людовик распорядился также о выплате пенсии в 1000 экю «графине де Меренвиль, покойный муж которой был кавалером ордена и королевским наместником в Провансе и который всегда исключительно честно служил королю и в его провинции, и в его войсках, где он занимал высокие должности; но так как люди, которые долго служат, обычно не очень богатеют, он оставил свой дом весь в долгах, и графиня, которая взяла на себя обязательство расплатиться с ними, оказалась в очень тяжелом положении, и тут король соблаговолил назначить ей эту пенсию»{97}.

Дисциплина — или послушание, основное на иерархическом принципе, — качество, которым особенно должен обладать военный и которое особенно ценится монархом. Каждый год, в начале весны, король отдает приказ всем администраторам, инспекторам, командирам полков отправиться к своему месту службы. Они тотчас же отправляются туда и возвращаются после выполнения своих обязанностей. Если в стране разразилась война, им приказывают через несколько дней или недель вернуться в свою часть, и они снова уезжают. (Вспомним о повиновении центуриона из Евангелия: «Я одному говорю: Иди! и он идет; я говорю другому: Прийди! и он приходит; Я говорю своему слуге: Делай это! и он это делает».) Людовик XIV придает такое большое значение дисциплине, и отказ повиноваться становится — больше чем дуэль или обвинение в содомии — первой причиной такой трудноуловимой немилости, как временное отлучение от двора{297}.

Когда в июне 1685 года отряд юных дворян, стоящий в Шарлемоне, взбунтовался против начальника крепости (вследствие дуэли и заключения в тюрьму одного из дуэлянтов), «король приказал отобрать двух из них по жребию и расстрелять, чтобы другим было неповадно»{97}. В немилость попадают те, кто не повинуется Лувуа: такое неповиновение расценивается чуть ли не как оскорбление Величества! Подобное дело также имело место в

1685 году. Маркиз де Лувуа заявил милорду Гамильтону, брату графини де Грамон, «что король им недоволен из-за того, что у него плохой полк. Гамильтон ответил ему, что, за исключением нескольких рот, полк его вполне на высоте и даже если бы он был и в самом деле плохим, то не следовало бы упрекать в этом его» — на что же тогда нужны инспекторы? Министр ответил, «что командиров наделяют вполне достаточной властью, чтобы они могли отвечать за свои части; но Гамильтон возразил, что он прекрасно понимает, что королю не нравится, как он ему служит, и что раз уж герцог Йоркский стал королем Англии, он (Гамильтон) собирается отправиться к нему на службу; что он хорошо знает, откуда он родом и что он сможет туда возвратиться. Де Лувуа ответил ему, что Его Величество никого не удерживает силой у себя на службе, и немедленно доложил об этом разговоре королю, который посчитал себя задетым и сказал, что, если бы не чувство уважения к графине де Грамон, он запер бы ее брата в Бастилии»{97}. Но можно показать пример и противоположного поведения, то есть беспрекословного повиновения. В конце 1689 года Людовик XIV «послал де Лаогетта, бригадного генерала, командовать своими войсками в Ирландии под началом де Лозена, и хотя это назначение было ему не по душе, он принял его охотно и тщательно к нему подготовился»{97}.

Преданность, прямое следствие добровольного послушания, — редкая добродетель, но в те времена достигшая своего расцвета. Для тех, кто служит королю, она неписаный закон, который зачеркивает прошлое и связывает обязательством на будущее, которое предполагает даже и пожертвовать собой, если понадобится. Никто не был так предан Людовику XIV, как Тюренн, Конде, герцог Люксембургский, Вобан — все бывшие участники Фронды; или как Пеллиссон, герцог де Монтозье, маркиз де Виллетт, оба племянника Дюкена — все бывшие протестанты. У хороших слуг другое чувство времени и продолжительности, нежели у эгоистов и карьеристов. Когда кардинал Форбен-Жансон держит подсвечник при отходе короля ко сну в Марли 12 сентября 1697 года, герцог де Конде спрашивает у него, как долго длилась его посольская миссия в Риме. Людовик XIV ответил за прелата: «Он там пребывал, не выказывая ни малейшего беспокойства, в течение семи лет и был счастлив, когда я его отозвал: вот как нужно было бы всегда вести себя, находясь на отдаленных постах»{26}. Герцог Ванд омский находился четыре года на фронте, с февраля 1702 по февраль 1706-го, не зная никаких зимних квартир, оказывая поддержку Филиппу V в Италии и ревностно охраняя наши границы в Дофине, одержав множество побед, при Санта-Виттории и Луццаре (1702), Сан-Себастьяно (1703), Кассано (1705) и Кальчинато (1706){292}.

В то время, разумеется, не было возрастных ограничений. И хотя пятидесятилетних тогда называли «старикашками», а шестидесятилетних — «глубокими стариканами», считали в порядке вещей, что семидесятичетырехлетний Абраам Дюкен командует эскадрой, которой поручили бомбить Геную (1684), и что семидесятидвухлетний де Виллетт-Мюрсе руководит авангардом морских сил в Велес-Малаге (1704); так был силен дух соперничества в преданности, а преданность была логической основой героизма.

Ибо героизм (в те времена) должен был быть всегда конечной целью служения обществу, королю, государству. И ошибочно было бы думать, что героизм был какой-то монополией военных. Нельзя, например, не назвать героическим поведение таких людей, как Никола де Ламуаньон, маркиз де Ламотт, граф де Лонег Курсон, известный прежде всего как интендант Лангедока (он им был с 1685 по 1715 год), и сеньор де Бавиль, которого оклеветали многие его современники и почти единодушно все грядущие поколения. Вот что он написал Флешье епископу Нима, после того как служил четверть века проконсулом и пережил войну камизаров: «Служба интенданта настолько теперь ужасна, сударь, что, если бы мне надо было сегодня вступить на этот путь, я бы постарался избежать этого всеми силами: за двадцать три года службы на этом поприще мне пришлось испытывать бесконечные волнения и преодолевать множество трудностей, и я совершенно забыл сладостное состояние, испытываемое при душевном спокойствии, которое должно было бы быть единственным счастьем в жизни». Однако этот типично корнелевский герой королевской службы, психология которого как бы заимствована у Расина, ни минуты не думает о том, чтобы подать в отставку. Он остается на том месте, на которое его назначил король, и на этом месте борется.

В армиях было множество примеров отваги и преданности, доходящих до подлинного героизма. Те, кто громко сокрушается о длительности войн периода Людовика XIV, не должны были бы так пренебрегать понятием чести на поле брани. Не беря таких бесспорных героев, как герцог Ванд омский, своего рода Марс, спасший трон Филиппу V, останки которого этот король похоронил в Эскориале, или как виконт де Тюренн, о котором Мазарини говорил, что нужна была работа нескольких поколений, чтобы сотворить такую личность{1}, можно остановиться на примере героя, на сверхчеловеке, но очень человечном, на Луи-Франсуа де Буффлере (1644–1711). Мадам Элизавета-Шарлотта Пфальцская говорила о нем, что он звезд с неба не хватает, но вся его жизнь свидетельствует о том, что этот маршал — смелейший среди смелых, что он подает пример той героической службы, которую ценит король. Став кадетом в восемнадцать лет (некоторые становятся в четырнадцать), полковником — в двадцать пять лет (некоторые достигают этого чина в восемнадцать), он постоянно в армии, чаще всего на передовой, имеет много ранений. Людовик XIV дает ему звание бригадира в 1675 году, бригадного генерала — в 1677 году, генерал-лейтенанта — в 1681 году, делает его кавалером ордена Святого Духа в декабре 1688 года. Буффлер получает множество разных командных постов, накапливая с каждым назначением новые ранения. В 1694 году его производят в маршалы Франции и назначают губернатором Фландрии. В 1695 году он защищает Намюр в течение двух месяцев, сражаясь с принцем Оранским. Почести сыплются на него, хотя он никогда не просит никаких милостей. Эти почести ему не вскружили голову и не склоняли к праздности. (Сурш сказал о маршалах Франции, что они «только и мечтали, чтобы служить и быть в движении».) Будучи уже герцогом, командиром отряда телохранителей короля, кавалером ордена Золотого руна, Буффлер добровольно в 1708 году устремляется в Лилль, держит оборону в течение семидесяти четырех дней и сдается «только после многократно повторенного приказа капитулировать»{2}. За это он возводится в звание пэра. Но если он уже не может надеяться на другие почести, то еще мечтает о славе и просит разрешения служить под началом де Виллара, более молодого, чем он. Он сумеет превратить битву под Мальплаке (11 сентября 1709 года), где ему пришлось заменить раненого Виллара, в нечто похожее на победу. Все королевство ликует, когда Буффлера награждают, ему завидуют одни лишь посредственности и трусы. Ибо воздание почестей такому вояке равносильно коллективному представлению к награде целой армии храбрецов{135}.

Что король дает

Людовик XIV любит — мы это постоянно наблюдаем — дарить, продвигать по службе, награждать. Но этот монарх, «который умеет так хорошо управлять своими народами, который сам руководит своими войсками, который управляет всеми делами в своем государстве»{42}, оставляет за собой право как награждать, так и наказывать («Валите все на меня: у меня крепкая спина»{26}). «Король распределяет милости как ему заблагорассудится», проявляя большую склонность «к мягкости, нежели к строгости»{42}, но превращает и то и другое в средство управления и постоянного стимула соревнования на службе.

Поэтому не стоит обращаться с просьбами некстати. Можно в ответ услышать: «Я посмотрю», произнесенные тоном отказа. Если король хочет назначать или продвигать по службе независимо от всякого ходатайства, некстати высказанная просьба уменьшает это удовольствие короля и удовольствие того, кого он решил облагодетельствовать. В октябре 1708 года, после смерти Тийяде, драгунского полковника, его брат попросил у Его Величества взять этот полк под свое начало. Людовик XIV ему сказал: «Даю вам его, но я бы вам дал его еще охотнее, если бы вы меня об этом не просили, так как я его вам и предназначал»{26}. Очень плохое впечатление производят всяческие протесты, как, например, высказывания неудовольствия 1 апреля 1710 года маркизом и шевалье де Миромениль по поводу того, что их не назначили бригадными генералами. Эти братья «осмелились пожаловаться королю, и им не поздоровилось»{97}. И монарх совсем не выносит, когда его шантажируют угрозами подать в отставку. 16 декабря 1692 года граф де Шатийон, кавалерийский полковник, пребывающий в этом чине уже долгое время, явился к государственному секретарю Барбезье и потребовал, чтобы его произвели в бригадные генералы до начала кампании. Уже так много офицеров, младших по возрасту, его обошли, что он не может удовлетвориться тем, что его произвели в бригадиры. Если ему не дадут бригадного генерала, он покинет армию. «Маркиз де Барбезье доложил об этом разговоре королю, который приказал принять отставку де Шатийона, что Барбезье и сделал»{97}. В 1702 году герцог де Сен-Симон ушел без шумихи «по состоянию здоровья», но ему не удалось обмануть Людовика XIV.

Король может назначать, не очень рискуя ошибиться, так как он принимает решения со знанием дела. Когда он производит в чин полковника молодого капитана из очень знатного рода или старого подполковника, преданного службе, у него всегда под рукой — если не знает его лично — целое досье, так что карточки министра лишь даются в помощь необыкновенной памяти короля. А если дело касается генеральских чинов, король всегда знает человека, которого он собирается продвигать, его послужной список, послужной список его предков, его родных и двоюродных братьев. Все эти данные учитываются и оправдывают выбор. Монарх ценил и новых людей, ставших солдатами по воле случая, таких, например, как Жюльен или «барон Легаль», затем «маркиз Легаль», произведенный в ранг генерал-лейтенанта, несмотря на свое, по всей вероятности, не дворянское происхождение, одержавший победу под Мундеркингеном (30 июня 1703 года) над принцем Людвигом Баденским, облагороженный своей доблестью, хотя он официально, кажется, так и не получил дворянского звания.

Механика награждений в то время настолько зависела от самой личности награждаемого, что двор постоянно измерял, взвешивал, предугадывал значение аудиенций, которые король давал тому или иному послу, тому или иному интенданту, тому или иному генералу или моряку. У короля вид приветливый или раздраженный? Не укорочена ли была аудиенция? Каково было выражение лица человека по выходе из кабинета или из комнаты? Барометр влияния и доверия, которым пользуется посетитель, принимает в расчет три элемента. Так, например, после битвы под Рамийи в 1706 году маршал де Вильруа «был хорошо принят королем, но всем показалось, что он вышел с очень грустным выражением лица»{97}. «Хорошо принят» обозначает, что Людовик XIV, в силу дружеского отношения к своему верному слуге, сохранил к нему глубокое чувство, несмотря на недавнее поражение, которое потерпели войска маршала. Порой куртизанская наука дает маху, так ловко Людовик XIV жонглирует различными уловками, чтобы держать в секрете все свои намерения. Сурш доводит до сведения, например, что 12 октября 1709 года в Фонтенбло «граф де Турвиль прибыл ко двору и, по мнению некоторых лиц, был принят королем достаточно прохладно, а с точки зрения других людей, у де Турвиля были основания быть довольным». Они были и правы, и не правы: графа увидели через три недели. Это было 5 ноября, когда «граф де Турвиль получил от короля крайне благоприятную аудиенцию». Монарх встретил его словами: «Сударь, пора положить конец холодности, которую я проявил по отношению к вам со времени вашего визита в Фонтенбло»{97}.

В зависимости от обстоятельств Его Величество принимает военачальников или дипломатов «вежливо, но прохладно», «очень вежливо», «очень любезно», «выражая множество знаков дружбы»{97}. Во время одной аудиенции Людовик XIV почти не разговаривает с герцогом Ванд омским; а во время следующей (21 октября 1709 года) «они очень долго вместе смеялись»{97}. В начале 1702 года король холодно обходится с маршалом де Катина; а 6 декабря того же года он его «несколько раз обнимает»{97}. Такая манера выражать своим подданным почтение и уважение позволяет сберегать государственные средства и вместе с тем очень ценна. Людовик XIV не произносит длинных речей и вообще избегает говорить лишние слова. Он умеет все выразить в сдержанном поведении и в скупых словах, Вот как он встречает в сентябре 1709 года своего искусного и верного посла Амело, вернувшегося из Мадрида, где он прожил несколько лет при дворе Филиппа V. После того как Амело сделал реверанс, старый король «положил ему обе руки на плечи, как бы желая его обнять», а потом, прежде чем войти вместе с Торси и с ним в свой кабинет, произнес: «Сударь, я полагаю, что вы так же рады быть здесь, как я рад вас здесь снова увидеть»{97}. По придворным барометрам или термометрам эта лаконичная встреча свидетельствовала о большом доверии. Нам трудно себе представить сегодня, что такое скромное объятие ценилось в то время так же высоко, как награждение рыцарским орденом. Раз уж мы произнесли это слово «рыцарским», то заметим, что вся система служения зиждется на рыцарстве, которое проявляется в героической и галантной, фантазерской и причудливой манере того времени, больше в духе поэм Ариосто, чем «готического» века.

Поэтому понятно, что денежные вознаграждения — как с точки зрения короля, так и с точки зрения того, кому они предназначаются, — имеют скорее значение жеста, чем суммы денег. Так, например, 26 июля 1688 года Людовик XIV назначил «пенсию» в две тысячи экю де Ламуаньону, королевскому адвокату Парижского парламента, который был явно не самым нуждающимся человеком в королевстве, так как у него было достаточно личных средств и ему предстояло еще получить два миллиона от жены, которая была дочерью Вуазена, действительного члена Государственного совета»{97}. Во время войны Аугсбургской лиги король много сэкономит по статье пенсий и денежных вознаграждений, говоря при случае: «Для такого человека, как вы, эта сумма сущий пустяк, а я не могу сейчас дать больше»{97}.

В других случаях идут в ход любезные слова, которые делают свое дело. Людовик XIV говорит маркизу де Тианжу, из дома Дамй, племяннику мадам де Монтеспан: «Господин де Тианж, все уже давно наслышаны о вашей доблести в бою, но мне доставляет еще большее удовольствие то, каким образом вы сумели привлечь всех бретонцев на мою службу (1707)»{97}. Графу де Линьери, бригадиру армий, первому лейтенанту личной охраны, король говорит: «Кстати, Линьери, я забыл вам сказать, что три дня тому назад я вас назначил губернатором Перонны; я отделил от нее губернаторство Мондидье, но это не то, что вам нужно, так как это не даст вам более 800–900 ливров ренты». И когда преданный офицер рассыпается в благодарности — тем более что ему казалось, что он пришелся не ко двору и даже думал, что ему следует подать в отставку, — король вдруг обернулся к нему и добавил: «Вы думали некоторое время, что я забыл о вас, но, уверяю вас, я никогда о вас не забывал, и я при каждом случае буду давать вам знать об уважении, которое я испытываю к вам». Что делает Линьери? Он смиренно, предельно низко склоняется перед королем, несмотря на свой рост в шесть футов и шесть дюймов. Тогда государь еще раз оборачивается к своему телохранителю и говорит: «Линьери, негоже вам делать половину подарка; я снова присоединяю, ради вас, к губернаторству Перонны губернаторство Мондидье»{97} (1692).

Король проявляет больше сдержанности, но не меньше деликатности в кратких речах, которые он произносит по случаю назначения на высокие посты, особенно в правительстве. Приняв решение в 1685 году, после смерти верного Летелье, отдать юстицию Франции в ведение честного Бушра («Все одобрили этот выбор, — пишет Сурш, — и трудно было себе представить, что король мог бы сделать лучший»), Людовик XIV обратился к нему со следующими словами: «Сударь, зная, что вам присущи такие качества, как честность и одаренность, я решил назначить вас канцлером. Итак, вручаю вам эти печати. Это орудия, посредством коих вы и я можем сотворить много добра и много зла; я лично намерен использовать их в самых добрых целях, и так как ваши намерения, я уверен в этом, идентичны моим, я вам вверяю сии орудия с удовольствием»{97}.

Последовательная система вознаграждений

Эта манера, присущая Людовику XIV, — постоянно призывать на службу, тщательно следить за выполнением этой службы, оказывать почести верным слугам, — позволяет держать в напряжении и заставляет состязаться в усердии всех, в ком нуждается государство. Все иностранные монархи восхищаются и завидуют достигнутым результатам: Людовику XIV подчиняются (очень охотно и разумно) лучше, чем всем королям в Европе. Монархи не всегда понимают, как французскому королю это удается, они не могут надеяться, что им когда-либо удастся перенять этот неподражаемый стиль своего блестящего собрата. Их преемники XVIII века благодаря опыту, приобретенному со временем, станут более искусными в этом деле: их подражание назовут «просвещенным деспотизмом».

Открывая доступ к службе способным разночинцам, Людовик XIV постоянно обновляет дворянство, поощряя элиту, обеспечивает переменную геометрию — основу постоянного соревнования — в щекотливых отношениях между элитой и дворянством. Людовик XIV заранее опровергает утверждение Шатобриана («Аристократия переживает три периода: период превосходства, период привилегий и период чванства»), ибо аристократия, которой король покровительствует и которую он формирует, совмещает в себе эти три свойства. Превосходство не исчезло с окончанием феодализма, оно объединяет теперь, исключительно по воле монарха, членов старого дворянства, несколько потесненного королем, подпавшего под его пристальное наблюдение и ставшего вновь относиться к своим обязанностям лояльно и с рвением; а также мужественных и талантливых разночинцев, сотрудничество которых Людовик XIV принимает и поощряет. В лагере чванства соседствуют две категории, занявшие выжидательную позицию: те новые дворяне, которые необходимы на службе — финансисты, откупщики, оценщики, — но еще недостаточно воспитанные, чтобы быть принятыми при дворе, и представители старого дворянства, которые считают службу ниже своего достоинства, ищут убежища во внутренней эмиграции, в историко-легендарных фантасмагориях или же в запутанных лабиринтах церемониала ради церемониала: юный герцог де Сен-Симон является классическим представителем этой категории чванливых дворян. В целом аристократия не бездействует благодаря королю и этим еще оправдывает свои привилегии. Разве можно сказать такое о царствовании Людовика XV?

Не имея возможности ни лишить привилегий дворян, не оправдавших его надежд, ни возвести в рант дворян всех достойных разночинцев, король вынужден постоянно идти на компромиссы, тщательно скрывая это. Он знает, что, когда в почете заслуги (а именно это имеет место в его правлении благодаря ему), дворянство — это сплошь элита, а элита — сплошь дворянство. Король знает также, что декретами общество не изменишь и что умный реформатор применяет малые, а не лошадиные дозы лекарства, и не прибегает к грубым операциям. Вот почему Людовик XIV при вознаграждении принимает во внимание ранее существующую иерархию, а продвижение по службе король осуществляет по законам официальной элиты, законам, которые создавались веками.

Между третьим и вторым сословиями всегда было что-то вроде промежуточного сословия, некая прихожая, через которую надо пройти, чтоб попасть в дворянство. И король старается теперь зарезервировать за ней как можно больше мест для своих слуг. Известно, что в 1666 году в период большого воинского набора военные служащие были освобождены от необходимости предъявлять доказательства о своей принадлежности к дворянству: им предоставлялась эта привилегия за службу в армии. Людовику XIV также нравится предоставлять хорошим сотрудникам скромного происхождения звание «королевского сотрапезника», позволяющее пользоваться множеством привилегий, льгот, освобождением от налогов и повинностей, и представлять их обществу как людей, стоящих на пороге возведения в дворянство. Жан Расин, ставший академиком в 1673 году и историографом Его Величества в 1677 году, назначается в конце 1690 года комнатным дворянином короля — получение этого звания делает окончательно из этого писателя придворного, и если это звание еще не возводит его, поэта, в ранг благородных, то, по крайней мере, облагораживает во всем королевстве до сих пор мало почитаемую профессию литератора{262}. Должность комнатного дворянина дает право на титул экюйе и освобождает от тальи, эда и даже от сбора с ротюрье за владение феодом{137}.

В 1693 году король учредит, как мы увидим, новый рыцарский орден, орден Людовика Святого, «королевский и военный», способствующий, как ничто другое, слиянию в единое целое самых способных людей страны, ибо возведение в ранг его кавалеров не зависит от происхождения. Одновременно Людовик достаточно великодушно раздает орденские ленты святого Михаила. Этот знак отличия, столь ценимый в XVI веке, обретает новую жизненную силу на более низком социальном уровне, так как не требует больше доказательств принадлежности к дворянству. Король дает его отныне своим лучшим архитекторам и художникам. Святой Михаил — это нечто среднее между нашим орденом Почетного легиона, которым награждают гражданских лиц, и орденом изящных искусств. Его удостаиваются Делаланд{122},[60] Самюэль Бернар.

Хорошему слуге остается подняться еще на одну ступень, и король считает его достойным возведения в дворянство. Подобное возведение в дворянство может быть осуществлено, как и при предыдущих королях, путем назначения на соответствующие должности. Основные виды службы при дворе, должность казначея Франции (Лабрюйер, Расин, Реньяр этим воспользовались), некоторые должности эшевенов (как в Лионе и Тулузе) — давали возможность «примазаться» к дворянам. Но Людовик XIV, который стремится наложить на все свою личную печать, гораздо больше ценит персональное зачисление в дворянство. Он не злоупотребляет этим способом, но прибегает к нему, ибо «величие королей проявляется лучше всего в их способности приравнивать маленьких людей к вельможам королевства»{49}.

Заслуженные люди, которым король вручает дворянские грамоты, представляют собой почти полный набор талантов или «способностей»: художники (Ленотр в 1675 году, Робер де Котт в 1702 году), врачи (первый хирург Жорж Марешаль в 1707 году), инженеры (Пьер-Поль Рике, инициатор строительства Канала двух морей в 1666 году), банкиры (Самюэль Бернар в 1699 году). Но военные заслуги продолжают цениться превыше всего.

Королевскими грамотами от января 1674 года Его Величество причислил к дворянству двух братьев, это простые капитаны: Франсуа Магонтье ле Лобани и Ириекса де Магонтье де Лакомб. Служебный стаж первого составляет двадцать четыре года, а второго — больше двенадцати лет. Оба были трижды ранены. Они совершили множество героических поступков, «проявили настоящую храбрость и доблесть, показали себя опытными и мудрыми военными начальниками»{288}. Они рисковали жизнью на службе короля и при защите государства. Их дядя Пьер Магонтье дю Клоре, первый капитан полка Разильи, и двое из их братьев (Пьер Магонтье де Лабордери, прапорщик полка Шампань, и Жан Магонтье дю Клоре, лейтенант полка Сен-Валье) «отдали жизнь, сражаясь» за короля. Таким образом, присвоение дворянского звания двум братьям, оставшимся в живых, следует расценивать как награду за «почти двухсотлетнюю» верность; и грамоты, удостоверяющие присвоение им дворянского звания, сильно напоминают посмертное объявление благодарности в военном приказе{288}.

Каждому из этих текстов предшествует преамбула, звучащая как сигнал трубы перед боем. Грамота, датированная февралем 1677 года и возводящая в дворянство Шарля Гийо де Ламотта, бригадного генерала в связи с тридцатью шестью годами беспорочной службы, начинается следующими назидательными словами: «Когда мы присуждали награды за доблесть и заслуги, которые являются тем более ценными, что они не только всенародно свидетельствуют о нашей справедливости и об удовлетворении, которое нам доставляет служба тех, кого мы награждаем, но и еще больше вдохновляют награждаемых на свершение доблестных поступков и склоняют других подданных им подражать в надежде быть удостоенными такого же вознаграждения, мы также старались оказывать подобную милость лишь тем из наших подданных, которые действительно заслуживают нашу благодарность и благодарность государства за указанные деяния»{288}. Эта формула выражает в несколько высокопарном и вычурном стиле доктрину Людовика XIV, предполагающую соревнование на службе, награждение за заслуги, соблюдение правил вхождения в состав официальной элиты.

В списке награжденных флоту полагалось занимать достойное место. Возводя в дворянство шевалье Поля (1649), капитанов первого ранга Жоба Форана (1668), Жана Габаре (1673), Жана Бара (1694) и Рене Дюге-Труэна (1709){274}, Людовик XIV награждал за заслуги весьма незаурядные, способствуя одновременно приумножению своей славы — славы короля, которому так хорошо помогали и так исправно служили, за которым так послушно следовали.

Когда же герой, большой министр или старый слуга, уже является членом второго сословия, ему нужно подыскать какие-либо другие знаки почета. Можно начать с возведения его земель в ранг почетных уделов: в маркизат или в графство. Никто не пренебрегает наградой такого рода, особенно финансисты, недавнее дворянство которых привлекает взоры налоговой администрации: если король возводит ваше поместье в ранг графства, в то время как ваше дворянство находится в стадии становления или еще не утвердилось, юристы считают — поскольку Его Величество не может ошибаться, — что вас причислили к дворянству в силу необходимости! После этого может произойти зачисление в кавалеры орденов короля; голубая лента, ордена Святого Духа — почесть, которой никто не пренебрегает[61]. Между «клубом» герцогов и простым дворянином она возводит человека на социальный уровень, которого столь же редко добиваются, сколь ревностно желают.

В «Мемуарах» Людовика XIV, написанных для обучения Монсеньора, изложена теория и философия «ордена голубой ленты»: «Я закончил этот год (1661) и начал следующий награждением восьми прелатов и шестидесяти трех шевалье орденом Святого Духа: места оставались вакантными с 1633 года. Этим объясняется большое количество награжденных (среди них Конде, герцог де Бофор, первый маршал де Вильруа, Сент-Эньян, Вард, Беринген, Монтозье){2}, но я желал бы иметь возможность предоставить эту честь еще большему количеству людей, ибо нет большей радости для монарха, чем радость, которую доставляет возможность оказать услуги нескольким знатным персонам, которыми он доволен, не ущемляя при этом никого из своих скромных подданных. Ни одно вознаграждение не стоит столь мало нашим народам и ни одно так не трогает благородные сердца, как подобные знаки отличия, которые являются почти первой побудительной причиной всех людских действий, особенно самых благородных и самых великих; придавать, когда мы только этого пожелаем, бесконечно высокую цену тому, что само по себе ничего не стоит, — это, кстати, одно из самых видимых проявлений нашего могущества»{63}. Следующее зачисление в члены, — если не считать нескольких единичных случаев, как зачисление герцога Дезюрсена или Яна Собеского, — имело место только 31 декабря 1688 года (1 января 1689 года), через двадцать семь лет, то есть спустя целое поколение. На сей раз группа награжденных насчитывала семьдесят четыре человека. Столь редкое награждение вызывает разные толкования. Мадам де Лафайетт сразу отмечает отсутствие среди группы награжденных в 1689 году трех герцогов — де Рогана, де Вантадура и де Бриссака: «Эти трое очень редко показывались при дворе, не участвовали в войнах», отлынивали от королевской службы. А маркиз де Сурш пишет: «Эти награждения удивили весь двор и дали представление о высокой степени доверия, которым пользовался господин де Лувуа: он добился того, что больше половины мест достались военным». Согласно утверждениям этого мемуариста, всесильный министр «посоветовал королю всегда иметь в виду три вещи»: 1) когда готовится война, король «должен стремиться не только к тому, чтобы снискать себе любовь всех высших военных начальников, наградив их орденом Святого Духа, но и побудить всех последующих за ними ничего не жалеть, чтобы удостоиться такой же чести»: 2) если король наталкивается на некоторые трудности при наборе послов, он должен учесть, что это, возможно, происходит из-за отсутствия соответствующих награждений, на которые они могли бы рассчитывать в будущем; 3) награждение голубой лентой — превосходный для короля способ оказать честь «искренне обращенным гугенотам»{97}. Таким образом, награда за службу — это одновременно признание высокородности и способ продвинуть «заслуженную» элиту. Отдельные назначения, которые следуют за этим, подчеркивают еще больше эту политику поощрения заслуг. Если по отношению к Таллару (1701) и Марсену (1703) проявляется большая снисходительность, то никто не осмелится утверждать, что нечто подобное имеет место при присвоении ордена Святого Духа де Ревелю (1703), Виллару, Шаторено или Вобану (1705){2}. Награждение голубой лентой 1 января 1711 года показательно: граф де Медави, представленный к награде в 1706 году, разбил имперцев под Кастильоном; граф Дюбур, представленный в 1709 году, победил Мерси под Румерсгеймом; Альберготти удерживал осажденный Дуэ сколько было силы; а маркиз де Гоэсбриан защищал Эр-сюр-ла-Лис в течение двух месяцев, находясь в открытых траншеях!

После таких подвигов остается лишь получить титул герцога, а потом ждать, когда твое герцогство будет возведено в ранг пэрии: Буффлер и Виллар удостоились такой чести. Но король не идет далее в своих милостях. Даже рискуя вызвать неудовольствие победителя при Денене, этого неутолимого честолюбца, король не помышляет восстановить должность коннетабля Франции. Слуга, даже осыпанный почестями и близко стоящий к королю, не может превысить определенный уровень оказываемой ему чести. В конце концов, тот, кто служит, пусть даже героически, лишь выполняет свой долг.

Глава XVII.

ВНУТРЕННИЕ ЗАВОЕВАНИЯ

Королю так же необходимо покорять сердца своих подданных, как и города.

Фюретьер

Покорение сердец — это великая победа.

Бальтазар Грасиан

Монарх, который не любит свой народ, может быть великим человеком, но не может быть великим королем.

Вовнарг

Мы должны заботиться о благе своих подданных больше, чем о своем собственном. Мне представляется, что наши подданные являются составной частью нас самих, ибо мы голова, а они члены одного и того же тела.

Людовик XIV

Вооруженный мир был, как мы видели, не периодом завоевательного империализма, а временем обустройства, направленного на выравнивание государственных границ и «округление» территории Франции. Если бы надо было во что бы то ни стало провести исследования королевских завоеваний в победоносной Франции после заключения Нимвегенского мира, то оказалось бы, что это были исключительно внутренние завоевания. Они всегда считались победами короля, даже когда Людовик XIV привлекал к своей политике и управлению небольшую когорту своих лучших сотрудников.

Многосторонняя политика монарха всегда была подчинена единому плану: речь неизменно шла о величии, единстве и сплоченности королевства. «Хорошо управляемое королевство — это королевство, в котором трудятся неустанно, в меру своих сил, чтобы росло население; чтобы люди хорошо обрабатывали землю; чтобы все хорошо ели, если они работают; чтобы не было ни лодырей, ни бродяг; чтобы воздавалось по заслугам; чтобы было наказание за любое нарушение; чтобы держать в повиновении все сословия, гильдии и частных лиц, как бы могущественны они ни были; чтобы король сам стремился умерить свою королевскую власть, не совершать никаких противозаконных актов из высокомерия, по капризу или слабости; чтобы он не доверялся ни министру, ни фавориту»{224}. Подобное определение внутренних задач хорошего главы государства и его администрации могло бы быть взято из «Мемуаров» Людовика XIV, ибо оно соответствует программе этого монарха и ее воплощению в жизнь. Но парадоксальным образом автором этого текста был Фенелон, который послал его в 1701 году маркизу де Лувилю в качестве руководства для юного Филиппа V. Фенелон хотел намекнуть на то, что политика, определяемая его девятью пунктами, сильно отличалась бы от той, которую проводил король Франции.

Во всяком случае, король, когда он преследует глобальную цель (если не рациональную, то, по крайней мере, разумную), не старается навязать ее грубо или шаблонно. Слишком много здесь встречается препятствий. Он сам не картезианец и не абстрактный мыслитель, а здравомыслящий человек, и он советовал Монсеньору быть таковым. Его королевство разнолико: север, за линией Сен-Мало — Белле, более образован и трудолюбив; юг больше стремится сохранить особенности своего языка, образа жизни, душевного склада. Области с сильно укоренившимся протестантством противопоставляют себя контрреформистским провинциям. Провинции, в которых сохранились ассамблеи трех сословий и которые позже других вошли в состав королевства, сильно отличаются от финансовых округов, разделенных на элекции, управляемые элю. Внутренние границы усложняют товарные перевозки, и надо хорошо знать географию и налоговый режим, чтобы соблюдать постоянно изменяющиеся правила табели, этого тяжелого налога на соль. Кстати, мы еще не упоминали о разграничении частного права на северное и южное (на севере все в основном определяется «обычаями», а на юге — римским правом или «писаным правом»), а также о различиях между административными связями (пограничные провинции подчиняются государственному секретарю по военной части, а остальные в неравной степени трем другим министерским департаментам) и о частном случае, который представляет собой каждая недавно присоединенная провинция (Эльзас), или давно оккупированные (Лотарингия, Люксембург, Пинероло).

Кроме того, власть короля разделяется на военную власть губернаторов, которые очень редко долго удерживались на месте (по причине смерти или в силу непригодности), и на власть морских интендантов; на церковную власть епископов (которых король назначает, следит за ними, поддерживает при необходимости и которые играют важную роль, способствуя послушанию и лояльности); наконец, на гражданскую власть, которая в большей степени принадлежит интендантам.

В результате то, что верно в общих чертах, необязательно применимо к Дюнкерку, если и подходит для Перпиньяна. То, что верно в Марселе, — заблуждение в Ренне. Наши обычные слова, наши современные представления о государстве (особенно об огосударствлении), о централизации (особенно о централизме), об администрации (особенно о бюрократизме) могут быть применены к королевству Людовика XIV только лишь после предварительных оговорок (о которых было сказано выше) и с чрезмерной осторожностью. Францию XVII века надо сравнивать не с Францией XX века, а с Россией Петра Великого, этим многоэтническим и плохо управляемым миром; с иберийским полуостровом, где употребление слова «Испания» в единственном числе искажает представление о реальных Испаниях; с причудливой мозаикой Священной империи; с многообразием суверенитетов Габсбургов в Вене; с провинциями Бранденбургского курфюрста, разбросанными между Рейном и Одером. Если королевство Людовика XIV уже более однородно, более едино, лучше управляемо, чем другие европейские страны (в частности, благодаря Генриху IV, Ришелье и Мазарини), оно конечно же еще не «огосударствлено» и не «централизовано». Наши предки этого не потерпели бы. И король этого тоже по-настоящему не хотел. Его интенданты, случись это, утратили бы большую долю своей власти.

Тридцать назначенных комиссаров

В конце царствования гражданскими делами во Франции будут ведать на местах «назначенные комиссары» (31) или интенданты юстиции, полиции и финансов. Слово «юстиция» напоминает, что они принадлежат к судейским должностным лицам, что, помимо привилегии заседать в высших судах, они контролируют деятельность трибуналов короля и судей, подчиненных сеньорам. Слово «полиция» обозначает, что они «люди пера», администраторы современного типа; то, что мы называем в наши дни «полицией» — это организация, деятельность которой ограничивается разведывательной службой, поддержанием порядка и, при необходимости, репрессивными мерами, а прежде в ее компетенцию входил более широкий спектр деятельности. Слово «финансы» включало понятия: налоговая ответственность, контроль над региональной экономикой и забота о ее развитии. Это простое перечисление показывает, что если комиссар и назначен королем, он тем не менее подчинен нескольким уполномоченным Его Величества. Интендант Эльзаса, например, подчиняется одновременно Лувуа, который управляет пограничными провинциями, и Кольберу, который очень широко раскинул щупальца своего контроля над финансами{223}. А вопросы юстиции заставляют его также входить в контакт с канцлером. Восемнадцать интендантов облагают налогами финансовые округа Франции, управляемые элю. Они пребывают в Париже, Амьене, Шалоне, Суассоне, Лионе, Бурже, Мулене, Риоме, Монтобане, Лиможе, Бордо, Ла-Рошели, Пуатье, Орлеане, Туре, Алансоне, Кане и Руане. Их задача полегче (но только не в протестантских районах): они управляют провинциями, где королевские налоги взимаются непосредственно. Тринадцать других интендантов контролируют налогообложение в провинциях, сравнительно недавно присоединенных к королевству, где размер налогов определяется путем голосования на местах: Бретань, По, Лангедок, Прованс, Дофинё, Бургундия, Морская Фландрия, Валлонская Фландрия, Эно, Мец, Франш-Конте, Эльзас, Руссильон; они управляются ассамблеями, в которые входят представители трех сословий. Трое из интендантов являются государственными советниками (в частности, де Бавиль, который управляет Лангедоком и живет в Монпелье), двадцать семь — докладчиками в Государственном совете. Только один из них (интендант Ла-Рошели) не имел должности докладчика.

Интендант — главная фигура в провинции, по крайней мере, он старается ею быть. Со времени смерти Мазарини интендант пытается (всегда поддерживаемый центральной властью) урвать что-либо то тут, то там, чтобы усилить свою реальную власть. В административном плане, как в социальном, так и в светском, он все более и более соперничает с военным губернатором, а также с епископами. Всем известно, что интенданта знает Его Величество. Людовик XIV желает контактировать (пусть даже это будут кратковременные встречи) со своими комиссарами. Часто он их принимает перед тем, как они отправляются выполнять свою миссию; иногда Людовик XIV их вызывает в период ее выполнения; монарха всегда информируют о том, насколько успешно комиссары осуществляют свою деятельность, что дает королю возможность отстранить от должности неумелых, перевести в лучшую провинцию проявивших себя с хорошей стороны администраторов, назначить их государственными советниками.

Король придает большое значение встречам — кратковременным и редким — с назначенными комиссарами. Вот какова была сущность одной из таких бесед, по свидетельству Данжо. Это было в Версале, в пятницу 30 января 1711 года. После утреннего выхода Людовик XIV принимает Шарля Этьена Меньяра де Берньера, интенданта Фландрии: «Вы мне часто докладывали в прошлом году о грустных и тяжких вещах, но я вам за это благодарен, ибо я люблю, чтобы мне говорили всю правду, как бы Горька она ни была, но я надеюсь, что в этом году вы сможете мне доложить только о хороших вещах». Этот высокий чиновник, высказавший уверенность, что все необходимое будет на месте к предстоящей кампании, благодаря деньгам контролера Демаре, заявил: «Если чего-либо будет недоставать, Ваше Величество, то я один буду в этом виноват, ибо мне предоставили возможность обеспечить всем необходимым ваши войска, начиная с 15 марта, в каком бы направлении им ни пришлось действовать во Фландрии».

Из этого следует, что интендант — доверенное лицо короля. Кольбер убеждает Людовика XIV в том, что как доверенное лицо короля такой чиновник облечен большой властью, и поэтому нельзя держать слишком долго этих чиновников на одном и том же месте. Кольбер настаивает на этом в течение двадцати лет, добивается согласия короля. Фюретьер пишет, утверждая это, во «Всеобщем словаре»: «Интендантом назначают обычно не больше чем на три года». Но после смерти генерального контролера Людовик XIV стремится все больше и больше ограничить сменяемость, Ламуаньон де Бавиль сидит в Монпелье тридцать лет (1685–1715), время целого поколения! Отныне назначенный комиссар станет не только представителем центральной власти, но и человеком своей провинции. Оставаясь законным представителем правительства, он становится, в силу обстоятельств, защитником местных интересов. Если этот новый характер деятельности не берет верх над первоначальной миссией, интендант сохраняет большую свободу действий: она пропорциональна расстоянию, которое отделяет его удаленную провинцию от Версаля.

Интенданты, которых всего тридцать один человек и которых знает Его Величество — и это усиливает династический характер профессии, — общаются преимущественно с главным министром их ведомства.

Он их информирует о том, что хочет король, поощряет их и поздравляет, отчитывает их или дает им взбучку. Вежливость, принятая в королевской администрации, может сочетаться с непринужденностью в обращении. Можно судить о ней по переписке между маркизом де Лувуа и Лепелетье де Сузи, интендантом в Лилле (1668–1683). Клан Летелье покровительствовал семье этого интенданта, и это, вероятно, придает их переписке более персональный и непосредственный характер. Летелье, маркиз де Лувуа, перед которым трепещет вся Европа, может свободно написать своему корреспонденту: «Я полностью Bain». Вместе с тем он его обременяет всякими поручениями. Однажды министр попросил де Сузи прислать ему гвоздичную рассаду и яйца фазана; в другой раз Лувуа захотел, чтобы ему доставили кур или индюшек, три мотыги, коров и даже быка. Политические соображения перемежаются в письмах с новостями о личных делах. Так, например, когда Сузи жалуется на приступ подагры, министр ему холодно отвечает: «Есть верное средство, чтобы избавиться от этого недуга: меньше увлекаться женщинами»{225}.

На самом деле существует еще много других причин, кроме альковных утех, вызывающих подагру, эту весьма аристократическую болезнь при старом режиме: достаточно устраивать много приемов, чем как раз и занимаются Лепелетье де Сузи и его тридцать коллег. Короче, подагру можно было бы считать профессиональной болезнью. Поддерживать престиж короля входит в обязанности интенданта, так же, как и его соперника — губернатора. Происхождение интенданта (часто он из судейской аристократии), его состояние, его жалованье (интендант в Монтобане получает 18 000 ливров), его личные качества дают ему возможность расшевелить провинциальное дворянство, привлечь к себе купечество и финансистов, внушить уважение народу. Помре, назначенный в 1689 году первым интендантом в Бретани, был выбран королем, потому что был светским и дипломатичным человеком. Его преемник, Ферран (1705–1715 гг.), был хлебосольным, держал прислугу, достойную герцога и пэра. У этой нарождающейся администрации был другой размах, нежели у префектов XIX века.

Зато их конторы были намного скромнее! В 1710 году штат интенданта Эльзаса, в Страсбурге, насчитывал всего лишь шесть человек (не считая переписчиков): сам интендант, два секретаря и три служащих{223}. Кроме того, у него в то время было всего лишь пять субделегатов, которые его представляли на местах и играли определенную роль в деле снабжения и распределения новых налогов.

Нельзя, следовательно, переоценивать власть, которой располагает комиссар. При старом режиме всегда была глубокая пропасть между правом и фактом. Интендант может быть проводником королевской власти. В области дорожного ведомства он присваивает часть традиционных прерогатив финансовых ведомств. В области юридической и административной он пристально следит за судьями, подчиненными сеньорам, которые проявляли весьма часто склонность быть одновременно судьями и истцами. На местах он осуществляет контроль за населением. А разве надзор, вмешательство, контроль приводит к деспотизму? Конечно нет. Достаточно взглянуть на те провинции, которые, как Бретань, были позже других присоединены к королевству, чтобы увидеть, насколько все эти комбинации влияний были ограничены.

Для того, кто судит правильно, полномочия назначенного интенданта — таково было желание короля вплоть до 1715 года — скорее полномочия арбитра, чем властителя. В этом отношении он опять-таки сподвижник короля, человек короля, ибо все знают, что монарх во Франции — это прежде всего арбитр. Поскольку народу присуща психология, основанная на мечте и вере в справедливость короля («Если бы король знал!»), легко понять, что интенданты, вызывающие раздражение «судейских крючков» и образованных буржуа, внушают населению доверие: благодаря интендантам король присутствует всегда и везде (интенданты доступнее, ближе, меньше охраняются, чем монархи). Фраза Эрнеста Лависса «Король присутствует в своей провинции» снова приобретает свой первоначальный смысл и не грешит более против истины. Монархии, где король воплощает суверенитет, требуется также персонифицированная местная власть, чтобы представить его во множестве образов.

Ибо в первую очередь на гражданина давит не государство, а представление о нем как о чем-то отдаленном, абстрактном, непонятном, недоступном и, стало быть, жестоком. Когда вы имеете возможность подать прошение уполномоченному короля в Оше или в Гренобле так же, как ваш соотечественник, живущий в Ильде-Франсе, может это сделать в Сен-Жермене или в Версале, перед вами открывается дорога надежды. Когда вельможа придирчив, а кюре — приспешник замка, финансовый прокурор (сеньориальный судья) слишком ревностно исполняет свои обязанности, от кого можно ждать помощи, как не от господина интенданта? И тогда все недостатки, которые ему приписывают — презрительное отношение к помещикам, строгость по отношению к военным, преследование гугенотов, — для бедного крестьянина — добродетели. Если уж кто и призван позаботиться немного о его судьбе — пусть даже не регулярно, от случая к случаю, но реально, — так это назначенные комиссары (как д'Агессо, Аамуаньон, Федо, Миромениль, Сен-Контест, Шамийяр), которые одушевляют столицы своих провинций.

Нелегко в таких условиях быть хорошим интендантом. Маркиз де Сурш описывает в 1686 году их «бурную жизнь» и рассказывает, как де Брифф был отстранен Его Величеством от должности интенданта в Руане, так как он был не в силах выдержать такой темп жизни и обилие функций. Дело в том, что начиная с 1679 года назначенному интенданту вменяют в обязанность решать не только вопросы, имеющие отношение к передвижению войск и снабжению их, к милиции, к службе жизнеобеспечения населения, к надзору за дорогами, но и острую, болезненную протестантскую проблему[62]. Характер отношения к гугенотам зависит от интенданта, от его умонастроения, философии (все они набожны). Так, например, Марийяк, интендант в Пуатье, свяжет свое имя с печально известными «драгонадами» (1681), Лежандр, интендант в Монтобане, участит, в период с 1700 по 1704 год, «заключение в тюрьмы, будет прибегать в массовом порядке к штрафам, оскорблениям и постоянным угрозам» по отношению к «вновь обращенным»{224}. А вот де Бавиль, наоборот, вопреки сложившейся о нем легенде, будет вынужден беспрестанно подавлять свое отвращение к выполнению подобной задачи. Его письма свидетельствуют о благородстве, на которое способен высокопоставленный чиновник в Великий век{117}.

Задача: завоевать и сохранить за собой новые провинции

Королевство расширилось в период между Мюнстером и Нимвегеном, включив в свой состав новые земли: временно (Турнези, Лотарингию, Филиппсбург, Брейзах, Пинероло) или окончательно (Артуа, Эльзас, Фландрию, Франш-Конте, Французское Эно, Руссильон). Присоединение этих территорий и городов (Дюнкерка, Лилля, Мобежа, Валансьенна, Меца и Страсбурга, Доля, Безансона, Перпиньяна) сильно отразилось на судьбе нашей страны, им суждено было часто даже больше влиять на нее, чем некоторым внутренним провинциям.

Король и его министры — в первую очередь Лувуа и его представители на местах — наталкиваются здесь на немалые трудности. В аннексированных землях намного труднее (в два или три раза) прослыть хорошим интендантом. Экономические проблемы там усложняются: надо щадить крестьянина-производителя, не доводить до бунта нового налогоплательщика и вместе с тем обеспечивать пропитание войскам, следя за тем, чтобы они не были вынуждены заботиться о себе сами. В сферу компетенции интенданта входят вопросы об укреплениях, о гарнизонах, о местах стоянки и о лагерях, о расквартировании войск. Ко всему этому прибавляются религиозные проблемы, которые еще осложняются в Эльзасе языковыми особенностями и принадлежностью к двум разным культурам.

Надо сказать, что, пользуясь хронологической дистанцией, мы легко упрощаем все вопросы. Сейчас (в 1986 году) мы знаем, что Лотарингия будет возвращена своим герцогам по Рисвикскому договору (1697), а Пинероло вернется к герцогу Савойскому. Но в период захвата этих территорий и крепостей будущее предугадать было невозможно. Даже после подписания мира в Нимвегене какой кудесник мог бы утверждать, что Фландрия, завоеванная в 1667–1668 годы, а также Франш-Конте (в 1668 году), потом отданное и снова завоеванное в 1674 году, аннексированное в 1678 году, останутся навсегда в составе Франции. Ничто не предвещало, что Страсбург, присоединенный в 1681 году, станет французским после подписания следующего договора и останется им навсегда. В общем, основная трудность заключалась в том, что в тот момент никто не знал — ни оккупанты, ни оккупированные, — будет аннексия окончательной или временной.

Порой можно подумать, что Людовик XIV ведом в этом вопросе некой интуицией: так бережно он обращается с Эльзасом и так жестко с Лотарингией. Но это только видимость, ретроспективный взгляд на события, ибо в действительности положение восточных и северных пограничных районов весьма неустойчиво, шатко.

Обычно король сперва мягко стелет. Мы видели, как ловко и вместе с тем тактично были сформулированы в 1674 году статьи о капитуляции Безансона[63]. Здесь задолго (за четыре года) до заключения мирного договора начинают успокаивать, покорять общественное мнение. Людовик точно так же поступал в 1667 году с валлонцами. Лувуа писал интенданту Лилля: «Поскольку король гарантировал сохранение их привилегий, надо во что бы то ни стало держать слово до тех пор, пока они сами не дадут нам повода его нарушить»{226}. Этот интендант — мы его знаем: Лепелетье де Сузи — так хорошо следует этим директивам, что начинает даже чрезмерно защищать интересы Фландрии. Тогда министр ему делает внушение (1670): «Я не советую вам стараться создать в стране лучшее мнение о господстве короля, чем этого хочет сам король, но надо помнить, что для того, чтобы король был вами доволен, не нужно ему служить лучше, чем он сам того желает». Но до какой степени интендант покоренной провинции не должен заходить слишком далеко в проявлении мягкости? И как он может продвигать процесс ассимиляции, не задевая чувств местного населения? Сузи и маркиз де Лувуа придерживаются часто противоположных взглядов, и создается впечатление, что они постоянно противоречат друг другу, но на самом деле их противоречия вытекают из сложности проводимой политики. Лувуа пишет интенданту Лилля в 1676 году: «Вы должны уразуметь, что не вы определяете налоговую политику и что вам поручено всего лишь выполнять приказы Его Величества». Но шесть лет спустя, после четырнадцатилетнего пребывания в составе Французского государства, Валлонская Фландрия сохранила, под мягким управлением Сузи, множество характерных ей черт, по этому поводу Кольбер пишет следующее этому интенданту: «Намерение Его Величества — сообразовать ежедневно елико возможно и мало-помалу обычаи этого края с обычаями его королевства». Переводя это изречение на язык XX века, мы сказали бы, что ассимиляция должна вытекать из постепенной и искусной интеграции.

Ибо королевство Франции — не Священная империя, напоминающая мозаику, и Людовик XIV не хочет, чтобы каждая область имела свою собственную конституцию, как это наблюдается в Соединенных Провинциях. Король вовсе не стремится к однообразию — он желает единства.

Цементом этого единства тогда была католическая религия. В то время редко кто испытывал гордость от того, что стал французом. В самом деле, для фламандца или жителя Франш-Конте король Испании — который вчера еще был их сюзереном — находится далеко, его правление, его налогообложение не обременительны. Людовик XIV, наоборот, прежде чем стать хозяином этих краев, представлялся им как самый беспокойный и опасный сосед, который слишком был занят войнами, завоеваниями. Франция в то время располагает современной администрацией, хорошо отлаженной системой налогообложения, относительно эффективной системой комплектования войск. Поэтому переход во французское подданство мыслился как дорогостоящая привилегия. В течение долгих лет испанские агенты смогут легко разжигать антифранцузские настроения и будут встречать сочувствующих в самых разных общественных кругах. В Лилле, например, ремесленники и некоторая часть духовенства в открытую добрым словом поминают период испанского владычества.

Католический король в их глазах всегда был дисциплинированным сыном Церкви, безупречным проводником Контрреформы. Напротив, наихристианнейший король «проявляет неполную и двусмысленную набожность». С одной стороны, он пообещал, что не позволит «так называемой реформированной религии» проникнуть в новые провинции, а с другой — он покровительствует (с 1598 года) гражданской терпимости. А тогда не становится ли сообщником еретиков тот, кто сегодня присягает королю? Людовику XIV докладывают об этой пропаганде, ведущейся против него. Не исключено, что сверх меры ревностный католицизм его новых подданных стал одним из побудительных мотивов отмены в 1685 году Нантского эдикта. Этим актом Людовик XIV покорил, можно сказать, окончательно сердца жителей (особенно простых людей) Фландрии, Эно и Франш-Конте.

Труд короля и его сподвижников

Если король представлен в лице своих интендантов, сборщиков податей, военных комиссаров, которые дают о власти противоречивое представление — здесь она выглядит как положительный институт, а там как давящий и самоуправный, — он также представлен в десятках творений человеческих рук художественного и быстрого назначения. Эстетика, правда, — всего лишь оболочка великого или полезного, ибо сам Версаль ничего общего не имеет с идеей искусства для искусства.

Города, укрепленные Вобаном или построенные им (как Неф-Брейзах), прекрасны, ибо красота в то время кажется явлением само собой разумеющимся в глазах сподвижников короля, дополнением к его славе и к славе государства. Их жители не проводят время в размышлениях об искусстве, но они одновременно и лучше защищены, и могут наслаждаться, взирая на грандиозные сооружения, которые им подарили. Те, кто живут в укрепленных портах, скоро узнают, что даже невысокие укрепления и их пушки могут надежно защищать от английских десантов. Но что сказать о тех, кто живет в городах, выросших как грибы во время царствования Людовика XIV, в Версале, Рошфоре, Мон-Досрене, Сете, Лориане? Они больше, чем кто бы то ни было, сознают, что недаром платили налоги.

Государство не оставляет без внимания отдаленные провинции. Об этом в первую очередь свидетельствует построенный между 1667 и 1681 годами Канал двух морей: от тулузской Гаронны до пруда То. Это было поистине «чудо Европы»! Водная артерия, финансовое и техническое чудо, избавила торговое судоходство от необходимости делать крюк в восемьдесят лье, чтобы пройти от Пор-Вандра до Байонны или до Бордо через Гибралтарский пролив. Канал, в сущности, — не королевское детище, он обязан своим существованием личной инициативе финансиста из Битерруа Рике, сборщика налога на соль. Этот человек мечтал придумать способ «сообщения между морями запада и востока{4}, достать необходимые миллионы, заручиться поддержкой и найти нужное время, чтобы вырыть землю на расстоянии около шестидесяти лье, построить около дюжины мостов и около десятка шлюзов, нанять десять тысяч работников, чтобы осуществить трассировку не только главного пути канала, но еще и боковых ответвлений, обеспечивающих обмен воды. Он преодолел главное естественное препятствие (горы Монтань-Нуар высотою в 132 метра), затем бюрократическое препятствие в лице Жан-Батиста Кольбера. Последнего удалось убедить в том, что это титаническое сооружение представляет большой торговый, финансовый, налоговый и даже стратегический интерес. Соединение компетенции и упорства Рике, благожелательности архиепископа Нарбоннского, понимания сословий Лангедока и покровительства короля позволило реализовать этот грандиозный проект. 2 марта 1681 года интендант д'Агессо открыл канал. Обустройство города Сет стоило миллион (это не дорого), сам канал обошелся в пятнадцать миллионов (посты для взимания пошлины за использование канала, установленные вдоль сооружения, обеспечили амортизацию). Треть расходов взяла на себя королевская казна. Верхний Лангедок приобрел неожиданные рынки сбыта, а Нижний Лангедок стал сетовать. Но сколько выгоды принес канал в повседневной жизни! В выигрыше оказались и король, и казна, и сословия, и епархия, и города, расположенные вдоль пути, и торговцы, и водники, и, особенно, земледельцы. Удобная, экономная доставка местного зерна довершила здесь процесс, который позже стали называть «кукурузной революцией»{181}.

Но присутствие короля, его забота об обездоленных подданных проявляются прежде всего в строительстве и содержании приютов. Первым из них по времени и самым знаменитым, самым большим и самым красивым в Париже был приют «Сальпетриер». Он существует до сих пор, поражая своими благородными архитектурными формами. Увеличение количества нищих и бродяг во время Фронды, милосердная деятельность Венсана де Поля, энергичное сотрудничество набожных мирян подали мысль Мазарини дать Людовику XIV на подпись в апреле 1656 года эдикт «Об учреждении Главного приюта для бедных, нищих города»{201}. В 1670 году, после Лево и Лемюэ, Либераль Брюан назначается руководителем стройки. Возведенное здание было размером с небольшой город. Восьмиугольная часовня, творение Брюана, — настоящее произведение искусства. Это было то, чего хотел король. Король желал также соединить в Доме инвалидов — еще одно сооружение, на которое его вдохновил Эскориал, — престиж династии и государства с делом милосердия, восславить одновременно Евангелие и наихристианнейшую монархию. Дом инвалидов, с точки зрения Флешье, — «одно из величайших сооружений века»{39}.

В Главный приют принимали нищих, праздношатающихся безработных, бродяг, проституток, брошенных детей, порой сумасшедших. Иногда они появляются у входа в сопровождении двух стражников. Речь идет не о том, чтобы изолировать бедных, чтобы защитить от них богатых. Цель ставится иная: попытаться перевоспитать маргиналов, помочь им приспособиться к жизни и прежде всего внушить им чувство человеческого достоинства, создать из конгломерата случайно соединенных в одном месте асоциальных элементов здоровую и трудолюбивую общину. Выбор был один: либо так, либо возврат к профессиональному нищенству и к Двору чудес.

Европа это сразу поняла, и там тотчас же появились такие приюты, как «Сальпетриер», лжеприюты, рабски списанные с французской модели. Испания, которая выставляет напоказ своих бесчисленных нищих, удивляет и шокирует мир{110}. В самой Франции успех парижского начинания побуждает короля принять меры, чтобы подобные заведения получили широкое распространение. В декларации, оглашенной в июне 1662 года, — спустя всего лишь четырнадцать месяцев после того, как он стал править лично, — Людовик требует, чтобы в каждом «городе и поселке» был основан приют{201}. Городские общины повинуются ему с большим или меньшим рвением и с большим или меньшим успехом претворяют его требования в жизнь. Часто из соображения экономии объединяют новый приют и старую богадельню. Свод приютских законов становится непомерно объемистым. Указы и королевские грамоты следуют друг за другом, создавая, подтверждая или регламентируя эти провинциальные заведения. Так все и происходит в городах: Бурж (1669), Анже (1672), Ла-Рошель (1673), Осер (1675), Санс (1679), Руан (1682), Реймс (1683), Лион (1683), Витри-ле-Франсуа (1686), Мант (1688), Марсель (1689), Булонь (1692), Тулуза (1695), Марль (1697), Лион (1698), Гренобль (1699), Бурбон (1702), Шантийи и Невер (1711){201} и т. д.

Во время суровейших зим конца царствования Людовика XIV, в 1693, 1694, 1709 годах, эти заведения с весьма строгими правилами внутреннего распорядка (напоминающими казарменные и монастырские) спасут тысячи жизней. Лучше спать в дортуарах и есть супы приютов, чем бродяжничать в трескучие морозы.

Если мы будем и дальше перечислять примеры новых коммунальных услуг, созданных или расширенных Людовиком XIV, то мы, в конце концов, подменим историю короля историей королевства. А сколько было создано прекрасных заведений! «Кольберу (а стало быть, и Людовику XIV) мы обязаны созданием первой специализированной администрации дорог, той самой, которая будет называться «Службой мостов и дорог»{151}. Он отбирает основную часть дорожной службы у казначеев Франции и передает ее в ведение интендантов. Последние используют, кстати, одного из казначеев Франции, но теперь уже наделенного особыми полномочиями и обладающего определенной компетенцией. Генеральный контролер, который возглавляет широчайшую сеть, становится своего рода министром общественных дорог. Начиная с 1668 года опять же Кольбер обеспечивает постоянное финансирование главных дорог благодаря регулярной месячной помощи каждого главного сборщика налогов. Министр дает интендантам четкие инструкции, касающиеся строительства или ремонта дорог, а также составляет общий план: он намечает дороги, начинающиеся в Париже и разветвляющиеся по разным направлениям, дороги, которые связывают столицу не только с пограничными фортами и с королевскими арсеналами, но также с главными городами каждой провинции. Парижский округ (из-за перемещений двора) и пограничные зоны (в силу стратегических соображений) поглотили основную часть нового бюджета, но королевство в целом извлекло пользу из этого начинания{151}.

Французские дороги Людовика XIV, которые в XVIII веке замечательным образом усовершенствуются, были предназначены исключительно для двора, для войск Его Величества, для купцов и для конной дорожной стражи страны. По ним циркулирует большое количество различных видов многоместных экипажей и телег. В конце царствования «Королевский альманах», маленький карманный справочник, предшественник административных «Боттенов», информирует о днях и о часах отправлений из столицы{1}. Открыв «Альманах», к примеру, на букву «А», мы узнаем, что Амьен обслуживается три раза в неделю и что есть два еженедельных отправления в такие города, как Анже, Авранш, Аннеси. По вторникам можно воспользоваться экипажем, едущим в сторону Арраса. По субботам есть отправления в Ангулем. Пассажиры, едущие в Эльзас и в Германию (по-французски: Альзас и Аллемань. — Примеч. перев.), также отправляются по субботам. Но самый оживленный день в почтово-пассажирской конторе — среда. В ней скапливаются люди, едущие в Абвиль, Алансон, Аржантан (и в другие города, названия которых начинаются на букву «А». — Примеч. перев.). Экипажи часто останавливаются; проезд на них недорогой, но они уж слишком долго едут. Дилижансы — предки наших скорых поездов. Фюретьер дает им следующее определение: «Дилижансы — своеобразные удобные корабли или кареты с хорошей упряжкой, которые следуют в разные многонаселенные пункты, затрачивая на переезд меньше времени, чем другие. На дилижансе добираются из Парижа в Лион за пять дней»{42}, то есть покрывая двадцать пять лье в день. В 1715 году вы могли сесть на дилижанс у Отель-де-Санс, около «Аве Мария».

Тем же, кому нужно было добраться побыстрее — военным, гонцам, посланникам короля, спешащим дворянам или даже богатым купцам, — приходилось пользоваться почтовыми станциями, сеть которых покрывала все королевство. Этот вид транспорта особенно интенсивен между Парижем и пограничными фортами. Лувуа, ведавший этим видом транспорта с 1667 по 1691 год, довел эту общественную службу до совершенства.

Этот же министр, в качестве суперинтенданта дорожных работ, организовал параллельно почтово-пассажирскую службу, вызывающую восхищение и зависть всей Европы, а также почту для пересылки писем, которая функционировала с быстротой и точностью, дотоле неизвестными и даже невообразимыми{165}. Это приносит пользу государству, всем общественным службам и, в частности, службам Лувуа (военным, фортификационным, административно-пограничным), тем более что суперинтендантство позволяет контролировать содержание писем: этот «черный кабинет», созданный, чтобы осведомлять короля о возможных заговорах, а также о состоянии общественного мнения, дает маркизу де Лувуа полицейские полномочия, которые позволяют ему мешать Кольберу в той сфере, на которую распространялась власть последнего.

Люди конечно же негодовали, что их письма вскрывают, но они вместе с тем были счастливы, что имеют возможность пользоваться хорошо отлаженной почтовой службой. Восхитительные письма, в которых маркиза де Севинье рассказывает о придворных сплетнях и о слухах, циркулирующих в городе, доходят всего лишь за пять дней в Прованс, где живет ее дочь, госпожа де Гриньян, муж которой был назначен туда генеральным наместником. «Общий распорядок почтовых отправлений… как в королевстве, так и за его пределами, в течение 1715 года» занимает не менее десяти страниц, написанных убористым почерком «Королевского альманаха». И здесь буква «А» может снова нам дать кое-какие сведения. Каждый день в восемь часов утра из Парижа отправляют письма в Абвиль, Амьен, Антверпен, Ардр, Армантьер, Аррас, Ат и другие города. Каждый день в полдень почта отправляется в Абленвиль, Амбуаз, Анд ели, Андреси, Анжервиль, Армантей, Арк… Каждую полночь, кроме воскресенья, почта отправляется в Авиньон. Письма, адресованные в Авен, отправляются утром по вторникам, четвергам и субботам. «В Александрию и в другие места Ближнего Востока они идут по понедельникам в полночь. Письма оплачиваются до Марселя». Корреспонденция, адресованная в Северную и Центральную Германию, отправляется утром, по понедельникам и пятницам; в Баварию и Австрию — по понедельникам, средам и субботам в полдень (оплачивается до Рейнхаузена){1}. Тот факт, что вскоре после длительной европейской войны внутренние и международные почтовые связи смогли стать такими регулярными и четкими, дает лучшее представление, чем любые комментарии, об административных и технических успехах, которых добилась абсолютная монархия.

Но это достижение почты послужило вектором другого прогресса — прогресса цивилизации.

Образование и цивилизация

Во времена Людовика XIV провинция — что бы ни думали по этому поводу Фюретьер, Мольер, Лабрюйер и другие парижане (слишком уж парижские) — стала быстро и хорошо обтесываться. Этим она обязана как почтово-пассажирскому транспорту, так и международным почтовым связям. Таким образом, можно сказать, что маркиз де Лувуа, который завоевал себе репутацию отличного администратора и военного организатора, оказался еще, работая для короля и вящей пользы нации, ревностным проводником цивилизованного быта. Регулярность сообщений, быстрота передачи информации (столь ценные для королевства, которое было уже бюрократическим и современным) держат в напряжении одних и способствуют полезному соревнованию среди других. В провинции любое должностное лицо гражданского и уголовного суда, любой судья судебного округа был оповещен меньше чем за неделю о настроениях, высказываниях и о стиле поведения своих старших собратьев, должностных лиц парламента столицы. Кюре и паства извлекали выгоду из относительно частых отлучек своих епископов. Челночное сообщение между Парижем и епископскими центрами позволило обмениваться новостями и идеями, дающими пищу для размышлений и открытости.

Сфера действия французского языка расширяется, распространяясь от Версаля и Парижа до захолустных городов, деревень и усадеб, двигаясь со скоростью перекладных. В королевстве, где большинство населения говорит на местных наречиях или диалектах («По всем провинциям народ изъясняется на жаргоне, который отличается от языка порядочных людей»{42}) и где школьники выучивают сперва латинские слова, самые новые и изысканные французские выражения проникают в глубокую провинцию гигантскими шагами. Слова и понятия, которые формируются в Париже (как, например, «умение жить в светском обществе» или «иметь практику общения в свете»), распространяются, как говорит нам отец Буур, «через общение порядочных людей из провинции, которые ездят в Париж почти каждый год и привозят оттуда все эти новшества»{15}.

Благодаря соседству, в результате подражания, а также в силу снобизма это влияние языка, хороших манер, умения держать себя в обществе сказывается, в конце концов, не только на средней и мелкой буржуазии, но и на народе. Городской дворянин посещает помещика. Господский служащий подражает своему хозяину, купец путешествует, разносит не только товары в своей корзине. Не следует также забывать о той цивилизующей роли, которую играют благочестивые книжечки Контрреформы. Они приобщили наших предков «не только к внутренней душевной жизни, но еще и к манерам и языку благовоспитанного общества». В то время как Пеллиссон, которому Людовик XIV поручил отвоевывать души в протестантских областях, составляет молитвенники, Французская академия, вернувшись к выполнению своей первоначальной миссии, защищает ради блага народа наш язык и прославляет его{145}. В конце царствования первые издания «Правил христианской благопристойности и вежливости», бестселлера святого Жан-Батиста де Ласаля, приобщают не только к религиозной практике, но и к хорошим манерам по кодексу, который немногим отличается от кодекса дворянства{135}.

Мобильность населения, которую обеспечивает во Франции хорошая организация транспорта, влияет в свою очередь на воспитание молодежи. Во Франции Людовика XIV уже существует народное образование. Но оно вовсе не огосударствляется: городские и провинциальные власти, духовенство на разных уровнях, разные общины жителей являются естественными двигателями школьного образования. Оно не однородно. На севере образование лучше, чем на юге; в городе лучше, чем в деревне; мальчики имеют больше знаний, чем девочки. В конце XVII века в Руане свидетельство о браке подписывают собственноручно 100% именитых граждан, 85% лавочников, 75% ремесленников и 38% рабочих{121}. Все зависит в первую очередь от местных инициатив и от тех соображений, которыми будут руководствоваться родители. Среднее образование находится на высоком уровне. Использование латыни в качестве разговорного языка и соперничество между крупными заведениями (иезуитов, ораторианцев, доктринеров), подталкивающими к соревнованию, во многом способствовало этому. В престижных коллежах преподаются гуманитарные дисциплины, но вместе с тем там воспитываются будущие слуги короля. Приобщение к прикладной математике, к искусству построения фортификаций, к фехтованию, верховой езде, танцам, геральдике способствует формированию дворянина, подготовленного к благородному образу жизни и способного переносить тяготы военного ремесла. И надо знать, что «в 1715 году уже двести французских городов имеют свои коллежи»{294}.

Но огромное распространение народного образования в среде широких слоев населения в течение этого длительного царствования поражает еще сильнее. В течение полувека появляются по всему королевству новые просветительные конгрегации. Отец Барре в Нормандии, каноник Демья в Лионской епархии, каноник Никола Ролан, а затем его продолжатель Жан-Батист де Ласаль в Реймсе — это самые выдающиеся люди в области образования. Школа перестает быть закрытой для девочек. Самые новаторские и замечательные решения принимаются в отношении девочек из бедных семей. «Учительницы христианских и благотворительных школ» Никола Барре, «Ассамблея для дам милосердия, призванных следить за хорошим функционированием школ для слабого пола» аббата Демья, народные школы для девочек Реймсской епархии творят чудеса.

Братья христианских школ Жан-Батиста де Ласаля, первые учебные заведения которого начинают действовать с 1680 года, доводят до совершенства упрощенную педагогику. Ласаль самолично отменяет латынь в начальной стадии обучения. Братья учат детей в первую очередь молиться, а затем читать по-французски. Латынь включается в программу лишь после того, как ученик научится правильному и четкому французскому произношению.

Правительство не считает себя обязанным вмешиваться. Король выдает или отказывает в выдаче грамот, которые разрешают создавать коллежи, семинарии или маленькие школы, а также утверждает уставы и внутренний распорядок вновь созданных просветительских конгрегаций. Но на уровне провинций скоро отчетливо проясняется роль, которую может играть интендант, часто действующий вместе с энергичным епископом. Государство же, со своей стороны, предпринимает шаги в области развития технического образования. «При королевских мануфактурах, созданных Кольбером, имеются курсы для подмастерьев. Мебельная мануфактура короны в Гобеленах, созданная в ноябре 1667 года, содержит за счет короля тридцать пять подмастерьев-плотников, которых обучают ремесленники, работающие на мануфактурах»{294}.

Но все меняется во второй половине царствования. Два королевских акта, эдикт от апреля 1695 года и декларация от 13 декабря 1698 года, вменяют в обязанность учредить как минимум одну начальную школу при каждом церковном приходе. Эта инструкция связана с обучением католическому катехизису, которое обязательно для детей «вновь обращенных» в католичество. Следовательно, школа была создана религиозным, точнее, антипротестантским постановлением за сто восемьдесят лет до ввода Жюлем Ферри обязательной, бесплатной и светской школы. Теоретически «обязательное школьное образование было введено Людовиком XIV, а не Жюлем Ферри», если не считать того факта, что многие приходы продолжали оставаться без своей школы и что санкции, предписанные в отношении уклоняющихся родителей, оставались мертвой буквой. И тем не менее меры, которые Людовик XIV предпринял для поощрения малых школ, принесли свои плоды: в епархии Монпелье некоторые церковные округа насчитывали в 1715 году 80% приходов, имеющих свою школу. Только в двух округах (Курнонтеррале и Бриссаке), управляемых деканом, их менее 60%. В этой же епархии — здесь проходит фронт борьбы против протестантизма — насчитывается в 1716 году восемьдесят восемь мужских школ и сорок семь женских{189}. Содействие весьма ревностного епископа Кольбера де Круасси и очень динамичного сотрудника короля интенданта Ламуаньона де Бавиля позволило эффективно воплощать в жизнь королевскую декларацию 1698 года.

Вот так продолжаются до самых окраин Франции внутренние завоевания Людовика XIV, а битва против невежества далеко не самая последняя по важности. Однако все это не отвлекает короля от заботы о своей столице.

Значение Парижа

У короля свой способ завоеваний. Он ни разу не был на юге после своего брака. Напротив, такие города, как Амьен, Аррас, Дюнкерк, Лилль, Реймс, Мец, Туль и Верден, видят его постоянно. Создавалось впечатление, что Париж, который расположен всего лишь в нескольких лье от Сен-Жермена и Версаля, совершенно заброшен монархом: с 1666 года он перестает быть постоянной резиденцией Людовика, а с 1672 года король там почти не показывается. Зато парижане восторженно приветствуют у себя Месье, брата короля, которому Людовик подарил Пале-Рояль. Монсеньор постоянно пребывает в Париже, который привлекает его своими представлениями и где Монсеньор становится кумиром его жителей. Происходит как бы перераспределение ролей.

Но есть еще иная роль, от которой Его Величество не отказывается: это роль покровителя столицы и организатора ее украшения. Через посредство своего министра (особенно когда министром является такой человек, как Кольбер, который сам распределяет задачи между суперинтендантством строительства, городским бюро и генерал-лейтенантом полиции) король следит за чистотой города, за соблюдением мер по санитарии и гигиене, печется о красоте своей столицы. Здесь проявляется частная инициатива приходов, монастырей, различных вельмож, оживляемая благотворным соперничеством. Но эта инициатива как бы всегда неразрывно связана с желанием короля. Лучшим доказательством этого может служить площадь Побед, задуманная как своего рода гимн славе короля и обустроенная другом монарха, маршалом де Лафейядом.

В Париже, как и повсюду, первые годы личного правления похожи на стремительное наступление. Это еще был тот момент, когда Кольбер надеялся уговорить своего короля обосноваться в Париже и сделать из монументального ансамбля Лувр — Тюильри самый большой и самый удивительный дворец в мире. В 1662 году отец и сын Вигарани заканчивают строительство театра Тюильри, начатого в 1659 году. Это замечательное техническое сооружение, способное вместить шесть тысяч зрителей, сцена которого позволяет ставить сложнейшие и причудливые представления (но акустика, увы, оставляет желать лучшего). С 1660 по 1678 год в Лувре (в частности, в квадратном дворе) ведутся работы. С 1664 по 1666 год архитектор Лево перестраивает Тюильри, где Людовик сохранит за собой на некоторое время зимние апартаменты. В 1665 году кавалер Бернини уехал в свою Италию; после этого тотчас же принимается французский проект построения восточной колоннады в Лувре. Клод Перро в сотрудничестве с искусным мастером Франсуа Дорбе создает с 1668 по 1672 год свое произведение искусства. А от кольберовского плана закладки широкого проспекта, подступающего к фасаду дворца, отказываются, так как король больше не проявляет особого интереса к своим парижским дворцам. К тому же он никогда не согласился бы, так же как и при рассмотрении проекта Бернини, на разрушение королевской и приходской церкви Сен-Жермен-л'Оксерруа. Лувр остается сооружением незавершенным, разнородным, даже не защищенным от дождя. И тем не менее на нем достаточно сильно отразился стиль Людовика XIV, поддерживающий его славу и украшающий Париж.

В шестидесятые годы появляются большие здания, поражающие своим великолепием: коллеж Катр-Насьон (1662–1672), построенный по завещанию Мазарини, Королевская мануфактура гобеленов (1666), Обсерватория (1667–1668). Кассини, которого просят от имени короля высказать свое мнение о них, в ходе работы дает критическую оценку последней постройке; однако Клод Перро рьяно отстаивает свой проект и не идет на большие уступки. На мануфактуре Гобеленов, находящейся в предместье Сен-Марсель, Шарль Лебрен, первый художник Его Величества, руководит огромным цехом. «Надо знать, что все мастера мануфактуры работают на короля и что многочисленные изделия, которые там производятся, используются для украшения королевских домов»{18}.

Но 1670 год был, пожалуй, переломным. Людовик XIV в период благоприятной международной обстановки, которая сложилась благодаря подписанию Ахенского мира, принял решение, в согласии с Кольбером, превратить свою столицу в открытый город и отдал приказ снести северные крепостные стены (южные же продолжают частично стоять до 1686 года): в то время слово «бульвар» (в переводе с голландского — «крепостная стена из бруса». — Примеч. перев.), которое воспринималось изначально как военный термин, приобретает мирное значение. Итак, начинается обустройство бульвара под покровительством короля и под предводительством Кольбера, а также благодаря финансовой помощи города Парижа и под художественным руководством архитектора Франсуа Блонделя. Бульвар «замыкает полгорода с северной стороны… Он состоит из трех аллей с насаждениями вязов в четыре ряда… Ширина среднего ряда составляет шестьдесят футов, а ширина каждой боковой аллеи всего лишь восемнадцать — двадцать футов. Эта новая городская аллея длиной в 1200 туазов превышает уже протяженность крепостной стены от ворот СентАнтуан до ворот Сен-Мартен, которые были сооружены в 1670 году по указу совета, изданному 7 сентября того же года, а также по другому указу, датированному 11 марта 1671 года. Чтобы облегчить въезд каретам на вал, по которому теперь проходит бульвар (вместо прежней крепостной стены. — Примеч. перев.), пришлось сделать пологий скат шириной в сорок восемь футов»{18}. Много было разговоров о том, что крепостные стены были снесены в отместку за Фронду. Но у парижан достаточно прозорливости, чтобы понять, что открытие города стало возможным лишь благодаря укреплению и изменению линии северной границы. И если король им дарит аллею и триумфальные ворота, то это для них двойной выигрыш.

В том же, 1670 году Кольбер прокладывает рядом с Аллеей королевы Елисейские поля и авеню дю Руль (Париж от этого сильно выигрывает, но не король, апартаменты которого в Тюильри становятся слишком доступными). В 1670 году Либераль Брюан руководит строительством городского приюта для нищих и начинает возведение северного фасада королевского Дома инвалидов. Возведение этих двух королевских милосердных учреждений рассматривается как своего рода прощание Людовика XIV с Парижем. Король, который не в силах более выносить постоянные толпы в Тюильри и даже самые невинные встречи на Кур-ла-Рен, будет отныне начиная с 1672 года жить попеременно то в Сен-Жермене, то в Версале{167}. Это несколько уменьшает заслугу Людовика XIV в том, что он подарил Лувр искусствам, словесности и народу, но увеличивает в том же размере вклад короля в организацию и продвижение строительства, которое монарх продолжает контролировать в этом дворце даже в свое отсутствие.

В 1672 году строятся ворота Сен-Дени: «…никакие ворота не смогли превзойти их своим великолепием»{18}. Рисунок арки сделал Блондель. Ее высота семьдесят два метра. Рельефные изображения на ней прославляют форсирование Рейна (на стороне, обращенной к городу), взятие Маастрихта (со стороны предместья). Ворота были закончены в 1673 году. На следующий год Кольбер поручает Пьеру Бюлле строительство ворот Сен-Мартен — триумфальной арки с тремя пролетами и «с обработкой камня рустом». Ворота прославляют недавние победы Людовика XIV, в частности покорение Франш-Конте.

Но деятельность короля и Кольбера не ограничивается гражданским строительством. Они финансируют или морально поощряют развитие религиозной архитектуры. В то время приступают также, помимо строительства часовень, которые украшают столицу, к возведению грандиозных храмов. С 1660 по 1678 год Життар, работающий в Сен-Сюльпис, воздвигает первую, величественную часть большого портика. С 1664 по 1679 год Лево, а затем Габриель Ледюк строят Сен-Луи-ан-л'Иль. Первый финансовый вклад в это строительство делает Жан-Батист Ламбер де Ториньи. С 1675 по 1684 год строится Сен-Жак-дю-О-Па благодаря дару герцогини де Лонгвиль. В атмосфере этой строительной лихорадки, поддерживаемой наплывом в Париж провинциальных финансистов, подогретой соперничеством между двором, магистратурой, литераторами и финансистами и стимулируемой непрекращающимся соревнованием, было воздвигнуто такое количество прекрасных особняков частными лицами, что потребовалась бы целая книга, чтобы их всех перечислить. Особняк Аионна строит архитектор Луи Лево (1662), особняк Люлли — архитектор Життар (1671), особняк Пюссора — архитектор Жан Маро (1672).

При обустройстве бульвара и новых ворот Кольбер опирался на купеческого старшину, Клода Лепелетье, который унаследовал потом его должность генерального контролера. Архитекторы Блонд ель и Бюлле содействовали строительству, привнося в него свою техническую компетенцию. Они начертили и опубликовали план столицы, который представлял собой один из первых образцов проекта градостроительства, приспособленного к реальной жизни той эпохи. Блонд ель, директор Академии архитектуры, и Бюлле, архитектор города Парижа, не только изображают то, что есть, но «еще и предвосхищают изменения, необходимые в будущем для удобства населения и для того, чтобы улучшить связь между кварталами и постоянно украшать город». Именно так пишет Клод Лепелетье 18 марта 1675 года{64}.

Но купеческий старшина и лейтенант полиции заботятся также и об удобствах парижан. Их предписания о чистоте Парижа (очень относительной, кстати), с одной стороны, дополняют друг друга, а с другой — друг другу противоречат. Согласно словарю Фюретьера, только через добрых пятнадцать лет после учреждения городской полиции наметились некоторые сдвиги. «Мусорщикам вменялось в обязанность, — пишет он, — чистить улицы два раза в неделю»{42}. Это, конечно, в теории. На практике же все ночные горшки продолжали выливаться через окно, мясники сливают кровь после заклания прямо на улицу; а тот, кто живет на берегу, запросто швыряет требуху и потроха в реку. Устройство канализационной трубы для стока нечистот еще в зачаточном состоянии, но уже делают проекты большого коллектора, который будет построен только при Людовике XV. Предписания полиции постоянно повторяются, и это говорит о том, что король и администрация города серьезно заботятся о чистоте столицы, что парижане крайне небрежны и что администрация продолжает быть очень снисходительной. Три раза, по крайней мере (в 1668, 1697 и 1700 гг.), хозяевам жилых домов предписывалось строить отхожие места и рыть ямы{198}. Начатое в 1662 году освещение города успешно развивается благодаря усилиям лейтенанта полиции. Набережные находятся в ведении городского бюро. Берега Сены обустраиваются по распоряжению Кольбера. Набережная Лепелетье (по имени купеческого старшины) — превосходное техническое достижение Бюлле — вызывает всеобщее восхищение. «Тротуар набережной на всем своем протяжении приподнят: он опирается на изгиб замысловатого свода»{64}. Булыжное покрытие улиц Парижа, которое предохраняет от грязи, находится в ведении казначеев Франции. Король одобряет, через посредство Кольбера, «качество (не использовать мягкие породы) и образцы (гранения) парижского булыжника (6–8 дюймов)»{64}.

Организация противопожарной охраны недостаточно хороша. Во время пожара капуцины и августинцы вооружаются ручными насосами, а монахи и добровольцы выстраиваются в цепь с ведрами. До тех пор, пока не был создан настоящий корпус пожарных (1699), лейтенант полиции, в силу указа, изданного 7 марта 1670 года, вменяет в обязанность строительным рабочим, которых в то время великое множество в Париже, являться по первому зову, и он назначает им за это вознаграждение{198}. Стремясь обеспечить столицу нормальным водоснабжением, Кольбер заботится о том, чтобы обнаружить новые источники воды в районах Вожирар и Сен-Клу. А так как насос Самаритянки едва был в состоянии обеспечить водой квартал Лувра, по его распоряжению устанавливают насос у моста Нотр-Дам, который входит в строй в 1671 году. Вода, полученная таким образом, перевозилась в бочках желтого цвета на подводах, украшенных гербами короля и города, и предназначалась для всех жителей{64}. В том же, 1671 году король дает распоряжение (так в очередной раз он прощается с Парижем), чтобы отремонтировали двадцать два общественных фонтана и построили пятнадцать новых. План этого мероприятия фигурирует в постановлении совета от 22 апреля 1671 года. Население было широко оповещено о нем при помощи плакатов, которые были развешаны повсюду в столице, в них говорилось, что один фонтан будет построен на острове Сите, семь — в городе (на правом берегу Сены) и семь — в Университетском квартале (на левом берегу).

После 1675 года королевское и городское строительство сворачивается. Версаль стоит дорого. Необходимо рационально распределить расходы, связанные с градостроительством. Теперь Кольбер пользуется меньшим влиянием. Он уже с меньшим энтузиазмом борется за Париж. Со дня смерти министра (1683) до конца царствования, то есть за тридцать два года, было построено всего лишь три больших гражданских памятника в Париже. Первый из них к тому же был сооружен по личной инициативе Франсуа д'Обюссона.

Франсуа д'Обюссон, граф де Лафейяд, герцог де Роанез, маршал Франции, был другом и большим почитателем короля. Он заказал Мансару проект создания площади «Побед», на которой предполагалось установить копию статуи Людовика XIV, которую д'Обюссон подарил королю на следующий день после подписания Нимвегенского мира. Автором статуи был Мартен Дежарден. Работы были начаты в 1685 году, а торжественное открытие состоялось 28 марта 1686 года. Возглавлял церемонию Монсеньор (так как героя торжества фистула приковала к постели), а полностью работы были завершены в 1690 году. На конной статуе короля были надписи. Первая из них гласила:

Таков Великий Людовик во всем своем великолепии,

Во всем блеске своей славы,

Он диктует законы всей Земле и самому себе;

Но своими деяниями он заслуживает гораздо большей славы.

Автором всех надписей является Франсуа-Серафен Ренье де Маре, постоянный секретарь академии.

Конструкция Королевского моста, основы которого были заложены 25 октября 1685 года, вполне современна. Надо было заменить Красный мост, снесенный во время разлива 1684 года. Людовик настоял на том, чтобы был сооружен каменный мост (предыдущий был деревянный), «структура которого была выполнена по самым строгим правилам строительного искусства. Его Величество король хотел таким образом обеспечить более удобный и импозантный подъезд к своим дворцам, Лувру и Тюильри, и одновременно теснее соединить два главных квартала города»{18}. План этого великолепного «собрата» Нового моста был создан Ардуэном Мансаром, а работами руководил Франсуа Ромен, якобинский монах.

В это же время сооружается площадь Людовика Великого. Король принял решение о создании этого грандиозного творения в 1685 году, по предложению де Лафейяда. Работы начались в 1686 году на месте разрушенного особняка Вандомов, но были прерваны в 1691 году из-за смерти Лувуа (рьяного зачинателя возведения этого сооружения), а возобновились лишь в 1698 году. Но в 1699 году король поручил продолжение работ городу Парижу. Город вступил в соглашение с группой богатых финансистов для ведения совместной работы. Вздорные люди вместо того, чтобы радоваться, что казне удалось таким образом сэкономить средства казны, выказывают неудовольствие, позволяют себе иронические замечания по поводу этой статуи короля, окаймленной фасадами, построенными на деньги богатых людей.

На Королевской площади поместили твоего отца

Среди знатных людей,

На Новом мосту стоит твой благодушный дед

Рядом с народом, которого он осыпал своими милостями.

Для тебя же, короля-покровителя, твои приверженцы

Нашли место между ними, на Вандомской площади.

Конная статуя Людовика была открыта 13 августа 1699 года с большой торжественностью и блеском. Герцог де Жевр, бывший в то время губернатором Парижа, прибыл с эскортом охранников с иголочки одетых и в сопровождении городской администрации в парадных одеждах, чтобы присутствовать на этой церемонии, обставленной с необычной торжественностью. Вечером того же дня был устроен грандиозный фейерверк посередине реки, напротив большой галереи Лувра. На празднестве скопилось великое множество разных людей, которые вели себя очень чинно.

Это огромное количество присутствующих давало представление «о большой численности населения Парижа»{18}. «Трудно даже себе представить, — пишет маркиз де Сурш, — какое невероятное количество людей собралось на Новом и Королевском мостах, на обеих набережных между этими двумя мостами, а также на реке в лодках»{97}.

Нам представляется, что это событие на Ванд омской площади во многих отношениях весьма показательно. Лувуа, который использует свою должность суперинтенданта строительства, чтобы усилить свое влияние, и Мансар, который стремится осуществить выгодную для себя финансовую операцию, толкнули Людовика на это дело. И король, у которого ушла баснословная сумма денег на Десятилетнюю войну, вынужден был спрятать свою гордость в карман и тотчас же дошел на двойной компромисс, подписав договор с городом и допустив участие финансистов в этом деле. Проявив здравый практицизм, он сумел одновременно обеспечить себе славу и уберечь деньги налогоплательщиков. Народ же, кажется, не обижается на короля за то, что он избегает приездов в Париж. Да и кто же не предпочтет красивый фейерверк, а пойдет смотреть на проезжающие королевские кареты? А парижане, кстати, всегда были людьми здравыми и любознательными. Только в Париже понимают толк в моде, только в Париже не лезут в карман за словом, только в Париже общественное мнение (буржуазное и народное) имеет вес.

Общественное настроение

Как бы ни была сильна монархия и как бы ни был велик престиж Франции после подписания Нимвегенского мира, мы видим сегодня (правда, три века спустя) в ее внутреннем устройстве одно слабое звено. Речь идет в данном случае о недостаточно устойчивых связях между правительством и подданными Его Величества.

Ибо существует общественное мнение. И хотя оно потеряло свой фрондерский дух в 1653 году, но не приобрело еще той философской окраски, которая появилась в период между 1680 и 1690 годами. Король это знает, с юношеского возраста он отмечает неприятие своими народами так называемой «реформированной религии». Король учитывает эту позицию. Мы скоро увидим, как и до какой степени он будет с ней считаться. Людовик также знает о недоверчивости жителей новых провинций и относится к этому с пониманием. Он знает, что французы скорее, чем его духовники, простят ему его любовниц{12}. Наконец, когда будет поставлен вопрос: принять или отвергнуть завещание Карла II и корону Испаний в пользу Филиппа, герцога Анжуйского, Людовик XIV будет много советоваться, но на его решение окажет сильное влияние мнение негоциантов и деловых людей.

В течение всего правления между монархом и его подданными, между королем и всем его королевством существует (множество примеров об этом свидетельствует) духовное, внутреннее, интуитивное согласие. Подобная гармония объясняется тремя причинами: 1) естественным функционированием наследственной монархии, любовью монарха к своим народам и его заботой о них, перекликающейся с лояльностью подданных, которая также происходит от их любви к нему; 2) католицизмом, который в блестящий век Контрреформы действует как смазочное масло в колесном механизме;[64] 3) негласным сотрудничеством между Людовиком XIV и большинством французов, которое установилось после Фронды.

Однако если и существует общественное мнение, поощряющее короля, превращающее его порой в сообщника, это мнение еще не может быть свободно использовано, особенно в критических замечаниях{229бис}. Пресса не свободна: «Газетт де Франс» и «Меркюр» на своих страницах высказывают уважение, послушание и возносят хвалу. И уж во всяком случае, не «Журналь де саван» («Газета ученых») осмелится фрондировать. Книги подвергаются цензуре, и даже в Париже, признанном мировом интеллектуальном центре, господин лейтенант полиции преследует печатные произведения, если ему покажется, что они подрывают устои, или завезены незаконно во Францию из Голландии, или подпольно были напечатаны во Франции под прикрытием лондонского или амстердамского ярлыков. Но не следует драматизировать эти факты. За неимением французских газет можно купить из-под полы голландские (которые не очень лестно отзываются о наихристианнейшем короле!). Так как нет статей с критикой, хитрецы читают, переписывают, поют рождественские песенки, куплеты, пасквили, которые появляются как бы из-под парижской мостовой{91}. Кстати, как потом остроумно и с чувством ностальгии заметит Нерваль, в это доброе, милое время писаки могли сами выбирать себе цензоров!

На более высокой ступени (конструктивной критики или политических советов) подданные, вероятно, плохо еще владеют средствами выражения. На собрании духовенства, в личном совете или совете сторон, в этих очень высоких инстанциях, теоретически имеется возможность свободно выражать свое мнение, которое, однако, должно излагаться в весьма мягкой форме; но его высказывают не рядовые подданные, а уполномоченные короля (гражданские или церковные), они обязаны по долгу службы быть сдержанными. Торговые палаты и Бюро торговли 1700 года будут отлично отражать настроения делового мира и самодеятельного населения Франции. Но они появятся поздно и охватят лишь часть политической и деловой жизни. Трехсословные ассамблеи в провинциях еще сохраняются. Депутаты трех сословий голосуют всегда за безвозмездное даяние, но перед этим они открыто высказываются. Депутаты Лангедока и Бретани не считают себя пассивными подданными короля. Они политически сознательны и обладают достаточной административной ответственностью, чтобы избежать абстрактного и схематического подхода, который присущ законодательным собраниям.

В конечном счете механизм функционирует четко. Король считает, что он уже выполняет свой долг перед подданными, если его держат в курсе их настроений. В случае серьезного кризиса король непременно (так он поступит в 1695, 1709, 1710 годах) обращается к общественному мнению, в частности прежде чем обнародовать важные эдикты. При других обстоятельствах, менее критических, Людовик привлекает на свою сторону общественность с помощью епископов, послания которых, повторяемые в проповедях каждым кюре, доходят и до вершин гор, и до самых дальних равнин. Но хотя король и интересуется общественным мнением, он не предоставляет достаточной возможности высказывать его. Этот недостаток может, в конце концов, принять неслыханные размеры, как это случилось при Людовике XVI.

Несправедливо было бы упрекать Людовика XIV в том, что он не сумел предусмотреть все на сто лет вперед. Но можно сожалеть о том, что его политический ум, совершенно очевидный и надежный, не был в этом случае подкреплен интуицией и не оказался пророческим. Именно в тот самый момент, именно между Нимвегенским миром и Аугсбургской лигой, король мог бы спасти трон для своих потомков. Ибо при абсолютной монархии только государь, и он один, вправе производить реформы. А при всех других режимах уступки должны делаться (чтобы не быть эфемерными) только с позиции силы, а не под давлением снизу или внешних обстоятельств. Понимая, что монархия и лояльность в чистом виде не могут быть вечны, Людовик подтвердил бы свое прозвище «Великий», если бы учредил постоянные структуры, которые приобщали бы к его власти основные слои общества и позволили бы общественному мнению ясно и свободно высказываться, формироваться.

Дать широкое распространение трехсословным ассамблеям в провинциях (таково было одно из навязчивых требований «Наказов» третьего сословия в 1789 году)? Об этом он не мог и подумать. И это не потому, что ассамблеи в Бретани его как-то беспокоили, а по той простой причине, что, будучи средневековым пережитком, они представлялись ему совершенно устарелыми институтами. Как можно было совместить усиление контроля, осуществляемого во Франции комиссарами, назначенными королем, и возврат к допотопным временам? Дать волю парламентам? Разрешить парламенту Парижа подражать парламенту Лондона? Но это привело бы к воссозданию тех самых условий, которые благоприятствовали мятежу 1648 года, подорвало бы ограничительную политику, применяемую в отношении судов, и позволило бы овладеть законодательной силой именитым гражданам, отличающимся эгоизмом и вовсе не уполномоченным населением, а основывающим свои притязания исключительно на должностях, купленных за большие деньги.

А Людовик XIV мог бы, по крайней мере теоретически, возродить национальный институт Генеральных штатов. Можно себе позволить сделать подобный шаг, если действуешь с позиции силы и финансы функционируют достаточно гладко. Нам легко себе представить такую возможность сегодня. Однако на самом деле множество преград возникало на этом пути в те времена. Генеральные штаты, созыв которых был частым, закономерным и необходимым явлением, не собирались с 1614 года. К тому же этот последний их созыв в 1614 году не оставил хорошего воспоминания о себе. Кому же могла прийти в голову мысль, что через семьдесят лет их нужно будет снова созвать во Франции? То, что мешало распространению трехсословных ассамблей в провинциях, не меньше препятствовало восстановлению института Генеральных штатов. Во Франции в 80-е годы XVII века они выглядели бы сущим анахронизмом. Кстати, «Всеобщий словарь» Фюретьера, составленный в 80-х годах того же века, характеризует следующим образом этот старинный институт: «Штатами называют и некоторые другие сословия королевства, которые иногда созывали, чтобы покончить с беспорядками в стране, чтобы прекратить волнения в государстве»{42}. Это определение проливает свет на обстановку в стране. В данное время нет в королевстве ни волнений, ни беспорядков. Что касается реформ, то с 1661 года это прерогатива монарха. Следует добавить, что враждебность между Францией и Голландией также мешает положительно относиться к этому институту, в частности к его названию. В какой стране Генеральные штаты преимущественно укоренились в этот период (1680)? В федеральной республике Соединенных Провинций, в стране протестантской, враждебной, которая стала настоящим кошмаром для короля Франции (разве она не принимает с распростертыми объятиями его врагов?) и к которой очень плохо относится простой народ (отношение это видно из народной песенки: «Он в Голландии. Голландцы его схватили…»). Созыв Генеральных штатов в 1680 году походил бы не на возобновление деятельности Генеральных штатов, прерванной в 1614 году, а скорее на подражание чужой, вселяющей тревогу структуре, а именно структуре «Их Высоких Могуществ».

После этих ретроспективных гипотез (и если придерживаться первоначальной мысли, что реформы должны спускаться сверху и могут представлять ценность, если они проводятся только с позиции силы) у Людовика Великого оставалась лишь одна возможность соединить национальное представительство и монарший суверенитет. Он мог бы создать и созвать нечто похожее на ассамблею нотаблей. Но какова была бы (постараемся представить себе) повестка дня такой ассамблеи? В атмосфере того времени нотабли могли бы коснуться деликатного галликанского вопроса, а это вовсе не входило в планы Людовика XIV, хотя у него и были в то время столкновения с Иннокентием XI. Эти нотабли могли бы в два счета расправиться с гугенотами. Но Людовик не хотел, чтобы его подталкивали на этот заманчивый путь. Следовательно, нельзя упрекать короля в том, что он по собственной инициативе не сделал более либеральным старый режим. В этом отношении виновником будет Людовик XV или Людовик XVI после восшествия на престол.

Слабость оппозиции

Если и достойно сожаления, что Людовик XIV не сумел направить общественное мнение в нужное русло и подключить его к проведению своих реформ, то все же не следует преувеличивать масштабы, продолжительность и вес оппозиции.

Оппозиция, если она есть, подпитывается преимущественно религиозными аргументами: политика ее занимает не в первую очередь. Еще до отмены Нантского эдикта протестанты — уже потенциальные оппозиционеры. Король их не любит и обращается с ними не лучшим образом. Протестанты относятся к пресвитерианской ветви, которая редко бывает настроена пророялистски. После отмены Нантского эдикта им нужно было набраться изрядной доли святости, чтобы проявить лояльность и большое гражданское рвение. Августинцы, после того как Мазарини их потеснил и Людовик XIV стал беспокоить, а потом и преследовать, становятся янсенистами, потому что их упорно называют таковыми, и они начинают скатываться к ереси, поскольку с ними обращаются как с еретиками. Они представляют собой среду (если исключить период Церковного мира), способную породить мощную оппозицию. Является ли их независимость мышления политической? Опасна ли их тяга к свободе совести для абсолютной монархии? Антуан Арно, Жан Расин, мадам де Севинье и даже отец Кенель были и будут большими поклонниками Людовика XIV. Все янсенисты, вместе взятые, никогда не создадут контрсилу, которую можно было бы сравнить с камарильей герцога Бургундского (Бовилье, Шеврез, Фенелон и Сен-Симон).

При чтении различных литературоведческих анализов может создаться впечатление, что существует мощная клика, даже партия «свободомыслящих», то есть светских остряков, агностиков или полуагностиков, открыто подготавливающих наступление эпохи Просвещения, в ущерб эпохе правления Людовика Великого. Никому, однако, не удалось доказать, что какой-нибудь Ламотт Левейе был агностиком; и надо полагать, что мы так же ошибаемся в наших суждениях о «вольнодумстве», как ошибались еще двадцать пять лет тому назад, пытаясь разобраться в суждениях какого-нибудь Пьера Бейля[65]. Аббат Госсо, вероятно, лучше понимал своих современников, чем модная сегодня историография. Автор «Размышлений о разных характерах людей» дает такую оценку своему веку: «Свободомыслие людей не доходит до отрицания существования религии, а ведет к отказу жить по ее заповедям и законам. Люди знают, во что нужно верить, знают, что нужно делать, но на этом все кончается; они довольствуются тем, что верят и продолжают откладывать на потом то, что следует делать сегодня». (Словом, моральное вольнодумство, которое считается плотским грехом, очень распространено; а вот философское вольнодумство, которое рассматривается христианством как грех против духа, — явление весьма редкое в те времена.) Преподобный отец Камаре высказывается приблизительно в том же духе. Давая свою оценку XVII веку во Франции, он утверждает: «Скажем правду без прикрас: Иисусу Христу не везде повинуются с той преданностью, которую мы обязаны ему выказывать. Но, несмотря на это, Он везде — Господь»{145}.

Однако если во Франции в конце Великого века и была дюжина дюжин вольнодумцев, то еще не доказано, что они занимались подрывной деятельностью в области политики. Даже Филипп Орлеанский, будущий регент, вольнодумец в мыслях, но в действиях, — не настоящий оппозиционер. В Испании у него, возможно, и будет желание в какой-то момент ступить на неправильный путь в угоду амбициям. Во Франции же его положение потенциального наследника и все увеличивающиеся шансы взойти на престол заставят его, наоборот, быть более сдержанным; и эта необходимость вырабатывает в герцоге такое качество, как необыкновенная ловкость.

Настоящие оппозиционеры относятся преимущественно к разным группам благочестивых людей. Сен-Симон сочувствует янсенизму, Бовилье, Шеврез и Фенелон — ультрамонтаны. Все четверо — адепты некоего «политического августинизма». И создается впечатление, что все они начинают подготавливать наступление нового царствования. А это надо было делать с чрезвычайной осторожностью, ибо если Фенелон живет уединенно в своей епархии, а Сен-Симон находится под наблюдением короля, который не испытывает к нему большой симпатии, то Шеврез — официозное лицо, а Бовилье — министр, к которому очень прислушиваются.

Эти группы или лица не связаны между собой ни общими идеями, ни общими программами. В этих кругах проявляются откровенно критические тенденции, а порой наблюдается и безразличное отношение, среди них есть республиканцы (из «вновь обращенных»), но большинство все же — роялисты. Сен-Симон и Фенелон будут критиковать абсолютную монархию, но дворянская утопия, которой они грезят, призвана, как они думают, укрепить королевство и заложить для него прочный фундамент. Принадлежность всех этих людей к возвышенной социальной среде и их высокий уровень образования были единственной настоящей их точкой соприкосновения. Они принадлежали к той прослойке, которую назовут позже «интеллигенцией». Таким образом, можно себе представить, какой огромный резонанс имели их суждения уже при царствовании Людовика XIV, и уже тогда было видно, что им суждено быть прославленными post mortem (после смерти) обширнейшей историографией. А также было ясно, что в количественном отношении они мало что собой представляли. Их ничего не связывало с провинцией, у них не было связи с населением, да и с французской глубинкой.

Но эта связь появилась во второй половине царствования благодаря образованию провинциальных академий. Они появляются в Вильфранше (1679), Ниме (1682), Анже (1685), Арле (1689), Тулузе (в 1694 году путем трансформации «Литературных турниров»), Лионе (1700), Кане (1705), Монпелье (1706), Бордо (1713). Это значит, что Версаль и Париж не душат королевство, не выкачивают из него любознательных людей, ученых, дворян. Но эти сообщества еще далеко не имеют того философского направления, которое у них появится в XVIII веке. Они являются «благонамеренными», верноподданными. Сам Людовик XIV, кстати, им жалует грамоты, разные привилегии, всячески их поощряет, показывая тем самым, что даже во времена отца де Лашеза, мадам де Ментенон и отца Летелье этот монарх вовсе не был мракобесом.

Что касается народа, то он был более чем лоялен. Он все переносит с терпением, которое показывает степень его любви к своему королю. Да и в деревне прекратились открытые мятежи с тех пор, как кончились бунты из-за гербовой бумаги (1675). (Камизарская война — это явление не политическое и не социальное, а религиозное; это война пророческая или фанатическая, смотря под каким углом ее рассматривать.) Деревенский люд объединен католичеством, которое окончательно цементирует французский патриотизм; а отмена Нантского эдикта в 1685 году значительно усилит этот процесс. Епископы, кюре, служители культа и викарии будут делать все, что пожелает король, ни в чем не будут ему отказывать. Когда он выигрывает сражение, вся Франция поет «Те Deum». Когда на фронте дела идут плохо, народ мобилизуют (городских жителей тоже), чтобы молиться, поклоняться Святым Дарам, устраивать во время бедствий молебны{173}. В подобных условиях политическая, военная, дипломатическая информация от короля доходит до самого скромного его подданного, живущего в горах, меньше чем за три недели (при Людовике XIV житель глубинной Франции лучше осведомлен о делах в стране, чем его потомок во времена конституционной монархии). При таком общественном устройстве победа ободряет и приводит в восторг, а поражение вызывает волнение. Нашествие будет восприниматься как конкретная угроза, когда союзники прорвут «железный пояс». Франция будет спасена, в частности, в период с 1709 по 1712 год на северной границе благодаря мобилизации, которой потребовал король, но которая будет осуществлена, потому что духовенство, имеющее огромное влияние на народ, ее поддержит и направит в нужное русло.

После долгих лет войны, после таких суровых зим, после стольких эпидемий и человеческих жертв, после неизбежного роста налогов, после принудительных наборов в милицию в условиях неизменного режима и после того, как король в большой степени утратил кредит в прямом и переносном смысле, популярность режима измеряется не несколькими спорадическими движениями (как, к примеру, маленький мятеж «Тугодумов» в 1707 году в Керси), а совершенно удивительной преданностью и долготерпением народов. Именно по этой добродетели судят о королевстве и о короле.

Глава XVIII.

ДВОР ОБОСНОВЫВАЕТСЯ В ВЕРСАЛЕ

Двор — место, где живет король… Это слово имеет также значение: король и его совет… Еще оно означает: все офицеры и свита короля… Под «двором» подразумевается и образ жизни при дворе.

Фюретьер

Развлечения учат принцев сближаться с людьми.

Вовнарг

Людовик XIV, проведший всю зиму в Сен-Жермене, покидает эту резиденцию 20 апреля 1682 года, ссылаясь на огромное количество работ, которые там предусмотрено провести по его указанию. До 6 мая он находится в Сен-Клу у Месье, своего брата. 29 апреля король, королева, Месье и Мадам приезжают в столицу на праздник освящения нового колокола для Нотр-Дам, который получает имя Эмануэль-Луиза-Терезия. 1 мая после полудня двор отправляется в Париж, где Кассини предлагает Его Величеству посетить Обсерваторию, а Лувуа — приют Инвалидов. Это было прощанием Людовика с Парижем (за 33 года он туда приезжает только 14 раз), но никто этого еще не знает.

Шестого мая стало известно, что король, королева, Монсеньор и его супруга покинули Сен-Клу и поселились в Версале. Этот последний замок пока еще строится (ни Галерея зеркал, ни большие боковые пристройки, создаваемые архитектором Мансаром, еще не закончены), и никто не может знать, что отныне он станет пристанищем монарха, его жилищем. Людовик не любит открывать свои секреты или открывать их слишком быстро. Он хочет избежать неприятных намеков Кольбера. Наконец, он достаточно хорошо знает своих придворных, знает, что объявление об окончательном изменении жизненного уклада не будет воспринято с энтузиазмом.

А он уже очень давно мечтал о том, чтобы здесь поселиться. Он всегда бредил Версалем, Версаль был местом, где он устраивал праздничные увеселения, где его посетила любовь. В течение двенадцати лет Людовик терпит скуку в Тюильри (10 декабря 1670 года мадам де Севинье писала из Парижа: «Двор находится здесь, а королю здесь скучно до такой степени, что каждую неделю он уезжает в Версаль на три-четыре дня). Несмотря на то, что в Сен-Жермене ведутся работы, заказанные королем, его, как и Лувр, Людовик не станет воспринимать как личное творение. И не случайно, что Версаль был резиденцией двора в 1674, в 1675 и в 1677 годах.

Отныне отлично сочетается с желанием короля его проект создания двора более закрытого и вместе с тем более блестящего. Ибо какими бы привлекательными ни были боскеты парка (этот парк создается быстрее, чем строится замок), какими бы восхитительными ни были украшения, привносимые каждодневно Мансаром, Людовик больше заботится о претворении своих политических планов. И так же, как искусство Андре Ленотра заставляет природу склониться перед ним, так и версальское искусство должно подчиниться двору, творению короля.

Видимая система двора

Послы иностранных государств не замедлили доложить своим правительствам, что Версаль играет первостепенную роль. Принцы, большие вельможи, некоторые художники спешат совершить путешествие, чтобы полюбоваться творением Людовика XIV. И если в течение века многие будут стремиться создавать в Европе вещи, похожие на Версаль, то из этого можно сделать вывод, что оригинал был выполнен с блеском.

Он был создан ради славы, и слава его не знает границ. Все должно было этому способствовать: величина строения, благородные архитектурные формы, великолепие и красота убранства, символика бога Аполлона, величие хозяина этого места, достойное окружение, наконец, блестящая организация праздников и торжеств. Версаль будет вскоре неразрывно связан с династическими и национальными торжествами. Здесь родятся герцог Бургундский (1682) и его брат Филипп V (1683). Здесь родится в 1710 году Людовик XV. Здесь отойдут в мир иной супруга Дофина (1690) и герцогиня Бургундская (1712). Пышными празднествами будут отмечены рождение герцога Бургундского и его брата Филиппа, бракосочетание герцога Бурбонского и мадемуазель де Нант (август 1685 года), союз принца де Конти и Марии-Терезии Бурбонской (1688), бракосочетание будущего регента и мадемуазель де Блуа (1692), рождение герцога Бретонского (1704){242}. Но в памяти народа и грядущих поколений особенно сохранятся пышные празднества, проводимые в честь именитых иностранцев.

Послы султана Марокко, прибывшие во Францию слишком рано (на пять месяцев раньше переезда) со своими львами, страусами и прирученной тигрицей, не увидели в Сен-Жермене в январе 1682 года пышности, подобающей для политической резиденции, которую пытается впоследствии закрепить за собой Версаль. Эта пышность дает о себе знать и достигает небывалого размаха, когда Людовик XIV принимает генуэзского дожа, прибывшего в мае 1685 года в Версаль, как в своего рода Каноссу. Дож появляется во вторник пятнадцатого в Галерее зеркал весь в красном бархате, в шапочке такого же цвета, в сопровождении четырех сенаторов в черных бархатных одеждах. Восемнадцатого ему показывают апартаменты дворца, и тут первый гражданин Генуи, желая выразить свое восхищение и одновременно напомнить о бомбардировке своего города флотилией Дюкена, говорит: «Год назад мы были в аду, а сегодня выходим из рая»{26}. Затем ему показывают зверинец, канал, Трианон. Двадцать третьего тот же Леркаро присутствует на церемониале утреннего туалета Людовика XIV, осматривает конюшни, сады, фонтаны, а затем, в 9 часов, идет в апартаменты, где двор танцует до полуночи. «Я никогда не видел, — напишет Данжо, — более великолепного бала». В субботу двадцать шестого генуэзцам дана прощальная аудиенция. Людовик XIV дарит дожу «коробку с великолепными портретами и очень дорогими и красивыми гобеленовыми тканями», каждому из четырех сенаторов — «свой портрет, украшенный бриллиантами, и гобеленовые обои, но не такие красивые, как дожу»{26}.

Через год состоится в большой галерее «знаменитый прием» послов из Сиама; в 1699 году — аудиенция, данная послам Марокко; позже — аудиенция послу Персии. Для приема этого восточного гостя 19 февраля 1715 года старый король облачится в одежды золотисто-черного цвета, расшитые бриллиантами («их там было на 12,5 миллионов ливров»){26}. Они столько весили, что ему пришлось сменить одежду уже до обеда. Галерея зеркал была украшена по этому случаю скамьями в четыре ряда, как в амфитеатре, поставленными во всю длину галереи, «на них расселись более 400 дам в великолепных одеждах». Людовик XIV поднялся на свой трон, справа от него находился наследник, которого опекала герцогиня де Вантадур, а слева — герцог Орлеанский, с одной и с другой стороны расположились «все принцы крови… согласно их рангу». Галерея была заполнена «богато одетыми придворными и множеством иностранцев, которых пригласили дойти незадолго до аудиенции». Внизу королевского трона Антуан Куапель с карандашом в руке готовился представить в рисунках этот исторический момент, Клод де Бозе из Академии надписей очень внимательно следил за всем, «чтобы сделать правильное описание церемонии»{26}.

Дож, посланцы из Московии, послы из отдаленных стран послужили предлогом для придворных, королевских и политических торжеств, память о которых осталась на века.

Эти памятные демонстрации не только устраиваются для двора; они устраиваются двором. У каждого своя роль: у дофина, у законных сыновей французского короля, у принцев крови, у офицеров короны, у высокопоставленных сановников королевского двора. У комнатного дворянина и у капитана личной охраны короля тоже свои обязанности. Однако что бы они делали без церемониймейстера Франции, главного прево королевской резиденции, без лиц, представляющих послов? Места одних и других определяются придворным этикетом, который сам по себе претерпел изменения и отточился в результате более чем столетнего использования и который может быть изменен только ad nutum (по велению).

Но традиции, пожалуй, сильнее перемен; неукоснительное соблюдение этикета, выработанного с тем, чтобы представлять все в наилучшем виде, делает этот двор упорядоченным, «классическим», подчиняющимся определенной логике, совершенным. Те, кто описывают версальские торжества, часто называют их балетом, как если бы двор и придворный балет стали синонимами. Но поставленный балет предполагает иерархию и дисциплину. В таком случае слишком поспешно заверение, что двор Людовика XIV был чрезмерно «иерархизирован» и что дворянство, живущее в окружении короля, было уже так хорошо «одомашнено», что стало как бы превращаться в его «инструмент».

Видимость именно такова. Свод правил, определяющий церемониал этикета 1682 года, — это уже объемистый труд, который беспрестанно обогащается, его изучение серьезно увлекает весьма известных лиц: Месье (и уже с давних пор), герцога Сен-Симона (с 1691 года). Церемониал зависит от ранга и способствует различению по рангам. После короля по рангу идет наследник, затем Месье — брат Его Величества, законный сын Людовика XIII, после него идут законные внуки. За ними следуют принцы крови.

Можно было бы быстро разобраться в этом деле, если бы был один-единственный ранг в каждой категории, но дело в том, что внутри каждой группы все регулируется особым протоколом. Людовик XIV выносит по этому поводу беспрекословное решение всякий раз, когда этого требует политическая необходимость или когда ему надоедают диспуты заинтересованных сторон. Так он поступает 4 марта 1710 года, устанавливая ранговые отличия для принцесс. Он придает этому достаточно важное значение и собирает на следующий день совет министров, чтобы решить этот вопрос{103}. Отныне по его воле «ко всем дочерям королевского дома по прямой линии будет обращение «Мадам», и они будут рангом выше всех других принцесс королевской семьи, даже не будучи замужем; и дочери герцогини Бургундской будут рангом выше, и вдовствующая Мадам (принцесса Пфальцская), и принцесса, на которой женится герцог де Берри; а по побочной линии королевской семьи замужние принцессы будут рангом выше, чем незамужние». Так же будет и «с другими принцессами крови: мадам герцогиня и замужние принцессы крови будут рангом выше Мадемуазель (дочери брата Людовика XIV), потому что она — незамужняя принцесса крови». Маркиз де Торси, которому принадлежат эти аналитические выкладки, заканчивает такими словами: «В намерение короля входило установить мир в королевском доме путем такого регламентирования»{103}. В наше время во Франции есть только один человек по имени Жан Франсуа Сольнон, который способен понять такой сложный текст после первого прочтения[66]. Даже люди, специально занимающиеся Великим веком, вынуждены обращаться к генеалогическим схемам, ломать себе голову и выписывать все, что там находят, чтобы во всем разобраться. Ибо мы утратили чутье (почти интуитивное), помогающее постигнуть иерархические и ранговые построения. По мужской линии Людовик XIV четко определил 4 марта 1710 года титулы многих принцев. «Было предложено, чтобы герцог Шартрский назывался: «Месье Принц» (как некогда глава дома Конде), но это оказалось неверным; теперь доведено до сведения всех, что он сохранит свое имя, то есть герцог Шартрский, но будет пользоваться всеми привилегиями первого принца крови. В отношении герцога Энгиенского было сообщено, пишет Сурш, что из уважения к памяти его отца, принца, он примет титул (“Месье Герцог”) лишь после похорон своего отца»{97}.

Принцы крови стоят на голову выше узаконенных, внебрачно рожденных детей, и ранговое положение последних является постоянной заботой их отца с 1694 по 1715 год, вызывая пересуды и различные толки, а также раздражение герцога Сен-Симона. Неопределенность, связанная с их будущим положением, стремительно возрастающие оказываемые им милости — вот в то время темы для размышлений относительно власти короля в области рангов и привилегий.

После принцев важное место отводится при дворе герцогам, а среди них первыми по рангу идут пэры (некоторые из них — «иностранные принцы», гордящиеся тем, что в их семье когда-то были правители, обладающие верховной властью, они считают себя рангом выше, чем обыкновенные пэры); за ними следуют наследственные герцоги, не являющиеся пэрами; эти герцоги стоят еще на ранг выше герцогов «по королевской грамоте» (пожалованная грамота, которая не была зарегистрирована парламентом). Людовик XIV умеет поставить в особое положение рыцарей Святого Духа, по рангу они идут после ранга герцогов, но перед рангом обычных дворян. Наконец, среди обычных придворных считается (и это совершенно логично), что те дворяне, которые живут во дворце и в прилегающих к нему зданиях (а они имеют эту привилегию, потому что сотрапезничают с королем за одним столом и потому что король их выбрал), образуют как бы особый социальный ранг, представляющий избранное светское общество, которое просто приглашается ко двору.

Но это снижение по рангу обманчиво и неполно отражает суть вещей. Ни положения по рангу, ни этикета недостаточно, чтобы оправдать некоторые придворные привилегии, например, место каждого на такой престижной церемонии, как утренний выход монарха; благосклонность, доверие играют свою роль, подправляют ранговые отличия. Эти подправки к этикету привносят в группу разношерстного дворянства — или в группу второго сословия — видимость иерархии: только герцогини «получают табурет», то есть привилегию сидеть в присутствии королевы и жены дофина. Они, однако, не определяют все. Некоторые важные придворные обязанности создают предпосылки для параллельной иерархии: министру больше завидуют, чем обычному герцогу; прево королевского дворца может пользоваться влиянием, равным влиянию принца; историограф, чтец или комнатный дворянин имеют прямой доступ к королю.

И сведущие в этих делах современники прекрасно понимали эту реальность и знали правду, которую Сен-Симон утаивает: ему так хочется внушить представление, что этикет в это время играет главенствующую роль. Все те, кто сравнивали двор Людовика XIV с каким-то механизмом, по крайней мере, знали, что никакие часы короля, никакие астрономические часовые устройства не имели более сложного механизма, чем дворцовый механизм Версаля.

Об этикете и правилах хорошего тона двора

Устраивая свою резиденцию в Версале в 1682 году, Людовик XIV начинает с того, что просто вселяется в первые построенные здания. В это время было только что окончено строительство южного крыла замка, предпоследней часовни, конюшен, произведены последние работы в Марли и начато строительство служебных помещений. В отношении придворного устройства новое заключалось в том, чтобы расширить двор и сделать его более блестящим. Мысли короля уже в течение тридцати лет направлены лишь на то, чтобы избежать создания условий для новой Фронды: двор Лувра, двор Тюильри и двор Сен-Жермена уже подчинены этим принципам. Высшее дворянство, стремящееся вести блестящий образ жизни, подпадает под наблюдение, как только оно начинает «вращаться на орбите вокруг Короля-Солнце». Король сумел убедить, за период более чем в двадцать лет, эту самую аристократию, что ее призванием является не бездеятельная независимость, а служение государству. А поскольку это служение связано, в частности, с понятием военной службы, военной славы, с военной честью, то придворный — солдат уже в течение двадцати лет. А если он, кроме этого, ведает гардеробом или является комнатным дворянином, он это делает по совместительству: стремится удвоить свое рвение служить.

Первых кампаний в его правление, особенно войны с Голландией, было достаточно, чтоб скрепить кровью негласный союз монарха и дворян, его приближенных. Войны последней части его правления, которые велись в то время, когда Версаль играл главенствующую роль, лишь укрепят у французского придворного желание и стремление служить. Многие бывшие фрондеры пали на поле брани: герцог де Бофор в 1669 году, де Тюренн в 1675 году. Другие умрут преждевременно от подорванного на службе здоровья, как маршал Люксембургский, прозванный «обойщиком Нотр-Дамским» (за то, что маршал захватил очень много вражеских знамен, которыми были обвешаны, как коврами, стены в соборе Нотр-Дам. — Примеч. перев.), в 1695 году. Налог кровью платят, как никогда. Итак, этот приоритет, отдаваемый военной службе, и предоставленная Версалем королю возможность контролировать качество службы дают представление о реальном значении двора. Двор может быть слишком занят в зимний период выигрышами в карты маркиза Данжо, последней дуэлью, последним адюльтером; но с приходом весны опять грядут опасности; подвиги, ранения и смерти отложены на лето. В 1709 году, после битвы при Мальплаке, Мадам Элизавета-Шарлотта Пфальцская описывает это так: «В Версале теперь видны только коляски, повязки и костыли»{87}. Высокородное дворянство оправдывает значительную часть своих привилегий тем, что идет служить, проводит много лет на войне, рискует, платит без колебаний налог своей кровью (не так оно поступает с капитацией и десятиной). Двор часто играет роль прихожей перед смертью. Такие, как Сен-Симон и де Монтерлан, кто видит лишь декор в версальских постройках, не осознали эту реальность. Балы и маскарады двора (не такие многочисленные и не настолько веселые, как до 1682 года), игра в карты, любовные развлечения, игра в шары, охота, конные состязания — все это мыслится как отдых и вознаграждение для воина. Если слово «воин», кажется, плохо сочетается с лентами, украшавшими одежды маркизов, оно обретает всю свою силу в армии.

Армиями командуют высокородные личности: принцы крови (как Конде), потомки узаконенных внебрачных детей монархов (как Ванд ом), иностранные принцы (как Тюренн), а когда генералами-победителями являются подданные менее значительные по происхождению (если их имена Буффлеры или Виллары), король дает им титулы герцогов или пэров. Не будем сетовать на то, что Конде, Конти или Ванд омы не были представлены в советах Его Величества. Не будем также сокрушаться о том, что дворяне мантии начиная с 1661 года стоят во главе правительства. Дух Версаля ощутим и при дворе, и в государстве: Людовик XIV возвел каждую группу в ранг, достойный ее компетенции. Высокородному дворянству лучше на своем месте, оно лучше служит стране, когда призвано на военную службу, а не используется в политической области. Министры из судейской среды делают достаточно для короля и для публики; они по заслугам занимают при дворе первое место. Именно в Версале заканчиваются важные преобразования, в 1682 году, в момент, когда маркиз де Лувуа становится влиятельнее, чем Жан-Батист Кольбер, в момент, когда самые высокородные, как неуступчивый Конде, подчинились наконец воле монарха, дисциплине, ставшей необходимой для обновленной Франции. Стоит ли обращать внимание на то, что принц де Конде живет в своем замке в Шантийи? Стоит ли обращать внимание на то, что герцоги де Роган, де Бриссак и де Вантадур избегают ездить в Версаль? Ни у кого из них не появится мысль вновь начать Фронду. Последнее письмо Конде королю — всего лишь вариации на тему службы, размышления о верности[67]. Стоит ли обращать внимание на то, что в мертвый сезон, то есть в периоды затишья на фронтах, некоторые из них плохо выполняют свою роль сотрапезников короля? Стоит ли обращать внимание на мелкие интриги, которые плетутся и развязываются, и даже на то, что в 1709 году были раскрыты три заговора? Это всего лишь брызги по сравнению с цунами 1648 года. Версаль — это реванш Людовика XIV над Фрондой. Этот реванш он берет не из самолюбия, а из политической и нравственной необходимости. Король желал, чтобы от этого реванша единственным выигравшим было государство.

Можно возразить, что при дворе есть не только дворяне, которым их здоровье и их возраст позволяют служить. При дворе есть и старики, и какое-то количество детей, и много дам. Никто не знает — ни король, ни заинтересованные в этом лица, — где начинается придворное дворянство, где кончается список обычных «дворян при дворе» и сколько дворян в каждой из этих категорий. Тайна не разгадана и теперь, по прошествии трехсот лет.

Это придворное дворянство, точный состав и численность которого неизвестны до сих пор, страдает (и по вине Людовика XIV), как утверждают, от трех бед: от так называемых пут этикета, от «одомашнивания» и от того, что оно вырвано с корнем из родных мест. В словаре Фюретьера, который был издан в 1690 году, ничего не говорится об этикете. Что же касается придворного церемониала, то он, как мы видим, был заимствованным у Генриха III и оставался почти неизменным и строгим[68]. После того, как состоялся переезд в Версаль, этот церемониал был лишь несколько развит в соответствии с новыми требованиями двора. Людовик XIV был давним его приверженцем. Этот церемониал удовлетворял его стремление к порядку. Он, впрочем, отвечал эстетическим и политическим требованиям и к тому же служил занятием для придворных. И характерно то, что Месье является его великим жрецом. Людовик XIV предпочитал, чтобы его брат улаживал бы споры о рангах, а не плел интриги. То же самое относится к герцогам, сотрапезникам высшего, среднего и низшего рангов: они ссорятся по поводу такого вопроса, как ранговые преимущества, и благодаря этому забывают об интригах. «Дневник» Данжо и «Мемуары» Сурша доносят до нас слухи о некоторых из этих ссор: они не имеют такого значения, как те, которые произойдут при Людовике XV и которые Люин станет записывать самым тщательным образом.

Впрочем, Версальский церемониал не такой пышный и торжественный, как церемониалы многих иностранных дворов. В Вене, Мадриде и даже Лондоне перед королем становятся на колени или, приблизившись к королю, почтительно склоняются перед ним, отступая назад. У Людовика XIV чаще встречаются реверансы, чем коленопреклонение{135}.

Термин «одомашнивание» появился не при Людовике XIV, он вошел в моду позже, при Луи-Филиппе, и у этого слова сразу появился уничижительный оттенок, которым были бы удивлены и домашний круг, и сотрапезники Великого короля. Мы уже говорили о служении в Великий век, о смысле служения и о чести служения[69]. Идея служения нисколько не унижала наших предков, она их воодушевляла. Они понимали латынь лучше, чем мы, считали за счастье принадлежать к дому (domus), в смысле «жилищу», короля. В XVII веке состоять домочадцем такого Великого короля не унижало достоинство дворянина, а разночинцу, поступившему на службу при дворе, давало много привилегий, создавался промежуточный социальный статус между дворянством и простолюдинами{137}. И еще: функция присутствия за обеденным столом короля не была единственной, к ней прибавлялись еще другие виды службы. Можно быть одновременно маршалом Франции, губернатором провинции и капитаном гвардии телохранителей короля или генерал-лейтенантом, послом и первым комнатным дворянином. Недостатком системы совместной трапезы, то есть недостатком системы самого двора, было не безделие (хотя это, кажется, подразумевает Сен-Симон, один из редких бездельников в Версале), а скорее совместительство.

Остается еще понятие «вырывание с корнем» дворянства, которое происходит по вине короля Франции. Случается, что какая-то важная персона настолько укореняется при дворе, что сама рвет семейные узы. Граф де Тессе, решивший в 1710 году посетить свои земли, пишет герцогине Бургундской: «Прошло, мадам, уже тридцать два года с тех пор, как я не был в замке, здесь ничего не осталось, ни окон, ни стекол, ни дверей, кроме одной башенки, в которой есть спальня, где температура не поднимается выше пяти градусов»{101}. А Фюретьер употребляет понятие «вырывание с корнем» только в его естественном и сельскохозяйственном значении. Он приемлет глагол «вырвать» в нравственном смысле, но понимает под этим что-то хорошее: «вырвать с корнем» употребляется как нравственное понятие в переносном смысле и означает «искоренить источник злоупотребления»{42}. «Прикрепить ко двору высокородное дворянство» означало искоренить его естественную наклонность к бунту!

Мы не говорим о дворянстве вообще, которое насчитывало 12 000 фамилий или около 200 000 человек, а лишь о «высокородных дворянах» королевства. Если в конце царствования Людовика XIV Версаль, включая все подсобные помещения (конюшни, обычные строения, здание суперинтендантства и т. д.), принимает около 10 000 человек, половина которых разночинцы, это означает, что при дворе постоянно находится только около 5000 дворян.

Система «проживания в течение трех месяцев» означала, что дворянин живет при дворе два раза в году по три месяца, в результате чего 5000 придворных дворян притягивают во дворец, по крайней мере, еще столько же человек. Это составляет, как видим, 10 000 человек, выходцев из второго сословия, то есть от общего числа 200 000 дворян 10 000 притягиваемых ко двору составляют пропорцию: один придворный на 20 дворян. Если король удерживает при дворе 10 000 человек, принадлежащих к дворянскому сословию (а эта цифра, конечно, завышена), он «вырывает с корнем» в крайнем случае (если рассматривать «вырывание с корнем» как зло) лишь 5% французских дворян.

Принуждения и удовольствия

У того, кто входит в придворную игру, нет ни малейшего основания жаловаться: здесь круг обязанностей тесно переплетается с расписанием удовольствий. Когда обязанности по службе вас не удерживают вдали от святая святых, король желает, чтобы вы были около него неотлучно. Если вы здесь с утра до вечера, у вас появляется много шансов получить хорошую должность, вы можете удостоиться благодарности, приглашения в Трианон или в Марли или даже простого любезного слова, которое вас выделит и даст надежду добиться еще большего. В этом последнем случае король вас назовет по имени: «Добрый день, месье такой-то…», показывая этим самым, что он вас узнает и отличает от других. Отныне кто же будет жаловаться, что ему приходится ждать? Сказанное «Я его не вижу» если и не погубит карьеру, то может серьезно повредить многим законным амбициям.

Есть много оказий, чтобы предстать пред очами короля. Можно использовать то время, когда он идет на мессу или возвращается оттуда, обед короля в присутствии приглашенных придворных, вход в апартаменты короля. Но самое верное — присутствовать у короля с самого утра. Присутствие на церемонии утреннего туалета Его Величества предусматривает прохождение через различные стадии, прежде чем можно быть туда допущенным; в первые минуты церемониала утреннего туалета короля имеют право присутствовать те, кого приглашают, те, кому разрешают входить, те, которые являются людьми, вхожими в спальню{98} короля, а также некоторые привилегированные. Подобной милости удостаиваются те, кто выполняет определенные обязанности (высокородные дворяне, главный камергер, главный хранитель гардероба), или те, кому это положено по праву рождения (законнорожденные дети). Под конец церемониала утреннего туалета короля к нему могут войти те, кому позволено присутствовать на первом утреннем приеме: принц Конде, герцог де Вильруа, первый шталмейстер Беренган, чтецы короля, воспитатели наследника. Из этого простого перечисления видно, что здесь соединяются высокородные, заслуженные или пользующиеся благосклонностью люди. В третий поток попадают другие принцы и другие вельможи, капитан гвардии и первый мажордом. Четвертый заход к королю в утренние часы называется «свободным входом». На «свободный вход» допускаются придворные, «которых даже вызывают, часто отдавая им предпочтение перед другими, в зависимости от того, как их ценят при дворе, и впускают их прежде, чем других присутствующих». Следовательно, уже не четыре категории пользуются милостью быть допущенными к утреннему выходу короля, а пять. Но было бы правильнее сказать, что существует шесть таких категорий, так как члены королевской фамилии (дети и внуки французских королей) приходят со стороны внутренних покоев. Они избавлены от «фильтрования» в прихожей и могут по своему желанию заходить к Людовику XIV до церемониала большого утреннего приема.

Многие жилые помещения, в которых располагаются придворные, маленькие и неудобные. Немногие из них имеют условия для организации подходящей кухни, а тем более для устройства приемов. Но поскольку само собой разумеется, что король вам оказывает большую честь, принимая вас под своей крышей, неприлично быть недовольным. Двор отличается строгостью и, по воле монарха, набожностью и сдержанностью. Но с прибытием ко двору молодой герцогини Бургундской старый король посвящает развлечениям должную часть времени: организованный на Крещение ужин, карнавал, балы, концерты, балеты привносят немного веселья в жизнь Версаля. А вне дворца охота, игра в шары, прогулки пешком по каналу или на санях оживляют повседневную жизнь двора. Внутри дворца, в апартаментах, беседы, бильярд, танцы для дворян служат развлечениями, которые устраиваются два-три раза в неделю.

До конца своего царствования монарх отдает в распоряжение своего двора версальский парк, его аллеи, рощи, канал, оранжерею и зверинец, а когда нужно, и охотничьи экипажи, кареты или сани. Он открывает свои большие апартаменты, никогда не считая, что только он имеет исключительное право на свою музыку: внутренняя церковь (она стоит 100 000 экю в год и кроме инструменталистов насчитывает в 1702 году 94 певчих{122}), капелла короля (а это — армия «певцов, симфонистов, танцоров, композиторов, либреттистов, музыкальных дел мастеров»), конюшня (где есть 43 инструменталиста, среди которых преобладают трубачи и гобоисты), военный дом (с трубачами, барабанщиками, флейтистами и литаврщиками из гвардии телохранителей, из большой жандармерии, из мушкетеров и из сотни швейцарцев) являются настоящими общественными службами{122}. Их фанфары и симфонии — это чудесный звуковой аккомпанемент двора.

Но могут сказать, что в своем описании мы, кажется, тщательно избегаем упомянуть об одном из главных занятий в Версале и Марли: об игре, этом опасном пороке, которому, как иногда утверждают, Людовик умышленно потворствовал, чтобы создать для высокородных дворян еще большую зависимость. Не потому ли идет крупная игра в апартаментах Его Величества, что хозяин дома делает из этого политику? Король легко может помочь путем денежного подарка неудачливому, полуразорившемуся игроку. И, рассуждая так, можно представить себе двор в виде игорного дома. На самом деле все гораздо проще. Людовик XIV запретил дуэли целым рядом эдиктов и ввел за их нарушение очень строгое наказание. Он не поощряет ни любовь по-итальянски, ни (со времени своего второго брака) адюльтер. По его распоряжению сократилось количество даже самых невинных представлений. Существует не так уж много способов привлечь знать ко двору, удержать ее, предоставить в достаточной мере развлечения и держать ее вдали от заговоров и интриг. Ей надо позволить и даже предложить не слишком аморальное развлечение, которое не надоест, а порой даже может захватить. В 1675 году в Версале всех увлекла карточная игра, которую французы называли «ока»: в ней можно было проиграть за одно утро 5000 пистолей{96}. В 1678 году в моду вошла другая карточная игра — «бассет». Она давала возможность проиграть за вечер 100 000 пистолей{96}, поэтому Людовику XIV пришлось ее запретить. Начиная с 1681 по 1689 год двор страстно рвется в Страсбург, так как король занимался организацией столов, на которых выигрывают или проигрывают в «реверси». А с 1693 года двор, подражая Парижу, начинает увлекаться игрой «ландскнехт»{135}.

Общим для всех этих игр является простота правил. Здесь все зависит от везения. А сорвать хороший куш можно при условии, если ставки относительно высоки. Эта игра захватила не только двор, но и все королевство. То Париж следует за двором, то двор принимает эстафету, а провинция подхватывает и продолжает эту моду. Пусть тот, кто не играл ни в покер, ни в шары, ни в лото, ни на скачках, ни в рулетку, ни в баккара, ни в «тридцать одно», бросит первым камень в наших предков. Пусть он тогда заклеймит всех, а не ограничится преданием анафеме версальского придворного общества, короля, который пытается его дисциплинировать, не прибегая к чрезвычайному давлению.

Спутники Короля-Солнце

Настоящая слава должна быть выпестована: все помыслы Людовика XIV в течение всех пятидесяти четырех лет царствования свидетельствуют об этом, подчинение высшей знати королевства в течение всего этого долгого царствования подтверждает это, Версаль тоже мог бы при необходимости доказывать это каждый день с 1682 по 1715 год. Весь XVII век убеждает нас в этом, даже когда воспоминания о Фронде уходят и стираются, даже когда двор стал обычным институтом. Это признанный факт, политический факт. Если каждый деспот изолирован и каждый тиран одинок, монарх, достойный этого имени, нуждается в отклике и возврате исходящих от него лучей. В правительственной структуре Людовик XIV, хотя и монарх абсолютный, находится во главе (как мы знаем) коллегиальной структуры: чем влиятельнее министр, тем больше его репутация способствует славе короля, королевства, царствования. То же происходит и при дворе. Благодаря желанию Людовика XIV, позаимствовавшему у Валуа все лучшее, что было в их традициях, двор является отголоском или отблеском, необходимым для монархов. Будучи почти безупречно организованным, двор сам по себе представляет (по воле своего главы) некую систему ореола, которая служит королю и престижу страны.

Королева в этом играет незаменимую роль. Этот эпитет употреблен с полной серьезностью: не будем забывать, что, овдовев, Людовик XIV не даст Франции другую королеву. Принцесса Мария-Терезия, которую недооценивали, «была в молодости хорошо сложена… и ее можно было даже назвать красивой, хотя приятной она не была… Мы видим, как ее поглощает сильная страсть к королю и как она предана королеве-матери, своей свекрови… Она испытывает жестокие муки из-за своей чрезмерной ревности к королю»{49}. Когда же Анна Австрийская умерла в 1666 году, Мария-Терезия потеряла драгоценную поддержку, но сохранила то же терпение, ту же нежность, ту же набожность на испанский манер. От Испании ей в наследство достался выговор («она говорила некоторые слова по-испански: полотенце, Святая Дева, лошади{87}). Застенчивая, простодушная, продолжающая любить своего мужа, который ей беспрестанно изменял, она совсем не была глупа: нужно было обладать большой добродетелью, хладнокровием и умом, чтобы улыбаться, когда хотелось плакать, когда в течение двадцати двух лет ей предпочитали красавиц, обязывая ее находиться с ними рядом и улыбаться. Мадам Елизавета-Шарлотта Пфальцская, жена брата короля, считала ее смешной и называла «доброй королевой». Людовик XIV, который дорожил ее милым поведением, «всегда ночью возвращался к ней и любил проявлять по отношению к ней много нежности»{96}. Праправнучке же Карла V, чтобы удержать своего мужа, не хватало некоторой пикантности и умения вести разговор, того, что является дополнительным подспорьем для любви в семейной жизни. Но она была хорошей женой, набожной женщиной и необычайно деликатной; своему господину, мужу-королю — и он об этом заявил — она никогда не доставляла никакого другого огорчения, кроме собственной смерти (30 июля 1683 года).

Людовик Французский, наследник, которого называют Монсеньором, самый популярный член семьи, его обожают все подданные короля, особенно парижане. Благодаря ему не так уж чувствовалось отсутствие Людовика XIV в столице. Монсеньор любит спектакли и находит в Париже то, чего нет в Версале. Если он заболевает, рыночные торговки, встревоженные, бегут его навестить. Когда он находится в армии, как это было в 1688 году, можно увидеть, с каким вниманием и заботой к нему здесь относятся; младшие офицеры и солдаты клянутся лишь его именем. Он обладает всеми качествами своего отца. Он так же мало читает и такой же умный. Как и Людовик XIV, он любит находиться только в обществе умных людей. Как и у короля, у него сильная независимая натура, он собирает картины, медали, монеты и антиквариат. Коллекции отца и сына могут соперничать. Отец все время занимается тем, чтобы сделать Версаль красивым, украсить Марли, сын делает почти то же самое в Медонском дворце, который он унаследовал от Лувуа. Людовик XIV и Монсеньор любят застолье, войну, верховую езду, псовую охоту. Но король вынужден следить за каждым своим жестом, тогда как наследник, кажется, прожигает жизнь как будто из-за того, что не царствует, избыток его нетерпения и энергии, плохо сдерживаемые, переливаются через край. Он не чревоугодник (обжора, который обожествляет свой желудок), но великий выпивоха и большой любитель поесть{42}. Его чрезмерный аппетит способствует, впрочем, апоплексии, которая беспокоит весь медицинский факультет. Его физические возможности кажутся неисчерпаемыми. Он охотится ночью, особенно на волков, и почти каждый день. Он отличается в игре с шарами, он первый на скачках с кольцами, на Версальских скачках 1682 года, он все время ищет для себя рискованных ситуаций. Он не из принцев-фигурантов на войне. Он все время впереди других — и в 1688, и в 1689 годах. Король даже вынужден запретить ему эти героические излишества. Интересно, что Монсеньор доводит до полного совпадения вкусы и действия, которые его сближают с отцом-монархом. Как и Людовик XIV, наследник женился на довольно бесцветной, безликой и набожной принцессе (Марии-Анне-Кристине-Виктории, дочери Баварского курфюрста, которая умерла в 1690 году). Как и его отец, он будет опираться, словно на перила, на свой морганатический, тайно заключенный брак. Мадемуазель де Шуан, которой Людовик Французский будет выказывать в Медоне те же почести, какие король предназначает для своей маркизы де Ментенон, обладает, как и последняя, определенной культурой, умеет занять приятным разговором, знает много рецептов для любовных уловок. Избранное общество, которое Монсеньор и его вторая супруга принимают в Медоне, является одним из наиболее изысканных в королевстве. Не случайно, что старый король любит с ними бывать и, при случае, проводить здесь дня два подряд. К тому же Медон и Версаль совсем рядом. Наследник, проявляющий тонкость чувств и выказывающий сыновье внимание, отлично сочетает свой долг наследника и заинтересованность в личной независимости. У него нет ничего от человека озлобленного, мизантропа или от человека, способного на заговор. С 1688 года он заседает в королевском совете министров. Когда наступит жестокая война за испанское наследство, Монсеньор будет воплощать собой, часто в единственном числе, партию верности Филиппу V, своему второму сыну. Достойно сожаления, что этот наследник — такой одаренный, такой любимый — безвременно ушел из жизни и не смог в 1715 году вступить на престол своего отца. Он был бы лучшим из королей.

Принцы третьего поколения не были, несмотря на сильные личности их деда и отца, простыми фигурантами. Герцог Бургундский (1682–1712), второй Дофин, и его брат, герцог Анжуйский (1683–1746), будущий король Испании, соединили в себе религиозность их матери и решительный характер Бурбонов. Фенелону, воспитателю, пришлось очень трудно с первым. Второй будет для Франции, а также для своих подданных в Испании живым примером физического мужества и упорной воли. Поддерживаемый своей молодой женой (Марией-Луизой-Габриэль Савойской, умершей в 1714 году), духовником-иезуитом (отцом Добентоном) и великолепной любовницей (принцессой Дезюрсен), герцог Анжуйский — как если бы в нем проявились черты, свойственные его предкам, — продемонстрирует во время всей войны за наследство необычную волю и ясность ума. Даже побежденный, он сохранит надежду. Изгнанный из Мадрида, он скоро туда возвратится. Когда ему будет угрожать полная потеря Испании, он будет готовиться к продолжению борьбы за нее в Америке. Когда будет разыгрываться в 1709 и 1710 годах судьба Испании и судьба Европы, он покажется, если только это возможно, еще величественнее, чем его предок.

Среди этих корнелевских добродетелей Филипп Орлеанский (1640–1701), брат короля, называемый Месье, нам кажется более похожим на театральных героев Расина. Но даже если личность Людовика XIV и подавляет его или, по крайней мере, затмевает, его нельзя слишком недооценивать. Если бы он родился сто лет назад, он, вероятно, вызывал бы восхищение: так он похож на некоторых Валуа (его вторая жена говорит, впрочем, что он «похож на Генриха III во всех отношениях»{87}). На этого короля Месье похож открытостью, культурой, чуткостью, утонченностью, физическим мужеством, чуть показной набожностью. Как и Генрих III, герцог Орлеанский был помешан на рангах и этикете. «Он превзойдет, — напишет в 1693 году принцесса Дезюрсен, — любого церемониймейстера в том, что называется формальными правилами»{30}. Считают, что Месье позаимствовал у Генриха III ту же двойственность, ту же нерешительность: он не может сделать свой любовный выбор между шевалье Лотарингским, его интимным другом, и своими супругами; этот далеко не святой человек играет в святость: коллекционирует четки и не пропускает ни единой проповеди в пасхальный и рождественский посты.

Третьего апреля 1678 года, в день Вербного воскресения, в церкви Сен-Сюльпис Бурдалу начал проповедь со вступления, предназначенного специально для принца, вспомнив, что он «в такой же литургийный день, в воскресенье 11 апреля 1677 года, одержал победу в битве при Мон-Касселе (Ваше Высочество, присоединившее год назад пальмовые ветви большой и славной победы к пальме Христовой, покрыли себя неувядаемой славой{195}). А год назад немало хвалебных слов и угодливой лести наперебой преподнесла ему писательская братия. В «Меркюр» (май 1677 года) аббат Тальман-старший так закончил свой сонет:

Тот, кто видел вас более гордым, чем бог сражений,

В день, когда вы повергали врагов без угрызений,

Никогда не видел более милостивого победителя на следующий день.

Самые ловкие постарались присоединить Людовика XIV к успехам его брата. «И пусть тебе [Людовику XIV] воздастся хвала за все то, что он [Месье] сделал», — так предпочел высказаться Бенсерад{190}. Яд был влит. Мы пронаблюдали, как быстро удалось Людовику XIV заставить забыть Кассель[70]. Он навсегда сохранит признательность своему младшему брату, но не без доли ревности к его участию в играх богини Беллоны. Вместо того чтобы стать Александром или Цезарем, Месье довольствовался тем, что разделил с герцогом Люксембургским славу побед в Голландской войне.

Месье, как и его племянник Монсеньор, любит Париж. Он так же, как и Монсеньор, полуофициально заменяет короля. Его городской резиденцией является Пале-Рояль, его загородным домом — Сен-Клу. Его не так любят, как дофина, и, по всей видимости, больше «знают», чем «чтят», но тем не менее он пользуется репутацией благодетеля{195}. Принцесса Пфальцская, его вторая супруга, все время жалуется на него, гневается, кричит, но прощает или извиняет. Нелегко жить с извращенцем. Вначале это «лучший человек в мире» (1672), но со временем его образ деградирует. Но до конца Лизелотта будет говорить, что его надо больше жалеть, чем ненавидеть{87}.

Обе невестки короля, такие разные, имеют одну общую черту: обе обладают в избытке личностными качествами, чего недостает Месье. Первая Мадам (умерла в 1670 году) — Генриетта Английская, двоюродная сестра своего мужа, внучка Генриха IV (особенно прославившаяся произнесенными о ней словами: «Мадам умирает! Мадам умерла!»{14}), она прелестна, и Людовик XIV в 1661 году чуть было не вовлек ее в галантную авантюру. Ее тонкий ум будет вызывать постоянное восхищение мадам де Лафайетт, а она в этом знает толк. Таланты Генриетты Английской позволят выбрать ее для секретной миссии в Англию.

Мадам принцесса Пфальцская (Елизавета-Шарлотта Витгельсбах), которая считает себя некрасивой, чудовищные формы которой не смог скрыть придворный живописец Риго, как Генриетта, влюблена в своего деверя. Она любила, как и Людовик XIV, прогулки, верховую езду, псовую охоту. В ноябре 1709 года она будет уверять, что загнала уже более тысячи оленей и 26 раз падала с лошади во время охоты. Ее любовь к Людовику XIV вызывала у нее чувство ненависти к мадам де Ментенон, которую в своих письмах она называла «гадиной», забывая, что маркиза могла бы в отместку называть ее «толстой» или «жирной гусыней»{42}. Король был возмущен этим и не мог допустить, чтобы можно было позволить себе такую вольность в переписке со своей немецкой родней, ту вольность, на которую ему открыл глаза (в 1694 году) Ларейни, управляющий полицейским ведомством. Из этих писем Мадам к ее тевтонской родственнице можно было заключить, что Франция — фривольная страна, а Версаль — средоточие всяческих пороков. Принцесса обожает квашеную капусту и суп с пивом, любит театр, она поселилась в версальских апартаментах и всегда готова совершать прогулки пешком или отправиться на псовую охоту. И даже после своего обязательного и стремительного обращения в католичество она благоговеет перед лютеранскими псалмами и хоровым пением. Но ко всему остальному она, кажется, питает отвращение. Она презирает бог знает за что Монсеньора, ненавидит герцога дю Мена, которого «любезно» назьюает «хромым» или «бастардом», с ревностью относится ко всему, что касается короля. Она резко критикует набожность окружающей ее среды, католицизм и его святых отцов, богослужение, как только оно затягивается больше чем на четверть часа («Я не могу слушать большую мессу»{87}.). Она ругает Париж, Марли, войну, французскую кухню, страсть к картам и сожалеет о нашем свободомыслии и нравах. Информация, почерпнутая из ее писем, совершенно не может внушать доверие: версальский двор в них выглядит то ультрарелигиозным, то потерявшим всякую нравственность.

Было бы неверным считать, что понятию «спутники» КороляСолнце придается уничижительное значение, что этим как бы желают сказать: члены королевской семьи потеряли свою независимость, были приговорены либо прятаться в своих шатрах (можно сравнить Великого Конде с Ахиллесом, но уже труднее сравнить его великолепный замок Шантийи с бивуачным шатром), либо вращаться вокруг Людовика XIV. Никто не жертвует своей индивидуальностью. Никто не считает себя обязанным против своей воли устанавливать связи или подвергать себя остракизму. Даже когда герцог Ванд омский оказывается временно в немилости, его кузены, Монсеньор и герцог дю Мен, которые им восхищаются и любят его, продолжают с ним часто общаться если не в Версале, так в Ане. Уже одного такого примера, как дружба этих трех мужчин, которые являются первыми при дворе и в какой-то мере столпами государства и королевства, было бы достаточно, чтобы доказать, что при дворе существует атмосфера, способствующая вежливому общению, а это приветствует и ценит Людовик XIV.

Вокруг этих светил — легион астероидов: принцы крови — они заставляют сожалеть о Конде, — иностранные принцы, герцоги и пэры, наследственные герцоги и герцоги по грамоте, сотрапезники первого и второго сословия, постоянные придворные и заезжие дворяне, которые потом будут живописать красоты двора. Они приходят, уходят, смотрят, слушают, заставляют обратить внимание на себя. Свод правил этикета не для всех благоприятен, и никогда не будет таковым, сколько бы они этого ни желали. Но в стране и в тот момент, когда ранговые споры занимают администрацию судов и трибуналов, плательщиков ренты и военных комиссаров, городских советников и членов бюро парижского муниципалитета, ремесленных мастеров и подмастерьев, руководителей братств и компаньонажей, артиллерийскую прислугу и рабочих Монетного двора, собратьев религиозных общин Розер и Сен-Сакреман, мы можем быть уверены, что если бы Людовик XIV не навел порядок при дворе, спутники короля выдумали бы правила этикета, которые удовлетворяли бы их самолюбию и — почему бы и нет? — доброму имени Версаля.

Траты и рентабельность

У французских школьников 1986 года знания по истории не лучше, чем у их сверстников 1901 года. В книге «Первый год изучения истории Франции» Эрнеста Лависса для школьников, готовящихся к сдаче экзаменов на аттестат об окончании начальной школы и для учащихся младших классов лицеев и коллежей» (59-е издание, полностью переделанное), эти ученики читали на странице 111: «Людовик XIV тратил не считая деньги своих подданных для удовлетворения своей гордости; его двор и дворцы, которые он построил, особенно Версальский дворец, стоили огромных сумм, к которым еще нужно присовокупить суммы, потраченные на войны».

Только последнее предложение этого полемического абзаца содержит правдивую информацию. В самом деле, война — армия, военный флот и укрепления, защищающие королевство от нападения, — истощает бюджет Людовика XIV. В 1683 году военные траты составляют 56,7% от всех расходов. Но кто сегодня скажет, что они были не нужны и с политической точки зрения достойны осуждения? В тот же, 1683 год, год смерти Кольбера, на строительные работы короля (или, если хотите, на министерство культуры и изобразительных искусств) приходится всего 6,27% от всех государственных трат — 7 222 000 франков{238}. На Версаль не потрачено и половины этой суммы. Замок, парк и служебные дворцовые постройки стоили в том же году 1 855 000 ливров{45}. Даже если прибавить к этому все 846 000 франков, ушедших на машинное оборудование в Марли (что дает нам сумму в 2 701 000 франков), версальское строительство, которое еще в самом разгаре, составит лишь 2,35% от национальных трат — третью часть годового бюджета, отпускаемого на строительство фортов{238}.

Версаль — стройка мирного времени, оживление работ и самые крупные финансовые вложения в них осуществлялись всякий раз, когда провозглашался мир{291}. Салон мира, в южной части Галереи зеркал, являет собой символ, которым не стоит пренебрегать. Во время Деволюционной войны Версаль стоит за два года 536 000 франков. С наступлением мира расходы возрастают: 676 000 франков в 1671 году{45}. Вся сумма, потраченная на Версаль в течение пяти лет войны (с 1673 по 1677 год включительно), составила 4 066 000 ливров. После заключения Нимвегенского мира король не видит необходимости экономить: версальские траты в 1679 году достигают 4 886 000 франков, а в 1680 году поднимаются до 5 641 000 франков{45}. Десятилетная война вскоре останавливает главные стройки. Суммы, потраченные на Версаль (подвод воды не учитывается), фигурируют в счетах министерства строительства: 6 104 000 в 1685 году, 2 520 000 в 1686 году, 2 935 000 в 1687 году. Так как готовится война, в 1688 году резко снижается цифра трат — до 1 976 000 ливров. А затем в течение девяти лет, с 1689 по 1697 год включительно, Версаль будет стоить государству лишь 2 145 000 ливров{45}.

Для того, кто хочет судить беспристрастно и без предрассудков, это не астрономические цифры. С 1661 по 1715 год Версаль (в том числе парк, служебные помещения) стоил всего 68 000 000 франков. Добавьте к этому 4 612 000 франков, потраченных на машинное оборудование в Марли, и даже то, что израсходовано на работы на реке Эр или на акведук Ментенон (который остался недостроенным, демонстрируя нам руины в духе Пиранези, а цена ему в человеческих жизнях продолжает нас до сих пор угнетать), то есть 8 984 000 франков, вы все-таки не наберете 82 миллиона. Сумма значительна, но она едва превосходит простой бюджетный дефицит 1715 года, который составил 77 миллионов франков.

Впрочем, траты пустяковые, когда видишь, какого политического и художественного расцвета достиг двор во времена Людовика XIV и в течение всего века Просвещения. Здесь приемлемо великолепное высказывание Пьера Верле: «Все согласятся, что Людовик XIV, подарив нам Версаль, обогатил Францию… Траты Великого короля подарили миру замок, которым нельзя не восхищаться»{291}.

Глава XIX.

ОБРАЗЫ ВЕРСАЛЯ

Этот дом он любил необычайно страстно…

Сурш

Во всем он любил блеск, великолепие, изобилие. Из этого пристрастия он сделал политическое правило и полностью его привил своему двору.

Сен-Симон

«Людовик XIV присоединил к Франции разные провинции. Он выигрывал сражения и подписывал договоры, прочно укоренил свою семью в Испании. Благодаря умению управлять, своему труду, прозорливости он способствовал тому, что королевство стало одним из первых в Европе. Но все это уже ушло. Версаль же остался»{291}. Сегодня приложено немало усилий, чтобы частично переделать внутренний декор. Однако каким бы красивым нам ни казался парк, он всего лишь входит в краткий перечень блестящих творений Ленотра; как бы ни реставрировали дворец, он — всего лишь символ сегодня. Людовик XV, который приказал разрушить Лестницу послов, Луи-Филипп, который все сохранил, «модернизировал» и изуродовал, не являются единственными виновниками подобной деградации: время, нехватка кредитов, неспособность воспринять величие и достойно оценить его — это основное, что в течение многих веков привело к упадку это произведение искусства. Но если бы в Версале появились вновь вся его мебель, все его коллекции, вся его позолота, ему не хватало бы еще самой жизни. Не только обычной жизни, с официальными приемами, или частной жизни короля, или придворных, а также жизни, в которой было бы правительство, переписка, гвардия охраны, музыканты, поварята. Особенно не хватало бы постоянного оживления в художественных мастерских, которые никогда не прекращали работу.

Стройки Аполлона

Когда король и двор прибывают в Версаль 6 мая 1682 года, прекрасный замок еще «заполнен каменщиками»{97}. Когда они сюда возвращаются 16 ноября, после пребывания сначала в Шамборе, а потом в Фонтенбло, то поселяются среди стройки. Несмотря на невозмутимо флегматичный вид, который достигается светским воспитанием, можно все-таки заметить у короля признаки нетерпеливости. В нем обнаруживается архитектор (он им был), увлеченный своим великим проектом. И странная аскеза, которую накладывает король на себя и на свое окружение, нам кажется признаком особого созидательного темперамента. Этот король никогда не удовлетворен, никогда не отдыхает, никогда не смиряется. Это постоянное стремление к усовершенствованию, находящее свой путь среди кажущегося беспорядка, прекрасно показывает широту его мышления.

В 1684 году большая галерея еще не очищена от всех лесов{291}. Проект же Мансара сделан в 1678 году, а Лебрен начал росписи в конце 1679 года{52бис}. В том же, 1684 году министерство финансов выделяет 34 000 франков на одно лишь жилье для рабочих{45}. На следующий год маркиз де Данжо думает, что строительство замка и его подсобных помещений, а также создание парка потребуют не менее 36 000 рабочих.

Когда двор обосновывается здесь, чтобы быть постоянно в распоряжении своего короля, фасад «нового замка» и Галереи зеркал окончен, и Ардуэн-Мансар кладет свой последний штрих на оба крыла ансамбля со стороны города. Площадь перед дворцом закончена, ее с одной стороны огибают большая и малая конюшни, благородные служебные помещения, такие же красивые, как дворцы. В крыле с южной стороны уже можно жить, а крыло, выходящее на северную сторону, будет достроено только в 1675–1689 годы. Во дворце лестница Послов еще вся сверкает свежестью недавней отделки, но пройдет еще два года, прежде чем будут построены большая галерея, салон Мира, салон Войны. Снаружи Мансар начинает строительство служебных помещений (1682–1684) и уже вынашивает планы создания комплекса суперинтендантства, работы над которым протянутся с 1683 по 1690 год{291}.

Все направлено на то, чтобы поддержать нововведения: увеличение числа живущих (для этого Мансаром создаются оба большие крыла); все возрастающее значение служебных помещений (для этого строятся здания, предназначенные для конюшен, кухонь, водонапорных башен); изменения, возникшие в жизни королевской семьи. Об этом свидетельствует переезд на другое местожительство Монсеньора. Комнаты, занимаемые дофином до его женитьбы (1680) на первом этаже центрального корпуса замка, расположенные прямо под апартаментами королевы, составляют уже третье его жилище. Людовик XIV хочет предоставить ему еще больше места и отдает в его распоряжение апартаменты всего нового крыла с южной стороны, которому дали название: крыло Монсеньора[71]. А после смерти Марии-Терезии (1683) дофин здесь устраивается окончательно. Его супруга занимает апартаменты королевы (1684); сам он занимает то же помещение на первом этаже, это его пятое жилище, на которое «смотрят как на одно из чудес Версаля»{291}. 8 января 1689 года, когда Яков II, король в изгнании, наносит свой первый визит Людовику XIV, французский монарх его оставляет наверху, на лестнице Королевы, чтобы этот король, большой знаток в области искусства, смог поговорить о «картинах, фарфоре, хрустале», которые здесь собраны и гармонично размещены наследником королевства Франции{291}. Это замечательное жилище наследника престола, расположенное (на южной стороне) симметрично Банным апартаментам (находящимся с северной стороны), имеет вестибюль, зал охраны, переднюю гостиную, в которой «обои и мебель голубых тонов», и спальню, где тоже преобладают голубые тона; два окна ее выходят в сад. (Король распорядился, чтобы из его коллекции перенесли сюда, для украшения спальни наследника, картину Никола Пуссена «Триумф Флоры»; Монсеньор, которому это полотно не нравится, сначала из вежливости его оставляет, а затем, в 1700 году, избавляется от него.) За спальней — салон, прекрасная угловая комната; здесь три окна, выходящие на южную террасу, а другие три — на площадку, лестница с которой ведет вниз к водному партеру. Этот салон называется также Большой кабинет. Наследник в нем устраивает приемы с января 1685 года, но там еще стоят в 1686 году леса, позволяющие Миньяру заканчивать на потолке роспись «Аполлон и Добродетели», в которой Монсеньор представлен героем. Затем идут, с восточной стороны, золоченый кабинет, который отделывает Куччи и в котором находятся лучшие вещи из личных коллекций принца, и кабинет с зеркалами, в котором до 1686 года работает Буль над «маркетри и бронзой», над столиками с выгнутыми ножками, креслами и подставками для бюстов и канделябров. Здесь тоже царство голубого цвета. Шведский архитектор Тессин восхищается всеми этими произведениями и в заключение говорит: «Здесь все приписывают гению Монсеньора».

Не только наследник меняет жилища. Сам король подает пример мобильности — с 1684 по 1701 год его спальня уже не в центре мраморного двора, а находится в южной части, рядом с передними гостиными. Надо ждать 1701 года, когда король переедет в свой прежний салон, ставший восточным и центральным салоном дворца, спальней, в которой он умрет. Она находится в удобном месте, между лестницей Послов и лестницей Королевы, на одинаковом расстоянии от передней гостиной (где происходит церемониал торжественной трапезы короля в присутствии лиц, которых король желает лицезреть, говорить с ними в то время, когда он обедает или ужинает) и бильярдной комнаты, имеет прямой выход в кабинет совета (место заседания правительственных секций). Этот прежний салон является также венцом царствования, всплеском гордости, вполне объяснимым (если не оправданным) в связи с вступлением на трон Испании Филиппа V, своего рода способом поднять авторитет королевской власти, а то и доказать примат государства.

Возле Мадрида в Эскориале внутренняя церковь, Дом Господний, находится в центре дворца. Во французской Европе века Просвещения королевские резиденции, построенные в подражание Версалю, отводят церкви лучшее место. Людовик XIV же, несмотря на свою набожность, поступает иначе{253}. В Версале первые дворцовые церкви не видны снаружи. Последняя церковь, спроектированная Мансаром и построенная под руководством Робера де Котга, будет превосходить по красоте и богатству спальню короля, но уступать ей первое место по рангу. Начатая в 1689 году, освященная в 1710 году, большая внутренняя церковь будет закончена только в 1712 году. В ней уже не произносили свои проповеди ни Боссюэ, ни Бурдалу, слишком рано умершие.

Со времени обоснования двора в Версале и до смерти старого короля прошло более тридцати лет, и все эти тридцать лет были посвящены постоянному строительству, оборудованию и украшению этой резиденции. В силу разных обстоятельств и из-за того, что вкус короля меняется (его вкус все время развивается, не грешит ограниченностью, косностью), это великое творение претерпевает изменения в плане общего замысла и стиля. Начиная с 1690 года или приблизительно с этого времени (Лебрен умер в 1690 году; Лувуа скончался в 1691 году, и, следовательно, в суперинтендантстве произошла замена его) пышность апартаментов Лебрена, отмеченная итальянским вкусом, сменяется склонностью к большей интимности; «декоративные работы, отличающиеся большой грандиозностью, выполняются Жаном I Береном, Андре-Шарлем Булем, Лассюрансом и особенно Пьером Лепотром»{142}.

Подобные изменения претерпевает и парк, место, которое король любит больше всего, всю свою жизнь являясь его архитектором, его садовником, распорядителем кредитов и управляющим.

Когда король осматривает свои сады

К 1690–1699 годам, «ко времени, когда версальский пейзаж в окончательном виде достигает, безусловно, своего великолепия[72], Людовик XIV составил справочник «Как показывать парки-сады Версаля»{62}. Этот королевский справочник-гид с двадцатью пятью параграфами, написанный лаконичным языком и предлагающий хорошо продуманный маршрут, показывает большую удовлетворенность создателя и простое удовольствие человека, который пользуется этим маршрутом. Мы знаем благодаря этому справочнику, как осматривали парк гости Его Величества: король Англии, Баварский курфюрст, жены министров. Мы, таким образом, лучше понимаем психологию наших предков.

Король, любящий свежее дуновение ветра, деревья, цветы, воплотил все это в определенной художественной форме. Сотрудничая с Ленотром, он развил свой вкус архитектора. Ни в его справочнике, ни в самом парке нет ничего такого, что указывало бы на импровизацию, на бесцельную прогулку, на мечтательное забытье. Не могло быть и речи о том, чтобы погрузиться в какое-то бессознательное созерцание природы, здесь нужно было подчиниться требнику — его справочнику-гиду. Он навязывал прогулку в определенном порядке, который установил сам король, в том порядке, «как шла бы процессия или двигался бы кортеж. Каждый жест, каждый шаг вписываются в определенный момент, предвидены, рассчитаны, измерены, как в хорошо отработанном балетном танце»[73].

«Выходя из дворца через вестибюль мраморного двора, проходят на террасу; надо остановиться вверху, чтобы рассмотреть планировку партеров, водных бассейнов и фонтанов». С самого начала осмотра появляются эти бассейны и фонтаны, которые доставляют радость королю и вдыхают жизнь в парк. Все машинное оборудование Марли работает, чтобы их напитать водой и установить регулярную ее подачу. Эта машина Марли съела у Людовика уйму денег[74], заставила пролить столько пота, потратить столько труда и вынести столько страданий при постройке канала на реке Эр. «Затем надо идти прямо поднимаясь, чтобы посмотреть «Латону», ящериц, площадки со статуями, королевскую аллею, «Аполлона», канал и затем остановиться, обернуться, чтобы увидеть партер и замок». До сих пор существуют бассейны Аполлона и Латоны, а также большой канал, утративший свое великолепие. Нам предпочтительнее, следовательно, воспользоваться справочником короля, а не современными книгами для туристов, но только в этом случае следует отрешиться от всякого романтизма и постараться при помощи воображения представить себе исчезнувшие бассейны и боскеты.

Людовик предлагает знатокам повернуть налево. Они остановятся перед боскетом «Кабинет», полюбуются фонтанами с вырезанными из бронзы животными, освещенными утренним солнцем, затем сделают вторую остановку: перед «Детьми сфинксов» (скульптура Жака Сарразена) и посмотрят на партер южной стороны; «и после этого пройдут прямо наверх, к оранжерее апельсинового сада, откуда им откроется вид на посыпанный мелким гравием партер с высаженными в деревянных больших ящиках апельсиновыми деревьями и «озеро швейцарцев». Название этого водного бассейна не только напоминает о неизменной верности королю швейцарской гвардии, но еще и о том, что эти гвардейцы в очень трудных условиях вырыли прекрасный пруд, в котором король иногда поудит рыбу. Теперь тот, кто осматривает Версаль, поднимается, проходя между двумя бронзовыми скульптурами, выполненными в старинной манере, «Аполлона» и «Антиноя», затем останавливается на выступе, откуда виден «Бахус» и «Сатурн». Потом он спускается, чтобы непосредственно осмотреть сад с апельсиновыми деревьями и находящийся там фонтан, аллеи, созданные большими апельсиновыми деревьями (за которыми так тщательно ухаживал покойный Лакентини, знаменитый садовод двора), и, наконец, собственно апельсиновый сад.

Следующий этап осмотра позволяет увидеть лабиринт. Уже прошло два десятка лет после того, как он был закончен, но еще не надоел королю, и осведомленный турист знает, что если во всяком порядочном королевском дворце всегда есть лабиринт, то в Версале находится самый знаменитый из них; здесь есть и бесконечные, узкие, переплетающиеся аллеи, и тридцать девять скульптурных групп из покрашенного свинца, описанные в стихах Бенсерада, его «Эзоп», выполненный Легро, а также его «Амур» скульптора Тюби. Большинство этих групп представляют собой скульптуры животных из античных сюжетов. В бассейнах слепленные из ракушек курица с цыплятами, коршун, готовый броситься на голубок, обдают друг друга водой. Таким образом, говорит нам Шарль Перро, можно себе представить, что они как бы произносят те слова, которые им приписывает басня».

Из этого лабиринта выходим со стороны «Бахуса» и осматриваем боскет «Бальный зал»[75]. Этот боскет, один из самых красивых, представляет собой салон на свежем воздухе, приспособленный для танцев (об этом говорит название боскета), музыки и угощений. Отсюда следует, рекомендует король, произвести осмотр под другим углом: «с нижней части места, где стоит скульптура Латоны». Здесь надо обязательно остановиться. Как считает Людовик, эта остановка нужна, чтобы осмотреть отсюда все как хозяин. С одной стороны видны лестницы, вазы, «Ящерицы», бассейн Латоны и замок; с другой стороны можно полюбоваться королевской аллеей, бассейном Аполлона, большим каналом, красиво подстриженными кустарниками боскетов, «Флорой», «Сатурном», справа «Церерой», слева «Бахусом». Когда осмотрим все это, надо отыскать глазами боскет «Жирандоль», который окружает круглый бассейн, обвести взглядом «Сатурн» с одной стороны и отправиться к вырытым рядом двум бассейнам — «Зеркало» и «Королевский остров». Затем надо проследовать за королем по дороге, которая разделяет эти два водоема, полюбоваться каскадами воды, вытекающей из одного из «блюдец» — двойников бассейна «Зеркало» и вливающейся в другое, и фонтанами, окаймляющими эту дорогу. В низу спуска надо остановиться и осмотреть подстриженные кустарники, раковины, бассейны и портики».

Следующее чудо — боскет «Зал античных вещей», или «Водная галерея», уже кажется королю старомодным, барочным, слишком итальянизированным. Королевский справочник нам его описывает бегло — в скором времени (1704), по решению Людовика XIV, жившего в ногу со временем, обновлявшего свои творения — будет безжалостно уничтожен этот боскет продолговатой формы, вокруг которого вырыты четыре бассейна и поставлены 24 мраморные статуи, обрамленные десятками деревьев, растущих в ящиках. Прекрасный боскет «Колоннада», напротив, совсем как новый, созвучен времени, созданный Мансаром в 1685 году. «Входим в боскет «Колоннада», доходим до центра, обходим его вокруг, рассматриваем колонны, перекладины, барельефы и бассейны». При выходе из боскета туриста приглашают полюбоваться скульптурной группой Доменико Гвиди «Слава короля», затем пройти по королевской аллее. «Новая остановка предполагается у бассейна Аполлона, чтобы рассмотреть статуи, вазы, обрамляющие королевскую аллею, «Латону» и замок; отсюда можно увидеть также канал».

Чтобы доставить удовольствие осматривающим парк, Людовик предлагает много остановок, для того чтобы «рассмотреть» (этим словом он застенчиво заменяет слова «любоваться» или «восхищаться») с разных сторон те же красоты: замок, статуи, бассейны, боскеты, фонтаны, партеры. Но, конечно, только он и старый Ленотр могут глубоко прочувствовать «сокровенное», «скрытое» этого произведения искусства. Эти два человека участвовали, по образному выражению Сен-Симона, в «этом высшем удовольствии преобразования природы». Там, где были лишь песчаный пригорок, болото, лесная поросль и ланды, там, где раньше не было ни больших деревьев, ни журчащей воды, было создано (благодаря всепоглощающей идее, прекрасно разработанному плану, железной воле при выполнении, многим годам поисков и большого труда, умному претворению в жизнь, вкусу и упорству) чудо; это чудо появилось, как сказал Рауль Жирарде, благодаря «победе воли, твердости духа»[76].

Посетители Версаля идут затем в старый боскет «Купола» (в котором сам Мансар оформил оба павильона из мрамора), теперь он называется фонтаном «Бани Аполлона». Его надо обойти вокруг, «чтобы смотреть статуи, кабинеты и барельефы», особенно огромную скульптурную группу «Аполлон с прислуживающими ему нимфами», которая находится на стадии создания, произведение Жирардона, Марси и Реньодена. По дороге можно полюбоваться произведением того же Марси «Фонтан Энцелада» и другими многочисленными фонтанчиками. Следующий боскет, который просуществует до 1706 года, носит шутливое имя «Зал совета». Он двенадцатиугольный, в нем вырыто восемь бассейнов, а в центре его находится пригорок, на котором высажена газонная травка.

От «Зала совета» маршрут ведет к «Флоре», от «Флоры» к «Водной горе», фонтану, созданному в старомодном стиле и находящемуся в центре боскета «Звезда». Следующей достопримечательностью является произведение Андре Ленотра (1671–1674), знаменитый боскет «Водный театр». Его окаймляет перистиль, необычайность которого и удивляет и восхищает: между столбами арки поднимается такой же высоты фонтан воды, представляя как бы еще один столбик-подпорку. Отсюда король нас ведет к боскету «Болото». До самого уничтожения этого боскета (1704) этот причудливо-странный ансамбль, созданный по замыслу маркизы де Монтеспан, всегда радовал посетителей. В центре прямоугольного бассейна возвышается дерево из бронзы с листьями из жести, вокруг бассейна — украшение из поддельных розовых кустов; из всей этой декоративной растительности все время брызжет вода. Эта хитроумная достопримечательность оправдывает совет Его Величества: «Надо обойти этот бассейн со всех сторон».

Осмотр парка продолжается. «Надо через верхнюю площадку войти в боскет «Три фонтана», посмотреть на бассейны «Дракон» и «Нептун», наконец, полюбоваться боскетом «Триумфальная арка», различными фонтанами, фонтанчиками, гладью воды и чанами, в которых она налита, статуями и разными водными эффектами». «Водная аллея», или «Детская аллея», законченная в 1688 году, ведет к фонтану «Купание нимф», созданному по плану Клода Перро, украшенному барельефами Леонгра, Легро и Жирардона. После этого перейдем к «Пирамиде», где надо будет ненадолго остановиться, а затем снова подняться к замку по мраморным ступенькам лестницы северного партера, где находится «Стыдливая Венера» Куазевокса (1686) и «Точильщик», любопытная статуя из чугуна на античный сюжет. Все думают, что речь идет о некоем Миликусе, точащем кинжал, которым Сцевинус намеревается заколоть Нерона; ведь все более или менее читали Тацита, знают, что легенда позаимствована из его трудов, но вместе с тем все убеждены, что никакому сокрушителю тиранов нет смысла покушаться на короля Франции, достойного этого имени.

Дойдя до вершины лестницы северного партера, осматривающий Версаль обязательно оборачивается, «чтобы взглянуть издали на этот партер, на статуи, вазы, короны, «Пирамиду» и скульптурную группу «Нептун». Затем он выходит из парка так, как туда вошел.

Таков идеальный осмотр садов Его Величества. Справочник-гид прекрасно оправдывает свое название. В нем 25 параграфов, и нет необходимости перечислять множество фонтанов и искрящихся фонтанчиков, статуй из мрамора и позолоченной бронзы, рокайлей и барельефов, больших фарфоровых ваз и ящиков с апельсиновыми деревьями, чтобы представить себе этот сверкающий парк, шумящий, цветистый, так широко открытый — в дни доступа в апартаменты — для публики, что иногда нужна гвардия или что-то похожее на службу порядка, чтобы защитить короля от толпы.

Расширенный маршрут предполагает еще и плавание по каналу. Но это уже другая история, потому что красота и удобство большого канала (как замка и парка) служат проведению определенной политики, а также являются наглядным примером морского превосходства Франции: флотилия канала — это миниатюрный образ грозного флота короля, которым командует де Турвиль.

Эскадра большого канала

Флотилия большого канала, снасти которой вырисовываются на горизонте, в конце королевской аллеи, которая видна сразу с террасы парка дипломатам и заезжим принцам и находится в распоряжении придворных, как бы приглашает совершить не какой-нибудь простой осмотр Трианона, а выйти в открытое море, совершить далекое морское путешествие, может быть, в направлении Западной Индии. У короля нет иного, более верного способа показать двору, парижскому светскому обществу, французам и иностранцам свой постоянный интерес к морскому делу, как продемонстрировать маленькие корабли большого канала — символ своего военного флота, — иначе ему пришлось бы посетить Тулон и Брест (а пока Людовик XIV успел только побывать в Дюнкерке). Людовик любит смотреть, как маневрирует Версальская флотилия, ему нравилось так же налаживать ее строительство и наблюдать за ним. Флотилии канала — это миниатюрное гениальное творение, приспособленное для навигации по небольшому водоему.

Мини-модели Его Величества используются, когда хотят, находясь на борту этих корабликов, совершить небольшое путешествие по парку, послушать концерт или полюбоваться иллюминацией. Но это настоящие маленькие суда: здесь все выполнено со знанием дела, с точным соблюдением форм, габаритов, силуэта, такелажных снастей боевых кораблей, которые они представляют. Допускается, в порядке исключения, плавание рядом с ними прекрасных венецианских гондол, управляемых лодочниками из местечка Сен-Марк, и миролюбивой колонии лебедей, чаще всего привозимых из Дании начиная с 1673 года: в 1681 году на канале их насчитывается 195 особей!{291}

На большом канале есть несколько яхт английского образца, несколько баркасов, одна фелюга неаполитанского типа и особенно интересные три военных мини-корабля — настоящий боевой отряд, — построенные здесь же в 1685 году. Это «Дюнкеркуаз», большая барка (какими пользуются «каперы»)[77], собираемая плотниками, приехавшими из фламандского порта (таким образом Людовик показывает большую любовь к своему приобретению 1662 года, а Жан Бар был тогда всего лишь капитан-лейтенантом), «Реаль», «Гран Вессо». «Реаль» — копия настоящей галеры «Реаль», называемой также «Гранд галер», являющейся гордостью Марсельской эскадры. Настоящая галера была оформлена Пюже, а ее маленькая версальская сестра — скульпторами Тюби и Каффьери. Все части такелажа, тенты, декоративная обивка и флаги сияют переливчатым светом золота, серебра, лазури. Корабль «Гран Вессо» не был построен простым мастером. Для этого обратились к маркизу де Ланжерону, инспектору морского строительства, с просьбой сделать рисунок корабля и довести его строительство до конца. Из Амстердама была привезена — строительство голландской модели корабля обязывает — подходящая древесина. Для работы над ней были привлечены двадцать два плотника из Нормандии и из Прованса. «Гран вессо», несмотря на свое славное название, — не «Руаяль Луи» и не «Солей Руаяль», а всего лишь маленький фрегат, на котором установлено 13 пушек из бронзы, специально отлитых в мастерской семейства Келлер.

С тех пор как во флоте королевства существует две эскадры: галеры на востоке и большие корабли на западе — Людовик XIV с 1686 года на своем канале выбирает попеременно для плавания то галеру «Реаль» (на нее он поднимается, например, 25 января 1686 года), то свой корабль «Гран вессо» (14 июня он плавает на этом фрегате). И так продолжается до того дня, когда врач Фагон, опасавшийся ревматизма Его Величества из-за большой влажности на канале, запретит эти невинные плавания.

Сейчас трудно себе представить то оживление и даже пестроту красок, которая царила прежде на этом канале с многочисленными причалами. Венецианские гондольеры предстают в одеждах из тафты, дамасских тканей или красноватой парчи, с золотыми или серебряными нашивками, в шелковых красных чулках. Но и матросы одеты почти с такой же элегантностью, их рубашки сшиты версальскими белошвейками. Все они живут возле большого канала в деревне Петит-Вениз, то есть Маленькая Венеция, построенной специально для них. Постоянный персонал насчитывает (здесь не учитываются ни семьи, ни солдаты галиотов, которые каждый год прибавляются в качестве временных гребцов) около пятидесяти человек. В 1687 году суперинтендантство строительства короля (расходы несет не морской флот, а интендантство) оплачивает труд капитана, боцмана, галерного смотрителя и его помощника, четырех плотников, двух конопатчиков, каптенармуса, двадцати шести матросов и четырнадцати гондольеров{45}.

До конца царствования, несмотря на ревматические боли короля, эта флотилия будет продолжать бороздить большой канал, по которому всегда можно совершать водные прогулки или слушать у его берегов концерты. Персонал флотилии почти не будет сокращен. Если это флотское подразделение в миниатюре мыслилось как некий символ, надо было этот символ поддерживать. Так же будет поддерживаться наш настоящий флот: флот Турвиля и Шаторено, Пуэнтиса и Дюкасса, Кассара и Дюге-Труэна от Барфлера (1692) до Велес-Малаги (1704), от Велес-Малаги до Регентства. Бремя Версаля увеличивается пропорционально росту его мощи. С тех пор как был поднят над флотом флаг величия и славы, король и его слуги заботятся постоянно о том, чтобы он развевался. Во флоте мужественные капитаны отдают приказ прибить гвоздями к мачте флаг корабля.

Красоты замка

Можно пожалеть, что Людовик XIV не составил такой же гид-справочник для внутренних покоев своего дворца, какой им был составлен для осмотра его садов. Дворец, впрочем, такой большой, что нам придется ограничиться осмотром больших апартаментов. Оформление и расположение комнат так часто менялось, что нам надо выбрать дату или, по крайней мере, период, положивший начало изменениям в 1701 году.

Прежде всего надо подняться по большой лестнице, или Лестнице послов. Ее строительство было закончено во время заключения Нимвегенского мира (1678), и она как бы подтверждает «триумф короля и его мастеров-художников»{291}. Лево сделал ее эскиз, а художник Дорбе руководил основной частью работ. Лебрен, Ван дер Мелен, Жак Габриэль, Ангье, Марси, Жирардон, Леонгр, Дежарден, Тюби, Каффьери, Куазевокс, десяток других знаменитых художников вложили изрядную долю своего таланта в это произведение. Поднявшись по лестнице, гость Версаля может свернуть на восток. Его взору предстанет мраморная комната, или салон Венеры. Здесь все мраморное: колонны и отделка, за исключением бронзовых капителей. Большие апартаменты короля достойны своего величественного названия, они очень удобны для приемов, и вскоре мы увидим, как эти приемы устраиваются. Далее следует салон «Изобилие», который соседствует с «кабинетом медалей» Его Величества и окна которого смотрят на город.

Выход с большой лестницы в другую сторону ведет в салон Дианы (бильярдная). В этом зале, изначально выложенном мрамором, как и соседний зал, можно восхищаться бюстом Людовика XIV, выполненным кавалером Бернини, а также мраморными и бронзовыми украшениями, которые соперничают по красоте с украшениями салона Венеры. По мифологии, за Дианой идет Марс, но салон Марса в общем известен как бальный салон. Предназначение каждой комнаты в больших апартаментах в дни приемов, которые устраивает король, влечет за собой изменение официальных названий залов, в результате у них появляются милые «имена». За салоном Марса расположен салон Меркурия, спальня, затем салон Аполлона, или тронный зал. Окна этой величественной анфилады, которую король теперь считает слишком большой, слишком холодной, слишком многолюдной, чтобы здесь жить, выходят в сады парка. С другой стороны центральной части замка — симметричные апартаменты (зал охраны, передняя гостиная, большой кабинет и спальня), которые принадлежат теперь герцогине Бургундской, унаследовавшей их от королевы и супруги Монсеньора. Обе анфилады соединены с западной стороны ансамблем, в котором находятся Галерея зеркал и два угловых салона (салон Мира со стороны принцесс и салон Войны со стороны короля).

Большая галерея, являющаяся гордостью короля и королевства, уже не первая такого рода. По воле Людовика XIV уже были созданы в Лувре галерея Аполлона, в Кланьи — галерея мадам де Монтеспан. Последняя затмевает две предыдущие своими необычными размерами — сорок ту азов (то есть 73 м) на 36 футов (10,40 м), своим великолепием, своей символикой. Даже в конце царствования, даже без серебряной утвари, пожертвованной в годы несчастий в 1689 году, Версальская галерея продолжает восхищать красотой и французов, и иностранцев, и, конечно, самого короля{291}. Каждый понимает, или догадывается, что она призвана «прославлять монархию и нацию»{243}. Росписи на потолке, выполненные самим Лебреном или под его руководством уже не в духе мифологических сюжетов, рассказывают о славных или благотворных деяниях в первые восемнадцать лет личного правления, то есть «с 1661 года до Нимвегенского мира»{53бис}, о наведении порядка в королевстве, о военных действиях, об успехах дипломатии, о великих свершениях и актах правосудия или милостях короля. Не без умысла на центральной росписи представлен «король, который управляет лично»{243}. По воле совета история Людовика XIV заменила Геркулеса и Аполлона; по желанию Кольбера «французский порядок» начал превалировать над античным, или итальянским. Широкое использование зеркал в повседневной жизни свидетельствует об успехах индустрии, ставшей наконец способной соперничать с Мурано. («В самом Версале за один лишь 1682 год было истрачено 37 982 ливра на зеркала»{243}.) Мансар превратил в шедевр эту выставку высоких технических достижений Франции. Он сделал «напротив каждого оконного проема, который выходит на дали Версальского парка, второе окно, обладающее отражательными свойствами зеркал. И таким образом галерея одной стороной выходит окнами в сад и другой же открыта саду, но открыта per speculum in aenigmate[78] (в аллегорию через зеркало). Сначала взгляд устремляется в небо и холмистые дали, а затем падает на пруд, затянутый легким туманом, спускается к невозмутимо чистой глади воды и, отражаясь от нее, опять устремляется ввысь, в бесконечные дали, которые совсем не похожи на реальные»{243}. На самом видном месте во дворце, который, кажется, похож с первого взгляда на лучшие произведения классического образца, Людовику XIV и Ардуэну-Мансару захотелось построить «этот шедевр, создающий иллюзию стиля барокко, это совершенное произведение с заложенной в его основе двойственностью»{243}.

Если воспользоваться Лестницей королевы, подойдя со стороны королевского двора, то попадаешь в зал охраны короля, окна которого выходят на мраморный двор. Он ведет в большой трапезный зал («Зал, где король ест», — так его тоже называют), в котором есть помост для музыкантов, играющих во время ужина Его Величества. Отсюда придворный может войти в салон «Бычий глаз», созданный в 1701 году путем соединения прежней гостиной и прежней спальни Людовика XIV. Эта знаменитая комната, над которой все еще трудятся, вызывает восхищение аттиком, «изгибающийся карниз которого был украшен по приказу короля фризом с гипсовым барельефом, представляющим детские игры»{291}. Как в Зверинце и в Трианоне, Людовик XIV, Мансар и Робер де Котт подготавливают здесь тот XVIII век, который славится своей элегантностью и яркостью красок, игрой детского воображения, созвучной природе садов.

Швейцар слегка скребет пальцами дверь (здесь никогда не стучат), и вас вводят в спальню Его Величества. Альков короля соприкасается с Галереей зеркал. Людовик из экономии сохранил долю прежнего убранства. Он просит Робера де Котта и скульпторов лишь освежить и сделать более светлым помещение, «сочетая гармонично белое с золотом, на котором преобладали бы амуры, трельяжи и цветы». Он следит за деталями — за дверными замками и оконными задвижками, за балюстрадой для своего ложа, приказывая, например, 28 февраля 1702 года «сделать ролики, чтобы прикрепить занавески к аттику над тремя окнами его спальни… и просверлить арочные перемычки окон, чтобы протянуть там веревки, что позволяло бы спускать занавески, поднимать их снизу вверх, и все хорошо приспособить»{243}. Старый монарх не утратил своей одержимости «вникать в детали», даже наоборот. Если «короли строят на века»{42}, они не должны пренебрегать мелочами. Людовик XIV так всегда думал.

С момента вставания короля до того момента, когда он ложится спать, королевская спальня является сердцем и душой двора, открытая для большого числа людей и слишком доступная. Под предлогом желания засвидетельствовать свое почтение хозяину Версаля придворные наводняют эту комнату и превращают ее в публичное место. Пришлось предохранить ложе короля балюстрадой и поставить охрану. Гвардейцы, как и комнатные дворяне, циркулируют или сидят перед этой оградой, за которой и находится то единственное место, которое принадлежит лично королю. Но в глазах умного и проницательного человека подобное обустройство спальни короля — это олицетворение французской монархии, которая ни чрезмерно величава, ни слишком простодушна, но одновременно человечна и респектабельна. Для того, кто разбирается в деталях символов, балдахин в этой знаменитой спальне как бы означает, что Франция охраняет покой своего шестьдесят четвертого короля.

Теперь из спальни короля есть выход прямо в кабинет совета. Здесь проходят правительственные советы; но эта большая комната, в которой висят зеркала и которую украшают драгоценные камни, три полотна Пуссена и скульптуры Каффьери, служит также Его Величеству для аудиенций. Здесь всех приводят в восхищение алебастровый белоснежный стол и красивый клавесин с художественной росписью{291}. Для встреч менее официальных король предпочитает соседнюю комнату, кабинет париков.

Король все больше и больше тяготеет к общению в узком кругу. Вне замка по воле монарха Трианон и Марли избраны для такого общения. Он просит также оборудовать и декорировать в замке для этих целей внутренние апартаменты. Работы здесь были начаты в 1684 году, а закончились в 1701 году. Вместо прежних апартаментов маркизы де Монтеспан король владеет отныне — опережая Людовика XV — комнатами, где он может чувствовать менее скованным дворцовым церемониалом. С запада на восток идут комнаты с окнами, выходящими на мраморный двор и королевский двор: Кабинет собак, Салон с маленькой лестницей, Кабинет раковин, Кабинет картин и, наконец, Маленькая галерея, с двух сторон которой находятся два салона; она является шедевром старого Миньяра, это его запоздалый реванш над Шарлем Лебреном. Большая галерея, или галерея Лебрена, отдана толпам придворных. Маленькая галерея, или галерея Миньяра, предназначается для короля или его семьи «и для немногих высокопоставленных посетителей», таких как принц Датский (1693), Кельнский курфюрст (1706). Тут неизменный декор. На потолке роспись: ребенок представляет собой герцога Бургундского и одновременно символизирует Францию. С ним рядом Минерва и Аполлон. Ребенок окружен богами, аллегориями Добродетели, Времени и Любви. И не случайно здесь представлены все атрибуты искусств. Маленькая галерея была задумана и создана как воплощение королевского величия времен Людовика XIV, этого королевского меценатства, надежностью и постоянством которого в то время восхищались все. Здесь висят самые лучшие картины из коллекций Его Величества{291}. Список картин короля (Никола Байи составил этот список в 1709 и 1710 годах) насчитывает не менее 1478 единиц{142}. Желательно было, чтобы Людовик «мог любоваться как можно большим количеством этих редких полотен»{291}. Поэтому была установлена система постоянной смены экспозиции. Король держит у себя некоторое время «Джоконду».

После 1701 года экономия стала лозунгом и правилом в Версале. Единственные большие траты в конце царствования идут на новую внутреннюю церковь. Ее строительство и внутреннее оформление продвигаются медленно и растягиваются на двадцать лет, но старый монарх преподносит в конце концов в дар Господу «самую необычную из придворных церквей»{291}. Вместо мраморной облицовки, задуманной вначале Мансаром, которая была бы в стиле больших апартаментов, Людовик XIV и Робер де Котт предпочли использовать здесь камень из Иль-де-Франса. Вместо того чтобы повторять слишком хорошо известный декор, они создали стиль нового века, восемнадцатого. И все-таки стиль средних веков здесь в какой-то стегени тоже налицо; церковь Сент-Шапель присутствовала в воображении архитекторов. Бедности белого камня противопоставляется богатство скульптуры, в которой рождаются имена века Просвещения: Пьера Ленотра, отца и сына Кусту, Робера Лелоррена. Как все храмы того времени, внутренняя церковь короля предлагает катехизис «в картинках». Весь свод отведен Господу нашему Иисусу Христу. Сотворение мира представлено в центре, Воскресение Христово изображено над алтарем. А голубь Святого Духа парит над королевским креслом, фигуры Карла Великого и Людовика Святого, склоненные в молитве, символизируют монархию. Кресло короля помещено напротив алтаря, на возвышении. Приделы отведены семье короля. Людовик XIV приходит сюда каждый день, потому что мессы он слушает ежедневно. И каждый раз его ансамбль исполняет мотет. Если в праздничные дни, которые представляют собой восхитительный «спектакль», король hic et nunc (здесь и всегда) весь в молитве, то и в любой другой момент своей жизни он не пренебрегает повседневным богослужением.

Распределение времени короля

Жизнь королей монотонна. Если отбросить несколько путешествий, охоту осенью в Шамборе и Фонтенбло и военные заботы, длившиеся до 1693 года, жизнь Людовика XIV протекала почти без перемен. Его неделя, день и даже часы, кажется, расписаны, как нотная тетрадь. Чтобы избежать частых повторов, Данжо подытоживает в своем «Дневнике» в конце 1684 года «все занятия короля в течение этого года». Из него видно, что Его Величество совершенно не имеет личной -жизни. Почти все его время предназначается подданным и делам; работа, которую он на себя возлагает, держит его в тисках. А разве он не правнук Филиппа II, короля Испании?

Людовик встает поздно и ложится спать тоже поздно. Церемониал соблюдается лишь в утренние и вечерние часы: в первые минуты вставания и во время утреннего приема, а также во время вечернего приема перед отходом ко сну и непосредственно перед тем, как отойти ко сну, скрывшись за пологом алькова. Короля будят около половины девятого, он возглавляет заседание одной из секций своего совета, которое проходит каждый день от девяти тридцати до половины первого. По воскресеньям заседает государственный совет, или совет министров (иногда называемый верхним советом). Это самый важный совет, на котором обсуждаются и принимаются самые серьезные решения. Король заставляет высказываться каждого государственного министра — Мишеля Летелье, маркиза де Лувуа, Лепелетье, которые составляют клан Летелье, и маркиза де Круасси, единственного представителя клана Кольбера, — и выносит решения, как правило, в согласии с мнением большинства. Один раз в две недели (в понедельник) вновь заседает все тот же совет министров; во второй понедельник из этих двух недель собирается совет депеш; здесь разбирается переписка между правительством и интендантами и делаются обобщения. Король возглавляет этот совет. В нем заседают дофин, Месье, канцлер Летелье, маршал Вильруа (глава совета финансов), министры, государственные секретари, не являющиеся министрами (маркиз де Сеньеле, маркиз де Шатонеф) и генеральный контролер (Лепелетье, уже назначенный).

По вторникам проходят королевские советы финансов (сокращенно королевские советы), унаследованные от прежнего суперинтенданта Фуке. Его Величество председательствует на этих советах в присутствии, теоретически, канцлера и, практически, Монсеньора, маршала Вильруа, генерального контролера и двух «советников из королевского совета финансов». Контролером — как мы знаем — является Клод Лепелетье. Двое других — выдающиеся личности: Анри Пюссор, дядя покойного Кольбера, известный законодатель, и Луи Byinpâ, друг покойного де Тюренна, который станет канцлером Франции через несколько месяцев. По средам, а также по четвергам опять заседает совет министров. По субботам утром собирается второй совет финансов. Утро по пятницам проходит по-разному, это время отводится для совета совести, который не является официальной секцией совета короля. Здесь сохраняется лишь название «совет» как пережиток времен Ришелье и Мазарини; это лишь важная форма «работы короля». Его Величество беседует на «совете» о главных делах Церкви, особенно о бенефициях, с двумя самыми влиятельными деятелями Церкви. Сначала король принимает его высокопреосвященство, архиепископа Парижа Франсуа де Арле де Шанвалона, обсуждает с ним в этот период проект — принимающий все более и более четкие очертания — отмены Нантского эдикта. Затем наступает черед духовника, отца де Лашеза, прием которого длится долго, и разговор с ним идет в основном о бенефициях.

Позже, а именно во время пребывания в Марли, Людовик XIV будет иногда иметь одно или два утра свободных. Он этим будет пользоваться, чтобы совершить прогулки, а при случае и поохотиться.

В обычные дни монарх покидает кабинет совета около половины первого. Он велит тогда «предупредить супругу Монсеньора, что готов идти в церковь, и весь королевский дом шел вместе с ним к мессе, которая сопровождалась превосходной музыкой. (С 1683 года Мишель-Ришар Делаланд был помощником капельмейстера короля.) После службы Людовик XIV наносил визит маркизе де Монтеспан. Затем идет «обедать в переднюю гостиную супруги Монсеньора. Обслуживают короля за столом дворяне. Монсеньор, супруга Монсеньора, Месье и его супруга, Мадемуазель и мадам де Гиз едят с королем; за столом иногда присутствуют принцессы крови». По окончании трапезы король наносит короткий визит своей невестке, затем едет подышать свежим воздухом после стольких часов, проведенных в помещении.

Он всю жизнь любил проводить время под открытым небом. Ему необходимо было либо совершать длительные прогулки по своим садам в сопровождении принцесс и дам, либо поехать ненадолго поохотиться. Время от времени он занимался соколиной охотой. Иногда Его Величество охотился с ружьем. Но король предпочитал псовую охоту на лань или оленя верхом на лошади, если у него все хорошо со здоровьем, или в очень мягкой коляске, когда подагра давала о себе знать.

Этот «послеобеденный» выход, в котором король так нуждался, был всего лишь антрактом. Вторая часть послеполуденного времени снова посвящается правительству. Два раза в неделю Людовик XIV работает с маркизом де Сеньеле, госсекретарем флота, Парижа, духовенства и дома короля. В этих беседах главное место отводится флоту, достигшему апогея своего могущества под эгидой семьи Кольберов, которых король неизменно поддерживает. По вечерам, три или четыре раза в неделю, король работает «в связке» с Лувуа. Министр обсуждает с королем военные дела (управление войсками, фортификации) и дела суперинтендантства по строительству, которые он объединяет с делами почт и почтовых станций Франции. Министру иностранных дел Круасси и генеральному контролеру даются аудиенции покороче и не так регулярно.

При французском дворе всегда существовали советы: личные встречи короля с каким-нибудь первым начальником отдела нисколько не были нововведением. Но искусство Людовика XIV заключалось в том, что он эмпирически придал форму института этому обычаю, и в том, что сумел остаться здесь хозяином положения: как любая привилегия, работа с королем всегда мыслится как милость, предоставленная в индивидуальном порядке и, следовательно, могущая быть отмененной. Удивительным был также созданный институт апартаментов, который три раза в неделю делает приятным вечернее времяпрепровождение при дворе. Создание института апартаментов показывает, с каким талантом король использует даже развлечения в интересах собственной славы и политики.

Слово «апартаменты», понимаемое в смысле королевского приема, является неологизмом: оно появляется незадолго до 1674 года, в первый год, когда двор пребывает больше в Версале, чем в Сен-Жермене. «В эти последние годы говорили, — пишет Фюретъер, — что был день апартаментов короля, имея в виду различные праздники, на которых король несколько дней подряд угощал двор в своих роскошно меблированных, ярко освещенных апартаментах, где играла музыка, устраивались балы, легкие ужины, игры и другие замечательные развлечения»{42}. После окончательного обустройства в Версале Его Величество принимает по вторникам, четвергам и субботам. В эти дни салоны Людовика XIV открывались в семь часов вечера. Король, страстный любитель бильярда, часто играл до девяти вечера, его партнерами были друзья — герцог Вандомский, обер-шталмейстер Луи Лотарингский, граф д'Арманьяк, герцог де Грамон, следует упомянуть еще Мишеля Шамийяра, советника парламента, который был одним из лучших игроков королевства. Окончив игру на бильярде, король шел к маркизе де Ментенон и оставался там до ужина, после которого начинался бал. Ибо Людовик XIV, не в пример своему прадеду Филиппу II, если и отдавал приоритет государственным делам, не превращал свой двор в ханжеское сообщество врагов веселья. Здесь часто играют по-крупному; любители театра смотрят прекрасные спектакли; часто устраиваются маскарады. Как многие простые и полезные изобретения, эти версальские приемы кажутся сегодня совсем обычным делом. Мы теперь и представить себе не можем, как все было удивительно, восхитительно организовано. Эти приемы были запечатлены в «Истории царствования в мемуарах». Будет отчеканена медаль с датой на ней, 1683 год, и с надписью: Comitas et magnificentia principis (Приветливость и щедрость короля… Дворец короля открыт для развлечений подданных). Комментарий, составленный «малой академией», подчеркивает нововведение: «Король, чтобы увеличить число развлечений двора, пожелал держать свои апартаменты открытыми в некоторые дни недели. Существуют большие залы для танцев, для игр, для музыки. Есть и другие залы, где можно пить, сколько твоей душе угодно, прохладительные напитки, но особенно здесь поражает — само присутствие Великого короля и доброго хозяина».

В этом дворце, где много росписей с символическими и мифологическими сюжетами, академия и ее гравер предусмотрели высокое покровительство: одна муза занята концертами, Помона заботится о напитках, «Меркурий возглавляет игры»{71}. На самом деле здесь радушно принимает король с помощью своих близких; но в этом нужно видеть не только развлечение, хотя ему нравится сыграть партию с маркизом Данжо, но еще исполнение своего королевского долга и заботу об интересах государства. Королевское представительство для Людовика XIV является на самом деле службой. В 1686 году (когда у короля открылся свищ) Людовик XIV поддерживает введенный обычай, и эта поддержка может сравниться с настоящим героизмом. Однажды, когда он терпел дольше, чем обычно, пытки хирургов, супруга Монсеньора со слезами на глазах просила отменить «прием в апартаментах» в этот вечер, говоря, что она не сможет танцевать, думая о состоянии, в котором он находится. Король твердо ответил: «Мадам, я хочу, чтобы этот прием состоялся и чтобы вы на этом приеме танцевали. Мы ведь не частные лица, мы полностью принадлежим обществу. Идите и делайте все, что надо, и будьте обходительны»{97}. И он обязал супругу маршала де Рошфора наблюдать за своей невесткой в течение всего вечера.

В дни, когда не было приема в апартаментах, Людовик XIV проводил начало вечера, от восьми до десяти часов, у мадам де Ментенон. Затем он покидал свою тайную супругу и «шел ужинать к супруге Монсеньора». Оттуда он отправлялся к мадам де Монтеспан, все еще следуя жестокой тактике ухаживания за несколькими фаворитками; на самом деле он видел в этой тактике некоторую гарантию соблюдения тайны. В полночь король уходил в свои апартаменты к началу церемониала отхода ко сну. «Совершение туалета перед сном, — пишет маркиз де Данжо, — длилось от полуночи до половины первого, самое позднее оно заканчивалось в час ночи».

Людовик XIV начинает и кончает свой день молитвой (и никогда не пропускает мессу в час дня), уделяет своим религиозным обязанностям подчеркнуто первостепенное значение; в его повседневной жизни, так же как и в жизни бенедиктинских аббатств, удачно сочетаются духовность, физический и интеллектуальный труд. Интеллектуальный труд часто смешивается с государственными делами.

Но было бы неправильно считать, что политическая область ограничивается заседаниями совета, работой «в связке», министерскими или дипломатическими аудиенциями. Соблюдение церемониала (вставание, посещение церкви, «трапеза короля в присутствии приглашенных», отход ко сну) неотделимо для Людовика XIV от заботы о государстве и государственных обязанностей; и мы уже знаем, что король по этой причине устраивал приемы три раза в неделю. И тут и там надо было наблюдать за знатью, поощрять ее, выказывать благодарность, разговаривать с ней, поддерживать ее рвение, создавать соревнование. Король здесь каждый день, завоевывает верность, двор приобретает престижность, а тот, кто верно служит, добивается милости.

Впрочем, участие дам — они сопровождают Его Величество во время прогулок, только лишь дамы внесены в списки лиц, вхожих в Марли, они будут создавать салон мадам де Ментенон, когда милость, проявленная к ней, станет еще более явной, — придаст Версальскому двору, несколько чопорному, старающемуся проповедовать строгую мораль, некоторый элемент необычайной галантности, которую мужчины, предоставленные самим себе, легко теряют. В этом дворце, где уже с 1683 года нет больше королевы, королю кажется целесообразным временно поддерживать тройное женское главенство. Супруга Монсеньора, мадам де Ментенон и некоторое время маркиза де Монтеспан разделяют между собой эти роли.

Бегство в Марли

Какое же это удивительное зрелище, когда видишь Великого короля, убегающего от парижского скопления народа в свое версальское убежище, а затем сбегающего от версальской толпы в новое уединенное место — в Марли! Странное зрелище, предстающее как в сновидении. В самом деле, где-то за лжелогикой — логикой поиска личной жизни — как бы за алогичным едва скрываются сон и фантастика. Если бы Версаль оставался таким же замком, каким он был в 1664 году, Марли был бы ненужным. Строя и украшая новый дворец, большие пристройки — крылья дворца, площадь перед дворцом, — можно было подумать, что Людовик XIV, верный видению «Волшебного острова», забывает о неудобствах увеличенного до огромных размеров жилища. Он хотел, чтобы очень много народу принимало участие в его версальском счастье; и, поступая так, он навредил собственному счастью. Во второй раз он желает убежать от придворной толпы, укрыться в Марли, созданном по таким же меркам, как и первый Версаль. Но он вскорё должен будет противостоять соблазну поделиться с другими счастьем, о котором он мечтал, которое вновь осуществилось, которого он так жаждал и которое было таким хрупким.

Марли построен между 1679 и 1686 годами под руководством Мансара, Ленотр был привлечен к разработке общего плана. Как и в Версале, королю пришлось насиловать природу, изменить рельеф, осушить местность и оздоровить ее. Это не замок, а «маленький загородный дом», называемый «королевским павильоном», окруженный двенадцатью павильонами, построенными для приглашенных, «павильонами вельмож». Марли был задуман как мифологический ансамбль: жилище Его Величества помещено в центре, как солнце, и посвящено Юпитеру, павильоны-сателлиты — Сатурну, Аполлону, Меркурию, Диане, Минерве и другим богам и аллегориям из басен.

Эти постройки, кажется, были задуманы для праздников и развлечений, карнавалы были здесь в большой моде. Карнавал 1700 года — самый блестящий, с семью маскарадами, один из которых назывался «Король Китая». Филидоры написали для этого карнавала музыку; у герцогини Бургундской был костюм Флоры, у принцессы де Конти — костюм амазонки, а герцогиня Шартрская (супруга будущего регента) была одета как султанша.

Даже в описаниях Сен-Симона, который критически относится к карнавальным затратам, и в описаниях Мадам, которая не любит эти места, сквозит, по крайней мере, скрытое восхищение новым творением короля. Король сюда приезжает на отдых раз десять в году (независимо от многочисленных кратковременных пребываний на один день с целью прогулки) и приглашает от пятидесяти до шестидесяти персон, тщательно отобранных. В «протоколе» от августа 1685 года записано: «Пребывание в Марли сначала намечалось с понедельника до четверга, затем со вторника до пятницы и со среды до субботы с неодинаковыми интервалами»{242}. Королевская семья считается постоянным гостем. Многие оффисье королевского дома тоже включены в список приглашенных. Высшие должностные лица короны, начальники ведомств, личный врач короля, чтецы, Жан Расин, историограф и комнатный дворянин короля, числятся среди привилегированных приглашенных. В целом не так много мест остается для придворных дам и их супругов.

Охота, а также игры вне замка (крутящееся колесо, портик, «дыра-мадам» — когда бросают шары в дыры или бороздки, на которых стоят отметки «проигрыш» или «выигрыш»{42}) игра в шары — обычные развлечения. Игра в шары — это скорее спорт, чем обычная игра, спорт, который был по душе Монсеньору, неутомимому любителю подвигов. В замке играют в брелан или в бильярд. Праздники, театр, опера, лотереи, балы превращают Марли в самое увеселительное место.

Король открывает часто бал, праздник или подает сигнал для начала игр, а затем удаляется, чтобы принять нужного человека, поработать с министром, перечитать депешу, обдумать какой-нибудь план. Единственное развлечение, от которого он никогда не отказывается, — это пребывание на свежем воздухе. Людовик XIV наблюдает за насаждениями парка, проверяет состояние партеров, приглашает осмотреть свое красивое владение. В апреле 1709 года Данжо делает следующую запись: «Четверг, 18, в Марли. — Король погулял в своих садах. Мадам де Ментенон сидела в переносном кресле рядом с маленькой повозкой короля, а в другой повозке были принцесса д'Аркур, мадам де Кейлюс[79] и мадам Демаре, которая впервые приехала в Марли»{26}. В следующем ноябре те же почести были оказаны Баварскому курфюрсту. «День не был удачным, был сильный туман, и плохо были видны Сена и окрестности, а вид на окрестные дали составлял одну из больших привлекательностей Марли; однако король, взяв манто, сопровождал курфюрста пешком до самого края террасы, откуда можно было видеть фонтаны, бьющие в нижних садах. Откуда, повернув влево, Людовик XIV ему показал все прелести боскета Марли вплоть до фонтана Дианы, и, пройдя еще немного пешком, что повергло в страх его слуг, которые опасались, как бы у него не разыгралась подагра, он наконец приказал подать коляску на две персоны, которую когда-то велел сделать, чтобы в ней прогуливаться с герцогиней Бургундской, как он об этом сказал курфюрсту, и, сев в нее первым, пригласил курфюрста сесть с ним рядом; курфюрст некоторое время не решался, но в конце концов король настоял на своем и повез его к фонтану «Эперон», который возвышался над великолепной водопойной чашей, куда стекаются воды Марли; оттуда он повернул в сторону сада и здесь показал ему красоту этого боскета, затем, выехав на аллею каскада, слез с коляски и пошел пешком с курфюрстом к фонтану «Эперон», самому красивому в Европе. Оттуда он его повел к бассейну с карпами, затем они вместе вернулись через те же ворота, из которых вышли»{97}.

Мадам де Ментенон не любит Марли (а что она вообще когдалибо любила?). Но ее царственный супруг сохраняет до конца своих дней особо нежное чувство к этому изящному жилищу. Придворные это понимают и наслаждаются редким удовольствием пребывания в этом красивом дворце, радующем глаз. Считается, что здесь церемониал отменен. Но это вовсе не так. А кто может сказать, где в подобном случае проходит граница между реальностью и мечтой?

Глава XX.

НАБОЖНОСТЬ КОРОЛЯ

Зачем вы беретесь защищать интересы Неба?

Мольер

Пусть я набожен, но человеческие слабости мне не чужды.

Мольер

Я спросил однажды у кардинала (Флери), был ли Людовик XIV действительно сведущим в вопросах религии, рьяным приверженцем которой он слыл? Он мне ответил буквально так: «Он верил, как угольщик».

Вольтер

Наш король очень набожен, но он абсолютнейший профан в вещах, имеющих отношение к религии, никогда в жизни он не читал Библию, он верит всему, что ему говорят священники и разные ханжи.

Мадам Елизавета-Шарлотта Пфальцская

В XIX веке появилась мода по-разному делить на две части период правления Людовика Великого: до и после фистулы; до и после отмены (1685) Нантского эдикта; до и после привлечения всего двора к соблюдению религиозных обрядов (1684); до и после тайного бракосочетания (1683); а в сравнительно недавнем труде, в котором «обращение» короля было отнесено к самому разгару «дела об отравителях», подразумевалось, судя по всему, что царствование Людовика XIV делится на другие две части: до и после его возвращения к упорядоченной личной жизни (1681){207}.

Однако это знаменитое царствование не может рассматриваться, вероятно, в бинарном плане. К тому же «моральное обращение» короля необязательно должно быть воспринято как возврат к своей вере. И это по той простой причине, что душой и сердцем он всегда оставался верен ей. «Он верил, как угольщик», — ответит кардинал Флери на вопрос Вольтера{112}. «Он буквально ничего не знал о том, чем одна религия отличается от другой, — напишет Мадам Елизавета-Шарлотта Пфальцская в 1719 году. — Духовник говорил ему: тот, кто не католик, — еретик и проклят. И он этому верил, не стараясь глубоко вникнуть в суть вещей»{87}. Иными словами, невестка Людовика XIV упрекает его в том, что он отвергает протестантский принцип свободы совести. Иронизируя по поводу доверия, которое король оказывает своему духовнику, она невольно зачисляет его в разряд «зашоренных католиков»: ибо никто в XVII веке, за исключением маленькой группки «вольнодумцев», не ставит на одну доску Рим и Женеву, а тем более разные религии. Конечно, Мадам — которая, несмотря на полную свободу, широту своих религиозных суждений, остается верна Библии — обвиняет в своих письмах короля в том, что он не знаком со Словом Божиим: «Покойный король был полным профаном в вопросах Священного Писания». Или еще: «Никогда в жизни он не читал Библию». Она всего лишь подчеркивает разницу между двумя христианскими конфессиями. В самом деле, если Людовик XIV читал только Евангелие и Псалтырь, то это не значит, что он не был знаком с содержанием Священного Писания.

Король — типичный представитель своего народа и своего века. Каков средний католик (даже из набожных) периода Контрреформы, таков и король. То, во что он верит, содержится и в читаемой им ежедневно молитве «Отче наш», и в «Символе веры», произносимом во время ежедневной службы, в молитве «Исповедуюсь», предшествующей его исповеди, в священных песнях и мотетах, которые сочиняет и исполняет для него его капелла, в гимнах, которые поются на многочисленных церемониях, где он присутствует (на молебнах благодарения Господу, на торжественных службах, на молебнах во время бедствий, во время поклонения Святым Дарам, на вечерних службах). Когда у него возникают сомнения в отношении определенного пункта католической доктрины, он обращается за разъяснениями к своему духовнику, к какому-нибудь прелату или к священникам придворной церкви. Он размышляет над Словом Божиим, как подобает доброму католику, руководствуясь проповедями, которые ему читаются в течение всей его жизни.

Славословие и сущая правда

Людовик XIV считает своим долгом слушать ежедневно мессу, присутствовать два раза в год на религиозных проповедях и погружаться в размышление над истинами католической веры и требованиями закона. Литургия и традиции несколько барочной обрядовости побуждают его к этому. Кстати, мода в данном случае тоже сыграла свою роль. Газета «Меркюр галан» писала по поводу успешного проведения поста 1682 года: «Двор и Париж, которые в дни развлечения ничего не жалеют, чтобы организовать празднества и сделать их изысканно галантными, с таким же рвением проявляют свою набожность в дни церковных воздержаний. Никогда еще верующие не слушали проповеди с таким рвением и с такой регулярностью, как во время последнего поста»{195}.

Эта перемена настроения публики совпала удивительным образом с переездом Людовика XIV в Версаль и с его возвратом к супружеской верности. На религиозность публики оказывал сильное влияние отец де Лашез. С 1661 по 1681 год иезуиты провели семь (а ораторианцы — шестнадцать) полных проповедей по случаю рождественских и пасхальных постов. С 1682 по 1715 год эта пропорция меняется в противоположную сторону: тридцать четыре проповедника-иезуита и только тринадцать ораторианцев читают эти проповеди (правда, среди них такие величины, как Соанен, Мор и Массийон).

Но в этой области, как и во многих других, привычный ход жизни одерживает верх. От того, что у короля есть любовница, его вера не поубавилась. Король не прослушал полную серию проповедей, посвященных посту 1662 года, которые прочитал в Лувре Боссюэ (об евангельской проповеди, о молитве, о злом богаче, об аде, о Провидении, о братском милосердии, о честолюбии, о смерти, о Благовещении, о горячем раскаянии, о полном раскаянии, о долге королей, о страсти), так как был слишком озабочен бегством Луизы де Лавальер. Но он слушал некоторые из этих проповедей даже в будние дни; он не только не рассердился на Боссюэ, но даже пригласил его читать проповеди по случаю рождественского поста 1665 года, пасхального поста 1666 года, рождественского поста 1669 года. В 1672 году Людовик отменяет проповедь первого воскресения пасхального поста (16 марта) под предлогом траура и позволяет Бурдалу прочитать свою проповедь перед королевой 25 марта (Голландская война должна была вот-вот начаться); в 1674 году, когда король, кажется, полностью отдается своим удовольствиям, он все-таки прослушивает добрую часть пасхальных проповедей того же Бурдалу.

После кончины королевы и своего тайного бракосочетания Людовик XIV особенно усердно посещает все циклы проповедей и проявляет себя особенно хорошим, внимательным слушателем. Этот монарх, такой требовательный, щепетильный, когда речь заходит об искусстве, о музыке, о балете, о литературе, не скупится на похвалы в отношении религиозных ораторов. В воскресенье 10 декабря 1684 года, прослушав проповедь Бурдалу, король сказал, что «он никогда не слышал более красивой проповеди»{26}. Но в 1700 году, когда придворные и парижские знатоки спорили о том, кому отдать пальму первенства — ораторианцу Мору или ораторианцу Массийону, король объявляет, что он в восторге от отца Серафима, капуцина, у которого он отметил «всего лишь один талант: оглушать всех криком»{54}, и от отца Гайяра, иезуита. Последнего он пригласит более двенадцати раз прочитать цикл проповедей при дворе. Гайяр первый в когорте проповедников короля, опережая Маскарона и Бурдалу, пусть даже грядущие поколения не зачислят его в разряд лучших ораторов периода правления Людовика XIV.

И не нужно удивляться, если отец Кенке (театинец), Фромантьер и Массийон были приглашены три раза, а дом Косм (из ордена фельянов) и аббат Боссюэ — четыре раза, Лебу (ораторианец) — более пяти раз, Деларю (иезуит) — более девяти раз, Маскарон, Бурдалу и Гайяр — двенадцать раз, а может быть, и более. Дело в том, что Людовик XIV чувствовал неловкость при появлении новых лиц. Он не любил изменять привычкам и остался им верным. Кроме того, королю нравятся, как и его подданным, пышные, повторяющиееся периоды в торжественных проповедях. Ораторы этим пользуются, в первую очередь Бурдалу. Они произвольно включают некоторые намеки во вводную часть проповеди и в длинный комплимент завершающей части, а что касается самой сути проповеди, то они ее повторяют иногда буквально слово в слово.

Комплименты увязываются с актуальными событиями. Они прославляют монарха, его победы, его завоевания, заключенные договоры, а также эдикт о регалии, преследования протестантов, отмену Нантского эдикта. Этот победоносный пафос в духе времени, гармонично сочетающийся с блестящим двором, способствовал, как нам кажется, росту чванства и потере чувства меры. Этот пафос был фактически сбит, с одной стороны тактичностью короля и придворных, которые умели in petto (в душе) отличать обычную риторику от пропаганды, а затем и самим оратором, который умело «католицизировал» славу наихристианнейшего, обращая ее к Богу. Комплимент, которым Флешье закончил свою проповедь 1676 года, является блестящим образчиком этого красноречия ad usum regis (предназначенного для короля):

«Ты, Господи, который владеешь сердцами королей и который, согласно Писанию, даруешь спасение королям, щедро осыпаешь милостями того, кому я только что поведал о Твоих истинах; он предпочитает, чтобы я возносил Тебе молитву, а не возносил ему хвалу; он воссылает Тебе всю свою славу, ибо она, исходя от Тебя одного, и должна принадлежать только Тебе одному. Если король дает мудрые советы, то эта мудрость исходит от Тебя одного; если предпринятые им действия приводят к успеху, то это Твое Провидение руководит его действиями; если он одерживает победы в войнах, это потому, что Ты указываешь ему правильный путь и ему покровительствуешь, это Твоя длань возлагает на него корону в стране, одаренной счастливым процветанием, которым Ты удостоил его царствование; нам остается только попросить о том, о чем сам король молит Тебя каждый день: о спасении его души. Ты укрепил трон монарха против стольких врагов, объединившихся в союз, чтобы сразить его; укрепи его дух против стольких соблазнов, которые его окружают. Ему надлежит одержать победы более славные, чем те, которые он одерживает, и Ты, Господи, можешь увенчать его короной во много крат более ценной, чем та, которую он носит. И ему будет мало того бессмертия, которое все века ему обещают, если у него не будет того, которое Ты один можешь ему даровать и в мире вечном. Подкрепи, Господи, его великие монаршие добродетели такими же великими христианскими добродетелями; открой, Господи, еще больше простора в его душе для благочестия, которым Ты его наделил, и пусть свершится воля Твоя, чтобы он стал таким же святым, каким Ты сподобил его стать великим, чтобы после того, как он долго и успешно царствовал благодаря Тебе, Господи, он смог бы царствовать во веки рядом с Тобой»{3}.

Лучшего комплимента никто не адресовал Людовику XIV — ни Маскарон, прославлявший заключение Нимвегенского мира на празднике Всех Святых 1679 года, ни Бурдалу, восхвалявший Рисвикский мир на Рождество 1697 года и превративший свой изумительный заключительный комплимент в «прощание с королем» и в прощание с «большими проповедями»{195}. Но многие другие придворные проповедники также произносили очень смелые речи. Циклы проповедей, которые читались по случаю поста, начинались с проповеди, приуроченной к Сретению; она, естественно, посвящена моральной чистоте. Циклы, связанные с рождественским постом, начинаются с проповеди, посвященной празднику Всех Святых и обычно призванной воспевать святость. Но до 1683 года проповеднику трудно прославлять святость и чистоту, ибо в его речах слушатели всегда стараются уловить разные намеки на некоторые эпизоды из частной жизни короля, которая была в то время далека от святости и непорочности. Никогда церковные проповедники, даже Боссюэ, не помышляли быть или даже выглядеть цензорами короля. Они просто пользовались (но не злоупотребляли) «привилегией амвона». Эта привилегия состоит в том, чтобы позволить себе говорить о честолюбии, о гордости, даже о прелюбодеянии под предлогом, что проповедь произносится во внутренней дворцовой церкви в присутствии гордого и нарушающего супружескую верность короля. А уж дело монарха — услышать прямо сказанное или подразумеваемое и изменить или не изменить свое поведение. А дело придворных и парижан — не выискивать намеки на критику личной жизни там, где автор проповеди не собирался их делать. Часто вспоминают о проповеди во время пасхального поста 1680 года, «проповеди Бурдалу, который никогда никого не щадит, выпаливая правду без удержу, говоря о супружеской неверности: спасайся кто может, он идет напролом» (мадам де Севинье); но здесь уместно напомнить о том, о чем маркиза хорошо знала: никогда Бурдалу не посмел бы, произнося свои проповеди перед королевой в отсутствие короля, высказывать какие-либо намеки, задевающие последнего.

В общем, Людовик XIV предоставляет проповедникам ту же свободу, что и своим духовникам. Он им отказывает в праве критиковать свою политику; он допускает осуждение своих нравов, но при условии, что они будут сдержанными и учтивыми, четкими и краткими. Intelligenti раиса (умный поймет с полуслова). Двор понимает, что Маскарон вызвал неудовольствие тем, что во время пасхального поста 1675 года высказал с амвона суждение о завоевателях. Но за шесть лет до этого тот же Маскарон совершил — безнаказанно — еще большую дерзость во введении к своей проповеди «О Слове Божием»:

«Сильные мира сего и короли редко слышат правду. Мы же стремимся направить их на путь истины, а не ожесточить, и даже Священное Писание, которое приказывает нам возвещать правду владыкам мира, предписывает щадить их; мы знаем также, что Натан, который должен был поведать Давиду о его супружеской измене и о совершенном им убийстве, использовал для этого различные окольные пути, подсказанные ему Святым Духом; в силу всего этого правда открывается им с предосторожностями, которые сильные мира сего должны заметить»{195}.

Эти слова были произнесены в 1669 году, а в 1671 году Людовик назначил Маскарона епископом в город Туль.

С 1661 по 1715 год король прослушал — с большим вниманием до 1682 года и с благоговением после этого — более тысячи предрождественских и предпасхальных проповедей. Двор знает, что у него есть привычка «внимательно слушать оратора, опершись подбородком на набалдашник своей трости, скрестив предварительно на нем свои руки»{195}. Мадам Елизавета-Шарлотта рассказывает, как Людовик XIV сосредоточенно слушает проповедника. «Сидеть рядом с королем на проповеди — большая честь, но я охотно уступила бы свое место, так как Его Величество не дает мне возможности вздремнуть: как только я начинаю клевать носом, он подталкивает меня локтем и будит меня»{87} (1695).

Невозможно узнать, что таится в душе монарха. Но нельзя думать, что все его внимание было направлено только на поиск намеков, на моральное порицание и на похвалы, высказанные в его адрес. Хотел того Людовик или нет, двадцать шесть раз в году (плюс еще сорок одно воскресенье, Великий четверг, Вознесение, Успение, праздник Святого Людовика и некоторые другие праздники) он слушал, как произносят проповеди на моральные темы, как совершаются церковные таинства (Троица, Воплощение, Искупление), восхваляются основные богоугодные добродетели (вера, надежда, милосердие), изобличаются большие грехи (гордыня, скупость, сладострастие, приступы гнева, чревоугодие, зависть, лень), перечисляются дары Святого Духа (мудрость, ум, совет, сила, знание, набожность, страх Божий). Этот владыка, о котором говорят иногда, что он был полным профаном в вопросах богословия, подвергался в течение шестидесяти лет интенсивной дополнительной катехизисизации.

Катехизис Тридентского собора, постоянно повторяемый, расширенный, обнародованный, обеспечивает проведение Контрреформы. Протестанты того времени считают ее более католической, чем христианской. И действительно, проповедники Контрреформы больше поносят протестантов, чем неверующих.

Дело в том, что протестанты XVII века не видели — и этот стиль с длинными и напыщенными фразами часто скрывает от нас это еще сегодня, — что проповеди, произносимые во внутренней королевской церкви и в больших храмах Парижа, были перенасыщены цитатами из Священного Писания и Библии. Красноречие и риторика, клише и повторы, медлительность и многословие не могли заглушить рассудочную теологию, от которой выгоду получал (хотел он этого или нет) в первую очередь и в основном король (все проповеди, которые произносились при дворе, начинались с обращения к Его Величеству).

Давид и Людовик Святой против Аполлона и Юпитера

Наш век в дьявола не верит. Однако защитников дьявола в нем великое множество. Нам часто говорят: «К чему так много отводить места, придавать такое значение проповедям, которые произносились во внутренней королевской церкви? Ведь они не помешали Людовику XIV изменять королеве в течение двадцати лет». Так говорят те, кто забывает о духе, который царил в XVII веке, кто не видит «особенной черты этого века, не видит этой веры, которая не разрушается полностью в связи с падением нравов»{212}. Кстати, если придворные проповедники и затратили немало времени, чтобы наставить Его Величество на путь истинный в личной жизни, им это удалось сделать лишь в 1683 году (да, именно в 1683 году, а не в 1681-м). Часто задаются вопросом, почему историография говорит о 1681 годе, как если бы она считала естественным и нормальным, что Людовик XIV изменял своей первой жене со своей будущей второй женой; как если бы одержала верх претерпевшая изменения странная казуистика епископа Годе де Маре, импресарио — в митре новой Эсфири?

Повторим лишний раз: нравы — еще не все. В 1686 году, например, Мадам Елизавета-Шарлотта не считала своего деверя истинно набожным человеком. Она писала, что король воображает, будто он набожен, потому что не спит больше ни с какой молодой особой[80]. А вот двадцать лет до этого французы считали наоборот: их государь набожен, несмотря на то, что у него были молодые фаворитки. Simul justus et peccatot[81] (одновременно праведник и грешник). Пасхальные и рождественские посты сразу не превратили Людовика в остепенившегося монарха. Но они постоянно приобщали его к Закону Божьему, без которого нравственная жизнь немыслима, напоминали ему о догматике, своего рода «арматуре» веры. Людовик не принимает себя за Аполлона; он также не отождествляет себя с Зевсом Олимпийским; и этим он обязан христианству.

Если бы мы перестали читать нравоучения (и повторять то, что авторы учебников и исторических романов вбили и нам в голову), то вовсе не авторитарность короля нас удивила бы, а нечто совсем другое. Давайте сравним ее с деспотизмом, с тщеславием, с беспределом, отсутствием чувства меры любого современного диктатора — красного или коричневого! Нас, наоборот, должны были бы удивить относительная мудрость, настоящая сдержанность, старание поступать разумно, здравый смысл, которые проявлял Людовик XIV, в то время как он обладал такой обширной властью и осуществлял личное правление в течение более чем полувека. И чувством меры, этим соединением ценнейших качеств, король был обязан религии. А если нельзя отрицать участие духовников в воспитании своей паствы (хотя понятие меры и плохо увязывается с образом отца Летелье), то надо думать, что вклад проповедников был еще больше. Во время рождественских и пасхальных постов они часто ставили в пример монарху библейского царя Давида. Давид — избранник Божий, помазанник Божий. Тот факт, что он выскочка, — в то время как королевский дом Франции ведет свое начало от IX века, — не имеет большого значения или же этот факт должен обуздать гордыню Бурбонов. А вот тот факт, что Давид — грешник перед обществом, изобличенный Натаном, напоминает королю Франции, что Бог ставит веру и надежду выше всех проблем плоти, что Господь наблюдает за королями и что короли не обладают всеми правами. Юпитер изменяет законы морали по своему усмотрению, Аполлон может действовать как ему вздумается, христианский же король, король — наследник Давида, должен давать отчет Господу о своем поведении. Права, которыми Бог наделяет властителей, историография представляет иногда как нечто не имеющее пределов, а на самом деле эти права идут от Ветхого Завета и нам передаются голосом Маскаронов и Бурдалу.

Если Давид представлен Людовику XIV как абсолютная модель для подражания, то это не мешает духовенству усилить воздействие преподанного урока, ссылаясь на пример еще какого-нибудь французского короля. Речь идет в данном случае о Людовике IX Святом, о монархе, с которого надо брать пример, от которого происходит создатель Версаля и который, как мы знаем, является его триста шестьдесят восьмым потомком{150}. В XVII веке панегирик — форма, весьма ценимая, священного красноречия: Боссюэ, Бурдалу, Флешье и Маскарон соперничали в этом жанре. В праздник Святого Людовика (25 августа), — день ангела короля, — а также День армии, практически день национального праздника, — Людовик XIV традиционно выслушивает речи, восхваляющие, прославляющие и превозносящие добродетели его благочестивого предка. При дворе и в Париже, в городах и поселках, в военных лагерях отмечается память Людовика Святого. В то время как духовники Людовика XIV призывают его непосредственно подражать тем или иным качествам своего предка, десятки, сотни других клиров поясняют его подданным, каким должно быть, в сущности, поведение монарха.

Среди них есть подхалимы: в день Святого Людовика в 1699 году офицеры королевского полка услышали в полевой часовне Марли весьма странный панегирик, произнесенный отцом Элуа, францисканцем. «Он процитировал в конце своей проповеди, — пишет «Меркюр галан», — все замечательные высказывания Людовика XIV, представив их как сентенции, произнесенные этим королем начиная с тринадцатилетнего возраста во всех важнейших случаях, и это выглядело изящно и весьма любопытно»;{195} и тем более любопытно, что в этот день следовало бы восхвалять Людовика IX, а не канонизировать Людовика XIV. Но были также, слава Богу, и настоящие церковные ораторы. В частности, Флешье. Проповедь, которую он произнес 25 августа 1681 года в церкви Сен-Луи-ан-л'Иль, была образцом панегирика{39}. Среди слушателей не хватало только Людовика XIV, но он, конечно, вскоре познакомился с текстом выступления или с его резюме.

Флешье цитирует стих из притчи: «Сердца королей в руках Господа». Итак, с самого начала без околичностей, без всяких преамбул, с места в карьер оратор изобличает недостойный образ жизни неблагочестивых монархов: «Когда сердца королей находятся в их собственных руках и когда Господь, в силу тайного решения своего Провидения или своего Суда, предоставляет их самим себе, они, увы, опьяненные собственным величием, забывают Того, Кто сделал их великими; и тогда у них нет больше иных законов или правил, кроме их собственной воли. Все, что соответствует их желанию, им представляется дозволенным; чванство, светская суета, чувственные наслаждения полностью занимают их мысли». За этим следует изобличение «распутства» и «страстей», осуждение льстецов, дурных советчиков, хитрых и изворотливых придворных. Этим изъянам, этим опасностям противопоставляется счастливая ситуация, «когда сердца королей находятся в руках Господа Бога». Но вместо того, чтобы воспользоваться, как путеводной нитью, добродетелями Людовика IX как наихристианнейшего короля, Флешье предпочитает подчеркнуть недостатки, которых королю удалось избежать. Это предоставляет ему возможность прочитать косвенно нравоучение Людовику XIV.

Три порока присущи верховным правителям: «самолюбие, которое заставляет их стремиться к славе, заботиться преимущественно о своих интересах, о своих удовольствиях и относиться с безразличием ко всему остальному; ложное представление о независимости, из-за чего они убеждены, что им доступно все, чего они желают; светскость, которой они так дорожат и которая их приводит к неверию или по меньшей мере к безразличию». Людовик Святой уберег себя от «этих трех язв». Подразумевается, что его потомки — в частности, тот, кто ему наследует сегодня, — должны были бы делать то же самое с Божьей помощью. Восхваление Людовика IX не переходит в угодливую лесть и становится предостережением славно царствующему ныне королю. Справился ли он со своим самолюбием, толкающим его к завоеванию славы? Всегда ли он помнит, что Закон Божий, естественное право и даже законы королевства превыше его личной воли? Вылечился ли он по-настоящему от «светскости»? Панегирик, который Флешье произнес в Сен-Луи-ан-л'Иль, является шедевром католического красноречия. Мы должны понять, что триста лет назад этот вид красноречия представлял собой, по отношению к Людовику XIV, стремление провести воспитательную работу в религиозном и нравственном отношении.

На Людовика, помазанника Божьего, старшего сына Церкви, наихристианнейшего короля, возложена тяжелая корона, она еще сильнее давит, чем та, которая на него была возложена при коронации. Поскольку последователи пророка Натана не могут беспрестанно читать королю нотации, они его воспитывают косвенным путем. Они поочередно ему представляют библейский образ короля Давида, друга Господа, автора псалмов, прощеного грешника, и средневековый образ Людовика IX, честь и славу французского королевского дома. Благодаря этому Людовик Богоданный никогда не принимал себя ни за какое-то божество, ни за великого падишаха.

О достоверности этого свидетельствует такой исторический факт. В первое воскресенье пасхального поста 1702 года отец Ломбар из ордена иезуитов говорил проповедь в присутствии короля: «Dominum Deum tuum adorabis, et illi soli servies» («Ты будешь любить Господа Бога твоего и только ему одному будешь служить»). Итак, пишет отец Леонар из Сент-Катрин, оратор «живо показывает, что знатные и простые люди должны прежде всего служить Господу Богу. Он дошел до того, что стал делать резкие выпады против придворных и военных и, изложив в деталях то, что они делают, перечислив их каждодневные страдания и опасности, которым они себя подвергают, заявил, что все это не принесет им спасения и т. д., вследствие чего многие слушатели его проповеди, обеспокоенные этим настойчивым нравоучением, стали громко говорить друг другу после проповеди: «Надо, значит, оставить королевскую службу, чтобы начать заботиться о спасении души». Другие уверяли, что Людовик XIV рассердился на отца Ломбара до такой степени, что запретил ему произносить публичные проповеди (в общем, как мы бы сегодня сказали: за призыв «отказываться от военной службы по религиозным соображениям»). Тогда иезуиты с улицы Сент-Антуан — страшно озабоченные этим скандалом — предупредили своего коллегу и посоветовали ему сбавить тон; затем отец де Лашез представил от имени ордена иезуитов извинения Его Величеству.

Интересно то, что случилось потом. Людовик XIV ответил своему духовнику, что он был очень удивлен распространившимися ложными слухами, что отец Ломбар в своей проповеди сказал правду, что он лично был очень доволен этим, что он очень хорошо знает ту разницу, которая существует между ним и Господом Богом, что он не претендует прослыть тем, кем не является, и доволен, что отец проповедник дал понять: «его подданные должны относить к Богу, а не к нему все, что они делают, находясь на королевской службе»{195}. На примерах ссылок на Давида и Людовика Святого король очень хорошо усвоил уроки священного красноречия.

Отцу Ломбару не помешали довести до конца службы пасхального поста, но больше его не приглашали…

«Интересы Неба»

Тартюф, это все знают, брал на себя обязанность защищать motu proprio (по собственному почину) «интересы Неба». Когда же Людовик XIV посвящал себя защите этих интересов, он считал, что выполняет свои обязанности короля, осуществляет те или иные свои королевские права, свои королевские прерогативы. Начиная с 1516 года назначение епископа — одна из этих главных религиозных прерогатив монарха. Болонский конкордат предоставлял королю Франции эту привилегию, создавая этим самым опасность неверного выбора. Но Людовик XIV, которого часто упрекали в том, что он действует исключительно по собственному усмотрению, редко делал неверный выбор.

С самого начала своего личного правления он отнесся со всей серьезностью к распределению духовных должностей. После того как он поселился в Версале, лишь пять раз в году, по большим праздникам, он объявляет о назначенной на должность в бенефициях (епископствах, аббатствах). В своих «Мемуарах», предназначенных для Монсеньора, он написал: «Вероятно, нет более щекотливого вопроса для всей королевской власти», чем тот, который ставит перед ней выбор прелатов. Он говорил, что здесь следует хорошо подумать, тщательно взвесить заслуги. «Я всегда считал, что надо принимать во внимание три вещи: ученость, набожность и поведение»;{63} он поощрял докторов Сорбонны и великих церковных ораторов, подыскивал людей духовного звания, ведущих добропорядочную жизнь. «Святость в жизни, — писал Фюретьер, — вот что делает прелата значительным»{42}.

В результате такого скрупулезного подбора и разных мер предосторожности, как свидетельствует один видный историк Церкви, «правление Людовика XIV по сравнению со всеми временами современной истории было тем правлением, когда происхождение учитывалось меньше всего, чтобы быть произведенным в епископы»{282}. Если Шуазели, Ноайи, Клермон-Тоннеры являются представителями высшей знати; д'Аргуж и Лабурдонне происходят из хороших дворянских семей; если в лице представителей целых семейных кланов, как Кольберы, Бошары-Сароны, Летелье и Фелило мы находим в церкви лучших представителей судейского сословия, то многие епископы этого времени — скромного происхождения, а такие как Малезье, Вертамон, Акен, — выходцы из среды, близкой к разночинцам. Анселен, Декло, Валло, Жоли, Маскарон или Флешье — представители мелкой буржуазии. Если вы добавите к этому видных прелатов, выбранных Ришелье, Мазарини и Венсаном де Полем, — Павийона, епископа Але, нашего святого как Карло Борромео; Коле, епископа Памье; Вьалара, епископа Шалона; Анри Арно, епископа Анже — все они янсенисты, все добродетельны{284}, — вы увидите, насколько обманчив образ прелата, молодого и честолюбивого куртизана, постоянно оставляющего свой приход, чтоб поехать в Париж или в Версаль ради своих честолюбивых планов или получения удовольствий. Много легенд было создано в этой области. Сен-Симон упрекает Людовика XIV в том, что в конце правления он насаждает в епископствах «простолюдинов из Сен-Сюльпис», ревностным защитником которых якобы был герцог де Бовилье. Вы напрасно искали бы среди прелатов тех времен этих учеников Олье. По высказываниям других людей, Людовик XIV прежде всего заботился о том, чтобы не выбрали янсенистов. Но на практике мы часто встречаем августинцев-янсенистов: это Эспри Флешье и кардинал де Ноай. Янсенисты нисколько не прячутся: их зовут Шуазель, епископ города Турне (никакой другой город так не дорог Людовику XIV, как Турне); Соанен, епископ города Сенез; Кольбер де Круасси, епископ города Монпелье. Отец де Лашез на своих лекциях, читаемых по пятницам Его Величеству, — неверно называемых советом совести, — проявлял некоторую рассеянность.

Распределение других духовных бенефициев, конечно, было менее четким и менее демократичным. Эти прилежные придворные, которые, казалось, неразрывно связаны с Версальским дворцом, стерегут не только места сотрапезников или полковые должности. Им нужны должности каноников для их братьев, настоятельниц аббатств для племянниц или настоятелей для племянников. Пользование доходами с аббатства (назначение на должность безо всяких забот о душах, но со взиманием налога с бенефиция) законно оправдывает такого рода симонию (торговля церковным имуществом. — Примеч. перев.), которая сегодня нам кажется достойной сожаления. Отсюда следует, что часто аббатство было руководимо в духовном отношении монахиней, набожной горожанкой, а в административном — высокородной аббатисой, не проявляющей должного рвения. Но и здесь мы имеем один пример высокоморального поведения, который способен компенсировать злоупотребление симонией. Одного лишь такого, как аббат Ранее, достаточно было бы, чтобы оправдать систему предоставления бенефициев. Арман-Жан Лебутилье де Ранее, придворный аббат, с виду легкомысленный и волокита, сначала собирает должности и пребенды (доходы с церковного имущества. — Примеч. neрев.). Но смерть герцогини де Монбазон, его любовницы, отвращает его от светской жизни, и он полностью меняет свое поведение. Через несколько лет, проведенных в уединенных размышлениях, он поселился в Нотр-Дам-де-ла-Трапп, аббатстве ордена цистерцианцев, с которого он получает доходы. Он реформировал аббатство невероятно энергично, заработав этим прозвище «аббат Буран», увлек за собой многие другие монастыри ордена цистерцианцев, пожелавших «строго соблюдать правила». Король знает все до мельчайших подробностей о его деятельности; и немногие современники остаются в неведении относительно того, насколько в 1700 году была поучительной его кончина. «Он умирает, лежа на земле, — рассказывает Сен-Симон, — подстелив солому и посыпав ее золой». Если пример де Ранее и представляет собой крайность, он логичен для того века. Ранее не единственный из тех, кто покинул двор и пошел в уединение, в монастырь. Письма маркизы де Севинье, дневник Данжо, мемуары Сурша показывают, что министры и военные, сотрапезники короля и знатные судейские часто отказываются от земных благ, чтобы думать лишь о спасении души. От Арно д’Андийи до министра Лепелетье, до самого конца правления это было обычным явлением. Современники отмечают эти перемены в поведении. Они ими восторгаются. И для них в этом нет ничего удивительного.

Если судить хотя бы по одному предоставлению бенефициев, можно было бы сделать вывод, что Людовик XIV заботился об «интересах Неба», а иногда даже активно способствовал их защите. В начале правления, которое было временем завоеваний и любовных увлечений, и до конца его, времени набожности, ему всегда удавалось избегать худшего и находить лучший выход. Нельзя с уверенностью сказать, что в отношении с орденами и конгрегациями предпринятые им шаги были такими же удачными. Он очень доверял иезуитам, чуть было не разделался со сторонниками Жана Эда, все время выкалывал свое нерасположение к конгрегации ораторианцев. Не будем говорить о преследовании и разрушении Пор-Рояля.

Одно лишь досье иезуитов потребовало бы объемистого труда. Эти религиозные деятели, тогда всецело подчиненные Папе, будучи королевскими духовниками (и, следовательно, ответственными за назначение на церковные должности), утвердившиеся на своих позициях наставников высшей знати и воспитателей элиты, имели, безусловно, слишком большое влияние на короля. Отец Анни с 1654 по 1670 год, отец Феррье с 1670 по 1674 год, отец де Лашез с 1675 по 1709 год, отец Летелье до конца правления пользовались большим доверием, чем какой-либо министр. Анни, которого Блез Паскаль разругал в своих «Письмах к Провинциалу», был ярым антиянсенистом. Лашез (которого Сен-Симон простил как дворянин и ловкий придворный) подпитывал враждебность короля против Пор-Рояля. Самым умеренным был отец Феррье (счастливый случай ему позволил выполнять свои функции в период Церковного мира). Самым беспокойным был Летелье. Его собрат Деларю сказал о нем: «Отец Летелье везет так быстро, что я боюсь, как бы он нас не опрокинул». Этот отец Летелье найдет способ испортить последние годы правления, навлекая на своего господина несправедливое и запоздалое недовольство, способствуя очернению образа короля. Известны слова Вольтера: «Общество, которое ему простило всех его любовниц, не простит ему его духовника». В 1715 году мнение народа было высказано в этих трех строчках:

Вы могли бы, великий король,

Следовать учению Иисуса Христа,

А не отдавать всю свою любовь его ордену.

Будущие поколения получили в наследство в полном объеме все эти высказывания. Мы позабыли сегодня, что иезуиты, какое бы подчас они ни вызывали раздражение, выступали во главе всех заграничных миссий (область, в которой сама Франция выступала тогда в первых рядах), являлись огромной силой, брошенной на народное образование, подъем которого ознаменовал правление Людовика XIV (в 1711 году у них 108 учреждений в королевстве, формирующих кадры нации, кадры для административной монархии), возглавляли научные изыскания и способствовали получению глубоких знаний в разных областях (Вольтер включает в свой список видных авторов эпохи Людовика XIV 32 имени иезуитов). Мы забыли, что даже преследуемые янсенисты продолжают представлять во французской Церкви очень сильную партию: в 1713 году, когда король подшучивает над отцом Летелье по поводу тех немногочисленных друзей, которых насчитывают иезуиты, духовнику в ответ удается назвать лишь шесть имен. Это заместитель прокурора Шовелен, докладчики в Государственном совете Ормессон и Жильбер (внук секретаря суда Донгуа), государственные советники Арменонвиль, Амело и Нуэнтель{224}. Мы забыли, наконец, как полезен был для короля Франции орден иезуитов, всесилие которого распространялось и на земные дела. Аббат Лежандр пишет в 1690 году: «Как во времена расцвета Австрийской империи иезуиты были австрийцами, так же они стали французами, когда Франция при Людовике XIV одержала верх не только над этой империей, но и над всей Европой. Впрочем, так как Людовик XIV всегда оказывал им милости и свое покровительство, удостаивал их чести, иезуиты всех стран всегда были рады продемонстрировать ему свое усердие»{54}.

Если Людовик XIV поощрял этот всесильный орден иезуитов и покровительствовал ему, у него не было тех же причин — несмотря на сходство названий — поддержать небольшой конкурирующий институт отца Жана Эда, конгрегацию Иисуса и Девы Марии. Этот бедный священник, хотя и был братом историка Мезре и ревностным миссионером нормандских и бретонских провинций, имел все основания бояться, что могут разогнать его конгрегацию. Королевские грамоты, подписанные Людовиком XIII в 1642 году, предоставляли этой новой конгрегации лишь временную привилегию. Анна Австрийская, которая участливо относилась к отцу Эду и просила его вести проповеди при дворе, ушла из жизни в 1666 году. Начиная с 1673 года на основателя ордена эдистов не прекращались литься потоки клеветы, рождающейся даже в среде приближенных короля. Его наперебой упрекали в том, что он злоупотреблял своей властью, вводя в литургию «новые праздники в честь сердец Иисуса и Девы Марии» (в этом пункте он следует за кардиналом Пьером де Берюлем, и является предшественником Маргариты Марии Алакок; за то, что он смешивал в какой-то степени почитание Девы Марии и воспоминание о Марии де Валле, монашке Марии, его прежней сподвижнице, ставшей образом для подражания; наконец, за то, что он одобрял взятое обязательство поддерживать точку зрения Рима, какой бы она ни была. С января 1674 года по май 1678 года у бывшего протеже королевы-матери были только одни неприятности. Он напрасно посылал прошения королю. Нужно было вмешательство архиепископа Парижа, чтобы избавиться от этого устоявшегося недоразумения.

Шестнадцатого июня 1678 года Жан Эд был наконец введен в Сен-Жермене в королевскую спальню. Людовик XIV прошел сквозь толпу вельмож, направляясь прямо к старому священнику, обратился к нему необыкновенно ласково и предоставил слово. «Ваше Величество, — сказал отец Эд, — склоняясь пред вами, я хотел бы выразить мою нижайшую благодарность за ту доброту, которую Ваше Величество оказывает и которую я имею честь и утешение еще раз почувствовать, прежде чем умру, и хотел бы публично заявить, что нет на свете человека, который относился бы к своей службе с большим усердием и рвением, чем я» (из этого видно, что даже святые стремились тогда подражать стилю придворных). И попросил короля оказать ему его «монаршее покровительство) и «милости». Людовик XIV ответил: «Я очень рад, отец Эд, вас видеть. Мне о вас говорили. Я уверен, что вы много работаете. Я буду рад повидать вас еще и буду вам помогать и оказывать покровительство во всех случаях». После этих любезных фраз, произнесенных перед придворными и архиепископом Арле, конгрегация Иисуса и Девы Марии была спасена, но ее достойный основатель должен был ждать четыре с половиной года этой аудиенции, которая дала ему покой.

Терзания ораторианцев

Даже если бы конгрегация эдистов, скромная по своему численному составу и ограниченная ареалом западных провинций, потеряла окончательно королевское покровительство или распалась (а ведь вместо этого она вновь набрала силу в 1678 году), то нельзя было бы серьезно упрекать в этом короля. Людовик XIV не был обязан точно взвешивать заслуги Марии де Валле или считать непреложной набожность, которая базируется на культе сердца Иисуса. Впрочем, всем реформаторам приходилось преодолевать разные трудности. Еще меньше понятно, почему король Франции так долго, с такой суровостью относился к такому институту, как конгрегация ораторианцев, уже достигшему своего расцвета, основанному у нас кардиналом Пьером де Берюлем, не прекращая всячески третировать этот институт, вместо того чтобы его поддерживать.

Напрасно она, конечно, соперничала с орденом иезуитов. Ее семьдесят два коллежа были ничем не хуже коллежей ордена иезуитов. Конгрегация ораторианцев имела также отличные семинарии. У нее было меньше ученых и писателей, чем у соперничающего с ней ордена, но кто скажет, не находилась ли она впереди него по глубине философского мышления (возьмем, к примеру, Мальбранша или даже Ришара Симона), по педагогической эффективности, красноречию (например, Маскарон, Массийон)? Иезуиты ставят себе в заслугу то, что они сражаются ad majorет Dei gloriam (ради вящей славы Господа), и, кажется, слишком стараются монополизировать такую борьбу. Может быть, церковь в век святых даже нуждалась в подобных соревнованиях и в напряженности, которые являются генераторами новых произведений, новых стилей? Может быть. Но Людовик XIV, вероятно, был бы мудрым и осторожным, если бы выступил лишь в роли арбитра в их состязаниях. Кризисы больших религиозных споров не являются настоящими кризисами. Король был достаточно тонким человеком, чтобы понимать это.

Вместо этого он встал на одну сторону и ошибся. Зачем было так поощрять сыновей Лойолы? Зачем было преследовать детей де Берюля? Конечно, в ту эпоху все были одержимы религиозными вопросами. Маркизы говорили о предопределенной благодати, как доктора Сорбонны. Богословие с некоторых пор вышло за пределы церквей, монастырей, библиотек: о религиозных доктринах спорили, как сегодня о политике. А Людовик XIV принадлежит своему веку. Он разделяет чувства, предрассудки этого века, определяет вкусы века. Но не надо забывать, что в этой области религиозной доктрины он считает своим долгом вмешиваться во все, как некогда это делал его прадед Филипп II Испанский, и проявлять чрезмерную заботу об «интересах Неба».

Духовники короля внушили ему, что отцы ордена ораторианцев с двух сторон соприкасались с ересью: принимая философию Декарта и объединяясь с Пор-Роялем. Генерал ордена ораторианцев старается, конечно, угодить королю. В 1653 году, когда Иннокентий X заклеймил все пять положений Янсения, отец Бургуэн старался приструнить своих священников. Что касается отца Сено (1663–1672), то он нравится Людовику XIV, и его институт на этом выигрывает десять мирных лет. Но руководство ораторианцев — одно, а мнение святых отцов — другое. Начиная с 1661 года многие ораторианцы навлекли на себя гнев наихристианнейшего короля. На следующий год отцы Дюбрей и де Жюанне (визитеры), отец Сегно (ассистент) были грубо высланы в провинцию по королевскому указу: они подписали антиянсенистский «Формуляр», но против своей воли и внутренне не приняли его! Вместе с тем некоторые регенты, считающие не совсем подходящим для них старый томизм, заменяли в своих лекциях Аристотеля и Фому Аквинского иногда Платоном, чаще Рене Декартом. Эти смелые выходки, которые совсем не нравились Сено, были расценены как опасные сначала архиепископом Арле (находящимся на этом посту с 1671 года), затем отцом де Лашезом. Смерть отца Сено, избрание на его место отца Абеля де Сент-Марта (1672–1696), который не был по душе ни Людовику XIV, ни архиепископу, повлекли за собой длительный конфликт, который подпитывался поочередно обвинениями то в янсенизме, то в картезианстве. Это были схоластические ссоры; там только не хватало контроверзы о поле ангелов. Людовик XIV здесь как бы предвосхитил придирчивый интервенционизм, именно тот, за который король Пруссии назвал Иосифа II «мой брат служка».

Два постановления совета (одно в январе, другое в августе 1675 года) поддерживают университет против парламента и запрещают принимать или преподавать положения, основанные «на принципах Декарта». Именем короля запрещено выражать волю Господа иначе, нежели устами Аристотеля или Фомы Аквинского. В том же году снова звучат предъявленные ордену ораторианцев обвинения в янсенизме: действительно, сам генерал де Сент-Март не скрывал своей приверженности святому Августину. Отныне все поводы хороши для неотступного преследования святых отцов. Ораторианца Бернара Лами, профессора философии в Анже, подозреваемого в картезианстве, теперь обвиняют в том, что он проповедовал подрывную политическую мораль. А не он ли заявлял, что «в состоянии невинности не было никакого неравенства в положении, а затем с греховностью появляется различие между людьми, из которых одни командуют, а другие подчиняются». И вот он удален из Анже королевским указом 10 декабря 1675 года. Спустя два года отец Пело, который стал преемником Лами в Анже, навлек на себя гнев властей, так как занял ту же самую позицию. Будучи картезианцем, он также показался враждебным королевской власти, когда провозгласил, что «светская власть коренится в обществе. Отсюда следует, что монархи получили ее непосредственно от общества, хотя по своему происхождению она божественна»{214}. Несмотря на покровительство Арно, своего епископа, Пело был осужден постановлением совета от 17 сентября 1677 года и выслан в Брив. В том же году король действует против другого ораторианца, толкователя Декарта, отца Пуассона. Внутри ордена ораторианцев положение было в высшей степени неясным. Менее дисциплинированные, чем иезуиты, ораторианцы опротестовывали открыто или тайно как циркуляры своей конгрегации, так и постановления королевского совета. Со своей стороны, слишком усиливая вмешательство, под воздействием Арле и де Лашеза, Людовик XIV превращал янсенистов в картезианцев, а некоторых картезианцев почти что в республиканцев.

Осенью 1678 года, в то время как по некоторым разрозненным, но многочисленным признакам уже можно было предвидеть близкий конец Церковного мира, генеральная ассамблея ордена ораторианцев пыталась утихомирить своих членов и успокоить Его Величество, навязав всем священникам формуляр (это было манией века), в котором в одно и то же время осуждался и Декарт и Янсений. До нас дошло любопытное свидетельство об этой капитуляции, скорее ловкой, чем искренней. В письме от 12 октября мадам де Севинье пишет Бюсси-Рабютену: «Иезуиты теперь еще более могущественные и злобствующие, чем когда бы то ни было. Они заставили запретить отцам ордена ораторианцев преподавать философию Декарта и, следовательно, как бы остановили кровообращение».

На деле, чтобы умилостивить короля, отец де Сент-Март отправил ему посланника, отца де Сайяна, друга Арле, которому поручили доложить об ассамблее конгрегации. В субботу 26 сентября в Сен-Жермене Людовик XIV по возвращении с мессы впервые принял ораторианца: «Ну, с этим покончено? — Ваше Величество, ассамблея закончилась так, как этого желали Ваше Величество. — Но это прошло единодушно (sic — так) со стороны всех? — Да, Ваше Величество, единодушно со стороны всех». На следующий день, когда была дана настоящая аудиенция, Людовик начал беседу таким образом (в стиле, который станет потом стилем Наполеона): «Итак, месье, назовите нам ваших руководителей, их имена, из каких они мест, опишите их характеры». А затем по поводу пунктов доктрины: «Эти вещи выше моего понимания. Вы ошибаетесь, если думаете, что я теолог. — Ваше Величество позволит мне сказать, я надеюсь, что я не считаю, что ошибаюсь. Господин архиепископ нас заверил, что Ваше Величество очень хорошо во всем разбирается и всегда все решает правильно». Людовик XIV улыбается и продолжает чтение докладной записки ораторианцев. Король доходит до пункта, касающегося философии Декарта, «которую король запретил по веским причинам». — «Да, по очень веским причинам. Нет, я не хотел помешать, чтобы ее преподавали, как ее преподают Монсеньору, но я не хочу, чтобы ее положили в основу доктрины»{214}. Несмотря на улыбки, расточаемые монархом, ссылка святых отцов не была отменена. Людовик сохранил в душе злобу, например, по отношению к отцу Лами, которого язвительно называл «ваш человечишко из Анже».

Отношения короля и этих церковных либералов оставались «скрипучими» до конца царствования. Король и его духовник будут продолжать их подозревать в ереси. Конечно, ни картезианская философия отца де Мальбранша, ни рациональная (или рационалистическая) экзегеза отца Ришара Симона, ни библейские комментарии отца Кенеля не займут «серединной позиции». Но все произошло так, как если бы отцов ордена ораторианцев подталкивали к интеллектуальному бунту, как если бы их обвиняли в том, что они изначально стремятся к независимости. После вооруженного мира началась настоящая война. Триумвират, состоящий из Людовика XIV, архиепископа Арле и отца де Лашеза, многократно пытался добиться отставки отца де Сент-Марта. Король его ссылал дважды; но генерал устоял до 1696 года. Французский орден ораторианцев спасла антипротестантская политика короля. В 1674 году король хотел было уже просто-напросто закрыть их коллежи. В 1685 году, поскольку королю нужны были миссионеры для протестантских провинций, он вновь вспомнил о качествах ораторианского ордена. Отставка де Сент-Марта, после того как он отбыл четырехлетнюю ссылку, избрание более гибкого генерала, отца де Латура, также немного смягчили ситуацию. Латур, очень тонкий церковный деятель, испанец по происхождению, был на хорошем счету у Его Величества, так как был августинцем только в глубине души. Он смог избежать обвинения в янсенизме и в то же время сохранил настоящую симпатию к Соанену, Ноайю и даже к Кенелю. Благодаря ему, а не королю орден ораторианцев просуществует, не испытав большого ущерба, до конца правления Людовика XIV.

Да простит нас читатель за то, что мы так углубились в размышления о доктринах, о дисциплинарных делах конгрегаций. Они помогают лучше понять личность Людовика XIV. Это предубежденное отношение к конгрегациям, к их генералам, к их оффисье, ассамблеям, эта постоянная инквизиция, которая доносит до Сен-Жермена или до Версаля самые незначительные высказывания преподавателей философии, не показывают нам короля с лучшей стороны. Под прикрытием защиты чести Господа больше проявляется не величие короля, а его тщеславие. Здесь речь идет уже не о религии и даже не о политике, а о полицейском надзоре. «Интересы Неба» совпадают с желаниями иезуитов и королевской авторитарностью.

Людовика XIV можно оправдать лишь в том, что он был искренен в своих убеждениях.

Четко предначертанный путь набожной жизни

Неудивительно, что, идя в фарватере Тридентского собора и следуя его логике, король Франции считал своим долгом бороться против реформы, поддерживать томизм против новаторской философии и даже энергично противостоять янсенизму; ибо этот янсенизм, вышедший из Контрреформы, воинствующий и страстный, мог быть воспринят как карикатура на Контрреформу. Вот почему Людовик XIV посчитал нужным подвергать всяческим гонениям инакомыслящих. Как и все христиане того времени — и католики и протестанты, — он был нетерпим. (В обществе, где допускается существование двух правд, пусть даже неравных, можно терпимо относиться к той, которая считается менее совершенной; но там, где есть лишь одна-единственная правда, терпимо относиться к заблуждению — значит наносить ущерб правде…) Нельзя, однако, отождествлять нетерпимость и фанатизм. Вольтер, который был знатоком в этом деле, рассудил очень верно: в 1702 и 1704 годах фанатизм был не в стане Людовика XIV, а в стане камизаров. В самом деле, можно себе представить, что обстоятельства вдруг вынуждают человека, не исповедующего крайних взглядов, занять какую-либо крайнюю позицию.

Религиозная позиция короля — и я не побоюсь это лишний раз повторить — совпадает с позицией Боссюэ: он занимает промежуточное место между экстремистами-догматиками и экстр емистами-моралистами. Он придерживается так называемого «среднего пути», того самого, который проповедовал будущий Кондомский епископ (Боссюэ. — Примеч. перев.) в надгробном слове, произнесенном на похоронах Никола Корне (1663): «Надо придерживаться “золотой середины”: это тропа, где справедливость и мир заключают друг друга в объятия, иными словами, где встречаются истинная прямота, и надежное спокойствие совести: Misericordia et veritas ooviaverunt sibi, justitia et pax osculatae sunt (“Доброта и правда рядом соседствуют, справедливость и мир облобызались”)»[82].

Этот средний путь также соответствует определенной манере себя вести. «Делайте так, — пишет Блез Паскаль, — как поступали с самого начала, искренне веря, окропляя себя святой водой, заказывая мессы и т. д.». Посмотрим, как поступал Людовик XIV (у которого не было никакой необходимости притворяться, что он верит). После его смерти задавались вопросом: носил он власяницу или нет?{87} Но начиная с 1661 года его подданные видят, что он ежедневно слушает мессу. Может быть, он это делает вначале без особого энтузиазма. Будь он простым дворянином, он довольствовался бы одной воскресной службой. Но он был королем. Он считает своим долгом перед Богом слушать мессу каждый день, чтобы сподвигнуть своих подданных ходить на службу в церковь хотя бы каждое воскресенье. Аббат Шуази уверяет нас, что Людовик «пропустил мессу лишь один раз за всю свою жизнь»{24}. В версальский период жизни, по свидетельству Данжо и Сурша, короля приносили в церковь на портшезе, когда у него были приступы подагры. Когда он был серьезно болен, он слушал мессу, лежа в постели (так было, например, 3 ноября 1701 года{97}). Такая набожность не ограничивается желанием прослушать несколько месс или окропиться святой водой!

Я знаю, что Людовика XIV часто упрекают — и не только Мадам Елизавета-Шарлотта и Сен-Симон — в том, что он исполняет обряды немного по-крестьянски. В то время, когда уже начинают продавать или раздавать молитвенники, он довольствуется тем, что читает молитвы, перебирая четки. Мадам рассуждает как протестантка, а Сен-Симон как сноб. А вообще, это трогательное зрелище: столь славный монарх вдруг начинает вести себя как самый скромный из его подданных, предпочитая брать пример с мытаря, нежели с фарисея. Раз уж король верит как простолюдин, как утверждает кардинал Флери, почему он не будет вести себя и во время богослужения как все простолюдины в его королевстве? Франсуа де Ласаль, который призывал всех присутствовать ежедневно на мессе, не требовал строжайшим образом следить за ее ходом. Месса была для него «стержнем для духовной гимнастики», а «размышления над таинствами»{41} — это лучший способ к ней приобщиться. В XVII веке все знали, что именно чтение молитв с перебиранием четок и было не чем другим, как размышлением о радостных, мучительных и славных таинствах христианской веры. Вот почему духовники короля никаких претензий к нему не предъявляли за то, что он ограничивается чтением молитв, перебирая четки.

Набожность Людовика XIV постоянно возрастает. Это стало заметно всем после переезда двора в Версаль и после победы мадам де Ментенон над маркизой де Монтеспан; после смерти Марии-Терезии эта тенденция еще усилилась. «Я думаю, — пишет Франсуаза д'Обинье (мадам де Ментенон. — Примеч. перев.) своему брату 28 сентября 1683 года, — что королева попросила Господа Бога о наставлении своего двора на путь истинный, а метаморфоза короля просто восхитительна, и даже дамы, которые как будто не очень близки к нему, выстаивают все службы до конца… В обычные воскресенья посещаемость церкви такая же, как в пасхальные дни»{65} (среди этих прекрасных дам фигурирует и маркиза де Монтеспан). Как раз в этот период времени король тайно бракосочетается с мадам де Ментенон (по всей вероятности, в ночь с 9-го на 10-е сентября 1683 года), и с этого момента события стали развиваться весьма стремительно. 3 апреля 1684 года, на второй день Пасхи, монарх во время церемониала утреннего туалета «неодобрительно высказался во всеуслышанье о тех придворных, которые не говеют и не причащаются, и добавил, что он испытывает большое чувство уважения к тем, которые это регулярно делают»{26}. В марте 1685 года двор узнает, «что Его Величество король распорядился, чтобы во внутренней церкви Версаля стали регулярно проводить по воскресеньям и четвергам особые короткие службы»;{26} в апреле Версаль узнал, что принц де Конде, который, как утверждают, не причащался целых семнадцать лет, говел, как полагается, причащался на Страстной неделе, и принял Святые Дары{97}. В мае король отчитывает свою невестку, Мадам, прибегая к помощи своего и ее духовников; он ей ставил в вину то, что она плохо следит за порядком в своем доме, легкомысленно подсмеивается вместе с принцессой де Конти над любовными эскападами своих «барышень»{87}. Через год после этого (в июне 1686 года) Мадам уверяет, что придворные набожные дамы совсем впали в ханжество; 1 октября 1687 года она пишет: «Двор стал таким скучным, что хочется отсюда бежать». Мадам де Лафайетт того же мнения. «В настоящее время (1688), — говорит она, — без проявления набожности нет тебе спасения при дворе, как и в мире ином». Ибо «образ жизни так же переменчив, как моды; нравы французов меняются с возрастом короля»{77}. Итак, если вера короля остается неизменной, то набожность его возрастает. Мадам говорит, что она не узнает своего деверя; а маркиза де Ментенон считает, что он теперь «настоящий христианин и по-настоящему велик». Скоро появятся в Сен-Сире монашки, которые будут «всю жизнь молить Господа о том, чтобы его причислили к лику святых»!{66}

Версальская хроника, по свидетельству Данжо, порой сливается с хроникой религиозной практики короля. «Осажденный христианин» — так называет Людовика XIV Пьер Гаксотт. «Осаждают» короля морганатическая супруга, духовник и обе ханжествующие партии (в 1709–1710 годах была партия ханжей мадам де Ментенон и другая ханжеская партия, во главе которой стояли герцоги Бургундский, Бовилье и герцогиня де Шеврез; Монсеньор руководит третьей партией — умеренных){94}. Людовик XIV умножает «подвиги» благочестия. В 1693 году даже на войне «он присутствует каждый день на краткой службе»{66}. Он исповедуется и причащается теперь, по крайней мере, пять или шесть раз в году. Правда, в то же самое время герцог де Бовилье причащается и принимает Святые Дары три раза в неделю{224}. Вся Страстная неделя уходит у короля почти полностью на то, чтобы молиться, слушать проповеди, присутствовать на службе. В Великий четверг он в своем церковном приходе моет ноги бедным, в пятницу поклоняется Кресту, в субботу причащается и прикасается к струпьям золотушных; в Пасхальное Воскресение он слушает мессу и присутствует на вечерне, а также на короткой службе в 6 часов вечера»{26}. Он практически посещает все торжественные службы, посвященные святым, столь частые в те времена, никогда не ловча и не поступая против своей совести, он ходит пешком от одного места паломничества до другого. «Газетт де Франс» повествует обо всем этом, выделяя «праведные дни» Его Величества, то есть те дни, когда король причащается. Эти «праведные дни» — мы уже упоминали об этом — для короля являются удобным случаем, чтобы объявить о новых избранниках на церковные бенефиции. Эти дни в основном проходили так: исповедь, присутствие на вечерне, длительная беседа с исповедником, затем месса, прикасание к струпьям золотушных, опять вечерня и проповедь. Распределение бенефициев предназначено для элиты, прикосновение к больным — исключительно для народа. Король никогда не уклоняется от этого религиозного и королевского долга. Когда он плохо себя чувствует, он прикасается лишь к нескольким десяткам больных; в обычные дни, когда он здоров, он принимает до двух тысяч золотушных. Маркиз де Сурш, который записывает очень тщательно все подробности этих мероприятий, рассказывает о том, с какой сосредоточенностью, с каким милосердием Людовик XIV относится к этой тяжелой задаче.

Прошло триста лет. Иногда мы делаем несколько поспешный вывод, что король находился полностью во власти своей Ментенон и своего духовника де Лашеза, что король — ханжа, придающий слишком большое значение обрядности, вместо того чтобы остаться на позиции золотой середины. На самом деле Людовик XIV никогда от нее не отступал. Говорили, что он ввел при дворе порядок нравственной скованности. А он ввел разумный распорядок. Высшая знать не сразу стала набожной и святой. Мадам достаточно об этом рассказывает, она же одновременно сокрушается как по поводу ханжества, которое в моде в то время, так и по поводу того, что содомия получила слишком большое распространение. Людовик XIV разбушевался однажды, в 1682 году, и наказал молодых приверженцев этого распространенного по ту сторону Альп порока. Это не были какие-то проходимцы, среди них были представители таких фамилий, как Лотарингские, Буйоны — все друзья Монсеньора{97}. В основном их корили за то, что они пытались «совратить» детей Его Величества. Впрочем, наказание не было слишком строгим; простое удаление из Версаля на несколько месяцев. Наконец, надо напомнить, что нравственная извращенность герцога Ванд омского не помешала ему пользоваться расположением короля и самыми большими почестями.

Людовик XIV показал ту же умеренность в отношении спектаклей. Мадам де Ментенон и ханжи всех кланов, объединившись, организовали крестовый поход против театров и балетов при дворе, попросили короля, чтобы он запретил их. Монарх же решил, что он не будет посещать их очень часто, но отказался запретить представления даже в своих дворцах. Когде же маркиза или какая-нибудь другая высоконравственная особа надавливали на него, чтобы он сыграл роль Савонаролы, он отвечал, что его благочестивая матушка Анна Австрийская, о которой он до сих пор скорбит, всегда любила театр и не утратила от этого свои добродетели; она даже посоветовалась с докторами Сорбонны и получила их согласие.

Людовик XIV был одержим мыслью о спасении души — здесь мадам де Ментенон не ошиблась и в некотором отношении достигла своего, — но король не пошел на крайние меры. Иногда утверждают, что он хотел раскаяться в том, что грешил принародно, но до 1691 года он еще держит маркизу де Монтеспан при дворе и дважды предоставляет их внебрачным детям повышение в ранге (в 1694 ив 1714 годах), вызвавшее зависть и считавшееся лишенным приличия. Он умеет настаивать на своем, даже лежа на смертном одре. Он восхищается умом и набожностью маркизы де Ментенон, но не всегда разделяет ее рвение. Он слушает отцов де Лашеза и Летелье, но не всегда следует их настойчивым, а иногда и несвоевременным советам.

У него было сильно развито здравомыслие — такое же, как у Генриха IV, — оно защищает Людовика XIV от всякого рода перегибов, пуританства и суеверия. Ничего не изменилось с того майского дня 1682 года, когда он обратился к королеве, МарииТерезии, супруге Монсеньора, к отцу и сыну Вильруа, герцогу де Шаро, к Креки и к некоторым другим с просьбой перестать приписывать гневу Всемогущего (так как Господь одобряет галликанскую декларацию Четырех положений) небольшое землетрясение, происшедшее недавно во Франции{97}.

Тот же здравый смысл проявят король и Боссюэ в вопросе квиетизма. Король и лучший богослов королевства не стремятся покончить с мистицизмом. Они покажут крайнюю неосторожность Фенелона, опасность вульгаризации (как было в случае с мадам Гийон) религии вне догматов, безумия тех, кто приглашает на спиритические сеансы высокой ступени большое количество неподготовленных и никем не руководимых детей. Жаль, что в вопросах о религиозном плюрализме Людовик XIV не продолжал также занимать позицию золотой середины. Но у короля была очень небольшая возможность маневрирования в протестантском вопросе. Мы это сейчас увидим.

Глава XXI.

РЕЛИГИОЗНОЕ ЕДИНСТВО, НАЦИОНАЛЬНОЕ ЕДИНСТВО

Усердие в интересах Господа и исповедования истинной веры — лишь только это, Ваше Величество, освящает королей.

Бурдалу

Драгуны за неделю обращали в то время в католичество больше протестантов, чем миссионеры за целый год… Этот способ обращения был несколько новым, но он продолжал давать хорошие результаты.

Маркиз де Сурш

Быть трубочистом — недостойное ремесло для старого советника.

Ламуанъон де Бавиль

Остатки этой секты мало-помалу будут испытывать к религии, во всех ее внешних проявлениях, безразличие, которое пугает. Если бы теперь кто-то захотел заставить их отречься от христианства и следовать Корану, стоило бы им только показать драгунов.

Фенелон

Я убежден, что Господь присовокупит к своей славе тот труд, на который он меня вдохновил.

Людовик XIV

После подписания Нимвегенского мира Людовик XIV достиг — таково всеобщее мнение во Франции и в Европе — вершины своей славы. Во «Всеобщем словаре» можно прочесть: «Король Франции является арбитром в делах мира и войны», «король Франции является самым могущественным монархом христианского мира», «европейцы считают короля Франции самым великим и самым могущественным королем Европы. Его называют наихристианнейшим королем. Король Людовик XIV — самый великий король, какой только был со времен установления монархии»{42}. Но даже эти сентенции позволяют представить себе всю глубину религиозного и политического кризиса, который охватит восьмидесятые годы XVII столетия. В самом деле, два властелина Европы не принимают как установленную истину это превосходство наихристианнейшего короля — император и Папа. Папа оспаривает это положение: он ставит в упрек французским министрам их попытки, предпринимаемые с 1614 года, превратить идею об абсолютной независимости короля от папства в основной закон, в конституционный принцип. Этим Папой является с 1676 года Иннокентий XI. Он не соглашается с тем, что Людовик XIV расширил свои привилегии, связанные с регалиями; своим бреве от 1678 года он нам предписывает отменить королевские тексты, относящиеся к регалии, непомерно расширенной в пользу короля Франции{131}.

Итак, все уже готово, чтобы положить конец Церковному миру, который позволил в течение одиннадцати лет спокойно дышать протестантам, опубликовать свои прекрасные книги августинцам, позволил достигнуть своего апогея Контрреформе в передовой стране, где есть самые эрудированные прелаты (как Павийон, епископ города Але), самые святые монашки (как бенедиктинки из Фармутье-ан-Бри), самые образованные духовные лица (как Мабийон, монах в Сен-Жермен-де-Пре), самое просвещенное духовенство (Вольтер в «Веке Людовика XIV» впишет в список самых выдающихся литераторов 65 духовных лиц), самые подкованные богословы (Боссюэ, Арно), самые блестящие христианские философы (его преподобие отец де Мальбранш из ордена ораторианцев) и в которой, однако, протестантизм не может развиваться в полной мере.

Вместо того чтобы игнорировать провокации Иннокентия XI, поддерживать религиозный мир, который превратил бы войну иезуитов против ораторианцев в мирную дуэль в области красноречия, педагогики, науки; вместо того чтобы позволить медленно угасать французскому протестантизму, образ мышления которого больше не обновлялся и члены которого были бы рано или поздно притянуты мощным магнитом тогдашнего католицизма, король захотел подменить неизбежную, но медленную эволюцию своей волей, захотел управлять событиями. За столкновения Людовика XIV с Папой поплатится, в конце концов, янсенизм; преследование протестантов будет следствием нарушения религиозного мира. Между двумя молебнами, которые объявлялись колокольным звоном во имя славного Нимвегенского мира, тонкие наблюдатели подметят несколько тревожных фактов: королевское заявление, направленное против еретиков и отступников и свидетельствовавшее о пробуждении антипротестантской вражды; кончину герцогини де Лонгвиль, этой «матери Церкви»{96}, защитницы Пор-Рояля (15 апреля 1679 года); новое бреве Иннокентия XI о религии; наконец, разжалование Арно де Помпонна (18 ноября), представляющего партию августинцев в совете короля.

Людовик не мог, конечно, прочитать словарь Фюретьера от корки до корки, но ему уже докладывали и не прекращали повторять, что он является «арбитром в делах мира и войны», «самым могущественным королем христианского мира» и даже что «он самый великий король, который когда-либо был со времен установления монархии». И как могло быть, что в то время, когда Людовик XIV считался самым могущественным королем всего христианского мира, ему смел мешать какой-то агрессивный Папа, которому диктует все его бреве Жозеф де Камбу — аббат из Поншато, убежденный янсенист? Вот этим может быть объяснено принятие новых мер против янсенизма.

Но можно ли преследовать протестантов под тем предлогом, что сторонники Пор-Рояля раздражают своим поведением? Причины здесь почти все те же. Можно ли быть самым могущественным королем всего христианского мира и терпеть религиозный дуализм, который не допускается в то время ни одним христианским властелином? И как это самый великий король в мире не мог бы вдруг найти способ обойти эдикт, направленный на примирение, но уже устаревший (1598), составленный, вероятно, в силу временных обстоятельств?{119} С другой стороны, если опять все сильнее разгорается ссора с Римом, то король может победить, лишь опираясь на свое духовенство. Но это духовенство может оказаться частично галликанским, частично янсенистским. Поэтому, чтобы добиться всеобщей поддержки, надо учитывать его предрассудки, его чувства, надо исполнить некоторые из его пожеланий. А его давнишним, сокровенным, страстным, непреходящим желанием, впрочем, почти не осознанным, было желание добиться религиозного единства путем искоренения протестантизма.

Ненависть к ереси

В самом деле ничего не изменилось со дня коронации, когда Людовик XIV поклялся искоренить ересь и когда епископ Монтобана дал ему понять, что он может без промедления исполнить эту клятву. Ничего не изменилось с того дня 1660 года, когда молодой король так холодно принял делегатов национального протестантского синода. Ничего не изменилось и в самом короле, которого укрепили в антипротестантизме его духовники и Парижский архиепископ. Но ничего не изменилось и в народе, который был еще более враждебным, чем король по отношению к раскольникам.

В королевстве в целом и на юге в частности «так называемый реформат» — это чаще всего вельможа в деревне или богатый мануфактурщик; «папист» же — бедняк. Протестант — образованный человек; у самого бедного протестанта есть Библия. У католика редко есть катехизис или молитвенник. У протестанта — тенденция презирать католика, плохо знающего Слово Божие, для которого абсолютно недоступен язык Ханаана, суеверного, считает он, и идолопоклонника, часто под предлогом восхваления евангелической бедности скрывающего свою лень. Католик, подбадриваемый своим кюре, испытывает чувство зависти и ненависти к этим гордецам, которые отказываются снять шапку перед проходящей процессией, преклонить колена в церкви, попросить заступничества у святых покровителей, совершить паломничество, поститься. Католик берет реванш в течение тех дней, когда вдруг нагрянет в город какая-нибудь комиссия и когда самые гордые протестанты оказываются почти вынужденными сидеть как осажденные в своих богатых жилищах.

Образованные буржуа, дворянство или духовенство не так проявляют ненависть к еретику, как клеймят ересь и указывают на ее опасность. Существуют, если не вдаваться в подробности, две опасности в ереси: угроза вере и разложение нации. Ибо претензии наших предков-католиков к протестантам прежде всего религиозного характера, а потом уже политического. В словаре Фюретьера постоянно есть этот двойной подход. А его определения поражают как пословицы, выдавая чувства и предрассудки окружающих. И оказывается, что протестантизм, поданный сперва как мрачная ересь, как секта, находящаяся за пределами Церкви, затем изобличается как преграда для политического и нравственного единства в королевстве.

Неприятие начинается с источников веры. «Еретики злоупотребляют Священным Писанием, они искажают его смысл». Пасторы «неправильно называют себя толкователями Святого Евангелия». Эти «так называемые реформаты» являются попросту раскольниками: «Гугеноты отделились от католической

Церкви, теперь они больше не принадлежат к той же самой общине». В основном они еретики. «Доктрина, которую проповедуют кальвинисты, заклеймена», «большинство утверждений еретиков ложны»; «догмы еретиков в большинстве своем являются богохульными». «Наши бедные заблудшие братья» не только отрицают пресуществление (чудо полного превращения субстанции во время Тайной вечери), «пользуются обманчивыми и софистическими рассуждениями» (намек на протестантский тезис духовного присутствия Иисуса Христа в хлебе и в вине), но и оспаривают еще многие пункты учения. Они отказываются, в частности, «чтить образы, мощи, память о святых, о мучениках». Кроме того, они «упорствуют в своих заблуждениях». Таким образом, эти протестанты, богословие которых отступает от богословия Рима, «сильно нарушают церковный порядок и дисциплину». Вот так дело обстоит в области верований.

Но, говорится в той же энциклопедии, смута не ограничивается церковной сферой. «Ереси обычно вызывают большие пожары в королевствах»; «еретиков всегда обвиняли в том, что они большие путаники, желающие посеять смуту в государстве». Еще живы воспоминания о религиозных войнах XVI века и о недавних восстаниях времен Людовика XIII. «Гугеноты, — пишет Фюретьер, — часто вызывали волнения во Франции, сеяли смуту»; «надо было вооружаться, чтобы подавить дерзость, наглость еретиков, бунтарей»; «Нантский эдикт был заключен с большей торжественностью, чем все другие миротворческие эдикты. Еретики сильно злоупотребляли теми возможностями, которые им предоставляли миротворческие эдикты». Приводимые далее примеры даются в настоящем времени: «Ересь — причина смут и расколов в государстве», «людям разных стран и разных религий трудно сосуществовать». Итак, мы видим, что психологически оправдывается поговорка, в то время принятая всеми: «Cujus regio ejus religio» («Чья страна — того и вера»). «Совместимость характеров поддерживает мир в семье, а религиозная совместимость — гарант мира в государстве»{42}. Таким образом, даже если бы так называемая реформированная религия перестала быть в институционном и политическом смысле государством в государстве, у нее осталось бы во Франции свое особое мировоззрение и свое особое мироощущение, которые повредили бы гармонии национального мировосприятия. Голландская война частично проиллюстрировала этот тезис, когда некоторые французские протестанты плохо скрывали свою симпатию к Вильгельму Оранскому.

Нельзя отделить политическую область от религиозной. Они безнадежно переплетены. Структура Протестантской церкви вызывает раздражение у янсениста так же, как у иезуита, у прелата так же, как у деревенского жителя, шокирует ремесленника так же, как и простого работника. Она пресвитерианская, то есть приходская самоуправляемая; и она синодальная, то есть подчинена режиму Ассамблеи. Можно рассматривать каждый приход, местную церковь как маленькую республику. Хотя «Наставление в христианской вере» Жана Кальвина было посвящено Франциску I и хотя эта знаменитая книга проповедовала подчинение христианина королю, у всякого кальвиниста репутация республиканца. Кроме того, иностранные примеры, как Женевы, так и Соединенных Провинций, способствуют тому, чтобы дать определенное направление французскому протестанту, накладывают на него волей-неволей отпечаток демократии. Виконт, принц де Тюренн, который охотно принял бы епископскую иерархию на английский манер или политическое подчинение лютеран севера, клеймил пресвитерианский режим. Эта несовместимость очень способствовала его обращению в католичество осенью 1668 года.

Преследование еретиков

Со времени этого знаменитого обращения де Тюренна в католичество прошло больше десяти лет. Король, делавший большую ставку на религиозное объединение знати, отмечает, что оно не идет быстрыми темпами. Действительно, некоторые государственные мужи, например маршал Шомберг, готовы отречься от своей веры, но у них, как правило, такие жены, веру которых поколебать невозможно. (При жизни своей жены де Тюренн никогда не сделал бы этот шаг, какими бы убедительными ни были апологетические аргументы Боссюэ.) Эта анекдотическая деталь не ускользает от монарха. Король не знает зато, что протестанты в целом и французские протестанты в частности не принимают иерархические аргументы со ссылками на авторитет, как в философии. Сорок герцогов могли бы обратиться в католичество и не увлечь за собой триста — четыреста рядовых протестантов. Людовик XIV забывает также, что протестант его королевства, будучи одновременно протестантом и французом, наделен непомерным духом противоречия.

Этот протестант пережил закрытие и разрушение нескольких храмов, начиная с 1659 по 1664 год, ужесточение существующих положений Нантского эдикта, налеты католических миссионеров, массовые сборы в пользу протестантов, обращенных в католичество (которыми управляет академик Пеллиссон, с 1676 года использующий королевские доходы, обеспеченные регалией, чтобы выдавать премии протестантам, перешедшим в католичество и испытывающим денежные и профессиональные затруднения){216}. Этот протестант терпит запрет на эмиграцию. Этот протестант читает или не читает католическую Библию, переведенную для него{230}, катехизисы, составленные для него, книги, знакомящие его с религиозными спорами, написанные хорошим стилем, предназначающимся для его наставления. Если он убежденный кальвинист, ему достаточно крепко держаться за свою Библию, за воскресные службы, за своего пастора. Если он умеренный кальвинист, он сближается nolens-volens (волей-неволей) с религией большинства французов.

При таком ритме Франция стала бы, конечно, полностью католической между 1730 и 1760 годами.

Но король, если и не знает, что Провидение продлит ему жизнь до 77 лет, прекрасно понимает, что он умрет до 1730 года. Поэтому ему не терпится добиться единства, о котором он мечтает. Он хочет, чтобы оно вошло как составная часть в ореол его славы, стало вершиной его царствования. Уже в начале 1679 года он твердо решил добиться этого единства. Его решение искоренить французский протестантизм возникло в это время. Отмена Нантского эдикта уже заложена в принудительных мерах самого эдикта; эти меры в течение всех десяти лет только и будут создавать для гугенотов все более и более невыносимые условия. Теперь общепринято отрицать влияние Лувуа в этом деле; и, конечно, у нас нет ни единого доказательства, подтверждающего его усердие. Но тот, кто размышляет над хронологией правления Людовика XIV, должен отметить, что неодинаково удачные меры, связанные с проведением политики присоединений, двоякое использование дела об отравлениях, постройка канала на реке Эр, второе опустошение Пфальца, «драгонады» совпадают по времени с его полномочиями и с периодом его самого большого влияния. А при абсолютной монархии и на той стадии доверия, которой достиг министр, почти не бывает совпадений. Пока не будет доказательств, ограничимся только предположениями. Если маркиз де Лувуа не подталкивает открыто к преследованию протестантов, его отец Летелье, канцлер с 1677 года, не скрывает своего антипротестантизма; а в это же время соперничающий клан, Кольбер и его сын Сеньеле, являются сторонниками statu quo (статуса-кво).

В 1679 году предпринимаются суровые меры против еретиков и отступников и вводится самое строгое предписание в отношении отрекающихся. В июле по эдикту ликвидируются палаты Тулузы и Гренобля, в которых соблюдалось равное количество католиков и протестантов:{201} итак, еще одна часть нантских гарантий рушится. Королевским постановлением в июне 1680 года всякому католику запрещается переходить в протестантство; другое постановление, датированное ноябрем, приглашает должностных лиц магистратуры посещать больных протестантов и пытаться их обратить в католичество. За несколько месяцев до этого была запрещена должность акушерки для протестанток. В 1681 году еще крепче затягивается удушающий узел. 18 марта де Лувуа разрешает использовать «драгонады» в Пуату{261}. Речь идет о политике ускоренного обращения в католичество, которую только что придумал местный интендант Рене де Марийяк; вместо того, чтобы заставить плохих налогоплательщиков обеспечивать жильем военных — в то время не было казарм, — это бремя было возложено на протестантов со всеми вытекающими неприятностями — грубостью и принуждением. А в апреле становится известно, что «новообращенные» в католичество освобождаются на два года от обязанности предоставлять жилье солдатам. 17 июня король выносит решение, что дети гугенотов смогут выбрать католицизм в возрасте семи лет (сознательный возраст по-церковному) и что родители не будут иметь право отдавать их за границу для воспитания в протестантской вере. В течение всего 1681 года ревностно служащие интенданты будут в меньшей или большей степени подражать своему собрату Марийяку. Они будут пересылать в Версаль оптимистические статистические данные, и Людовик XIV, принимающий за реальность свое желание привести к религиозному единству, будет себя убеждать, что достаточно продолжать усиливать принуждения, чтобы увеличить число обращенных в католичество.

В 1682 году еще больший размах приобретут печально известные «драгонады» и станет неукоснительным применение положений Нантского эдикта. В мае, например, жители Пуату были свидетелями разрушения протестантского храма в Ламот-СентЭре{32}. Летом «законно» разрушают два-три храма в неделю{135}. А по королевскому законодательству незаконнорожденные гугеноты будут насильно воспитаны в римско-католическом духе (31 января); запрещается эмиграция протестантских моряков и ремесленников (18 мая); не разрешается протестантам приобретать профессию нотариуса, прокурора, судебного исполнителя, полицейского (15 июня), заседателя суда или помощника юстиции (16 июня). 14 июля государство накладывает жесткий запрет на выезд гугенотов из королевства: все имущество нарушителей будет подлежать конфискации. И как будто бы всех этих мер было недостаточно, декларация от 30 августа запрещает протестантам собираться вне храмов и без пасторов; эдикт от 7 сентября уточняет, чем рискуют французские протестанты, которые эмигрировали бы; другой эдикт предоставляет приютам имущество, которое протестанты отдают или завещают бедным!{91} При такой сложной игре, так как «драгонады» не прекращаются, понятно, что статистические данные интендантов и даже епископов живо интересовали короля. А как только он допустил первую психологическую ошибку, считая законными и серьезными многочисленные «обращения в католичество», он обрек себя на то, чтобы продолжать верить в это и поддерживать политику отречений от протестантской веры, а также на то, чтобы его доверенные люди продолжали вводить его в заблуждение.

В марте 1683 года по другому эдикту предусматривалось публичное покаяние и изгнание всякого пастора, который примет обращение в протестантство человека, исповедовавшего римско-католическую веру. 22 мая декларацией закрепляется в каждом протестантском храме определенное место для католиков. Надо понимать: для осведомителей полиции короля. 17 июня еще одна декларация постановляет: дети «новообращенных» в католичество должны будут воспитываться в католической вере. 1684 год был еще более жестоким по отношению ко всем оставшимся в королевстве протестантам. В июне издаются один за другим неукоснительные законы: один из них возобновлял запрет на совершение протестантских обрядов частным образом или подпольно. В августе еще один эдикт запрещает служить пасторам на одном и том же месте более трех лет; еще одна декларация ограничивает частоту церковных советов и обязывает проводить их лишь в присутствии королевского судьи; другая декларация лишает гугенотов возможности быть избранными на должности экспертов. Наконец, декларация от 26 декабря запрещает протестантское богослужение там, где местная община насчитывает меньше десяти семей{201}.

Советникам Людовика XIV придется сильно напрячь воображение, чтобы придумать другие принудительные меры. Печально известный 1685 год покажет, что им, увы, удалось это сделать. 20 января следующая декларация ограничивает компетенцию нескольких судей протестантов (пережиток урезанной привилегии трибуналов эдикта), еще исполняющих свои функции в парламенте города Меца. В феврале другой королевский документ точно определяет наказание пасторам, «которые терпят в храме присутствие лиц, которым король запретил туда доступ». 16 июня французам запрещается бракосочетаться за границей; ясно, против кого направлена эта мера. На следующий день еще одна декларация предписывает разрушать протестантские храмы, в которых пасторы освящали смешанные браки или произносили бунтарские речи. 9 июля протестанты теряют право нанимать католиков в качестве слуг. 10 июля король запрещает протестантам быть судебными или адвокатскими клерками. 11 июля им был также закрыт доступ в адвокатуру. 25 июля гугеноты узнают, что они не могут присутствовать на протестантской службе за пределами судебного округа их местопроживания. Затем следует августовский эдикт, запрещающий любому протестанту проповедовать, писать полемические произведения, публиковать работы по богословию, б августа еще одной декларацией протестанты отстраняются от профессии врача. И в тот же день Людовик XIV выносит решение: пасторы протестантской религии не смогут иметь жилье ближе шести лье от тех мест, где запрещается протестантское богослужение. 14 августа издано постановление о том, что дети протестантов могут иметь опекунами только католиков.

20 августа новая декларация доводит до сведения населения, что половина имущества эмигрировавших гугенотов достанется тем, кто их изобличил{201}.

Перечисление всех этих неприятностей, которые накапливались в течение более чем шести лет, показывает, что к концу сентября 1685 года все было сделано, чтоб усилить, ужесточить преследования. От Нантского эдикта осталось лишь название. И если нам трудно понять упорство Людовика XIV, направленное на уничтожение раскола, — и в этом его союзником было время, — то легко понять, какая логика заставила его отменить нантские предписания.

Эдикт Фонтенбло, датированный октябрем 1685 года, обнародованный 17-го и зарегистрированный в парламенте 22-го, представляется на деле узакониванием фактического состояния дел, так как нет больше гугенотов в королевстве, законодательство, некогда им дарованное, лишается всякого смысла. («Мы сегодня видим, воссылая должную благодарность Господу, что наши усилия привели нас к цели, которую мы перед собой ставили, ибо лучшая и большая часть наших подданных, исповедующих «так называемую реформатскую» религию, перешла в католичество… Мы поняли, что не можем сделать ничего лучшего, чтобы полностью стереть из памяти все волнения, смятения, несчастья, которые из-за распространения этой ложной религии были причинены нашему королевству, иначе как полностью отменив Нантский эдикт и все, что было сделано с тех пор в пользу вышеназванной религии»{270}.) Эдикт Фонтенбло запрещал публичное отправление (sic — так) протестантской религии. Если по истечении двух недель пасторы не перейдут в католичество, они должны будут покинуть Францию. Дети же протестантов должны быть окрещены, воспитаны и подвергнуты катехизисизации в римско-католической вере. Чтобы быть амнистированными и возвратить себе конфискованное имущество, эмигрировавшие протестанты имели в своем распоряжении срок в четыре месяца. Эдикт вновь подтверждал, кроме этого, все прежние запреты на эмиграцию. Выезд из королевства и пересылка за границу своего имущества были абсолютно запрещены, «мужчин посылали за это на галеры, а женщин наказывали тем, что конфисковывали имущество и отбирали детей».

И самый могущественный король в мире не мог предотвратить эту эмиграцию, несмотря на то, что 1450 человек были приговорены к галерам{69}. Из-за эмиграции королевство лишилось 200 000 своих подданных[83], очень часто это были образованные, активные, богатые и предприимчивые люди. Еще меньше он преуспел в искусстве изменить сознание людей и сломить их. Отмена Нантского эдикта сама по себе влечет за собой печальные последствия: принудительное причастие, ложь и святотатство. И как об этом не подумали такие люди, как Боссюэ, Бурдалу, отец де Лашез или Арле де Шанвалон, и не предупредили об этом Людовика XIV? Много тайн кроется в этой политической ошибке и в этом религиозном преступлении.

Кто ответственен за акты 1685 года?

Эдикт Фонтенбло не может рассматриваться изолированно, поскольку усиление антипротестантского гонения начинается еще в 1679 году и идет по нарастающей. Поэтому было бы наивным видеть в этом лишь что-то похожее на взятие реванша наихристианнейшим королем над императором, который с тех пор, как Вена была спасена от турецкой опасности в 1683 году, снова слишком выдвинулся бы в Европе на передний план[84]. Такое соображение, если оно и приходило на ум Людовику XIV, могло быть только второстепенным. Во Франции времен Контрреформы — и каждый раз это подтверждается — на первое место выступает король-католик и затмевает короля-политика. Король находится во власти мечты о религиозном мире не с 1679 года, а с 1659-го, даже с 1649 года. Важнее всего не обстоятельства отмены Нантского эдикта, этого коварного последнего удара, а причины грубого и длительного гонения, которое продолжалось более шести лет.

Король является абсолютным монархом; и надо, чтобы абсолютно вся ответственность падала на него. Король ни с кем не разделяет законодательную власть. Даже если канцлер Летелье и скрепил своей подписью эдикт Фонтенбло, королевская подпись здесь стоит полностью, а не сокращенно. Он подписывался полным именем и на предыдущих многочисленных повторяющихся эдиктах, которые мало-помалу душили французский протестантизм (а вот отмена эдикта его резко пробудила). После своей коронации король особенно проникся сознанием священного характера своих королевских обязанностей. Король убежден благодаря своим детским урокам катехизиса, беседам со своими духовниками, предсказаниям религиозных ораторов, что Реформа — это ересь, значит, дьявольщина, сатанинское наваждение. Этот монарх является продолжателем линии, логики, духа Тридентского собора (1545–1563), то есть современного католицизма. Если протестанты должны гореть в вечном огне, разве не гуманно и не по-христиански обойтись с ними грубо, чтобы спасти их души? Как и его подданные, Людовик пропитан, пусть даже бессознательно, духом августинизма. А святой Августин, рассерженный донатистским расколом, — тип интегризма, имеющий много приверженцев в римской Африке, — не побоялся оправдать насильное обращение в католичество, интерпретируя в самом прямом смысле Compelle intrare (Заставь их войти!) из евангельской притчи о приглашенных на банкет[85]. Даже если религиозное единство Франции может иметь замечательные и выгодные политические последствия, главным в глазах Его наихристианнейшего Величества является то, что оно совершенно необходимо с религиозной точки зрения. Людовик XIV, забывая, что «религия является единственным противовесом, действительно эффективным против всех злоупотреблений верховной власти»[86], все-таки не боится поставить страшную силу этой верховной власти на службу тому, что он считает единственной настоящей религией. И тогда нет больше противовеса. А сила абсолютной власти удваивается. Вот почему преследование является также политической мерой (или политическим злоупотреблением), ибо тогда эффективной политикой будет только та политика, в основе которой лежит религия и которую эта религия оправдывает.

Поскольку Людовик XIV, еще будучи несовершеннолетним, испытывал враждебные чувства к протестантизму, можно допустить относительное соучастие в этом тех, кто способствовал их воспитанию: это Анна Австрийская, кардинал Мазарини, Ардуэн де Перефикс, отец Полен, архиепископ Марка. В семидесятые годы Пеллиссон сумел убедить короля в том, что нужно отдавать предпочтение ласковым уговорам при обращении в католичество. Это было изменением тактики, но не стратегии. Правда, до конца Церковного мира ничего непоправимого еще не было совершено: пока не насилуется совесть, усилия, направленные на объединение, вполне логичны и оправданы.

Все меняется, как мы видим, в 1679 году. Но Людовик XIV не единственный человек, который способствует этим переменам. Все те, у кого есть церковная или административная власть, подталкивают монарха к ужесточению политики, названной политикой единения. Епископы и интенданты состязаются, кто больше приведет фактов и перешлет депеш с наибольшим числом обращений в католичество. Конечно, они проявляют здесь некоторую льстивость, честолюбие, склонность к «святой» лжи, но они тоже искренни и, как раб из притчи Господа, думают, что повинуются чистосердечно божественной воле. Compelle intrarel Когда король слушает эти оптимистические донесения, он забывает — или считает удобным забыть — воспользоваться способностями своего блестящего критического ума. Он согласен поверить, что процесс религиозного единства идет, что активные действия его доверенных людей очень сильно приближают его к завершению. К противоречивости депеш своих сотрудников он добавляет противоречивые доводы, которые он из них делает. Если только не изменить полностью политику, отмена Нантского эдикта становится почти неизбежной. Данные статистики, касающиеся деятельности миссионеров и драгунов, способствуют только ускорению вышеуказанного процесса.

Сегодня, по истечении трех веков, ярче вырисовываются набожные соучастники короля, которые непосредственно участвовали в подготовке эдикта Фонтенбло. Это, конечно, Арле де Шанваллон, Парижский архиепископ, доверенное лицо короля, который посещает его в утренние часы по пятницам, маститый богослов Контрреформы, ярый враг кальвинизма, и канцлер Мишель Летелье, поставивший свою подпись под актом отмены Нантского эдикта. Затем — ловкий отец де Лашез, не так открыто агрессивный, но не менее враждебный. Этот церковник слишком дипломатичен, чтобы занимать место на переднем крае. Он позволяет Арле выполнять черную работу, но готов его сменить, если это становится необходимым. Мы знаем, что Лувуа был жестким проводником политики, но не он ее определил{1}. Может, он негласно подталкивал монарха к такому решению, чтобы угодить ему? Похоже на это, но это не доказано. Со своей стороны, маркиза де Ментенон радуется обращениям в католичество, когда они являются результатом ласковых убеждений; но она отвергает принуждение по отношению к своим бывшим единоверцам. Лишь полемика, доведенная до крайностей, да беспочвенная выдумка могут заставить поверить в то, что она якобы подталкивала монарха к жестоким мерам. Ни Сеньеле, эмпирик, как и его отец Кольбер, и, как он, находящийся в контакте с гугенотами — деловыми людьми, ни Шатонеф, от которого зависит протестантская религия, не способствовали проведению политики давления. Наименее виновным был Ламуаньон де Бавиль, мнением которого Людовик XIV — и напрасно — не поинтересовался. «Я никогда не был за отмену Нантского эдикта, — напишет знаменитый интендант Лангедока, — со мной даже не посоветовались по этому вопросу»{117}.

Ответственность ложилась почти такая же на народ Франции, особенно на бедный люд, как и на короля. Ответственность ложилась также на католическое духовенство — от епископа до викария. Ибо отмена Нантского эдикта была скорее религиозной мерой, чем политической, но в то же самое время мерой, принятой в угоду народу.

Чудеса усердия

Мы так привыкли сожалеть об отмене Нантского эдикта, что даже трудно представить себе большое количество людей, выражающих аплодисментами единодушное одобрение, которое эта отмена вызвала у французских католиков.

У инициаторов эдикта Фонтенбло, короля и его министров, уверенных в том, что Всевышний их благословил, не было даже угрызений совести. 16 октября Людовик XIV освободился от последних своих колебаний. «Я возношу хвалу Господу, — писал он Его Преосвященству де Арле, — за то, что в Гренобле в эти последние дни так много достойных людей отреклись от протестантизма; их Символ веры, согласно Тридентскому собору, снимает все сомнения, которые мог бы заронить акт обращения в католичество»{179}. А 7 ноября Людовик писал тому же де Арле: «Я убежден, что Господь присовокупит к своей славе тот труд, на который он меня вдохновил». Подготовка отмены Нантского эдикта была последним трудом и последней радостью канцлера Мишеля Летелье. «Господь предназначил ему, — запишет для нас Боссюэ, — завершить великое дело нашей религии; и, скрепляя своей подписью знаменитый акт об отмене Нантского эдикта, он сказал, что после этого торжества веры и такого прекрасного памятника набожности короля он может умереть спокойно»{14}.

До самого конца царствования, в течение тридцати лет, духовенство все время будет выказывать удовлетворение, исполненное восторга. «Во всех проповедях, — запишет в 1700 году Мадам принцесса Пфальцская, — король сильно восхваляется за то, что он преследовал бедных протестантов». В глазах Боссюэ Людовик XIV — это новый Константин, новый Феодосий Великий или новый Карл Великий. Ему можно приписать то, что все 630 отцов Халкидонского собора (451 г.) сказали императору Маркиану: «Вы укрепили веру, вы уничтожили еретиков: это достойное дело, совершенное в ваше царствование, это характерная и определяющая черта этого периода. Благодаря вам нет больше ереси: один лишь Господь мог совершить это чудо. Царь Небесный, сохрани царя земного — это желание всех церквей, это желание всех епископов».

Бурдалу считает, что эдикт Фонтенбло ставит Людовика XIV выше всех его предшественников; отмена Нантского эдикта венчает все замечательные дела короля, которому было предначертано совершить их. В конце своей проповеди, произнесенной при дворе в праздник Всех Святых в 1686 году, этот мастер церковного красноречия восклицает: «Я говорю с королем, особый характер которого заключается в том, что он сумел сделать для себя все возможным и даже легко достижимым, когда нужно было выполнять какие-то акты или трудиться во славу короны, во славу своей религии. Я разговариваю с королем, который, чтобы победить врагов государства, совершил чудеса храбрости, в которые не поверят потомки, потому что они больше похожи на правду, нежели правдоподобны, и этот король совершает чудеса усердия, чтобы одержать победу над врагами Церкви, они настолько превосходят все наши ожидания, что в них едва верится. Я разговариваю с королем, данным и избранным Господом для таких дел, о которых его королевские предки даже не осмеливались помышлять, потому что он единственный одновременно был инициатором и исполнителем этого. Это усердие во имя Господа и во имя настоящего служения Ему, Ваше Величество, это усердие освящает королей и должно венчать Ваше славное царствование»{16}.

Переписка маркизы де Севинье и Бюсси-Рабютена лучше всего показывает, как довольна была публика. «Вы, конечно, видели, — писала маркиза 28 октября 1685 года, — эдикт, которым король отменяет Нантский эдикт. Нет ничего лучше того, что там написано: «Никогда никакой король не совершил и не совершит ничего более памятного». Бюсси превзошел ее в восхвалении, оценивая событие во времени, он как бы рассматривает его не с тактической, а со стратегической точки зрения. «Я восхищаюсь, — говорит он, — действиями короля, направленными на разгром гугенотов. Войны, которые велись когда-то против них, и Варфоломеевская ночь усилили и увеличили эту секту. Его Величество мало-помалу подточил эту секту, а эдикт, который он только что издал, поддержанный драгунами и такими, как Бурдалу (sic — так), был сокрушающим ударом»{96}.

И не надо приводить в качестве возражения, что эти люди — дворяне и представляют мнение ограниченного круга. Чем ближе к слоям народным, тем четче видна радость католиков. В Париже, городе Лиги, отмена Нантского эдикта подняла чрезвычайно несколько померкшую популярность короля. Никогда это так не чувствовалось, как 30 января 1687 года. «Король, — повествует аббат Шуази, — достиг вершины славы человеческой, когда пришел на обед в ратушу после болезни: он увидел, что народ его любит; никогда еще не было выказано столько радости, приветственным возгласам не было конца. Он находился в своей карете с Монсеньором и с другими членами королевской семьи. Сто тысяч голосов кричали: “Да здравствует король!”»

В коллежах ордена иезуитов — от них нисколько не отставали конкуренты — эдикт Фонтенбло стал праздником с фейерверками, театральными представлениями, с парадами и кавалькадами. В Париже, на улице Сен-Жак, в коллеже Людовика Великого — название обязывает — прославляют это событие, выставив одиннадцать картин, посвященных Его Величеству (Ludovico Magno — Людовику Великому), с красиво выписанными на латинском языке гиперболично-хвалебными надписями. «Людовику Великому, — утверждала надпись IV, — который вернул в лоно религии предков детей, вырванных из лона ереси». «Людовику Великому, — гласила надпись VII, — который лишь одним звоном оружия усмирил упрямых еретиков и привел их к вере». «Людовику Великому, — провозглашала надпись IX, — который так же, как и набожный Константин, прибавил авторитета и важности религии»{272}.

Искусство и литература состязаются в вознесении хвалы: скульпторы (как, например, Куазевокс), композиторы, граверы соперничают, создавая свои произведения, чтобы отметить вновь обретенное христианское единство. Кто бы мог в это поверить? Фонтенель получает от академии поэтическую премию. Здесь разгромленный кальвинизм представлен «задушенной гидрой»; там «Аполлон побеждает Питона». Жан де Лабрюйер восхваляет короля за то, что он изгнал из Франции «ложную подозрительную религию, враждебную для суверенности», за то, что он довел до конца проект кардинала Ришелье о «вытеснении ереси» (1691). И тут каждому на память приходит пролог Расина из «Эсфири» (1689):

Тепло от усердия, ради Тебя (Господи), охватывает

И переполняет его с утра до ночи…

Он один, воодушевленный

Твоей славой, среди такого множества королей

Сражается за Твое дело и за Твои права.

За несколько месяцев до этого умёр соперник Расина — Филипп Кино, оставив незаконченной поэму «Уничтоженная ересь». Вновь обретенное христианское и национальное единство явилось в те времена во Франции таким благом, что каждый смог служить ему, не идя наперекор своим убеждениям.

Возможно ли было умеренное решение?

Конечно, легко давать советы королям с позиции сегодняшнего дня и вносить поправки в историю. Но возьмем отмену Нантского эдикта. Так велик контраст между высказываниями французов XVII века, вполне удовлетворенных этой отменой, и высказываниями французов XX века, единодушно осуждающих эту отмену, что оправданно и необходимо представить себе, что мог бы сделать Людовик XIV, чтобы удовлетворить большинство и осуществить свои замыслы: добиться единства и избежать, может быть, худших последствий.

По крайней мере, в теории король, который в рамках католицизма сумел найти «средний путь», правильно поступил бы, применив на практике ту же тактику к ученому спору между конфессиями. Он мог бы — все те же абстрактные рассуждения — отменить в Нантском эдикте пункты, касающиеся публичного богослужения и свободы совести. Можно было также запретить протестантам совершать богослужения и быть на государственной службе при условии, что для них оставалась бы открытой возможность работать в других областях. Наконец, король мог бы не разрешить перевод за границу протестантских капиталов, не запрещая, однако, эмиграцию людей.

Если бы было принято вышесказанное, протестантов во Франции можно было бы разделить на три группы, согласно приверженности каждого к той или иной форме богослужения. Первый контингент выбрал бы католичество. Если бы окружение оказывало меньшее давление, чем то, которое было оказано, вновь обращенные в католичество приобщились бы к конфессии большинства своих соотечественников. Если бы их подготавливали менее воинствующие миссионеры, чем миссионеры 80-х годов XVII века, и просвещали бы их не с помощью таких жестких ученых споров, если бы их обучали по римско-католическому катехизису и другим религиозным книгам Пеллиссона да еще поддержали бы денежными пособиями, предназначенными для обращения в католичество, их было бы, возможно, меньше числом, но они были бы сильнее привязаны к католичеству, чем «новые католики», составившие значительное количество в конце царствования. В общем-то новая теологическая переориентация если и не сблизила христиан, то, по крайней мере, сделала беспочвенными некоторые ученые споры XVI века{61}. Кроме того, католицизм, близкий к Пор-Роялю, предлагал протестанту очень соблазнительное августинское миропонимание. Надо не забывать еще соображения национального характера. Видные протестанты на самом деле гордятся Францией, своим королем, его завоеваниями, распространением его просветительского влияния. Какойнибудь Абраам Дюкен, какой-нибудь Пьер Бейль остаются и останутся лояльными, несмотря на преследования. Почему же у какого-нибудь молодого протестанта, менее зараженного кальвинизмом, чем эти знаменитые вожаки, не появился бы соблазн предпочесть Жану Кальвину своего короля? При смешанном браке любовь к невесте часто приводит к обращению в католичество; в 80-е годы, годы французской славы, разве любовь к Французскому королевству не могла одержать верх над всем остальным и стать путеводной звездой для душ человеческих?

С другой стороны, появились бы непримиримые протестанты, обуянные навязчивой идеей публичного богослужения, для которых встал бы вопрос выезда из страны даже ценой разрывов и жертв, и все для того, чтобы исповедовать открыто каждое воскресенье религию своих отцов, чтобы громко петь псалмы царя Давида, приведенные к гармонии Лоисом Буржуа, чтобы безбоязненно пользоваться ханаанским диалектом, этим гугенотским разговорным языком, напичканным библейскими цитатами. Именно так поступит 16 июня 1701 года Лукреция де Бриньяк, дворянка из Севенн. Оставив барона де Сальгаса, своего мужа, она «со своими шестью детьми на руках» (старшему было пять с половиной лет) сбежала в Женеву, чтобы иметь возможность присутствовать там на публичных богослужениях{147}. Если бы была предоставлена свобода эмигрировать из Франции, несколько тысяч протестантов, а может быть, и несколько десятков тысяч, сделали бы так же, как мадам де Сальгас, и сделали бы это, не рискуя быть приговоренными к галерам и не ослабляя королевство массовым исходом из Франции.

Третья группа, самая многочисленная, удовлетворилась бы воскресным семейным богослужением, заменяющим храмовое. То, что считается невозможным для римских католиков, неудобным для лютеран, строго придерживающихся своих обрядов, отличнейшим образом может быть приспособлено к кальвинистской догматике. В каждом гугенотском жилище была возможность устроить домашнее богослужение с Библией под председательством главы семьи или более ученого проповедника. При этих условиях свобода была гарантирована. Французским протестантам достаточно было, чтобы сохранить свою родину, имущество, профессию, жизненный уровень, принять практику богослужения, близкую к богослужению меннонитов. В 1986 году многие правоверные протестанты выбрали этот путь. Так могло быть и в 1686 году.

Но кто дал бы королю подобный совет? Кольбер? И какой бы министр, даже весьма авторитетный, смог бы настоять на своем? Никогда никакой Сегье или Летелье, никакой Боссюэ, или Бурдалу, или Лашез, или Арле не подтолкнул бы короля пойти по этому пути. В XVII веке католическое духовенство усмотрело бы в терпимости к отправлению культа в домашних условиях только пренебрежительное отношение к привилегиям католиков, презрение к мессам, постоянное подстрекательство к признанию свободы совести, «святотатственное отношение» к Тайной вечере. Римское духовенство предпочло бы присутствие во Франции своих конкурентов — протестантов, возможности лицезреть протестантское богослужение без них. Политики были с ними заодно. До 1685 года в соборах, еще не разрушенных, еще открытых, было легко расставить своих информаторов, чтобы узнавать досконально содержание проповедей. Если каждое жилище протестанта превратилось бы в домовую церковь, кто доносил бы королю о политических намеках в проповедях? Словом, религиозная терпимость могла бы привести к постоянным заговорам, способствовала бы созданию разветвленной сети информации и пропаганды, полезной для Вильгельма Оранского и его протестантских союзников, наносящей ущерб католической Франции.

Одной из причин принятой политики, политики принуждения, является, без сомнения, невозможность воспользоваться этим либеральным курсом в отношении протестантов. Чтобы понять (здесь не идет речь о том, чтобы оправдать) то, что было выбрано и чему следовали, надо было бы жить не на спутнике Сириуса[87], а на некоторое время отойти от XX века и углубиться в XVII век.

Если бы Людовик XIV предоставил гугенотам право эмигрировать и отправлять культ у себя дома, — это расположило бы к нему историков, но он вызвал бы во всем королевстве, особенно в завоеванных провинциях, оппозицию, а то и бунт девятнадцати миллионов католиков. Епископы, монахи, священники и правоверные католики приняли бы в штыки этот смешанный режим вероисповеданий. Трудно сказать, довольны ли были бы им протестанты. Эмиграция уменьшилась бы, и, следовательно, уменьшилась бы грозная сила протестантской экспатриации. Но разве можно было бы разрушить сеть преступных связей за границей, добиться от гугенотов, живущих в стране, большей лояльности?

Один лишь Людовик XIII мог бы в свое время отменить положения Нантского эдикта и избежал бы ужасов, которые повлекли за собой положения эдикта Фонтенбло. Можно сказать, что он оставил своему сыну в наследство ядоносный дар. Ибо в 1629 году, после подрывной войны юга, все посчитали бы закономерным, — и это единственный случай, когда можно сказать: справедливым, — уничтожение привилегий (временных, предоставленных по воле случая, совсем недавних) 1598 года. Но кардинал Ришелье считал нужным не раздражать протестантских князей Империи. Среди ответственных за отмену Нантского эдикта надо еще назвать Людовика XIII и его министра.

Итоги отмены Нантского эдикта

Современники Короля-Солнце слишком восхваляли деяния нового Константина, нового Феодосия. Но историографы — начиная с Сен-Симона, Жюля Мишле и кончая Лависсом — очернили эдикт Фонтенбло до такой степени, что нам совершенно непонятно, как он мог, например, вызвать одобрение наших отцов. На самом деле, как это часто бывает, истина находится где-то посредине. Если отмена Нантского эдикта занимает самое большое место в пассиве царствования Людовика XIV, ее последствия не были в равной степени отрицательными. Эдикт Фонтенбло, возможно, дал Франции столько же преимуществ, сколько принес вреда.

Можно насчитать шесть примеров таких неприятных последствий: 1. «Новые католики» — так как нет больше протестантов, по крайней мере, среди гражданского населения и в самой глубинной Франции — являются в большинстве своем не по-настоящему обращенными. Лишенные своих естественных вожаков из-за того, что высокородные гугеноты приняли католичество, лишенные своих духовных руководителей из-за того, что были высланы пасторы, рядовые протестанты были обезглавлены и показали, что они еще больше привязаны к своим догмам и предрассудкам, еще строже соблюдают свои нравы и еще больше чтят свою самобытность, чем король и его советники могли бы представить себе это. 2. Пасхальные католические причастия, отныне обязательные для всех, часто будут для этих новообращенных вынужденными и святотатственными причастиями. Даже без своих пасторов французские протестанты могут перечитывать то, что написал святой апостол Павел: «Тот, кто вкусит хлеба и испьет чашу Господа недостойно, будет виновен по отношению к телу и крови Господа». Они могут также сопоставить эту угрозу и четкое предостережение Иисуса Христа: «Всякий грех и всякое богохульство будут прощены людям, но богохульство против Духа Святого прощено не будет». 3. Больше, чем прежде, — это им вменялось в вину во время всей Голландской войны, — все протестанты королевства (которые видели во французском поражении надежду на то, что будет подписан договор, принуждающий короля вернуться к Нантскому эдикту) будут походить на партию иностранной агентуры. 4. Восстание камизаров, которых не рискнули всех скопом осудить и не дошли до того, чтобы воспевать их деяния, добавится к внутренним трудностям Франции и к тяготам войны, ведущейся за пределами королевства. 5. В связи с эмиграцией 200 000 протестантов наша страна начинает «поедать» свой демографический капитал, теряя при этом экономическую, социальную, интеллектуальную элиту. 6. Наши враги — Пруссия-Бранденбург, Соединенные Провинции, Великобритания — выигрывают от этого, а мы от этого проигрываем. Экспатриация (название, данное протестантам, которые бежали из Франции после отмены Нантского эдикта. — Примеч. перев) офранцуживает Европу, но укрепляет страны, где были приняты протестанты, и усиливает их врожденную враждебность по отношению к Франции.

Существует — об этом часто забывают, — по крайней мере, равное количество благоприятных последствий для королевства. 1. Отменяя Нантский эдикт, король возвращается к традиционным правилам нашего государственного права. 2. Он прекращает, в частности, нарушать клятву, данную им при помазании (haereticos exterminate — уничтожить еретиков). У Генриха IV не было времени улучшить законодательство; Людовик XIII сделал лишь наполовину эту работу. 3. Религиозное единство, мечта короля в течение всего периода правления и навязчивая идея духовенства, достигнуто, даже если последующие события выявят, что это единство в большей степени абстрактно, чем реально. 4. Национальное единство исключительным образом укреплено. Антипротестантская политика Людовика XIV тесно сплачивает вокруг короля и государства в течение 30 лет среднее и низшее духовенство, буржуазию и мелкий люд. Этот консенсус особенно проявится в 1709 году, когда монарх объявит всеобщую мобилизацию против агрессора. От Мальплаке (1709) до Денена (1712) такое сильное пробуждение сознания военных и штатских людей объяснимо лишь духом этого нового единения. Это уже не альянс трона и алтаря, а новый союз трона, алтаря и народа. 5. Эдикт Фонтенбло завершил покорение сердец, обеспечил настоящую многолетнюю лояльность в завоеванных провинциях. В самых католических из них — Фландрии, Франш-Конте — агенты Испании раньше могли противопоставлять бескомпромиссную верность католического короля, уважающего Контрреформу, компромиссам наихристианнейшего короля, гарантирующего гражданскую терпимость и религиозный плюрализм. Отныне этот контраст исчезает: ревностный католик — житель Лилля и набожный житель Безансона не испытывает угрызений совести из-за того, что сотрудничают с «восстановителем алтарей». 6. С самого начала борьбы за испанское наследство Франция в лице Людовика XIV и его кандидата на католический трон Филиппа, герцога Анжуйского, располагает моральными факторами, которые позволят ей завоевать мадридский трон (здесь не потерять — это завоевать) и одержать верх в испанской войне. При режиме Нантского эдикта Филипп V встретил бы те же препятствия, с которыми столкнулся Наполеон в 1808 году. Филипп, герцог Анжуйский, кстати, может быть, и не был бы назначен Карлом II своим наследником.

Искажение истины

Еще до отмены Нантского эдикта некоторые прозорливые умы увидели, что настоящие обращения в католичество не совпадают полностью с победоносными цифрами королевской администрации. Приведем, к примеру, комментарии маркиза де Сурша к «драгонадам», имевшим место в июле 1685 года: «Драгуны за неделю обращали в то время в католичество больше протестантов, чем миссионеры за целый год… Этот способ обращения был несколько новым, но он продолжал давать хорошие результаты: и, если принятие католичества было не слишком искренним со стороны отцов, можно было быть уверенным, что, по крайней мере, дети этих вновь обращенных будут уже настоящими католиками».

Уже через две недели после провозглашения эдикта Фонтенбло со всех сторон понеслись донесения ко двору. Епископы, администраторы, военные, несмотря на свое стремление понравиться Его Величеству, вынуждены были указать королю на некоторые погрешности. Людовик XIV, таким образом, был осведомлен о пределах действенности нового законодательства. 5 ноября он пишет Парижскому архиепископу: «Мы не должны были думать, что с первого дня дела пойдут превосходно; надо, как вы правильно говорите, старательно помогать новообращенным в католичество, которые стали католиками по искреннему убеждению; возбуждать интерес к католицизму у заколебавшихся протестантов с помощью наших наставлений и принуждать с помощью суда тех, кто будет избегать обращения в католичество; время и прилежность церковных иерархов и работников [миссионеров, т. е. работников, собирающих жатву Господа] сделают остальное с Божьей помощью. Я же ничем не буду пренебрегать, чтоб исполнить свой долг»{179}.

Аббат Фенелон (который позже напишет столько ложного, не соответствующего истине) является, может быть, единственным французским католиком, который смог оценить религиозные и моральные последствия такого коллективного принуждения. Фенелон, который слывет одним из самых сильных миссионеров, не отказывается от принципа Compelle intrare, но ограничивает этот принцип призывом действовать при обращении в католичество только убеждением и лаской. Он пытается измерить масштабы страшных последствий от террора и от насилия над совестью. Фенелон пишет Боссюэ 8 марта 1686 года: «Остатки этой секты мало-помалу будут испытывать к религии, во всех ее внешних проявлениях, безразличие, которое пугает. Если бы теперь кто-то захотел заставить их отречься от христианства и следовать Корану, стоило бы им только показать драгунов… Это страшная закваска для нации»{261}.

Тем не менее «обращения» в католичество продолжаются ускоренным темпом. Миссионеры внутри страны стараются изо всех сил: распространение книг наставительного характера идет самым интенсивным образом. С октября 1685 года по январь 1687 года семнадцать книжных лавок Парижа переслали чиновникам короля и миссионерам 160 000 катехизисов, 128 000 экземпляров книги «Имитация», 148 000 римских переводов текстов Нового Завета, 126 000 псалмов; в целом больше миллиона томов{250}. Печатники составили себе состояния. Вновь обращенные в католичество буквально осаждаются пропагандой. Король тоже осаждается лживыми докладами, как и до своего эдикта. Епископы лгут мысленно, словесно, своими действиями и замалчиваниями. Интенданты, со своей стороны, лгут, чтобы угодить и выказать ненужное усердие.

В начале 1700 года Гаспар-Франсуа Лежандр де Сент-Обен, интендант Монтобана, говорит: «Не бывает дня, чтобы я не приводил к мессе пять-шесть человек, новообращенных в католичество». Он рассказывает, что всегда действует «ласково с людьми разумными, которые не возражают против обращения в католичество, и с людьми торговыми, которые необходимы для развития коммерции». Если верить его депешам, он применяет строгость к упрямцам и держит в запасе чистые бланки (с дюжину), на которых печатается королевский указ о заточении в тюрьму. Наконец, он использует и деньги, чтобы склонить тех, кем руководит главным образом личная выгода{224}. Через год тот же интендант говорит, что «приятно видеть так много людей в церквах, в которых еще год назад было пусто». Монтобан, эта цитадель кальвинизма, кажется, стал, милостью Божьей, первым городом, «который показал хороший пример после того, как долго был предметом скандальных историй». На деле Лежандр чаще пользовался своим вторым методом — строгостью, и представляется, что все обращения, так помпезно объявленные, существовали лишь в его воображении, которым руководило желание выслужиться перед правительством. В 1704 году священник этого же города сообщает противоположное: новообращенные в католичество отдалились от церкви, растет подпольное отправление протестантского культа. «Вот, — пишет он, — то, что породили штрафы, частые оскорбления, заключения в тюрьму и постоянные угрозы, которыми пользуется господин Лежандр; мягкость, наставления, а не насилие помогли бы больше в завоевании сердец».

В общем, картина в Монтобане — всего лишь один пример. Можно было бы добавить похожие документальные записи для других реформатских областей: Седана, Нормандии, Сентонжа, Пуату, Гиени, Виваре, Дофине. В зависимости от случая интендант предпочитает строгие меры или убеждение. Всюду соседствуют оба приема. Хуже всего там, где агенты короля и местные епископы объединяют свои усилия, чтобы подогнать количество обращений в католичество к самым поразительным статистическим достижениям. Однако, несмотря на известную версию, де Бавиль, интендант Лангедока, — не самый жестокий. В разгар войны в Севеннах этот чиновник пишет своему собрату Гурвилю: «Я буду всегда за то, чтобы завоевывать сердца, исполненные веры, и действовать при этом мягко»{117}.

Некоторые протестанты считали — в периоды с 1689 по 1697 год и с 1702 по 1713 год, — что Людовика XIV вынудят его враги (англичане и голландцы) вновь установить режим Нантского эдикта. Среди французских католиков, напротив, можно было пересчитать на пальцах обеих рук сторонников этого положения. Самым известным из последних был Вобан. Король совершенно не посчитался с его мнением. Даже если бы он подумал, что в октябре 1685 года он допустил политическую ошибку, он счел бы более опасным теперь отменить эдикт Фонтенбло. Эту точку зрения разделяли лучшие представители власти. Ламуаньон де Бавиль критикует в частных разговорах отмену Нантского эдикта, но он считает, что перед лицом европейского общественного мнения королю Франции невозможно пойти на попятный. Теперь только остается проявлять, применяя новый закон, твердость, гуманность и разумность{117}.

Такой разумности, как известно, Людовик XIV не был лишен. Смерть архиепископа Арле в 1695 году избавила его от одного из злых гениев. Противоречивый характер депеш интендантов, писем прелатов (теперь немного успокоенных) и миссионеров и рапортов некоторых чиновников охладил его оптимизм. Восстание камизаров в июле 1702 года произвело на него сильное впечатление. А неспособность Монтревеля, «поджигателя домов», подавить Севеннский бунт поразила его еще сильнее. И не случайно то, что Людовик заменил Монтревеля маршалом де Вилларом. Виллар коренным образом изменил положение меньше чем за восемь месяцев (апрель — декабрь 1704 года). «Известно, что Виллар создал новую систему и, действуя мягко, но твердо и впервые заговорив о милосердии к населению, о прощении населения, которое фанатично страдало, добился всеобщего ослабления напряженности»{112}. 6 ноября Эспри Флешье, Нимский епископ, писал: «Вы правы, сударь, что поздравляете нас сейчас со спокойствием, которым мы наслаждаемся. Больше не убивают, не поджигают, дороги почти полностью свободны. Большинство вооруженных фанатиков сдается с оружием»{39}. Начиная с этого решающего 1704 года, «переход через Пустыню»[88] будет менее жестоким для протестантов королевства.

Но кто когда-либо узнает, сколько за двадцать лет было совершено насилий над совестью? И сколько причастий, совершенных по самому торжественному обряду, были святотатственными, «ибо для тех, кто верил в реальное присутствие Иисуса Христа в облатке и в пресуществление, как давать облатку тем, кто не расположен принять Иисуса Христа с уважением и любовью?»{249} Здесь больше не идет речь ни о политике, ни о прагматизме, ни об оппортунизме. В то время, когда Реформа оставалась близкой к своим истокам, когда Контрреформа достигла наивысшей точки, христиане были очень далеки от современного экуменизма. Логика отмены Нантского эдикта привела наихристианнейшего короля к тому, что он заставлял и поощрял совершать десятки тысяч святотатств.

Глава XXII.

ДЕСЯТИЛЕТНЯЯ ВОЙНА

Ни одному королю Франции еще не доводилось вести войну такого большого масштаба.

Бюсси-Рабютен

Ты показал себя победителем самой победы, отдав ее плоды побежденным.

Цицерон

Война, начавшаяся в 1688 году, возникла, по мнению некоторых историков, в результате проведения политики «присоединений», которая — и в этом парадокс — была как раз направлена на то, чтобы ее предотвратить. Поводом для нее послужили события, связанные с Пфальцем, но замысел осуществления «славной революции», преследующей восстановление протестантизма во дворце английских королей, предшествовал штурму Филипсбурга, предпринятому французскими войсками. Эта война привлекла к себе внимание великими сражениями, разыгравшимися на суше — при Флерюсе, Стенкерке, Неервиндене, — но в основном война ведется на море. Слишком много предвзятых мнений скрывают ее действительную сущность, которая весьма причудлива и парадоксальна, но которая больше, чем любая другая, предвещает наши современные войны.

Многие авторы описывают этот затянувшийся конфликт как следствие империалистической политики, проводимой Версальским кабинетом, но они сами противоречат себе, как только называют его «войной Аугсбургской лиги». Лига, образованная в Аугсбурге 9 июля 1686 года императором, Швецией, курфюрстом Баварским и Испанией, к которой примкнули со 2 сентября Пфальцский курфюрст и герцог Гольштейн-Готторпский, а затем и Виктор-Амедей II Савойский, утверждала, что поддерживает перемирие, заключенное в Регенсбурге. Но члены лиги были, в свою очередь, связаны договорами с Соединенными Провинциями, с Англией и Бранденбургом. Подобное подкрепление превращало Аугсбургскую лигу в лигу европейскую, где отсутствовала только Дания. Поэтому невозможно не рассматривать ее иначе как военную машину — своего рода механизм устрашения и удушения, — направленную против Франции. Все эти нации, вступившие прямо или косвенно в коалицию, проявили политическую ловкость в том, что говорили только о своем стремлении к миру и к сохранению статуса-кво, в то время как Людовик XIV, Круасси, Лувуа и Вобан проводили открыто, без лицемерия с 1679 года совершенно противоположную политику, которую один специалист по войнам тех времен назвал «агрессивной обороной». Но нельзя смешивать оборону, даже агрессивную, с империализмом.

Падение Якова II

Политически, а следовательно, и стратегически Великобритания была самым нестабильным местом в Европе. Людовик XIV и де Круасси поняли это сразу после восшествия на престол Якова II. Карл II разгневал и восстановил против себя большую часть своих подданных тем, что вел неподобающий образ жизни и проявлял непомерную авторитарность; а его обращение в католичество было незаметным, можно было бы сказать — тайным. Совсем иначе обстояло дело с его братом и наследником. Бывший герцог Йоркский был воинствующим «папистом». Если его восшествие на английский престол в 1685 году оставило спокойным английское общество, причиной тому было отсутствие у него детей от второго брака: после него на престол взошли бы его дочери, Мария или Анна, обе протестантки, старшая из них была замужем за Вильгельмом Оранским. Вот этим объясняется поражение обоих восстаний 1685 года — восстания герцога Монмута в Англии и восстания графа Аргайла в Шотландии, очень быстро подавленных. Королевская прерогатива удерживалась или даже укреплялась. Парламент проголосовал за предоставление Якову II доходов больших, чем прежнему монарху, но эта обновленная монархическая лояльность длилась недолго. Новый король допустил такие религиозные и политические оплошности, — а ведь в то время религия и политика были неотделимы друг от друга, — что после трехлетнего правления восстановил против себя почти всю протестантскую общественность. Он вернул в лоно римской курии домовую церковь королевы, направил своего посла в Рим (январь 1686 года), привлек в Лондон разные конгрегации и даже иезуитский коллеж, прогнал пасторов, рьяных приверженцев Англиканской церкви, ввел в высшую администрацию таких католиков, как герцог Тэрконнел (лорд-депутат в Ирландии). Опубликовав 14 апреля 1687 года декларацию-индульгенцию, которая освобождала от «Теста» (то есть от англиканской присяги на верность, которую давали чиновники) католиков и диссидентов, он вызвал гнев официальной Англиканской церкви, парламента и простого люда, а также недовольство протестантских диссидентов, не желающих, чтобы их путали с «папистами». Распустив 12 июля того же года парламент, Яков II еще больше утратил свою популярность. Все, впрочем, было против него: в то время как он договаривался с Голландией, в Англии его подозревали и распускали слухи, что он сообщник Людовика XIV; его считали чуть ли не виновным за отмену Нантского эдикта.

Начиная с 1687 года судьба Якова II была предопределена. Вильгельм Оранский поддерживает связь со своими сторонниками в Англии и ждет удобного момента, чтобы вмешаться. Людовику XIV об этом докладывают. Он будет неоднократно призывать к осторожности своего английского кузена, но будет наталкиваться либо на его недоверчивость, либо на его слишком большую веру в свою звезду. А «в это время большинство диссидентов и многие англиканцы уже видят в принце Оранском защитника общественных свобод и протестантской религии»{271}. Через несколько месяцев это уже будет признано большинством англиканцев. В самом деле, знаменитая декларация-индульгенция была провозглашена в мае 1688 года, и семь прелатов, среди них архиепископ Кентерберийский, которые отказались ее зачитать с амвона, были отданы под суд (их оправдание 10 июля вызовет всеобщее народное ликование). Но самым решающим событием оказалось рождение 20 июня того же года нового принца Уэльского, Якова-Эдуарда, сына Якова II и Марии Моденской, который сразу был крещен по католическому обряду. Дочь Якова Мария, следовательно, не является больше первой наследницей престола. Ipso facto (тем самым) протестанты теряют в какой-то степени надежду на возможность своего прихода к власти в Англии. Даже те англичане, которые испытывают меньше всего симпатии к Вильгельму Оранскому, надеются теперь на его вмешательство. 10 июля вечером семь главных вельмож королевства, в том числе Комптон, Лондонский епископ, обратились с призывом к статхаудеру от имени «девятнадцати двадцатых» всего британского народа. Таким образом, «славной революции» был дан сильный толчок. Она началась в этот день. Остается только дожидаться высадки принца Оранского. С своей стороны, Яков II еще и подталкивает ее развитие. Он не только отказывается от помощи Людовика XIV, но еще и осуждает французского короля, который пытался оказать ему косвенную поддержку путем создания угрозы для Соединенных Провинций. Quos vult peraere dementat («Бог отнимает разум у того, кого хочет наказать»).

Людовик XIV до сих пор не совершил ни одной ошибки. Нельзя спасти того, кто вас отталкивает и вступает в сделку с вашими врагами. Но король Франции недооценивает силу Вильгельма Оранского или, вернее, слабость своего английского кузена. Как и последний, например, он думает, что командование Royal Navy (королевского флота) не может изменить бывшему герцогу Йоркскому, который их прежде водил в бой. Этим объясняется решение атаковать в районе Пфальца, воспользовавшись тем, что статхаудер будет занят своей экспедицией в Англию. Лувуа и Шамле видят в этом «самый верный способ достичь прочного мира». Но они ошибаются: Вильгельм стал хозяином положения во мгновение ока. Яков II окажется еще бездарней, чем можно было ожидать; передвижения французских войск в районе Рейна подтолкнут голландцев поддержать операцию, предпринятую принцем Оранским; наконец, наши действия не только не вызвали у имперцев спасительного страха, но, наоборот, способствовали отдалению от нас князей бывшей Рейнской лиги. Французские министры совершают еще одну ошибку, но это легко увидеть и раскритиковать теперь, по истечении трех веков.

Ни одна канцелярия в Европе не могла бы, например, предусмотреть, по какому календарному плану будут разыгрываться события «славной революции». 10 октября 1688 года Вильгельм Нассауский выпускает две прокламации: одну для Англии, другую для Шотландии. 14 ноября он отчаливает от родных берегов во главе пятнадцатитысячного войска и берет курс на Англию. Он высаживается в Торбее. Яков II, располагающий сорокатысячным войском, даже не пытается преградить ему дорогу, ведущую в Лондон. Он бежит в ночь с 20 на 21 декабря, его задерживают, он снова бежит 2 января 1689 года при молчаливом соучастии своего зятя, который не хочет стать вторым Кромвелем и сделать еще одного короля-мученика. 23 февраля в Уайтхолле провозглашается Декларация прав (в ней напоминается, «что власть законов выше власти королей и что противозаконно взимать налоги без согласия парламента и содержать постоянную армию в мирное время»{271} и т. д.), хартия монархии, восстановленной в своей традиционной национальной форме, и в это время предлагается принцу Вильгельму и принцессе Марии, его супруге, корона «Англии, Франции и Ирландии». Их короновали в Вестминстере 21 апреля. Через полтора года Вильгельм III стал действительно хозяином положения после усмирения Ирландии. Его успех является если не поражением, то, по крайней мере, жестоким разочарованием для Франции.

Людовик XIV пожалел своего кузена, он принял его 7 января 1689 года в Сен-Жермене, всячески обласкал и предоставил ему замок. Город вскоре заполнился «якобитами», верными сторонниками монарха в изгнании, людьми беспокойными, с рыцарскими повадками, жаждущими в кратчайший срок взять реванш, подпитывающими себя всякими иллюзиями и грешащими всякими предубеждениями. Это присутствие короля Стюарта и беженцев (они прибывают в огромном количестве осенью 1690 года после того, как было сломлено ирландское сопротивление) окажется тяжелым бременем для Франции, будет постоянно влиять на развитие событий. Исходя из политического реализма, нужно было бы, пожалуй, поставить на якобитскую карту и предпринять все, что возможно, на Британских островах, чтобы поддержать сторонников Стюартов, а это было бы ударом, направленным против принца Оранского и, следовательно, против европейской коалиции. Родственные чувства толкают к монаршей солидарности: Людовик XIV сделает попытку, кстати неудачную, заинтересовать Карла II Испанского судьбой несчастного, свергнутого английского монарха. Но изгнанники — всегда плохие советчики. Они будут поддерживать у нас ложные представления об Англии, Ирландии и Шотландии, подталкивать короля рискнуть своим флотом и своими людьми, пойдя на такую сомнительную авантюру, как высадка и маловероятная реставрация. Неудачи 1690 года, вызвавшие разочарование, разгром французского флота у форта Ла-Уг в 1692 году, неудавшееся восстание якобитов в 1708 году в Шотландии — все это было заложено в якобитском неиссякаемом прожекте с его призрачной мечтой. Маркиз де Шамле был, пожалуй, прав, что перенес войну в западные окраины Священной империи.

Европа против Франции

«Ни одному королю Франции еще не доводилось вести войну такого большого масштаба», — заявил граф де Рабютен{96}. В войну вступают Голландия (26 ноября 1688 года), Священная Римская империя (декабрь), Фридрих III Бранденбургский (январь 1689 года). Опустошение Пфальца влечет за собой присоединение к коалиции Баварского курфюрста (4 мая). С середины апреля Франция и Испания находятся в состоянии войны; 17 мая войну нам объявляет Англия. К германо-нидерландскому лагерю, по крайней мере номинально, присоединяется даже Швеция.

Теоретически у врагов Людовика XIV превосходящие силы: на суше 220 000 солдат воюют против 150 000 французов. Даже если флот короля самый крупный в мире, он все-таки насчитывает, конечно, меньше кораблей, чем объединенный флот всех морских держав и Испании. После того как император вынудил турок снять осаду Вены в 1683 году, его авторитет и власть возросли во всех округах империи. Главной движущей силой войны были финансирующие Вильгельма Оранского амстердамские и лондонские судовладельцы и негоцианты. Члены коалиции теперь в состоянии так же, как до сих пор это делал Людовик XIV (и даже лучше, чем он), давать «субсидии мелким немецким князькам, не решающимся вступить в войну»{165}. Наконец, и страны средней величины еще не совсем определились: в июне 1690 года в коалицию вступает герцог Савойский.

У коалиции есть свои слабости. «Каждый тянет в свою сторону, забывая о взятых обязательствах, пренебрегая основными целями войны и преследуя только свои собственные»{271}. Король Испании не спешит послать свои войска в Нидерланды. Герцог Савойский не в силах одолеть Катинй. Даже Вильгельм Оранский, такой властный и исполненный решимости сражаться и победить, не располагает такими же политическими и военными возможностями, как Людовик XIV. На Британских островах ему приходится все время оглядываться на вечно подозрительный парламент, на ирландцев, на якобитов всех трех королевств. В Голландии его не всегда поддерживают нотабли, оставшиеся верными республиканским идеалам.

Войска коалиции не лишены достоинств. Англичане малочисленны, но они хорошо дерутся. Имперцы закалились в борьбе с турками. Ненавистью к Франции движимы испанцы, голландцы, солдаты Лотарингии и Пфальца, гугеноты (как Шомберг), оказывающие помощь врагам своей бывшей родины. Каждая из этих армий переняла в большей или меньшей степени, более или менее быстро технические достижения французов, введенные в армию семейным кланом Летелье де Лувуа. Но это была коалиция, достойная строителей Вавилонской башни: все нации, все языки, все религии соединились в ней, не имея, однако, достаточных причин, чтобы взаимодействовать в тактическом плане и чтобы по-братски объединиться на почве общих чувств, воззрений и военных целей. Наконец, коалиционное командование было намного менее компетентным и намного менее эффективно действовало, чем командование французского короля. Людвиг-Вильгельм Баденский далеко не Монтекукколи; Баварский курфюрст — тем более. Но не таков был Вильгельм III, он часто терпел поражения, но был опасен своей неуемной ненавистью и неимоверным упорством. Единственным одаренным полководцем в лагере имперцев был герцог Лотарингский, он же Карл V; а он умирает 18 апреля 1690 года (в Марли эта новость приходит лишь 1 мая{26}). Нелишне упомянуть об этих подробностях в связи с тем, что короля Франции принято упрекать в том, что он идет на провокации, совершает неосторожные шаги, ведет ненужные войны.

Вражеской гетерогенности в 1689 году противопоставляется французское единство. Здесь монарх руководит всем единолично, ему никто не противоречит, ему безропотно повинуется нация, осознающая опасность и готовая напрячь все силы, «чтобы вынести военное и финансовое бремя»{271}. Король соединяет в своих руках дипломатическую, политическую, стратегическую и тактическую власть. Он иногда ошибается, но ему всегда беспрекословно подчиняются, и он почти всегда намечает и определяет действенную генеральную линию. В начале войны он опирается на двух исключительно компетентных деятелей: на Лувуа, организатора побед на суше, и на Сеньеле, который не только руководит флотом, но и любит его «всем сердцем и гордится им»{2}. Сеньеле умрет в 1690 году, а Лувуа — в 1691 году, но морские соединения и сухопутные полки, которые они выпестовали, не потеряют своих достоинств потому, что сменились министры.

Кроме короля и его государственных секретарей есть еще специалисты, играющие решающую роль: во флоте есть Бонрепо, больше администратор, чем тактик; на суше — маркиз де Шамле, один из самых искусных сотрудников Людовика XIV. Командование на высоте в то время: Турвиль, вице-адмирал, после гибели Рюйтера и отставки Дюкена слывет лучшим морским командиром своего времени. Д'Эстре-сын даже превзошел своего отца в морском деле. Шаторено — весьма «удачливый» военный начальник. Еще есть много командиров эскадр и капитанов первого ранга, которые проявили себя искусными мореплавателями и смелыми моряками, не говоря уже об отважных корсарах, которых сам ход войны заставит выйти на бой из торговых портов. У сухопутных войск есть свой большой полководец — маршал герцог Люксембургский, сподвижник де Конде, и три его великолепных помощника: маршал де Лорж (племянник и воспитанник де Тюренна), терпеливый Катинй и храбрый де Буффлер, Вобан, большой специалист по осаде городов; а в это время будущие главнокомандующие испанской кампанией — Вандомский и Виллар — вскоре будут познавать военную науку.

Тяготы войны нисколько не уменьшают политическую активность королевства в Европе. Людовик XIV ведет свою пропаганду, раздает субсидии, поддерживает тайно союзы, создаваемые для нанесения ударов противнику с тыла: негласный союз с Турцией, союз с венгерскими «недовольными» (наполовину негласный, но в то же время ослабевший), во главе которых стоял Текели. Так же, как во время Голландской войны, король Франции будет всегда искать благоприятного случая, чтобы начать переговоры, и уже летом 1692 года, сразу после блестящей победы, одержанной при Стенкерке, официозные эмиссары Людовика XIV начнут прощупывать почву. Об этом факте следует напомнить. В отличие от Вильгельма Оранского, его ярого противника, наихристианнейший король нисколько не похож на поджигателя войны.

Череда побед

Тот факт, что война на суше началась с опустошения Пфальца, поставил Францию в затруднительное положение. Мы уже рассматривали его в хронологическом и психологическом контексте, и мы еще долго будем размышлять над этим преступлением, которое оказалось еще и ошибкой[89]. Оно чуть было не нанесло ущерб восходящей славе Монсеньора, которой он добился взятием Филипсбурга в октябре 1688 года. Опустошение Пфальца продолжает наносить вред репутации маркиза де Лувуа, даже несмотря на то, что еще худшие злодеяния — ограбление замка Гейдельберга и гробницы Пфальцских курфюрстов — были совершены в мае 1693 года, то есть через два года после кончины грозного министра.

Помимо нескончаемой осадной войны, которую ведет Франция, она одерживает одну за другой блестящие победы. 1 июля 1690 года маршал герцог Люксембургский во главе 35-тысячного войска наголову разбивает под Флерюсом в Нидерландах 50-тысячную армию принца Вальдека, состоящую как из голландцев, так и из имперцев. Вольтер напишет: «Восемь тысяч пленных, шесть тысяч убитых, двести знамен или штандартов, пушки, обозы, бегство врагов — таков итог этой победы»{112}. Через семь недель после этого Никола де Катинй в свою очередь наносит поражение армии герцога Савойского под Стаффардой (18 августа), недалеко от Салуццо. «Французская армия потеряла всего лишь триста человек убитыми, а армия союзников, которой командовал герцог Савойский, — четыре тысячи»{112}. В этот день Виктор-Амедей потерял все свое герцогство, кроме Монмельяна (город, который мы возьмем в декабре

1691 года), и поэтому осталась открытой для Катинй дорога, ведущая в Пьемонт и графство Ниццу.

В 1691 году наступление французских войск шло не так уж энергично, но Катинй тем не менее овладевает Вильфраншем, Ниццей и Монмельяном, а на голландском фронте герцог Люксембургский разбивает в три раза превосходящие его силы принца Вальдека в кавалерийском сражении под Лезом. В следующем году Людовик XIV при помощи Вобана и под прикрытием армии маршала Люксембургского доставляет себе удовольствие завладеть городом Намюром (5 июня 1692 года) и его крепостью (20 июня). Расин, став наконец серьезным историографом, так описывает этот подвиг в прозе: «Он овладел в пятинедельный срок крепостью, которую большие полководцы Европы считали неприступной, преодолев, таким образом, не только мощные крепостные стены, препятствия ландшафта и сопротивление людей, но и неблагоприятные погодные условия, можно было бы даже сказать — враждебность стихии»{90}.

Его собрат Буало, занимающийся время от времени историографией, тоже пишет «Оду на взятие Намюра»:

Ветры, умолкните:

Я расскажу о Людовике

...

Что за шум, что за огонь вокруг него?

Это сам Юпитер или же покоритель Монса.

Не сомневайся, это Он.

Он весь сияет, все царственно в нем.

...

Взгляните на того, кто со скоростью бури

Пересекает городской вал.

Перо на его шляпе

Привлекает взоры всех.

И пусть этому грозному Королю-Солнце

Всегда благоприятствует судьба

Во всех его сражениях,

И пусть Марс, следуя за ним по пятам,

Приносит всегда ему Славу,

Награждая Победой.

Третьего августа Марс дарит победу уже не королю, который находится в это время в пути по дороге в Версаль, а его верному маршалу, герцогу Люксембургскому. Речь идет о Стенкерке, где произошла настоящая битва народов: Вильгельм Оранский командовал армией, в которой сражались бок о бок испанцы, англичане, голландцы и немцы. Битва длилась с половины десятого утра до половины первого дня. Она была жестокой. В ней принимала участие только пехота, так как местность была непригодна для кавалерийских атак. В битве произошел перевес в нашу сторону, когда французы, возглавляемые принцами крови, со шпагами наголо ринулись в атаку на врагов{71}, опрокидывая все на своем пути, рубя и кроша пехоту неприятеля. Новость об этой победе дошла до Версаля 4-го в 10 часов вечера. Двор узнал, что маршал Люксембургский взял в плен 1200 солдат, захватил 10 вражеских пушек и оставил на поле боя 8000 солдат врага убитыми. «Это важная новость очень обрадовала короля»{97}. Он заказал молебен в домовой церкви Версальского замка.

На самом же деле битва не была решающей, и Вильгельму III удалось отступить в полном порядке; но моральный эффект был огромным. Герцог Люксембургский был в день битвы болен, но, превозмогая плохое самочувствие, продолжал отдавать приказы; особенное восхищение вызвала славная атака, возглавленная кузенами Его Величества. «Победа, одержанная благодаря доблести всех этих юных принцев и всего цвета дворянства Франции, произвела при дворе, в Париже и в провинции эффект, которого не производило еще ни одно выигранное сражение. Герцога Люксембургского, принца де Конти, герцога Ванд омского и все их окружение по возвращении с фронта встречают толпы людей, выстроившиеся по краям дороги. Возгласами приветствий они выражали свою радость, доходя до исступления. Все женщины старались привлечь внимание героев. Мужчины носили в те времена кружевные галстуки, которые надевались с большим трудом, и на это тратилось немало времени; принцы, которым пришлось одеваться на скорую руку перед боем, небрежно накинули эти галстуки на шею; с тех пор женщины стали носить таким образом украшения; их стали называть «стенкерками». «Все новые драгоценные изделия изготовлялись по этой модели»{112}. Захваченный духом соревнования, маршал де Лорж разбивает 17 сентября принца Карла Вюртембергского при Пфорцгейме.

В анналах нашей военной истории 1693 год занимает еще более почетное место. 27 марта король присваивает маршальское звание семи военным начальникам, в том числе Буффлеру, Турвилю и Катинй; 10 мая он создает знаменитую Красную орденскую ленту, королевский военный орден Святого Людовика для награждения за воинскую доблесть. Ответом военных на эти знаки отличия были одержанные победы: Турвилем при Лагуше (27 июня), герцогом Люксембургским при Неервиндене (29 июля), Катинй при Марсале (4 октября). При Неервиндене маршалу Люксембургскому противостоял принц Вильгельм Оранский. Битва разыгрывается в нескольких лье от Брюсселя. Бьются с ожесточением. Атаки следуют за атаками, контратаки за штурмами. Герцог Люксембургский, принц де Конти, герцог Шартрский (будущий регент) не боятся подвергать себя риску, лично бросаются в атаку по многу раз. Как и при Стенкерке, исход боя долго остается неясным; но, как и при Стенкерке, furia francese (ярость французская), в конце концов, приносит нам победу. «Не было более смертоносных дней, — пишет Вольтер. — На поле боя осталось более 20 000 воинов: 12 000 со стороны союзников и 8000 солдат со стороны французов. По этому поводу говорили, что «пришлось отслужить больше панихид, чем молебнов». Клаузевиц считает, что в битве при Неервиндене, после Флерюса и после Стенкерке, герцог Люксембургский, отказавшись от старых методов ведения войны, заявил о себе как о «большом полководце»{159}. При дворе, по свидетельству Расина, «король и его министры ликовали от радости, что был совершен такой великий подвиг»{90}. 4 октября того же года маршал де Катинй оправдал свое новое звание, одержав победу при Марсале над Виктором-Амедеем Савойским, и заслуга его в этом тем более значительна, что ему пришлось сражаться не только с разными другими генералами, но и с юным и талантливым Евгением Савойским (сыном графа де Суассона и Олимпии Манчини).

По традиции авторы, как бы истощившись после описания многочисленных атак и не выдерживая больше тяжести победных лавровых венков, чтобы передохнуть, начинают философствовать на тему войны и на близкие к ней темы. Они подчеркивают неэффективность сражений в сомкнутом боевом порядке. Даже те из них, которые представляются решающими в тактическом отношении, в стратегическом плане оказываются малозначительными. Подобные рассуждения не лишены основания. С той лишь оговоркой, что те же самые книги в какой-нибудь соседней главе осуждают осадную войну, объявляют ее бессмысленной, нужной лишь для того, чтобы польстить самолюбию монарха. Если осада городов — занятие не стоящее, если сражения в чистом поле не имеют большого смысла, как еще могут сражающиеся, и в частности Людовик XIV, вести войну? Такой подход в общем-то наивен и благороден одновременно. Историк, спокойно сидящий в своем кабинете, начинает постепенно понимать, что война — это жестокая вещь, что пушки и мушкеты убивают и что даже самые великие полководцы бывают выбитыми из привычной колеи какими-нибудь особыми происшествиями. Война, возможно, тайно подчиняется некой органической эволюции: не всегда ее определяют сражения, но и время, и соотношение моральных сил, и самые разные параметры, которые необязательно выражаются в батальонах, эскадронах, количестве убитых, раненых и пленных.

Эту закономерность — в какой-то степени толстовскую — предугадывает или предчувствует такая личность, как Вильгельм Оранский, и это позволяет ему стать — несмотря на видимое отсутствие способностей — выдающимся военным предводителем, как Тюренн, герцог Люксембургский, герцог Вандомский, Турвиль и Буффлер. Таким же, каким был и старый король, Людовик XIV перестает командовать своими армиями в 1693 году, а Сен-Симон, который сам ушел в отставку в возрасте двадцати семи лет, его в этом предательски упрекает. Но если учесть, что свою первую кампанию Людовик провел в 1650 году, то он ушел наконец после сорока трех лет ведения войны.

Гибель в огне эскадры в бухте Ла-Уг

Если нельзя серьезно упрекать Людовика XIV в том, что он отошел от командования армией, то он виновен в том, что, дав Франции, впервые в ее истории, самый лучший флот в мире, так неудачно его использовал в период с 1689 по 1692 год. Военно-морской флот — безусловно, весьма престижный инструмент, но он должен быть прежде всего основным стратегическим компонентом. Флот Его Величества является в 1688 году самым большим в мире, самым мощным, технически отлично оснащенным, хорошо подготовленным и закаленным в битвах, он укомплектован отличным командным составом. Он способен — он это доказал и еще докажет — справляться с самыми разными задачами: выполнять полицейские функции в Средиземном море, нейтрализовать испанские галеры, оборонять колонии, нападать на караваны торговых судов, осуществлять функции конвоирования и перевозки войск, участвовать в больших морских сражениях. Нужно ли было перевозить в Ирландию короля Якова II и с ним 1200 человек, чтобы укрепить и укомплектовать командным составом тридцатишеститысячное войско, верное герцогу Тэрконнелу? Это было осуществлено в мае 1689 года морской дивизией, которой командовал старый Габаре. Надо ли было потом эскортировать суда, везущие в ту же Ирландию боеприпасы и существенное подкрепление? Адмирал Шаторено смог сделать это в мае и продержать, помимо этого, взаперти в заливе Бантри 24 корабля адмирала Герберта. Флот короля успешно выполняет разумные приказы. Если Якову II после того, как он вошел 3 апреля в Дублин, не удается навести дисциплину в рядах своих ирландцев, если он терпит из-за этого поражение, вся ответственность за это падает только на него.

Людовик XIV любит свой флот, но он не очень хорошо разбирается в морском деле. Во время осуществления своих планов он передвигает эскадры по карте, как он это делает при организации маршей и контрмаршей сухопутных войск. Он думает, что вопреки ветрам, приливам и отливам, несмотря на недоукомплектованность морского персонала, несмотря на недочеты, допускаемые интендантами (в силу того, что человеку свойственно ошибаться, или из-за относительной бедности военных складов и арсеналов), здесь можно строго придерживаться намеченного расписания. Тут невозможно не считаться со многими непредвиденными ситуациями, особенно когда нужно перебросить корабли из Средиземного моря в район Ла-Манша. Министры короля здесь прилагают очень много сил, особенно Сеньеле (умер 3 ноября 1690 года), который подготовил Людовику XIV замечательный морской ордонанс, подписанный Его Величеством 15 апреля 1689 года, и даже Поншартрен, с которым история обошлась несправедливо. Однако у них два недостатка: они остаются юристами и бюрократами, они советуются с превосходными бюрократами[90], как Юссон де Бонрепо, вместо того чтобы держать при себе таких компетентных моряков, как Немон или Виллетт-Мюрсе. Британское адмиралтейство в то время далеко от совершенства, но зато в Лондоне бюрократы тесно сотрудничают с моряками и получают от них дельные советы.

Такой изъян в структуре управления французским флотом будет причиной целого ряда неудач. Король, проявляющий большую доверчивость к речам своего кузена Якова II, думает, что Ирландия сможет стать достаточным плацдармом для того, чтобы вновь покорить Англию. Разумно было бы, как со стратегической, так и, следовательно, с политической точки зрения, приказать адмиралу Шаторено курсировать вдоль берегов Ирландии, чтобы помешать Dutch Billy («голландцу Билли», принцу Оранскому, который еще чужак для своих подданных) вытеснить своего тестя; стоило бы отправить ему в подкрепление еще одну эскадру. Когда же Якову было нанесено поражение, следовало бы весной 1690 года поручить графу де Турвилю оказать содействие свергнутому королю и отрезать Вильгельма III от большого острова. Это дало бы Стюартам единственный реальный шанс восстановить свое положение. Вместо этого в тот самый день, когда Вильгельм Оранский разбил наголову — при содействии перебежчика Шомберга, погибшего в этом сражении, — ирландцев на берегах Бойна (10 июля 1690 года), крупные морские соединения под командованием Турвиля вступили в бой с голландскими и британскими эскадрами у мыса Бевезье (Beachy Head) в ста пятидесяти лье от места решающей битвы! К тому же, разгневавшись на своего адмирала, — который, однако, вывел из строя один корабль противника во время боя и еще пятнадцать во время преследования, — король, министр и двор обвинили де Турвиля в малодушии за то, что он не проник в устье Темзы, не обстрелял Лондон. Предпринять подобную попытку с сильно потрепанным флотом, только что вышедшим из жестокого боя, было бы безумием (и это еще мягко сказано{204}). Вместо того чтобы оспаривать славу победителя при Бевезье, французское правительство лучше бы поддержало бедную Ирландию.

В следующем году Людовик XIV и Поншартрен составляют план войны на море, который ничем не был лучше, чем предыдущий. Решено бросить на произвол судьбы город Лимерик, осажденный принцем Оранским, и поручить мощному флоту Турвиля осуществить отвлекающий маневр, который, по сути, им и не оказался. При встрече с морскими силами противника Турвилю разрешается их атаковать лишь в том случае, если на его стороне будет явное численное превосходство. Ему надлежит в первую очередь выполнить две трудносовместимые задачи: защитить наши берега от британского посягательства и захватить крупный караван морских судов, идущих из Смирны. Ему удастся выполнить первую часть этой программы и, ввиду отсутствия средиземноморских кораблей, чей маршрут был изменен английским адмиралтейством, захватить караван судов, идущих с Ямайки. Он особенно «искусно руководит кампанией, именуемой «Открытое море», которая является шедевром тактической ловкости, для проведения которой он находится в море 50 дней [май — август 1691 года][91],{274} ускользая из-под носа английских эскадр». А двор тем не менее продолжает сокрушаться по поводу чрезмерной осторожности вице-адмирала и даже его склонности к непослушанию (ведь он вернулся в Брест в середине августа, вместо того чтобы продержаться в море еще две или три недели). А в следующем ноябре эскадра графа де Шаторено привезла обратно в Брест 12 000 воинов армии Якова II, оставшихся в живых. Их эвакуация была совершена согласно условиям, включенным в акт о капитуляции города Лимерика.

В 1692 году и речи нет о том, чтобы умерить нашу активность.

13 февраля в 4 часа под председательством Людовика XIV собирается военный совет, на котором присутствуют король Англии, министр Поншартрен, граф де Турвиль, вице-адмирал, генерал-лейтенанты Габаре, д'Амфревилль, де Шаторено; вопрос стоял о разработке военных операций, которые флоту надлежало выполнить в текущем году{26}. К сожалению, этот оперативный комитет, который на сей раз предоставляет слово испытанным и закаленным морякам, является исключением. Намеченный план будет планом, составленным сугубо сухопутными стратегами.

Речь идет о том, чтобы воспользоваться возрастающей непопулярностью Вильгельма III и высадить в Англии под водительством того же короля Якова 12 пехотных ирландских батальонов, 9 французских батальонов (первые и вторые объединяются в Сен-Ваа-Ла-Уге), кавалерийский корпус, какой-то минимум артиллерии, боеприпасы и продовольственные запасы (собранные в более или менее достаточном количестве в Гавре). Король в изгнании, который постоянно получает послания из Англии от важных особ (вроде Черчилля-Мальборо), представляет себе, что британский флот готов — по крайней мере частично, — примкнуть к законному монарху, и ему уже представляются южные пляжи, на которых его ждут несметные толпы вооруженных до зубов якобитов. Это первая иллюзия. Якобитов много, но они не объединены, а рассеяны по всей стране, они, в общем, верны, но не отважны, они готовы примкнуть к уже победившему лагерю, но не рисковать жизнью, благополучием своей семьи, своей свободой ради малонадежного мероприятия. Якобиты, находящиеся по одну и другую стороны Ла-Манша и обещающие наперед пожертвовать жизнью ради благородного дела, не только храбрецы, но еще и чудовищные болтуны. Бесконечный обмен посланиями, несвоевременные высказывания и фанфаронство этих храбрецов не дают возможности держать что бы то ни было в секрете. А успех при высадке зависит от строжайшего соблюдения тайны.

Тщательно выработанный план действий был таковым: морские силы концентрируются в Бресте под командованием графа де Турвиля и должны сняться с якоря в апреле (прежде чем голландцы подойдут к берегам Англии и до того, как англичане вооружатся и будут готовы); а снимутся корабли с якоря только 12 мая. Эта армада должна будет состоять, помимо брестского флота, из Восточной эскадры, которой командует Виктор-Мария д'Эстре, она прибудет лишь после битвы, и из Рошфорской эскадры, которой руководит де Виллетт и которая подоспеет вовремя. Но не все еще готово даже в Бресте, и Турвиль, которого торопит Поншартрен, отдает приказ к отплытию, оставляя адмиралу Шаторено двадцать кораблей, плохо оснащенных; эти корабли тоже так и не соединятся с силами Турвиля.

В задачу морских сил Франции входит погрузка пехотинцев, сконцентрированных в Ла-Уге, и защита крупных транспортных судов в Гавре. Эти силы должны перевезти всю армию на другой берег Ла-Манша, а одно это уже само по себе очень сложно в техническом отношении. Турвилю был отдан приказ (это написано черным по белому в инструкции, датированной 26 марта) вступить в бой с врагом независимо от того, каким численным превосходством тот обладает. Эти распоряжения были не такими ошибочными, как может показаться. Если бы д'Эстре прибыл вовремя, он бы взял на себя, под прикрытием Турвиля, командование десантным флотом. Таким образом, операция была бы разделена на две части: одна ее часть была бы связана с сопровождением каравана судов, а другая — с высадкой боевых частей. Поскольку корабли Средиземноморского флота не подоспели, вся операция становилась ненадежной, более того — чрезвычайно рискованной. По почти провокационному характеру инструкции, посланной Турвилю, можно было бы догадаться, что король и его министр не очень верят в наступательные качества исполнителя операции; она также говорит о смешении тактики сухопутных войск на море и тактики войны на суше. Тюренн доказал, что на суше можно побеждать противника, обладающего даже двойным численным преимуществом. На море же, при приблизительно равном по качеству командовании, это немыслимо.

Если бы Людовик XIV, который отправился в мае воевать во Фландрию, ограничился тем, что составил нескладный план, и даже тем, что обидел своего адмирала несправедливым и неуместным письмом, то было бы только полбеды. Увы, королю и Поншартрену пришло в голову учредить в Ла-Уге командование, состоящее из трех начальников, наделенных равными полномочиями и призванных принимать решения по вопросам, связанным со всеми готовящимися операциями. Эта небольшая группа, которую сразу же назвали «триумвиратом», походила на индоевропейскую триаду Жоржа Дюмезиля: Якова II, который ею руководил, можно здесь было сравнить с Юпитером, маршала де Бельфона — с Марсом, правда, шестидесятилетним, но рвущимся в бой, а Бонрепо — с Меркурием. Но никто из них не был моряком: Яков II напрочь забыл то, что когда-то знал герцог Йоркский, другие же способны были мыслить как сугубо сухопутные стратеги. К тому же если представить себе, что морской фронт простирается от Бреста до Гавра, то как смогут корветы, барки или быстроходные трехмачтовые баркасы доставлять вовремя последние оперативные приказы на великолепный флагман «Солей Руаяль», имеющий на борту 104 пушки и находящийся в открытом море? Не смогут! И именно это произойдет. «Триумвират», оповещенный о том, что оба флота неприятеля соединились, и слишком поздно понявший, что британские командиры останутся верны Вильгельму и Марии, посылает Турвилю приказ отменить операцию. Но приказ не доходит. Итак, со своими 44 кораблями (3100 орудий) граф де Турвиль атакует вблизи Барфлера 29 мая 1692 года в десять часов утра 98 кораблей неприятеля (7100 орудий). Он атакует «как бешеный» (скажет Бонрепо, который снова судит о нем неправильно). Турвиль атакует горячо, потому что его доблесть была поставлена под сомнение, а также потому, что он окружен замечательными офицерами (здесь вся элита морского командования за исключением графа де Шаторено), потому что благоприятствует ветер и потому что своевременное наступление только и может компенсировать подобную диспропорцию сил. Бой, которым руководил сам Турвиль при содействии Виллетта-Мюрсе, Немона, Коетлогона, длился 12 часов. В десять часов вечера с наступлением тумана бой затих. Ни один французский корабль не спустил флага, ни один не затонул (одно английское судно и одно голландское были потоплены). «Этот замечательный итог — лучшее доказательство силы боевого духа и высокой доблести, продемонстрированных военным флотом». Такова была оценка, данная адмиралом Мэхэном{228}.

Однако французский флот вынужден был ретироваться из-за повреждений, нанесенных флагману «Солей Руаяль», кораблю-символу, который адмирал не считает возможным покинуть из-за слабости ветра и переменчивости погоды, из-за отсутствия подходящего порта в Шербуре (за несколько лет до этого из экономии отказались его оборудовать должным образом). 27 кораблей смогли укрыться в Бресте: 22 из них проскользнули через узкий пролив Бланшар с невероятно быстрым течением, 3 корабля смело прошли вдоль английского побережья и 2 корабля под командованием доблестного маркиза де Немона обогнули полностью британские острова. 2 корабля добрались до малого арсенала Гавра. 15 остальных судов были обречены на гибель, как будто англо-голландские потери 1690 года у Бевезье — все до единого корабля — должны были быть полностью компенсированы. Три больших корабля, потерявших управление, — «Триомфан», которым командовал де Машо Бельмон (76 пушек), «Адмирабль», капитаном которого был шевалье де Боже (90 пушек), флагман «Солей Руаяль», гордость французского флота, — которые не смогли пройти из-за своих габаритов через узкий пролив Бланшар, нашли весьма ненадежное убежище под прикрытием береговых батарей Шербура. Враг с легкостью их добил, забросав брандерами.

Турвиль, перешедший на корабль «Амбисье», сумел обеспечить отход в направлении к Сен-Мало только 22 своим кораблям; преодолевая множество препятствий, задержек из-за изменения ветра и течений, штиля (в результате пришлось обрезать тросы, освобождаться от якорей, чтобы оторваться от преследующего неприятеля), сам он оказался наконец у берега в районе порта ЛаУг с двенадцатью кораблями, достойными лучшей участи. 2 июня англичане и голландцы настигают их на 200 шлюпках и лодках, набрасываются на них, как собаки на остатки жертвы после псовой охоты, атакуют 6 кораблей, подошедших ближе всего к форту Иле. Турвиль, Виллетт и Коетлогон руководят безнадежной защитой, дерутся сами на шпагах, как это делается при абордаже или когда защищают свою честь. Они не могут спасти от поражения свои корабли. На следующий день, 3 июня, та же участь постигает 6 других кораблей. Сожжены и потоплены «Амбисье», «Манифик», «Фудруаян», «Фьер», «Фор», «Тоннан», «Террибль», «Гайяр», «Сен-Филипп», «Сен-Луи», «Бурбон».

Граф де Турвиль испил горькую чашу до дна на глазах у наблюдавшего за ним, всего лишь взволнованного Юссона де Бонрепо. 29 мая, в течение всего дня, у Барфлера он, по свидетельству его адъютанта Виллетта, «вел себя в высшей степени героически». Он выполнял приказ короля: «атаковать во что бы то ни стало». Слава, приобретенная в результате победы, — небольшая заслуга. Настоящий героизм проявляется в том, что человек противостоит превратностям судьбы. В данном случае из-за неадекватных приказов командир был вынужден в течение долгих четырех дней переживать невыносимую агонию лучших кораблей вверенного ему флота. А потом, «не проронив ни единого слова жалобы, без сетований он руководит операцией по спасению своих людей и по их высадке на берег»[92]. И в тот момент, когда огонь, пожирающий несчастные корабли, столбом врывается в ночное небо бухты, Турвиль готовится вновь пережить неблагодарность Франции.

«Морской флот во всем своем блеске»

Уже в течение трех веков страшная неудача, постигшая наш флот при Ла-Уге, затмевает славу Барфлера, и мы рассматриваем все в целом как ужасное поражение и находимся под воздействием этой противоречивой версии. Современники же, несмотря на испытанную ими на первых порах сильную горечь, гораздо правильнее оценивали это событие. Наши противники потеряли у Бевезье 16 кораблей;[93] а через два года мы потеряли 15. Ничего в этом позорного нет. Кстати, Ла-Уг был в меньшей степени победой союзников, чем победой неблагоприятных ветров и течений.

Когда король принял де Турвиля через полтора месяца после потери «Солей Руаяль», он совершенно правильно оценивал ситуацию. Придворные думали, что король сурово отчитывает неудачливого вице-адмирала, и ожидали, что он обратится к нему приблизительно так, как Август в свое время к Вару: «Vare, legiones redde»[94] («Вар, отдай мне мои легионы»). Людовик XIV, который некогда упрекал Турвиля за недостаток отваги, не станет ли он теперь бушевать или подавлять моряка презрительным молчанием? Король сказал, удивив всех: «Я очень доволен вами и всем флотом; нас побили, но вы покрыли славой и себя, и всю нацию; нам это стоило нескольких кораблей, но ничего, мы все восстановим в этом году, и мы наверняка разобьем противника»{26}. В марте следующего года (1693) графу де Турвилю был даже пожалован маршальский жезл — звание настолько же редкое во флоте, насколько часто встречающееся в сухопутных войсках. 27 июня он полностью оправдал доверие своего короля, одержав победу при Лагуше.

Суровость зимы 1693 года заставила отложить на некоторое время общий стратегический план ведения войны на море и проекты высадки в Англии. Если король, министр Луи де Поншартрен, Вобан и некоторые другие деятели в основном думают теперь о ведении торговой войны, это объясняется в первую очередь необходимостью накормить изголодавшийся люд; воспоминание о поражении в Ла-Уге — лишь дополнительный аргумент. Надо сказать, что весной 1693 года англо-голландская эскадра сопровождала караваны судов (около 200 единиц), нагруженных зерном, следующих из Смирны в направлении Северного моря. Захват этого большого флота или его уничтожение могли иметь следующие последствия: во-первых, нанесли бы тяжелый удар британской экономике; во-вторых, осуществили бы поставку хлеба во французские провинции; в-третьих, восстановили бы тотчас же несколько померкший престиж королевского флота. Все три цели будут достигнуты. Граф де Турвиль замаскировал свои корабли в португальском порту около мыса Лагуш. Он нападает в нужный момент, топит несколько военных голландских кораблей, рассеивает вражескую эскадру. «Этот первый успех вызвал панику во флоте противника. Вскоре все корабли рассеялись и нашли убежище в Кадисе и в Гибралтаре. Их лихо преследовали французские корабли, пока они не вошли в зону портов, прикрываемую береговыми батареями. 75 судов были захвачены, сожжены или потоплены, а 27 кораблей были доставлены в Прованс»{71}.

Первая победа, одержанная через год (июнь 1694 года), у острова Тексель, за которую Жану Бару была пожалована дворянская грамота, была ярким примером правительственной борьбы против голода. В «Истории Людовика XIV в медалях» эта борьба запечатлена в надписи на медали: «Франция обеспечена хлебом благодаря королю после разгрома голландской эскадры в 1694 году»{71}. Жан Бар, знаменитый корсар и судовладелец из Дюнкерка, произведенный в капитаны первого ранга, разработал и применил на практике «военную тактику, основанную на использовании легких и маневренных фрегатов, своего рода прообразов подводных лодок-хищников периода Второй мировой войны»{274}. Жан Бар наводил ужас на моряков Соединенных Провинций, которых не так уже легко испугать, в 1692 году он истребил их 80 рыболовецких судов. В тот июньский день 1694 года Бар совершил самый большой подвиг за всю свою удивительную карьеру. Двор узнал об этом подвиге во время церемониала утреннего туалета Его Величества в понедельник, 5 июля 1694 года. Чтобы накормить подданных своего королевства, сильно пострадавших от двух суровых зим и общей нехватки продовольствия, Людовик XIV закупил в Польше огромное количество зерна. «Чтоб обеспечить его доставку, зерно загрузили на шведские и датские суда, свободно осуществляющие перевозки по всей Европе благодаря нейтралитету, которого придерживались их правительства»{71}. 29 июня Жан Бар отправился с шестью фрегатами навстречу этому каравану судов. Поравнявшись с ним, он увидел, что корабли этого каравана были окружены восемью голландскими кораблями, которые уже начали производить досмотр и намеревались направить весь караван во вражеские порты. Несмотря на численное превосходство противника в кораблях, людях и артиллерии, даже не ответив на орудийную пальбу, Жан Бар взял на абордаж корабль нидерландского вице-адмирала и овладел им после получасовой битвы. Его маленькая эскадра захватила еще два других корабля и обратила в бегство все остальные. Наши фрегаты привели в Дюнкерк три трофейных корабля и тридцать торговых судов. 80 судов, груженных зерном, продолжили свой путь в Кале, Дьепп и Гавр, пройдя под носом у английских сторожевых кораблей. «Этот подвиг, — пишет маркиз де Данжо, — покрыл Жана Бара славой, принес большую пользу королевству и доставил большую радость королю». В Великий век было обычным явлением выдвигать на первое место славу, а не выгоду в военных рассказах. Но совсем нелишне подчеркнуть в наше время, что Людовик XIV прилагал большие усилия, чтобы победить голод.

В то время, как столько авторов, от Фенелона и до самых современных, в несерьезных сочинениях считают своим долгом приплюсовать к бедам войны ужасы голода, нам следует понять, что благодаря королю, его министру де Поншартрену и их морякам удачные операции, проведенные на море, сильно смягчили тяжелые последствия неурожая из-за неблагоприятной погоды. Абсолютно неверен тезис Фенелона, согласно которому мелкое тщеславие монарха заставляло его думать больше о славе своего оружия, чем о судьбе своих подданных. Взглянем снова на памятную медаль за Тексель: «Франция обеспечена хлебом благодаря заботам короля после разгрома голландской эскадры»; в ней так четко проявляется первоочередная забота о хлебе насущном, что редакторы-академики поставили полезность выше славы, гражданское выше военного, всеобщее благо выше всего остального. «История в медалях» отражает победу герцога Люксембургского при Неервиндене, победу Катинй при Марсале, а также морские подвиги. Памятные медали были отчеканены в большом количестве за период с 1693 года до года заключения Рисвикского мира. На одной из них были изображены корабли графа д'Эстре и галеры бальи де Ноай при взятии Росаса в Каталонии (9 июня 1693 года). Другая медаль повествует о провале британской высадки в Бресте (18 июня 1694 года). Третья медаль рассказывает о героическом и эффективном сопротивлении, оказанном графом де Реленгом и Жаном Баром при бомбардировке Дюнкерка (август 1695 года). Четвертая медаль («Богатства Вест-Индии, отнятые у врагов»), отчеканенная по случаю захвата богатой добычи (оцененной в шесть миллионов) маркизом де Немоном, прославляет корсарскую войну: «в течение всей войны было захвачено со всем грузом 5000 голландских и английских кораблей». На пятой медали была запечатлена вторая победа при Текселе — или при Доггер-Банке, — одержанная тем, кого отныне все стали называть шевалье Бар: «Тридцать торговых судов и три военных корабля, сожженные или захваченные у Текселя 18 июня 1696 года». Шестая медаль прославляет взятие Картахены в Вест-Индии{180} бароном де Пуэнтисом (4 мая 1697 года). Седьмая напоминает о помощи эскадры графа д'Эстре, оказанной герцогу Вандомскому при взятии Барселоны (10 августа 1697 года). Восьмая отражает оба предыдущих подвига в память событий года. Надпись «Непобедимая Франция. Десятилетняя война, успешно проведенная, 1697 г.», отчеканенная на девятой медали, подразумевает победы на море; к ней прилагается академический комментарий.

В нем говорится о том, что врагам коалиции нигде не удалось перейти границы королевства за все десять лет войны, «и только король взял самые укрепленные города Нидерландов и Каталонии, выиграл множество сражений на суше и на море и одерживал победу за победой в интересах мира»{71}.

Если взять в целом всю войну, то видно, что Франция и коалиция морских держав «сыграли как бы вничью» (крупная победа у Бевезье, жестокое поражение у Ла-Уга), сражаясь на море. Но Франция выиграла по очкам, если учитывать гибкость ее тактических приемов: комбинированные операции, эскортирование торговых судов, нападение на караваны противников, эффективные боевые операции, направленные на подрыв торговых связей противника. Современники это отлично сознавали. Данжо и Сурш любили рассказывать о прибытии в Версальский дворец новостей с моря и о радостях, вызванных хорошими новостями.

Король и Поншартрен демонстрируют постоянный интерес к морскому флоту на протяжении всей войны, не дожидаясь ее конца или ее окончательного результата. Этот интерес был уже всеми виден с 1693 года. На медали, выпущенной в этом году и прославляющей одновременно Росас и Лагуш, отчеканен девиз: «Splendor rei navalis» («Королевский флот в своем полном блеске»). В «Истории Людовика XIV в медалях» есть к этому такой комментарий: «С тех пор как король принялся поднимать флот, каждый год был отмечен значительным прогрессом в этой области: как в строительстве кораблей и галер, так и в создании необходимых служб в различных портах Атлантического океана и Средиземного моря. Морские силы Франции стали грозным оружием в двух частях света. Королевский флот очень сильно прославился благодаря своим многочисленным победам». Если даже мы сделаем скидку на обычное в данном случае преувеличение, эта высокопарная надпись весьма поучительна. Сознавая себя первой морской державой мира, Франция через полгода после событий в Барфлере и Ла-Уге перестала даже думать об этих событиях. Почти одновременно выпускается еще одна морская медаль: «Virtuti nauticae praemia data» («Знак почета за искусство мореплавания»). Хотя орден Святого Людовика, утвержденный в том же, 1693 году, был предназначен как военно-морскому флоту, так и сухопутным армиям, Людовик XIV и Поншартрен придумали особые награды для плавающего состава, особенно для портовых офицеров, старшин, боцманов и матросов, в дополнение к крестам Святого Людовика, которыми обычно награждали членов командования. Это нововведение объяснялось следующим образом: «Особое внимание, которое король уделяет всему тому, что имеет отношение к морскому флоту, позволило поддерживать его в таком же отличном состоянии, в каком он находился изначально. Так как король всегда награждал за доблесть даже самых простых солдат, он хотел, чтобы хорошие матросы и искусные лоцманы тоже кое-что имели бы от его щедрот. С этой целью, желая вызвать дух благородного соперничества, он приказал отчеканить медали, которые раздавались особенно отличившимся матросам, и они носили эти почетные знаки, наглядно показывающие, что «Его Величество король доволен их службой»{71}.

Подобные свидетельства современников подтверждаются статистическими данными, собранными в наше время. Ла-Уг — это всего лишь досадная перипетия, которую последующие поколения искусственно связывают с коренным пересмотром военно-морской стратегии. И до, и после Ла-Уга Франция располагает «громадным военно-морским флотом, который до 1713 года считается первым — или почти — в мире (порой он слегка отстает от английского, а порой и превосходит его)»{239}. До Рисвикского мира король и Поншартрен продолжали интенсивно вооружаться. Мы располагали 132-мя линейными кораблями в 1692 году, в 1696 году их было 135, а в 1697 году их число достигло 137.{237}

Было бы неправильным критиковать усилия, направленные на пересмотр тактики в эти решающие годы. Морской флот не предназначен исключительно для того, чтобы вести сражения в сомкнутом боевом порядке, успехи Форбенов, Жанов Баров и Немонов в торговой войне принесли больший ущерб врагу, чем могли бы принести гипотетические морские сражения. Жалобы британских негоциантов и правителей, упадок боевого духа у нидерландцев достаточно убедительно это доказывают. Пришлось объединить два флота, чтобы уберечь Англию от нашествия и от поражения. Сухопутные силы Великого короля являются самыми могущественными во время подписания Нимвегенского мира; а самым сильным флотом Людовик располагает в момент подписания Рисвикского мира.

Война на исходе

Уже с 1694 года видны признаки усталости от войны у всех ее участников. В Англии беспрестанно падают акции уставных компаний, косвенные же налоги, хотя и сильно были повышены, не обеспечивают финансовые потребности общества. Приходится прибегать к займам. Население стонет от этого, а еще прибавляются якобитские заговоры. Тори, которых поддерживают поместное дворянство, джентри и пасторы Англиканской церкви, требуют мира. Создание Английского банка, эмиссионного банка, которому была пожалована хартия 24 июля 1694 года и который тотчас же предоставляет кредит государству, было единственным позитивным фактором. Генеральный контролер Франции Поншартрен, который с 1689 года пользуется доверием финансистов, находится в безвыходном положении. Хотя он скорее юрист, чем бухгалтер, ему все-таки удается — и в этом его величайшая заслуга — находить изо дня в день ресурсы для ведения дорогостоящей войны, которая длится уже пять лет. И вот он собирается ввести, — без особой радости, конечно, — новый налог — капитацию (январь 1695 года), о котором пойдет речь в следующей главе. Это налогообложение приносит в 1695 году всего лишь 26 миллионов, сумму намного меньше той, на которую рассчитывали. Но его моральное преимущество в том, что платит все гражданское население, в том числе дворянство и даже королевская семья, и, таким образом, все французы привлекаются к участию в налоговой политике, которая теперь совпадает с участием в военных расходах и расходах, идущих на национальную оборону.

В 1694 году военные операции проводятся вяло. В Италии и Германии почти полное затишье. Ноай добивается успехов в Каталонии: он одерживает победу при Тере (27 мая), захватывает Паламос в июне, Жерону в июле. В Нидерландах герцог Люксембургский под командованием — чисто номинальном — Монсеньора осуществил свой знаменитый марш в 40 лье за четыре дня (22–25 августа), позволивший фландрской армии запереть границу от Шельды до побережья и прикрыть наши военно-морские стоянки, которым угрожали флоты противника. К сожалению, принцу Оранскому удается отобрать у нас в сентябре город Юи.

В следующем году Франция потеряла большого полководца. 31 декабря 1694 года врачи медицинского факультета объявляют неизлечимым герцога Люксембургского, сраженного сильным воспалением легких. В его апартаментах скопилось такое количество народа (придворных и офицеров), что «трудно себе представить, и это участие самых разных людей показывало лучше, чем что бы то ни было, уважение, которым пользовался маршал и каким его считали нужным для государства»{97}. Он скончался утром 4 января 1695 года, через двадцать лет после де Тюренна. Как и в 1675 году, уход из жизни героя, — а не просто «удачливого генерала», всегда побеждающего, — вызывает или воскрешает у нации, от самых высокопоставленных до самых простых людей, сильные патриотические чувства.

В это время король допускает психологическую и тактическую ошибку. Вместо того чтобы доверить командование фландрской армией герцогу Ванд омскому, он поручает ее своему другу Вильруа. Конечно, из Версаля за ним следит Барбезье; конечно, начальником штаба назначается надежный Пюисегюр, но эти две меры предосторожности оказываются недостаточными. Вильруа был неплохим генерал-лейтенантом, но его напрасно сделали маршалом в 1693 году. Не обладая способностью выполнять на должном уровне функции главнокомандующего, он еще усугубляет свои недостатки: легкомысленно идет на риск, пропускает удобные случаи для действий, поступает необдуманно, подменяет недостающий ему авторитет авторитарностью, которая сковывает помощников, маскирует свои слабости, принимая чванливый вид. Его командование начинается довольно скверно. Принц Оранский, освободившись наконец от герцога Люксембургского, отошедшего в мир иной, осмелел и добился существенного успеха: он осадил 1 июля город Намюр, 4 августа овладел им и принял капитуляцию крепости 2 сентября.

Неудача наших войск показывает, что война, хотя немного и затихла, все же продолжается. Ни император, ни Вильгельм III, ни король Испании не намерены прекращать борьбу, и поэтому Людовику XIV приходится создавать в ноябре 1695 года несколько десятков новых полков (капитация помогла все-таки казне королевства). И вот врагу, явно уже уставшему, противостоят французы, полные решимости не уступать. Об этом ярко свидетельствует победа, одержанная герцогом Вандомским, — заменившим Ноайя во главе каталонской армии, — над кавалерией принца Дармштадтского (1 июня 1696 года).

В эти месяцы затишья французы твердо решили довести войну до почетного и разумного мира. Ведутся постоянно переговоры; этого желает Людовик XIV; Круасси обязан этому подчиняться (он умрет в июле 1696 года); его сын Торси — который является его преемником — уже окончательно созрел для этого. Но в течение всего 1695 года стороны не особенно продвинулись в переговорах. Император до такой степени несговорчив, что переговоры прерываются, едва начавшись. Тем не менее королю Франции удается добиться все-таки хороших результатов в переговорах с Соединенными Провинциями. Их требования таковы, что вполне можно договориться. Голландцы хотят, чтобы Людовик XIV называл принца Оранского «Его Величество король Великобритании и Ирландии»; они требуют создания нового барьера для Нидерландов, то есть фортов, где они могли бы держать гарнизоны. Но Вильгельм III, вошедший в азарт войны, срывает переговоры.

Но «великий альянс» уже сильно ослаблен. Испания, кажется, на исходе сил. А герцог Савойский, которого нисколько не удивляют перемены политического курса, только и мечтает о заключении сепаратного выгодного мира. Людовик XIV окружил его со всех сторон и нейтрализовал; Виктор-Амедей только что потерял поочередно Савойю и Ниццское графство. Он удерживает Пьемонт, но присутствие французских войск в Касале создает для него дополнительную угрозу. Теоретически Франция может заставить его отдать Ниццу или Савойю, не давая ничего взамен, но подобное требование не обеспечило бы спокойного будущего и возбудило бы еще большее желание у императора завладеть итальянскими территориями. На практике идет становление французской дипломатии, одной из самых ловких. В этой гибкости и сговорчивости, быстро устраняющих чинимые затруднения, угадывается влияние молодого маркиза де Торси, а также мудрый подход старого короля. С монархом Пьемонта обращаются не как с побежденным, а как с союзником в силу секретного пакта, заключенного с ним 29 июня 1696 года, и мира, подписанного в Турине 29 августа. Франция возвращает ВикторуАмедею не только Савойское герцогство, Ниццу и Вильфранш, но еще и Пинероло, уже давно аннексированный и являющийся ключевым пунктом наших пограничных укреплений. Савойцы выставят совместно с нами свои войска при нападении на Ломбардию. В случае успеха Людовик XIV обещал им отдать ту самую Миланскую провинцию, о которой они мечтают, а взамен забрать герцогство Савойское, эту франкоязычную землю и зону, имеющую бесспорный стратегический интерес для Франции. Чтобы скрепить эту договоренность двух дворов, заручаются обещанием совершить бракосочетание между герцогом Бургундским (ему 14 лет) и Марией-Аделаидой Савойской (ей 11 лет), дочерью правящего герцога. Свадьба назначена на 7 декабря 1697 года.

Одной из самых больших политических заслуг короля Франции было то, что он принес в жертву Пинероло ради мира. Туринский мир разозлил императора, вызвал беспокойство у принца Оранского, заставил Карла II отказаться от интервенции в Италию; отныне вся тяжесть войны ложится на внутренне разобщенную Англию и на Голландию, в которой тоже нет единства. Людовик понимает, что у морских держав, в конце концов, есть основания теперь пойти на уступки. Он передает Вильгельму Оранскому, что в обмен на мир он признает его наконец «королем Великобритании». Польщенный этим признанием, которое ему дороже всего на свете, принц Оранский оказывает сильное давление на голландцев, чуть поменьше на императора, чтобы заставить их согласиться временно обойтись без короля Испании, и договаривается с королем Франции о мирном конгрессе 4 февраля 1697 года. Конгресс откроется в Рисвике 9 мая.

Как все подобные конференции, это собрание европейских полномочных представителей в деревне неподалеку от Гааги не прошло без столкновений и недоразумений. Испанцы требуют вернуться к тем положениям, которые были записаны в Пиренейском договоре, то есть к границам 1659 года. Император Леопольд не только потребовал, чтобы были возвращены Страсбург и весь Нижний Эльзас, но и признаны положения Мюнстерского договора 1648 года. Голландцы требуют срочно заключить новый торговый договор. В Рисвике все мутит император. Он занимает такую жесткую позицию, что Людовик XIV в конце августа предупреждает конгресс, передавая через Торси и трех своих представителей (Арле де Бонней, Калльера и Вержюса де Креси), что он сохранит Страсбург за собой.

Но речь уже идет не только о выборе между имперским тезисом о немецком Рейне и новой, солидно обоснованной теорией о французском Эльзасе. Возник еще один casus belli (повод к войне): польский трон свободен в связи со смертью Яна Собеского (1696). Есть два кандидата, желающих его занять, и польскому сейму надлежит выбрать: принца де Конти, кузена Людовика XIV, или Августа, Саксонского курфюрста, поддерживаемого императором и всей империей. Агрессивность Леопольда объясняется тем, что кандидатура принца Саксонского ему кажется бесспорной, а непреклонность императора укрепляется тем, что его самый талантливый генерал Евгений Савойский только что оттеснил турок. Но эта непреклонность идет ему во вред; большинство договоров будут подписаны 20–21 сентября, мир между империей и Францией установится только 30 октября.

Сан-Доминго и Эльзас

«Благословенный момент примирения наций наступил; Европа спокойна; ратификация договора, который мои послы заключили недавно с послами императора и империи, завершает установление повсюду столь желанного спокойствия»{59}. Так пишет Людовик XIV в одном из писем, датированном 5 января 1698 года, архиепископу Парижскому.

Наши дипломаты действительно проявили большую гибкость: каждая из сторон может считать себя выигравшей. После десяти лет жестокой войны наступил триумф разума. Однако договоры 1697 года невысоко оцениваются французскими историками. Нам хотят представить Францию обессиленной, измотанной королевскими амбициями, разрывающейся между своими фронтами на суше и на море. Короля упрекают в том, что он отказался от своих недавних завоеваний и возвратился к условиям Нимвегенского мира (1678) после долгой и, как считают, бесполезной войны. Наименее строгие историки говорят о войне, закончившейся «вничью». Тут все как один замечают начало упадка. Эти утверждения несправедливы, но почти никого не удивляют. Если бы Рисвикский мир был для нас более выгодным, если бы де Торси и де Помпонн, по совету короля, не пошли бы на уступки, если бы мы не возвратили Лотарингию герцогам, то обсуждались бы, без сомнения, «бесстыдные приобретения проводимой политики присоединений» или мегаломания Людовика XIV, так как монарху труднее было удовлетворить будущих историков, чем управлять, бороться и побеждать.

Факты находятся в противоречии с этими печальными комментариями. Трудно было говорить в 1697 году об амбициях монарха, так как они состояли только в том, чтобы сохранить Страсбург и Турне. Король Франции уже в течение четырех лет страстно желает мирного урегулирования конфликта. Он никогда не был, кроме как в фантазиях, человеком, жаждущим войны любой ценой (и в этом его отличие от Вильгельма Оранского). Все сведущие люди об этом знают. Весной 1697 года Эспри Флешье писал: «Мы, по-видимому, будем наслаждаться миром, так как король, по религиозному убеждению и величию души, хочет отдать каждому то, что, как он считает, ему принадлежит. Я не сомневаюсь, что он, желая облегчить судьбу своих народов, пошел на уступки врагу, в то время как он мог бы измотать его силы. Вот красивый поступок в истории»{39}.

В 1697 году чувствуется, что Франция устала. Тяжелые зимы 1693 и 1694 годов отразились на ней, как с возрастом морщины на лице; но союзники Аугсбургской лиги тоже очень устали. Кроме того, они еще обескуражены блестящими победами, которые с весны одерживают французы. 25 апреля Картахена в Вест-Индии[95], самый укрепленный и самый богатый форт Испанской Америки, была осаждена эскадрой барона де Пуэнтиса и флибустьерами капитана первого ранга Дюкаса и капитулировала после пятидневной осады. 5 июня де Катинй взял Ат. В течение всего лета наши три северные армии жили за счет врага, а армия маршала де Шуазеля оккупировала большую часть немецкой территории.

10 августа герцог Ванд омский принял капитуляцию Барселоны. 5 сентября Пьер Лемуан д'Ибервилль овладел фортом Нельсон в Канаде. Еще раз, таким образом, полномочные представители Версаля могли действовать с позиции силы благодаря победам, одержанным Францией на суше и на море, в Европе и в колониях, подписывая статьи Рисвикского мира. Восхваление короля во Франции за умеренность его требований не было продиктовано обычной льстивостью.

Некоторые из наших противников желали бы возвратиться к положениям Мюнстерского или Пиренейского договоров; но им пришлось удовлетвориться возвратом к положениям Нимвегенского мира. Людовик XIV отдает империи свои плацдармы: Филипсбург, Кель и Брейзах. Он отказывается от тех присоединений, которые не относятся к территории Эльзаса, как Трир или Монбельяр. Он возвращает Лотарингию ее законному владельцу, но сохраняет за собой форты Лонгви и Саарлуи плюс к этому — право прохода для своих войск. Соединенные Провинции, удовлетворившись возвращением к таможенному тарифу 1664 года, отдают нам Пондишери.

Щадя права короля Франции или его потомков, претендующих на наследие Карла II, полномочные представители Людовика XIV обращаются с Испанией чрезвычайно мягко: мы только обмениваемся оккупированными крепостями. Мы, в частности, возвращаем Жерону и Барселону, Люксембург, Шарлеруа, Ат, Моне и Куртре, сохраняя за собой все 82 города, поселка и деревни, которые отныне объединены во «Французское Эно». Англичанам мы возвращаем недавно захваченную бухту Гудзона. А тот, кто был до сих пор всего лишь «принцем Оранским», то есть тот, кто был кем-то вроде Антихриста, официально для Франции становится «Его Величеством Вильгельмом Ш, королем Великобритании».

Таким образом, Людовик XIV сделал уступки, но баланс 1697 года остается положительным. Договоры разъединяют коалицию, а точнее, разрывают ее на части. Они открывают Франции путь к наследованию испанского престола. В них еще раз записано или подтверждено право на владение общим, неразделенным «имуществом» в результате заключения брака. Первым приобретением, признанным Англией и Испанией, является Сан-Доминго (pars occiaentalis — западная часть), сегодня — Гаити, объявленный французской территорией. Эта стратегическая и тактическая база на Больших Антальских островах, владение морских разбойников и флибустьеров, становится той замечательной колонией с плантациями, которая сделает из Франции в XVIII веке первого мирового поставщика сахара.

Второе выдающееся приобретение — Нижний Эльзас (Декаполис, различные присоединения, ланд графств и Страсбург). «Страсбург, — пишет Людовик XIV, — один из основных оплотов империи и ереси, присоединенный навсегда к Церкви и к моей короне; Рейн снова служит барьером, разделяющим Францию и Германию; закрепленное торжественным договором разрешение исповедовать истинную веру — что особенно дорого моему сердцу — на территориях монархов, исповедующих другие религии, является достижением последнего договора»{59}.

Этот текст является основополагающим. Он подтверждает, между прочим, национальный и прагматический характер религиозной политики короля. Нантский эдикт, в общем, нас не устраивал, но в интересах Франции и католицизма пришлось требовать принятия религиозного плюрализма и гражданской терпимости (Нантский эдикт наоборот) за пределами Франции. Если присоединение Страсбурга, упомянутое в королевском письме и венчающее работу многих предшествующих месяцев, восходит к 1681 году, настоящее приобретение города относится лишь к 1697 году (30 октября), именно к тому дню, когда император отказывается по договору от одного из «оплотов империи». Эта аннексия, отныне окончательно закрепленная, обеспечивает Эльзасу все условия для пока еще не существующего единства и кладет конец двусмысленности положений Вестфальского мира.

Французы, у которых границы еще не стабильны, сразу не понимают важности приобретения Нижнего Эльзаса. Но немецкая элита тяжело переживает эту «ампутацию». Немецкий философ Лейбниц, настроенный достаточно франкофильски, который даже называет Людовика XIV «христианским Марсом», гневно осуждает уступку Страсбурга, считает это посягательством на «неотъемлемые права империи»{221}. Сегодня французы ошибочно считают, что пять шестых Эльзаса были аннексированы в 1648 году и что присоединение северной части этой богатой провинции ограничилось присоединением Страсбурга. Лучшей памятью обладают наши зарейнские соседи, которые иначе интерпретируют положения Вестфальского договора. На их исторических атласах 1648 года лишь четверть Эльзаса относится к Франции, а отторжение большей части оставшейся территории произошло в 1697 году (his zum Frieden von Rijswijk — по Рисвикскому миру){267}.

Если рассматривать Рисвикский мир под этим углом, он не только принес спокойствие герцогу Лотарингскому и королю Испании, облегчение голландскому буржуа, но и явился еще более решающей победой Франции, чем победа при Стенкерке или при Марсале: солдаты и моряки Его Величества умирали не только ради чести и славы.

Новость о подписании первых договоров приводит в восторг мадам де Ментенон: «С особой радостью воспринимаются новости о свершениях настоящего момента, потому что виден конец бесконечным несчастьям, принесенным войной». Такое же удовлетворение выказывают воспитанницы школы Сен-Сир. Дамы из Сен-Луи рассказывают в письмах к своей покровительнице, как они отпраздновали мир: этот день в монастыре и в пансионате начался большим молебном, затем последовал прекрасный торжественный обед, а после обеда был устроен сбор персиков. «Праздник мира произвел здесь неизгладимое впечатление. «Нашлась лишь одна монашка, сестра Вейан, большая патриотка с сильно развитым боевым духом, которая сожалела, что война окончилась. Она напишет маркизе де Ментенон: «Я так поглупела с тех пор, как кончилась война и установился мир, что и не знаю теперь, о чем говорить; тем не менее я тоже участвую в общем празднике и нахожусь со всеми вместе и буду присутствовать, конечно, на сегодняшнем обеде». За это письмо ее пожурили: «Как же вам не стыдно, дочь моя, неужели вас может воодушевлять зрелище полумиллиона убивающих друг друга людей, а заключение мира кажется вам глупостью! По возвращении я постараюсь вас вылечить от этого недуга»{66}.

Заключение мира с империей 30 октября вызывает всеобщую народную радость; и народ радуется еще больше, чем король. Уже с 9 октября Людовик XIV беспокоится о том, насколько велики шансы принца де Конти стать королем Польши. А 15 октября в Версаль приходит обнадеживающее послание, и 5 ноября оно подтверждается другим таким же посланием. 7 ноября опять возобновляются опасения. А 9-го они еще больше усиливаются. Через два дня Людовик совсем теряет надежду. 12-го его информируют обо всех деталях неудачной попытки. И тогда король мобилизует все свое хладнокровие и талант пропагандиста, чтобы скрыть разочарование, устраивая торжественные церемонии по поводу заключения мира. В тот же день, 12 ноября, он заказывает молебен в соборе Парижской Богоматери; молебен служат 16 ноября, в субботу. 25 ноября он принимает в Версале депутатов парламента, других верховных палат и города Парижа, приехавших его поздравить с заключением мира. 26 ноября Большой совет и университет поздравляют его. 27-го свой комплимент ему зачитывает академия{26}. А вот по поводу молебна, отслуженного 24-го в домовой королевской церкви по поводу «заключения трех миров», не устраивается никаких торжественных церемоний{97}.

Рисвикский мир, начиная с самых первых переговоров на конгрессе и кончая большим финальным молебном, является компромиссным миром. Но есть компромиссы навязанные и по стилю напоминающие поражение. Здесь не тот случай. Современники прекрасно это знали или хорошо это чувствовали. «Король, — пишет маркиз де Данжо, — дал Европе мир на тех условиях, которые он хотел ей навязать; он выступает хозяином положения, и все враги соглашаются с этим, умеренность его требований вызывает у них восхищение, за что они ему возносят хвалу»{26}. Ipsam victoriam vicisse, videris cum ea, quae ilia erat adepta, victis remisistis («Ты показал себя победителем самой победы, отдав ее плоды побежденным». Цицерон. Pro Marcello — В защиту Марцелла).

Глава XXIII.

ПСИХОЛОГИЧЕСКАЯ ВОЙНА

Основные принципы стратегической эффективности следующие:

5) поддержка населения;

6) использование больших моральных сил.

Карл фон Клаузевиц

Подписание всеобщего мира, возможно, открывает новую страницу истории. Но это, однако, не помешает поразмышлять над войной, которая подходит к концу. Десять лет Аугсбургской войны дали богатый материал в этом отношении.

Прежде всего, коалиция 1688–1689 годов была более мощной, чем коалиция 1678 года. Это война была уже другого масштаба. Бюсси-Рабютен, у которого был непосредственный военный опыт шестидесятых годов, сразу понял гигантский размах современного конфликта. Он пишет в апреле 1692 года маркизе де Севинье: «Не смерть маркиза де Лувуа заставила вернуться на службу Бельфона, Шуазеля и Монтревеля, а самая большая война, которую когда-либо придется еще вести королю Франции, вернула этих людей к делу»{96}. А вот что не говорит Рабютен: война не только расширяет свои масштабы, не только заставляет увеличивать число солдат на поле брани и свои ставки, но и меняет свой характер. В тот момент правления Людовика XIV, когда «французская государственность и ее регулярная армия достигли полного совершенства»{159}, проницательным наблюдателям стало видно, что военный аспект конфликта — всего лишь один из аспектов войны. Король и де Лувуа поняли то, что для Клаузевица будет аксиомой: «Война — всего лишь продолжение государственной политики другими средствами»{159}. Голландская война показала это; война Аугсбургской лиги подтвердила это и сделала почти очевидным. Главы двух государств применяют это правило на практике: Вильгельм Оранский, душа Аугсбургской лиги; Людовик XIV, который ведет войну против всех государств, иначе говоря, против всей Европы{90}.

Все Бурбоны на фронте

Император не отваживается участвовать в войне, король Испании, Карл II, не способен в ней участвовать. Только Вильгельм III и Людовик XIV командуют армиями или группами армий. Это сочетание политической и военной власти уже обеспечило королю Франции победы и славу. Так как Вильгельм Оранский уже обогатился опытом в 1689 и 1690 годах, Людовику XIV пришлось опять отправиться на фронт. Он, не колеблясь, это делает в 1691, 1692 и 1693 годах. В тактическом плане это было выгодно для Франции. В мае и июне 1692 года король командует, таким образом, своей собственной армией и одновременно посылает приказы маршалу Люксембургскому, прикрывающему осаду Намюра, которую «зарезервировал» себе Его Величество. Когда он производит смотр своих полков, он понимает, что стимулирует воинские добродетели и способствует укреплению национального чувства офицеров и солдат.

В Жеври 20 мая он не только посещает несколько частей, но и производит смотр, без малейших признаков усталости, всех 46 батальонов и 90 эскадронов своей армии, всех 66 батальонов и 209 эскадронов маршала Люксембургского. «Это был, безусловно, — говорил Расин, — самый грандиозный спектакль, которого не видели уже много веков», ибо римляне никогда не выстраивали больше 50 000 солдат, а перед королем Франции было 120 000 человек, «выстроенных в четыре ряда»; ему понадобилось восемь часов, чтобы все объехать на коне и осмотреть. Расин, который не очень хорошо ездил верхом и был сугубо штатским человеком, не смог преодолеть и трех четвертей пути этого осмотра и написал Буало: «Никогда еще не было такого количества войск, собранных вместе, и, уверяю вас, никогда не было более красивого зрелища… Я так устал, я был так ослеплен блеском шпаг и мушкетов, у меня так шумело в голове от барабанов, труб, литавр, что, по правде говоря, я уже ехал, куда меня везла моя лошадь»{90}.

А когда король командует парадом, кавалеристы и пехотинцы уверены, что они его снова увидят почти на передовой линии фронта часто рискующим жизнью. Об этом знают и говорят не только в лагерях и в местах расположения войск, но и в тылу. Из Парижа Буало пишет Жану Расину, что ему было очень приятно прочитать его рассказ об осаде Монса (25 марта 1691 года): «Я вам признаюсь, однако, что мне трудно было бы смотреть на то, как король рискует собой. Это плохая привычка, и хотелось бы, чтобы он от нее избавился… Возможно ли, чтобы монарх, который предпринимает столько разумных мер для осады Монса, так мало думает о сохранении собственной жизни?» Монарх же остается верным этой «своей скверной привычке»: он превратил ее в долг. Если принц Оранский, еретик, узурпатор английского трона, не боится подставлять себя под пули, как же сын Людовика Святого избегал бы подобного риска? 13 июня 1692 года при первом же штурме крепости Намюр — здесь нужно было овладеть редутом и важным оборонительным сооружением «более четырехсот ту азов длиной» — король лично располагает свой полк, отдавая «приказы, находясь на близком расстоянии, меньше мушкетного выстрела, от врага». Его едва прикрывали три плетеные корзины, принесенные сюда и еще более опасные, чем все остальное, потому что они были наполнены камнями. При первом же пушечном попадании тот, кто спрятался бы за ними, был бы изрешечен.

А за этим ненадежным укрытием Людовик был не один. С ним был, пишет его историограф, его сын — Монсеньор, его брат — Месье и его внебрачный сын — граф Тулузский; четыре Бурбона, из которых один король и два потенциальных наследника! И событие показало, впрочем, что риск был реальным: мушкетная пуля, направленная на короля, ударилась о плетеную корзину и отлетела рикошетом; «она попала в руку графу Тулузскому, который стоял перед королем»{90}. Можно себе представить, какой урон мог бы нанести дому Франции пушечный залп или массированный обстрел, нацеленный в одно и то же место и в одно и то же время. Впрочем, эти принцы были на передовой линии осады не одни. В эту армию входили принц де Конде и герцог Бурбонский. А в нескольких лье от этого места, в армии маршала Люксембургского, находились остальные члены королевской семьи, принцы крови и узаконенные дети: герцог Шартрский, принц де Конти, герцог дю Мен, герцог Ванд омский и его брат, великий приор. В этих двух фландрских армиях недоставало только герцога Бургундского. Ему, правда, было только девять лет.

Сегодня легко пренебрежительно относиться к этой мобилизации всех членов капетингского дома и приписать заслугу осады Монса и Намюра одному Вобану. Наши предки правильнее судили о вещах: они отдавали Вобану то, что принадлежало Вобану, и королю то, что принадлежало королю. Помимо многочисленных первостепенных забот монарх возлагает на себя тяжелую ответственность за то, что он подвергает большей или меньшей опасности членов королевского дома. Он заплакал, когда Монсеньор 25 сентября 1688 года уехал из Версаля на германский фронт. Он с ним отправил, «чтобы сдерживать пыл молодости», герцога де Бовилье{49}, а в качестве помощников — Вобана и Катинй. Он ему наметил программу. Взятие Филипсбурга и многих других крепостей было лишь военным аспектом данной экспедиции. А самым главным для Франции и для всего мира было показать себя достойным своего отца: «Посылая вас командовать моей армией, я вам предоставляю случай проявить себя; поезжайте и покажите это всей Европе, чтобы, когда я умру, никто не заметил бы, что король умер».

Король был переполнен гордостью, читая 19 октября прекрасное письмо своего сына, в котором он рассказывал детально о каждом моменте осады. «Во Франции не было человека, — пишет маркиз де Сурш, — который мог бы написать на подобную тему таким лаконичным стилем, как он, и рассказать обо всем так точно, так четко и с такой последовательностью». Президент Роз, верный личный секретарь Его Величества, человек огромной культуры, не колеблясь, сравнил «стиль Монсеньора со стилем Цезаря в его ”Комментариях”»{97}. Через три дня Людовик XIV отослал дофину письмо, в котором запрещал ему так рисковать, «так как храбрость молодого принца давала повод для опасений; Монсеньор день и ночь находился бы без всякого показного хвастовства в самых опасных местах траншеи, если бы ему было позволено действовать по своей склонности». Солдаты и офицеры не скупились на похвалу в отношении доблести Монсеньора, к которой прибавлялась еще «честность, нежность и щедрость, очаровывающие всех»{97}. 1 ноября — в день рождения Монсеньора — в Версаль пришла новость о взятии Филипсбурга в то время, когда иезуит Гайяр произносил проповедь в праздник Всех Святых. Король так был счастлив, что прервал поток красноречия своего духовника, сообщил эту новость всей королевской семье, заказал благодарственный молебен и предоставил слово преподобному отцу лишь по истечении четверти часа. 28-го, в первое воскресенье рождественского поста, Людовик XIV отложил проповедь того же самого Гайяр а и отправился со всей королевской семьей в Сен-Клу, а оттуда к вратам Майо для того, чтобы особенно торжественно встретить своего сына, увенчанного победой. А то, что он захочет потом держать при себе Монсеньора в других военных походах, было вовсе не ревностью, вопреки бездоказательным инсинуациям, а его желанием следить за тем, чтобы сын не подвергал себя безмерному риску. Скоро вся страна узнает обо всех этих планах, успехах, об опасностях, трудностях и славных подвигах. Каждому видно, от герцога до последнего виллана, что в жилах принцев королевского дома течет по-прежнему благородная кровь Беарнца и что роскошь Версаля их не изнежила. Король не посылает своих солдат на смерть, оставаясь в своем комфортном дворце. Король не щадит ни своих близких, ни себя самого. Служить королю — это быть с ним рядом. Он воодушевляет вас, он старается быть впереди и разделить с вами опасность, он в курсе трудностей каждого волонтера и сапера, артиллериста и инженера, кавалериста и драгуна, военного начальника и подчиненного. У Людовика XIV и талант полководца, и личный авторитет больше, чем у Вильгельма Оранского, его постоянного врага; а присутствие в армиях одиннадцати потомков Генриха IV является наилучшей пропагандой и во Франции, и в Европе. Ибо не во всех двенадцати рыцарях Карла Великого текла королевская кровь. Привлечение королем этой когорты принцев в армию, численность которой достигла своего апогея, не было ни нововведением, ни роскошью, так как европейский конфликт, развязанный Аугсбургской лигой, превращался в психологическую войну. При таком столкновении учитывается каждый фактор: королевский и национальный (во Франции они сливаются друг с другом), военный и политический, гражданский и религиозный, элитарный и народный. Врагами Франции в 1688 году были не только сухопутные армии и флоты разных стран.

Когда Реформа проповедует крестовый поход…

Если посмотреть на Десятилетнюю войну с расстояния спутника Сириуса, она покажется очень странной; и Вольтер не упустил случая высветить ее парадокс. «В этой войне, — пишет он, — Людовик XIV воевал против шурина — короля Испании, против Баварского курфюрста, сестру которого он дал в жены своему сыну, Монсеньору, против Пфальцского курфюрста, княжество которого опустошил уже после того, как женил своего брата, Месье, на Пфальцской принцессе, Мадам Елизавете-Шарлотте. Король Яков был сброшен с трона своим зятем и своей дочерью… Большинство войн, которые вели между собой христианские принцы, по сути, были гражданскими войнами»{112}. Если бы у Вольтера был более религиозный склад ума, он также отметил бы, что три католических монарха (император, король Испании, герцог Савойский) воевали на стороне протестантских морских держав, против Людовика XIV и Якова II. И снова происходит столкновение между Его католическим Величеством и Его наихристианнейшим Величеством. С другой стороны, этот непримиримый Вильгельм Оранский, которого раздражает католицизм французского короля, явно терпит союз с католической нетерпимой Испанией. Правда и то, что Вильгельм III, хотя и не наделен большим воинским талантом, в своих действиях ловок и упорен. Он будет осуществлять вплоть до Рисвикского мира, и очень эффективно, такие политические операции, которые мы сегодня называем совращением и дезинформацией. Его ненависть к Людовику XIV стимулирует его природные способности. Он периодически подбрасывает ложную информацию, чтобы деморализовать французскую армию и народ. Он использует для этой цели такой промежуточный элемент, как реформатская эмиграция в Голландии. Он может рассчитывать иногда на многих протестантов, живущих во Франции, новообращенных в католичество (плохо обращенных), которые надеются, что в конце войны в результате переговоров Людовик XIV вынужден будет восстановить Нантский эдикт. Существует параллель между французскими гугенотами, готовыми давать информацию принцу Оранскому и помогать ему, и якобитами, верными Якову II, которые готовятся к бою за Ла-Маншем и развивают бурную деятельность у нас. Недостаток политической прозорливости и отсутствие хладнокровия у тех и других в итоге приводят к нарушению согласованности в действиях, так как ни протестанты Лангедока, ни шотландцы не обладают ни средствами, ни волей, чтобы обеспечить своим кумирам высадку и вообще способствовать их победе.

Не имея возможности оказать военную помощь, французские протестанты и новообращенные в католичество оказывают психологическую поддержку. Отмена Нантского эдикта, эмиграция, наказание галерами, принудительные причастия тяжелым камнем лежат у них на сердце. Для них Людовик XIV похож на Навуходоносора, а в Аугсбургской лиге они видят орудие Божьего суда. Дело доходит до того, что современники (за исключением, конечно, английских папистов, некоторых англиканцев, Людовика XIV и его католических подданных) даже не замечают, что свержение с трона Якова II, осуществленное его собственным зятем, является глубоко аморальным поступком.

В конце октября 1688 года получила большое распространение по всей Западной Европе «Молитва об успехе оружия принца Оранского», произведение пастора Жильбера Бюрне, который сбежал из Англии в связи с восшествием на престол Якова II, но который собирался с триумфом туда вернуться с армадой статхаудера. В ней сказано, что католические монархи «хотят уничтожить истину» Слова Божьего, «установить идолопоклоннический культ», противный Господу. А дело «Его Высочества принца Оранского» угодно Господу.

«Собирай королей и принцев, которые тебе служат со всей чистотой души своей, чтобы бороться за дело твое; приведи их к победе над твоими врагами. А ты, бог войны, надели их ловкостью в бою и охрани их. Мы просим твоей защиты как особой милости для Его Высочества, принца Оранского… Поддержи его дело, потому что оно твое дело, и дай ему силу победить всех врагов его… Прикажи морю и его бурным водам расстилаться гладью перед ним; сдерживай встречные ветры, чтоб не было ни единого дуновения во вред ему». И в таком тоне написано целых три страницы. Вильгельм — герой Старого Завета, новый Иисус Навин, новый Зоровавель. Благодаря молитвам, возносимым Господу его приверженцами, Господь ему пошлет «силу Самсона, счастье Гедеона и победы Давида». Он — опора церкви Господа; пусть ангелы «вьются вокруг него»; пусть молитвы праведников позволят этому принцу с Божьей помощью довести до конца начатое им дело; впрочем, ему помогает его супруга, Мария, принцесса Стюарт, «Эсфирь этого века»{97}. Посреди этой молитвы в церкви раздается пение самых воинственных псалмов царя Давида: «Бог показался, и рассеялись вражеские орды. Аллилуйя, аллилуйя. Спасение и сила принадлежат Господу Вечному нашему». Узурпация, явно достойная осуждения, возводилась протестантским кланом в ранг крестового похода.

В течение всех этих лет гугенотская экспатриация в Голландии изобретает сотни поводов для организации нового крестового похода и достижения победы, которая будет, конечно, обеспечена народу Господа над филистимлянами, мадианитянами и другими презренными врагами. Один лишь пастор Жюрье среди многих других работ публикует «Исполнение пророчеств, или Будущее освобождение церкви» (1686), «Апология в пользу свершения пророчеств» (1687), «Продолжение исполнения пророчеств» (1687), «Предсказания падения империй, в которых сплетены воедино многие любопытные наблюдения, касающиеся религии и современных дел» (1688), «Разбор пасквиля, направленного против религии, против государства и против английской революции»

В Европе, где элита говорит по-французски и 40% жителей которой являются протестантами, эти оскорбительные суждения имеют широкий резонанс. А для того, кто будет считать сравнение Людовика XIV с Навуходоносором чрезмерным, разорение Пфальца будет, увы, своего рода подтверждением этого сравнения. Французы, начиная с 26 ноября 1688 года, даты, когда Людовик XIV отдает приказ стереть с лица земли Мангейм, и до 23 мая 1693 года, того дня, когда маршал де Лорж захватывает и разрушает Гейдельбергский замок, проводя военные операции между Рейном и Неккаром, оправдывают эту запятнанную репутацию нации, которая была так широко отражена во вражеских памфлетах. Без сомнения, король Франции для всякого пфальцского протестанта может быть сравним только с Антихристом. Почти все протестанты Европы, которые не заходят так далеко в своих сравнениях, осуждают жестокость Людовика XIV. Как всегда, когда страха совсем нет, достигается эффект, противоположный тому, на который рассчитывает Лувуа. Вместо того чтобы терроризировать империю, опустошение Пфальца объединяет ее против Франции. Руины Гейдельбергского замка, которые еще и сегодня вызывают антифранцузские настроения, показывают, что в этой психологической войне была совершена грубая тактическая ошибка, битва была проиграна, несмотря на видимость победы.

И напрасно Людовик XIV заказывает 27 мая 1693 года молебен в соборе Парижской Богоматери. Наихристианнейший король только что совершил одну из самых больших ошибок за все свое долгое царствование. В 1693 году Европа считала, что уже забыты ужасы Тридцатилетней войны. И они были забыты в силу того, что Франция несла прогресс, демонстрировала достижения цивилизации. И вот страна с цивилизованными нравами, страна, воспитавшая добропорядочных людей, разумно и взвешенно подходящая к реальности, страна, короля которой называют старшим сыном Церкви и царствование которого совпадает с расцветом Контрреформы, отбрасывает на полвека назад цивилизованные нормы ведения войны под тем предлогом, что она защищает свои северо-восточные границы, разоряет маленькое, мирное государство, потому что, скажем, супруга брата того же короля Франции захотела вдруг там царствовать. Разоренные поля и почерневшие от пожара руины дают представление о степени преступления. Но допущенная ошибка еще больше, чем совершенное преступление. Жестокие эксцессы французских войск затмили все преувеличения протестантской политики.

…Католики Франции поддерживают своего короля

Ни Людовика XIV, ни архиепископа Арле де Шанваллона не тревожит то, что надо скорее служить не благодарственный молебен, а панихиду по поводу разгрома Гейдельбергского замка. В соборе Парижской Богоматери все время слышны звуки органа по поводу служения молебнов. Этот торжественный гимн звучит поочередно то по поводу взятия Филипсбурга Монсеньором (ноябрь 1688 года), то по поводу взятия Ата (июнь 1690 года), то по поводу побед герцога Люксембургского при Флерюсе (июль 1690 года) и по поводу побед де Турвиля при Бевезье (тот же месяц), за которыми следует победа Катинй при Стаффарде (август 1690 года). В апреле 1690 года проходит церемония, посвященная взятию этим же Катинй Вильфранша, Ниццы и Монтальбана; другой молебен служат по поводу взятия Монса Людовиком XIV. В январе 1692 года большой молебен посвящен взятию Монмельяна маршалом Катинй. В июле 1692 года еще один молебен благодарения за взятие Намюра королем. В августе раздаются песнопения в соборе по поводу празднования победы при Стенкерке маршала Люксембургского, украсившего знаменами врага собор Парижской Богоматери. В мае 1693 года служат благодарственный молебен по случаю печальной Гейдельбергской военной операции; в июне благодарят Господа за взятие маршалом де Ноайем Росаса у испанцев; в августе — за то, что герцог Люксембургский разбил наголову герцога Оранского при Неервиндене. В октябре первый молебен служат по поводу годовщины победы де Катинй в Марсале, второй молебен отмечает взятие Шарлеруа маршалом Люксембургским. Успехи маршала де Ноайя будут праздноваться в течение всего 1694 года: в соборе Парижской Богоматери в июне воздается хвала Господу за успешную битву при Тере и за взятие Паламоса, в июле празднуется падение Жероны. И здесь еще речь идет лишь о главных религиозных празднованиях в соборах, посвященных военным успехам.

Французское духовенство, должным образом морально подкрепленное декларацией Четырех положений от 1682 года и полностью поддерживающее и одобряющее отмену Нантского эдикта (1685), не то сообщество, которое дрогнет, усомнится или потеряет, хотя бы даже на мгновение, веру в правоту свершающихся дел и в победу французского оружия. Одной из причин, вызвавших войну Аугсбургской лиги, была отмена Нантского эдикта. Поэтому французское духовенство поддерживает своего короля. Для такого, как Бюрне, Вильгельм Оранский, конечно, является новым Иисусом Навином; а для иерархов французской Церкви Людовик XIV является скорее новым Давидом. Можно было бы привести десятки примеров, свидетельствующих о солидарности наихристианнейшего короля и его народа (pars catholica — католической части) и о том, как духовенство направляет этот народ. Приведем два достаточно ярких примера. Оба относятся к 1693 году, ужасному году великого голода. Первый приведен епископом Нимским.

Выступая перед штатами Лангедока, Эспри Флешье в своей речи говорит о единстве трона, алтаря и народа, которое существует в данное время. «Религия, — утверждает он, — это основа соблюдения субординации и порядка; она сдерживает своей добротой власть королей, она, взывая к их совести, обеспечивает верность подданных, она воспитывает добровольное подчинение своему королю в людях, отдающих ему свое сердце, а в королях — необходимую зависимость от Господа, она представляет самим образом монархов величие и силу Господа, а в смирении и послушании подданных — сам образ Иисуса Христа, одних она учит добротой снизойти, а других путем полного доверия приподняться до самого трона. Из этого духовного единения рождается порядок и всеобщее счастье»{39}.

Вторым примером может послужить проповедь отца Бурдалу, прочитанная по поводу окончания рождественского поста 1693 года и посвященная миру. Оратор восклицает: «Da расет, Domine» («Дай, Господи, мир людям твоим»). Но Господь, покровительствующий установлению мира, является тем же Господом, который покровительствует войскам. Вот почему, если Людовик должен быть миролюбивым, его духовник не внушает ему никакого пацифизма. Мира желают ему, королевству и всем христианам, но речь идет о мире, который для нас будет достигнут в результате победы, о мире, которого для нас добился победами тот, кто восстановил во Франции религиозное единство. «Ибо, — говорит еще Бурдалу, — нисколько не забывая о святости моей должности и не страшась того, что меня будут обвинять в том, что я возношу неправдивую хвалу вам, Ваше Величество, я должен, как проповедник Евангелия, благословлять небо, когда вижу, Сир, в вашем лице короля-завоевателя и самого большого завоевателя из всех королей, который тем не менее всю свою славу употребляет для того, чтоб быть сегодня признанным королем-миролюбцем и прославленным среди всех королей мира. Я должен в присутствии всей христианской аудитории вознести Господу благодарственную молитву, когда я вижу в лице Вашего Величества славного и непобедимого монарха, все помыслы которого направлены на то, чтобы умиротворить Европу, все усилия которого прилагаются для того, чтобы трудиться во имя этого или способствовать этому, все честолюбие которого подчинено тому, чтобы преуспеть в этом, и который благодаря всему этому на земле воплощает видимый образ Того, отличительное свойство которого, по Священному Писанию, быть богом войны и богом мира»{16}. Прошло всего лишь семь с половиной месяцев с тех пор, как были осквернены могилы Пфальцских курфюрстов.

Для французского католика, от маркизы де Ментенон до простого работника, от епископа до простых приходских священников, от литераторов до самых жалких «кроканов», Вильгельм III воплощает только зло, ересь, ненависть, противостоять ему кажется священным долгом, где цель оправдывает средства. Принц Оранский в общем-то попал в собственную ловушку. Он, проповедовавший крестовый поход против папистов, сам теперь служит мишенью для проповедников папского крестового похода против протестантов. Осведомленные люди обличают его сомнительные нравы. Духовенство и светские лица изобличают его коварство по отношению к Якову II. В 1690 году Лабрюйер не разделяет эпический и библейский пафос почтенного отца Бюрне по поводу английской экспедиции. Вот как неприязненно он описывает вкратце оранжистскую революцию:

«Какой-то человек говорит: “Я пересеку море, я лишу своего отца его владений, я выгоню его и его жену, его наследника из его земель и государства; и как сказал, так и сделал”. Было бы естественным, если бы все христианские принцы заклеймили узурпатора, показали бы себя солидарными по отношению к жертве. Но произошло все так, как будто большинство из них сказало принцу Оранскому: “Пересекайте море, лишайте всего вашего отца, покажите всему миру, что можно выгнать короля из его королевства так же, как обычного дворянина из его замка или фермера с арендуемой им фермы; что нет больше разницы между простыми людьми и нами; нам надоело это различие: расскажите всему миру, что народы, которых Господь положил к нашим ногам, могут нас покинуть, предать, выдать, сами могут отдаться иностранцу; и что им надо меньше бояться нас, чем нам их и их силы”»{48}.

В начале 1689 года повсюду, при дворе и в Париже, повторяются слова, приписываемые принцу Оранскому, направленные против Людовика XIV: «Я погибну или сожгу его Версаль!» «В этом высказывании, — комментирует маркиз де Сурш, — столько наглости, на которую мог быть способен только он один». На следующий год во время сражения при Бойне Вильгельма задело пушечное ядро. Этот факт, связанный с новостью (реальной) о смерти маршала Шомберга и со страстным желанием французского католического населения, чтобы новость оказалась правдой, порождает в Париже 27 июля слухи об исчезновении принца Оранского. Так никто никогда и не узнал, кто автор этой ложной информации, но «уже с полуночи начали зажигать иллюминацию, пускать фейерверки, всячески проявлять радость, как проявляли бы ее при рождении короля»{97}. И даже набожная маркиза де Ментенон испытывает если не ненависть, то, по крайней мере, отвращение к Вильгельму III. Она напишет мадам де Фонтен 3 января 1696 года: «Я забыла вам сказать, что принцесса Оранская умерла от ветрянки; если бы подобная вещь случилась с ее мужем, не думаю, что я забыла бы вам об этом сообщить»{66}.

Нашла коса на камень. Против «Антихриста» выступил еще больший «Антихрист».

Аббат де Фенелон обращает на себя внимание

Несмотря на всеобщую национальную неприязнь по отношению к Вильгельму Оранскому, образовалась небольшая партия сторонников мира, среди которых два видных представителя из окружения короля: мадам де Ментенон и герцог де Бовилье. Война очень расстраивает мадам де Ментенон. В своих письмах она пишет о мире как о страстно желаемом свершении: «Мы беспрестанно просим мира: всякий успех меня радует, если он дает надежду на мир» (18 января 1691 года). «Будем просить Господа о мире; ничего нет ужаснее войны» (24 января 1691 года), «Я надеюсь, что Господь успокоится, и мы увидим мир» (10 марта 1693 года). Но маркиза еще не по-настоящему пораженка или ярко выраженная пессимистка, каковой она станет после войны за испанское наследство. Если она и говорит постоянно с Людовиком XIV о мире, она все же выслушивает его ответы. Король ей говорит, что он не ведет войну ради удовольствия; что лучшим миром является тот мир, которому предшествует победа. В это время мадам де Ментенон пишет настоятельнице Сен-Сира, мадам де Бринон (28 августа 1693 года): «Я устала от продолжающейся войны и все бы отдала за мир. Король его заключит, как только сможет, он этого хочет, как и мы; а пока он будет вести большую войну, и его враги увидят, насколько их вводят в заблуждение, когда говорят, что войну мы не сможем долго вести; Господь будет за него против всех: он набожен, а другие приносят религию в жертву своей страсти»{66}.

Другой приближенный короля, герцог де Бовилье, государственный министр, подталкивает Людовика XIV к тому, чтобы он прекратил военные действия и пошел на уступки. В Рокруа 16 июня 1693 года герцог передает лично в руки Людовику XIV «Докладную записку… чтобы рекомендовать средство для заключения мира». Текст начинается без всякого вступления такими словами: «Я полагаю прежде всего, что абсолютно необходимо заключить мир. Король в этом полностью убежден». Как и большинство французов, набожный министр очень сильно был удручен продовольственным кризисом. Этот кризис еще больше усилил его естественную (и христианскую) склонность поддерживать в совете, часто даже в одиночку, партию сторонников мира. Бовилье предлагает вести переговоры с императором, с Вильгельмом III, с князьями империи. Он временно оставляет без внимания Испанию и Голландию. Чтобы достичь мира, Франция отдаст, вероятно, Фрейбург, Филипсбург, уступит некоторые «присоединения», сотрет с лица земли Ландау, но сохранит Саарлуи, возвратит Лотарингию ее герцогам, за исключением Нанси. «Для других союзников надо объявить лишь в общих чертах, что готовы договориться полюбовно о разумных и справедливых условиях, как только эти условия, касающиеся Священной империи, будут приняты всеми князьями, входящими в ее состав»{224}. Такой проект был реалистическим (хотя и очень неопределенным в том, что не относилось к договоренностям с императором), по истечении времени видно, что он уже предвосхищает положения Рисвикского мира. Дело в том, что, несмотря на свою любовь к миру, такой человек, как Бовилье, остается государственным мужем и ревностным служителем короля. Чего нельзя сказать о его друге, аббате де Фенелоне.

Фенелон, воспитатель герцога Бургундского (гувернером герцога был Бовилье), прославился своими миссиями в Сентонже и Пуату, ему покровительствовали маркиза де Ментенон и Боссюэ, и пока еще он не имел причин быть недовольным Людовиком XIV. И именно в тот момент, когда король собирается назначить его на самую высокую духовную должность, этот аббат под флагом миролюбия принимается сочинять тексты, в которых он будет бичевать монарха и его политику. Герцог Бургундский был первым, кто познакомился с его идеями, прочитав многие главы «Приключений Телемака» (о которых широкая публика узнает лишь в 1699 году). Разящим мечом среди множества острот является этот диалог, приводимый здесь, между королем Идоменеем и Ментором.

Идоменей: Нет, я никогда не встречал человека, который любил бы меня так сильно, что не побоялся бы мне разонравиться, сказав мне всю правду.

Ментор: Если вас до сих пор обманывали, значит, вы хотели быть обманутым. Дело в том, что вы боитесь иметь советников слишком искренних… Когда вы встречались со льстецами, разве вы их старались отдалить от себя?{35}

Теперь, то есть осенью 1694 года, — аббат де Фенелон будет назначен архиепископом Камбрейским с благословения Боссюэ в Сен-Сире 10 июля 1695 года, — педагог-идеолог тайно составляет открытое лжеписьмо, озаглавленное «Людовику XIV, укор этому монарху по поводу некоторых моментов его правления»{36}. Известно, что лебеди — не безобидные существа. Будущий архиепископ, прозванный «Лебедь Камбре», приправляет ядом свое перо. Он, может быть, и не знает, что его критические статьи малообоснованны, но наверняка понимает, что они слишком строги, так как он не стремится к их распространению и держит для себя. Нет никакого сомнения, что, если бы он поступал иначе, это привело бы его в Бастилию. Ибо он не только резко критикует монарха, он еще нападает на архиепископа Парижского и даже подкалывает мадам де Ментенон, свою благодетельницу. Его писания были объявлением «гражданской войны».

Его знаменитый «Укор» начинался со лжи, так как Фенелон заверял короля, что он пишет свое письмо не потому, что им руководит «чувство неудовлетворенности, или амбиция, или зависть, заставляющая его вмешиваться в государственные дела». До самой смерти герцога Бургундского архиепископ будет главным действующим лицом (вместе с герцогами де Бовилье и де Шеврезом) придворной клики сына Великого дофина, готовым по первой просьбе стать его главным духовником. Король, если верить Фенелону, введенный в заблуждение льстецами, подталкиваемый своими министрами, якобы позволил себе перестать считаться с прежними традиционными принципами королевства ради того, чтобы самому стать абсолютным монархом. «Больше не говорят ни о государстве, ни о правилах; говорят лишь о короле и о том, чего хочет король». Стоит ли обсуждать эти высказывания? Нам представляется, что весь настоящий труд — уже ответ Фенелону. Он критикует чрезмерное возвышение монарха, «чудовищную и неизлечимую роскошь» двора (политическую и социальную полезность которого он отрицает, и он забывает еще, что двор шел охотно на всевозможные экономические ограничения в течение всего военного времени), противопоставляя этому всеобщее обеднение Франции. И постепенно возмущение его растет, как и число претензий, которые он не успевает по порядку изложить на бумаге. За видимым деспотизмом короля скрывается на самом деле реальная и сковывающая тирания «жестких, высокомерных, несправедливых, напористых и неискренних» министров. Они подтолкнули Людовика XIV объявить голландцам войну, заставить своих соседей ненавидеть Францию. Эта война, начавшаяся, кажется, лишь из-за одного страстного желания славы и мести, была «источником всех других войн». Так как побежденные подписали Нимвегенский мир, потому что им «приставили нож к горлу (sic — так), все остальные завоевания короля «являются несправедливыми по своей сути». Фенелон не принимал никаких оправданий: ни того, что это было необходимо государству, ни того, что это обеспечивало безопасность границ! «И этого достаточно, Сир, чтобы признать, что вы провели всю свою жизнь, пренебрегая правдой и справедливостью и, следовательно, пренебрегая Евангелием». Настоящая война началась из-за несправедливости, из-за озлобления ограбленных, из-за беззаконных «присоединений». И вот коалиция хочет «вымотать до конца» Францию, чтобы избежать неизбежного рабства (sic — так).

«А ваши народы, которых вы должны любить, как своих детей, и которые до сих пор испытывали большую любовь к вам, умирают с голоду… Вы способствовали разрушению половины вашего собственного государства только ради того, чтобы завоевать или удержать чужие земли». Народ, согласно жесткой критике Фенелона, потерял веру в своего короля. «Со всех сторон поднимается возмущение… Если бы король, говорят, любил свой народ, как отец, разве не пожертвовал бы он своей славой ради того, чтобы накормить его хлебом и дать вздохнуть после стольких перенесенных бед, а не заставлять удерживать земли у границ, из-за которых разгорается война?» Из этого следует, что как можно скорее надо отдать все приобретения, завоеванные после 1672 года, в том числе и его Камбре. Но, кажется, заявляет Фенелон, Людовик полон решимости завоевывать и удерживать завоеванное. Ни мадам де Ментенон, ни герцогу де Бовилье не удается внушить ему мысли о мире: «Их слабость и их робость не делают им чести и всех возмущают. Франция находится в отчаянном положении; чего же они ждут, чтобы поговорить с вами откровенно?» Страстное желание монарха добиться славы является, в глазах Фенелона, стремлением, противоречащим христианству. Разыгрывая из себя пророка, аббат доходит до того, что говорит: «Вы совсем не любите Господа; вы Его боитесь, как раб; вы боитесь ада, а не Господа. Вы не религиозный человек, а суеверный; вы не молитесь Богу, а чисто формально совершаете религиозные обряды. Вы как еврейское племя, о котором Господь говорит: «В то время как на устах этих людей звучит имя мое, сердца их далеки от меня».

Когда читаешь и перечитываешь эти страницы, которые Людовик XIV, кому они были теоретически адресованы, так никогда и не увидел (но о которых он будет иметь представление через пять лет благодаря злым насмешкам, разбросанным по всему «Телемаку»), видишь, что отпадает всякая необходимость отвергать пункт за пунктом измышления автора. Даже Сен-Симон не дойдет до такой степени нечестивости. Упомянем сейчас лишь о тех фразах, которые относятся к бунтарским движениям. Прежде всего, Фенелон отлично знает, что от короля не зависело, чтобы зимы 1693 и 1694 годов были мягкими, не суровыми и губительными. И потом, он не может не знать то, что его приятельница, мадам де Ментенон, все время говорит: король постоянно переживает из-за бед, обрушивающихся на его подданных. Наконец, невозможно, чтобы Фенелон не был знаком с этими двумя фактами: 1. Уже более полутора лет администрация мобилизует все свои силы для борьбы с голодом. 2. Первостепенность, придаваемая продовольственному вопросу, заставила изменить тактику морского флота[96]. Все было сделано для того, чтобы приводить в наши порты корабли нейтральных стран, груженные зерном, или захватывать силой суда наших врагов, везущие продовольствие.

Впрочем, когда Фенелон пишет: «Народные волнения, которые не проявлялись с давних пор, становятся все более частыми», он совершает двойную ошибку. Он не делает разницы между крупными восстаниями и случайными мелкими бунтами (которые, конечно, можно простить, потому что они были вызваны дороговизной жизни, высокими ценами на хлеб, держащимися в течение этих двух тяжелых лет). Он делает вид, что не знает, что настоящие народные бунты значительно сократились с тех пор, как Людовик XIV стал лично править страной, в то время как во времена Ришелье и Мазарини они происходили часто и бывали часто кровавыми{7}.

Это письмо-«укор» само по себе не имеет большого значения. Так часто бывает со всеми текстами, которые скорее представляют исторический интерес. Однако это письмо показывает — если поразмышлять над личностью будущего прелата, — что ходы крота уже делаются под партерами Версаля и что термиты начинают грызть золоченые обшивки стен замка. И эта оппозиция Людовику XIV остается тайной. Когда оппозиционные речи смягчаются устами таких, как Бовилье и Франсуаза д'Обинье, они теряют свой бунтарский характер, переходят в обычную форму диалога, дают пищу для размышлений. Даже если маркиза де Ментенон немного и раздражает своего королевского супруга, он ее может услышать и послушать. Даже когда Бовилье приводит множество возражений религиозного характера, король, ценящий его честность и прямоту, прислушивается к его мнению, хотя общий настрой этого человека ему чужд.

Гораздо более серьезным представляется тайный сговор таких, как Фенелон и де Шеврез, о которых все в королевстве думают, что они станут когда-нибудь советниками Людовика XVI (таковым стал бы герцог Бургундский, если бы ему и Монсеньору суждено было жить и царствовать). Этот сговор тем более опасен, что он кажется прогрессивным, а на самом деле реакционен и, впрочем, так же противоречив, как парламентская оппозиция, существовавшая до и после правления Людовика XIV. В самый разгар войны Людовику XIV совсем не нужны были такие «минные поля».

Большая мобилизация

К счастью, в королевстве был жив дух верности королю. Во Франции было немного, а тем более среди простых правоверных католиков, таких, как аббат де Фенелон, которые мучились бы угрызениями совести или переживали бы из-за того, что нашими войсками были разграблены земли между Рейном и Неккаром. Этот народ ходит в церковь слушать своего кюре. А ведь духовенство и прихожане вместе смакуют (и до сих пор) аморальную отмену Нантского эдикта и получают от этого удовольствие; а удовольствие это пропорционально религиозности каждой провинции, и особенно оно заметно в бывших землях короля Испании, Франш-Конте или Фландрии. Каперы (или корсары) Дюнкерка, которые доставят столько неприятностей флоту коалиции, оживились, конечно, потому, что хотят захватить корабли, а может быть, потому, что считают Людовика XIV большим покровителем их города. В этой войне, после того как был свергнут с трона Яков II и они наслушались псевдобиблейских речей принца Оранского, они стали еще больше проявлять себя как ревностные католики.

Не нужно забывать о том, что, хотя эти две вещи связаны между собой (одобрение антипротестантизма, озабоченность болезнью короля), степень популярности Людовика XIV сильно возросла уже в начале 1687 года. Такой авторитет не может исчезнуть за два года. Война (плюс еще одна война) не может вызывать энтузиазм. В 1688 и 1689 годах она может нравиться только некоторым кадровым офицерам и портовым негоциантам, занимающимся каперством. Но не прошло и года, как французы поняли, что в войне должны помогать все, независимо от принадлежности к сословию или классу. И король, этот монарх, которому опять стали демонстрировать свое восхищение, первым подает пример такого участия в войне.

Война с Аугсбургской лигой будет идти не на французской территории, если не считать бомбардировки нашими врагами портов западного побережья. Непосредственная тяжесть от этой войны не будет, следовательно, падать на крестьян (разве что этим бедолагам придется выдержать ледяной натиск непогоды зим 1693–1694 годов!). Только молодые люди низшего сословия подвергаются риску быть мобилизованными. Король начинает свою военную кампанию с войском в 100 000 человек, в тылу у него остается столько же. Но с годами, по мере развития войны, он должен будет увеличить число своих солдат. Однако вербовка и набор (которые часто принимают насильственные формы), являющиеся нормальной подпиткой регулярных войск, пойдут еще интенсивнее. И даже знатным молодым людям трудно будет обойти мобилизацию{192}. Впрочем, еще до того, как началась война, маркиз де Лувуа установил 29 ноября 1688 года новый порядок набора: создание милицейских отрядов. Речь шла о дополнительных постоянных войсках, состоящих из рекрутов, набранных в тех приходах, на которые указывали интенданты; эти рекруты набирались по жребию. Милицейские полки выполняли свой долг (без особого энтузиазма) до самого 1697 года. Часть этих полков отойдет к армии маршала Катинй, действовавшей в Альпах. Другие будут служить в фортах или останутся на территории Франции. Находясь под командованием местных дворян и имея зимние казармы на своей территории, милицейские отряды не будут подвергаться серьезному риску и с ними будут неплохо обращаться. Эта верность королю была необходима, чтобы Франция смогла вынести без всяких бунтов военную современную службу, которая зародилась в те годы.

Флот тоже требовал своего пополнения. Но этот режим «чудовищного пресса», являющийся повсеместным и повсюду вызывающий проклятия, был и непопулярным, и недостаточно эффективным. Очень своевременным поэтому был указ короля о морских силах и морских арсеналах, изданный Людовиком XIV 15 апреля 1679 года:{81} система установления года призыва, предшественница нашего учета военнообязанных моряков, была, к счастью, восстановлена и четко определена.

Богатые, представители судебного ведомства, буржуазия были привлечены или мобилизованы согласно другим принципам: прежний режим, несмотря на недостаточно хорошую организацию налогообложения, всегда умел в случае необходимости обложить налогом тех, кто мог платить. В начале 1689 года король заставляет вносить дополнительные взносы почти всех высокопоставленных должностных лиц, превращает многие должности, ранее исполняемые по поручению, в постоянные, все чаще и чаще требует от оффисье, купивших свою должность, или от тех, кто собирается ее купить, изыскивать средства для выхода из сложившегося положения. В ноябре штаты Лангедока вносят три миллиона в качестве «безвозмездного дара» вместо положенных двух миллионов{26}. В декабре происходит девальвация, которая больно ударила по тем, кто откладывал золотые монеты: «…король поменял весь монетный запас королевства. Он распоряжается, чтобы оставили только на одной стороне монеты его облик, а на другой стороне золотой монеты (луидора) он заставляет отчеканить то, что было на серебряной монете; а на серебряной монете — то, что было отчеканено на золотой. Когда эта новая монета будет выпущена, экю будет стоить 3 ливра и 6 су, а луидор — 12 ливров и 10 су; и так как теперь луидор стоит всего лишь 11 ливров и 12 су, король выиграет 18 су на каждой пистоли (старинная золотая монета. — Примеч. перев.) и 4 су на каждом белом экю»{26}.

Привлечение к службе военного дворянства, кстати, неодинаково богатого, проводится самым показным образом. Королевскими грамотами от 26 февраля 1689 года созывается феодальное ополчение. Так называемые бедные сельские дворяне могут, по выражению Вобана, представлять собой «самые плохие войска на свете»{136}. Но что же поделать. Уведомления о мобилизации раздаются всюду как трубный клич: самому последнему бродяге становится ясно, что помещики так же подчиняются закону, как и все. Но наилучшим образом и эффективнее всех на призыв монарха отвечают дворяне, которые, по традиции, всегда были на военной службе. Лучшими из них являются придворные, которым чин полковника дается в очень раннем возрасте, когда еще носят слюнявчик, и их брыжи вскоре становятся обагренными кровью, в тридцать лет они получают чин генерала, а в сорок — маршала.

Крупные торговцы с улицы Сен-Дени, которые испытывали мелочную ревность либо страх стать рогоносцами и раньше были полны сарказма по отношению к молодым придворным, теперь увидят, что такое налог кровью. За два года, с июля 1690 по август 1692 года, дом д'Окенкур (Монши) теряет трех из своих членов, все трое — полковники. В дневнике Данжо помещен длинный некролог, в котором перечислены убитыми или ранеными триста сорок шесть офицеров, знакомых автора, почти все придворные{200}. На этой полуофициальной доске почета упоминаются Кольберы пять раз, род Ларошфуко — четыре раза, род Фруле де Тессе, семья де Морне, Лотарингский дом — по три раза. Кто хочет понравиться королю и подать пример войскам, каждую весну первым отправляется на войну, а осенью возвращается оттуда последним; в начале 1696 года Людовик XIV поставит в упрек герцогу де Лаферте, что он уезжает последним и приезжает первым с фронта.

Таким образом, все королевство было призвано проявить своего рода национальную солидарность, которая будет скреплена тяготами очень жесткого подушного налога в 1695 году[97]. А король, скажем, что сделал кроме того, что послал под пушки своих подданных самого разного возраста? Его вклад в национальную оборону ограничился тем, что он взял город и крепость Намюр? Нет, Людовик действует как монарх, несущий полную ответственность за все, как король, который считается с мнением своих подданных, осмелимся сказать, с их чувствами, а вовсе не как деспот или фанфарон.

Людовик XIV не только сам воюет на фронте со всей королевской семьей, но и обрекает себя на большие жертвы. В 1688 году «дворцовые постройки, на которые ушло много денег, его бесконечно радовали, он любовался ими в компании людей, которых удостаивал своей дружбы»{49}. Уже в 1689 году король резко сокращает траты на строительство. 2 декабря 1689 года маркиз де Данжо записывает: «Король приказывает изъять большое количество лошадей из большой и малой конюшен, что дало экономию в 100 000 экю за год». Людовик не может запереть Версаль на ключ, закрыть Марли и Трианон, запереться в Тюильри для того, чтобы понравиться своим подданным и подать пример чрезвычайной экономии. Это означало бы для Европы: Франция на исходе сил, она не способна противостоять коалиции. На эти опасные и чрезмерные жесты Людовик XIV не идет, но все, что можно было сделать в данных условиях, он сделал.

Траты на дворцовые постройки, которые в 1688 году достигли 7 389 375 ливров, снижаются наполовину каждый год. В 1689 году они упали до 3 571 552 франков; в 1690 году они уже снизились до 1 569 781 ливра. В Сен-Жермене истрачено в 1688 году 147 779 ливров, а в 1690 году — только 22 195 ливров. В Марли в то же самое время траты снижаются с 283 412 до 87 630 франков. В связи с войной знаменитые работы на реке Эр и на Ментенонском канале приостанавливаются по двум причинам: из-за нехватки денег и отсутствия рабочих рук. В 1688 году эти работы стоили 1 932 376 франков; в 1689 году траты снизились до 871 731 франка; в 1690 году они составляли всего лишь 40 000 ливров{45}. Видно, что Людовик не с легким сердцем забросил эти работы, архитектором которых он себя считал и за проведением которых зорко следил. Он в какой-то степени приносит свою жертву государству и нации, то есть Отчизне.

Чтобы побудить двор и Париж придерживаться официальной политики экономии, 14 декабря 1689 года король издает указ «О регламентации ювелирных работ и производства посуды из золота и серебра»: все серебро богатых французов должно быть отдано на Монетный двор. И тут Его Величество подает пример. Уже 3 декабря придворные узнают, что он «заставил переплавить все свое прекрасное столовое серебро и, несмотря на дорогостоящую ювелирную работу, даже филигранные вещи»{26}. Серебряная версальская мебель — ничего более удивительного никто никогда ранее не видел — отправляется на переплавку. Эти работы начинаются 12 декабря 1689 года и продолжаются до 19 мая 1690 года. В течение пяти месяцев подряд король смотрит, как мало-помалу исчезают произведения искусства из драгоценных металлов: «секретеры, столы, круглые столики на одной ножке, сундуки, кресла, стулья, табуреты, длинные узкие скамьи со спинками, две стойки альковные с перилами (вес обеих доходил до 57 489 унций), каминные решетки, зеркальные оправы, торшеры, жирандоли, бра, подсвечники, нефы, тазы, вазы, урны, кувшины-амфоры, кувшины из серебра или золота, флаконы, чаши весов, подносы, солонки, горшки для цветов, курильницы, ящики для апельсиновых деревьев, носилки, ведра, клетки, чернильницы, перчаточницы, колбы, плевательницы»{26}, уже не говоря о всяких барельефах и статуэтках и не считая 668 комплектов серебряной филиграни, снятой с «сундуков, ларей, коробок, ваз, подсвечников, стульев, секретеров и т. д.».

Всего лишь семь лет назад король поселился окончательно в Версале. И вот из Галереи зеркал и апартаментов каждую неделю носильщики с бесстрастным взором выносят мебель, как из какого-нибудь буржуазного дома, где только что описали имущество. Ибо война, которая ведется, является тотальной войной. Она отменяет де-факто все привилегии. В 1690 году главная привилегия короля Франции — быть всегда (даже в тылу, даже в Версале) на передовой линии фронта.

Глава XXIV.

КОРОЛЬ ТАКОВ, КАКОВ ОН ЕСТЬ

Если у людей нашего ранга есть законная гордость, то у них есть и скромность, и смирение, которые не менее похвальны.

Людовик XIV

Немногие люди умеют быть старыми.

Ларошфуко

Если Людовик после Нимвегенского мира был на вершине своей славы, мы видим, как после подписания Рисвикского мира окончательно вырисовывается его характер. Ему 59 лет. Несмотря на приступы подагры, он необыкновенно крепок, благодаря тому, что много времени проводит на свежем воздухе и много двигается вопреки нелепым предписаниям его личного врача.

Он все больше и больше отдается общественным и государственным делам. Меньше чем за девять лет, с 1683 по 1691 год, он потерял своих лучших министров (Кольбера, Сеньеле, Лувуа). Отныне он сам полностью устанавливает свой личный регламент жизни. «Он во всем скрупулезно придерживается этого распорядка, щадит каждый час каждого дня, вводит такой порядок, что всегда всем известно, когда он встает, когда обедает, наносит визиты, охотится, дает аудиенции, когда заседает в совете и когда ложится спать»{86}. Он, в сущности, является пленником системы, которую сам установил, и приговорен жить на виду у всех, в течение всего дня, так четко расписанного по часам. Король должен либо улыбаться, либо оставаться бесстрастным для двора, для иностранных дипломатов, для подданных своего королевства, для своих союзников в Европе или для своих врагов в той же Европе. За игрой его лица наблюдают, каждый пытается угадать по его лицу, что он думает и каково его отношение. Маркиз де Сурш нам рассказывает, например, что 28 июля 1704 года был «обычным днем, без событий, но так как король, против обыкновения, казался довольно печальным, придворные шептались, высказывали друг другу предположения, что, наверное, король получил плохие новости из Германии»{97}. Словом, королевский сфинкс должен оставаться бесстрастным, чтобы не вызывать никаких личных толков.

Так же, как в 1697 и в 1707 годах, как в 1686, так и в 1986 году о Людовике судят по каким-то внешним проявлениям. С него пишут прекрасные портреты, льстиво изображая его на своих полотнах (как Риго) или приписывая ему жестокие черты на страницах своих книг (как Сен-Симон), но все эти портреты показывают, что о персоне Людовика XIV у этих авторов было весьма поверхностное суждение. На картине Риго король показан во всей своей славе и величии; в книге Сен-Симона выпячены черты деспота-эгоиста. И в портрете графическом, и в портрете литературном запечатлен один-единственный момент — данный момент, ни там, ни здесь король не представлен в реальном своем обличии гуманного человека. Нужно ли обязательно противопоставлять официальной живописи натуралистическое контрполотно или рисовать вместо образа грозного короля размытый, благостный облик монарха? Лучше всего показать настоящее лицо Людовика XIV со всеми его высказываниями и действиями на протяжении тридцати лет.

Его простые и ясные речи

«Мемуары», написанные специально для Монсеньора и из которых каждый из нас может извлечь большую пользу для себя{63}, являются памятником начального периода правления Людовика XIV; да и к тому же Периньи и Пеллиссон привнесли все-таки какую-то долю своего таланта и стиля в произведение Его Величества. Весьма полезно познакомиться с письмами короля, даже если по ним можно судить скорее о политике в широком смысле этого слова, чем о собственно королевской мысли. Впрочем, если Людовик, подписывая эти письма или заставляя какого-нибудь министра или секретаря их подписывать своим именем «Людовик», полностью берет ответственность за это на себя, нельзя всегда точно доказать, что это было именно то письмо, которое король написал сам. А вот справочник-гид «Как осматривать сады Версаля»{62}, о котором мы уже говорили, — произведение сжатое, четкое, без лирических отступлений, чисто практического характера, без всяких лишних сведений — является, безусловно, трудом самого Людовика XIV, полностью отражающим его стиль.

Эта относительная бедность письма не удивляет. Так как король получил образование «изустно», то есть в результате бесед или прослушивания текстов, читаемых его чтецами, он с большей легкостью излагает свои мысли устно, чем письменно. Мы здесь в двойном выигрыше: налицо подлинность и качественность. Аббат де Шуази, у которого было много недостатков, но которого Господь наделил большим умом, об этом рассказывает в своих собственных «Мемуарах»: «Я процитирую для примера полностью все его слова, потому что в них содержится соль того, что им придает силу и изящество. Он действительно король языка и может служить образцом французского красноречия. Ответы, которые он дает на ходу, затмевают все заранее подготовленные речи». Затем он приводит в пример несколько метких слов Людовика XIV, и они так элегантны, что нельзя с уверенностью сказать, принадлежат ли они обязательно королю. Затем аббат-академик делает вывод: «Король, пожалуй, тот человек в государстве, который правильнее всех думает и который изъясняется самым элегантным образом»{24}.

До нас, конечно, не дошли конфиденциальные разговоры, «непастеризованные» диалоги короля с мадам де Ментенон, с его духовником, министрами, слугами, со всей королевской семьей (за исключением его разговоров с Мадам Елизаветой-Шарлоттой{87}). Но то, что сохранилось, бесценно: это речи-миниатюры, которые Людовик XIV предназначал для публикации, произносимые перед своими придворными во время церемониала утреннего туалета, до и после мессы, на обеде, на ужине, реже перед сном. С 1681 по 1715 год маркиз де Сурш, главный прево, и маркиз де Данжо, придворный любимец короля, изо дня в день тщательно записывали все его высказывания-миниатюры. Сохранилось триста девятнадцать таких текстов{25}. Эти высказывания, конечно, — достояние истории, но они не входят в разряд так называемых «исторических крылатых выражений». Крылатые исторические выражения — те, по крайней мере, которые так называются, — редко бывают подлинными, во всяком случае, никогда не бывают сказанными экспромтом. Напротив, когда какой-нибудь Данжо доводит до сведения читателя слова, сказанные Людовиком XIV герцогине де Берри (15 июня 1712 года): «Мы немного полноваты оба, чтобы сидеть в одной коляске», фраза звучит так банально, что веришь в ее подлинность.

Король немногословен. Он знает, насколько значительны его слова, и никогда не злоупотребляет речами. Стоило бы поучиться у Людовика XIV умению молчать. Современники, которые умели понять каждое слово, каждую интонацию и то, что монарх вкладывает в свои лаконичные высказывания, правильно оценивали ситуацию. Его излюбленной фразой была самая короткая фраза. Как, например, его знаменитое выражение «Я посмотрю», очень удобное для монархов, которым Гастон Орлеанский уже пользовался многократно во время Фронды. А лаконичность для Людовика XIV — закон. Какой писатель, действительный член малой академии смог бы исправить и улучшить такие образцы высказываний, как: «Месье, это не подходит ни вам, ни мне», «Месье, король перед вами», «Месье, наши дела идут прекрасно», «Я вас назначаю своим главным врачом»? Насколько весомо такое сообщение: «Император умер?» Малейшие комментарии снизили бы значительность этой информации. Тому, кто советует интенсифицировать сражение, Людовик XIV отвечает: «Месье, мы здесь для этого». Своему другу, который опасается холодности монарха, он говорит: «Входите, де Лозен; здесь только ваши друзья». Он говорит гонцу: «Месье, вы мне всегда приносите хорошие вести». Его слова, адресованные членам совета после того, как все высказали свое мнение: «Господа, вы ратуете за войну, а я — за мир!»{25}

Считали (поскольку в наши дни модно считать), что Данжо и Сурш выбрали 443 фразы, — это высказывания монарха, которые были записаны между 1681 годом и 1715-м, годом смерти короля. Речь идет о показательных фразах, предназначенных для того, чтобы их повторяли, над ними размышляли, их комментировали и дополняли. Если придерживаться «Мемуаров» Сен-Симона или его субъективной оценки, можно представить себе две-три сотни таких фраз: «Я хочу», «Я требую» или только «Я решаю». Но если не только считать, но и всесторонне рассматривать, результаты получаются диаметрально противоположными. Из 443 предложений, в которых король является субъектом, 308 выражают его приветливость, 81 предложение свидетельствует о нейтральном тоне (например, «Я с вами буду говорить»). В 54 предложениях отражены авторитарность, гнев или критика. И такое же количество предложений противоположного смысла: «Я даю» (48 раз) и «Я предоставляю» (6 раз).

Король и его друзья

«Как ты даешь, — сказал старый Корнель, — важнее того, что ты даешь». Этим правилом руководствуется в своем поведении Людовик XIV. Об этом говорит маршал Бервик: «Он был самым вежливым человеком в государстве; он прекрасно владел своим родным языком и вкладывал в свои ответы столько любезности, что если уж он что-то давал, то казалось, что он дает вдвойне; а если он отказывал, невозможно было на это обидеться. С тех пор как существует монархия, не было более гуманного короля». Нужно близко знать монарха, чтобы судить о нем без предубеждений. В самом деле, говорит Бервик, «протестанты создавали ему в Европе репутацию человека недоступного, жестокого, вероломного». А Мадам Елизавета-Шарлотта говорит о деликатности Людовика. Вот какие качества она ему приписывает — особо отметим день — 3 января 1705 года. «Вчера, — пишет эта принцесса, — король пришел меня навестить. Я его покорно поблагодарила за те две тысячи пистолей, который он мне любезно прислал. Он очень вежливо мне сказал, что с умыслом не пришел меня навестить в новогодний день, боясь, что я подумаю, что он хочет, чтобы я его поблагодарила. Надо сказать правду: нет во Франции человека более воспитанного и любезного, чем король. Когда он приветлив, его любишь всем сердцем»{87}.

Все отмечают, что он всегда необыкновенно обходителен с людьми скромного происхождения. Камердинеру, который в самый пик зимней стужи подает ему ледяную рубашку, король говорит без раздражения: «Ты мне, наверное, подашь горячую рубашку в самый жаркий летний день». Расин, который писал об этом инциденте, доносит до нас еще один характерный анекдотический случай: «Парковый портье, который был предупрежден заранее, что король должен выйти через те ворота, где он стоял, не оказался в нужный момент на своем месте, и его пришлось долго искать. Когда увидели, что он бежит, все стали кричать на него и ругать его; король сказал: «Почему вы его ругаете? Вы считаете, что он недостаточно огорчен, заставив меня ждать?»{90}

Этот монарх, которого все считают неприступным, избегающим сближения, любит сам и нуждается в том, чтобы его любили. Надо отметить (имея в виду робость характера, о которой писал Монтескье{10}): Людовик был робким и чувствительным, почти таким же, каким был в свои двадцать лет, сентиментальным и верным в дружбе. «Он горд только с виду, — пишет Бервик. — У него от рождения величественный вид, который всем внушал большое уважение, и, подходя к нему, все испытывали страх и уважение; но как только начинали с ним говорить, его лицо смягчалось, у него был дар ставить собеседника сразу же на одну доску с собой». Он никогда не пользовался своим превосходством, он страдал оттого, что сковывал своих собеседников, и делал все, чтобы создать для них атмосферу, в которой они чувствовали бы себя уютно. Это хорошо почувствовал Жан Расин, которого в августе 1687 года любезно пригласили в Марли: «Он мне оказал честь тем, что много раз беседовал со мной, я же от этого очень растерялся, я был им очарован, а от себя — в отчаянии, так как в подобных случаях не блещу остроумием, а мне бы хотелось быть очень остроумным именно в такие моменты»{90}.

Слуги короля являются часто его друзьями. «Король, — пишет аббат де Шуази, — любит нежно тех, кто ему служит и находится рядом с его персоной; и если он им обещает какую-то милость, то всегда помнит об этом, пока не окажет ее, и сразу забывает о ней, как только она была оказана. Он их осыпает своими милостями так, как будто они постоянно нуждаются. Если они ошибаются, он к ним относится по-человечески; а когда они ему хорошо служат, он обращается с ними как с друзьями»{24}. Невозможно лучше вкратце изложить суть дела. Людовик XV и Людовик XVI будут ему подражать в этом только формально. Они тоже будут осыпать милостями своих слуг, придворных и офицеров, «как будто они постоянно нуждаются». Но они будут делать это из политических соображений или в силу рутины, в то время как их предшественник вкладывал в это свою естественную доброту и делал это спонтанно, по велению сердца. Впрочем, они назначают большие пенсии знатным вельможам, в то время как должны бы были обложить их налогом, заставить приносить необходимые жертвы. Людовик XIV, напротив, обращался одинаково деликатно и с министрами, и с герцогами, с людьми заслуженными, с артистами, с сотрапезниками-придворными и со своими камердинерами.

Легче было бы перечислить тех министров короля, которых он терпит и уважает, чем тех, к кому он испытывает дружеские чувства. Дружба выражалась, выражается и будет выражаться в различных формах и в разной степени. Людовик восхищался Мазарини, покровительствовал Сеньеле и Торси, сделал из Кольбера и Лувуа своих сотрудников. Он считал Мишеля Шамийяра и второго маршала де Вильруа своими близкими друзьями. Люди не могли не видеть такой бросающейся в глаза дружбы. «Король меньше всего хочет, чтобы нападали на его министров, — пишет Мадам Елизавета-Шарлотта. — Он наказывает за это так же строго, как если бы нападали на него самого»{87}. Ибо в подобном случае к преступлению, слегка затрагивающему Его Величество, прибавляется «преступление в оскорблении дружбы».

Неужели Людовик был окружен только льстецами, как утверждал Фенелон? Действительно, это отродье, которое есть при всех дворах, вращалось в большом количестве и в Версале и злоупотребляло естественной склонностью короля не подозревать других во лживости. Меньше говорят — а жаль! — о тех, кто выкладывает монарху если не всю правду, то, по крайней мере, просто правду. Чтобы говорить всю правду королю безнаказанно и чтобы от этого была польза, Катонам и Альцестам нужна была дружба короля. Они прикрываются его дружбой и снисходительностью. Самые известные из них — герцог де Монтозье и маршал де Бельфон, два большие вельможи. А Вобан — человек более скромного происхождения, высказывания которого никто не записывал для потомства, был для Людовика XIV почти в течение двадцати лет' эхом целой нации, отблеском глубинной Франции. Он участвовал во Фронде и долго находился в положении второстепенного подчиненного. Он стал маршалом только в 70 лет. Тем не менее «в целом мире не было человека, который так свободно, как он, высказывал бы свое мнение королю и министрам; но он обеспечил себе право это делать, так как никогда не говорил ничего, что не было бы самым нужным для пользы государства, очень ревностным служителем которого он являлся»{97}. Сурш забывает напомнить нам о дружбе короля, но он ее подразумевает. Монарх любит своих удачливых слуг, генералов, как правило, победителей (Тюренна, герцога Люксембургского, герцога Ванд омского, Шаторено, Виллара); санкции же по отношению к своим незадачливым слугам (Вильруа, Шамийяру) он применяет неохотно и с горечью, так много чувства он вложил в ту область, где прагматизм ради блага страны должен был бы действовать повсеместно. Отсюда следует, что Людовик XIV чаще предпочитал эффективно использовать человеческие качества, о чем свидетельствует служба Мишеля Шамийяра в течение десяти долгих лет (1699–1708). Верность является одновременно благородным качеством и удобным алиби.

Это качество является основополагающим для работы в министерстве: им объясняется существование целых министерских династий, впереди которых клан Фелипо, за ним следует клан Кольберов, а затем семейство Летелье де Лувуа. Тот же принцип распространяется при подборе придворных-сотрапезников. То, что у короля старый личный врач (Фагон), старые священники в домовой королевской церкви, старые камердинеры (Александр Бонтан), свидетельствует о том, что король не любит новых людей и хочет иметь контакт с опытными слугами{97}. Он осыпает милостями, одаривает, раздает пенсии своим первым камердинерам, особенно Бонтанам, отцу и сыну. Старый Александр Бонтан не только первый слуга, он интендант Версаля и губернатор города Ренн. До самой своей смерти в 1701 году он — конфидент и друг Его Величества. Он знает обо всех любовных увлечениях короля больше, чем сам отец де Лашез. Ему ведомы все тайны двора: министру королевского дома интересно было бы выведать у него кое-какие секреты. От него ускользают редкие тайны, национальные или международные, касающиеся Франции: память Бонтана хранит информацию не менее значительную, чем те сведения, которыми располагает де Торси и мадам де Ментенон. От него нет никакой утечки информации (не так обстоит дело с маркизой де Ментенон). К этому его побуждает осторожность, обязывает долг, а дружба с королем его к этому принуждает.

Среди любопытной и болтливой толпы двора, откуда секреты просачиваются, передаются из уст в уста, толкуются, искажаются придворными, только три человека, как мраморные статуи, хранят молчание. Это король, канцлер Поншартрен и незаменимый Бонтан. В этом мире, где болтуны один за другим впадают в немилость, пусть даже их имена будут Вард, Бюсси-Рабютен, Лозен или Мадам Елизавета-Шарлотта, один лишь придворный сотрапезник представляет собой человека, умеющего хранить тайны, — это опять же Александр Бонтан. У нас было бы неверное представление об отношениях короля и его первого слуги, если бы мы думали, что их связывает только большая нежность друг к другу. Это были сорок лет жизни бок о бок и душа в душу, настоящий симбиоз. В августе 1686 года, когда король заболевает четырехдневной лихорадкой, Бонтан «заболевает трехдневной лихорадкой». Его хозяин, рассказывает нам маркиз де Сурш, «нежно о нем заботился в течение всей его болезни». Король окружил его еще большей заботой, когда 13 января 1701 года Бонтана хватил «апоплексический удар, короля это сильно обеспокоило, и Людовик XIV приказал, чтобы ему о Бонтане докладывали, где бы он (монарх) ни находился, даже если он будет у маркизы де Ментенон». Через четыре дня старый слуга скончался, «о нем все сожалели от мала до велика, и король произнес об этом человеке прекрасные и так редко встречающиеся слова: “Он никогда ни о ком не сказал ничего плохого и не было ни одного дня, чтобы он кого-нибудь не похвалил”»{97}. От этой дружбы, такой неравной в социальном отношении, Людовик XIV многое выиграл. Первый камердинер короля каждый день преподносил ему уроки евангелического милосердия, заботы о ближнем и делал это лучше, чем его духовники-иезуиты и мадам де Ментенон.

Тот, кто будет составлять список друзей Людовика XIV, увидит, что среди них знатные персоны не так многочисленны, как можно было бы предположить (герцог Ванд омский, принц д'Арманьяк, де Тюренн), а вот среди администраторов друзей у него было больше (Жан-Батист Кольбер, де Лувуа, Шамийяр, маркиз де Шамле). Члены герцогских фамилий, как старинных, так и недавних, не перегружают собой страницы книги (Сент-Эньян, Лозен, маршал де Лафейяд, герцог де Ларошфуко, второй Вильруа, маршал де Виллар). Целую страницу занимают имена людей искусства (Люлли, Мансар), писателей (Мольер, Расин, Поль Пеллиссон), придворных-сотрапезников и слуг (Периньи, президент Роз, Бонтаны, Фагон, даже братья Антуаны, простые камердинеры). Эти простые люди меньше всего способны на заговоры. Король их смущает своим величием. Король любит одаривать. Но при дворе иногда случается такое же, как и в Париже, когда хозяин получает наследство от слуги, ибо дружба — это взаимная привязанность). В начале мая 1693 года де Сурш записывает: «Именно в это время знаменитый Ленотр, который был самым великим садоводом своего времени, отдал все свои картины, бронзу и фарфор королю, этот дар был оценен больше чем в сто тысяч ливров»{97}. То, в чем Людовик отказал кардиналу Мазарини, он соблаговолил принять через 32 года от добряка Ленотра, который умрет лишь в 1700 году: многие придворные, многие парижские буржуа — можно не сомневаться в этом — долго размышляли над этим видимым противоречием.

Андре Ленотр, наверное, подтвердил бы мысль Вольтера: «Дружба великого человека — это благодеяние Господа». Со своей же стороны, король, если бы знал высказывание Шанфора, одобрил бы его: «В великих делах люди проявляют себя так, как им следует себя проявлять; в малых делах они проявляют себя такими, какими они являются».

Никто так не ошибался в этом отношении, как Виньи. В «Сен-Маре» Виньи вложил в уста герцога Буйона слова, которые герцог скажет Людовику XIV (а ему 3 года): «Когда вы будете королем, вы будете великим королем, я это предчувствую; но у вас будут только подданные и не будет друзей, так как дружба бывает только при независимости и равенстве, которые не порождаются силой». Он не понял, что Людовик, став взрослым, употребит всю свою силу, чтобы в определенных ситуациях создать такую атмосферу для равенства, в которой расцветет дружба.

Король и его врачи

У друзей короля, с которыми он был в самых близких отношениях, была особая возможность видеть и все время ощущать ту действительную простоту, которая была присуща королю в обычном человеческом общении. Но таких людей было не так много, и рассказывать об интимной жизни короля противоречило бы их понятию о правилах приличия. Большинство французов о своем монархе имели весьма поверхностное представление. Можно было бы сказать, что для них человеческие черты Людовика XIV сокрыты за образом монарха, окруженного ореолом славы. Но король охотно открывает для всех ту область — в высшей степени личностную, — которая называется здоровьем. Не будем обвинять наших предков в том, что они не стеснялись рассказывать о своих болезнях, мы же пристально следим за информацией, публикуемой в прессе, о протекании болезни и вообще о здоровье актеров — любимцев публики. Предки были менее лицемерными и называли болезни своими именами: рак — раком, колику — коликой. Королевская власть воплощена в короле-человеке (часто авторы слишком пренебрегали этим широко распространенным во Франции понятием), здоровью монархов, всем симптомам их заболевания придается действительно большое значение. Принято было, чтобы королева рожала при всех и при открытых дверях. Людовик XVI отменит эту «варварскую» традицию, не считаясь с тем, что она дорога народу[98].

Людовик XIV, напротив, соблюдает все эти правила. Его придворные знают все, его врачи ничего не скрывают. Говорят о фекалиях Его Величества[99]: «Достойная тема?» Маркиз де Сурш пишет о «его поносе» (диарее). Данжо и Сурш не избавляют нас ни от каких медицинских процедур (связанных со слабительными средствами и клизмами). А эти процедуры с клизмами и слабительным удивительно часто повторяются: сначала каждый месяц, а затем каждые три недели — Фагон на этом настаивает, — и это считается нормальным режимом. А в особых случаях они повторяются еще чаще: в мае 1692 года Его Величество подвергали «промыванию», по словам мадам де Ментенон, «в течение шести дней подряд»{66}. В те времена было редким явлением, чтобы желудки работали нормально, люди слишком много ездили верхом и не ели достаточно овощей. Первую причину можно не принимать в расчет для Людовика XIV с 1683 года. Вскоре после смерти королевы он вывихнул руку. («Этот несчастный случай показал его таким же стойким в перенесении боли, как и во всех других его подвигах, он был так же хладнокровен, как тот, который сказал: “Я же вам говорил, что вы мне сломаете ногу”»{65}.) С тех пор он редко ездит верхом и на псовую охоту отправляется в легкой коляске.

Сурш рассказывает, что многие были обеспокоены тем, что в 1697 году Людовик XIV часто подвергался «промыванию», «но сам король объяснял, что он не делает достаточно упражнений и ест слишком много, а это способствует скоплению большого количества жидкости в его организме»{97}. Вот его стиль жизни во второй половине правления: этот монарх, который так любит ходить пешком, часто вынужден совершать прогулки в коляске по своим садам в Версале; этот монарх, который является превосходным наездником, должен иногда удовлетвориться тем, что его носят или возят.

Действительно, с 1681 года Людовик XIV страдает самой аристократической болезнью — подагрой. Все об этом знают, так как король не скрывает свою немощь. Сурш записывает в мае 1682 года: «Приблизительно в это самое время у короля был легкий приступ подагры, из-за которого он несколько дней хромал. Первый приступ у него был зимой, и он не постеснялся, как делают другие, признаться, что это подагра»{97}. Шесть лет спустя приступы стали такими сильными, что Его Величество был вынужден «передвигаться по замку Версаля в кресле на колесиках»{97}. Позже Фагон будет подвергать его «промываниям» еще чаще, чтобы предупредить приступ подагры или избавить от него, но заметного улучшения не было.

Какое интересное зрелище для иностранных послов представляла коллекция средств передвижения короля-подагрика: кресло на колесиках для передвижения по дворцу, легкая коляска для псовой охоты на лань и оленя, коляска для прогулок по парку! Это последнее средство передвижения было богаче других оформлено: «кресло было поставлено на довольно широкую доску, а под планкой передней части было очень маленькое колесо, которое также вращалось во все стороны, как ролик, и было прикреплено к подобию руля, с помощью которого король управлял сам и ездил туда, куда хотел, а его слуги сзади подталкивали эту его машину»{97}.

Самый сильный монарх в мире не испытывает никакого ложного стыда из-за того, что предаются гласности его недуги. Это послушный пациент. Он не сердится на своих врачей, которые не умеют правильно лечить его энтерит, не способны даже избавить его от солитера, от которого он давно страдает. Он выдерживает их бессмысленные «пытки». Как-то в апреле 1701 года с целью профилактики ему пускают кровь, беря не одну, а пять мер крови{87}. В это время Людовику XIV уже исполнилось 62 года. Мадам Елизавета-Шарлотта, супруга Месье, записала: «Короля сильно изменило то, что он потерял все свои зубы». Можно только удивляться такому эвфемизму. Дело в том, что, вырывая его верхние коренные зубы, дантисты вырвали добрую часть его нёба{190}.

Ему создадут репутацию изнеженного человека. А нам скорее кажется, что он был стоическим человеком. Даже будучи сильно простуженным, он совершает свою ежедневную «довольно продолжительную прогулку по своим садам». Даже когда у него температура, он встает в обычный час и, несмотря «на сильную головную боль», ничего не меняет в церемониале утреннего туалета, затем председательствует на совете. В течение всего тяжелого 1686 года («года фистулы»), когда хирурги вместе с врачами Его Величества терзают своего царственного пациента, можно наблюдать полное подчинение короля медицинскому факультету, его смирение в перенесении болей и принятии лекарств, то, что он всегда отдает предпочтение долгу монарха перед желанием побыть какое-то время одному.

«Фистулы в анусе, — пишет Фюретъер, — трудно лечить»;{42} и гвардия, которая сторожит двери дворца, не может предохранить от них королей. В 1685 году при дворе только и говорят о болезнях «в неудобных местах»: «В это же время герцог Дюлюд, начальник артиллерии Франции, и принц д'Анришемон, старший сын герцога де Сюлли, были вынуждены сделать операцию, чтобы избавиться от геморроя, от которого у них даже появились язвы. Эта болезнь, эксцессы которой были раньше неизвестны, в течение последних десяти — двенадцати лет стала во Франции повсеместной до такой степени, что люди только и говорят о перенесенных ими таких операциях». Причину заболевания видят в том, что они сидят на пуховиках в каретах, слишком много передвигаются в портшезах, едят много мяса с соусами и занимаются любовью «по-итальянски». Но это, как правило, болезнь мужчин — ведь женщины тоже едят мясо с соусами и сидят на пуховиках, и даже таких мужчин, которые понятия не имели о содомском грехе. Фистула Людовика XIV была похожа на фистулы многих его придворных или сотрапезников, она перешла в абсцесс из-за того, что он много времени проводил в седле во время охоты, прогулок, путешествий и военных походов»{190}.

Данжо отмечает 5 февраля 1686 года: «Король плохо себя чувствует из-за опухоли на ягодице и весь день пролежал в постели». Сурш сопровождает информацию ценными комментариями, иногда несколько ядовитыми, требующими критического подхода. Судя по его записям, большинство больных уже сделало эту операцию не колеблясь. Король же, «привыкший к своим удобствам» и с трудом «переносящий малейшие неудобства», из-за изнеженности будет все время откладывать хирургическое вмешательство. Но это не так просто. Тот же маркиз де Сурш признает, что знаменитая «операция считается очень опасной». К тому же медицинское окружение короля преувеличивает опасность прежде всего потому, что первый хирург Феликс еще не очень набил руку в этой области. Д’Акен и Феликс считают, «что эта опухоль может рассосаться с помощью незаметной транспирации, которая бессмысленна и очень опасна». Но так как опухоль не рассасывалась, Феликс разрезал ее ланцетом, затем приложил «каутер, чтобы расширить рану». Страдая от этой болезненной раны, с одной стороны, и от подагры — с другой, Людовик не только не мог ездить верхом, но даже много находиться на людях: отсюда пошли толки, что король вот-вот умрет, а по другим слухам, что он уже умер. В марте — новый маленький надрез и новое бесполезное прижигание. Царственный пациент не излечился, но 30-го он уже может сделать несколько шагов, дойдя до своей спальни и даже до спальни мадам де Ментенон, а 9 апреля король может подняться в карету. Двор радуется 13-го, видя, как король прикасается к 150 больным золотухой. Но радость его преждевременна: 20-го Феликс должен еще раз делать прижигание, и эффект от этого был таков, что король слег в постель еще на три дня. В мае состояние короля вроде улучшилось. Король выглядит счастливым. Кажется, что он хорошо ходит. Ему советуют поехать на воды в Бареж, и он объявляет о своем отъезде. Но двор к этому относится скептически; некоторые считают, что путешествие утомительно (200 лье), что выздоровление от такого лечения весьма проблематично. И вот лечение в Бареже, объявленное 21 мая, отменяется 27-го. Но «паллиативные средства» не дают сколько-нибуль чувствительного результата, действие их непродолжительно, и Людовик XIV решается на «большую операцию». Маркиз де Лувуа очень уговаривал его пойти на эту операцию, чтобы избавиться от болей и чтобы от нездоровья монарха не было ущерба для государственных дел и прекратились всякие домыслы о его здоровье за границей. Но если здравый смысл этого требует, операция, на которую решился король, является в первую очередь государственным делом; лишь шесть человек в принципе посвящены в эту тайну. Это Монсеньор, Лувуа, маркиза де Ментенон, отец де Лашез, д’Акен, первый врач, и, конечно, Феликс, первый хирург. Мы говорим «в принципе», так как трудно себе представить, чтобы эта новость не была известна, по крайней мере, первому камердинеру Бонтану.

Семнадцатого ноября Людовик XIV, возвратившийся два дня назад из Фонтенбло и почувствовавший недомогание после прогулки по Версалю, созвал своих врачей на консилиум. «18-го, как только пробило 8 часов, все вошли в комнату короля, увидели его крепко спящим, что показывало: он совершенно спокоен в такой момент, когда другие сильно волновались бы! Когда его разбудили, он спросил, все ли готово и здесь ли Лувуа; и так как ему ответили, что министр в приемной и что все готово, он стал на колени и начал молиться. После этого он поднялся и сказал громко: «Господи, да будет воля твоя». Лег опять на свою кровать и приказал Феликсу начинать операцию; Феликс сделал ее в присутствии Бессьера, самого знаменитого хирурга Парижа, и де Лувуа, который все время держал руку короля, а мадам де Ментенон стояла около камина.

Король совершенно не кричал и сказал только: «Господи!», когда ему сделали первый надрез. Когда операция была почти закончена, он сказал Феликсу, чтобы тот его нисколько не щадил и обращался с ним, как с обычным человеком его королевства; и тогда Феликс сделал ему еще два надреза ножницами, а потом подставил чашу и пустил ему кровь из вены, но сделал это не так удачно, как операцию, которую сделал отлично, а здесь он задел мускул руки короля»{97}. Официальный церемониал утреннего туалета короля был задержан только на час: вместо девяти часов он состоялся в десять. Те, кому была предоставлена привилегия присутствовать на этом церемониале, были сильно удивлены, узнав, что была сделана «большая операция», которая считалась такой опасной, их еще больше удивил рассказ об этом самого короля. После этого, во второй половине дня, король как ни в чем не бывало председательствовал на совете.

Второго декабря Его Величество снова нормально питается, съедает немного мяса и — по приказу хирургов — даже выпивает вина, разбавленного водой. Но 7-го увидели, что рана в нехорошем состоянии, образовались затвердения, которые «мешали полному выздоровлению». Хирурги «решили сделать новые надрезы, чтобы удалить затвердения, прооперировали очень хорошо, но причинили королю очень сильные боли, отчего у него даже немного поднялась температура. Однако он не переставал встречаться два-три раза в день с людьми, не желая освобождать себя от этого даже в день этой жестокой операции»{97}. Надрезы, сделанные 8 и 9 декабря, были в принципе последними. 9-го маркиз де Данжо пишет: «Хирурги уверяют, что не будут больше резать»{26}. А 11-го маркиза пишет: «Король страдал сегодня в течение семи часов так, как если бы его колесовали, и я боюсь, как бы его боли не возобновились завтра»{66}. Надо ждать Сочельника, чтобы с уверенностью сказать, что он излечился.

Это излечение короля «принесло всем необыкновенную радость, — пишет Сурш, — ибо можно с уверенностью сказать без всякой лести, что все, от самых важных вельмож до самого последнего человека в королевстве, были в большой тревоге за его жизнь, все сообща и поодиночке молились за его здравие»{97}. Кроме протестантов, которые в большинстве своем желали ему самого худшего, все теперь наперебой демонстрировали свою радость. «Музыканты домовой королевской церкви решили участвовать в молебне по случаю его выздоровления, который служили в приходской церкви Версаля. Были выставлены Святые Дары, и епископ Орлеанский, первый королевский капеллан, отслужил в присутствии Монсеньора, его супруги и всего двора этот молебен». В день Рождества Бурдалу «произнес самую прекрасную проповедь, которую когда-либо слышали… Он обратился к королю по окончании проповеди и заговорил с ним о его здоровье; этим он всех растрогал, как мне показалось, — пишет мадам де Ментенон, — и видно было, что говорило его сердце, а не просто голос»{66}.

Весь январь 1687 года в Париже и во всем королевстве был посвящен фейерверкам и молебнам. Здесь мастера-художники мануфактуры «Гобелены» празднуют в церкви Сент-Ипполит выздоровление, слушая музыкальную мессу, во время которой отец Менестрие произносит «панегирик в честь короля»; там служат молебен на средства сообщества писателей{19}. Париж прощает Людовику XIV то, что он не был в нем уже 15 лет. Провинция тоже не хочет отставать: 20 января Боссюэ служит епископский молебен в своем соборе города Mo, куда устремляются «все сословия», по случаю того же королевского выздоровления. 30 января королю устраивается прием в парижской Ратуше, короля тепло встречают на улицах Парижа, это был один из самых ярких моментов проявления верноподданнических чувств на протяжении всего его долгого царствования. Вскоре все входит в свой обычный жизненный ритм. 15 марта двор с удовлетворением узнает, что Его Величество снова возвращается к верховой езде;{26} «великая радость для короля и для его слуг»{97}, потому что это маленькое событие подтверждает лишний раз, что Людовик XIV окончательно выздоровел.

Страдания короля положили начало новой хирургии, использующей надрезы (изобретение хирурга Феликса), и 18 ноября 1686 года, день применения этой операции впервые, стал поворотным моментом в истории хирургии. Отныне стали меньше бояться ножниц, ланцета, скальпеля, и «большая операция» становится модой. Казалось, что друзья Его Величества из солидарности требуют, чтобы их оперировали (Данжо в 1687 году и герцог Ванд омский в 1691 году).

В общем, если фистула великого короля и не имела большого исторического значения, которое ей придаст Мишле (Мишле, в то время предававшийся описаниям в своем дневнике стула и неуместных раздражений своей очень молодой жены{190}), она была и остается интересным показателем необыкновенной популярности, которой пользовался Людовик XIV накануне войны с Аугсбургской лигой, — или сразу после отмены Нантского эдикта, — популярности в первую очередь среди народа, вопреки налоговым обложениям и войнам. Мы не задумываемся о том, что этого монарха оперировали без анестезии и что единственной подбадривающей силой для него был его министр, находящийся рядом и крепко сжимающий его руку в своей руке, выражая тем самым всю теплоту своей дружбы. Эта болезнь выявила границы монаршей гордости. Он беспрекословно слушается своих врачей и хирургов, а не командует ими. Он полностью в их руках, не дающих столько надежды, сколько ее дают руки Лувуа. Людовик XIV, просящий Феликса обращаться с ним, как с обыкновенным пациентом, умышленно умаляет свое величие, как будто медицина и ланцет, скальпель и каутер были предназначены для того, чтобы ему напомнить, что человек есть прах. Христианские короли — не боги на Олимпе. Когда Людовик XIV отдает себя хирургам, или врачам, или даже тем, кто ему ставит клистиры, он полностью в их власти и полагается лишь на Провидение. Ему хочется стать маленьким комочком, чтобы, как говорится в Библии, его прикрыла «добрая рука Господа».

Хвала китайскому портрету

Неудивительно, что в главе, посвященной личности Людовика XIV, мы глубоко проанализировали дружеские отношения этого монарха с некоторыми людьми. После этого анализа мы сразу перешли к другим темам: медицинской и хирургической, тесно с ним связанными, и это отдалило бы нас от главной темы, если бы король не избрал для себя путь самодисциплины и необычной простоты в общении с людьми.

Можно по-разному представлять себе портрет знаменитого человека. Даже в живописи по-разному подходят к созданию. Не существует портретов, на которых были бы выписаны безупречно — или небезупречно — все характерные черты такого человека. Конная статуя Людовика XIV, начатая в 1674 году скульптором Рене-Антуаном Уассом, — это воплощение воинской славы; один из портретов Людовика XIV, выполненный Риго, на котором сильнее всего выражено королевское достоинство, подчеркивает верховную власть этого монарха. Если на первом, скульптурном, портрете изображен Марс, то на втором, живописном, — Юпитер. С самого начала царствования Людовика XIV художникам нравится изображать короля с предметами, имеющими символическое значение. Тут же, в Версальском замке — честь и слава его создателю, — мы имеем перед глазами целую галерею портретов с разными выражениями лиц и поз короля, где мысль и действие соединены воедино кистью художника. Анри Тестелен написал в 1648 году портрет Людовика XIV, на котором монарх изображен десятилетним мальчиком, одетым в королевскую мантию, с цепью ордена Святого Духа, сидящим на троне и держащим в правой руке лавровый венец. Но не на славу победы при Лансе обращается особое внимание. Оно обращено на атрибуты скульптуры и живописи, лежащие у подножия трона. Аполлон и Марс воссоединяются в образе короля. «Людовик XIV» Жана Гарнье (1672) — это картина в картине: король в доспехах царит в овальном кадре, весь ансамбль наполнен очаровательно разбросанными фруктами, книгами, папирусами, а наверху картины изображена коллекция музыкальных инструментов. Покровитель наук, искусств и изящной словесности созерцает со своих высот их атрибуты. У Ван-дер-Мелена («Людовик XIV при осаде Лилля», «Переход через Рейн» и т. д.) военные аксессуары заменены аксессуарами живописи. Марс опять сменяет Аполлона. Надо будет дожидаться 1706 года и того натуралистического медальона, вылепленного из воска Антуаном Бенуа, изобразившего на нем старого короля беззубым, похудевшим, то есть таким, каким он стал в реальности, без всяких прикрас и символов.

Наши предки, выражающиеся в напыщенном стиле, лишенном простоты и естественности, и большие любители мифологии, предпочитали видеть портрет в определенном обрамлении, переводя взгляд с одного на другое, проводя параллели и наслаждаясь сделанными выводами. Любой простой натюрморт или какое-нибудь второстепенное лицо (анонимный академик, слуга, простой солдат) на старинных полотнах помогали прямо или косвенно высветить главную тему. Не станем говорить о риторических вычурностях и прикрасах в стиле барокко, которые использовались прежде при создании литературных портретов в стихах или прозе. Даже Буало, который презирает этот стиль, невольно поддается его коварному воздействию.

Сегодня существует милая салонная игра, которую называют «китайский портрет». Жан Кокто рассматривал его как настоящий литературный жанр. Он состоит в том, чтобы определить с помощью текста черты характера определенного человека — совершенно неизвестного тому, кто задает вопросы, — проводя аналогии и прибегая к аллегориям. Спрашивают: «Каким вы его видите в образе цветка?», «С каким музыкальным инструментом вы его связываете?» — и т. д. Иногда составление такого портрета занимает много времени. Он может быть ярким и красноречивым, если вопросы и ответы ясны и честны.

Вот почему после ответа на вопрос (в отношении Людовика XIV): «Каким он вам представляется, когда болен?», было бы интересно, — чтобы определить какую-нибудь интимную черту, которая тщательно скрывается, — задать два других вопроса. «Каким он вам представляется читателем?» Ответ таков: «Читателем ленивым». «Каким он вам представляется коллекционером?» Ответ: «Приветливым коллекционером».

Ленивый читатель

Все образованные французы знают, что Великого короля почти всегда упрекали в интеллектуальной лености, в частности, в нелюбви к чтению, что являлось подтверждением якобы вышеназванного недостатка. Пфальцская принцесса и герцог де Сен-Симон во много способствовали тому, чтобы подобный образ закрепился за ним в умах людей. Против этих двух недостатков можно возразить так: отсутствие любви к чтению — еще не определяющий показатель.

Людовик был высокообразованным человеком, хотя и меньше читал, чем образованные люди того времени. Еще будучи ребенком, которого воспитывал Мазарини, он ставил активные действия выше медитации, а беседу — выше чтения. И один Бог знает, почему его в этом упрекают. Правда, беседа — это «свободное искусство», которое так дорого было Жермене де Сталь, — не могла бы возместить в наше время чтение книг. Но не так было в XVII веке. В 1677 году шевалье де Мере, друг Паскаля, опубликовал трактат «О беседе»{72}. А вот Сент-Эвремон писал, не видя в этом ничего предосудительного: «Как бы я ни любил читать, беседа мне доставляет гораздо большее удовольствие»{92}.

Для монарха этот контраст не так разителен. Обычно королю книги читают, и его чтецами бывают люди ученые, образованные, способные прокомментировать или обсудить те прочитанные страницы, которые привлекли внимание Его Величества. Таким был президент де Периньи (умер в 1670 году), которого Людовик XIV считал достойным давать образование дофину; таким будет де Бонрепо, большой специалист морского дела и дипломат. Король также часто использует для подобных услуг других приближенных лиц, пренебрегая в таких случаях чтецами, которые были назначены на эту должность. Таковы, например, историографы — сначала Поль Пеллиссон, а потом Жан Расин и Буало.

Двум последним была поручена, это известно, уже с 1677 года история правления Людовика XIV. С самого начала оба относились с большой серьезностью к этой задаче. «Когда у них получался какой-нибудь интересный эпизод, — рассказывает нам Луи Расин, — они шли его читать королю»{90}. Обычно это происходило у маркизы де Монтеспан, к которой король приходил играть и где обычно присутствовала мадам де Ментенон. Мадам де Монтеспан испытывала симпатию к Буало, а мадам де Ментенон — к Расину. «Когда король приходил к мадам де Монтеспан, они ему читали что-нибудь из написанной истории, затем начиналась игра», и мадам де Ментенон вскоре находила удобный случай, чтобы уйти. Когда же король, будучи не очень здоровым, приглашал историографов к себе в спальню, они там встречали в самом начале своего чтения мадам де Ментенон, так как ее соперница всегда опаздывала. Таким образом, они первыми заметили большое влияние вдовы Скаррон.

Жан Расин, который жил в замке, которому покровительствовала мадам де Ментенон и которого все больше и больше ценил Людовик XIV, присутствовал всегда на церемониале утреннего туалета короля и очень быстро стал любимым собеседником Его Величества. Монарх любил Расина, «любил слушать, как он читает, и считал, что у него особый талант заставить почувствовать красоту тех произведений, которые он читал». Когда-то Людовик, будучи больным, попросил своего историографа «почитать ему какую-нибудь увлекательную книгу». Расин предложил «Сравнительные жизнеописания» Плутарха. «Это какой-то галльский язык», — сказал король, размышляя над архаичным стилем перевода Жака Амио. Расин ответил, что постарается, читая этот текст, изменить кое-какие обороты фраз и заменить старые слова современными. Ему так хорошо удавалось это делать, изменяя незаметно все то, что могло шокировать слух короля, что монарх не скрывал своего удовольствия, восхищаясь красотой языка Плутарха. Такая удивительная обработка по ходу старинного текста, от которого король получал огромное удовольствие, делала Расина незаменимым чтецом, что, естественно, вводило писателя в круг интимных друзей короля и, с другой стороны, вызывало ревность многих: «Честь, которую ему, этому нештатному чтецу, оказывал король, заставила возроптать его соперников, штатных чтецов». Эти «штатные» чтецы были хорошо подобраны, они также умели отобрать самое интересное в тексте, резюмировать, сокращать что надо, поговорить о тексте с Его Величеством, если король им оказывал честь, останавливаясь на каких-то интересных для него моментах. Но по уровню ума и умению рассуждать они явно не дотягивали до Расина, и поэтому король предпочитал им автора «Андромахи». Он спросил как-то у Расина, «кто был самым ценным из великих писателей, которые прославили Францию во время его царствования». «Мольер», — ответил Жан Расин. А король, который когда-то любил и покровительствовал Мольеру, но полностью не избавился от религиозного предрассудка в своем отношении к людям театра и литературного предрассудка в отношении к комедии, сказал знаменитую по своей простоте и интеллектуальной честности фразу: «Я так не считал, но вы в этом разбираетесь лучше, чем я»{90}.

Если король предпочитает слушать, как читают тексты лучшие, выдающиеся умы королевства, вместо того чтобы самому листать в промежутке между двумя аудиенциями какую-нибудь книгу, пахнущую клеем и типографской краской, это не означает отсутствия у него интеллектуальной открытости. Любознательность короля никогда не снижалась. В шестьдесят лет (по Фюретьеру, это возраст наступления старости) Людовик XIV все так же стремится побольше узнать и во всем разобраться. 23 сентября 1699 года, например, когда двор находился в Фонтенбло, король многократно наблюдал через закоптелое стеклышко солнечное затмение; а через несколько дней он попросил «знаменитого Кассини из Обсерватории принести ему план затмения, на котором было видно, каким оно было разным в разных точках земного шара, где наблюдалось»{97}. Этот исторический факт свидетельствует, с одной стороны, о живости ума короля, а с другой — о его склонности к научным познаниям и к графическим наглядным изображениям. В конце концов, этот любитель рисунков и эстампов, монет и медалей, архитектуры и четко распланированных парков и садов, этот любитель искусства, о котором современники говорили, что он обладает от рождения верным глазомером, имеет все основания предпочитать чтению книг личные беседы и графические изображения.

Но это никогда не заставляло его презирать книги, библиотеки. Библиотека короля в Париже, которая положила начало нашей Национальной библиотеке, уже тогда находилась на улице Вивьенн и «была богата книгами, даже весьма любопытными»{42}. А «законное внесение в хранилище» новых произведений, родоначальником чего был Франциск I, по-настоящему стало соблюдаться только во время царствования Людовика XIV: «По правилам надо было сдать два экземпляра напечатанной книги в библиотеку короля».

В Версале, который изобиловал предметами искусства, Людовик не мог вечно обходиться без читального кабинета. В течение двадцати лет выходили издания с описаниями замка, в которых беспрестанно восхвалялись античные скульптуры, бронзовые изделия, коллекции медалей и монет, вазы, камни с рельефно вырезанными изображениями, восточные драгоценности, а вот о книгах в них нет ни слова. Нельзя с уверенностью сказать, что король заставлял хранить десятки сотен поэм, речей, клятв, которые ему посвящались. По словам Прими Висконти, чтецы давали ему, впрочем, лишь сокращенные варианты такого рода работ, так как Людовик XIV предпочитал «читать книги по истории и вообще хорошие книги». За исключением нескольких ценных манускриптов на полках личного кабинета короля лежат несколько сотен томов, по большей части посвященных нумизматике.

Все меняется в ноябре 1701 года. «Его Величество, — пишет Мансар, — приказал сделать внутри квадратного кабинета, соединяющегося с овальным салоном, находящимся в конце маленькой галереи, книжные шкафы, высота которых равна высоте письменного стола, с застекленными полками, благодаря чему можно любоваться «редкими книгами» Его Величества, и приладить на верхней горизонтальной планке шкафов трехстворчатые полочки, на которых будут выставлены многочисленные золотые, серебряные и филигранные ювелирные изделия»{203}. Итак, нельзя судить о книгах короля по их количеству. Здесь представлены редкие книги, своего рода произведения искусства.

Людовик любит книги, но не всякие. Он хочет иметь книги «большого формата, пышно оформленные, богато иллюстрированные, снабженные миниатюрами в ярких красках». Он предпочитает не обычную бумагу, а веленевую; не типографскую печать, а каллиграфическое письмо с золотом. Придворные, послы знают это, и каждый старается ему подарить манускрипт такого рода. Король заказал в 1684 году великолепную обложку для «Часослова» Анны Бретонской. Эта украшенная изображениями цветов рукопись нравится королю, который любит цветы. Он ревностно хранит и дополняет веленевые манускрипты своего дяди Гастона Орлеанского, труд художников-натуралистов. В 1700 году он жалует 10 000 франков Жану Жуберу на «его 400 рисунков редких растений, птиц и животных, написанных в миниатюре на веленевой бумаге и предназначенных для библиотеки кабинета Его Величества», а в 1705 году он дает двойную сумму на 800 таких миниатюр. У Мазарини, Фуке, Кольбера было то же пристрастие. Людовик XIV создал из этого королевский стиль, национальный стиль. Король так выражал свою любовь к природе, Кольбер — свое пристрастие к научным публикациям.

Эти увлечения одного и другого, их склонность к дополнительным мотивировкам «оживят иллюстрированную книгу и позволят издательскому делу во Франции полностью обновиться».

В то время как король наслаждается созерцанием своих книг, искусно оформленных, приглашает дам полюбоваться их роскошными переплетами («Эмблемы для ковровых мануфактур короля, в которых представлены четыре стихии: вода, земля, огонь, воздух и четыре времени года» (1670), книга в великолепной обложке, украшенная позолоченным серебром; «История Людовика Великого, отраженная во взаимоотношениях, которые существуют между его поступками и свойствами и достоинствами цветов и растений», книга в чешуйчатом позолоченном переплете, работа Андре-Шарля Булля), Кольбер способствует увеличению числа эстампов художественных, научных, исторических, географических, зоологических, ботанических. Для этого он мобилизует академиков разных наук и академиков из Академии надписей. Он возлагает на себя миссию по изданию и пропаганде того, что он называет Кабинетом короля, и тем самым приумножает славу монарха, способствует развитию научной любознательности и прославлению художественного расцвета Франции времени правления Людовика XIV. Этот импульс, данный суперинтендантом строительства короля, будет чувствоваться вплоть до XVIII века, много лет спустя после его кончины (1683).

Но в то время как скромный королевский книжный кабинет Версаля превращается — ради того, чтобы книгами могли воспользоваться публичные и частные библиотеки, французские любители чтения и иностранцы благородного происхождения, несколько завидующие французскому книжному богатству, — в Кабинет короля, созданный для того, чтобы пропагандировать достижения Франции и способствовать росту ее престижа, в то время как экономный Кольбер позволяет истратить в одном только 1679 году 116 975 франков на простые гравюрные работы для этого кабинета, нельзя думать, что король сам не обращается порой, по совету своих чтецов или историографов, к каким-нибудь нехудожественным произведениям или к томам, не предназначенным для широкого круга читателей, собранным в его хранилище.

Он хранит у себя «Основы политики» Томаса Гоббса, «Превосходный монарх» Ж. де Бодуэна, «Портрет политического правителя» Мадайяна и даже в конце царствования берет себе «Королевскую десятину» Вобана, публикация которой его в свое время очень рассердила. Он оставляет у себя целые трактаты по истории, а также некоторые краткие курсы истории: с детства, за целых сто лет до «века истории», монарх увлекается этой наукой. У него также есть целые трактаты и краткие курсы по теологии и труды, посвященные ученым спорам. Король Франции совсем не невежда в этих вопросах, как он об этом говорит из скромности и из предосторожности[100] и как это утверждают Сен-Симон и Мадам Елизавета-Шарлотта. Почему же тогда он держит у себя под рукой эти серьезные, далеко не развлекательные книги в обычной обложке, а не выставляет красивые «корешки» из своих коллекций? Вряд ли в тот момент, когда вельможи и дамы, ученые и буржуа говорят о благодати, о Пяти положениях и о декларации Четырех статей, король не пожелал бы, чтобы ему прочли или, по крайней мере, прокомментировали труды, посвященные этим вопросам.

В самом деле, его нежелание читать книги никогда не было нежеланием получать информацию или отвращением к учебе.

Приветливый коллекционер

Как коллекционер король не проявляет ни малейшего педантизма при подборе произведений искусства, а собирает их спонтанно, потому что ему что-то необыкновенно понравилось. Если посмотреть на него со стороны, то он может показаться похожим на мецената, занимающегося политикой. А если с ним познакомишься поближе, то увидишь, что он человек любознательный и коллекционер. Есть много типов коллекционеров. Одни покупают и собирают из гордости или тщеславия, порой будучи малокомпетентными и лишенными художественного чутья. А с другой стороны, встречаются маниакальные накопители произведений искусства, педантично скупающие все подряд. Эти-то все знают, разбираются в живописи лучше, чем многие художники. Когда они ошибаются, произведение искусства объявляется шедевром — они никогда не смогли бы признать за собой ни малейшей ошибки.

Людовик XIV, которому мы обязаны лучшими коллекциями Лувра, Национальной библиотеки, Кабинета медалей, далек от таких крайностей. Если он и собирает прекрасные произведения ради своей славы и славы нации, то поступает так и ради собственного удовольствия. Впрочем, он ограждает себя от случайностей, прислушиваясь к мнениям экспертов и советам своих близких. Он не тот человек, который считает себя все знающим по наитию и обладающим безукоризненным вкусом (благодаря чему он к нему и приближается). Он любитель, сегодня мы бы сказали — знаток. Это не секрет для всех в Европе и во Франции. Все дворы и иностранные представительства, которые хотят ему понравиться, знают, что он любит получать в подарок предметы искусства.

Так было и со знаменитым шведским архитектором Никодемусом Тессином Младшим. В 1700 году он решает подарить Людовику XIV картину Корреджо «Святой Иероним». Это дело было поручено вести Даниэлю де Кронстрему, секретарю шведского посольства во Франции. Благодаря запискам и письмам этого Кронстрема, мы можем присутствовать на встрече самого Людовика с полотном Корреджо, услышать комментарии короля и его близких придворных, присутствовавших при этом маленьком событии. После серьезного ознакомления с картиной король Франции известил шведского секретаря, что он готов получить эту картину в дар от Тессина. Де Торси после этого сопровождает Кронстрема в маленькие королевские апартаменты в Версале. Бонтан, первый камердинер, «помещает картину в глубинный кабинет короля». Картину располагают на виду, на кресле, а в это время король слушает мессу. Вскоре он оттуда возвращается в сопровождении своего брата, Месье, и своего внука, герцога Бургундского. Людовик тут же посылает де Торси за шведом.

«Я нахожу Его Величество, — будет рассказывать швед, — за внимательным рассматриванием картины. Он сразу ко мне обратился, не дав сказать ни слова: «Знатоки считают эту картину замечательной». Редко можно встретить такой «сплав» приветливости и скромности. Думая, что король имеет в виду проблему подлинности картины, Кронстрем неторопливо повторяет то, что король хорошо знает: «Картина была представлена господину де Торси, который поочередно выслушал мнение эксперта Форе, художника Роже де Пиля, наконец лично Мансара». Торси: «Мансар считает ее замечательной». Король: «Я вижу, что она замечательна, но я недостаточно разбираюсь, чтобы раскрыть полностью ее красоту». Брат короля обращается к шведу: «Это вы делаете подарок королю?» Кронстрем: «Это барон де Тессин». Король говорит своему брату: «Барон де Тессин — суперинтендант строительства короля Швеции. У этого человека очень много заслуг». Брат короля говорит: «О его славе я наслышан».

Здесь Кронстрем ловко ввернул комплимент. Он заверил, что самым большим удовольствием для Тессина было бы узнать, что Его наихристианнейшее Величество принял его подарок как выражение почтения художника по отношению к королю Франции. Король вежливо и лаконично, как всегда, ответил: «Я это принимаю с удовольствием и прошу вас передать Тессину мою благодарность». Де Торси обнажил обратную сторону картины и указал на старую надпись на испанском языке, сделанную на раме. Король, хорошо знающий этот язык, прочитал ее. Это дало повод Кронстрему рассказать о судьбе картины. Тессин открыл ее в 1690 году в Копенгагене на распродаже имущества прежнего посла Дании в Мадриде, барона Лерка. Король, который продолжал изучать картину, сказал: «Драпировка здесь дана в иной манере, чем на других картинах Корреджо, но так как это эскиз большого полотна, которое, как утверждают, находится в Парме, то не стоит удивляться этой разнице». Кронстрем: «Я уверен, что здесь скорее оригинал, чем эскиз, а точность мазков полотна указывает на то, что картина написана задолго до большой такой же картины, и, по всей видимости, Корреджо в промежутке между написаниями двух полотен немного изменил манеру письма: первая картина больше похожа на его собственную манеру письма и на кисть Пьетро Перуджино и других современников, близких Корреджо». Тогда, вытащив из упаковочного ящика эстамп, воспроизводящий картину «Святой Иероним» из Пармы, шведский секретарь указал Людовику XIV «на злонамеренность тех, кто ставил под сомнение то, что эта работа предшествовала написанию пармской картины. Он указал на левую ногу святого Иеронима, на льва, на деревья и ветки, на цвет моря, на правую ногу святого Иеронима и т. д. — все это добавлено на большой картине и, следовательно, на эстампе, и это окончательно убедило Его Высочество». После чего, — добавляет Кронстрем, — я хотел удалиться, и Его Величество король мне еще раз повторил, чтобы я передал вам (Тессину) его личную благодарность. Итак, дело было завершено ко всеобщему удовольствию и, к счастью, без всяких осложнений»{56}.

У нас есть другие прямые доказательства, хотя и не такие четкие, как предыдущие, особенного интереса, который испытывал Людовик XIV к живописи. Заказав Лебрену картину «История Александра», он ему сказал, что хотел бы «доставить себе удовольствие посмотреть в свое свободное время, как он рисует». Посмотрев на прекрасную копию с картины Риго, сделанную Наттье, он сказал ему: «Продолжайте работать так же, и вы станете великим человеком». Желая послать Карлу II портрет герцога Бургундского, он заказывает два экземпляра Куапелю. Когда ему их принесли, он сказал, что хочет сохранить оригинал, и тут же объявил: «Копия и оригинал так похожи, что можно ошибиться, однако если посмотреть внимательнее, то видно, что этот портрет — оригинал»{56}.

Король, следовательно, — настоящий любитель в том смысле, который вкладывали в это слово в те времена. Когда он смотрит, как художник рисует, или когда смотрит на полотно, он испытывает какое-то трепетное чувство. Но он никогда сразу не высказывает своего мнения, он рассматривает картину со всех сторон, говорит о нюансах, никогда не доверяет своему первому впечатлению. Ничего не видит зазорного в том, чтобы проконсультироваться заранее у экспертов; он не испытывает никакого стеснения, когда высказывает вслух свои мысли перед свидетелями, затрагивая вечную проблему: оригинал или копия? Глаз у него наметан, опытом он богат, а вкус его превосходен.

Вот почему истории, которые мы только что привели, являются очень ценными. Они раскрывают характер, подводят нас к пониманию его души, где встречаются и сливаются, по выражению Паскаля, тонкость и эмоциональность восприятия. Стоя перед картиной «Святой Иероним», «считающейся принадлежащей кисти Корреджо», король продемонстрировал в свои 62 года, что у него нет склероза и что у него светлая голова. Он себя показывает человеком признательным, увлекающимся, простым, любезным и всегда щадящим собеседника. Он здесь уже не Аполлон, а добропорядочный француз. Добропорядочный человек, женившийся второй раз в обычном платье, как это сделал бы какой-нибудь старый придворный маркиз; добропорядочный человек, ищущий покоя в личной жизни.

Некоронованная королева Версаля

Ее тайна остается нераскрытой, и на протяжении трехсот лет она вызывает сильные либо дружеские чувства, либо ненависть. Ее карьера — она своего рода Бонапарт закулисной истории — невероятна. Ее успех — парадокс. Ее положение в Версале уникально. Многие моменты ее личной жизни без особых событий остаются неясными; она — как плющ, обвивший дуб. И кто когда-либо узнает, была ли она умной или скорее интеллектуальной (как часто бывает с «синими чулками»), ханжой или набожной (набожность — не уничижительное понятие), более искренней, более спонтанной, менее изворотливой, менее эгоистичной, меньшей выскочкой, чем казалась? Слава Богу, она нас здесь интересует лишь постольку, поскольку имеет отношение к Людовику XIV, и этого уже достаточно.

Следовало ли ему на ней жениться? Удивительное дело: прогрессивные авторы упрекают Короля-Солнце в мезальянсе; авторы-моралисты, имя которым легион, осуждающие королевских любовниц и бастардов, забывают, что Франсуаза д'Обинье, вдова Скаррона, тайная супруга короля (с 1683 года) дает возможность королю обходиться без любовниц. Антуан Арно, которого не заподозришь в снисходительности к королю, Арно, достойный прозвища «Великий», правильнее всех оценил союз Людовика с маркизой де Ментенон. В июне 1688 года он напишет Дювоселю: «Я не вижу, что можно найти предосудительного в этом браке, заключенном по всем правилам Церкви. Этот брак унизителен лишь в глазах слабых, которые смотрят как на унижение на брак с женщиной старше себя и намного ниже себя рангом; на самом деле король совершил деяние, угодное Господу, если он смотрел на этот союз как на средство от своей слабости, которое помешает ему совершать предосудительные поступки. Этот брак его связывает любовью с женщиной, добродетель и ум которой он уважает и в беседах с которой он находит невинные удовольствия, которые дают ему возможность отдохнуть от великих дел. Дай Бог, чтобы его духовники никогда не давали бы ему худших советов»{20}.

В конце концов, можно сказать, что король на этом много потерял. Как и его последний духовник, его тайная супруга будет способствовать критическому отношению к королю, вызывать раздражение какой-то части общества и способствовать уменьшению популярности старого монарха. Среди десятка других была такая рождественская песенка:

Поншартренов, Шамийяров,

Бовилье, Ноайистов,

Ханжей и лицемеров,

Миссионеров и иезуитов

Во Франции изобилие

Благодаря старой Ментенон{224}.

Но для короля мадам Скаррон незаменима. Она опровергла знаменитое высказывание Лабрюйера: «Королю не хватает только прелестей личной жизни»{48}.

В 1683 году Франсуаза еще молода (ей исполнилось 48 лет, королю — 45 лет), она одна из самых красивых женщин королевства. Как и ее бывшая подруга Нинон де Ланкло, она в своей красоте не подвержена воздействию времени. В 1702 году, когда никто бы не узнал уже мадам де Лавальер, которой теперь 57 лет, и когда Атенаис де Рошешуар-Монтеспан очень сильно поседела, а лицо ее стало красным и покрылось бесчисленными морщинами (в 60 лет), у маркизы де Ментенон, которая старше своих соперниц (ей 66 лет), такое же лицо, каким оно было тридцать лет тому назад, и «она еще прекрасно выглядит»{87}. Словом, она красива. Она не всегда одета в черное, какой ее запечатлели на портретах, всегда следует моде и любит голубые платья. Кажется, у нее есть все, чтобы сделать короля счастливым и отвлечь его внимание от молоденьких. Благодаря своему честолюбию и сильно развитой воле Франсуаза д'Обинье научилась «сохранять самообладание перед этим миром, всегда враждебным и безжалостным, и владеть великим искусством любви в интимной жизни, которое помогает любви не умереть»[101]. Впрочем, будучи вдовой калеки, полного жизненных сил, могла ли она быть неловкой в любовных ласках? Полностью ли она разделяет счастье своего супруга? В этот нет уверенности. Все часто видят проявления ее сухости и холодности; она, как старая дева, то капризна, то сварлива, и создается впечатление, что она одновременно и ловка и безразлична, то есть обладает всеми качествами куртизанки. Впрочем, ее личные качества имеют небольшое значение. Важно лишь то, что король ее не обманывал и что он никогда не помышлял об измене. Сохранение подобной верности для человека еще крепкого и большого любителя прекрасного пола не может быть объяснено одной лишь набожностью.

Личная жизнь не сводится, однако, к той области, на которую распространяется всевластие маленького божка Эроса. Вот поэтому мадам де Монтеспан была так долго в фаворе; по той же причине мадам де Ментенон не имеет соперниц. С Атенаис, живой и полной остроумия, король мог втайне посмеяться над разными смешными моментами, произошедшими во время публичных аудиенций{49}. Он мог поговорить о комедиях Мольера, о трагедиях Жана Расина. В апартаментах мадам де Ментенон он спрашивает, беседует, обсуждает или слушает. Эта манера поведения присуща королю с давних пор. Еще в 1680 году мадам де Севинье говорила, что их разговоры «были так длинны, что могли довести всех до галлюцинации»: «они длились от шести до десяти часов». И в том же году: «Она ему открыла новую страну, неведомую ему, страну дружбы и непринужденной беседы, не омрачавшейся никакими препирательствами; и всем этим он кажется очарованным»{96}.

С конца 1683 года они беседуют каждый день, подолгу, затрагивая многие темы: строительство (для мадам де Ментенон король построил современный большой Трианон), спектакли (мадам де Ментенон беспрестанно говорит о той опасности, которую несет в себе театр и балет), религия (она его несколько успокаивает в отношении протестантов, но подстрекает к действию против Пор-Рояля; он же выказывает неудовольствие по поводу ее неосторожных действий в деле о квиетизме). Они не могут не поговорить о разных персонах. К ней приходят «с визитами знатные вельможи». Она пишет (1707): «Двор Франции и двор Англии делают мне честь, часто навещая меня в моем будуаре»{66}. Ей представляют, как прежде представляли королеве, дочерей министров и герцогов, когда наступала пора выдавать их замуж. Она составляет себе о них мнение, сообщает его своему царственному супругу, несколько его подправляет, но часто сохраняет то, которое у нее сложилось, иногда она его даже не высказывает, притворяясь, что полностью присоединяется к чувствам короля.

В этой игре, которая длится 32 года, — а время идет, привнося рутинность, жесткость и устойчивость суждений, — серьезные разногласия во мнениях о людях не могут не влиять на политику. Мадам Елизавета-Шарлотта уже в 1680 году обвиняет свою будущую «невестку» в том, что она сеет раздор в королевской семье: она раздражает королеву, вызывает возмущение у супруги Монсеньора, ссорит короля с его братом, Месье{87}. Позже Мадам обвинит Франсуазу д'Обинье: мол, она способствовала тому, что сама Мадам впала в немилость короля; она ее «величает» по-разному в своих письмах: «гадина», «полукровка», «пантократка» (sic — так), и это потешает все дворы Германии, но не нравится Его Величеству. Конечно, у мадам де Ментенон свои причуды, а с возрастом и все возрастающим авторитетом ее влияние не всегда благоприятно. Она не любит брата короля, Месье. Она не любит Монсеньора, который ей платит тем же. Она не любит супругу брата короля, Мадам, которая ее ненавидит. Она притворяется, что любит герцогиню Бургундскую, но притворство это вызвано тем, что она знает: ее хорошее отношение к герцогине приятно королю. Напротив, она яростная защитница герцога дю Мена с его самого раннего детства.

Если говорить о политических деятелях, то о ней говорят, что она не любит Лувуа и покровительствует всему клану Кольберов, в основном кольберовским зятьям Бовилье и Шеврезу, то есть тем, кто поддерживает герцога Бургундского. Как и герцог дю Мен, герцог Бургундский достаточно набожен, чтобы быть близким по духу маркизе. Когда герцог Бургундский и герцог Ванд омский станут перекладывать друг на друга ответственность за поражение в битве при Ауденарде (1708), она станет на сторону первого и добьется того, что герцог Ванд омский окажется временно в немилости у короля. По словам Сен-Симона, мадам де Ментенон стояла в 1709 году во главе клана, куда входили Беренген, Биньон, камердинер Блуэн, маршал де Буффлер, д'Аркур, д'Юкселль, Франсуа де Ларошфуко, оба Поншартрена, супруга маршала де Вильруа и его сын, наконец Вуазен, которого она настраивала против Шамийяра{220}. В 1714 году злые языки будут говорить, что все дела в королевстве ведет, через голову совета министров, триумвират, состоящий из мадам де Ментенон, отца Летелье и де Вуазена, ставшего тогда канцлером Франции{224}.

Эти утверждения и инсинуации одновременно правдивы и ложны. Они ложны в том смысле, что король никогда не позволяет собой управлять по-настоящему. Король подписался бы под этим постулатом Фюретьера: «Надо остерегаться женщин, которые занимаются делами наравне с мужчинами»{42}. Мадам де Ментенон знает, что у нее нет права голоса, как только дела, которыми она интересуется, «переходят в разряд государственных дел»; в этом случае «дела решаются министрами»{66}. Маркиза де Ментенон, которая пишет: «Я не управляю отцом Летелье»{66}, претендует не на то, чтобы управлять Людовиком XIV, а лишь на то, чтобы ему помочь взглянуть с разных сторон на ту проблему, о которой идет речь: «Я считаю себя вынужденной из чувства долга, дружбы, которую я питаю к королю, и из настоящего желания вникнуть во все, что его касается, сказать ему правду, избавить его от лести, позволить ему увидеть, что его часто обманывают, что ему дают плохие советы; представьте, как можно огорчать того, кого любишь и кому не хотелось бы не нравиться! Вот что я обязана делать. И я его часто огорчаю, когда он приходит ко мне лишь за тем, чтобы утешиться»{66}.

Как она могла бы выводить из заблуждения своего царственного супруга, восстанавливать правду, обезоруживать льстецов, отдалять монарха от плохих советчиков, не внушая ему то, что она считала хорошим советом, правдой или правильным выбором? «Маркиза не занимается политикой, но…» Она не занимается политикой, но каждый уверен в том, что Бовилье своим огромным влиянием обязан только ей{224}. Она не занимается политикой, но она сильно укрепила положение своего дорогого ДаниэляФрансуа Вуазена, который управляет бенефициями ее дорогого Сен-Сирского дома с января 1701 года. Она не занимается политикой, но не скрывает своего раздражения из-за роста влияния Лувуа. Она не занимается политикой, но узаконивание незаконнорожденных детей короля (в 1694 ив 1714 годах) происходит с ее благословения, и губительное завещание короля составлено в 1714 году не без ее навязчивых критических намеков в адрес Филиппа Орлеанского и не без не менее навязчивых восхвалений герцога дю Мена.

А суждения, предвзятость и чувства маркизы де Ментенон не всегда соответствуют тому здравому смыслу, которым Людовик XIV наделяет свою супругу. Она заставляет назначить Фенелона архиепископом; квиетизм заставляет ее раскаяться в этом. Она «втолкнула» в архиепископское кресло Парижа де Ноайя; скандал с книгой Кенеля поссорит ее с этим прелатом. А что, если обсудить, хорошо ли, правильно ли, похвально ли, законно ли, чтобы при таком дворе, где все происходит по правилам, на вершине административной, саморегулируемой монархии могла бы существовать персона, не уполномоченная ничем другим, кроме любви монарха, неофициальная, но главная «проводница милостей»? Хотите пример, который подвел бы черту под всеми остальными вопросами? В апреле 1701 года, чтобы стать фрейлиной будущей королевы Испании, принцесса Дезюрсен (представительница стариннейшего рода Латремуй!) передает через жену маршала де Ноайя, чтобы она упросила маркизу де Ментенон, единственного человека, способного, как считают, уговорить короля Франции положительно решить этот вопрос: «…мне только остается, как мне кажется, умолить мадам де Ментенон оказать мне честь своими добрыми услугами и замолвить за меня слово перед Его Величеством, я очень вас прошу сделать для меня это»{30}.

Иногда маркиза — хороший советчик, когда она не плетет ханжеские интриги, или не в плену своих сомнений, или когда она не одурманена ложным пафицизмом[102]. Она любит и поддерживает Буффлера, бравого полководца, как Баярд. Она покровительствует Виллару и защищает его. «Нет сомнения, что она способствовала тому, чтобы он был в милости у короля, чтобы тот ему простил его выходки и бестактные поступки и держал его во главе армий. Можно ли было ее за это упрекать? Она сумела разглядеть способности за недостатками, увидеть хорошее, разумное под этими взрывами тщеславия и проявлениями личной заинтересованности, оценить смелость и эффективность действии»{295}. Вот как набожная пораженка способствовала обороне «округленных» владений короля. Все здесь парадоксально.

Ниша маркизы де Ментенон

При сложившейся ситуации нужно было найти соответствующее помещение и установить соответствующее расписание. Это было нетрудно сделать: едва двор обосновался в Версале, королева скромно уступила место. С 1684 года настоящей королевой большого дворца «во всем своем великолепии» выступает «неизбежно мадам де Ментенон»{291}. Король ее помещает на том же этаже (королевском этаже), где находятся его новые апартаменты — те самые, которые нам известны, удачно расположенные в самой середине мраморного двора, — выходящие на королевский двор, прямо к Лестнице королевы. Людовик XIV из своей малой приемной проходит через зал охраны и попадает прямо в апартаменты «тайной королевы».

Надо пересечь только две небольшие приемные, обитые красной дамасской тканью (маркиза любит голубой цвет, но здесь решает Людовик{152}), и мы попадаем в комнату мадам де Ментенон, «расположенную в самом конце анфилады комнат короля и выходящую на угол королевского двора», ставшую своего рода мозговым центром королевства. Подумать только, что у короля там свой рабочий стол, возле ложа маркизы{66}, да еще «королевский стул-туалет с дыркой»! И подумать только, что работа Его Величества — совещания монарха с одним или двумя главами ведомств — проходит здесь почти каждый день в присутствии той, которая еще лет двенадцать назад была лишь вдовой представителя общества «судейских крючков» и гувернанткой «бастардов» короля!

Знаменитая комната мадам де Ментенон была обита дамасской красной и зеленой с золотом тканью. Кровать стояла в алькове, плотно закрытом тканью. Для работы с министрами в эту комнату были поставлены многочисленные столы и маленькое бюро. Здесь нет ничего необычного. Поражает лишь одно: все в этой комнате оборудовано так, чтобы маркиза слышала, о чем говорится на советах, создавая видимость непричастности к ним, будучи сокрытой от глаз министров шторами, которые ее прикрывают от сквозняков (она мерзлячка, в отличие от Людовика XIV). Представьте себе «большую нишу, в которой она сидит». В нише (алькове) «находится кровать для отдыха с множеством подушек», она «задрапирована все той же дамасской красной и зеленой с золотом тканью, украшенной рельефным рисунком ваз с цветами»{291}.

Министрам приходится приспосабливаться к обстановке этой комнаты и к молчаливо присутствующей маркизе. Многие авторы уверяют, что маркиз де Торси, в ведении которого был сложный департамент иностранных дел, отказывался работать в комнате тайной супруги. Источники говорят об обратном: итак, 8 октября 1708 года в Фонтенбло, а не в Версале, Сурш это уточняет: Торси «находился в течение 45 минут с королем в комнате маркизы де Ментенон» и ему «показывал письма из Вены»{97}. Каждый министр здесь взвешивает свои слова, отдавая себе отчет в том, что ниша не пуста. Так как маркиза занята здесь вышиванием, ей достаточно отвлечься на мгновение, чтобы потерять нить разговора, и тогда какая-нибудь фраза, вырванная из контекста, может быть использована, чтобы подорвать авторитет того или иного министра, который ее произнес. Эта маркиза («которая никому не наносит никаких визитов»{96}) переписывается с Римской курией и получает от Папы презенты этой маркизе, Его Святейшество Александр VIII посылает свои бреве («Нашей дочери во Христе, благородной даме де Ментенон, 18 февраля 1690 года»), поручая ей оказывать покровительство нунцию при дворе. Эта маркиза (которая «приобрела при дворе благодаря своим достоинствам по справедливости ту милость, которая признана всеми»{97}), кажется, обладает всеми правами. В 1694 году по воле Шартрского епископа она является высшей духовной наставницей Сен-Сирского дома Святого Людовика; по папскому бреве ей «предоставляется доступ во все монастыри Франции», а по разрешению Его Преосвященства де Арле — во все монастыри Парижской епархии{66}. По воле короля она в курсе всего. Она не вхожа только в совет министров. А ведь маркиза «не рождена для дел»:{20} ее племянница Кейлюс пытается нас убедить в этом. И поэтому Мадам Елизавета-Шарлотта права, когда возмущается тем, что ей дана так неосторожно «такая страшная власть»{87}.

Вот о чем думал маркиз де Сурш в 1686 году, три года спустя после второго брака Людовика XIV: «Можно было не сомневаться, что мадам де Ментенон занимается политикой, ибо она оказывала поочередно свое покровительство каждому министру, чтобы их включить в сферу своих интересов, и старалась уравнять их в их влиянии, не допуская, чтобы кто-либо из них слишком возвысился над всеми остальными»{97}. Что бы он написал по этому поводу в начале 1715 года? А тем не менее та, которая пользуется таким количеством привилегий, жалуется на обязанности, которые на нее накладывает придворная жизнь, «ибо обязанности перед Господом, королем, Сен-Сиром и двором, вопреки моим желаниям, не оставляют мне времени»{66}. Ежедневное посещение Сен-Сира доставляет ей большое удовольствие в ее версальской жизни, а в Фонтенбло ей очень нравится ездить по окрестностям и любоваться природой, которая ее приводит в молитвенное состояние.

Дом Святого Людовика в Сен-Сире является ее любимым детищем. Она там царствует даже больше, чем в Версале. Для этого дома, предназначенного для воспитания молодых благородных девиц, не имеющих состояния, она составила устав. Она следит за его соблюдением, приходит инспектировать во время уроков и перемен, присоединяется к молитвам своих подопечных, даже обедает в их «столовой, предпочитая эти обеды королевскому банкету»{66}. Она хочет воспитать настоящих дам, не жеманниц или ветрениц («Нелепая и нескромная манера таких девиц одеваться, употребление табака, вина, их чревоугодие, грубость и лень» — все это противоречит вкусу маркизы): «Я люблю женщин скромных, воздержанных, веселых, способных быть и серьезными, и любящими пошутить, вежливых и насмешливых, но чтобы в насмешке не было злобы, сердца которых были бы добры, а беседы отличались бы живостью, были бы достаточно простодушными, чтобы признаваться мне в том, что они себя узнают в этом портрете, который я нарисовала без особого замысла, но который я считаю очень верным»{66}.

В Сен-Сире, основанном в 1686 году, преобразованном в постоянно действующий монастырь ордена святого Августина в 1692 году (30 сентября), куда мадам де Ментенон удалится после смерти короля и умрет там в 1719 году, «тайная королева» находится на покое после стольких лет напряжения. Она рассказывает о своей жизни, эпизод за эпизодом, барышням и дамам этого края, выискивающим в ней библейские параллели. Здесь, в Сен-Сире, была сыграна по ее инициативе религиозная трагедия, заказанная Расину. «Эсфирь» была сыграна в дворянском доме 16 января 1689 года перед Людовиком XIV, который был этим спектаклем очарован, и несколькими привилегированными придворными, отобранными с большой тщательностью. «Как можно устоять перед такими дифирамбами! — восклицает мадам де Лафайетт. — Мадам де Ментенон польщена и сюжетом и исполнением. Комедия представляла своеобразное падение мадам де Монтеспан и восхождение звезды мадам де Ментенон: вся разница была лишь в том, что Эсфирь была немного моложе и не так манерно набожна»{49}.

Музей Лувра хранит ценные свидетельства манерной набожности новоявленной Эсфири. В то же самое время, когда новоявленный Артаксеркс заказывает Пьеру Миньяру, прозванному «Римлянином», десятый, последний, портрет себя самого, он заказывает своему высокочтимому художнику и портрет мадам де Ментенон. Франсуаза д'Обинье, рассказывает нам мадам де Севинье, «была одета как римская святая Франсуаза. Миньяр ее приукрасил, но без всякой пошлости: не румяня, не придавая особой белизны лицу, не делая его более молодым, и без всех этих ухищрений он изображает лицо с такими его яркими чертами, о которых можно сказать: одухотворенный взгляд и необыкновенная грация без всяких женских прикрас, до такой степени он талантливо написан, что с ним не может сравниться ни один портрет»{96}.

Там, где принцесса Пфальцская видела только злобу, лицемерие и упрямство, Миньяр, который написал столько портретов короля, умел читать в его взгляде и расшифровывать тайники его души и интеллекта, показал если не единственную и настоящую маркизу де Ментенон, то, по крайней мере, ту, на которую любил смотреть или которую представлял себе старый монарх, ее верный супруг.

Портрет-эссе

Этот король, столь долго царствовавший и который, казалось, был полностью открыт для людей, оставил мало сведений о себе. Триста лет спустя все еще идут дебаты о силе его интеллекта. По-разному толкуются все его черты. Дискредитирующая легенда внесла свою лепту в восприятие его образа: Фенелон, пастор Жюрье и герцог Сен-Симон продолжают, безусловно, оказывать влияние на суждения потомков о Людовике XIV вплоть до сегодняшнего дня. Но к этому еще прибавляется тот наш порок, который изобличил Мишель Деон: нам всегда трудно признать настоящее величие{29}.

Впрочем, в Людовике XIV уживаются два человека. Людовик как частное лицо всегда стремился развивать дружеские отношения: он хочет любить и чувствовать себя любимым. Он любит красивых женщин, красивые лица. Можно себе представить, какой контраст был между тем временем, когда у него были молоденькие любовницы, и временем появления мадам де Ментенон: все они красивые, веселые и умеют вести приятную беседу. И тут еще он хочет любить и быть любимым. Он желает также, чтобы избранницы его романов обладали умом. «Частная жизнь короля… — это sanctum sanctorum (святая святых), куда нет доступа простым смертным», как его доброй, но неповоротливого ума невестке, Мадам Елизавете-Шарлотте. Король стоит во главе «святая святых» с одной из тщательно отобранных дам: мадам де Монтеспан, второй мадемуазель де Блуа, герцогиней Бургундской или маркизой де Ментенон. Избегая версальских толп и даже редких поездок в Марли, монарх обеспечивает себе личную жизнь «добропорядочного человека» и любителя душевных бесед. «Должен признать, — заявляет он как-то, — что я люблю общество умных людей»{87}. Людовик XIV как частное лицо в дружеском кругу способен быть веселым, ироничным и остроумным.

Король также умеет слушать неотстраненно, внимая тому, что говорит собеседник. В 1677 году, узнав, что молоденькая Мария-Луиза Орлеанская (его племянница) почувствовала недомогание от лекарства, которое ей дали монашки, Людовик XIV, принимая серьезный вид, сказал Месье: «А, эти кармелитки! Я знал, что они мошенницы, интригантки, несносные, сплетницы, лекарки, но я не знал, что они еще и отравительницы»{96}. Однажды Мадам Елизавета-Шарлотта, супруга Месье, рассказывала Людовику XIV как швейцарец-гвардеец короля запретил ей ночью гулять в Версальском парке (после тридцати лет службы он ничего не знает, кроме инструкции: «Я никогда не спрашивал, есть ли у короля жена, дети или брат, это меня не касается»{87}). «Этот диалог, пересказанный мной, очень рассмешил короля»{87}.

Радости и печали короля тоже, конечно, составляют неотъемлемую часть его личной жизни; поэтому они неправильно были истолкованы с самого начала царствования Людовика XIV и потом, впоследствии. Если в 1666 году король бежит из Тюильри в Сен-Жермен, то он хочет убежать от преследующего его всюду призрака дорогой покойной матери. Он очень радуется каждому вновь родившемуся ребенку в своей семье, и душа его разрывается от горя при каждой утрате. И только соединенные воедино врожденная стыдливость и государственные соображения удерживают короля от внешнего проявления своих чувств. Сурш это очень хорошо подтверждает своим рассказом о рождении герцога Бургундского (1682): «Радость короля была огромной, но так как монарх был чрезвычайно сдержанным, он ее полностью не выказал».

О нем как об общественном лице складывается впечатление, что он сурово поступает по отношению к своей семье — к Конде, к Конти и к другим дальним кузенам, — а как частное лицо он всегда очень снисходителен к своим близким. Его всегда огорчали слабости его брата, Месье; но никогда Людовик XIV ему не выказал ни малейшего презрения, хотя в глубине души он его испытывал по отношению к этому итальянскому пороку. В начале 1701 года Мадам считает, что она теперь будет в вечной немилости у короля (секретный отдел, ведающий перлюстрацией, обнаружил и доложил королю, какими непристойными словами она выражается, давая характеристику мадам де Ментенон в своих письмах, адресованных в Германию); но проходят три месяца, умирает брат короля, Месье, и король ее прощает. «Я ничего не знаю о ваших письмах, — сказал он Мадам, — я никогда ни одного из них не читал, все это плод воображения моего брата, Месье»{87}.

Как общественное лицо он ведет себя как повелитель, а как частное лицо умеет повиноваться (это подтверждает, между прочим, ту мысль, что он был настоящим солдатом, а не фигурантом в короне). Он следует предписаниям своих духовников — не очень-то во времена первых и слишком, когда духовником стал Летелье, — и всем предписаниям своих врачей. Как общественное лицо он кажется высокомерным, а в личной жизни он прилагал все усилия, чтобы приобщиться к христианской добродетели — смирению, и ему часто это удается. В своих инструкциях, предназначенных для Монсеньора, он пишет: «Если у людей нашего ранга есть законная гордость, то у них есть скромность и смирение, которые не менее похвальны»{63}. В своих беседах с «тайной королевой» король позволяет говорить ей такие слова: «Сир, то, что вы делаете, очень плохо, и вы совершенно не правы». И так как на следующий день мадам де Ментенон не собирается продолжить разговор («Дело сделано, Сир, не нужно больше об этом думать»), Людовик отвечает: «Не оправдывайте меня, мадам, я совершенно не прав»{66}. Возможно, маркиза, поверяя свои тайны, несколько приукрашивает пожилого супруга: «Разве я не права, когда говорю, что он обладает смирением? Он невысокого мнения о себе; он нисколько не считает себя незаменимым; он убежден, что кто-либо другой сделал бы так же хорошо, как он, и даже превзошел бы его во многих вещах; он не приписывает себе ни одного из чудес, которыми отмечено его правление; он смотрит на них как на проявление воли Провидения; он не испытывает столько гордости за год, сколько я за один день»{66}. Сильно ли преувеличила здесь мадам де Ментенон, приводя самое интересное свидетельство: в том возрасте, когда недостатки становятся ярче и усиливаются в течение длительного царствования — в то время как поверхностные личности утверждают, что абсолютная власть очень сильно портит, — Людовик старается изо всех сил приобщиться к христианским добродетелям и усовершенствовать себя, сделаться лучше. И действительно, король старается сделать себя лучше, но очевидно и то, что мы неправильно судим о гордости короля, которую он проявляет перед народом: это функциональная гордость в большей степени, чем гордость личностная.

От нас ускользает часть тайников его души: та часть, которая именуется нравственностью. Этот монарх, которого еще в 1660 году один венецианский посол назвал «необычайно набожным» и о котором говорили, что в конце своей жизни он носил под рубашкой францисканскую власяницу{87}, имел в течение двадцати двух лет незаконные любовные связи. Как он мог сочетать, не прибегая к особой казуистике, веру и распутство? «Ваше сердце никогда не будет спокойно отдано Господу, пока эта буйствующая любовь, которая вас от Него так долго отделяла, будет в нем царствовать», — написал ему Боссюэ в 1675 году{106}. Король считал, что его сердце принадлежит Богу, знал, что это «не всегда проходило спокойно». Разрываемый между двумя Любовями, он действительно не выбирал. Но этот враг протестантов всегда испытывал раскаяние и веровал. Мы не можем сказать, что он молился Господу, чтобы оправдаться перед ним, как это делали некоторые монархи; но мы знаем, что наподобие своих подданных монарх каждое утро повторял слова из молитвы «Отче наш»: «И остави нам долги наши». Кто мог бы провести четкую грань между личной жизнью короля и его жизнью официальной? Даже внешний вид Людовика XIV имеет две ипостаси. Его можно увидеть довольно близко в ночной рубашке, в халате, даже на туалетном стуле и представить себе его рост, который был, весьма вероятно, средним. А привычка хорошо держаться и забота о величественной осанке оказывали почти гипнотическое действие на его современников. Они его видели великим, даже высокого роста. Мадемуазель показала в своем «Портрете» короля гигантом (1658), послы Венеции считают его человеком «высокого роста» (1664), «замечательного телосложения» (1665), «очень высокого роста» (1680). Эбер, версальский кюре, даже пишет в 1710 году: «Он очень высокого роста и пропорционально сложен, в нем шесть футов или около, полнота его пропорциональна росту»{75}. Последнее замечание верно: Людовик начал полнеть с 80-х годов.

А тем не менее он ведет очень подвижный образ жизни. Как и его невестка, Мадам, он очень любит ходить пешком. «Прогулка, — записывает Прими Висконти, — сады, цветы представляют для него самое обычное развлечение»{75}. Он не меньше любит верховую езду (война еще больше развила этот вкус). Охоте с ружьем и соколиной охоте он предпочитает псовую охоту, как и его сын Монсеньор; псовая охота — по преимуществу охота королей. Но она, по меткому выражению одного венецианца, нужна «для развлечения и для поддержания наипростейшим способом в форме его тела, которое начинает полнеть»{75} (1683). Она никогда не отражается на рабочем расписании короля: Людовик XV и Людовик XVI не будут столь сдержанны в своих развлечениях.

Людовик XIV заботится о своей внешности. Свое тело он ставит как бы на службу своим королевским обязанностям. Его врачи не прописывают ему часто принимать ванны, но его тело ежедневно полностью протирается туалетной водой, а вот рубашки ему случается менять несколько раз в день{97}. Маркиз де Сен-Морис, который сопровождал короля в походах, рассказывает, «что он очень чистоплотен и долго и тщательно одевается; он подкручивает усы; он иногда около получаса напомаживает их перед зеркалом с помощью воска»{93}. На войне он довольствуется полотняной рубашкой и камзолом из дрогета;{93} дипломат Шпангейм также утверждает, что старый король в общем очень просто одевается{98}. Но до середины своего правления он умеет, при случае, одеться сверхпышно. В ноябре 1676 года Его Величество король был «в костюме, стоившим тысячу экю, в таком красивом, в таком богатом наряде, что все в этом заподозрили какой-то тайный умысел»{96}. 2 декабря 1684 года, после мессы и охоты с ружьем, король переоделся для приема в своих апартаментах, и весь двор мог лицезреть своего короля в роскошных одеждах, на которых сияли бриллианты «стоимостью в двенадцать миллионов»{26}. Это ему не помешало на следующий день выслушать со смирением строгую проповедь Бурдалу, прочитанную в рождественский пост.

Король много ест, из-за того, что его врачи не смогли его избавить от кишечных паразитов, а пьет очень мало (три стакана воды, подкрашенной на треть хорошим красным вином{75}). Он ненавидит табак{94}. В общем, за исключением любвеобильного темперамента, возможно, унаследованного от Беарнца, Людовик, кажется, подчиняет все свое тело суровой дисциплине.

Его современники единодушно восхищаются моральным духом короля, его умением владеть собой. А вокруг него кипят страсти. Его брат, Месье, не умеет сдерживаться. У великого Конде отвратительный характер. Герцог де Монтозье не умеет себя контролировать. О самом же короле говорят, что он за 54 года своего правления сильно разозлился только три раза: один раз на Кольбера, второй — на Лозена и в третий раз на маркиза де Лувуа. Когда он теряет свое обычное хладнокровие, свидетелям этого становится не по себе: настолько это для них необычно. Однажды, в 1675 году, он вдруг позволяет себе воскликнуть mezzo voce (вполголоса): «Боже, как я ненавижу тех, кто впадает в резонерство! Мне кажется, ничего нет глупее этого!»;{96} но немного спустя Людовик несколько раз ласково обращается к молодому герцогу, к которому косвенно была обращена предыдущая реплика, чтобы загладить свою вину. А через 28 лет после этого, раздраженный поведением Пфальцского курфюрста, доводит до его сведения, исподволь, разными официальными путями, следующее свое гневное высказывание: «Эти маленькие князьки, которые хотят играть роль великих монархов, сами расплачиваются вскоре за свои поступки»{97}. Обычно король Франции обладает хладнокровием, этой главной монаршей добродетелью. Принародно, рассказывает нам Прими Висконти, «он напускает на себя почти театральную серьезность»{86}, даже когда он слушает манерного или смешного собеседника; и всегда он держится «таким образом, что невозможно понять: выступает он в роли победителя или побежденного»{86}. Таким его видит этот венецианец во время Голландской войны; таким же он предстает в конце царствования, когда его постигают многие разочарования. Когда двор узнал в 1702 году о сдаче Ландау, форта, дорогого для сердца короля, «у всех на лицах была растерянность; один лишь король проявлял стоическую твердость»{97}. Осенью 1706 года, после неудачи при Рамийи и жестокого поражения при Турине, Мадам уверяет, что он «сохранял большую душевную твердость в своем горе». То же самое она наблюдала в нем в 1708 году после событий при Луценарде: «то же самое мужество и такое же ровное настроение».

Я хозяин над самим собой, как и над Вселенной:

Да, я хозяин и хочу им быть.

Это самообладание новоявленный Август, приспосабливаясь к веку «добропорядочности», во главе которого он, впрочем, стоит и который он определяет, превращает в восхитительную куртуазность, королевскую куртуазность. Говорят о «его обычной вежливости», которая на самом деле необычна, если принять во внимание его ранг. Он проявляет «максимум добропорядочности»{96}. Никто не умеет найти такие «верные слова, как он, когда нужно ответить на комплимент какого-нибудь посла»{97}. «Он очень точно отвечает и всегда так ласково говорит, никто от него никогда не слышал ничего обидного. И в истории не найти, — пишет Прими Висконти, — ни одного монарха, который был бы так же благовоспитан и добропорядочен и проявлял такое же благорасположение ко всем, как он»{75}.

И в полусекретной своей работе короля в течение долгих часов, которые он каждый день посвящает делам в совете, и во время своей личной работы с каким-нибудь министром, то есть «в связке», его министрам предоставляется возможность оценить его постоянную куртуазность, которая помогает работе и сближает монарха с его высокопоставленными слугами. В разговорах со своими художниками — от добряка Ленотра до горделивого Мансара — король, кажется, скорее подсказывает, чем приказывает, и мы знаем, как он колеблется, прежде чем принять окончательное решение, даже при том, что его вкус безупречен, даже при том, что его официальная «августейшая власть» воплощает в себе чувство прекрасного, врожденное и воспитанное в нем. Но эта куртуазность, эта рыцарская вежливость того вычурного века самодисциплинированности перерастает в нем из качества личной добродетели в качество государственной добродетели. Вежливость и такт Людовика сформировали у него «определенную манеру командовать, которая показывает сразу же другим державам, что они должны ему повиноваться и что он хозяин положения»:{30} об этом свидетельствует принцесса Дезюрсен, которая хорошо разбирается в вопросах большой политики.

Быть таким, как герои рыцарских романов, быть выше всякой мелочности — это те черты, которые входят в его понимание величия и славы. Когда ему сказали (в 1676 году), что он наконец избавился от опаснейшего вице-адмирала Рюйтера, он ответил: «Нельзя оставаться безучастным, когда умирает великий человек»{112}. А вот когда ему объявили о кончине Карла V Леопольда Лотарингского (1690), он читает панегирик своему противнику, «давая понять, что если сильные мира сего и способны соревноваться друг с другом, они все же не способны опуститься до мелочной зависти».

Величие и слава — они являются государственным идеалом, а не предметом личного тщеславия — порождают в Людовике XIV другие добродетели: воинское и гражданское мужество, чувство справедливости (он умеет командовать, наказывать, прощать, забывать), умение хранить тайну. Враги короля постоянно осуждают это последнее качество, называя его неприятным словом «скрытность». А ведь так очевидно, что большая политика предполагает секретность, и, кажется, нет надобности настаивать на этом пункте. Плюс к этому его знаменитое «я посмотрю», за которое некоторые его упрекают. Это «Я посмотрю», которое часто говорит король с тех пор, как умер кардинал{97}, помогает главе государства, каждое слово которого описывается всеми, не выносить скороспелые и поспешные вердикты и не давать необдуманных обещаний. Разве плохо, что в конце прослушивания семи кандидатов на пост органиста Его Величества (1693), Людовик XIV сказал: «Я посмотрю» и сделал выбор в конце недели, остановившись на Франсуа Куперене? А если бы король хотел показаться непогрешимым, он тотчас же выбрал бы кандидата наугад.

«Я посмотрю» — эти слова короля, которые так раздражали герцога Сен-Симона, естественно, подводят нас к вопросу: «Умен ли Людовик XIV?» Разве монарх со средним умом (Сен-Симон dixit (так сказал), Шпангейм dixit) написал бы, даже с помощью Кольбера, де Периньи и Пеллиссона, «Мемуары» для воспитания своего сына, Монсеньора? Только Марк Аврелий и Фридрих II Прусский сделали это лучше. Разве монарх со средним умом мог бы произнести столько трезвых, ясных, остроумных, лаконичных и всегда богатых содержанием речей, в которых нет и намека на авторитарность, на высокомерие, тщеславие и банальность? Разве монарх со средним умом мог бы так долго выносить упреки какого-нибудь Кольбера, резкость какого-нибудь Лувуа, фанфаронство какого-нибудь Виллара? Разве монарх со средним умом мог бы проявлять почти безукоризненный вкус в области литературы, архитектуры, живописи, скульптуры, музыки? Разве монарх со средним умом сумел бы создать и свой политический стиль, и свой художественный стиль и найти лучших министров, лучших поэтов, лучших администраторов, лучших художников? Кто мог бы дать свое имя целому веку, чтобы это не казалось перегибом и не выглядело смешным и комичным?

Но если изучения такого удивительного характера и такого великого наследия недостаточно, чтобы убедиться в том, что король был очень умен, воспользуемся не мнением герцога де Сен-Симона (талантливого, мстительного и несколько брюзгливого), а другими авторитетными аргументами. Мадам де Лафайетт, которая в Людовике видит «одного из самых великих королей, которые когда-либо были на земле, одного из самых порядочных людей королевства» и почти «самого совершенного» человека, упрекает его лишь в одном: в том, что он «слишком скупо использует тот великий ум, которым наделил его Господь»{49}. Аббат де Шуази, один из самых тонких умов своего времени, считает Людовика «необыкновенным, гениальным»{24}. Лейбниц, большой знаток в данной области, говорит об «очень большом уме» этого монарха, «одного из самых великих королей, которые когда-либо были»{87}.

Глава XXV.

МЕНЯЕТСЯ ЛИ ФРАНЦИЯ?

Надо быть великим королем, чтобы любить народ.

Вовнарг

Абсолютный монарх, если только он не монстр, может желать только величия и процветания своего государства, потому что оно будет его собственным процветанием, потому что любой отец семейства хочет блага своему дому. Он может ошибиться в выборе средств, но было бы противоестественно, если бы он хотел зла своему королевству.

Вольтер

Он (Людовик XIV) все знает о бедности своих народов; здесь от него ничего не утаивается; изыскиваются все средства, чтобы с ней справиться.

Мадам де Ментенон

Если король мало меняется, совсем другое происходит с королевством. Считается, что 1680 год — год, когда был рукоположен в священники аббат де Сен-Пьер, этот деист, — положил начало «кризису европейского сознания», который ознаменовал переходный этап к веку Просвещения; уже в 1678 году была напечатана «Критическая история Старого завета» Ришара Симона. При изучении этого труда видно, что сдержанность Людовика XIV по отношению к картезианской философии, несущей рационализм даже в среду духовенства, была, конечно, оправданной. Но не видно, чтобы король, несмотря на цензуру, несмотря на надзор за книжным делом, пытался серьезно тормозить секуляризацию, которую расцвет Контрреформы (между 1670 и 1680 годами), казалось, лишил теневых сторон. Нет никакой иронии, никакого парадокса в этом суждении Вольтера о Фонтенеле: «На него можно смотреть как на самый универсальный ум, который породила эпоха Людовика XIV». Его «Диалоги мертвых» (1683), его «Беседы о множестве миров» (1686) вышли до «Исторического и критического словаря» Пьера Бейля (1695–1697) и, прикрытые «оболочкой а-ля Скюдери», значительно больше подрывают устои; Пьер Бейль, и это сегодня хорошо знают, добрый протестант-фидеист, чтящий Библию»{208}, в то время как Фонтенеля трудно представить серьезным христианином. Но это не помешало ему стать членом Французской академии в 1691 году, членом Академии наук в 1697 году, членом Академии надписей в 1701 году; это также не помешало ему стать постоянным научным секретарем в 1699 году. Король был покровителем всех этих ученых обществ; во время каждых выборов этого неопуриста-нечестивца он мог бы наложить свое вето.

Чтобы понять относительную свободу Французского королевства, надо, например, вспомнить, что в Испании тех времен инквизиция всемогуща. 30 июня 1680 года в Мадриде свершилось торжественное и жестокое аутодафе. На главной площади этого города с 6 часов утра до 9 часов вечера проходили религиозные церемонии, чтения приговоров, отречения и публичные покаяния 86 евреев, марранов, «еретиков» или магометан, уже осужденных Святым судом. 18 человек из них, среди которых шесть женщин, были сожжены. Карл II присутствовал от начала до конца на этом жутком зрелище. «Это поведение короля, — записывает испанский хроникер, — которое действительно было достойно восхищения в веках, сильно ободряло пламенных католиков, приводило в чрезвычайное замешательство умеренных католиков и вообще ошеломило всех присутствующих. С 8 часов утра Его Величество король сидел у себя на балконе, жара ему не мешала, огромные толпы народа не надоедали, и даже такая длительная процедура не вызвала у него ни на мгновение скуку. Его набожность и его усердие превозмогли усталость. Он не покидал своего места даже на какие-нибудь несколько минут, чтобы пойти пообедать, и когда закончено было аутодафе в то время, о котором выше говорилось, король справился еще раз, действительно ли все было кончено и может ли он удалиться со спокойной совестью»{110}. Никогда никто не мог подумать, что в Испании 1680 год мог бы быть рубежом между веком Контрреформы и веком Просвещения; и надо признать, что наихристианнейший король, несмотря на антипротестантские и антиянсенистские преследования, был образцом терпимости, если сравнить его с его кузеном, католическим королем…

Если подходить с такой меркой, Людовик XIV может считаться весьма умеренным главой государства. Его эмпиризм помог ему избежать многих эксцессов. Его современники это поняли еще во времена Аугсбургской лиги — сразу после смерти жесткого маркиза де Лувуа (16 июля 1691 года), — к которой нам еще надо будет вернуться, поскольку каждый рассматривает это событие и эту дату как решающий поворот в правлении Людовика XIV.

Пойдут ли дела хуже?

Мадам де Севинье не ошиблась: с исчезновением всемогущего министра ушла из жизни одна из удивительнейших личностей века: «Вот маркиз де Лувуа и умер, этот великий министр, такой значительный человек, который занимал такое важное место в королевстве, «я» которого, как сказал Николь, было таким емким, было осью всего! Сколько дел, замыслов, проектов он мог бы осуществить, сколько секретов, интриг он мог бы распутать, сколько начатых войн он мог бы закончить, какие красивые шахматные ходы он мог бы еще сделать! — Господи! Дай мне еще немного времени, я хотел бы сделать шах герцогу Савойскому и мат принцу Оранскому. — Нет, у вас не будет, не будет ни единого мгновения». Маркиз де Сурш записал суждение, довольно типичное для общественного мнения, о военном министре: «Это был гениальный человек во всех отношениях, его ум работал как четко отлаженный механизм, при этом он вникал в малейшие детали и неутомимо претворял все свои замыслы в жизнь». Если Лувуа и восставал многократно против Кольбера, если они казались (и будут казаться потомкам) очень разными и дополняющими друг друга, на самом деле они были очень похожи. Высказывание Сурша могло бы относиться так же к Кольберу, как и к Лувуа. Гениальность, которая сделала одного и другого такими ценными для короля, проявлялась в сочетании синтетического («сколько дел, замыслов, сколько проектов!») и удивительного аналитического ума (постоянная их способность входить «в мельчайшие детали»). И мадам де Севинье была не единственным человеком, который считал смерть Лувуа огромной, почти невосполнимой утратой. Король это понял сразу или тотчас же угадал.

Все следили за его реакцией. А посланнику Якова II, который прибыл выразить соболезнование, монарх сказал: «Месье, скажите королю Англии, что я потерял хорошего министра; но на его делах и на моих собственных это не отразится»{26}. Удивительно, что такая ясная фраза могла вызвать столько разных толкований. Эта маленькая речь короля на самом деле заключала в себе три конкретные информации. Наихристианнейший король заверял прежде всего своего кузена: даже без Лувуа будет продолжаться политика, направленная на реализацию планов реставрации свергнутого Стюарта. Во-вторых, Людовик XIV всегда делал необычно краткими высказывания, посвященные памяти умершего. В век цветистых речей, произносимых католическими священниками, король Франции сокращает свои надгробные речи до предела. Не более теплой будет и надгробная речь, посвященная Вобану (в 1707 году), как и слова, произнесенные по поводу ухода из жизни Кольбера, Сеньеле или Лувуа. Монарх на самом деле сентиментален, очень привязан к своим сотрудникам, а дружбе (дружба — не любовь) — чувству целомудренному — не свойственно публичное выражение чувства умиления. Наконец, долг абсолютного монарха — никогда не показывать себя обезоруженным и в еще меньшей мере растерявшимся. Жители королевства и особенно иностранные канцелярии должны быть уверены, что при жизни короля во Франции никогда не будет безвластия.

Впрочем, в 1691 году, после тридцатилетнего личного правления, на кладбищах и в церковных криптах покоились сподвижники, казавшиеся прежде незаменимыми, личности, которые казались единственными в своем роде. Умерли святые (Венсан де Поль, Никола Павийон, Жан Эд), государственные мужи (Лионн, Кольбер, Сеньеле), великие представители искусства (Люлли, Лебрен), полководцы (Тюренн, Конде, Креки), знаменитые моряки (Дюкен). Но эти редчайшие люди были заменены. Среди французских святых появляются имена: Жан-Батист де Ласаль, Маргарита Буржуа, Гриньон де Монфор; среди представителей искусства вакуум заполняют такие люди, как Мансар, Верен, Делаланд, Булль; среди моряков — Турвиль и Шаторено; среди полководцев видим вновь взошедшие звезды: герцога Люксембургского, де Катинй, герцога Вандомского. А почему министры были бы исключением?

Так долго считали. Иногда так считают и сегодня. Для многих авторов 1691 год является поворотным моментом, еще более резким, чем 1661 год: на смену временам визирей, вероятно, пришло время простых чиновников, почтительных исполнителей воли их хозяина. И тут противопоставляется блестящая администрация Кольберов и клана Летелье (последний был реабилитирован в целях подтверждения такого хода мысли) почти бездонному министерскому вакууму конца правления Людовика. Герцог де СенСимон во многом способствовал тому, чтобы создалось такое впечатление — настолько его галерея портретов государственных деятелей неверно отражает действительность из-за его несправедливого и сурового подхода к ее представителям. Шамийяра он видит «послушным, прилежным, недостаточно образованным», Барбезье — приучающим короля «откладывать свою работу, когда он слишком выпил или не хотел пропустить какое-то удовольствие или развлечение», Демаре — опьяненным своим пребыванием в министерстве («Он себя возомнил Атлантом, который поддерживает весь мир и без которого государство не может обходиться»). По его представлениям, Шатонеф талантлив, но правительству он нужен как «пятое колесо в телеге»; канцлер Вуазен «просто неуч да к тому же сухарь, жесткий человек, невоспитанный, несветский». Жером граф де Поншартрен, последний министр морского флота Людовика XIV, изображен в «Мемуарах» герцога «самой неприятной, самой презираемой личностью, и таковым его считают все без исключения: Франция и все иностранные государства, с которыми он вступал в отношения по долгу службы»{94}. Сен-Симон ставит посредственную оценку маркизу де Лаврийеру, оценку «хорошо» — канцлеру Луи де Поншартрену, герцогу де Бовилье и маркизу де Торси. Этого мало. Он сочинил еще одну клеветническую легенду. Он не только злословил по поводу Шамийяров, но и написал многие книги, в которых Людовик изображен как король, специально подбирающий посредственностей, чтобы лучше навязывать им свою монаршую волю.

Но подобный тезис вступает в противоречие с мнением, уже в основном сложившимся, о короле, о его способности удачно выбирать людей. Эта способность особенно подтверждается фактами. Между 1691 и 1715 годами не наблюдается никаких серьезных сбоев ни при смене министров в совете, ни при замене одних глав департаментов другими; бывают, конечно, шероховатости в переходные моменты, но быстро все устраняется благодаря первоклассным высокопоставленным чиновникам последних лет этого бесконечного царствования.

В совете в начале 1691 года были, кроме Людовика XIV, добросовестный, слабый и набожный Лепелетье, Круасси, Лувуа и Луи де Поншартрен. В конце того же года, когда умер Лувуа, король заменил его тремя сильными фигурами: Монсеньором, де Бовилье и маркизом де Помпонном. От этого совет выиграл и в числе, и в мудрости. Уже будучи членом советов финансов и депеш, Монсеньор проявил себя как умный, образованный, мужественный человек, верный своим убеждениям, хорошо разбирающийся в государственных делах. С 1691 года и до самой смерти (1711) он будет занимать в королевском совете, где все решается, ключевой пост, особенно во время войны за испанское наследство. Герцог де Бовилье, министр без портфеля, а также глава королевского совета финансов, был человеком «справедливого, тонкого, точного, проницательного ума, который не мог проявиться во всей своей полноте из-за естественного повиновения, которое возрастало из-за его большой набожности — всю жизнь доминирующей черты его характера на протяжении всей его жизни»; вот так, по крайней мере, охарактеризовал герцога де Бовилье Сен-Симон в своем приложении к «Дневнику» Данжо{26}. Гувернер герцога Бургундского и зять Кольбера, связанный дружескими узами с Фенелоном, но значительно более умный и честный, достаточно миролюбивый, но не зараженный пацифистским духом и высказывающий свое мнение по совести, набожный без ханжества, но вечный противник Пор-Рояля, герцог де Бовилье, замечательный, хотя и раздражительный человек, был незаменимым министром. Он был совестью и нравственным гарантом совета; его замечательная честность заменяла ему ум. С 1691 года до своей смерти (1714) он будет стараться оправдывать доверие короля, нисколько не подчеркивая солидарность с кланом Кольбера. Третий новый министр, назначенный в 1691 году, был совсем не новым человеком. Симон Арно, маркиз де Помпонн, находившийся в немилости с 1679 года, возвратился в правительство самым почетным образом и скромно сидел теперь рядом с Кольбером де Круасси, его преемником в ведомстве иностранных дел. Дипломат, сторонник гибкой политики смог, таким образом, сдерживать в течение нескольких лет — Круасси умрет в 1696 году — пыл дипломата, сторонника захватнической политики.

Совет министров в 1709 году (король, Монсеньор, герцог Бургундский, Бовилье, маркиз де Торси, канцлер Луи де Поншартрен, Никола Демаре и Даниэль-Франсуа Вуазен) или в 1714 году (король, Бовилье, затем Вильруа, Торси, Поншартрен, Демаре, Вуазен) имеет почти тот же состав. Как же обстояло дело с крупными ведомствами?

Два из этих самых крупных ведомств, финансов с 1699 по 1708 год и военное с 1701 по 1709 год, подверглись временному кризису. Надо сразу сказать, что во главе обоих ведомств был один и тот же человек — Мишель де Шамийяр, партнер короля по бильярду, ставший другом и сотрудником, почти фаворитом. Но не надо здесь ничего драматизировать, преувеличивать относительную слабость этого министра. На него косвенно давил авторитет двух предыдущих: Кольбера, стоявшего во главе финансов, и Лувуа, руководившего военными делами, того самого Лувуа, который писал или диктовал по 70 писем в день!{97} Прилежный, исполненный доброй воли, Шамийяр не мог делать столько в день, сколько Лувуа, даже несмотря на то, что Лепелетье де Сузи занимался вместо него фортификациями, даже несмотря на то, что Никола Демаре, его преемник, ставший генеральным директором в 1703 году, восполнял своей помощью пробелы в работе контролера финансов. Маршал Бервик, который часто раздражался из-за того, что должен был повиноваться Шамийяру, оправдывал его в одном: «Неудивительно, что он не мог с этим хорошо справиться (с генеральным контролем и с военными делами), потому что Кольбер и де Лувуа, два самых больших министра, каких только знала Франция, стояли каждый во главе одного из двух ведомств». В то время, когда королевство подвергалось натиску всей Европы, быть во главе двух министерств не было синекурой.

Людовик XIV, увидевший наконец, несмотря на большое дружеское расположение, что Шамийяр не справляется со своей должностью, назначит ему в помощь вполне подходящих помощников. Даниэль-Франсуа Вуазен, который заменил игрока в бильярд в военном ведомстве, не страдал, слава Богу, недоверием Шамийяр а, которое последний испытывал по отношению к «заслуженным людям». Увлеченный своим делом, «способный вникать в детали» (как это делал маркиз де Лувуа), «очень справедливый»{10}, Вуазен смог поддерживать своими собственными усилиями армии короля вплоть до заключения мира. Никола Демаре, достойный племянник великого Кольбера, воспитанный в плане административном и деловом, сумеет воспользоваться своими прекрасными связями с финансистами, чтобы привлечь их внести свой вклад в общее военное усилие нации. Прибегая к всевозможным уловкам, но уловкам удачным, потому что они оказываются эффективными, он всегда находит какие-нибудь деньги, чтобы поддержать армии Вуазена или военно-морской флот де Поншартрена.

Историография последних лет совершенно по-новому представляет образ Фелипо де Поншартренов, отца и сына, и поэтому изменилось представление о военно-морском флоте конца правления Людовика XIV, а также о функционировании центральных учреждений[103]. Историография показывает, что огромный кольберовский госсекретариат всегда был в руках компетентных людей. После Кольбера и Сеньеле в тот трудный период Луи и Жером Поншартрены очень умело управляли этим министерством, которое ведало Парижем, домом короля, военно-морским флотом, торговлей, колониями и духовенством. Мы снова видим их в действии[104]. Но надо еще отметить, что Луи-Фелипо де Поншартрен, канцлер Франции с 1699 по 1714 год, вновь придаст канцелярии значительность и блеск, позабытые со времен Пьера Сегье. «Никогда еще не наблюдалось в человеке такой быстрой понятливости, — сказал по поводу Луи-Филипо де Поншартрена герцог де Сен-Симон, — такой легкости и приятности ведения беседы, такой точности и быстроты реакции, такой легкости и основательности в работе, такой быстроты ее выполнения, такой мгновенной и правильной оценки людей и такого умения привлечь их к себе на службу». В общем, этот человек был чем-то похож на блестящего де Лионна в сочетании с гениальным Лувуа. И поэтому нечего говорить о том, что он был незаменим.

Можно с уверенностью сказать, что до 1713 года, до самого заключения Утрехтского мира, король почти не ощущал утрату Лувуа. В совете министров его с легкостью заменили. На верху его департамента, от которого, впрочем, отсекли фортификационное управление и управления почт и строительных работ, о Лувуа только слегка посожалели (да и то лишь с 1701 по 1709 год). Ответ короля Франции своему кузену, королю Англии, не был ни причудой, ни фанфаронством, а выражением трезвого взгляда на вещи. Когда министров конца этого великого правления — обоих Поншартренов, Торси, Никола Демаре и даже Вуазена — называют эпигонами, это следует понимать: последователи в хронологическом плане, а не ничтожные последователи. Пассивным эпигоном, то есть последователем, лишенным оригинальности, можно назвать только посредственного Мишеля де Шамийяра, и ответственность за его выбор и за его поддержку можно возложить лишь на короля. Но поскольку слишком долгое пребывание Шамийяра на его посту зависело только от дружбы монарха, здесь важно не допустить ошибки при объяснении причины такого назначения: оно объясняется не деспотизмом монарха, а его слабостью.

Вознаграждение за заслуги и повышение в ранге узаконенных детей

Многие авторы соединили воедино оба понятия — слабость и деспотизм — в связи с другим событием, выдвижением узаконенных детей короля. Это выдвижение вызвало ярость Сен-Симона. Оно приводит в замешательство легитимистов (они часто путали это выдвижение с теми мерами, которые предпринимались в самом конце царствования). А пуританам оно противно до омерзения. Фактически, так как наступило время, когда можно об этом рассуждать спокойно, нужно отметить, что эта мера была принята в военное время и что Людовиком она воспринималась как выдвижение за военные заслуги. В отношении графа Тулузского это было, пожалуй, опережением.

В то время как всё: бесконечная война с ее тяготами, суровые зимы — соединилось, чтобы подточить моральный дух французов, видно, как изменяется в силу жизненной необходимости верхняя часть социальной пирамиды. Высшее общество королевства, разделенное на тех, кто пользуется привилегиями, полученными по рождению, и тех, кто получил вознаграждение за заслуги, кажется, переживает период мучительного становления. Действительно, король, озабоченный укреплением национального духа, теперь все чаще и чаще вводит в аристократический слой страны «заслугократию», то есть прослойку людей, достойных находиться на верху социальной пирамиды благодаря своим заслугам. Присвоение в марте 1693 года скромному Катинй (внуку судейского, возведенного в дворянство) звания маршала Франции не прошло незамеченным; еще большее на себя внимание обратило учреждение 10 мая этого же года королевского и военного ордена Святого Людовика. Эта Красная лента, которая прямо предвещает — даже своим цветом — учреждение императорского ордена Почетного легиона, тотчас же вызывает здоровый дух соревнования в армиях Его Величества. Если он не может и не призван соперничать с Голубой лентой Святого Духа, то обладает той особенностью, что доступен всем. «Доблесть и беспорочная служба являются единственными критериями, чтобы стать кавалерами этого ордена»{71}.

Если король, как скульптор, занимается лепкой и формовкой своей элиты, он это делает не из любви к переменам. Здесь Людовиком XIV руководит одна-единственная цель: интересы государства. Если бы рождение сохраняло своеобразную монополию на занятие высоких должностей, Франция, противостоящая жестокой коалиции, не имела бы необходимого командного состава для обеспечения своего будущего. Если бы, напротив, заслуги резко вытеснили привилегии по рождению, страна частично потеряла бы свои традиционные ценности и подорвала бы в какой-то степени веру в свой идеал. Поэтому монарх «дозирует» на свой лад, эмпирическим путем, пропорции двух этих компонентов, вливающихся в его военные силы. Когда заслуги подтверждают привилегии по рождению, увеличивая естественный престиж высокородного человека, Людовик просто счастлив. Людовик XIV никогда не разделял буржуазного предрассудка Людовика XI. Наоборот, он правильно оценивает сочетаемость высокородности и удачливости, принадлежности к знати и талантливости. Первый президент Ламуаньон, использованный на гражданской службе, может быть таким примером. Это подтверждается другим примером — с преемником Ламуаньона, Ашилем де Арле, которому король предоставил в 1691 году право входа в свою спальню, а им пользовались высокородные дворяне. У Людовика всегда был какой-нибудь выдающийся полководец, представитель дворянской шпаги, такой же выдающийся по происхождению, как и по таланту: вчера это был де Тюренн (внук Вильгельма Нассауского Молчаливого, троюродный брат принца Конде), сегодня это маршал Люксембургский из дома Монморанси, из самой выдающейся военной династии за всю историю Франции.

После того как он хорошо послужил королю при Флерюсе и при Стенкерке, герцог Люксембургский будет помогать своему монарху повышать в ранге узаконенных детей короля. Маршал вступает в январе 1694 года в тяжбу с другими герцогами. Он требует ранга пэра, а оспаривает у него это право герцог де Сен-Симон. Невозможно было лучше показать общественности, что иерархия ранга не является раз и навсегда застывшей, неизменной. Это как нельзя лучше способствовало интересам незаконнорожденных детей монарха. Уже 18 февраля 1692 года Людовик XIV выдал замуж мадемуазель де Блуа за Филиппа II Орлеанского, будущего регента; 19 марта он сочетает герцога дю Мена с Анной-Луизой-Бенедиктой Бурбон-Конде. Это означало, что узаконенные дети короля повышались де-факто до ранга принцев крови. Эта высшая ступень будет достигнута в первой половине 1694 года. Король применяет здесь политику «маленьких шагов» (в противоположность тому, в чем его обвинял Сен-Симон), которая отличалась исключительной осторожностью и которую проводил в жизнь де Арле. Этот высокопоставленный чиновник, умный и предприимчивый, очень хорошо знает государственное право. Он точно знает, до каких пределов можно дойти в этом деле, чтобы не зайти слишком далеко.

Создавать прецеденты совершенно необходимо для того, чтобы оправдывать перед общественностью последующие случаи подобного рода. И не в первый раз короли Франции узаконивают своих незаконнорожденных детей и предоставляют им особые привилегии. Два рода были уже почти уравнены с принцами крови: род Лонгвилей, который идет от Карла V, и род Ванд омских, который восходит к Генриху IV. А именно в этот момент, когда разгорается ссора между герцогами Люксембургским и Сен-Симоном, умирает (4 февраля 1694 года) последний из рода Орлеанских-Лонгвилей. Эти герцоги Лонгвили, ведущие свой род от храброго Дюнуа, «бастарда Орлеанского», дяди Людовика XII, были зачислены в промежуточный ранг, который находился между рангом принцев и рангом герцогов и пэров. Начатая еще при Валуа политика, способствующая повышению в ранге узаконенных детей королей, применяется на законном основании при правлении Генриха IV. Королевской грамотой от 15 апреля 1610 года Беарнец дал своему узаконенному сыну Сезару Вандомскому «первый ранг и место по старшинству» сразу после принцев крови. Парламент зарегистрировал 4 мая, без энтузиазма, но послушно, этот королевский акт. Это было сделано вовремя. Король будет убит 14 мая! В течение 84 лет герцоги Ванд омские воспользовались только четыре раза своим местом по старшинству. Теперь же, когда Лонгвили все умерли, Ванд омские решили, что им представился случай попытать счастья, так как Ашиль де Арле держит в своих руках все нити власти.

Шестнадцатого марта 1694 года Луи-Жозеф Ванд омский, внук узаконенного ребенка Генриха IV, племянник герцога де Бофора («король Рынка»), дальний родственник и друг Людовика XIV, подает прошение в парламент Парижа, чтобы получить дедовский ранг, предшествующий рангу герцогов и идущий сразу после ранга принцев крови. Он ссылается при этом на королевский указ от апреля 1610 года. Он надеется получить удовлетворение благодаря Арле и получить дополнительное право командовать маршалами Франции. На деле, если Людовик XIV и его первый президент поддерживают герцога Вандомского, они это делают в первую очередь для того, чтобы напомнить общественности, какова была политика Генриха IV. Дело герцога Вандомского прикрывает другое: дело сыновей маркизы де Монтеспан; а эдикт от 1610 года упоминается лишь для того, чтобы подготовить почву для другого ордонанса, который будет продиктован королю первым президентом и предназначен для того, чтобы возвысить в ранте его узаконенных детей.

Чтобы в этом убедиться, достаточно проследить хронологию событий. Они идут чередой, без всякого видимого порядка, но всегда тесно связаны друг с другом. 4 мая герцог Ванд омский представляет в парламент другое прошение, чтобы нейтрализовать оппозицию принцев Лотарингских. А на следующий день, то есть 5 мая, Людовик XIV издает королевские грамоты, по которым герцог дю Мен и граф Тулузский получают ранг и место по старшинству, идущие сразу после принцев крови; аргументация опирается на королевский указ от апреля 1610 года и на ранг, предоставленный Сезару Ванд омскому{61}. 8 мая послушный парламент регистрирует этот документ. 26-го парламент постановляет принять Луи-Жозефа Вандомского. 8 июня Вандом принят в большой палате парламента{2}. Отныне после Конде и Конти будут сидеть герцог дю Мен, затем граф Тулузский и, наконец, герцог Ванд омский.

Эти постановления от 1694 года повергают молодого герцога де Сен-Симона (ему 18 лет, но он уже хорошо наточил клюв в борьбе против герцога Люксембургского) в состояние постоянного раздражения, его талантливые «Мемуары» донесли до наших дней эту стреляющую боль. Но эти постановления тем не менее совершенно законны. Узаконивать, возводить в дворянство, переводить из ранга в ранг — это прерогативы короля, три королевских права. Пока эти узаконенные дети или их потомки не объявлены потенциальными наследниками, неписаная конституция уважается, закон о наследовании имеет силу, основные положения его остаются действующими. Настроения герцога де Сен-Симона (который, например, не приветствует маршала Люксембургского) не имеют того значения, которое им придадут потомки, не вникающие в суть вещей. Впрочем, Вольтер сможет поручиться за точность того, что французский народ прощает королю то, что он произвел на свет целую стайку незаконнорожденных детей. Он не станет вступать в споры по поводу их рангов и места по старшинству.

Перечисление умерших в Пор-Рояле

Шестнадцатого августа того же самого, 1694 года маркиз де Помпонн объявил королю о смерти своего дяди Антуана Арно, который находился в изгнании{2}. Была перевернута еще одна страница дневника Пор-Рояля. Луи-Исаак Леметр де Саси, превосходный переводчик Библии, и мать Анжелика из Сен-Жана (Арно), героиня партии, покинули этот мир в 1684 году, славный Амон скончался в 1687 году. Анри Арно, епископ Анже, соперничавший в святости с Карло Борромео{140}, скончался за два года до смерти своего брата (1692). Затем августинское воинство потеряет за пять следующих лет еще пятерых своих выдающихся людей: Николя и Лансело в 1695 году, мадам де Севинье (обращенную с запозданием, но неутомимую пропагандистку) в 1696 году, Расина и Помпонна в 1699 году. Но смерть Арно была самой тяжелой утратой среди всех прочих.

Нам трудно себе представить, каким престижем пользовался Антуан Арно, доктор Сорбонны, во Франции и во всем мире. Аббат Бремон уверяет, что «во время царствования Людовика XIII и Людовика XIV во Франции было несколько сотен таких Арно»; и к этому он добавляет написанный им портрет-робот: никакого блеска, никакой гениальности и оригинальности, но солидный теолог, «разносторонний ученый» важного вида, элегантный и величавый{145}. Совсем другого мнения были наши предки, которые считали автора «Частого причастия» уникумом. Разве не наделили его наравне с королем, Мадемуазелью (герцогиней де Монпансье) и Конде эпитетом «Великий»? Буало сказал, что «Арно был самой значительной личностью и самым настоящим христианином, которых давно не видела «Церковь»; чтобы не говорили, что это мнение пристрастно, автор «Поэтического искусства», «молинист и янсенист одновременно» (так он сам себя называет), уверяет, что он восхищается во Франции сначала Арно, янсенистом, а затем отцом Бурдалу, иезуитом. Он видит в Арно «самого ученого из всех смертных, которые когда-либо что-либо написали… Он положил на лопатки Пелагия и разнес в пух и прах Кальвина{11}.

Расина приводят в восхищение такие качества Арно, как основательность его богословской мысли, прямолинейность характера и чистосердечность, универсальность ума: «У него было необыкновенное литературное дарование, а объем знаний был безграничен». Но даже если Арно и разделяет пор-рояльскую святость, он проявляет себя как уникальная личность и в своей лояльности по отношению к монарху и нации. Николь, эмигрировавший также в Нидерланды, не смог преодолеть тоску по родине; он добился от двора разрешения вернуться во Францию. Арно, который тоже тосковал по Франции, остался в изгнании. Но так как он продолжал выступать против Реформы и поддерживал законность претензий Якова II на занятие английского трона, разоблачая узурпаторство принца Оранского, он закрыл себе двери в Соединенные Провинции и во многие другие страны. Жан Расин советует прочитать завещание знаменитого изгнанника, тот текст, «в котором он открывает Господу свою душу. Здесь можно увидеть, с какой нежностью, — совершенно не обвиняя короля в тех бедах, которые ему и его друзьям пришлось перенести, — он молит Господа защитить короля и выражает свою убежденность в чистоте его помыслов»{90}. Впрочем, не страшась скомпрометировать себя как придворного и близкого друга короля, Расин составляет хвалебную эпитафию во славу старого богослова:

Ненавидимый одними, любимый другими,

Почитаемый всем миром

И более достойный жить в век апостолов,

Нежели в наш порочный век,

Арно только что подошел к концу своего тернистого пути.

У нравов не было более строгого цензора;

У лжи — более страшного врага;

У Церкви — более стойкого и великого защитника.

Как богослов, равный Боссюэ, как философ — Мальбраншу, как грамматист — Лансело, как логик и моралист — Николю, как талантливый полемист — Жюрье, Антуан Арно превосходил всех своих современников совокупностью своих талантов. С 1686 по 1690 год он обменивается с Лейбницем посланиями, которые представляют вершину философской мысли. Лейбниц понимал значительность этой переписки и после смерти своего французского друга много раз говорил о необходимости опубликовать эти письма.

Арно особо выделялся силою своего характера. Поэтому когда в 1696 году Шарль Перро готовил к печати свою книгу «Знаменитые люди, которые появились во Франции в этом веке с портретами во весь рост», он подумал, естественно, о том, чтобы поместить там имена Паскаля и Арно. Канцлер Бушра дал согласие на это. По этому поводу иезуиты не давали королю покоя в течение всего года, а Бушра попросил Перро исключить обоих янсенистов из книги, что и было сделано, за исключением нескольких контрабандных экземпляров, которые издатель Дезалье взял на себя смелость распространить по своему усмотрению. Можно сказать, что Людовик XIV не проявил в этом деле ни чрезмерной авторитарности, ни полной понятливости. Со своей стороны, принц Конде на белом листке своего экземпляра «Знаменитых людей» написал:

Великий Арно предстает здесь

Как герой, лишенный славы при жизни,

Но, будучи обладателем вечной славы,

Нуждался ли он в той, прижизненной?{126}

Другие злопыхатели процитировали следующее место из Тацита: «Praefulgebant Cassius atque Brutus eo ipso quod effigies eorum non videbantur» («Кассий и Брут славились именно потому, что нельзя было видеть их изображений»{112}).

Те, кто совершенно не знал латынь и жил в своем веке, были озабочены повседневной, бесконечно тревожной жизнью: большой смертностью из-за двух ужасных зим и кризисом, который вымотал хрупкую сельскохозяйственную экономику.

«Король хотел бы, вопреки всему, видеть свой народ более счастливым»

«По воле случая вторая половина царствования Людовика XIV совпала в большей степени с периодом климатических бедствий»{220}. По воле случая наихудшие природные бедствия совпали с периодом войны, которую вела Франция. По воле случая все эти несчастья последовали за отменой Нантского эдикта; вот поэтому большинство протестантов увидели в этом не случайные совпадения, а проявление гнева Всевышнего.

Как бы там ни было, можно было обвинить в этом короля только лишь из-за слишком упрощенного подхода к вещам. Такой поверхностный подход нисколько не смущал Фенелона, как мы это видели. Такой упрощенческий подход еще меньше смущал романтических историографов, и такому, как Мишле, кажется, даже нравилось то, что ко всем несчастьям, связанным с войной, и ко всем заботам правительства присоединялись природные бедствия. А ведь Людовик XIV не только не управлял силами природы, но еще и не выказывал безучастности к горю простых людей. С самого начала своего царствования он говорил, писал и действовал так, чтобы помогать самым уязвимым слоям населения. Можно прочесть в «Мемуарах за 1661 год»: «Ничто мне не казалось более срочным, чем необходимость облегчить бедственное положение в провинциях и проявить мое сострадание к ним»{63}. Это не были слова, брошенные на ветер, поскольку король в то же самое время принял решение снизить налоги. «Каждый отец семейства желает добра своему дому», вот почему, — говорит Вольтер, — естественно и логично, чтобы абсолютный монарх заботился о процветании своих подданных.

Ни организация двора, ни переезд в Версаль не мешали Людовику XIV интересоваться положением своего народа. Ему в этом помогали и работа с министрами, и изучение донесений интендантов, и изучение разных прошений, и поддержание связей с секретными агентами, и те личные контакты со штатскими и военными лицами, которые у него устанавливаются во время путешествий и военных походов. У короля был, помимо всего этого, замечательный информатор, генерал Лепретр де Вобан, основатель статистики и родоначальник демографической науки. В 1678 году Вобан изобрел свой метод подсчета домов, количества людей, состоящих в браке, детей, слуг, иностранцев. Этот метод, который сначала был опробован во французском Эно, должен был позволить Людовику XIV «точно знать число своих подданных, реальный уровень их богатства и бедности, иметь точное представление о том, что они делают, чем живут, чем торгуют, чем занимаются, хорошо они живут или плохо, на что пригодны земли, на которых они живут, что здесь хорошего или плохого, каковы качество и плодородность почв, их ценность и урожайность; точно знать, насколько королевство может прокормиться своей землей и насколько оно может обойтись без помощи соседей, если его земли будут приведены в наилучшее состояние»{177} и т. д. Восемь лет спустя, в 1686 году, будущий маршал опубликовал «Общий и простой способ, как сосчитать людей», а в это время интенданты Центральной Франции пытались сосчитать число «дворов» в своих финансовых округах. Эти чиновники не привносили в свою работу никакого чувства, в то время экономическую сторону от социальной не отделяли ни король (его записи об этом свидетельствуют), ни де Вобан (его «Королевская десятина» в 1707 году покажет это лучше, чем что бы то ни было).

Можно было бы поверить, что у Вобана было предчувствие о наступлении периода кризисов. Уже в 1687 году началось то, что сегодня называют «маленьким ледниковым периодом», тридцать бедственных лет (которые закончатся лишь в 1717 году), в течение которых наши предки будут страдать от холода. Зима 1693 года была катастрофической. Она породила жестокий голод.

1694 год ничего не изменил. Заметное затишье стало ощущаться лишь в период с 1704 по 1708 год. Но страшная зима 1709 года, почти такая же жестокая, как и зима 1693 года, породила новый период ужасного холода. Этот жуткий холод губит культуры, обрекает деревню на голод, вызывает спонтанную миграцию и порождает бродяжничество. Голод иногда убивает прямо, а иногда косвенно — через эпидемии, начинающиеся среди недоедающего населения. В наше время считают, что кризисные 1693–1694 годы унесли до двух миллионов человек, а 1709 и 1710 годы — около одного миллиона четырехсот человек. Перемещение людей, вызванное голодом, не облегчило положение, а усугубило его. Если голод в основном бил по сельской местности, эпидемические болезни обрушились в большей степени на города — из-за несоблюдения правил гигиены, из-за скопления народа, из-за использования загрязненной воды, из-за скопления нечистот. Весна 1694 года была почти такой же ужасной, как и зима этого года. Такая реалистическая сказка, как «Мальчик с пальчик» (1696), отражает ужасы этих двух последних лет.

Король и его администрация отреагировали без промедления. Мы уже видели, как забота о том, чтоб накормить Францию, повлекла сразу же усиление военных действий, призванных обеспечить проход торговых судов с продовольствием из нейтральных стран во Францию путем организации эскортов для сопровождения этих судов с зерном. Турвиль — у Лагуш, Жан Бар — в открытом море близ Текселя сражаются не только ради славы, но и для того, чтобы накормить от имени короля страну, которая бедствует. Генеральный контролер Поншартрен приступает уже в 1693 году к регистрации количества зерна и количества ртов, которых надо накормить; он дополняет эти цифры, произведя пересчет в 1694 году{177}. Эти срочные обследования не являются административными причудами. За Поншартреном стоит сам Людовик XIV, и если у контролера и есть в мыслях стремление подготовить почву для нового налога (капитации), король и его министр хотят прежде всего узнать, как велик ущерб, причиненный голодом, и помочь стране оправиться от него. Интендантов провинций, которые меньше всего пострадали от голода, просят оказать помощь финансовым округам, которые бедствуют; у Нижнего Лангедока, избежавшего этой печальной участи, просят помощи для Верхнего Лангедока, очень сильно пострадавшего{181}. Канал, прорытый между двумя морями, может помочь в этом; он был открыт для навигации в 1681 году.

Мадам де Ментенон, которая не прекращает в своих письмах сетовать на то, что война не кончается, косвенно ставит в упрек своему коронованному супругу, что он, кажется, тянет время, затягивает борьбу, вместе с тем она не прекращает подчеркивать, насколько Людовик переживает природные бедствия и страдания бедного люда: «Он знает о бедственном положении своих подданных; ничего от него не утаивается; здесь изыскиваются способы, чтобы принести им облегчение» (14 октября 1692 года). «Мы в курсе всех тех бедствий, которые переживают провинции, и хотелось бы от всего сердца облегчить им их участь, но на нас давят со всех сторон» (3 февраля 1693 года). «Король хотел бы, вопреки всему, видеть свой народ более счастливым»{66} (10 марта). Король все больше и больше проявляет не только свою естественную благожелательность и заботу о государственных интересах и о росте населения, но и сильные христианские чувства.

Подданные Его Величества и их многоранговость

В этой сложной обстановке королю невозможно было, как в 1661 году, уменьшить налоги. Напротив, продолжение войны требовало введения нового налогообложения. Но Людовик XIV и Поншартрен прибегли к более справедливому налогообложению, чем то, которое существовало прежде в королевстве. Бедные охотнее платят налоги, когда знают, что вельможи и богатые от них не избавлены тоже. А вот так теперь дело и обстояло. 18 января 1695 года декларацией короля во Франции устанавливалась капитация, ежегодный подушный сбор, новый тип налога для нашей страны, довольно революционный (поскольку знать тоже обязана его платить), хотя и скопированный с Центральной Европы. Сен-Симон полагает, что контролер Поншартрен вынужден был его установить против своего желания. О Людовике XIV этого сказать нельзя. Он в течение всего 1694 года зорко следил за приготовлениями и правилами применения этого налога. Если богатые платят, если знать вынуждена тоже вносить свою лепту против своей воли, король ее не просто принимает, он ее требует.

Эта особенность, которая связывает новый налог с экономическим и социальным замыслом, с общей политикой, уже сама по себе достаточна, чтобы показать всю исключительную важность капитации. Но сегодня мы видим еще и другое, ибо подушный налог позволил не только пополнить во время войны государственную казну, но еще и показал нам структуру французского общества при старом режиме, социальную политику Людовика XIV и ее достижения{138}. Заслуга не в самой королевской декларации, а в установлении тарифа и в его применении на всей территории Франции. В самом деле, маркиз де Шамле, инициатор этого проекта, высокопоставленные чиновники Поншартрена, его реализаторы, находятся в курсе не только всех ресурсов страны, но и знают все нюансы социальной иерархии. А это — бесценно.

Теперь не три сословия (духовенство, дворянство и третье сословие) или два лагеря (привилегированные и разночинцы, богатые и бедные, господствующие и подчиняющиеся) облагаются налогами, а двадцать два «класса» налогоплательщиков. Они насчитывают 569 рангов, присваиваемых в зависимости от звания, сословия, чинов и ремесел. Первый класс, который включает, в частности, королевскую семью, министров и главных финансистов, облагается налогом в 2000 ливров; второй класс, класс герцогов и первого президента, платит 1000 ливров; восьмой класс, который имеет в своем составе бригадных генералов и советников парламента, облагается налогом в 200 ливров; пятнадцатый класс, в котором фигурируют писари гражданских и уголовных судов и рантье средних городов, платит 40 ливров. Последний класс, класс простых солдат и мелких слуг, облагается всего лишь одним ливром. Так как подушный налог не был ни налогом на капитал, ни налогом на доходы, а налогообложением по рангу, его тариф является настоящим рентгеновским снимком французского общества, запечатлевшим две трети периода долгого правления Людовика XIV.

Население королевства не является ни сословным обществом, установленным протоколом, ни классовым обществом, регулируемым деньгами. Деление нации на три сословия не является больше социальной реальностью (даже если дворянина элегантно обезглавливают, а разночинца тривиально вешают за одно и то же преступление). Вот почему первый класс по подушному налогу охватывает большое количество финансовых разночинцев. Иерархические титулы, даваемые в зависимости от ленного владения, не имеют больше смысла, на первое место по знатности выдвигаются только герцогские дома. Маркизы, графы, виконты и бароны демократически уравниваются в одном ранге: король их поместил в седьмой класс, к которому также относятся — и вполне демократично — сборщики тальи и контролеры почт. Что касается «дворян, у которых нет ни ленного владения, ни замка», то есть находящихся на уровне Каде Русселя[105], генеральный контролер поместил их в девятнадцатый класс вместе с университетскими сторожами, содержателями кабаре, сторожами охотничьих угодий!

Из этого не следует, что экономика играет теперь главенствующую роль во французском обществе. «При прежнем режиме никогда не было всевластия денег, какие бы ни существовали при нем большие злоупотребления», — писал Пеги. Каким бы ни был богатым сборщик тальи (налог 250 ливров для седьмого класса), он никогда не мог бы быть впереди генерал-лейтенанта армии (шестой класс), даже если бы этот последний был безденежным. Практически и юридически монархия основана у нас на чести; честь стоит дороже денег. Поэтому социальная иерархия не идет по одной линии. Она строится по четырем критериям: по достоинству (по которому маршалы Безон или Катинй, достаточно скромного происхождения, идут впереди самых знатных генерал-лейтенантов), по власти или по могуществу (которые помещают министров сразу же после принцев крови), по богатству (за счет которого вице-адмирал уступает место казначею военно-морского флота) по уважению (это «что-то такое неуловимое», дорогое отцу Бууру{15}, что-то хрупкое, неощутимое, то единственное, что позволяет подправить жесткость деления людей на классы). Таковы структуры старого режима{138}.

Тексты 1695 года дают столько же сведений о конъюнктуре. Хотя сочетание могущества и богатства всегда благоприятствует финансистам, можно только удивляться тому, что мы видим откупщиков — эти откупщики так же необходимы, как непопулярны, — по рангу поставленных выше герцогов. Между тем Сен-Симон, колкий представитель класса герцогов, забыл отразить в своих мемуарах подобную «скандальную» ситуацию, откуда можно видеть, до какой степени Людовик XIV переформировал за 34 года своего правления социальные слои королевства.

Здесь главенствующее положение государственной службы настолько очевидно, что она совершенно затмила деловой мир: самые значительные представители торгового мира, оптовые торговцы находятся в одиннадцатом классе по подушному тарифу. Не будем в этом усматривать некую архаичность. Люди 1690 года связывали обновление не с обновлением промышленности или торговли, а с обновлением институтов, с той передовой администрацией, которой с 1661 года Людовик и его министры уделяют столько внимания. Отныне, если военные службы и продолжают по традиции быть высокочтимыми, люди пера, судейские и финансисты уже соперничают с армией. В каждом из первых классов, разделенных по подушному налогу, то есть классов реального общества того времени, все строится по определенному и постоянному порядку: военное сословие, люди пера и судейские, люди финансового мира. Такая «диспозиция» показывает, что двор не может быть поставлен выше всего судейского сословия и что все судейское сословие не может быть выше всего финансового мира. Это иерархическое расположение показывает, что военное сословие, судейское сословие и финансовый мир, которые рассматриваются в профессиональном отношении, являются столпами государства, главенствующими силами, дополняющими друг друга и конкурирующими друг с другом (благодаря умело спровоцированному соревнованию) силами общества. Таково радикальное изменение, которое навязывается непреклонной волей короля.

Наконец, достоверность тарифов 1695 года прослеживается детально. Одно из приложений к тарифам почти полностью посвящено званиям и должностям военно-морского флота. Таким образом, они полностью отражают действительность. Правдоподобность этого приложения неоспорима, когда видишь, что Поншартрен является одновременно главой финансов и военно-морских сил. О чем говорят эти документы? О том, что военно-морской флот вовсе не погиб в порту Ла-Уг. Цифры многочисленных тарифов показывают, что порты и арсеналы жизнеспособны, что большие эскадры находятся в целости и сохранности, что королевский указ от 1689 года о военно-морском флоте эффективно действует. Параллельно проводимая новая тактика, тактика торговой войны, имеет не менее важное значение: в приложении упоминаются все до единого члены высшего командования и всех экипажей корсарских кораблей (капитаны, капитан-лейтенанты, лейтенанты, писари, священники, хирурги, боцманы, матросы). Такое полное перечисление, такая точность во всем достаточны для того, чтобы показать, что ведение корсарской войны и соединение регулярных и нерегулярных морских сил — что придавало гибкость и эффективность нашему флоту — не берут свое начало в 1693 году: разве могли бы эти силы стать такими значительными за какие-нибудь два года?

Тот факт, что в разгар войны перегруженные службы министра, возглавляющего одновременно два трудных ведомства, смогли составить, в связи с необходимостью найти выход из налоговых трудностей, один из наиболее обстоятельных документов за всю административную и социальную историю, позволяет измерить широту политического ума короля и качество его администрации.

Королевство герцога Бургундского

Война еще идет, и комиссары, распределенные по всем провинциям, лишний раз подтвердят в 1697 году, как прочна административная структура Франции. Для подтверждения этого им будет представлен случай герцогом де Бовилье. Этот высокопоставленный чиновник обращается к интендантам не как государственный министр, а как гувернер Его Высочества герцога Бургундского. Фенелон и де Бовилье преподавали этому молодому принцу латынь, географию, политику, военное искусство, читали лекции по религии. Бовилье же придает самое большое значение истории, именно той истории, которая связана с современностью, преподавал он ее по-новому, объединяя с географией. Нам известна программа, составленная герцогом для сына Монсеньора, по которой он работал, когда мальчику было от тринадцати до восемнадцати лет: история Англии и северных стран (1695), история Германии, Лотарингии, Нидерландов и Савойи (1696), история различных государств Италии (1697), история Иберийского полуострова, Вест-Индии и Африки (1698), история восточноевропейских государств, наконец, история Франции за два века (1700){224}. Бовилье нуждается в помощи администраторов провинций, чтобы они дали дополнительный материал для истории Франции. Вот почему он просит оказать ему эту услугу уже в начале 1697 года.

«Памятная записка, посланная всем интендантам от имени герцога де Бовилье, чтоб они отвечали постатейно на все его запросы, и предназначенная служить пособием при обучении герцога Бургундского», должна была сподвигнуть интендантов дать полную картину каждой провинции: географическое положение; орография, навигационные пути; климат; продукция; леса; скотоводство; шахты; фруктовые деревья; «торговля провизией»; «болота, которые надо осушить», портреты жителей; число населения в городах, деревнях и приходах; религиозные, правовые и культурные институты; духовное сословие; подробно о дворянстве; «должностные лица городов и их репутация; таланты, влияние, которым они обладают; их имущество»; сельское хозяйство; мануфактуры и «число рабочих»; порты, дела торговли, «количество матросов и торговцев, которые к этому причастны»; рыбная ловля у берегов и в открытом море; «какими путями и каким образом деньги поступают в провинцию, какими путями и как они уходят из провинции». (Справиться по старым регистрам, чтобы увидеть, было ли население прежде более многочисленным, чем теперь; проанализировать причину уменьшения населения; если были гугеноты, сколько из них эмигрировало.) О таможне, дорожных и мостовых пошлинах, налоге на соль в каждой местности, перегонах, обычных военных квартирах, зимних квартирах». И все в таком порядке — самом что ни на есть картезианском — и в таком стиле.

Такой тип статистической анкеты (в письменном виде) не был новым. В 1630 году д'Эффиа, суперинтендант финансов, уже ею пользовался; в 1664 году Жан-Батист Кольбер посылал во все уголки королевства свою знаменитую «Инструкцию» докладчикам королевского совета[106]. Новшество в том, что интендантам были поставлены демографические вопросы. И в том, что интенданты проявили большое рвение, тогда как они совершенно не зависели официально от герцога де Бовилье, тогда как памятная записка не была подписана королем: несмотря на то, что интенданты провинций перегружены работой и им мало помогают, они ответили на все вопросы. Не хватало только статистических данных из Руссильона, так как перпиньянский интендант умер на своем посту, не успев закончить докладную записку. Впрочем, ответы герцогу де Бовилье, уже тщательно обработанные, были исправлены и дополнены по просьбе того же де Бовилье еще в 1698 году; в них снова иногда вносились поправки в период с 1698 по 1701 год по требованию де Поншартрена и де Шамийяр а. Записка из Эно составляет 53 страницы печатного текста;{46} из Бретани — 67 страниц убористого текста;{8} из Шампани — 229 страниц;{17} из Парижского интендантства — 397 страниц{13}. Буленвилье объединит всю эту документацию и напишет полезную, но несколько пессимистическую работу «Состояние Франции» (1727); и действительно, эти докладные записки интендантов, опережающие свое время, имеют дополнительную заслугу: они оставили для века Просвещения исчерпывающее описание королевства. Они позволили также Вобану подсчитать население Франции: он насчитал 19 094 000 душ, допустив ошибку и уменьшив население на 10%.

То, что сегодня наглядно видно в цифрах, и то, что король, духовенство, министры и интенданты могли угадать только в общих чертах, было замечательным реваншем жизни, который следовал за каждым коллективным «вымиранием» (к которому прибавлялась еще огромная детская смертность: только один француз из двух доживал до 25 лет, то есть до совершеннолетия). Мы знаем, как велика была смертность в 1693 и в 1694 годах. В 1695 году начал вырисовываться демографический подъем; увеличились число браков и рождаемость, как будто наши предки инстинктивно нашли способ защитить родную землю, предохранить ее от заброшенности и сохранить целостность своей драгоценной территории. В течение десяти лет (1690–1700) не было ни прироста, ни уменьшения населения; но, если взять период более длительный, виден медленный, но верный процесс прироста населения: так, между 1675 и 1705 годами в королевстве прибавился миллион жителей{177}.

Если таких показателей не могло быть в докладных записках интендантов за 1698 или 1699 год (они были непосредственными свидетелями событий, но не располагали адекватными статистическими приемами, которые позволили бы их зафиксировать), сами документы позволяют отметить прогресс, прогресс государства. Точность ответов, которые были присланы, если их сравнить с аналогичными ответами за 1664 год, показывает значительное улучшение государственных служб. В 1696 году мы подошли вплотную к той стадии — единственной в своем роде в мире конца XVII века, — которая называется стадией административной монархии: короля уже лучше информируют и лучше обслуживают. Современные административные должности, которые мы видели в зародышевой форме, после тридцати лет всяческих преобразований превратились в отлаженный, регулярно и исключительно эффективно работающий механизм. Таково основное завоевание времен правления Людовика XIV, определившее «модель французского пути развития», и «в этом сама Англия вынуждена будет нам подражать»{238}.

Победа новых авторов над древними

Французы понимают устройство своего государства. Они от этого испытывают большое чувство гордости; мы знаем, что установление тарифа подушного налога в большой мере способствовало модернизации страны. Но в девяностые годы Великого века, такие богатые и насыщенные событиями, вспыхнули дебаты, необычные до странности и разросшиеся до невероятных размеров, вызванные не упадком, а, наоборот, бьющей ключом жизненной силой, которой можно было позавидовать. Дебаты шли о старых и новых авторах и о споре Боссюэ и Фенелона. Может быть, мы недостаточно подчеркнули, что старые авторы лучше новых; второе обсуждение (о споре Боссюэ — Фенелон) — это частный случай первого. Особенность дебатов о старых и новых авторах состояла в том, что эти дебаты в течение тридцати лет стимулировали литературную активность; 27 января 1687 года (по поводу выздоровления короля) было начато чтение в академии поэмы Шарля Перро «Век Людовика XIV»; дебаты способствовали славе короля и его меценатству. Оба лагеря на деле польстили Его Величеству. Перро и его союзники (Фонтенель, Удар де Ламотт, аббат Террассон, аббат д'Обиньяк, аббат де Пон) поддерживали тезис, по которому век Людовика XIV не только приравнивался к веку Августа, но даже ставился выше его. До того как эта знаменитая тема станет путеводной нитью для написания Вольтером книги «Век Людовика XIV», она была отражена в четырех томах диалогов, носящих название «Параллели между древними и новыми авторами» (1688–1697), и во впечатляющем произведении «Свободное рассуждение по поводу древних и новых авторов» (1688) Фонтенеля. Но защитники древних авторов, у которых Буало был предводителем, а рыцарями были Лафонтен, Лабрюйер, Расин, Гюэ, мадам Дасье и которые восхваляли греков и римлян, делали это так талантливо, что подчеркивали свою значительность и таким образом способствовали прославлению Франции эпохи Людовика XIV, который удивлялся богатству ее замечательной литературной поросли. Это краткое изложение сути спора показывает, насколько хорошо известная ссора была просто склокой. Сторонники античных авторов надуваются, как лягушка Лафонтена, но от ложной скромности. Сторонники новых авторов должны бесконечно защищаться от обвинений в зависти (реальной или кажущейся). «Нас обвиняют, — пишет Шарль Перро, — в том, что мы говорим о древних авторах только из зависти. Вот уж действительно странная зависть. До сих пор считалось, что зависть неистовствует по отношению к живым и щадит мертвых»{11}. Парадоксально было то, что именно два страстных человека, в своей пылкости готовые умереть за свой идеал — Арно (в 1694 г.) и Фенелон (в 1714 г.) — принудили обе партии к перемирию. Первое из этих примирений было бойко воспето вспыльчивым Буало:

Вся поэтическая смута

В Париже скоро прекратится:

Перро, враг Пиндара,

И Депрео, друг Гомера,

Согласны помириться.

Второе примирение произошло незадолго до окончательного триумфа новых авторов. Но в тот момент, когда умер старый король, не было еще, по всей видимости, ни побежденных, ни победителей… кроме, может быть, Людовика XIV, возвеличение которого проходило на этих блестящих состязаниях.

Сторонники старых и новых авторов спорили, то примиряясь, то нанося друг другу коварные удары, стараясь отдалить выборы в академию того или иного из своих противников. Однако они еще соблюдали правила дуэли. В лагере сторонников новых авторов опирались порой на философию. Нельзя сказать, чтобы политика обострила борьбу между поэтами. Совсем по-иному обстояло дело с квиетизмом. 20 июля 1698 года Мадам ЕлизаветаШарлотта пишет герцогине Ганноверской: «Я вас уверяю, что эта ссора епископов меньше всего касается религии; все это сплошное честолюбие; никто почти не думает о религии, от религии остается одно название. Так что стихи, написанные по этому поводу, отражают суть вещей: единственное, что здесь разрушается, так это вера. Не знаю, видели ли вы уже эти стишки; во всяком случае, я вам их посылаю:

«В этой борьбе, в которой прелаты Франции,

Кажется, ищут истину,

Одни говорят о потере надежды,

Другие говорят о благочестии;

А на самом деле рушат веру, и никто об этом не думает»{87}.

Сегодня наблюдается тенденция оправдывать Фенелона, сравнивать мадам Гийон с лучшими высокодуховными авторами, умалять опасности квиетизма, ставить Боссюэ в упрек его манеру полемики[107]. Все сходятся на одном и том же вопросе: почему мадам де Ментенон проявила сначала такую неосторожность (что показывает ограниченность ее хваленого здравого смысла и так называемого педагогического таланта,) а затем со всей силой страсти обрушилась на тех, кто так долго ее убаюкивал своей притворной кротостью? К этому Мадам добавляет (7 августа 1698 г.): «Я считаю, что тайны — не моя стихия. Мадам де Ментенон разбирается в них лучше, чем я; в ней все тайна. Ничто меня так не удивило, как то, что эта дама отступилась от архиепископа Камбрейского, который был таким большим ее другом. Они часто ели и пили вместе. Он был непременным участником всех увеселительных собраний, которые она устраивала; его приглашали всюду: и на музыкальные вечера, и на собрания друзей — а теперь его жестоко преследуют. Поэтому я его жалею всем сердцем, так как этот добропорядочный человек должен очень сильно страдать из-за того, что теперь его бросили и преследуют те, к кому он питал полное доверие»{87}.

Мадам Гийон, урожденная Жанна-Мария Бувье де Ламот, красивая, остроумная и набожная вдова, была когда-то приобщена членом ордена варнавитов, отцом Лакомбом, к «новой мистике» испанского теолога Мигеля де Молиноса. В ней утверждалось, что созерцание не только преобладает над обычной молитвой, но и освобождает от нее, так как всякое усилие ума ведет, в конце концов, к оспариванию и даже к отрицанию первостепенной истины: полной принадлежности души ее Создателю. Вместе со своим варнавитом мадам Гийон произнесла во Франции, в Савойе и в Пьемонте, целый цикл проповедей на тему о квиетизме. Затем она в 1685 году популярно изложила теорию квиетизма в небольшой книге, озаглавленной «Легкий и не занимающий много времени и доступный каждому способ моления». В Париже эта пара проповедников совершенно не понравилась архиепископу Арле: отец Лакомб был арестован в октябре 1687 года, мадам Гийон — в январе 1688 года. Но проповедница религии чистой любви имела кузенов в парламенте, и мадам де Ментенон добилась от Людовика освобождения этой молодой женщины.

Сразу же после своего освобождения мадам Гийон завоевала симпатию мадам де Ментенон и сен-сирских дам, наконец, всего религиозного клана двора, который называли «маленьким монастырем», душой которого были многие герцогини (де Бовилье, де Шеврез и де Мортемар, все три дочери Кольбера и герцогиня де Шаро) и где Фенелон читал свои духовные лекции. Мадам де Ментенон ходила на прогулки, держа в кармане книжицу мадам Гийон. Фенелон, став воспитателем герцога Бургундского в августе 1689 года, пользовался особой милостью короля. Единственный человек, который не принимал этот клан, был Луи де Поншартрен. Он скажет королю, не страшась даже потерять доверие монарха, что аббат Фенелон «образовал при дворе и почти у него на глазах опасную для религии партию, вредную для хороших нравов и способную привести к фатальному фанатизму и Церковь и государство»{224}. Во всяком случае, мадам Гийон, которой квиетизм — как это ни парадоксально — не мешал проявлять ее необычное рвение и активность, не скрывала, что хочет обратить герцога де Бовилье, прибегнув к помощи герцогини, и герцога Бургундского при помощи герцога де Бовилье, который был у него воспитателем. Герцог Бургундский, находясь между герцогом и герцогиней де Бовилье, герцогом и герцогиней де Шеврез и аббатом де Фенелоном, был действительно осажден.

Параллельно мадам Гийон организовала детскую группу, в которую входили ее ученики: дети чистой любви будут называть себя «Мишленами». «Маленькие, веселые, быстрые, слабые, шаловливые», но страстные борцы, эти дети имели свои правила и иерархию («генерала, помощников, секретаря, священника, воспитателя послушников, тюремщика, носильщика, цветочницу, привратницу, прислужницу в ризнице, экономку» и т. д.), Фенелон руководил ими всеми, мадам Гийон была одной из «помощниц», святой Михаил был их патроном и «особым покровителем» всего. Тот факт, что будущий архиепископ Камбрейский санкционировал эту милую детскую игру — тогда как Молинос, духовный отец всего этого дела, был уже заклеймен с 1687 года Папой Римским, — показывает нам, что «эта исключительная душа» (так его называет аббат Конье) не была в ладу со здравым смыслом. Ни мадам Гийон, ни Фенелон, которые так сильно стремились к мистической жизни, не были к ней пригодны. А мадам де Ментенон, будучи очень религиозной и здравомыслящей, не могла долго выносить воображаемую, привитую «чистую любовь», которая постоянно затуманивалась и затушевывалась пустословием. До 1692 года она хранила верность Фенелону (она даже добилась для него назначения архиепископом в Камбре в 1694 году, его посвящение в сан происходило в Сен-Сире). Но уже с 1692 года маркиза де Ментенон стала относиться с недоверием к мадам Гийон. Дело в том, что под ее влиянием Сен-Сир становится неузнаваемым. Квиетизм способствовал общему небрежению к обычным обязанностям и даже к правилу послушания. Духовные лица, приезжавшие в Сен-Сир, и епископ Шартрский лично, так жаловались, что мадам Гийон было запрещено там бывать.

В начале 1694 года Боссюэ, прочитав одну из работ мадам Гийон, которая называлась «Потоки», посчитал ее предосудительной; 16 октября этого же года архиепископ Арле заклеймил тезисы мадам Гийон и отца Лакомба; весной 1695 года комиссия, состоящая из Боссюэ, Ноайя, архиепископа Руанского, и де Тронсона, настоятеля Сен-Сюльписа, также осудила неомистицизм, и Фенелон с ними согласился. Казалось, все удалось; 19 августа 1695 года Ноай стал архиепископом Парижа вместо скончавшегося Арле; в это время Фенелон был воспитателем принца Бургундского и обслуживал свою епархию.

Но уже в конце 1695 года архиепископ Парижа посчитал нужным взять под стражу мадам Гийон, которая вновь начала внедрять свои догматы. Боссюэ, вероятно, напрасно превозносил свою победу. Фенелон, конечно, напрасно подвергал пересмотру то, что он как будто принял год тому назад. Однако Фенелон, несмотря на свою добрую репутацию хорошего архиепископа и хорошего воспитателя принцев, увлеченный процессом спора, позабыл два факта: 1) французские религиозные инстанции, осудившие квиетизм, всего лишь подтвердили римское бреве от 29 ноября 1689 года; 2) его покровительница, маркиза де Ментенон, подталкиваемая Годе де Маре, без колебаний присоединилась к мнению Боссюэ. В 1696 году произошли ссоры между Ментенон и Фенелоном и между Фенелоном и Боссюэ.

Это дело, к которому была примешана политика, из-за высокого положения антагонистов (поскольку мадам де Ментенон является супругой короля, Боссюэ — лучший мозг церкви Франции, а Фенелон принадлежит к придворной клике, которая может стать советом министров при будущем правлении) отравило четыре года (1697–1700) повседневной жизни при дворе и в Париже. Оно внесло раскол в религиозные ордены и институты (Сен-Симон утверждал, например, что, если в целом орден иезуитов и осудил публично Фенелона, «тайный синод»{94}, куда входил отец Летелье, поддерживал тайно того же архиепископа Камбрейского). Оно часто вызывало недоумение у публики, как показывает рождественская песенка, написанная в 1699 году:

Зачем столько писать

О прелатах Камбре и Mo,

Когда ничего нельзя сказать о них

Ни хорошего, ни нового?

Во сто крат лучше было бы

Помолиться, поплакать, помолчать

И послать ко всем чертям,

Пойти к мессе,

Чем стараться загонять в угол

Своего святого собрата…

Вернитесь оба

К пастве своих епархий;

И вы сразу увидите,

Что все забудут

О вашей ерунде{287}.

Квиетизм вызывает улыбку, потому что был задушен в самом зародыше. Боссюэ же прекрасно понимал, что квиетизм был нечто другое, но не ерунда. Конечно, в век барочного католицизма быстрые осуждения и запреты иногда не были уместны. Осуждали невинные тексты или искаженные резюме какой-нибудь доктрины, которая была менее иноверной, чем представление, которое о ней сложилось. И наоборот, доктрины, которые вполне могли бы быть осужденными, вызывали лишь небольшие споры, а затем время доказало их невинность. Не нужно было бы прикладывать больших усилий, чтобы добиться осуждения резюме таких доктрин, как «Сердце Марии» или даже «Сердце Иисуса», и особенно более поздней доктрины «Повиновение Деве Марии», милой сердцу Гриньона де Монфора. Но французская Церковь и римская Церковь поняли (или угадали), что здесь речь идет не столько о доктринах, сколько о пище, полезной для народной набожности. Квиетизм, напротив, является антипищей, антиевангелием, антинародным учением, ложно элитарным. Квиетизм есть интеллектуальный порок.

Будучи лучше осведомленным здесь, чем в деле с протестантами или с янсенистами, король интуитивно почувствовал опасность, исходящую от догматов, проповедуемых мадам Гийон и особенно Фенелоном. Он какое-то время терпел и выжидал, а затем выступил против Фенелона, «божественного, но химерического»[108].

В январе 1697 года архиепископ Камбрейский опубликовал свое «Объяснение основных изречений святых»; в марте этого же года Боссюэ (который подготовился к сражению, занимаясь в течение года написанием своей работы) представил Людовику XIV отповедь Фенелону, озаглавленную «Инструкция о состояниях моления». За это он получил место государственного советника. 3 августа Фенелон, которому король отказал в разрешении обжаловать свое дело в Риме, покидает двор и уезжает в Камбре: это было полуопалой. Придворные его избегают. Архиепископа поддерживают только Шеврезы и Бовилье. В конце 1697 года Боссюэ публикует на латинском (для Рима) и на французском языках (для широкой публики) итоговый труд «Объяснение основных изречений святых». Само собой разумеется, труд не без полемики. Вот этот контртезис, кратко изложенный Мадам: «Квиетизм — очень удобная религия, потому что его приверженцы считают молитву и все внешние соблюдения культа лишними, пригодными только для невежд; в то время как они, отдав единожды жизнь Господу, не могут быть преданы проклятию; им достаточно один раз в день сказать: «Господь есть», и ничего больше; в остальное время дня не нужно ни в чем отказывать своему телу, считая его животной сущностью». Это бурлескное резюме полемики является действительно карикатурой на экстремистские тезисы Молиноса, больше чем на тезисы Фенелона.

Королевская немилость наступила мгновенно 2 июня 1698 года, когда Людовик XIV распорядился, чтобы двор герцога Бургундского и все его окружение, состоящее из пылких сторонников квиетизма или из людей, симпатизирующих этой доктрине, покинули Версаль. 12 марта 1699 года последовало римское осуждение. Оно было достигнуто под сильным давлением Версаля. Но когда 4 апреля нунций принес королю папское бреве, в котором осуждались 23 высказывания из «Изречений святых», король посчитал его слишком мягким. В дневнике Данжо мы находим запись, относящуюся к 12 апреля (Вербное воскресение), полную юмора: «Его Преосвященство архиепископ Камбрейский обратился с посланием, запрещающим пастве своей епархии читать свою собственную книгу; здесь очень довольны его посланием. Год спустя, в июне 1700 года, Ассамблея духовенства Франции подготовила гигантский протокол — своего рода Белую книгу, — где были собраны все материалы, касающиеся дела Фенелона. Таким образом, это дело было закрыто.

Партия, явно консервативная, епископа Боссюэ стремилась спасти будущее французской Церкви. Партия, новаторская с виду, архиепископа Камбрейского была (как почти все ереси) всего лишь трансформацией теории гностиков, вышедшей как все теории гностиков из античности. Вот почему — но не ради оригинальности — мы поместили бы, принимая во внимание теологическую и политическую точку зрения, Фенелона в лагерь защитников древних авторов, а Боссюэ — в лагерь сторонников новых авторов.

Глава XXVI.

ИСПАНСКОЕ НАСЛЕДСТВО

Скажем правду: никогда не было более законной войны.

Вольтер

Со времени заключения Рисвикского мира некоторые совсем не узнают Людовика XIV: «никаких провокаций.., разумное смирение перед тем, чему невозможно помешать; желание установить согласие с европейскими державами, чтобы сохранить мир»{281}, — вот его черты в этот период. Видимая причина перемены кроется, может быть, в нашем официальном дипломатическом руководстве, в старом маркизе де Помпонне (умер в 1699 году) и его зяте де Торси, государственном секретаре иностранных дел (с июля 1696 года) и министре с января 1699 года. Оба этих государственных мужа не отличаются такой жесткостью, как де Круасси. Но основная причина кроется где-то глубже. Как и прежде, министерство иностранных дел является вотчиной монарха. Его стремление к разрядке — не новое явление. Оно нам помогает сегодня понять, насколько Десятилетняя война со стороны Франции была, вопреки видимости, войной оборонительной, как и войны за присоединения, которые способствовали развязыванию Десятилетней войны. Это его стремление вполне в духе Рисвикского мира, так как Франция, вышедшая победительницей, могла либо продолжать войну, либо потребовать заключения мира на более выгодных условиях, но она ничего такого не сделала.

Несмотря на свое отвращение к переговорам с Вильгельмом III, король не замедлил, с помощью Торси, начать тайные переговоры относительно возможного раздела испанского наследства, который, из-за отсутствия прямого наследника при Мадридском дворе и плохого состояния здоровья занимающего престол в Эскориале, представляется почти неизбежным.

«Никогда не надо продавать шкуру неубитого медведя»

В течение двух последних лет XVII века болезни Карла II, кажется, управляют всеми современными событиями. 14 мая 1699 года Данжо записывает на своих листках: «Последние новости из Мадрида не принесли ничего хорошего о здоровье короля Испании». 12 июля: «Сейчас ему лучше», а с 6 августа: «Королю Испании хуже, чем когда бы то ни было… Утверждают, что все дела о наследовании урегулированы»; 14-го: «Считают, что он не переживет осень». Проходят десять дней — новости совершенно противоположного содержания. 24 августа вид у Карла II стал «несколько лучше», а 28-го — «значительно лучше». Это всех удивляющее выздоровление радикально меняет со дня на день настроения в Европе, внимательно следящей за здоровьем этого монарха. Тот же Данжо записывает 5 ноября: «Из Мадрида сообщают, что король Испании чувствует себя значительно лучше; и даже можно надеяться, что у него скоро будут дети»{26}. Этот монарх — эпилептик и сифилитик по наследственности, но ему всего лишь 38 лет, и он изо всех сил пытается произвести на свет наследников.

Двенадцатого января 1700 года Данжо записывает: «Здоровье короля Испании укрепляется», но он узнает 19-го, что Его католическое Величество больше часа лежал в обмороке. 23-го в Версале думают, что Карл II «полностью оправился после своего обморока». 1 марта, напротив, «последние мадридские новости не приносят ничего хорошего о здоровье короля Испании». Данжо записывает 5-го: «Он сильно опухает, и очень боятся, что он не выдержит»{26}. Больше восьми месяцев он и не выдержит.

Мадридский двор — рассадник интриг. Людовика XIV ненавидит его шурин так же, как и очень влиятельная австрийская партия. Европа замерла в ожидании. Венские Габсбурги пристально следят за событиями и надеются, что они будут единственными наследниками короны. Три морские державы — Англия, Франция и Соединенные Провинции, — напротив, предполагают раздел, не желая ни в коей мере восстановления империи Карла V. Дворы и канцелярии пришли в движение, заранее деля королевские богатства и земли умирающего: наследство огромно и соблазнительно. Оно включает Кастилию, Арагон, Наварру, Бельгию, большую часть Италии (Миланскую, Тосканскую, Неаполитанскую провинции и Сицилию), Сардинию, всю Латинскую Америку (кроме Бразилии), Филиппины. В Испании плохое управление, но она остается четвертой морской державой. Кажется, что с 1680 года бедность несколько уменьшается на этом полуострове. В Каталонии наблюдается некоторый подъем. Американские драгоценные металлы вновь появляются в Кадисе.

В 1698 году Карл II хочет, чтобы его наследником стал внучатый племянник, у которого было преимущество: он не был ни Габсбургом, ни Бурбоном — Баварский принц, сын курфюрста Иосиф-Фердинанд (умер в 1699 году). Смерть этого кандидата свела к двум число претендентов, имеющих серьезные шансы: либо эрцгерцог Карл, племянник короля Испании, родившийся в 1685 году, либо Филипп, герцог Анжуйский, родившийся в 1683 году, второй сын наследника Франции, следовательно, внучатый племянник Карла II, как это видно из следующей таблицы.

Возможные испанские наследники[109]

В 1698 году кандидатов на раздел было трое. Людовик XIV через посредство графа де Таллара убедил Вильгельма III принять следующий раздел (или расчленение): эрцгерцог Карл получает Миланскую провинцию, Монсеньору достаются обе Сицилии, Тоскана и Сардиния, Иосифу-Фердинанду Баварскому — все остальное; при этом Франция меньше всего заботилась о том, чтобы стать итальянской державой, скорее здесь речь шла о том, чтобы овладеть «обменным капиталом» для приобретения Савойи и чтобы еще больше округлить свою территорию.

Смерть Иосифа-Фердинанда аннулировала де-факто (1699) этот прекрасный замысел. Появился также новый фактор: Карловицкий мир (26 января 1699 года) означал ослабление наших турецких союзников, отдавал Леопольду I Венгрию и Трансильванию, тешил его самолюбие и позволял этому императору из Дома Габсбургов круче повернуться в сторону Западной Европы.

Людовик XIV и де Торси в связи с этой новой ситуацией вновь возобновили переговоры с Вильгельмом III. Эрцгерцогу Карлу должна была достаться Испания, Бельгия и Вест-Индия; герцог Лотарингский получил бы Милан; Неаполь перешел бы к герцогу Савойскому; Монсеньор получил бы Лотарингию и Савойю. 5 июля 1699 года император решился на раздел, но при условии, что его младшему сыну достанется вся Италия, а Франция, в качестве компенсации, получит Вест-Индию. Но англичане воспротивились принятию этой последней статьи договора, да и Людовик XIV предпочитал сохранить свою округленную территорию. Таким образом был сорван общий договор, и Людовик XIV подписал с Англией (13 марта 1700 года) и с Соединенными Провинциями (25 марта) новое соглашение о разделе. Эрцгерцог Карл получал Иберийский полуостров, Вест-Индию и Бельгию. Миланскую провинцию должен был получить герцог Лотарингский. Монсеньор получал Неаполь и Сицилию, все испанские форты Тосканы, провинцию Гипускоа (Фуэнтарабия, Сан-Себастьян) и герцогство Лотарингское.

«Европейские канцелярии, принимавшие участие в этих переговорах, совершенно не считались с испанцами и их национальными чувствами. Испанцы же, несмотря на слабость монархии, не желали соглашаться с расчленением своей империи; в 1700 году положение в Мадриде резко изменилось. Карл II осознавал величие Испании и относился с большим уважением к своему королевскому дому. Он не хотел мириться с тем, что рвут на части его королевство, которое еще совсем недавно было первой европейской державой»{124}. Карл II много потрудился над составлением завещания и назначил законного наследника; через месяц, в день Всех Святых, 1 ноября 1700 года, он скончался.

Ловкий ход

Карл II не так беспокоился о том, чтобы выбрать личность наследника, как о том, чтобы обеспечить единую судьбу всем землям, принадлежащим испанской короне. Когда уже было составлено первое завещание, дававшее эрцгерцогу Карлу право на полное наследство, кардиналу Портокарреро удалось убедить короля подписать новое завещание в пользу Филиппа, герцога Анжуйского (а если не его, то герцога Беррийского, его брата, если не последнего, то эрцгерцога Карла, а если не эрцгерцога Карла, то герцога Савойского). Любая мысль о расчленении исключалась, но ставилось условием, что обе бурбонские монархии не сливаются в одно государство.

«Новость о завещании в пользу герцога Анжуйского разорвалась, как бомба, в Мадриде 2 ноября 1700 года и привела в замешательство австрийскую партию, но вызвала всеобщее удовлетворение испанцев»{124}. Эта новость стала известна и за границей, о чем узнал Таллар, находившийся до этого в Лондоне и прибывший в Фонтенбло уже 2 ноября 1700 года; он и сообщил Людовику XIV о беспокойстве и раздражении британского правительства; 5 ноября собрался совет министров и решил оставаться верным проекту расчленения, об этом тотчас же уведомили пенсионария Хайнсиуса. Между тем уже стала образовываться партия, благоприятствующая восхождению Бурбона на испанский престол; она включала маркиза д'Аркура, нашего посла в Мадриде, Барбезье, государственного военного секретаря и, конечно, почти прямо заинтересованного Монсеньора. Вот почему нельзя продолжать утверждать, что завещание короля Испании произвело впечатление грома среди ясного неба. Но оно вынуждало политических деятелей и Людовика XIV принять в наикратчайший срок одно из серьезнейших решений в нашей истории. Отсчет времени начался во вторник 9 ноября в Фонтенбло. «Так как король был утром на совете финансов, Барбезье явился к нему с докладом о смерти короля Испании»{124} и принес ему выписку из его завещания, пришедшую с почтой, которую передал Ноай. «Король отменил намеченную на этот день охоту и просил всех министров собраться в 4 часа у мадам де Ментенон». Монсеньор, который утром охотился на волков, уже находился во дворце. Совет продолжался до семи часов. Мадам де Ментенон, в апартаментах которой собрался совет, тоже присутствовала»{26}.

Так как не велся протокол совета, а будущие рассказы о нем пестрили противоречиями (в рассказах, впрочем, передавалось содержание дискуссий двух заседаний совета — 9-го и 10-го), невозможно совершенно четко и подробно узнать, о чем говорили выступающие{22}. Об этом можно иметь представление только в общих чертах. Но воссоздание этого совещания, которое позволяет теперь, триста лет спустя, оценить Людовика XIV как направляющую и решающую личность, объяснившего причины, по которым следует принять и исполнить волю Карла II, представляется совершенно соответствующим истине. Возможно, что принять предложение Карла II означало подвергнуться риску возникновения всеобщего конфликта. Но при пристальном рассмотрении доводов заседаний совета в ноябре 1700 года легче будет принять знаменитое утверждение Вольтера: «Никогда не было более законной войны».

Маркиз де Торси в качестве докладчика на совете министров первым высказал свое мнение. Он постарался — что соответствовало его роли — представить два возможных варианта: или принять новый вариант профранцузского завещания Карла II, или остаться верными обязательствам, взятыми по отношению к Вильгельму Оранскому. Принятие завещания могло бы повлечь войну, так как Европа упрекала бы короля, что он претендует на всемирную гегемонию. Поставив на сомнительный выигрыш, мы могли бы потерять предложенную нам аннексию Лотарингии, которая гарантировала спокойствие наших границ со стороны империи. Торси казался не очень уверенным в преимуществах принятия предложения испанцев и поэтому говорил о них не очень убедительно. А герцог де Бовилье не колебался в выборе варианта. Он «считал, что нужно придерживаться договора о разделе, так как был убежден в том, что война (а она, естественно, начнется в результате принятия предложения Карла II) разорит Францию». Канцлер, как и Торси, рассмотрел все «за» и «против». Но, в противоположность своему молодому коллеге, отдал предпочтение испанскому завещанию. Канцлер думал, что в случае войны нам нечего слишком бояться императора, сюзерена независимых князей (он забывал, что мы потеряли с 1699 года поддержку, оказываемую нам турками, и не представлял себе, что нашими единственными союзниками на земле империи были Баварский курфюрст и его брат, Кельнский архиепископ{124}). Он с уверенностью говорил, что Франция имеет достаточно мощную силу, чтобы защитить Испанию и торговые пути, связывающие ее с колониями. Связанный с негоциантами портов Атлантики и Ла-Манша, с коммерческими палатами и их депутатами, с членами совета по торговле (созданного 29 июня 1700 года), Поншартрен отлично знал, чего хотят эти энергичные люди. Он знал, что от Дюнкерка до Байонны только и мечтали о том, чтобы развивать американский импорт и наводнить Латинскую Америку бретонскими холщовыми тканями и черными рабами{124}. По сравнению с преимуществом, получаемым при условии принятия завещания, которое усилило бы влияние в заморских странах нашего королевства и приумножило бы его выгоды, уменьшая влияние и выгоды Англии и Голландии, приобретение Лотарингии было бы ничем, так как эта страна была разоружена и нейтрализована после Рисвикского мира. Оставался неразрешенным вопрос, как быть с Англией (кто мог заверить Францию в честности Вильгельма Оранского?), и оставалась опасность войны. Но если существовала подобная опасность, может быть, стоило подвергнуться ей в надежде приобрести большое и богатое наследство, а не крохи от какого-то раздела?

После этого высказывания Поншартрена выступил Монсеньор и поддержал его со всей силой. Он почтительно, но твердо потребовал «свое наследство», и тем настойчивее, что он лишался надежды на личную власть в Италии, предпочитая обеспечить своему сыну Филиппу большое королевство согласно воле своего дяди. Мнения разделились. Людовик XIV выступил в конце дебатов, сказав, что он оставляет за собой принятие решения. Он желает подумать и подождать новых сведений.

Новая информация пришла 10 ноября. Она содержала неизвестные ранее детали о «пожелании вельмож и народа»{124}. Оно очень сильно отражало национальный испанский дух. Вот почему 10-го вечером во время нового заседания Бовилье лично временно присоединился к этому решению. Во всяком случае, каким бы ни был выбор, решать нужно было немедленно: 11 ноября посол Испании был неофициально уведомлен о положительном ответе. Даже если Людовик XIV и принимал в расчет династические интересы, он сумел — и хронология событий об этом свидетельствует — предпочесть им интересы нации. Если уже 9-го он инстинктивно склонялся к решению, предложенному его шурином, Карлом II, он не менее ясно отдавал себе отчет в том, что его совет не единодушен в принятии решения, и решил подождать, чтобы познакомиться детальнее со знаменитым завещанием, дал себе возможность поразмыслить и постараться убедить маркиза де Торси.

Во вторник, 16-го, в Версале в торжественной обстановке Людовик XIV пригласил утром посла Испании, позвал герцога Анжуйского и сказал первому: «Вы можете приветствовать его как своего короля». Испанец произнес длинный комплимент, король Франции ответил: «Он еще не знает испанского языка; за него отвечу я». При этих словах были открыты двери кабинета. Старый король перед собравшимися придворными произнес краткую речь: «Господа, вот король Испании; его происхождение призывает его к этой короне; все испанцы пожелали его иметь своим королем и тотчас же меня об этом попросили, и я с удовольствием исполнил их просьбу; такова была воля Всевышнего». Затем он повернулся к Филиппу V и объявил: «Будьте хорошим испанцем, теперь это ваш первый долг; но помните всегда, что вы родились французом, чтобы поддерживать единение между обеими нациями; это единственный способ сделать их счастливыми и сохранить мир в Европе»{26}. После мессы посол Испании сказал во всеуслышание: «Какая радость! Больше нет Пиренеев». Маркиз де Торси старался успокоить заграницу, без устали повторяя, что «принятие завещания было лучшим из всех возможных решений, потому что раздел увеличил бы Францию, спровоцировал бы войну с императором (не принявшим раздела) и с Испанией (которая была категорически против раздела своей страны)»{224}. В течение двенадцати лет он будет помогать королю так же результативно, с такой же гибкостью и большой практичностью во всех делах, стоя твердо на своем, если это было необходимо, с его точки зрения. Уже 5 декабря 1700 года Филипп V в сопровождении своих двух братьев, герцога де Бовилье и маршала де Ноайя выехал в свое королевство. 13 января 1701 года королевский кортеж прибыл в Байонну, где своего короля встречали 3000 испанцев. 18 февраля Филипп V благополучно прибыл в свой дворец Буэн-Ретиро. «По его прибытии собралась такая толпа народа, что шестьдесят человек оказались затоптанными насмерть»{26}. Казалось, что испанский народ был рад, что их католическим королем стал внук наихристианнейшего короля. Такое изъявление чувств, такое согласие определяли будущее в пользу Бурбонов, несмотря на готовую низвергнуться лавину опасностей.

Европа опять в смятении

Завещание в пользу Бурбонов не было блестящим решением проблемы. Уже в Мадриде видно, что Филипп V, хотя и проявляет себя «хорошим испанцем», нуждается не только во французских войсках и французских кораблях, но и в советниках, находящихся по ту сторону Пиренеев. Кардинал Портокарреро это, может быть, и приемлет, но это не значит, что Испанский двор придерживается такого же мнения. Испании не хватает крупных политических деятелей и хороших военачальников, но испанцы слишком горделивы, чтобы признать это. Молодой испанский король проявит себя мужественным и упорным, но не очень способным правителем. Не был ли он под слишком большим влиянием своей жены Марии-Луизы-Габриэли Савойской (умерла в 1714 году) и первой фрейлины, чрезвычайно энергичной принцессы Дезюрсен, урожденной Латремуй? «Это придает истории отношений Франции с Испанией в период с 1701 по 1703 год какой-то неопределенный характер и вносит в них некоторую сумятицу, которая из-за личного соперничества в верхах немного смахивает на Фронду»{224}, но все-таки на Фронду без вооруженных столкновений.

Но более серьезными для Франции Людовика XIV являются те водовороты, в которые ее ввергает ситуация, созданная для нас Карлом II и принятая нами. Король Франции был вынужден выставить кое-где заслоны. Это, конечно, вызвало беспокойство у голландцев и разозлило англичан. Парижский парламент, например, регистрирует 1 февраля 1701 года королевские грамоты, сохраняющие за Филиппом V его право быть наследником короны Франции. В тот момент (5–6 февраля) Людовик XIV оккупирует в Нидерландах, предварительно договорившись со своим внуком, крепости называемые «Барьер», и выгоняет оттуда голландских наемников. Хайнсиус вне себя от ярости. А Вильгельм III ловко использует ситуацию, представляя ее как якобитские действия и папский заговор, хотя шпионы этих морских держав прекрасно знают, что король Франции, будучи реалистом, «принимает меры предосторожности», чтобы обеспечить себе надежное будущее. 25 января королевским указом укрепляются кавалерийские и драгунские полки. На следующий день король подписывает еще один указ по набору милиции. 5 февраля Шамийяр, который стал преемником скончавшегося Барбезье, тоже ставит свою подпись под королевскими грамотами, предписывающими создание 72 новых драгунских полков, а 10 февраля — 20 новых кавалерийских полков. 15 февраля, в то время как Франция возобновляет свой союз с Кельнским курфюрстом, Людовик XIV восстанавливает королевский полк карабинеров. 1 марта он приказывает создать 120 кавалерийских полков; 20-го — увеличить каждую роту на 10 человек во всех пехотных полках{201}. В Европе опять та же атмосфера вооруженного мира. Эти военные меры предосторожности подкреплялись нашими союзами, заключенными с Кельном (в феврале; об этом союзе мы уже говорили выше), с Баварией (в марте), с Савойей (в апреле), с Португалией (в июне).

Вильгельм Оранский тоже хочет себя обезопасить. Он заставляет парламент проголосовать за знаменитый Act of Settlement (Акт установления), по которому в Великобритании было гарантировано протестантское наследование (июнь 1701 года). Эта предосторожность была вдвойне актуальна. Вильгельм III умрет 19 марта 1702 года. Но еще раньше скончается его тесть, король Англии в изгнании, Яков II (он умрет 16 сентября 1701 года). И Людовик XIV, открыто пренебрегая положениями Рисвикского мира по этому вопросу и осаждаемый английской королевой, Папой и маркизой де Ментенон, признает принца Уэльского, ставшего Яковом III, королем по праву. Казалось, он сделал это под влиянием своего католицизма и семейных чувств. Однако, по всей видимости, он допустил довольно большую политическую ошибку, руководствуясь добрыми побуждениями и чувством солидарности.

На деле все обстояло не так просто. Если Вильгельм III и признал Филиппа V (17 апреля 1701 года), английские торговцы оказывают давление на своего короля и парламент; и этот последний голосует за предоставление больших кредитов для подготовки войны. Генеральные штаты Гааги бурлят. Леопольд же обеспечил себе альянс с Бранденбургским курфюрстом и направил свои войска завоевывать, не объявляя войны, Миланскую провинцию. Старый Катинй, который не располагал достаточным количеством войск, отступил под напором имперцев, которыми командовал талантливый принц Евгений Савойский. И почти тотчас же император, Англия и Соединенные Провинции заключают Гаагский договор (7 сентября). В этом лицемерном тексте не объявляется война Людовику XIV, но государства, подписавшие текст этого договора, обязуются не заключать сепаратный мир. Они хотят разделить Францию и Испанию. Они требуют восстановления для морских держав потерянных привилегий в торговле с Вест-Индией. Они вновь осуществляют передел наследства Карла II: Милан, Неаполь и Сицилия должны отойти к императору; Испанские Нидерланды должны стать нейтральными и играть роль простого барьера между Голландией и Францией («Gallus inimicus et non vicinus» — «галл враг и не сосед» было заменено на «Gallus amicus sed non vicinus» — «галл друг, но не сосед»[110]). При рассмотрении всех этих фактов легко понять, что признание Людовиком XIV сына Якова II является во всех отношениях всего лишь одним из поводов для этой «холодной» войны.

Вильгельм III рвет отношения с Версалем, добивается новых выборов, которые проводят в парламент воинствующих вигов, очень враждебных по отношению к Филиппу V и к Франции, заставляет проголосовать за новые субсидии для войны и восстанавливает свою приемную нацию против претендента[111], настраивает против нас общественное мнение так, что даже его собственная смерть ничего не изменит в решениях Англии и ее союзников. Королева Анна Стюарт, свояченица Вильгельма Оранского, никак не может изменить политику. В Голландии Хайнсиус, более свободный в своих действиях, очень быстро становится во главе коалиции. Император, ободренный своими успехами в Северной Италии, не намерен держаться в стороне от неизбежного конфликта, в котором он выступает как получающая сторона. 15 мая 1702 года Англия, император и Соединенные Провинции объявляют войну обеим бурбонским монархиям. Людовик XIV находится больше чем когда-либо в оборонительном положении.

Соотношение сил

Положение Людовика XIV кажется лучше, чем оно было в 1688 году, накануне Десятилетней войны. Ему противостоят император, Бранденбургский курфюрст (ставший в 1701 году королем Пруссии), Пфальцский курфюрст, несколько других маленьких князьков и Дания, Англия и Соединенные Провинции. Но это перечисление не должно вводить в заблуждение. Если у Англии налоговые поступления равны налоговым поступлениям Франции, у Леопольда денег в три раза меньше{124}. Англия может мобилизовать 100 000 солдат, император столько же, а король Франции, даже не прибегая к милиции и до мобилизации новых войск, может иметь 200 000 солдат, хорошо обученных и с хорошим командным составом. Британский флот имеет хорошую репутацию, но насчитывает всего лишь 150 военных кораблей, а у Людовика XIV было 206 кораблей. Конечно, Голландия присоединяет свой флот, который занимает третье место в мире, но мы не должны забывать об испанском флоте{237}. В целом оба лагеря имеют равное количество боевых кораблей, по крайней мере временно. Вокруг короля Франции и Филиппа V объединились, как мы видели, Баварский курфюрст и Кельнский курфюрст, герцог Савойский и король Португалии — три пограничные области и форпост, прикрывающий Иберийский полуостров. Две больших державы и четыре маленьких государства должны суметь противостоять трем великим державам и трем средним государствам.

Против Людовика XIV были и административная слабость, и эндемический беспорядок в Испании, и скорое отступничество Савойи (8 октября 1702 года) и Португалии (17 мая 1703 года), и огромная протяженность фронта не только европейского, но и мирового, и политическая ожесточенность пенсионария Хайнсиуса, и военный талант и натиск обоих лучших генералов коалиции — милорда Мальборо и принца Евгения. Добавим сюда же протестантскую солидарность. Война за испанское наследство, об этом забывают, является почти религиозной войной, в то время как в предшествующих конфликтах Вильгельм Оранский не страшился, несмотря на свой антипапистский фанатизм, объединяться с Испанией, где совершались аутодафе; сегодня оба лагеря четко разделены, по крайней мере в самом начале. Единственным исключением здесь является император, ибо если империя — страна двух религий, сам император — католический монарх, к тому же друг иезуитов. Но именно этот парадокс и будет поражать, парадокс Габсбурга, окруженного таким большим количеством лютеран (датчане, пруссаки), англиканцев и шотландских пресвитерианцев, реформатов (голландцы), и такое положение никак не будет способствовать успеху его сына Карла, которого подвели его собственные войска.

А французское королевство располагает множеством козырей. Ясно, что ни Таллар, ни Вильруа, ни Лафейяд не могут сравниться с Мальборо и принцем Евгением; но Бервик окажется «удачливым» генералом, герцоги Ванд омский и Виллар — замечательными военачальниками, предприимчивыми, патриотично настроенными, кумирами солдат. Жан Бар слишком рано умер, но никакой флот тех времен не сможет противопоставить Франции триаду, сравнимую с триадой Дюкасса, Дюге-Труэна и Кассара[112]. «Железный пояс» короля и Вобана, который укрепляли в течение тридцати лет с постоянным упорством, докажет свою тактическую и даже стратегическую важность. Как только было принято завещание испанского короля, торговцы наших портов устремились на завоевание богатств Америки, занялись широкомасштабной работорговлей, стали развивать коммерцию со странами южных морей. В войну вступает богатая и динамичная страна, а не нация, павшая духом. Об этом будут постоянно свидетельствовать все сильнее и сильнее развивающаяся корсарская война и договоры, заключенные между королем и судовладельцами. Но кажется, если посмотреть немного вперед, опережая события, на эту неизбежную войну в целом, видно, что два фактора сыграют здесь решающую роль: способность Филиппа, этого непризнанного пасынка истории, привлечь к себе и порой зажечь своих новых подданных в Испании и неисчерпаемый талант Никола Демаре, этого министра, ненавидимого Сен-Симоном, всегда способного находить необходимые средства, чтобы вынести всю тяжесть этой изнурительной войны.

Филиппу V повсюду приходится преодолевать большие трудности. Его казна (bolsillo) ничтожна. Его войска не способны без помощи французов эффективно сражаться за сохранение итальянских владений и бельгийских фортов. Маркиз де Лувиль, «компаньон принца крови в юности», полументор-полушпион, открыто презирает испанцев и систематически пишет в Версаль рапорты. Франция отказывается послать Демаре в Испанию и заставляет Филиппа долго ждать военного советника, которого он просит, — де Пюисепора. Австрийская партия не складывает оружия.

В 80-е годы испанцы слишком часто демонстрировали Франции свою ненависть{110}. Завещание Карла II не могло все изменить, как по мановению волшебной палочки. Уязвленной нации предлагаются иностранные монархи: то француз, то австриец. К счастью для внука Людовика XIV, промахи эрцгерцога и его союзников вскоре окажут положительное влияние на общественное мнение. Уже в сентябре 1702 года в Испании стали говорить, «что еретики совершают ужасные профанации повсюду, грабя церкви, превращая их в конюшни и топча ногами Святые Дары, разбивая статуи святых, надевая на них маски и таская их за веревку по улицам». Когда Людовик XIV сказал об этом послу своего внука, дипломат ответил: «Тем лучше! Сир, тем лучше!» Эти слухи действительно — и точно передаваемые, и несколько раздутые — сослужили службу Филиппу V. Если раньше испанская пехота, казалось, не могла понять, в чем, собственно, состоит ее долг, теперь «бесконечный поток людей вливался со всех сторон в армию, чтобы защищать религию и родину»{97}.

У Филиппа V, являющегося потомком короля, который во Франции так сурово искоренил «ересь» с помощью своего духовника-иезуита, было все, чтобы понравиться своим подданным: чувство чести, большое мужество и даже некоторая склонность к лени. Хотя эрцгерцог тоже католический принц, войска, которые сражаются за его дело, не внушают испанцам никакого доверия. Положение «Карла III» напоминает положение, в котором оказались французы в 1808 году: даже когда его армия одерживает победы, местное население проклинает солдат-оккупантов. Разве в войсках этого претендента не объединились европейские протестанты всех мастей? Тут есть и лютеране империи, и англиканцы королевы Анны, и пресвитерианцы Шотландии, и голландские кальвинисты. Отсюда успех в конце 1703 года медали с колкой надписью, отчеканенной в Италии по просьбе испанцев. На лицевой стороне было изображение герцога Анжуйского: «Philippus, Dei gratia rex catholicus» («Филипп V, милостью Божией католический король»), на обороте был портрет его конкурента: «Carolus III, hereticorum gratia rex catholicus» («Карл HI, католический король по милости еретиков»){97}. Разве по божественному праву принц Бурбонский не должен был иметь приоритет для такой набожной страны, как Испания? Мы не можем знать, сколько понадобилось бы времени эрцгерцогу, чтобы стать испанцем. Зато все сходятся во мнении, что Филипп V приобщился к кастильскому духу, даже еще не освоив как следует испанский язык.

Уже весной 1701 года маркиз де Лувиль попросил у Версаля от имени Филиппа V советника по финансам. Франция ему посылает Жана Орри, интенданта, а не Никола Демаре, как того желал бы Мадрид. Письмо маркиза де Торси от 25 мая категорично в своем отказе: «Я считаю так же, как и вы, что только Демаре, и только он один, мог бы восстановить ваши финансы; но уже решено, раз и навсегда: вы его не получите»{224}. Демаре, племянник и сотрудник Кольбера, находящийся в немилости с 1683 года, держится про запас. В октябре 1703 года он примет участие в заседании Королевского совета в качестве директора финансов; с этого момента он будет де-факто осуществлять полномочия генерального контролера. Он был намного компетентнее Шамийяра, и у него были исключительные отношения со всеми потенциальными кредиторами в королевстве и за границей (кредиторами являются не только «деловые люди» Франции: зарубежные протестантские банкиры финансировали войну Людовика XIV, которую тот вел против протестантской Европы). В 1708 году он станет генеральным контролером, а затем государственным министром. Даже Сен-Симон, который его не любит, высоко оценил этого высокопоставленного чиновника: «Демаре, воспитанный и обученный своим дядей, постиг все премудрости и научился сложному искусству управления финансами; он проник в тайны сложного финансового механизма, и, так как все проходило через его руки, никто не был лучше осведомлен, чем он, о делах финансистов: их операциях, прибылях, которые они получили в его время, и о тех капиталах, которые они могли себе составить с тех пор»{94}. Уже в 1703 году его влияние было огромно; Демаре был «палочкой-выручалочкой» Шамийяра. В 1708 году в разгар кризиса он восстанавливает кредит за несколько дней. 4 марта маркиза де Ментенон пишет принцессе Дезюрсен: «Девальвация монеты и одновременно смена генерального контролера привели к появлению восьми — десяти миллионов в один день. Демаре нисколько не обескуражен, и все деловые люди в восторге, что он у них есть». Однако в конце апреля маркиза, поговорившая снова с тем же самым министром, запишет: «Он не может совершить чудо, и Шамийяр не отрицает, что дела, которые ему передал, были далеко не блестящими»{65}.

Действительно, в области государственных финансов никогда не произойдет большого чуда ни с помощью поступлений, способных, например, обеспечивать в течение целого года наличность и кредиты, ни с помощью каких-либо революционных изменений в привычной деятельности государства: чрезвычайные сборы и всякого рода уловки будут цвести пышным цветом. Но Никола Демаре будет в какой-то мере полубогом, совершающим и приумножающим до 1714 года небольшие чудеса, те чудеса, которые позволят начать весеннюю военную кампанию в тот момент, когда Вуазен уже почти потерял всякую надежду найти деньги, чтобы выплатить жалованье войскам; те чудеса, которые позволяют выиграть время, когда затягиваются неудачно начатые переговоры. Людовик XIV и Филипп не устояли, «война не может продолжаться, условия Гертрейденберга оказались только ему [Демаре] под стать»{224}. Сен-Симон будет его обвинять в том, что он принимает себя за Атланта. Демаре действительно сыграл в какой-то степени роль Атланта. Поншартрен вынес тяжесть Десятилетней войны, защищая лишь одну Францию; племянник Кольбера финансировал в невероятно тяжелых условиях еще более долгую и более жестокую войну, защищая обе бурбонские монархии.

Шаткое равновесие

В 1701 году о финансовых трудностях еще никто не заикается, но король уже начинает принимать меры: 12 марта восстанавливается военный налог 1695 года, иначе — капитация. Затем июньским эдиктом этого же года назначаются генеральные директоры финансов, чтобы помогать Шамийяру, в ведении которого теперь два ведомства: финансовое и военное. Флерьо д'Арменонвиль и Руйе дю Кудре не могут, к несчастью, сравниться по таланту с Демаре.

Первые три года войны отмечены французским превосходством. На море поражение Шаторено при Виго, из-за чего Испания потеряла часть золота, которое перевозилось караваном судов, а мы лишились нескольких кораблей (22 октября 1702 года), было компенсировано многочисленными победами Коэтлогона, Форбена, Сен-Поля, наших самых боевых моряков. На фронтах Италии несколько обескураживающее положение: принц Евгений заставил Катинй отступить (июль 1701 года), затем одержал победу над Вильруа и герцогом Савойским при Кьяри (1 сентября 1701 года), наконец, он внезапно напал на Кремону и взял в плен Вильруа (1 февраля 1702 года). Зато прибытие в Италию Филиппа V способствует успокоению полувосставшего Неаполя, а на севере полуострова ситуация сильно изменяется, как только Людовик XIV посылает туда своего двоюродного племянника, герцога Вандомского. В течение четырех лет герцог Вандомский собирает лавры побед над принцем Евгением, он один своими военными операциями компенсирует отступничество Савойи. 26 июля 1702 года герцог Вандомский наносит поражение Висконти при Санта-Витториа; 15 августа 1702 года в присутствии Филиппа V, рискующего жизнью на фронте, он одерживает победу над принцем Евгением при Луццаре; 26 октября 1703 года он разбивает Висконти при Сан-Себастьяно; 16 августа 1705 года он опять одерживает верх над Евгением Савойским при Кассано; 19 апреля 1706 года он наголову разбивает Ревентлау при Кальчинато. Но как только Версаль отзовет Вандомского, савойское отступничество отрицательно скажется на ходе войны: Пьемонт вклинивается между Францией и Миланской провинцией (принадлежащей Испании), над которой нависла сильная угроза. А ведь герцог Савойский нас покинул в первые же дни 1703 года, а в декабре этого же года он нам объявляет войну.

В Нидерландах после стремительного продвижения маршала де Буффлера (находившегося под номинальным командованием герцога Бургундского) до самого Нимвегена (июнь 1702 года), которое позволило Людовику XIV показать всем бесстрашие своего внука, и после отличной защиты маркизом де Бленвилем, сыном Кольбера, крепости Кайзерсверт в течение 59 дней, начинается полоса разочарований. Мальборо, командующий объединенными силами наших врагов, овладевает Гельдерном и Льежем. 7 ноября 1702 года Людовик XIV назначает герцога Баварского губернатором Нидерландов. До 1706 года большая часть Бельгии остается бурбонской, но местное население, образ жизни которого был нарушен и которому навязали систему набора в милицию, считает, что оно подвергается со стороны Франции военному оккупационному режиму. Однако граф де Бержик, «бельгийский Кольбер», способствует временному установлению административной организации по типу французской, но заботится больше при этом о своих личных интересах и об интересах Испании, тщательно пытаясь это скрыть. За овладение некоторыми бельгийскими фортами шла ожесточенная борьба: в июне 1703 года милорд Мальборо овладевает фортом Юи; в июне 1705 года Баварский курфюрст вновь отбирает город; в июле этого же года он опять переходит в руки коалиции.

Война, ведущаяся между Рейном и Дунаем, вначале развивается в пользу Франции. Виллар подкрепляет свою репутацию удачливого полководца. После того как он захватил Нейбург, он разбил принца Баденского и имперцев при Фридлингене (14 октября 1702 года). «Имперская кавалерия была полностью сметена… Новые полки не уступали старым… Судите, каковы были потери врага, если захватили его 30 штандартов… У наших врагов осталось на поле боя больше 3000 человек убитыми. К ним никто из наших солдат не попал в плен»{26}. Таким образом изъясняется маркиз де Виллар в своей реляции. В этот день он действительно заслужил маршальский жезл. В конце этого же года граф де Таллар захватил Трир, и войска короля, вошедшие в Нанси, начали новую оккупацию герцогства Лотарингского, оказавшуюся чрезвычайно длительной. 1703 год также является благоприятным годом: в марте маршал Виллар берет Кель, а курфюрст одерживает победу при Пассау; в апреле курфюрст овладевает городом Регенсбургом; в мае оба военачальника объединяют свои силы; в июне курфюрст берет Инсбрук; в июне барон Легаль одерживает победу при Мундеркингене над принцем Людвигом Баденским; в сентябре герцог Бургундский и Вобан добиваются капитуляции Брейзаха; 20 сентября Виллар и курфюрст наголову разбивают фельдмаршала графа Штирума при ХёXIIIтедте[113].

Эти кампании в Нидерландах и империи велись из-за Испании. А положение Филиппа V становится все более шатким. Отступничество Португалии тяжело сказывается. 16 мая 1703 года король этой страны сделал то же самое, что и герцог Савойский, и он пообещал союзникам послать в помощь 27-тысячную армию, чтобы поддержать «Карла III». 27 декабря по договору, подписанному с Джоном Метуэнвм, он полностью открывает Португалию и Бразилию для британской торговли. Это позволяет эрцгерцогу предпринять первую попытку. Прибыв в Лиссабон в марте 1704 года на английских кораблях, «Карл III» направляется в Мадрид. Но он был остановлен вовремя герцогом Бервиком, которого Людовик срочно направил с 12-тысячной армией ему навстречу, чтобы защитить трон испанского короля. Однако британский флот под командованием адмирала Рука стал частенько появляться в открытом море у берегов Андалузии и в Средиземном море. Рук потерпел неудачу при попытке овладеть Кадисом, но ему удалось взять Гибралтар (август 1704 года), который барон де Пуэнтис и граф де Тессе постараются осадить в следующем году, но потерпят неудачу. Только победа французского флота при Велес-Малаге (24 августа 1704 года) помешает превратить Средиземное море в британское озеро, но то, что «Карлу III» не удалось на западе в 1704 году, удалось на востоке в 1705 году. Привезенный еще раз на английских кораблях, он высаживается в Испании и почти тотчас же добивается присоединения Жероны и Барселоны (октябрь). Дело, кажется, плохо оборачивается для Людовика XIV.

Однако Людовик сохраняет прекрасную выдержку. Он открыто радуется успехам, заказывая один за другим молебны по поводу побед, и остается невозмутимым, когда приходят плохие или даже очень плохие новости. Это спокойствие, граничащее с флегматичностью, вызывает восхищение маркизы де Ментенон и даже, в конце концов, тронет сердце герцога де Сен-Симона. Это видимое спокойствие никогда не мешает Людовику XIV правильно реагировать на события. Он намеренно склонил герцога Бургундского быть на передовых позициях, как он уже когда-то, в 1688 году, это сделал с Монсеньором. Он умеет воспользоваться раздачей наград как игрой, чтобы стимулировать рвение своих полководцев. В этой области старый король проявляет, впрочем, свою, может быть, слишком большую либеральность. 23 сентября 1702 года он произвел 24 человека в генерал-лейтенанты, 25 человек в бригадные генералы, а 30 лицам присвоил высшие офицерские чины. (Среди бригадных генералов встречаются дворяне высшего ранга, как Дюшатле или принц Биркенфельд, дворяне мантии высшего эшелона, как де Берюлль, и, наконец, герои из низов, как Жюльен, офицер, выслужившийся из рядовых, которого Людовик XIV собирается наградить крестом Святого Людовика и послать сражаться против камизаров.) В начале 1703 года он раздает во флоте 40 крестов Святого Людовика. 20 января он награждает Красной лентой 512 инвалидов, ветеранов пехоты. В период между двумя торжественными процедурами повышения в чине он сознательно удвоил число маршалов Франции. Их оставалось девять (Дюрас, граф д’Эстре, Шуазель, Вильруа, Жуайез, доблестный Буффлер, Ноай, Катина, сильно постаревший, и Виллар, в расцвете своих талантов). Король произвел в маршалы еще десять человек: Шамийи, «большого, полного человека, — как пишет Сен-Симон, — доблестного воина, человека чести и большой честности, которому соответственно недоставало живости и ловкости»{26}, маркиза де Кевра — сына графа д'Эстре — как и отец, вице-адмирала, Шаторено, Вобана, Розена, д'Юкселя, де Тессе, де Монтревеля, де Таллара, д'Аркура. В конце года он сюда добавит еще графа де Марсена. Таковы эти 11 человек, произведенные в маршалы в 1703 году. Однако в этом списке, кажется, представлены две категории людей: пять первых — это военные, шесть других — придворные. Первых пятерых награждают за подвиги, а шестерых других поощряют их совершить.

Людовик XIV исподволь заботится также о поддержании морального духа страны. Теперь, когда он больше не воюет на фронте, эта его роль является лучшим вкладом в ведение войны. Королевские грамоты, составленные должным образом, распространяются среди народа с помощью епископов и кюре для того, чтобы поддерживать или укреплять верность монарху и патриотизм. В зависимости от обстоятельств Его Величество требует отслужить торжественные молебны во славу Господа, предписывает проводить юбилейные церемонии, заказывает «молебны во время бедствий»{173}. В общем, все прелаты охотно присоединяются к этим королевским требованиям, а кюре остается лишь прочитать во время проповеди весь текст или часть епископского послания, связанного с актуальной ситуацией. Таким образом, 31 августа 1705 года Людовик XIV желает, чтоб отслужили молебны во славу Господа во всем королевстве по поводу победы герцога Вандомского над принцем Евгением. В тексте этого послания было 26 строк{60}. Что же тогда делает «известнейший и почтеннейший епископ-граф Шалонский, пэр Франции»? Он составляет и отдает отпечатать послание в 60 строк. Этот текст передается во все самые отдаленные приходы. Что касается черного и белого духовенства Шалона, его созывают собраться в соборе в воскресенье 13 сентября «после вечерни», чтобы участвовать в большом благодарственном молебне и в «обычной службе». Текст Его Преосвященства содержит настоящий военный, политический и дипломатический анализ европейских дел, анализ, сделанный не для того, чтобы уменьшить заслуги герцога Вандомского, а чтобы правильно представить исторический контекст, в котором герцог действует, и просветить христианский люд. У королевства может не хватать наличных денег, а у армий — продовольствия. Тыл держится!

Подобная солидарность и подобная надежность нужны уже в 1704 году, настолько много накапливается в обоих союзных королевствах причин для беспокойства.

«Несчастливые дни»

В 1704 году «видно, как изменяется весь облик Европы»{258}. Италия потрясена: герцоги Модены, Мантуи и Мирандолы почти одновременно потеряли все свои владения. Король Польши свергнут с престола Карлом XII. Англичане «вцепляются» в Гибралтар. Лафейяд и герцог Вандомский одерживают победы в битвах, но ситуация в Баварии резко меняется не в пользу Франции. Виллар, который не ладит с курфюрстом, счастлив оттого, что его посылают на другой фронт, в Севенны. Увы, Марсен, который является его преемником, не способен остановить продвижение Мальборо, а Таллар, прибывший с подкреплением, — тактик не лучше Марсена. Теперь Мальборо бессовестно опустошает Баварию, затем с помощью Евгения Савойского разбивает наголову при Хёхнггедте 50-тысячную армию, которой «командуют», если можно так сказать, курфюрст, граф де Таллар и де Марсен (13 августа 1704 года). В «Дневнике» Данжо, там, где стоит число 21, занесена следующая запись: «Король, идя к мессе, нам сказал, что получил грустные новости из армии Таллар а… Почти все пехотные части армии Таллар а погибли или были взяты в плен; 26 наших батальонов сдались в плен, как и 12 драгунских эскадронов, которые там были… Битва длилась с восьми часов утра до ночи… Король переносит это несчастье с невообразимой твердостью, невозможно выказать больше смирения перед волей Господа и большей силы духа, но он не понимает, как могли 26 французских батальонов сдаться в плен,.. Противник признается, что он потерял 10 000 человек в этом сражении»{26}.

В 1705 году можно было бы сказать, что чаша весов заколебалась. Если эрцгерцога встречают восторженными возгласами в Барселоне и признают в Валенсии и в Мурсии, армии старого короля оправились, несмотря на неудачи. На севере Виллар заставляет Мальборо терпеть поражение за поражением, форсирует Виссембургские укрепленные линии (июль), пресекает все попытки коалиционных войск к вторжению в Шампань. «Это одна из лучших военных кампаний генерала Виллара»{250}. А 1706 год является «верхом несчастий Франции»{258}. Виллар осуществляет удачный поход в Германию, герцог Вандомский удерживает Италию до весны, но затем с апреля по сентябрь жестокие неудачи следуют одна за другой: 16 апреля лорд Голуэй овладевает Алькантарой (в июне — Саламанкой, и вот открыта дорога на Мадрид!). 23 мая Вильруа плохо расставил свои войска: наше правое крыло должно было вынести весь вражеский натиск. Были даже героические поступки, как у герцога де Гиша, выступившего во главе атакующего гвардейского полка. Мы потеряли только 4000 человек. Но события, которые тотчас же последовали, были ужасными: Брабант и Фландрия подверглись нашествию, психологически это было очень тяжело; наконец, новые события усугубили создавшееся бедственное положение. Людовик XIV и Шамийяр решают, совершенно логично, отозвать герцога Вандомского, чтобы он со своими войсками защитил то, что осталось от Нидерландов. Но как только герцог Ванд омский уехал, Франция потеряла в течение нескольких месяцев Миланскую провинцию, Пьемонт и Савойю. Все это произойдет в сентябре, когда Версальский двор в тревоге дожидался новостей из Турина. 7 сентября принц Евгений, армия которого была укреплена прусскими батальонами, разбивает наголову у стен столицы Пьемонта армию, которой «командуют» герцог Орлеанский, герцог де Лафейяд и маршал де Марсен. Отныне один за другим падут все наши опорные пункты: Мантуя, Модена, Касале, Кивассо. Французская армия откатывается к Пинероло. После Хёхпггедта и Рамийи Турин будет третьим серьезным поражением в течение этих двух лет.

Тысяча семьсот седьмой год был более благоприятным, как будто чередование побед и поражений должно было стать правилом в этой странной войне. Герцогу Ванд омскому нетрудно удерживать Фландрию, так как здесь на фронте временное спокойствие. Граф де Форбен и Дюге-Труэн ведут замечательную корсарскую войну{274}. Виллар одерживает победу над имперцами в сражении при Штольхофене (22 мая). Принц Евгений и герцог Савойский вынуждены снять осаду Тулона (август). И особенно сильно все меняется в Испании начиная с 25 апреля благодаря победе при Альмансе в Мурсии. Не очень обычная ситуация сложилась у герцога Бервика, маршала Франции, по рождению англичанина (незаконный сын короля Якова II Стюарта), которому было поручено разбить лорда Голуэя, британского генерала, по рождению француза (эмигрировавший гугенот, который имеет официальное имя Анри маркиз де Рювиньи), чтобы навязать противнику французского кандидата на трон Испании! Положение «Карла III» пошатнулось: в мае Валенсия подчинилась Филиппу V, англо-португальцы сдали Сарагосу. В октябре герцог Орлеанский овладел городом Лерида и стал дожидаться падения крепости (ноябрь). Архиепископа Парижа беспрестанно требует король. Людовик просит его отслужить большой молебен во славу Господа по поводу победы при Альмансе, второй молебен — по поводу празднования рождения принца Астурийского, третий молебен — по поводу взятия крепости Лерида. Вот таким образом до парижан доходит информация о том, что у молодого короля Испании вновь появилась надежда.

Тысяча семьсот восьмой год приносит — как будто выполняя волю злого рока — мало приятных вестей в Версаль. Как в 1706 году много разочарований и сменяющих одно другое несчастий. Единственной оказией для большого молебна во славу Господа было взятие Тортосы будущим регентом: этот подвиг совершен 11 июля 1708 года, в тот же день мы потерпели серьезное поражение в Нидерландах. А сверх этого при дворе шепчутся о том, что герцог Орлеанский тайно вступил в сговор с англичанами, надеясь стать королем Испании. Итак, даже если племянник Людовика XIV был просто-напросто оклеветан, его победа отравлена горечью. Впрочем, поводы для разочарований множатся. Якобитская попытка высадки в Шотландии, предпринятая графом де Форбеном со своей эскадрой, дошедшей до Эдинбурга, не увенчалась успехом из-за недостаточной подготовки (март — апрель). Фландрская кампания имела гибельные последствия. Старый король, вместо того чтобы доверить судьбу Бельгии и Северной Франции одному только герцогу Вандомскому, имел неосторожность объединить герцога Вандомского с герцогом Бургундским. Это было самое несовместимое объединение, какое только можно себе представить. Герцог Вандомский всегда жил полнокровной личной жизнью, герцог Бургундский — ханжа, предпочитающий лучше пойти на молебен, чем заседать на военном совете. Оба гордецы, но их различное тщеславие в сочетании с этой гордостью делает их противниками. Герцог Бургундский ничего не понимает в войне, а герцог Вандомский — старый солдат. Шамле организовал поход в лучших традициях Лувуа, то есть детально разработав план операции, но король не сумел определить, кому из двух герцогов должно принадлежать верховное командование.

Наша армия, находясь в таком положении, должна будет возле Ауденарде вступить в бой с войсками Мальборо и принца Евгения. Сражение началось не по приказу на малопригодной местности. В основном натиску подвергается наше правое крыло, а само сражение разбилось на семь-восемь отдельных битв. В этом сражении, длившемся с восьми утра до позднего вечера, мы не выигрывали, но и не проигрывали. Было всем хорошо известно, что герцог Вандомский умеет отлично импровизировать, прекрасно увлекать людей и способен изменить самую критическую ситуацию. Но в вечер после Ауденардского сражения герцог Бургундский решил отступать в направлении Гента. Этот отход с занимаемой позиции, который вначале воспринимался как нежелание продолжать сражение, превратился в беспорядочное бегство (11 июля). Герцогу Ванд омскому это отступление будет стоить двухлетней немилости, и это в тот момент, когда в королевстве не хватало полководцев, герцогу Бургундскому — презрения, умело скрываемого его дедом. Стране оно несло серьезную опасность, армии давало повод к деморализации, к счастью компенсированной к осени героической обороной маршала де Буффлера в Лилле (12 августа — 9 декабря).

Неутешительно положение и на Средиземном море. В 1707 году Неаполь перешел к эрцгерцогу. Английский флот лишил нас того превосходства, которое мы имели с 1676 года. Британцы берут Менорку в сентябре — октябре; Филипп V не подошел еще к концу своих испытаний. Все понимают, что Людовик XIV, не прекращавший с 1704 года изыскивать пути, ведущие к мирному урегулированию, стремится сегодня больше, чем обычно, к переговорам. Несмотря на своевременный приход в финансы генерального контролера Демаре, казна королевства истощена. Королевству еще предстоит пережить самое тяжелое испытание.

«Грозная зима» (1709)

К унизительному военному положению, к опустошенной казне, к переговорам, начатым в самый злосчастный час, прибавятся для королевства и короля ужасные бедствия зимы 1709 года, такой же суровой, как зимы 1693 и 1694 годов. В памяти нашего народа она осталась под названием «Грозная зима», которая по своим тяготам затмила зиму 1607/08 года.

Осень 1708 года была отмечена резкими контрастами. Шевалье де Кенси, например, писал: «До дня Св. Андрея (30 ноября) стоял в течение недели жуткий холод, а затем так потеплело, что нам показалось, что зима прошла»{88}. Сильное похолодание произошло в ночь с 5 на 6 января 1709 года, в день Богоявления. В Париже до конца месяца удерживается температура, близкая к 20 ниже нуля. Мадам Елизавета-Шарлотта запишет 2 февраля: «Только в одном Париже умерло 24 000 человек с 5 января по сей день»{87}. «Каждый день говорят о людях, которых убил холод; в поле находят мертвых куропаток, окоченевших от холода». Маркиз де Данжо, обычно такой сдержанный в своих выражениях, записывает: «ужасный холод», «жуткий холод» и, наконец, «чудовищный холод». Двор страдает от холода больше, чем Париж, поскольку Версаль невозможно нагреть. Сен-Симон сообщает, что вино замерзает, стоит лишь пройти через прихожую.

В городе больше не идут спектакли, не организуются никакие игры; лавки закрываются, даже парламент не заседает больше. Из деревень с трудом доходят печальные новости, так как дороги находятся в жалком состоянии. Не все провинции находятся в одинаковом положении: Бретань еще уцелела, но Анжу страдал от холода так, что у домашних птиц отваливались гребни{2}. Повсюду можно видеть лопнувшие стволы деревьев (на юге оливковые деревья не будут плодоносить в течение многих лет), виноградники вымерзли, повреждены фруктовые деревья. Мороз нарушил лодочный промысел и заблокировал все водяные мельницы. Устояли только озимые; вторичная волна холода убьет их.

До 24 января хлеба были предохранены от холода снегом. Но в последнюю неделю января опять наступает обманчивое потепление, за которым следует ужасный холод, наступивший 31 января; 15 февраля опять отпустило, затем новое наступление зимы, наконец, окончательное потепление наступило 15 марта{210}. Покрытая ледяной коркой, замурованная в почве, промерзшей на метр глубиной, пшеница была загублена.

Французы повторяют, что не одни они были подвергнуты этому испытанию: положение, говорят, «такое же во всех соседних государствах»{26}, в частности, в той же Голландии, из-за которой продолжалась война. Французам есть что есть, и едят они почти досыта. Или, скорее, у них было бы достаточно еды, несмотря на посредственный урожай 1708 года, если бы каждый сохранил свой небольшой запас и если бы владельцы самых богатых продовольственных складов проявили мудрость и почти героизм и продавали урожай только по нормальной цене уполномоченным короля, армейским поставщикам или благотворительным организациям. Ведь повышение — это бесконечная спираль: в Гонессе одно сетье (мера жидкостей и сыпучих тел. — Примеч. перев.) пшеницы в сентябре 1709 года стоило в восемь раз дороже, чем в марте 1708 года. Все несут за это ответственность — крупные, средние и мелкие торговцы, интенданты, занимающиеся продовольствием для армий, городские советники, заботящиеся о продовольствии для города. Спекуляция причиняет больше зла, чем три волны холода.

Тогда, в апреле — сентябре, прокатились вполне объяснимые «волнения» и грабежи по всему королевству. В апреле грабят «зерно интендантов и в Бордо, и в Бове… и в Ножан-сюр-Сен, в Орлеане и в других местах, не исключая Парижа»{97}. В начале мая «волнения», «сборища», «беспорядки» участились во всем королевстве. 4-го сотня лодочников из Гренуйер, вооруженная собственными баграми, напала на рынок в Сен-Жермен-де-Пре, хотя он охранялся французскими гвардейцами{97}. Но, как говорит пословица, «не все то падает, что шатается»; если не так, то «пиши пропало!»[114]. Репрессиями не избавиться от такого кризиса. Король это знает и, научившись на предыдущем кризисе 1693 года, использует все возможные средства, чтобы помочь своим подданным.

Старый король держит крепко в своих руках штурвал, и в этом его большая заслуга. «Очень легко руководить королевством из своего кабинета, опираясь на записи-подсказки; но нелегко противостоять половине Европы, проиграв пять крупных сражений и пережив страшную зиму 1709 года»{112}. Как и в 1693 году, Людовик XIV отдает приказ интендантам, чтобы провинции, которые не очень сильно пострадали, посылали зерно тем, кто находится в самом отчаянном положении. Всегда предпринимались меры против спекулянтов начиная с 1694 года{97}, теперь они ужесточились. Данжо записывает 28 апреля: «Только что издан указ короля, на который возлагают надежду, что он поможет хотя бы частично искоренить зло, причиняемое дороговизной зерна. Будут даже устраивать обыски в провинциях королевства, чтобы составить точное представление о количестве зерна в каждом городе и в каждом селе; давшие неточные сведения будут приговорены к галерам и даже к смертной казни; в случае необходимости половину зерна будут отдавать тем, кто донесет на укрывающих свой запас зерна, и он должен будет заплатить штраф в 1000 франков»{26}. Приказано продавать зерно на рынке, запрещено торговать дома. Правительство предписывает властям через посредство суверенных палат навести порядок, «пристроить каждого из их бедняков, чтобы их кормили»{210}. Те бедные, которые ютятся в городах, должны вернуться в свои приходы; и только калеки и неизлечимые больные будут помещены в больницы, находящиеся поблизости. В Париже в сентябре будет более 4000 больных в Отель-Дье (в три раза больше нормального количества) и 14 000 человек в Главном госпитале!{214} Ситуация в столице действительно принимает угрожающие размеры. Бродяг здесь теперь так много, что король открывает — чтобы их занять и накормить — общественные работные дома, которые, кажется, предвосхитят национальные работные дома 1848 года. Но власти забыли, что не очень хорошо собирать столько маргиналов и не позаботиться о том, чтобы иметь возможность сдерживать их, организовать их. Это скопление вызвало бунт среди нищих в Париже, и нужно было прекратить работы (предписанные королевской декларацией от б августа). В неподходящий момент этих умирающих от голода людей собрали в таком количестве. Закрывали магазины на многих улицах, и это длилось до вечера{201}. Мятеж начался 12 августа у ворот Сен-Мартен, где общественный работный дом отказал в работе большому количеству людей (4000 рабочих сверх положенного количества), к этой толпе по дороге присоединились безработные лакеи и грабители булочных; в этом мятеже участвовало около 10 000 человек. Оттесненные французские гвардейцы многократно стреляли в толпу; все это могло окончиться печально без вмешательства маршала Буффлера и герцога де Грамона. «Они вышли из кареты, говорили с народом, бросили толпе деньги и пообещали рассказать королю о том, что народу обещали дать хлеба и денег (3 су и буханку хлеба) и ничего не дали. Тотчас же бунт прекратился. Люди стали бросать вверх свои шапки, крича: «Да здравствует король, хлеба, хлеба!» Мадам это событие комментирует так: «Парижане все-таки хорошие люди, они так быстро успокаиваются»{8}.

Спокойствие царило не всюду и устанавливалось не окончательно. Волнения опять вспыхнули осенью, в сезон, когда наблюдается наибольшая смертность. Людовик XIV предпринимает меры, которые являются более широкомасштабными и еще более впечатляющими, чем меры, предпринимавшиеся им в 1693 году. Королю удалось положить конец голоду прежде всего тем, что он ввел строгий режим экономии, послал корабли за зерном в далекие страны, призвал духовенство и милосердных христиан оказывать помощь голодающим. В начале июня двор узнает, что Его Величество опять отсылает, как и в 1689 году, на Монетный двор «свой золотой сервиз, тарелки, блюда, окладные венцы»{87}. Нужно, чтобы его подданные знали, что монарх разделяет их участь, помогая вынести испытания и войну. Придворных тоже призывают отдать свою посуду из серебра ювелиру короля де Лоне; приказано сообщать королю имена дарующих.

Первоочередной задачей военно-морского флота, как и в 1693 и 1694 годах, является доставка в королевство зерна. Переговоры ведутся с Генуей. Англичанам перерезаются пути возвращения из Смирны. Привозится африканское зерно. Возможно, Поншартрен страдает от нехватки военных кораблей, но ему очень помогают предприимчивые моряки, такие как шевалье де Па или как Кассар. С апреля 1709 года по осень 1710 года в Тулоне идут постоянные приготовления к бою. В 1709 году Жак Кассар, один победивший пять крейсировавших английских кораблей (29 апреля), приводит в Марсель 25 кораблей, везущих зерно из Туниса. В следующем году он отбивает у залива Жюан 84 корабля из каравана судов, идущих из Смирны (Измира), и приводит в Тулон их и еще 2 британских корабля, которые он захватил по пути{274}. Прованс спасен от голода.

Король не только мобилизует моряков, но и привлекает целый ряд помощников, состоящих наполовину из людей, занимающихся государственными делами, и наполовину из духовенства, которые повинуются его приказам и которые вскоре уже могут, пользуясь поддержкой приходских советов, членов религиозных братств, всех богатых и щедрых католиков, активно и эффективно жертвующих на общее дело, значительно возместить нехватку продовольствия. Эти общие приюты, о которых в наше время сказано столько плохого, представляют собой довольно разветвленную сеть домов призрения для приема бедняков. Под давлением интендантов кюре и уважаемые прихожане в знак солидарности платят налог 2 су с каждого ливра, получаемого с земельных владений, с арендной платы и с платы, получаемой за сдачу внаем жилья. На эти деньги власти покупают зерно и кормят обездоленных людей, которых в каждом приходе должны были занести в список. Во многих местах стали кормить бесплатно бедняков супом. В Мант-ла-Жоли городские власти мобилизовали для этого «знатных дам». Их «супы и бульоны» стоили от 25 до 30 франков в день, а в количественном отношении составляли «400–500 полных разливных суповых ложек» и обеспечивали в течение восьми месяцев — до урожая 1710 года — жизненный минимум для самых бедных{210}.

Епископы по всей Франции развивают бурную деятельность. 10 июля 1709 года Эспри Флешье, известный Нимский епископ, рассылает пастырское большое письмо «по поводу нехватки зерна и страха перед голодом»{39}. «Самая долгая и тяжелая зима из всех зим, какие обычно бывают, разорила и города, и сельскую местность… Погибли стада скота в своих хлевах… Вы несколько месяцев подряд испытывали страх, но надежда не покидала вас, и вы рыли землю, тщетно пытаясь найти в ней то, что там должно было вырасти… И богатые и бедные испытали внезапный страх из-за того, что у них может не быть хлеба». Епископ напоминает о Провидении и призывает паству возлагать надежду на Господа. Затем он возвращается на землю и изобличает тоном пророка эгоизм и корыстолюбие, а также спекулянтов и бунтующих из-за голода. И призывает затем к милостыне: «Это и милосердие и справедливость одновременно». «Справедливо, чтобы каждый по мере своих сил и возможностей помогал своим братьям». Пусть каждый, а богатый и получающий прибыли должны быть впереди, постарается помочь ближнему своему. В атмосфере набожности, ставшей еще большей в результате Контрреформы, такие послания епископов бесценны.

Такой же бесценной является инициатива крестьян. Этот простой люд, который мы считаем косным, полон жизненной силы и способен проявлять большую инициативу: крестьяне весной 1709 года, чтобы спастись, посеяли ячмень, который должен был удовлетворить нужду в зерне. Демаре запретил посев яровой пшеницы. И тут наши сельчане прибегли к ячменю. Так как произошла аэрация и фрагментация почвы, облегчившие доступ азота, урожай предполагался от 30 до 40 центнеров с гектара, в три или четыре раза больше нормы{210}. Кюре Франции могут напоминать на проповеди известное изречение: «На Бога надейся, но сам не плошай».

Враг отвергает мир

Если бы Людовик XIV был королем-гордецом, стремящимся только к собственной славе, как некоторые хотят его представить, он не заботился бы так о том, чтобы помочь своему народу в несчастье. Если бы он был поджигателем войны, империалистом, как утверждается все в тех же измышлениях, он упорствовал бы и продолжал войну до победного конца. Королевство и его провинции, завоевания этого королевства, Испания и ее молодой король, ее итальянские провинции и Вест-Индия не имели бы более неистового защитника, чем он.

Сегодня всем понятно, чем отличается Людовик XIV от Вильгельма Оранского, который всегда страстно желал воевать, продолжать войну, продолжать ее какой бы ни была окружающая обстановка. Людовик XIV, гораздо лучше умеющий владеть собой, был способен справиться со своими политическими страстями, обуздать законные амбиции, предпочесть престижу короля Франции настоящий мир, предложенный королевству Франции.

Уже в 1704 году, после второй битвы при Хёхиггедте, он начал полуофициальные переговоры с Голландией. В 1706 году после Рамийи и Турина он снова вносит мирные предложения через посредство графа де Бержика и пенсионария города Гауды Вандер-Дюссена. Но Антон Хайнсиус занимает непримиримую позицию, подбадриваемый успехами коалиционных войск, и отвергает предложения, сделанные Торси, согласно которым Филипп V отказался бы от мадридского трона и получил бы в качестве утешения управление Неаполем и Сицилией. На следующий год условия изменились, так как император держит в своих руках Неаполь, но, поскольку герцог Бервик вновь укрепил положение Филиппа V, эмиссары Людовика XIV надеются, что голландцы примут условия «герцога Анжуйского» в обмен на «исключительные выгоды для их коммерции с Вест-Индией»{103}. Хайнсиус упорствует, он хочет, чтобы Филипп V отказался от своего царствования в Испании и в ее американских владениях.

Неудача, постигшая французов во Фландрской кампании в 1708 году, обязывает старого короля пойти на очень большие уступки. Состояние его армий и особенно королевства, а также государственных финансов вынуждает Людовика XIV добиваться мира если не любой ценой, то, по крайней мере, пренебрегая самолюбием. «Мы не имеем права, — пишет Фредерик Массон, — быть разборчивыми в выборе посредников. Берем то, что есть, а есть некий человек по имени Петтекум, агент герцога Гольштейн-Готторпского. И какой бы канал ни был задействован, от голландцев получаем один и тот же ответ: надо прежде всего, в качестве предварительных условий, чтобы были отданы Испания, Вест-Индия, Миланская провинция и Нидерланды и чтобы был заключен торговый договор»{103}. Король принимает эти драконовские условия. Маркиз де Торси просит на этом основании открыть мирную конференцию. Наш уполномоченный президент Руйе должен будет потребовать сначала прекращения военных действий. Если будет надо, кроме Испании, Бельгии и империи он откажется за Филиппа V от Тосканы и Сардинии, сохраняя за ним право на обе Сицилии. Голландцы должны поразмыслить над тем, что значило бы для них восстановление империи Карла V в пользу венского Габсбурга. Пусть они знают, какой ценой король Франции хочет добиться мира: вернуться в том, что касается императора, к условиям Рисвикского договора, признать в Лондоне королеву Анну и Act of Settlement (Закон о престолонаследии), даже выслать из Франции бедного Якова III. 5 марта 1709 года Руйе уезжает с этими директивами, полностью направленными на уступки.

Деятели Хайнсиуса имеют прямо противоположные инструкции. К президенту Руйе посылают эмиссаров, не наделенных властью. Ему говорят, что Людовик XIV не сможет гарантировать, что Филипп V подпишет договор. Ему говорят, что Соединенные Провинции не могут решать за Англию. Уверяют, что император не будет удовлетворен простыми положениями Рисвикского мира: нужно, конечно, вернуться к условиям Вестфальского договора. Франция должна, по крайней мере, уступить Нижний Эльзас. Англия пожелает Дюнкерк, король Пруссии — Невшатель. Людовик XIV должен будет отдать герцогу Савойскому его владения. И ему надо будет отказаться от своей северной границы, оставить Ипр, Конде, Турне, вплоть до Мобежа, и даже Лилль. Герцогу Лотарингскому отдадут в качестве компенсации Туль и Верден. Французские протестанты наконец вновь обретут свою национальность, свободу и имущество. Эти первостепенные требования (есть другие, менее важные) не являются полной гарантией прекращения военных действий, a — ad referendum — должны быть представлены на рассмотрение ассамблеи. «Нужно будет узнать мнение министров Англии и империи, и, если судить по резонансу от этой первой конференции в Гааге, Франция не выйдет так легко из создавшегося положения»{103}.

Голландцы, вероятно, думают, что подобные предварительные условия заставят отказаться от мира. У них неверное и стереотипное представление о короле Франции. Людовик XIV, будучи в курсе всех бедствий, из-за необычайно неблагоприятных погодных явлений и из-за сочувствия к страданиям своих подданных, принимает «эти неслыханные условия». Он хочет сохранить только Страсбург и обеспечить своему внуку Неаполь и Сицилию. Но вот депутаты Соединенных Провинций выставляют французскому уполномоченному представителю новые требования. Подразумевается, что Людовик XIV прервет переговоры. Но он еще раз принимает условия, пытаясь только спасти Лилль и обеспечить Филиппу V обе Сицилии. Голландцы устроят еще одну преграду: «Им нужна вся испанская монархия, а не остановка военных действий».

Можно ли в это поверить? Король Франции, этот гордый монарх, прежний защитник христианства, еще раз уступает — настолько он сегодня жаждет мира. Он готов отдать Турне, Лилль, Мобеж, согласен уничтожить Дюнкерк, возвратиться к Мюнстерскому договору и выгнать Якова III. Он удовольствуется одним Неаполем для Филиппа V. В обмен на такие уступки Людовик хочет получить быстрый ответ. Впрочем, при каждом откладывании голландцы становятся все более требовательными. Апрель уже почти прошел; а с ним заканчивается и зимний сезон. Что делает Торси? Он намерен поехать лично, вопреки правилам, просить мир у победителя. Он рискует и как человек (из-за отсутствия охранной грамоты), и как министр: «министр, который подписал бы такой договор, потерян для настоящего времени и обесчещен в истории»{103}, но патриотизм подталкивает его к этому поступку, а доверие старого монарха служит ему заменой чести сегодня. Этот отказ от малейших признаков гордости, который мы наблюдаем у монарха и у его министра, можно расценивать как проявление редкого героизма.

Людовик думает, что маркиз де Торси может повлиять на пенсионария Хайнсиуса, создать прочную основу для дискуссии, помешать голландцам все время менять свои условия, может добиться уменьшения потерь. 29 апреля на совете была утверждена поездка министра. 6 мая Торси прибыл в Гаагу. С 6 по 28 мая в этой столице разыгрывается карта почти всей Европы. Пенсионарий не один; Мальборо и Евгений Савойский здесь с ним рядом, все трое готовы подвергнуть Францию унижению. За ними идут посланцы менее значительных союзников. Это «стая воронов», стремящихся растерзать, как будто французская нация — уже не живые люди, а трупы. Каждый день коалиция, не отступившая от нидерландской манеры поведения, выдвигает новое требование, причисляя себе то лишнюю провинцию, то очередной город. Через три недели, тяжелейшие для французов, коалиция записала черным по белому 40 пунктов, названных «гаагские прелиминарные условия»: Людовик должен признать эрцгерцога как короля «Карла III» с правом на полное наследование Карлу II. У «герцога Анжуйского» остаются два месяца, чтобы самому уйти «со сцены», иначе коалиция союзников и король Франции «должны будут принять совместно соответствующие меры». А пока Людовик должен лишить своего внука военной и финансовой помощи и отозвать своих советников. Никакой французский принц никогда не будет царствовать в Мадриде. Французам должна быть абсолютно запрещена торговля в Испанской Вест-Индии. Франция должна отдать Кель и Страсбург, Брейзах и Ландау и сохранить в Нижнем Эльзасе только свои права на префектуру Десяти городов. Людовик обязуется признать королеву Анну и протестантское наследование в Англии, отказаться от Ньюфаундленда и от всех заокеанских завоеваний в британских владениях. Франция должна ликвидировать все укрепления Дюнкерка и засыпать его порт, изгнать претендента, согласиться на торговый договор, выгодный для Великобритании.

Людовик XIV обязан отказаться от Нидерландов, уступая Вёрне, Ипр, Менен, Конде, Турне, Мобеж и Лилль. Франция возвратится к таможенному тарифу 1664 года, отдаст Савойе захваченные. земли и возместит ей в какой-то степени убытки. Пруссия, Имперские округа, герцог Лотарингский оставляют за собой право представить свои требования во время общей мирной конференции.

В обмен Франция получает лишь перемирие на два месяца, предназначенное не для залечивания ран, а для того, чтобы срыть свои форты на Рейне, уничтожить порт Дюнкерка и принудить — даже силой оружия — Филиппа V покинуть свое королевство. Торси чувствует, что он не может идти дальше в своих уступках. Он уступил то, что мог по инструкциям уступить, «даже Лилль, даже Неаполь, даже Дюнкерк». Но он знает или догадывается, что враги потребовали невозможное: обязать любящего деда лишить владений внука, который ни в чем не провинился. Двор, настроенный миролюбиво или даже слишком миролюбиво, воодушевляется духом патриотизма, жаждет взять реванш и подталкивает короля и его министра пересмотреть бессовестный ультиматум Гааги.

Людовик XIV дошел до крайней степени унижения. Теперь только его верноподданные, его разбуженные подданные должны ответить за него: «Non possumus» — «Мы не можем».

Глава XXVII.

ПРОБУЖДЕНИЕ ФРАНЦИИ

Если Господь нам окажет милость проиграть еще одну такую битву, Ваше Величество может считать, что враги Вашего Величества уничтожены.

Виллар

Бедствия, вызванные погодой, сблизили старого короля и его народ; не будь голода 1709 года, Людовик не сделал бы столько уступок. Но глупая и преступная непримиримость наших врагов заставит Францию сделать новое усилие. Оно выразится в широкой мобилизации умов и сердец, которая завершит единение всего народа и монарха.

Обращение 12 июня

Король, который подотчетен одному лишь Господу Богу, единовластный правитель, вершитель судеб войны и мира обратится 12 июня по-человечески просто к своим подданным, привлечет их к участию в своей политике. Этим необычным приемом обращения к подданным с письмом-воззванием, которое губернаторы провинций и интенданты обязаны были распространить повсюду (епископы получили текст более сжатый), Людовик XIV привносит довольно значительную долю демократии в свой режим абсолютной монархии. Этот старый человек всегда умел приспособиться к наисложнейшей ситуации. И сегодня он не упустит одну из последних возможностей спасти королевство; надо, чтобы французы поняли, что продолжение войны не зависит от короля, оно зависит только от недоброй воли врагов.

«Надежда на скорый мир, — пишет старый король, — была повсеместна в моем королевстве, и я считаю своим долгом ответить на верность, которую мой народ проявлял по отношению ко мне в течение моего правления, словами утешения, которые ему раскроют причины, все еще мешающие получить желанный мир, который я хотел ему дать. Чтобы установить этот мир, я уже принял условия, которые прямо противоположны безопасности моих приграничных провинций; но чем больше я выказывал сговорчивости и желания рассеять подозрения у моих врагов, которые делают вид, что сохраняют эти подозрения по отношению ко мне, моей силе и моим замыслам, тем больше они предъявляли требований». Эти требования не были направлены на заключение длительного мира или на установление международного спокойствия, а предъявлялись исключительно для того, чтобы зажать Францию в кольце и обеспечить в будущем ее захват, давая в обмен на это обманчивую передышку, окончание которой зависело только от наших врагов.

«Я не стану повторять, — продолжает Людовик XIV, — те инсинуации, из которых следовало, что я должен присоединить мои силы к силам коалиции и принудить короля, моего внука, отречься от престола, если он не согласится добровольно жить отныне не как государь, но довольствоваться жизнью частного лица. С природой человека несовместимо даже подумать, что у них могла появиться такая мысль: предложить мне вступить с ними в подобный альянс. Но хотя моя нежность по отношению к моим подданным не меньше, чем та нежность, которую я испытываю по отношению к моим собственным детям, хотя я разделяю все то горе, которое война принесла моим подданным, проявившим такую верность, и хотя я показал всей Европе, что я искренне желал бы дать мир моим подданным, я убежден, что они сами воспротивились бы получить этот мир на тех условиях, которые в равной мере противоречат справедливости и чести французской нации».

Король рассчитывает на полную поддержку своего народа, привлекаемого путем такого негласного референдума к выбору решений, связанных с большой дипломатией. Он полностью полагается «на милость Господа». «Я пишу архиепископам и епископам моего королевства, чтобы они еще с большим усердием молились в своих епархиях; и я хочу также, — пишет монарх, — чтобы мои подданные, проживающие на вверенной им территории, знали, что у них уже был бы мир, если бы только от моей воли зависело получение ими того блага, крторое они желают получить по справедливости, но которого надо добиваться новыми усилиями, потому что те огромные уступки, на которые я собирался пойти, оказались бесполезны для установления общественного спокойствия»{97}.

Этот прекрасный текст, это волнующее послание еще и искусно написано. В переговорах голландцы перешли дозволенные границы. Никакой добропорядочный француз не может допустить, чтобы его король был вынужден сражаться со своим внуком. Даже Мадам Елизавета-Шарлотта, оставшаяся до мозга костей баваркой, возмущена. Она написала 22 июня: «Эти предложения слишком похожи на варварские. Желать, чтобы дед набросился на внука, который всегда был послушным и подчинялся ему, достойно варвара и язычника. Такое я не могу перенести. Я убеждена, что Господь накажет тех, кто это придумал»

И народ Франции откликается на призыв короля и мобилизует свои силы. Трех месяцев достаточно, чтобы исправить, по крайней мере на время, военное положение. На письме-воззвании стояла дата «12 июня»; 12 сентября королевство было почти спасено. Побуждаемые монархом и народом, генералы казались изменившимися, не такими как прежде. Де Безон, прежде очень умеренно оказывавший помощь Филиппу V, решил послать четыре батальона в помощь Испании. Луи-Шарль де Отфор маркиз де Сюрвиль, находясь в осажденном Турне с конца июня, удерживает эту крепость в течение месяца, до 29 июля. 31 августа он все еще отказывается сдать цитадель не на почетных условиях. Он сдается лишь в ночь со 2 на 3 сентября, когда его сильно поредевший отряд получил разрешение «возвратиться во Францию со всем своим оружием, знаменами и даже с артиллерией». А до этого генерал принял решение «взорвать крепость, ночью пробраться в город, перебить охрану одних из ворот и таким образом выйти из города, оказавшегося в руках врага, и весь его гарнизон пообещал ему выполнить его славный, но опасный замысел»{97}. Окруженный превосходящими силами врага, маркиз де Сюрвиль удерживал крепость в течение 57 дней. Отец Ансельм сообщает еще, что маркиз де Сюрвиль использовал, чтобы дольше сопротивляться, «свою посуду из серебра для изготовления монет в 20 или 25 су»{2}.

Седьмого августа Ноай одержал несколько побед на Каталонском фронте. 26-го граф дю Бург разбил наголову де Мерси при Румерпггейне, оставив на поле боя убитыми и ранеными 7000 врагов, и спас этим Верхний Эльзас. Через два дня после этого Дийон, овладевший Бриансоном, обратил врага в бегство. 2 сентября Ноай выиграл еще одно сражение неподалеку от Жероны. Наконец, 11 сентября при Мальплаке состоялась последняя битва, навязанная союзниками, Мальборо и принцем Евгением, которая серьезно встревожила всех. Союзники не уйдут с поля боя. Они будут, согласно предубеждению тех времен, номинальными победителями. Но их потери будут намного больше, чем наши; и маршал Буффлер, который заменит раненого командующего Виллара, отведет войска с поля боя в полном порядке.

Народная песенка «Мальбрук (искаженное имя Мальборо. — Примеч. перев.) в поход собрался», которая появилась почти тотчас же, рассказывает об этом сражении. Битва при Мальплаке «была самой кровавой и самой ожесточенной за все время царствования Людовика XIV»{88} и ознаменовала собой (в какой-то степени) конец победоносной стратегии непобедимого до сих пор Мальборо.

Надежда зарождается вновь в Мальплаке

Виллар получил от короля 15 марта 1709 года командование большой Фландрской армией, той армией, на которую возлагалась последняя надежда: она должна была остановить вражеское вторжение на территорию Франции. Возможно, здесь больше бы подошел герцог Вандомский, но этот принц был пока в немилости. А маршал Виллар, которого поддерживали маркиза де Ментенон и Шамийяр, пользовался полным доверием монарха. Людовик прекрасно знает его недостатки, его неуемное тщеславие (в июне, когда придворные жертвуют своей серебряной посудой, Виллар просит — конечно, не прямо — то пэрство, то место камергера); но Людовик также знает, как Виллар храбр, как он хорошо ведет наступление, как этот полководец умеет увлекать за собой людей; и, наконец, король знает и такие его недостатки, которые превращаются в достоинства. Маршал был иногда способен, прибегая к фанфаронству, поднять моральный дух войск, привести в замешательство или обмануть противника.

Ситуация, в которой он оказался, была очень трудной; и вскоре он вышел из нее наилучшим образом. В невероятно нищенском положении пребывали объединенные войска, находившиеся около Камбре. Армия в его казармах страдала от голода гораздо больше, чем гражданское население. На смену жестоким холодам пришли проливные дожди, Размытые дороги делали ненадежными поставки продовольствия. Нашим батальонам, нашим эскадронам всего не хватало: продовольствия, денег, лошадей. Слухи о заключении в скором времени мира обескураживающе подействовали на офицеров. Зато численный состав войск был нормальным, младшие офицеры и войска сохранили высокий моральный дух. Вот поэтому Виллар не обманывал, когда писал маркизе де Ментенон 3 апреля: «Я осмелюсь вас заверить, мадам, что у короля будет хорошая армия, которая сможет противостоять врагам»{295}. Подобно королю и маршалу, маркиза понимала всю важность ставки. «Спасение государства, — напишет она 19 июня, — в ваших руках»; или еще: «Если вся Европа смотрит на вас с удивлением, подумайте о том, как на вас смотрим мы» (30 июня). Виллар же писал: «Мы накануне великого подвига, который может оказаться решающим для спасения государства… Я от французов требую только мужества, которое они почти всюду проявляют, а у короля прошу дать немного денег и хлеба для его войск… Я надеюсь, что все будет хорошо и что Господь нам поможет».

Виллар не перестает повторять маркизе (с которой у него непринужденные отношения), что все должно решиться этим летом: нужны либо выгодные переговоры, либо решающая победа. В обоих случаях надо стоять на своем. Чтобы стоять на своем, генеральный контролер должен найти необходимую сумму денег, а военный министр должен снабдить войска хлебом. Париж делает все, что может; несмотря на это, у армии продовольствия осталось на три дня (sic — так). Тогда Виллар прибегает к крайним средствам: в конце мая он «заставляет взять насильно во всех городах провинции Артуа и Фландрии около 10 000 мешков зерна; работали день и ночь, чтобы их перемолоть». Ибо не только изголодавшаяся армия теряет свою боеспособность и подвижность, об этом положении доходит информация до врага, и он принимает во внимание нашу нехватку продовольствия.

Когда милорд Мальборо и принц Евгений готовят свое наступление на 23 июня, они чувствуют себя очень уверенно. Их оптимизм (а пока не всем известно, что он уже неуместен) оказал давление на переговоры в Гааге и способствовал разрыву. С французской стороны Виллар располагает большой свободой действий. Король просит его прежде всего держать оборону на линии Шельды. Это не то, к чему особенно склонен маршал; он ненавидит позиционную войну, ему нравится война мобильная. Но структура границы, директивы двора, недостаточный численный состав его армии и плохая работа интендантских служб убедили его в том, что необходимо держать оборону. Виллар в течение мая и июня хорошо укрепил линию границы и «запер ее на замок». 26 июня союзники прощупали наши оборонительные укрепления. И после нескольких обескураживающих стычек Мальборо и Евгений меняют тактику — Франция им не кажется больше такой незащищенной и такой открытой. И опять возврат к позиционной войне: враги планируют взять по очереди крепости Турне, Конде, Валансьенн». Мы знаем, как хорошо защищался Турне. Виллар в это время делает все, чтобы его боевые части не потеряли бодрость духа, находясь в бездействии. Если Турне падет, король ему разрешит пойти на решающее столкновение. А пока в армии довольствуются налетами, перестрелкой; Людовик XIV отпускает губернатора Фландрии, маршала Буффлера, в армию Виллара; Буффлер предложил свои услуги королю и согласился перейти под команду младшего по старшинству Виллара. 4 сентября оба маршала бросаются друг другу в объятия в Денене под возгласы приветствия своих войск. На следующий день Виллар отдает приказ к выступлению войск.

Ситуация кажется подходящей. Турне пал. Мальборо не осмеливается переходить линию Шельды в направлении Конде и Валансьенна. Он направляется в сторону города Моне с целью осады, подставляет свой правый фланг французам. Между Монсом и Баве, между лесом Сарта и лесом Ланьера есть проход «Мальплаке» (шириной в пол-лье), калитка во французское Эно. 9 и 10 сентября, роя день и ночь землю (особенно на востоке), наша армия очень сильно укрепила полосу обороны. Виллар как хороший стратег и хороший придворный в точности исполнил желание короля: искать решительного сражения, но не допустить рискованной ситуации и, конечно, не слишком провоцировать врага на такое сражение.

Когда утром 11-го начинается та знаменитая битва у границы, соответствующие позиции каждой армии были обусловлены их передвижениями: одно — полустратегического характера лорда Мальборо, другое — строго тактического характера, но искусно проведенное Вилларом. Виллар передвигал свои войска так, чтобы прикрыть Моне, Мобеж и Валансьенн, и вынудил союзников прекратить продвижение к востоку. В этот самый момент он принуждает врага атаковать. В те времена не знали лучшего приема. «Развертывание сил и диспозиция армии были самыми важными моментами в сражении. Это давало защитнику большое преимущество, так как он уже занимал свою позицию и развернулся наилучшим способом до наступления атаки»{159}.

В 7 часов 30 минут утра враги атаковали полк короля, наше левое крыло. В 8 часов обе армии открыли обоюдный артиллерийский огонь. 500 орудий врага повредили наши укрепления, потрепали наши батальоны, «потревожили» также (это стиль старых реляций) наши эскадроны, слишком близко расположенные от переднего края. Французская артиллерия, у которой было меньше пушек, чем у врага, все время вела ответный огонь, выпустила к вечеру 8000 ядер и почти израсходовала все свои запасы. Однако наше правое крыло, которым командовал маршал де Буффлер со своим помощником де Монтескью, очень сильно потрепало за три часа — от 9 часов до 12 часов дня — батальоны Мальборо и молодого принца Оранского.

Здесь фигурировала вся французская военная элита королевства, старые полки Пьемонта, Наварры и Пикардии, французские гвардейцы, швейцарская гвардия, за ними в боевой готовности находилась кавалерия дома короля. Пьемонтский полк потерял много людей. Свидетель пишет: «Я никогда нигде не видел, чтобы за такой короткий срок погибло такое количество людей»{166}. Даже Пикардийский полк отступил! Дважды спас положение полк Наварры. Зато на этом же крыле с удивлением и возмущением наблюдали за нарушением строя французскими гвардейцами. Три из четырех гвардейских батальонов, обойденных врагом с фланга, беспорядочно отступили и бросились под ноги лошадей королевской кавалерии. Враг, конечно, понес большие потери: голландские батальоны принца Оранского потеряли половину своего численного состава. В полдень грозное правое крыло французской армии все еще выглядит непобедимым. Позже маршал Саксонский будет упрекать Буффлера, что он был «пригвожден» к своим линиям обороны{95}. Он забывает, что враг в тот момент еще имеет численное превосходство в вооружении.

Дислокация на местности, на которой чередуются леса и просеки, небольшие равнины и невысокие холмы, была такова, что сражение проходило сразу в нескольких рядом расположенных местах, представляя собой несколько кровавых боев. С самого раннего утра левое французское крыло, которым командовал помощник Виллара Альберготти, генерал-лейтенант, подвергалось неоднократным нападениям со стороны 59-ти батальонов принца Евгения. Полк короля, атакуемый с 7 часов 30 минут двадцатью пушками с расстояния мушкетного выстрела, в какой-то момент поддался панике, но вовремя спохватился. Полки «Шампань», «Рен», «Шаро» и особенно «Ирландцы» сражались превосходно. Ближе к полудню принц Евгений, впрочем, слегка раненный и разочарованный тем, как сражался его крайний правый фланг, остался доволен своей лобовой атакой. Варьируя нападения, пытаясь многократно обойти с фланга, бросая в атаку свежие войска, не щадя себя, он очень сильно потрепал левое крыло французской армии. Наши пехотинцы почти не отступали, вновь и вновь поднимаясь по склонам плато, они получили подкрепление от маршала Виллара; а многочисленные штыковые контратаки показали принцу Евгению, что это сражение не было им выиграно. Конечно, как об этом сказал маркиз де Вогюэ{295}, эта битва при Мальплаке после четырех с половиной часов сражения к полудню не была проиграна. Положение французских войск может быть охарактеризовано как хорошее на правом фланге, как угрожающее на левом фланге и как неопределенное в центре. И в Фонтенуа, и в Маренго произойдет то же самое.

В этом сражении были ранены Альберготти и потом Виллар. Маршала пуля подкосила на передней линии. Он пытался продолжать руководить боем. Пришлось его эвакуировать в направлении Ле-Кенуа. Выведение из строя этого неутомимого военачальника, плохое прикрытие прохода Ла-Лувьер дали Мальборо возможность совершить прорыв. Мы оголили центр, послав подкрепление для левого фланга, и лишили его почти полностью пехоты. Мальборо собрал здесь, в центре, 15 английских батальонов и почти всю голландскую кавалерию. Тяжелая кавалерия, элитарное войско, опрокинула нидерландские эскадроны, но дрогнула перед британскими пехотой и артиллерией.

От полудня до трех часов длилась новая большая битва, кавалерийское сражение, происходящее между союзническими эскадронами и кавалерией королевского дома. Французские кавалеристы, лишенные поддержки пехоты и артиллерии, совершили чудо. Среди участвующих в кавалерийской атаке можно было видеть старого, семидесятилетнего графа де Гассиона, Претендента[115], герцога де Рогана, лучшего представителя старого дворянства; трижды союзники отступали. Если французские гвардейцы и полк короля нас разочаровали в предыдущей схватке, гвардейцы личной охраны сражались самоотверженно и потеряли в этот день больше трети своего численного состава — 40 офицеров и 400 рядовых кавалеристов. Увы! Каждая из этих героических атак натыкалась на британские пехотные части, построенные в каре и прикрываемые огнем батарей союзников. Наши кавалеристы должны были заслужить лучшую участь. Может, в моральном отношении они и одержали победу. Милорд Мальборо натолкнулся на совершенно не предполагаемое сопротивление. Его 110-тысячное войско не смогло остаться хозяином на поле битвы, сражаясь с 70 000 солдат Виллара. Поле боя будет им оставлено Буффлером, у которого к концу дня не будет возможности совершить решающий прорыв, да он и не захочет подвергнуться риску полного разгрома: у наших артиллеристов в резерве осталось всего лишь 400 пушечных ядер! Но, впрочем, это поле им не будет отдано с легким сердцем. Маркиз де Гоэсбриан, который стал командовать левым флангом после ранения д'Альберготти, готовится предпринять четвертую большую кавалерийскую атаку, и в этот момент маршал де Буффлер решает прекратить огонь.

Трудно назвать грустным словом «отступление» славный и кратковременный отход нашего 60-тысячного войска: на поле боя мы потеряли убитыми и ранеными около 10 000 человек. Де Монтескью уводит свои войска в направлении Баве. Барон Легаль и Пюисегтор ведут другие части в направлении Киеврена. Кавалерия прикрывает передвижение солдат и артиллерии. Не видно ни беглецов, ни отстающих{295}. Карабинеры были в хорошей форме, хотя провели много великолепных атак в этот день, и теперь согласились спешиться и присоединиться к пехотинцам и драгунам, чтобы в свою очередь прикрыть передвижение других кавалерийских частей{166}.

Уже 12-го французская армия снова готовится к сражению, в четырех лье от Мальплаке. Враг, у которого потери составляли 20 000 человек — в это число включены генералы и высшие офицеры, — не осмелится атаковать эту французскую армию. Враг даже оставляет поле боя. «Мертвые и умирающие отобрали его у живых; число лежащих на этом маленьком пространстве превышало 30 000… Двадцать тысяч раненых криками взывали о помощи, которую им невозможно было оказать при всем наимилосерднейшем отношении. Победитель испытал душераздирающую боль от этой мрачной сцены, и благодарственная молитва, которую Мальборо приказал петь своим победоносным войскам, звучала как похоронное пение»{295}. А были ли союзники действительно победителями?

Вечером после этой великой битвы шевалье де Кенси увидел возле Баве, на расстоянии одного лье от Мальплаке, «мертвого человека, который, видимо, дополз до этого места. У него не было пальцев на ногах. Конечно, в таком состоянии он не мог идти»{88}. А 26 октября Мадам пишет из Версаля: «Каждый день мы видим здесь офицеров на костылях»{87}. В эту трудную осень 1709 года ни мобилизация простых людей, ни налог кровью не кажутся пустым звуком.

Воздаяние чести доблестным полководцам, потерпевшим неудачи

В Мальплаке маршалы Виллар и Буффлер не одержали победу, но они вели себя так же героически, как Монтескью и несколько других военачальников. Виллар не побоялся, чтобы воодушевить французский левый фланг, броситься в атаку во главе карабинеров, пришедших для подкрепления. Он «сражался как простой гренадер, нанося удары шпагой»{97}. Будучи серьезно раненным в колено, он отказался сначала, как мы видели, уйти с поля боя. Читаем в королевской грамоте, которая его возвела в ранг пэра Франции (сентябрь 1709 года): «Наш названый кузен не хотел покидать поле боя и продолжал отдавать приказы; несмотря на боль, от которой он страдал, он оставался в строю, и только потеря крови и слабость, от которой он упал, потеряв сознание, дали возможность его унести»{2}.

Революционные режимы сажают или убивают побежденных полководцев. Великие монархи, напротив, стараются вознаградить за доблесть и заслуги, даже если они не увенчались успехом. Людовик XIV довел эту систему вознаграждений до совершенства. Он сделал маршалами Турвиля (через 9 месяцев после сражения при Сен-Ва-Ла-Уге, в 1693 году) и Шаторено (через 3 месяца после его неудачи при Виго, в 1703 году). Сегодня он не только возвел в ранг пэрства герцогство Виллара, но и окружил «побежденного» при Мальплаке невероятным вниманием. Злонамеренные люди, возможно, видят в этом всего лишь заботу, оказываемую обычно такому удачливому генералу, одному из полководцев, способных остановить вражеское нашествие. Другие люди, мыслящие более здраво, понимают, что Виллар пользуется доверием офицеров и солдат, воплощает собой храбрость, отвагу. Отныне каждый будет радоваться в войсках и в городах, видя, что ему воздаются должные почести. Воздание чести такому воину равносильно объявлению благодарности всем храбрецам нации.

Король постоянно справляется о состоянии здоровья маршала. 19 сентября двор узнает, что Виллару стало лучше, но, чтобы его рана зажила, потребуется много времени; 24-го становится известно, что не следует слишком радоваться: маршал провел «всю ночь в больших страданиях»; наконец, 27-го прибывает курьер из Фландрии в Марли, он предупреждает, «что рана маршала Виллара не заживает и что под коленом образовалась припухлость». Очень обеспокоенный, Людовик XIV решает тогда послать во Фландрию Жоржа Марешаля, своего первого хирурга. Хирург находит, что положение Виллара довольно серьезно: «Он совершенно не спал. Боли от ранения прекращаются только от опиума»; «у него еще была невысокая температура и понос»{97}. 4 октября ко двору пришел первый бюллетень об улучшении его здоровья. 6-го придворные узнали, что Марешаль сделал глубинный разрез под коленом герцога Виллара, «что пуля не повредила кость — версия, которую поддерживали многие хирурги, — а всего лишь слегка задела ее и оторвала от нее несколько осколков; что надо будет ждать эксфолиации кости, а чтобы облегчить этот процесс, нужно будет делать инъекции для очищения глубинных тканей», придворные узнали и многие другие конкретные факты о состоянии его здоровья. 8-го «во всех донесениях из Фландрии сообщалось, что маршал де Виллар счастлив оттого, что король прислал ему своего первого хирурга, без которого он бы погиб». На следующий день Жорж Марешаль вернулся в Марли и принес с собой полное успокоение монарху и двору{97}. Многие придворные разделяли мнение Мадам: было бы действительно «досадно, если бы такой хороший человек (мы сказали бы: такой храбрый человек) умер!»{87}

Однако суматоха, связанная с ранением маршала, этим не закончилась. В последнюю неделю октября король, узнав, что его маршал скоро будет в состоянии передвигаться, послал ему свои шатровые носилки. Виллар должен быть доставлен в наилучших условиях гигиены и комфорта в Версаль, где ему Его Величество предназначает апартаменты покойного принца де Конти. 13 ноября Виллар прибывает в Париж «при пышном снаряжении: его шатровые носилки — подарок короля — были впряжены в оглобли лошадей, за ними следовали три или четыре кареты с шестью лошадьми каждая, несколько легких упряжек и большой эскорт всадников»{26}. Полководцу-победителю не часто оказывались подобные почести. 20-го Виллар подъезжает к Версалю «на своих носилках, окруженный всадниками, супруга маршала ехала за ним со своей свитой в двух каретах, и в каждую были впряжены по шесть лошадей». Вечером маршал разместился в апартаментах принца де Конти, очень подходящих для раненого, потому что «они находились на первом этаже»{97}. На следующий день после полудня «Виллара посетило большое количество придворных, мужчин и женщин».

Король, со своей стороны, не ограничивается приемом герцогини де Виллар, которой он оказывает «многочисленные почести и выказывает свое расположение»{97}, и организацией визита многочисленных придворных к раненому, в числе которых была и мадам де Ментенон. 22 декабря после проповеди Людовик XIV лично пришел засвидетельствовать свое почтение старому служаке, пытаясь показать urbi et orbi (всем и вся) своим необычно длительным визитом и личным вниманием, оказываемым больному, что верному солдату и заслуженному полководцу следует оказывать большие почести, чем многим коронованным особам. Не стоит дополнительно комментировать событие. Лучше предоставить слово очевидцам.

«Зрелище было прекрасным, — пишет Данжо, — здесь можно было увидеть большое количество придворных и гвардейцев, заполнивших всю галерею. Супруга маршала с сыном стояла у дверей апартаментов». Виллар лежал на небольшом диване. «Когда король приблизился к нему, Виллар склонился в самом почтительном поклоне, на который он был способен в его положении, — добавляет маркиз де Сурш, — и король поцеловал его в обе щеки»{97}. Затем появился молодой маркиз де Виллар, семилетний мальчик, склонился перед Его Величеством и изящно приветствовал короля. Затем Людовик XIV приказал придворным удалиться и остался «в кабинете с дамами и малышом; королю принесли кресло, которое поставили в ногах маршала, чтобы король мог смотреть ему прямо в лицо, король попросил поставить ширму так, чтобы свет не мешал Виллару»{97}. Разговор был очень долгим, как заверяет Сурш, около двух часов; то же самое записано и в дневнике Данжо. «По всей видимости, во время этой встречи было обсуждено много разных дел»{97}. Раненый высказал желание «отправиться вновь в поход весной». Он явно торопился со своим выздоровлением, так как 23 апреля 1710 года, присутствуя на ужине короля, ему еще пришлось опираться «на костыли»{97}.

Такое отношение делает честь и хозяину, и его слуге. Как Людовик XIV, которого природа, как говорил Вольтер, наделила великодушием, мог не почтить командующего армией, которому даже враги вынуждены были возносить хвалу? Король мог и должен был перечитать несколько раз вторую реляцию из Мальплаке, датированную 13 сентября, написанную в благородном стиле маршалом Буффлером:

«Ваше Величество, Сир, узнаете, вероятно, из моего донесения от 11-го этого месяца, написанного в 10 часов вечера, о неудачном исходе сражения названного дня 11-го; но неудача была связана со славой для войск и оружия Вашего Величества, и я могу вас заверить, Сир, что эта слава бесконечно выше всего того, что я мог бы вам о ней рассказать. Ваше Величество об этом узнает даже из реляции врагов, которые не могут не превозносить, не могут не восхвалять смелость, доблесть, стойкость и упорство войск Вашего Величества, которые они очень сильно ощутили на себе». Генералы союзнических войск заплатили дорогую цену за то, чтобы оставить за собой поле боя, и это было их единственным выигрышем после кровопролитного дня. Они поняли, что Мальплаке — это не простая битва, это поворот в войне. «Наконец, Сир, — продолжает Буффлер, — цепь несчастий, преследовавших на протяжении нескольких лет армии Вашего Величества, так принизили французскую нацию, что мы почти не осмеливались признаться в принадлежности к ней; я осмелюсь заверить, Сир, что слово «француз» никогда не было так почетно и никогда не вызывало такого страха, как теперь, во всей армии союзников. Мальборо и принц Евгений вынуждены признать, что их потери убитыми и ранеными, а также число пленных и пропавших без вести превышали во много раз потери и число пленных и пропавших без вести французской армии. «Они с восхищением рассказывают о том, как мы красиво отступали и с каким достоинством мы это делали. Они говорят, что в этой акции они узнали прежних французов»{97}. Английские офицеры уходят, произнося такие слова: «Французы опять стали храбрыми, и мы снова друзья».

Маршал де Буффлер продолжал далее: «Все то, что я имею честь сказать Вашему Величеству, заключается в следующем: уже давно армия не покрывала себя большей славой и не заслуживала большего уважения своего монарха и врагов».

Виллару же будет предоставлено последнее слово, которое окончательно вычеркнет Мальплаке из списка французских поражений и поставит этот день в разряд самых удачных: «Если Господь нам окажет милость проиграть еще одну такую битву, Ваше Величество может считать, что враги Вашего Величества уничтожены»{295}. Король это прекрасно понял, как только получил 14 сентября «патетическое и трогательное» письмо Виллара, но яснее он понял эту ситуацию 17 сентября, когда собрался идти на мессу и увидел в своей спальне в Версале 33 знамени и штандарта, которые ему доставил маркиз де Нанжи. Так как на этот раз нельзя было заказать большой молебен, начинавшийся обычно словами «Слава тебе, Господи!», Людовик XIV поручает министру Вуазену выставить, вернее прикрепить на стенах, все эти трофейные знамена и штандарты в соборе Парижской Богоматери.

Еще ничего не выиграно

Всегда опасно радоваться заранее: от Мальплаке (сентябрь 1709 года) и до конца Утрехтского конгресса (апрель 1713 года) пройдет три с половиной года, такие долгие сорок с лишним месяцев, во время которых события либо повторяются — погода в 1710 году сильно напоминает беды 1709 года, — либо поочередно то дают надежду, то отнимают ее. Правда, еще ничего не потеряно; но еще ничего и не выиграно. Против нас — голландская непримиримость, ненависть и талант принца Евгения, последние колебания испанского народа, морское превосходство англичан, расстройство французских финансов. За нас — необычное спокойствие Людовика XIV, гибкость де Торси, талант и патриотизм герцогов Вандомского и де Виллара, наконец, та солидарность, которая поддерживает силу армии и возвращает королю доверие народа. Кто смог бы в начале 1710 года сказать, как будут разворачиваться события следующих лет? Судьба Испании, которая, казалось, зависит от Франции, в действительности будет решаться в самой Испании. Судьба Франции, которая могла казаться тесно связанной с Испанией, будет зависеть от событий в Гааге, Вене и Лондоне. В течение этих трех лет появится столько непредвиденных факторов, что маркиз де Торси увидит во всем этом волю Провидения. Однако нужно еще вспомнить и здесь отдать должное неисчерпаемым возможностям национального гения.

Несмотря на трудность предварительных переговоров в Гааге и несмотря на относительное улучшение военного положения Франции, переговоры никогда не прерывались. Итак, 19 сентября 1709 года Торси неофициально принял Петтекума. По его словам, Хайнсиус склонен к примирению больше, чем Евгений и чем герцог Мальборо; по его же словам, пункты 4 и 37 (лишение прав Филиппа V на престол и открытие мирной конференции, при условии, если король Испании будет изгнан по истечении двух месяцев) могут быть пересмотрены. Желая избежать полного устранения Филиппа V, французская дипломатия вновь прибегает к идее раздела. Желая оградить себя от подвоха, де Торси не соглашается с тем, чтобы рассматриваемое перемирие было ограничено двумя месяцами. В течение многих недель происходит обмен мнениями — предполагается держать это в секрете — между Версалем и Гаагой, так как Баварский курфюрст (ставший «генеральным викарем» Испанских Нидерландов с конца 1709 года) и граф Бержик осложняют своими противоречивыми поступками диалог, ставший и без того почти невозможным.

В январе 1710 года Бержик еще надеется заключить своеобразный мир-компромисс между Мадридом и союзниками. А Петтекум, ссылаясь на то, что уважаемые жители Амстердама выказывают желание жить в мире, не принимает во внимание воинственное настроение Мальборо и имперцев. Он считает, что подошел момент для официальной конференции, на которой де Торси может добиться важной компенсации для Филиппа V, например, получить Сицилию. Его письмо, которое посчитали основополагающим, 27 января прочитано министрам. Двумя днями позже совет решит: послать, если будет необходимо, герцога Вандомского в Испанию командовать армиями Филиппа V, а пока[116] отправить двух полномочных представителен, маршала д'Юкселля и аббата Полиньяка, в Соединенные Провинции. Эти посланники короля отправляются в Гертрейденберг в надежде добиться пересмотра жестких пунктов 4 и 37, чтобы проводить переговоры.

Вскоре они избавляются от своих иллюзий. 14 марта де Торси приносит депеши маршала д'Юкселля к церемониалу утреннего туалета Его Величества: голландцы повторяют слово в слово то, что они сказали на предварительной конференции в Гааге в прошлом году и отвергают «всякий пересмотр пункта 37»{103}. И речи нет о том, чтобы компенсировать Филиппу V его потери. Никогда «не было большего высокомерия» у врага; никогда «не было у него меньше желания договориться о мире». Через 12 дней после этого, 26 марта вечером, король информирует своих министров о последних новостях, полученных из Гертрейденберга. Голландцы могут отдать Сицилию Филиппу V, но при условии, если Людовик присоединится к своим прежним врагам, «чтобы принудить католического короля подписать мир». Кроме того, они требуют, чтобы к «Барьеру», который уже отторг часть Северной Франции, присоединили еще Дуэ, Валансьенн и Кассель. Это требование союзников Голландии стоит особняком: Франция должна приготовиться отдать Карлу III территорию, равную территории Сицилии, которую этот принц присоединит к своим испанским владениям (уже ему обеспеченных).

Торси высказывается, правда без всякого энтузиазма, но учитывая реальное положение вещей, за то, чтобы принятие таких предложений было смягчено следующим: Филипп должен будет получить не только Сицилию, но и Неаполь. Людовик XIV должен будет присоединить свои силы к силам коалиции, чтобы принудить своего внука принять подобное решение, как только истечет срок общего ультиматума. Если враги принимают условия, престиж спасен — или почти — в отношении короля Испании, и Франция, которая стремится к миру, получает то, что хочет. Если коалиция отказывается (потому что она уже много раз отказывалась отдать обе Сицилии), король «оправдан перед всеми» — его врагами, его союзниками и его подданными. Если голландцы принимают одно лишь условие — уступить Сицилию, тогда полномочные представители смогут с достоинством отвергнуть это предложение как неприемлемое и отказаться от поддержки французской армией коалиционных войск, чтобы принудить Филиппа V принять ультиматум. Демаре и канцлер Поншартрен поддерживают позицию де Торси. Бовилье, герцог Бургундский и Монсеньор отказываются, по разным соображениям, от перспективы вторжения французских войск на территорию бывшего герцога Анжуйского, ныне — Филиппа V. Торси придется выдумать контрпредложение, чтобы выдвинуть его при переговорах в Гертрейденберге.

Через три дня, 29 марта, министр получает новые письма из Голландии — как и было предвидено, враги не отдают Неаполь и обещают только Сицилию. Если король Франции желает получить мир, пусть вступает в войну со своим внуком, чтобы принудить его согласиться на такой «раздел»{103}. Ничто не идет на лад, ни в Гертрейденберге, ни на границе. Враги блокируют Дуэ. В начале мая маршал де Виллар, перед тем как уехать, посоветовал королю заключить мир. 11-го состоялся еще один важный совет министров.

Маркиз де Торси сначала прочел два письма, пришедших от наших полномочных представителей, высказавших предположение о «скором разрыве». Бовилье, которого герцог де Шеврез, его родственник, предварительно слегка побранил, также высказался за заключение мира: пусть король, из-за того что он не может сражаться со своим внуком, предложит деньги коалиции, а она принудит его внука оставить испанский трон. Без особого удовольствия, правда, но это предложение было принято, и специальный курьер был послан в Соединенные Провинции.

Тринадцатого мая вечером король подписывает брачный контракт герцога Вандомского и Марии-Анны Бурбон-Конде, которую называют мадемуазель Энгиенская (она на 23 года моложе своего будущего мужа). Примирение, следовательно, произошло накануне отправки герцога Вандомского в Испанию. Его отъезд будет зависеть от переговоров, а они очень плохо продвигаются. Уже 10 мая наши полномочные представители потеряли всякую надежду заключить мир. Полиньяк еще сохраняет терпение, а маршал д'Юкселль только и ждет приказа от Людовика XIV, чтобы возвратиться во Францию. К счастью, король и Торси поняли, что голландцы устроили ловушку, чтобы «свалить на Францию вину за срыв конференции»{103}. Французским посланникам придется остаться в Голландии еще на два месяца.

Тем временем наша фландрская армия выступила, «чтобы нанести удар врагу и оказать помощь Дуэ». Увы, у этой армии невысокий моральный дух, как об этом говорит Виллар, командующий этой армией. Таков был деморализующий эффект от слишком затянувшихся мирных переговоров. В конце мая появилась опять надежда на возобновление переговоров: голландцы заговорили о присоединении Сардинии к Сицилии, чтобы увеличить владения свергнутого католического короля. В июне дела вновь застопорились: Виллар не осмеливается оказать помощь Дуэ. Совет решает предложить полмиллиона союзникам для финансирования вражеской экспедиции против Филиппа V. Но 28-го депеши, пришедшие из Гертрейденберга, еще раз подтверждают требования врага: Людовик XIV должен лично воевать со своим внуком. Последнее французское контрпредложение было отвергнуто. После голландского ультиматума последовал разрыв; наши полномочные представители прибывают в Марли 30 июля.

Нельзя больше откладывать претворение в жизнь проекта, задуманного в конце января, который состоит в том, чтобы послать Филиппу V человека, которого он все время просит, — герцога Вандомского, этого старого молодожена, способного спонтанно решать самые сложные вопросы, умеющего идти на риск, участвовавшего в многочисленных сражениях. Торси настаивает на том, чтобы переходили к действиям. Людовик XIV решается предложить своему двоюродному племяннику командование армией Испании. 20-го герцог Ванд омский прощается с Его Величеством, «он полон надежды на успех и верит, что оправдает свою репутацию»{103}. Он уезжает навстречу своей славной судьбе и… смерти.

Каждый будет платить налог

У 1710 года много общего с 1694-м: окончание двух следующих друг за другом очень холодных зим, долгая и жестокая война со всей Европейской коалицией, развал государственных финансов, невозможность прибегать далее к крайним мерам. Голландцы несговорчивы, требуют за мир такую высокую цену, что 1710 год оказывается на пороге таких трагических событий, как ни один год Десятилетней войны. Даже если зимы 1709 и 1710 годов менее смертоносны, чем зимы 1693 и 1694 годов, положение Франции в общем и королевской казны в частности критическое. Король и его министры это болезненно переживают и стараются изо всех сил выйти из этого положения.

В середине предыдущей войны Людовик XIV ввел принцип революционного обложения налогом, заставил колеблющегося генерального контролера де Поншартрена[117] принять эту систему налогообложения. Этот подушный налог, от которого отказались в 1698 году, был вновь восстановлен в 1701 году. Сегодня, даже присоединенный к таким налогам, как талья, габель, капитация оказалась недостаточной, чтобы наполнить казну. Король решает установить фиксированный налог на доходы. Декларацией от 14 октября 1710 года устанавливается налог: десятая часть дохода. Так как от капитации духовенство было освобождено, Церковь увеличила свои «безвозмездные дары». Но, так же как и капитация, новый сбор налагается на всех: и на простых людей, и на привилегированных. Происходит общая мобилизация всех возможных средств, способных помочь ведению войны.

Король пришел к этому решению после серьезного обдумывания и не без колебаний. Привлечение дворян к необходимым финансовым жертвам было продиктовано не совестливым чувством справедливости, а тем, что король знает, что простые люди находятся на пределе возможного. Поэтому, как и в 1695 году, закон об установлении нового налога по воле монарха включает длинную преамбулу, которая призывает французский народ к выполнению своего общественного и гражданского долга и проявлению патриотизма. Несмотря на то, что этот закон подписан еще и именем Никола Демаре, он выражает в первую очередь чувства и мысли монарха, что и подтверждается его личным стилем изложения. Как и 12 июня 1709 года, Людовик XIV напоминает о своих усилиях, направленных на окончание войны, как и в 1709 году, он показывает, что мир все отдаляется и отдаляется из-за вероломства коалиции.

«Движимые искренним желанием дать Европе надлежащий мир, мы предприняли такие шаги, которые могут доказать, что у нас не было большего стремления, как дать отдых стольким народам, которые его просят… но заинтересованность тех, кто хочет бесконечно вести эту войну и не допустить заключения мира, одержала верх на советах монархов и государств — наших врагов… В этой ситуации мы не можем больше сомневаться в том, что наша забота о мире способствует лишь его отдалению и что у нас нет другого, лучшего средства добиться от врагов мира, как продолжать войну самым серьезным образом»{68}. Вот почему Его Величество решил ввести эту десятину: начиная с 1 октября 1710 года (декларация была от 14-го) каждый подданный короля будет вносить десятую долю от своих доходов на общее дело. Это касается всех гражданских лиц, «дворян и разночинцев, привилегированных и непривилегированных». Эти десять процентов налога очень больно ударят по доходам землевладельцев, по правам сеньоров, по владельцам городской собственности и должностей, по государственным и личным рентам, по доходам торговцев и т. д. Месяц спустя Демаре будет брать десятую долю сразу при получении жалованья, пенсий и ренты.

В наши дни мы позабыли, как волей короля 14 октября 1710 года был нанесен удар по привилегиям, которые и без того уже были урезаны. Если бы Людовику XVI удалось провести аналогичную с финансовой и психологической точки зрения операцию в 1780 году — в самый разгар американской войны, — капетингская монархия была бы спасена»{245}. Этой десятиной Великий король успокаивает бедных, показывая им, что он в первую очередь заставляет платить богатых. Он каждого обязывает участвовать в общем национальном деле: лепта малоимущего способствует в моральном и политическом отношении спасению королевства так же, как и огромные налоговые взносы таких, как Кроза, финансист, или Сен-Симон, герцог и пэр.

И малоимущий, даже если он и ворчит про себя (а кто об этом узнает?), не уклоняется от своего участия, а вот герцог де Сен-Симон выказывает недовольство, жалуется и даже взывает к Божьей справедливости!{238} Не осмеливаясь высказываться открыто о том, что только простые смертные должны нести всю тяжесть налогов, он пытается спрятать свой личный эгоизм, или эгоизм выступающего против десятины привилегированного, за видимостью заботы об общественном благе. «Принимали за пустяк, — запишет он в своих «Мемуарах» (все так же возмущаясь даже через тридцать лет после введения налога), — разорение налогом такого количества людей всех сословий»{9}. Особенно он ополчается против вредного пункта 11 той же декларации от 14 октября 1710 года, которая ввела в общем нашу современную налоговую декларацию. В этом тексте сказано: «И для того, чтобы установить по справедливости то, что должно быть заплачено в качестве десятой доли от доходов с имущества, подлежащего обложению, приказываем владельцам такого имущества представить в двухнедельный срок, начиная со дня опубликования этого текста, декларации об их имуществе тем, кто будут назначены для сбора таких деклараций, и составить эти декларации в такой форме, в какой им будет предписано сделать это в соответствии с нашими приказами». Для герцога де Сен-Симона прибавляется, к «разорению самим налогом такого большого количества людей всех сословий», «огорчение от того, что вас самих заставляют открыть семейные секреты, постыдные поступки такого большого числа людей (sic — так), нехватку денег, которая покрывается репутацией и кредитом, прекращение которого приведет к неизбежному разорению, пересуды о возможностях каждого, разорение целых семей»; все это якобы является следствием «бесстыдного подсчета в чужом кармане, что всегда так осуждал Создатель, который всегда карал того, кто заставлял это делать, и почти всегда подвергал примерным наказаниям»{94}. Любопытное толкование, намекающее на эпизод с царем Давидом[118], наказанным за то, что он организовал учет. Теолог мог бы противопоставить подобному примеру «эдикт Цезаря Августа… который был издан в то время, когда губернатором Сирии был Квириний»;[119] из этой переписи явствовало, что Иисус Христос родился не в Назарете, а в Вифлееме, согласно пророчеству.

В особенности если вспомнить о событиях, которыми ознаменовался конец старого режима — режима, загубленного теми, кому монархия дала столько привилегий, — бессознательность Сен-Симона покажется просто постыдной. Этот человек, талантливый, высокопоставленный, который должен был бы хорошо все понимать, рожденный явно для того, чтобы служить со всем блеском, и вдруг покидает армию в самом начале наижесточайшей из войн. В то время как придворные его поколения рискуют жизнью шесть месяцев в году в течение восьми лет, находясь на передовой линии, защищая крепости, территории, захваченные врагом, этот герцог живет в Версале и занимается тем, что критикует его пороки и бесполезность. И когда, солидаризуясь со своими подданными, король призывает народ подняться против врага в едином порыве и проявить общее, национальное усилие, герцог придирается к мелочам, когда речь идет о возрождении страны. Именно такие люди, как Фенелон, Буленвилье, Сен-Симон, воспевающие иную форму монархии и которые больше роялисты, чем сам король, и погубят монархию.

Людовик XIV не много говорит, но опала, в которой он держит Фенелона, и вежливое презрение, которое он демонстрирует к Сен-Симону, говорят о его глубокой проницательности. Сен-Симон, взывая к потомству, хотел представить Короля-Солнце как разрушителя прежнего порядка, как отъявленного врага дворянства. Каждый этап его правления, капитация, смелое введение десятины, напротив, указывает на то, что Людовик XIV был хранителем определенного порядка. Он его сохраняет путем реформ, рассчитанных на длительный срок, прагматичных реформ. Его налоговая реформа, проведенная в два этапа (1695 и 1710 гг.), оправданная во время войны, приемлемая и принятая самыми бедными французами, уменьшала привилегии, но и не слишком ранила привилегированных. Если бы Бурбоны поступили так же смело и умно в век Просвещения, разве случилась бы революция в 1789 году?

Вильявисьоса

В тот момент, когда король и его правительство размышляли над налогом десятой доли, положение Филиппа V в Испании становилось критическим: 10 сентября внук Людовика XIV должен был бежать из Мадрида в Вальядолид. «Было больно смотреть на короля в таком положении»{97}. Его враги, Штаремберг и эрцгерцог, приближались к столице. Для того чтобы спасти положение, у Филиппа ничего не было, кроме сильного желания сопротивляться и доблестного талантливого воина, его дяди герцога Вандомского. Вот эти два фактора совершили чудо. В октябре герцог Ванд омский сообщал «герцогине, своей жене, что он собирает войско, чтобы выступить против врагов, и что нет ничего проще, чем разгромить их в пух и прах»{9}. В конце ноября наши противники, испугавшись увеличения военных сил Бурбонов и расстроившись из-за отсутствия энтузиазма у испанцев по отношению к эрцгерцогу, ушли из Толедо в направлении Арагона. 30-го герцог Вандомский писал маркизу де Суршу: «Я надеюсь, что вы отныне будете получать только хорошие вести из Испании». 19 декабря в Версаль приходят известия первостепенной важности. В эту пятницу, прослушав мессу и пообедав, в полдень король собирался сесть в карету, чтобы «поехать… в Марли», как в его кабинет быстро вошел де Торси и принес Его Величеству депеши от королевы Испании. В среду, 24-го, прибыл герцог Альба в час дня и привез дополнительные сведения, благоприятные для обеих корон.

Эти события начались 6 декабря; в этот день Филипп V покинул Мадрид и отправился в направлении Алькалы, он узнал, что враги, чтобы ускорить свое отступление, разделили свои войска. Герцог Вандомский, который осуществлял на деле командование, неподалеку от города Бриуэга подошел к войскам графа Стейнхопа и после ожесточенной битвы принудил его к капитуляции, заставив сдаться на милость испанского короля. Таким образом, арьергард союзников оказался в плену у Филиппа V. «Удивление было огромным, когда узнали о численности войск, попавших в плен. У Стейнхопа было восемь английских батальонов и восемь английских эскадронов, — напишет герцог Вандомский, — два генерал-лейтенанта, два бригадных генерала и почти все офицеры, которых Англия послала в Испанию драться»{97}. Если бы Стейнхоп продержался часов двенадцать, ему, возможно, помог бы выйти из окружения Штаремберг, который уже повернул назад, чтобы выручить английские войска (9 декабря 1710 года).

Но австрийцы, подошедшие слишком поздно, натолкнулись на следующий день после обеда около города Вильявисьоса на армию герцога Вандомского, выстроенную для наступления. К концу дня 10-го Штаремберг потерял три четверти своей армии. Из 11 500 человек спаслось менее 3000. «Страшно было смотреть на число убитых, оставшихся лежать на поле боя». У врага было 2800 убитых и 5600 пленных. Он оставил на поле боя 22 орудия, все свое снаряжение и «огромное количество знамен, штандартов и литавр»{97}. Филипп V был в течение целых трех ночей «среди своих войск, не раздеваясь и не разуваясь, в такое холодное время года». В то время как злосчастный граф Штаремберг бежал в направлении к Каталонии, герцог Вандомский дописывал свою реляцию о сражении 20-го. «Никогда не было, — пишет он, — для армий короля более удачного сражения, чем сражение при Вильявисьосе, которое принесло полную победу; эта огромная армия, которая дошла до Мадрида и создавала угрозу оккупации для всей Испании, теперь разбита полностью после двух боевых операций»{97}. Ни Бриуэга, ни Вильявисьоса не заслуживают того, чтобы эти сражения изучались в военных школах, тактическое развитие этих операций было довольно банальным, но двойная победа заставила эрцгерцога потерять последний шанс стать Карлом III Испанским. Эти победы закрепили престиж упорного и доблестного Филиппа V, укрепили наступательное искусство и «удачливость» герцога Вандомского. Последствия этих побед были огромны. «Сражение при Вильявисьосе, — пишет маркиз де Торси, — меняло полностью развитие событий в Испании и соответственно во всей Европе». Эти победы доставили «чрезвычайное удовольствие королю и Монсеньору», «а герцог Бургундский проявил благородство, забыл о нанесенных ему обидах и расхваливал герцога Вандомского». В воскресенье, 29-го, Его Величество заказал торжественный молебен в Версале, на котором он присутствовал во время мессы{26}.

В лагере противника неудача следует за неудачей. 25 января 1711 года герцог де Ноай берет Жерону (город, который в 1694 году уже однажды брал его отец, маршал). В апреле умер император Иосиф I. Эрцгерцог Карл был его наследником; он будет избран императором в октябре этого года. Это событие в соединении с поражениями радикально изменит ситуацию Габсбургов на Иберийском полуострове. Насколько Европа — за исключением Франции — раньше принимала идею о двойной монархии (Вена для одного Габсбурга, Мадрид для другого, как во времена Карла II), настолько дворы теперь с беспокойством взирали на то, что огромная монархия Карла V может достаться эрцгерцогу Карлу, ставшему Карлом VI. Подобное опасение благоприятно скажется на переговорах между королевой Анной Английской и Людовиком XIV. Эти переговоры не были нами начаты в тот момент, когда мы были слабы. Наши успехи на море закрепляли нашу победу над графом Стейнхопом.

Битва за Атлантику

Если сражение при Вильявисьосе поразило европейское общественное мнение, способствуя спасению трона Филиппа V, другая война — война на море — разгоралась мало-помалу; решающий характер ее мы едва начинаем понимать. Вполне объяснимо здесь то, что историография очень односторонне и часто совершенно неоправданно рассматривала события. Многие авторы находились под сильным впечатлением, как мы это видели, мрачной легенды о сражении при Сен-Ва-Ла-Уге[120]. Некоторые, едва видоизменяя свое изложение событий, пишут об абсолютном триумфе английского флота над французским королевским флотом, наступившим либо после поражения у Виго (1702), либо после битвы у Велес-Малаги (1704). Одни и другие провозглашают раньше времени британскую гегемонию на море, недооценивая морскую мощь Людовика XIV, и, наконец, забывают о том, что Испания смогла выжить только благодаря морским связям с заморскими странами.

Существует до сих пор предвзятое мнение о морской тактике, объединившее все как попало — от опусов адмирала Мэхэна до трудов командующего флотом Дженкинса{204}. Автор труда «О влиянии морской мощи в истории» не делает из этого тайны. В его глазах война за испанское наследство «не дала ни одного интересного морского сражения с военной точки зрения»{228}, так как сражение при Велес-Малаге не было ни оригинальным, ни решающим. Мэхэну нравятся только красивые маневры, и он восхищается только тремя адмиралами: Рюитером, Сюффреном и Нельсоном. А все остальные авторы, которые писали после них через сто лет, в большей или меньшей степени усвоили эту широко распространенную версию; лишь небольшое количество авторов — таких, впрочем, как Мэхэн, — посвятили небольшое количество хвалебных строк корсарской войне.

В XVII веке обо всем судили иначе. Людовик XIV, Поншартрены, Филипп V на события смотрели с глобальной точки зрения и лучше могли судить о войне. Короля Франции, разочарованного, правда, Ла-Угом и Виго, не устраивает, как пишет мадам де Ментенон, «неуверенность, с которой ведется война на море»{65}. Отсюда и неудача его сына, герцога Тулузского, при Велес-Малаге; отсюда его скептическое отношение к якобитской шотландской экспедиции весной 1708 года. Зато король поощряет, насколько это позволяют его расстроенные финансы, коммерческую войну, всяческие походы против колоний противника, наконец, эскортирование испанских кораблей, груженных американскими богатствами. И по этим трем решающим пунктам — где эффективность ценится больше морской военной славы, а импровизация важнее косного соблюдения военных правил — наше командование, матросы, офицеры, наши «судовладельцы» (корсары) добились большого количества побед.

Корабельный писарь Робер Шалль это предсказал еще в августе 1691 года: «Тридцать французских корсаров причинят в тысячу раз больше вреда врагу, чем все морские армии»{23}. Отныне это подтверждается каждый день. Дюнкерк и Сен-Мало вызывают ужас у англичан. Они признаются, что потеряли в течение пяти лет (1702–1707) 1146 торговых кораблей{228}. И когда в мае 1709 года Дюге-Труэн, «знаменитый корсар Сен-Мало»{26}, а также капитан королевских кораблей с 1705 года, получил дворянство за оказанные услуги, на его счету уже было 16 военных и более 300 торговых захваченных кораблей!{274} В 1703 году он осуществлял свои нападения даже неподалеку от Шпицбергена. Он неуловим и наносит внезапные удары по китобойным, рыболовецким и торговым судам, фрегатам и кораблям, по отдельным судам или по целым флотилиям, которые сопровождают военные эскорты. Осенью 1707 года он захватил большую английскую флотилию, которая везла в Португалию подкрепление эрцгерцогу Карлу; итак, он закрепил на море успех герцога Бервика при Альмансе. Шевалье де Форбен, ставший командующим эскадрой в 1707 году, не утратил наступательного духа тех времен, когда действовал совместно с Жаном Баром, он умножает свои захваты от Адриатического (1701–1702) до Белого морей (1707). В области торговой войны, которую англичане развивают со своей стороны, хотя и признают ее полупиратской, мы с 1701 года вели ее, судя по количеству призов, по крайней мере, на равных с коалицией.

Второй тип морской войны, в которой косвенно разыгрывается судьба Бурбонов Испании, осуществляется чередующимися операциями воюющих сторон на всем протяжении от Гудзонова залива до реки Кайенны. Англосаксонские историки приписывают победу англичанам, опираясь на положения Утрехтского мира (Ньюфаундленд, Акадия, Сент-Кристофер станут английскими владениями). Но они забывают об английской операции, направленной против Квебека (1711) и окончившейся неудачей, и о нападениях наших моряков и корсаров, опустошавших английские Антильские острова. А Лемуан д'Ибервилль в 1706 году причинил большой ущерб Невасу и Сент-Кристоферу. А Жак Кассар из Нанта, простой корсар, договаривается с Людовиком XIV о командовании эскадрой в 6 кораблей, которой поручается сеять смятение в английских, португальских и нидерландских колониях. Кассар, совершивший большое количество опустошающих рейдов на острова Зеленого Мыса, Антигуа, Монтсеррат, Синт-Эстатиус, Суринам, Кюрасао и осуществивший «одну из самых необычных кампаний, проведенную французской эскадрой»{274}, привез больше 30 миллионов. Увлекшийся Кассар, которого Людовик XIV сделал капитаном первого ранга в ноябре 1712 года, продолжает атаковать и грабить вражеские колонии и после франко-английского перемирия, и после Утрехтского мира; он рассчитывает на то, что его извинит дальнее расстояние!

В особую заслугу французским морякам ставится знаменитая экспедиция в Рио-де-Жанейро (1711). Она закрепила славу Дюге-Труэна, который задумал и осуществил этот смелый план, но осуществление его было невозможно без согласия короля, горячей поддержки графа Тулузского, адмирала Франции, и без брюзгливого, но необходимого сотрудничества с министром Поншартреном. Предлог для экспедиции был быстро найден: убийство португальцами в Рио капитана второго ранга Жана Франсуа Дюклерка. Корсар из Сен-Мало вынашивал этот замысел с 1706 года: из-за невозможности перехватить в океане флотилию, которая раз в год совершает перевоз в Лиссабон драгоценных металлов из Бразилии (Бразилия считается португальской колонией, но после Метуэнского договора 1703 года Португалия сама похожа на английскую колонию), Дюге хочет захватить драгоценную флотилию прямо в Рио в момент ее выхода из порта. Речь идет о том, чтобы возобновить подвиг, осуществленный в 1697 году Пуэнтисом и Дюкассом в Вест-Индской Картахене.

Корсар из Сен-Мало, даже если его поддерживают все его компатриоты, не может один осуществить операцию такого масштаба. Дюге должен позаботиться об установке смешанного снаряжения, которая практикуется с 1674 года, и он же по соглашению, подписанному обеими сторонами, за счет Его Величества обеспечивает предприимчивых «судовладельцев» королевскими кораблями с укрепленной подводной частью, хорошо снабженными продовольствием и вооружением, опытным командованием и экипажем, оружием, орудиями и боеприпасами. Король оставляет за собой с 1694 года только пятую часть стоимости добычи. В 1709 году он даже отказался от своей доли. Среди акционеров общества судовладельцев фигурируют вскоре не только негоцианты Сен-Мало (Даникан, Лаланд-Магон), но и граф Тулузский. Этот принц устранит сложности, возникшие в отношениях между Дюге-Труэном и Жеромом де Поншартреном. Из-за трудного материального положения и из-за относительной бедности арсеналов подготовка не занимает много времени. На проекте снаряжения для этой операции стоит дата 30 декабря 1710 года (через несколько дней после сражения при Вильявисьосе), а 19 марта 1711 года Людовик XIV и государственный секретарь военно-морского флота ставят свою подпись под договором: условия, предоставляемые королем господину Дюге-Труэну, капитану первого ранга, и его судовладельцам для снаряжения кораблей, занимающихся каперством{277}. Условия довольно либеральные. Король предоставляет большую сумму денег, снабжает экипажами (6000 моряков, 500 солдат), офицерами и кораблями (7 кораблей, 4 фрегата, 1 корвет, 2 галиота с бомбами, 1 транспорт), отказывается от своей доли, заставляя только взять в эскадру назначенного им комиссара (чтобы наблюдать за этими корсарами Сен-Мало, сильно возбуждающимися при захвате добычи).

Девятого июня 1711 года маленький флот Дюге-Труэна покидает Ла-Рошель. 12 сентября он появляется около Рио. Англичане не смогли его перехватить по дороге к Рио; тем более они не смогут это сделать при его возвращении, начатом 13 ноября и окончившимся в Бресте 6 февраля 1712 года. Французы потопили 4 линейных корабля, 2 фрегата, 60 торговых судов. На обратном пути они потеряли только 2 корабля, отнесенных течением в результате бури. Они привезли в Брест более 1300 кг золота и доставили на 1 600 000 ливров грузов, привезенных на двух кораблях, вернувшихся позже, совершивших огромный обходной путь через «Южное море»{277}. Поншартрен будет торговаться по поводу деталей так же, как и его отец с Пуэнтисом после завершения Картахенской операции (правда, административная скупость вовсе не порок, а проявление уважения к коллективному национальному достоянию), это, однако, ему не помешает поздравить Дюге-Труэна: «Я рад за вас и за флот, которому эта операция принесла такую большую славу». Новость об удачном завершении операции в Рио доставила «большое удовольствие Его Величеству». Успешное завершение операции, осуществленной эскадрой корсаров Сен-Мало и короля, произвело необычно сильное впечатление на англичан. Если бы не удалась эта операция, возможно, они и не подписали бы так быстро короткое перемирие, заключенное 17 июля 1712 года{277}.

Какой бы значительной ни казалась операция в Рио, она не должна своим блеском затмить третий тип морских операций военно-морского флота Франции, всегда блестяще организованных и постоянно проводимых, правда, секретно — успешное эскортирование. Ибо один из парадоксов историографии заключается в том, что французы знают о печальном развитии событий у острова Виго — скорее жертвой, чем виновником которых был Шаторено (1702) — и что почти никто не знает, что другие караваны судов, перевозившие испанские драгоценные металлы, которые сопровождали наши эскорты кораблей, пересекали многократно Атлантический океан в 1703, 1706, 1708, 1711 и 1712 годах, то есть в те годы, когда, как говорят, на море господствовал английский флот. Без этих операций по сопровождению торговых кораблей, которые имели большой успех и для проведения которых конвоирующий адмирал должен был обладать разведывательными данными, быть хорошим стратегом, политиком, искусным мореплавателем, невозможно было бы продолжить войну и вести ее так, чтобы она была благоприятна для дома Бурбонов.

Вот что записал в 1709 году маркиз де Сурш: «31-го [марта], которое было днем праздника Пасхи, все, как обычно, вошли во время утреннего приема короля в его спальню, было 10 часов утра, король тут же сказал, что получил хорошую весть о Шабере, командующем эскадрой, которая прибыла в Пор-Луи, совершив большой обходной маневр через Южное море, и привезла большие сокровища для Франции и небольшой груз для короля Испании, и о том, что почти вся флотилия вернулась, за исключением одного-единственного корабля, который отклонился от курса»{97}. Тридцать миллионов пиастров, привезенных на эскадре, позволили «избежать назревавшего банкротства»{194}.

С эскортом галиотов Его католического Величества особенно связано имя Жан-Батиста Дюкасса. Дюкасс — сначала командир флибустьеров, потом губернатор Людовика XIV в Сан-Доминго, торговец всевозможным товаром и даже «черным деревом» (неграми), капитан первого ранга в 47 лет, командир эскадры в 55 лет, генерал-лейтенант в 61 год, директор Гвинейской компании, генеральный капитан короля Испании, наконец, шевалье Золотого руна, этот офицер, выходец из басков, родившийся в семье мелких или средних буржуа, был тем человеком, чья жизнь вдохновила писателей написать много приключенческих романов. «Один из самых блестящих офицеров военно-морского флота Людовика XIV»{274}, он остается самым неизвестным из когорты «Знаменитых французов». В 1702 году он победил при Санта-Марте эскадру Бенбоу, английского адмирала. В 1703 году, обманув английские крейсеры, он привозит из Вест-Индской Картахены в Ла-Рошель 300 000 пиастров — дар Филиппа V своему деду{26}. А в Америку, он отвозил испанских солдат для обороны фортов. В 1704 году он командует дивизией при Велес-Малаге. 28 октября 1707 года Данжо записал: «Из Бреста просят, чтобы Дюкасс повел парусники из Америки и сопроводил их в Испанию или Францию». А 1 сентября этого же года: «Король узнал во время церемониала утреннего туалета от морского офицера, которому передал де Понте, что Дюкасс был в прошлый понедельник в порту Пасахес с мексиканским флотом, на котором находилось от 40 до 50 миллионов серебром и на 10 миллионов фруктов, которые легко сбыть». И по совету Демаре решено было отправить эти миллионы на монетные дворы Франции, чтобы отчеканить экю. 26 июля 1709 года Данжо еще записал: «Дюкасс с 7-ю военными кораблями, которые поспешно снаряжают в Бресте, будет готов в конце этого месяца сопровождать в Лиму нового вице-короля Перу». 30 декабря 1710 года: «Дюкасс собирается в Брест, в котором три или четыре королевских корабля его ждут. Нет сомнения, что он поедет лишь в Картахену, чтобы привести оттуда галионы». 1 июня 1711 года Людовик XIV делает Дюкасса командором ордена Святого Людовика. В марте 1712 года Дюкасс привел в Ля-Корунью новый дивизион галионов: он не украл свое золотое руно!

Война за испанское наследство принимает в 1712 году оборот, благоприятный для Бурбонов, и в этом немалая заслуга Дюкасса, проявившего большую ловкость в караванной войне и выигравшего ее. То же явление будет наблюдаться в XX веке mutatis mutandis (меняя то, что должно быть изменено). Когда произошел решающий поворот во Второй мировой войне, что стало началом победы союзников? 31 января 1943 года, день капитуляции фельдмаршала Паулюса? Или скорее эти месяцы от мая до августа того же года, когда битва в Атлантике стала складываться в пользу союзников; когда 100 подводных лодок противника были потоплены за 120 дней; когда в августе те же подводные лодки противника потопили только 96 000 тонн грузов вместо 1 000 000 тонн в марте? Такой экскурс в другой век нужен был не как отступление от темы, а как аналогия для лучшего понимания.

История — это иногда повторение.

Денен

После Вильявисьосы (10 декабря 1710 года) меняется характер войны, внезапная победа при Денене (24 июля 1712 года) через полтора года стабилизирует обстановку на севере Франции, а Утрехтский мир (11 апреля 1713 года) приносит окончательное спасение. Но все это происходит не так просто. Король пережил эти тяжелые годы день за днем, час за часом. Если хронология — это еще не история, для короля хронология правдоподобнее, каждодневно ощутимее, человечнее и бесчеловечнее, чем история. 14 апреля 1711 года умер Монсеньор, надежда королевства. На следующий день, 15-го, Людовик посылает Виллара командовать фландрской армией. 17-го умер Иосиф I. Не прошел и месяц, а недовольные венгры[121], разбитые в 1708 и в 1710 годах, заключают мир с Габсбургом. В это время Филипп V был вынужден отдать Баварскому курфюрсту то, что у него осталось от Нидерландов: Намюр становится столицей этого подобия суверенного государства. Ожидать улучшения обстановки можно только от переговоров с Англией. Людовик XIV знает, что она устала от войны, в частности от заморской войны, которую нелегко вести методом герцога Мальборо (кстати, герцогиня находится в немилости с б апреля 1710 года), и теперь Англия заинтересована в заключении мира (тори у власти с ноября 1710 года и послали неофициального эмиссара к де Торси в январе 1711 года). Но настоящее равновесие слишком недавнее и слишком неустойчивое, неуверенность в будущем слишком вероятна, чтобы король Франции шел на риск. Вот поэтому он противится проекту нападения на Германию, как ему советует Виллар. Принц Евгений временно покинул армию, поехал поддержать своего друга, эрцгерцога Карла, который будет избран 12 октября императором. Гассион одерживает победу в сражении под Дуэ (И июля), а Монтескью овладел Арле (29 июля), но как только Мальборо вступает в войну, он проникает на территорию Франции с северной границы, окружает город Бушен (август), разбивает лагерь перед Дененом, изолирует Валансьенн и Конде. А Виллар, который 29 июля хвастался перед мадам де Ментенон отличным состоянием армии, где царят «порядок и дисциплина», теперь был скован в своих действиях. Бушен капитулировал 12 сентября. К счастью, Мальборо возвращается в Англию, куда его призывают политические интересы и где его ждет немилость{295}.

Несмотря на заботы, Людовик XIV совсем не был пассивным, как это может показаться. Он избегает в Европе слишком решительного столкновения и ведет тайные переговоры с доверенными лицами королевы Анны: конференции возобновятся в августе. С другой стороны, он поддерживает в колонии наступательные действия: 9-го эскадра Дюге-Труэна вышла в море в районе Рио; 2 декабря король будет обсуждать с Кассаром вопрос создания морского дивизиона, способного совершать набеги на голландские или английские территории то на одной, то на другой стороне Атлантики. И Франция уже не с позиции слабого государства соглашается на предварительные переговоры в Лондоне (8 октября). Эти переговоры на самом деле дают два договора. Один, секретный, — но который вскоре будет доведен до сведения Хайнсиуса, чтобы подтолкнуть Нидерланды к нему присоединиться, — настаивает прежде всего на том, чтобы французы дали обещание не возлагать на одну и ту же голову короны Франции и Испании. По этому секретному договору Людовик XIV принимает, в силу необходимости, четвертый пункт, имеющий отношение к английской династии, признает королеву Анну и Act of Settlement[122]. Он обязуется лично нейтрализовать Дюнкерк, уступить остров СентКристофер, подписать торговый договор с Великобританией. Без всякого согласования со своим внуком старый король смело подтверждает права англичан на Гибралтар и на Маон и даже предоставляет Лондону привилегию «asiento»[123], как исключение из того исключительного права, которым мы пользовались в Америке со времени восшествия на престол Филиппа V.

С точки зрения Парижа, эти уступки кажутся вполне сносными, особенно если их сравнить со статьями договоров в Гааге (1709) или в Гертрейденберге (1710). Но пенсионарий Хайнсиус не считает их достаточно жесткими, нужны будут нажим партии тори и опала герцога Мальборо, неизменность взглядов советников королевы Анны, чтобы навязать Европе идею мирного конгресса. Конгресс, планируемый на 12 января 1712 года, откроется почти вовремя — 29-го. Император дал своим полномочным представителям строгие указания, так как для него идея мира малоприемлема. А Филиппа V союзники даже не соблаговолили пригласить.

Это, надо полагать, разозлило Людовика XIV, но он дает полную свободу действий маршалу д'Юкселлю и аббату Полиньяку, которые будут участвовать в переговорах. У короля Франции есть основания слегка вздохнуть; длительная война, кажется, развивается в его пользу; союзники, кажется, ни в чем не согласны друг с другом; Филипп V, возможно, спасет свое наследство, тогда как полтора назад он чуть было все не потерял. У человека поверхностного, глубоко не анализирующего, все это вызвало бы безмерную радость. Но Людовик XIV слишком опытный политик, чтобы ослабить бдительность. В этом его счастье, 6 февраля Дюге-Труэн, ловко справившись с английскими крейсерами, возвратился в Брест с добычей, захваченной в Рио; а 12 февраля умирает герцогиня Бургундская; 18 февраля — герцог Бургундский, второй наследник; 8 марта скончался герцог Бретонский, третий наследник. И, как будто судьба мстила потомству Генриха IV, 10 июня в Испании умирает герцог Вандомский, восстановивший на троне Филиппа V. Если бы старый король оставил на несколько месяцев свои дела из-за скорби по близким, его обвинили бы в том, что он сорвал переговоры в Утрехте. Он сделал, мы это знаем, свой выбор: он сохранял видимое спокойствие, глубоко спрятал свою боль и отдал все силы, чтобы разрешить политическим путем создавшееся положение. Он даже не боялся того, что его будут подло обвинять в бесчувственности.

Франция никогда не добилась бы тех дипломатических и военных преимуществ, которыми ознаменовалось лето 1712 года, если бы король не воспитал в себе, путем самоотверженных усилий, то хладнокровие, которое он всегда сохранял, и если бы маркиз де Торси не обладал гибкостью и одновременно твердостью характера. В апреле наше положение улучшилось. Враги потерпели неудачу в своей попытке совершить прорыв. Они расположились лагерем около Дуэ, ожидая принца Евгения, новостей от переговоров или распоряжений. А Людовик выставил на всем протяжении «от Арраса до Камбре 120 батальонов»{97}. В этот же момент на мирной конференции все не так плохо складывается для Версаля, В письмах, пришедших ко двору 18 апреля, говорилось, «что обстановка в Утрехте не ясна, нет единодушия и создается впечатление, что интересы так называемого общего дела подменяются частными интересами, что можно констатировать суматоху прибытий и отъездов, что все это похоже на хаос, что неизвестно, чего придерживаться — настолько полномочные представители Франции удивили союзников своей твердостью»{97}.

На самом деле Людовик вовсе не так легко переносит траур по своим близким, тяжело переживает те серьезные опасности, которые нависли над королевством, он отбросил всякий ложный стыд, полностью раскрыл свою душу, отдавая герцогу де Виллару свои последние указания. Сцена происходит в Марли в субботу вечером 16 апреля{26}. Намекая на смерть герцога и герцогини Бургундских и герцога Бретонского, король сказал маршалу: «Господь меня наказывает, я это заслужил, но оставим наше горе оплакивать нашим домочадцам и посмотрим, что можно сделать, чтобы предупредить беды государства». Он доверяет Виллару свою последнюю большую армию, говорит ему о своем доверии, очень нежно с ним разговаривает. Затем он рассматривает вопросы, связанные с возможным поражением, с незащищенностью Парижа, если будет продвижение врага, и просит совета, что нужно делать в подобной ситуации. Так как его собеседник молчит, старый монарх продолжает: «До того, как вы мне выскажете свое соображение, я с вами поделюсь своим… Я знаю Сомму, ее трудно переходить; есть еще крепости — я рассчитываю отправиться в Перонну или в Сен-Кантен и собрать все, что осталось от моих войск, сделать последнее усилие вместе с вами и погибнуть вместе или спасти государство, ибо я никогда не позволю врагу приблизиться к моей столице». Виллар взволнован: монарх поднял его до своей высоты. Говорить будет не хвастливый полководец, не выскочка-демагог, а доверенное лицо Великого короля. «Решения, достойные славы, — сказал маршал, — часто самые мудрые; я считаю самым благородным то решение, которое Вашим Величеством принято, но я надеюсь, что Господь нас пощадит и не допустит необходимости прибегнуть к таким крайностям»{295}. Через 4 дня Виллар принимает в Камбре командование армией, на которую Возлагается сегодня столько надежд.

Болингброк, со стороны англичан, и Торси, со стороны французов, торопятся провести сепаратные переговоры: они приводят к перемирию между двумя странами, которое сначала установится на два месяца для Фландрии (17 июля), затем будет распространено на все фронты (22 августа). Эти урегулирования имеют и отрицательную сторону: они подтачивают моральный дух французских войск (разве мир не завтра наступит?), а в это время принц Евгений окружает Ле-Кенуа (8 июня) и овладевает городом (4 июля), создавая большую опасность для Ландреси (16 июля). Но перемирие дает и большое преимущество: тот же самый Евгений лишается поддержки — которой нельзя пренебречь — английских солдат. Готовится решающее сражение. Людовик посылает приказ Виллару освободить Ландреси, оставляя за ним право выбрать время и место битвы, которая теперь становится неизбежной. Курьеры, снующие между двором и армией, слишком часто вносят путаницу: Людовику XIV первому пришла мысль атаковать Денен, но Виллар ее осуществит, не дождавшись приказа.

Клаузевиц хорошо об этом сказал: «В большинстве случаев осада не удается из-за недостатка средств, а средства обычно не достаточны из-за сложностей с доставкой»{159}. У принца Евгения средства неподалеку, в окопавшемся лагере около Денена, то есть в семи километрах от Ландреси! Совсем не так легко Виллару, Он должен «пройти перед врагом восемь-девять лье со стороны его фланга, перейти реку и взять приступом оборонительные хорошо защищаемые укрепления, прежде чем враг сможет зайти в тыл осаждающему»{295}. Основное условие — секретность: только семь офицеров информированы о проекте (в том числе Монтескью, Пюисегюр и Контад). Используются всякого рода хитрости и диверсии в течение всего дня 23 июля. Виллар не пишет даже королю, боясь потери почты. На Самбре устраивают отвлекающий маневр, чтобы заставить поверить принца Евгения, что его противник намерен освобождать Ландреси.

С наступлением ночи маршал де Монтескью проведет в полном молчании всю армию на запад от реки Селль. В 4 часа утра наши солдаты продвинулись на 8 лье, достигли реки Шельда, готовясь ее перейти. Принц Евгений, которого наконец предупредили, не поверил ни в наступательный дух Виллара, ни в то, что его войска делают важные маневры. Он в 10 часов собирается завтракать, а в это время де Бройль переводит французские кавалерийские войска через реку Шельда. Евгений понял свою ошибку только в полдень. Было слишком поздно противостоять наступлению Виллара. Лагерь, укрепленный около Денена, и 17 батальонов врага наголову разбиты Вилларом{295}. Склады оружия, 8 пушек и «все знамена и транспортные средства»{97} находятся в наших руках. Французская кавалерия атаковала, как на параде. Виллар скакал верхом, одетый в свою знаменитую буйволовую накидку, «приносящую счастье», заговаривая с солдатами, ободряя их. Монтескью довел операцию до конца. Принц Евгений сохранил большую часть своих войск, однако уже не хотел продолжать битву: он снимает осаду Ландреси, оставляя здесь свою тяжелую артиллерию. Армия короля берет Маршьенн, Сент-Аман, Дуэ (сентябрь), Ле-Кенуа и Бушен (октябрь). Опять наступило время больших молебнов. Этот успех на фронте заставил «голландцев не отказываться от мира, который Франция предлагала и который Англия одобрила»{10}.

Мирное урегулирование

Первым условием мира, заключение которого столь долго откладывалось, было разделение двух корон дома Бурбонов. Филипп V решился отказаться от короны Франции только в июле; это его заявление плюс отданный в залог Дюнкерк помогли подписанию франко-английского перемирия. Этот отказ от французской короны произошел в Мадриде 5 ноября того же года в кортесах (парламент в Испании. — Примеч. перев.), на заседании которых присутствовали послы Англии и Голландии. Со своей стороны, герцог Орлеанский (19-го) и герцог Беррийский (24-го) заявили в Париже об отказе от своих прав на испанское наследование. Эти три акта были положены в основу королевских грамот от марта 1713 года, прочитанных в парламенте в присутствии послов союзников 15 марта. Невозможно отрицать взаимозависимость этого факта и Утрехтского мира, когда знаешь, что он был подписан 11 апреля.

По всей видимости, союзники — за исключением несговорчивого Карла VI — имели все основания быть довольными этим урегулированием. Правда, Франция и король Испании чувствуют себя униженными, объявление нейтральным Дюнкерка так же, как и отказ Людовика XIV от своего дорогого Турне (2 ноября), унизительны. Если за мир просят такую цену, старый монарх Версаля должен быть готов заплатить и еще дороже. Но тот же самый монарх очень хорошо знает наше государственное право, а в случае, если память подведет, канцлер Поншартрен, президент де Мем, королевский прокурор кассационного суда д'Агессо могут ему напомнить и принципы применения этого права. Разрушение Дюнкерка, уже принятое, чисто формальный отказ короля, имеющего право претендовать на наследование, и даже подписание Утрехтского договора, который каждый готовится подписать, — всего лишь акты, вызванные обстоятельствами. Отказ Филиппа V имеет двойной смысл: «С одной стороны, обеспечить трон потомкам Филиппа V, с другой — предотвратить возложение на одну и ту же голову корон Франции и Испании»{264}. Но этот отказ не может быть обязательством для королевства и предопределить будущее, потому что он противоречит основным законам. По государственному французскому праву старого режима «после смерти короля Капетингской династии ему автоматически наследует самый близкий представитель по мужской линии в порядке первородства»{264}. Маркиз де Торси напоминал об этом лорду Болингброку в недавнем письме: «Речь идет о принятии серьезных мер, чтобы помешать слиянию двух монархий, но мы, безусловно, отступили бы от цели, которой хотели добиться, и мы причинили бы себе гораздо большее зло, если только это возможно, чем то, которого хотели избежать, если бы нарушили основные законы королевства… Этот закон рассматривается как творение Того, кто установил все монархии, и мы во Франции убеждены, что только Господь может его отменить»{264}.

И не случайно 15 марта 1713 года в парламент не пришли ни канцлер Поншартрен, ни королевский прокурор д'Агессо. Не случайно первый президент де Мем потребовал публикации (а не регистрации, как было с ноябрьским эдиктом 1700 года, который предоставлял Филиппу V все права французского наследного принца) в таком тоне, который показывал для посвященных, что он ни в грош не ставит акты, насильно вырванные у королевства, и что эти акты не смогут подорвать старую неписаную конституцию.

Временной разрыв между этим вынужденным отказом в ноябре 1712 года и его публикацией объясняется разделением союзников. Соединенные Провинции, оставшиеся верными несговорчивости покойного принца Оранского, тормозили, как могли: дошедшее до них известие в январе 1713 года об опустошении Суринама, осуществленном Кассаром, заставит, однако, их призадуматься. Таким же образом французская операция по захвату кораблей в порту Рио смягчила позицию Португалии, привела ее к перемирию с Испанией и Францией еще 7 ноября 1712 года.

В Утрехте подписывается не один договор, а целый ряд отдельных соглашений. Договор, названный «Договором о Барьере», подписывается 30 января 1713 года между Великобританией и Соединенными Провинциями и обеспечивает последним несколько фортов в Нидерландах, но не такое количество, как они того хотели. 11 апреля были подписаны еще пять договоров. Один из них подписывают Франция и Португалия, чтобы положить конец их колониальному спору. Второй заключен между Францией и королем Пруссии: Франция признает короля Прусского (его правление датировано 1700 годом) и перестает его считать только курфюрстом Бранденбургским. Договор предполагает некоторый обмен: за Пруссией признается право на Невшатель, за нами признается право на княжество Оранское. По договору, заключенному между Францией и Савойей, Людовик XIV вынужден признать герцога Савойского королем Сицилии, но общая граница будет проходить теперь по «вершине Альп», закрепляя за нами землю Барселоннета и долину реки Ибай. Договор, подписанный полномочными представителями Франции и Англии, был составлен на основе прелиминарных соглашений в октябре 1711 года. Людовик уступил Ньюфаундленд, Гудзонов залив, Акадию и Сент-Кристофер, уничтожил укрепления Дюнкерка, согласился признать королеву Анну и Act of Settlement и, как залог, изгнать претендента на английский престол. Договор с Соединенными Провинциями еще раз подвергает изменению северную границу Франции. Нидерланды должны отойти к Австрийскому дому. Голландцы будут иметь свои гарнизоны в Люксембурге, Намюре, Шарлеруа, Ньивпорте. Торговый договор воспроизводит текст Рисвикского договора. Мы теряем Турне, Менен, Ипр и Берне; получаем назад Лилль, Эр, Бетюн и Сен-Венан. Что касается Филиппа V, он, как и мы, должен признать герцога Савойского королем Сицилии и, если он должен отдать англичанам Гибралтар, Менорку и признать за ними право asiento и право на участие в торговле на выгодных условиях с Латинской Америкой, он сохраняет основное: Испанию и громадную заморскую империю[124].

Не все урегулировано. Баварский курфюрст согласился отказаться от Нидерландов только в обмен на обещание быть восстановленным в своих владениях. Каталония еще не принадлежит своему законному королю. Не все еще завершено, но Людовик XIV не побежден. «Если сравнить, — напишет Торси, — Утрехтский мир с предварительными условиями, предложенными Хайнсиусом в 1709 году, за которыми последовали требования еще более жесткие, чем те, которые были предъявлены на конференциях, состоявшихся в Гертрейденберге в 1710 году, если вспомнить о том, в каком положении находилось королевство в 1708, 1709 и в 1710 годах, и если вспомнить роковые битвы при Хёхпггедте в 1704 году, при Рамийи и Турине в 1706 году, сражение при Ауденарде в 1708 году, битву при Мальплаке в 1709 году, столько бед после потери важных крепостей, то все эти несчастья покажут, «как недорого заплатила Франция за этот мир»{104}.

Один лишь Карл VI хочет продолжать войну. Штаремберг покинул Испанию в июле 1713 года, Барселона сдалась герцогу Бервику лишь в сентябре 1714 года. Но Виллар проводит операции на территории империи; кажется, что удача больше не сопутствует Евгению Савойскому. Французы по очереди овладевают Шпейером, Вормсом, Кайзерслаутерном. После 55 дней осады Ландау сдался 20 августа 1713 года на милость маршала Виллара. Через месяц Виллар предпринимает долгую и трудную осаду города Фрейбурга. Людовик XIV понимает, что взятие Фрейбурга будет играть важную роль при обмене Страсбурга, на который заявляет свои права Карл VI. Обмен будет осуществлен. После победоносной битвы у города (20 сентября) Виллар приступает в конце этого же месяца к осаде Фрейбурга. Она оканчивается 16 ноября капитуляцией крепости. После этого удара император понимает, что один он не может противостоять Франции. 26 ноября принц Евгений встречается с Вилларом в замке Раштадт.

Преисполненный гордости за свои победы, Виллар не очень подходит для переговоров. Но таким же образом, как Торси руководил из Версаля нашими полномочными представителями в Утрехте, он наблюдает и направляет победителя при Денене и Фрейбурге. Несмотря на «частые и слишком оживленные диспуты»{113}, оба антагониста приходят к единому мнению: договор между Францией и императором подписывается в Рапггадте 6 мая 1714 года, договор между Францией и всем германским объединением подписан в Бадене (в Ааргау), 7 сентября того же года. Мы сохраняем Ландау и Страсбург. Мы восстанавливаем наших верных германских союзников, курфюрстов Кельна и Баварии, в их «государствах, функциях и достоинствах». Император отказывается от правления в Испании, но получает, кроме Нидерландов, Милан, Неаполь, Тоскану и Сардинию.

Последний договор, на который старый король дал согласие, соответствовал традиции Ахенского, Нимвегенского и Рисвикского договоров: Франция отказывалась от части своих законных претензий. Но, как будет записано высоким стилем в «Истории царствования в медалях», «король, заканчивая таким образом вредную для всех участников войну, еще раз покрыл себя славой тем, что вернул Европу Европе»{71}. 19 апреля он приказал кардиналу де Ноайю отслужить большой молебен в соборе Парижской Богоматери по случаю заключения мира с императором. 11 ноября он прикажет служить молебен во славу Господа по случаю «милостей Господа, ниспославшего всеобщий мир»{201}.

Потери и выгоды

Комментируя Утрехтский и Раиггадтский договоры, называя их шедевром де Торси и лебединой песней старого короля, историк Фредерик Массон написал: «Эта долгая и тяжелая война порой ввергала Францию в пучину опасностей, но дипломатия как могла исправляла ошибки военных. Были дни поражений: Хёхпггедт и Рамийи, но были и дни, которые можно назвать днями славы и блестящих побед. Франция доказала свою силу и проявила большую энергию, которые делают ей немалую честь и в истории являются свидетельством того, что народ всегда может спастись, если он хочет этого, и, вместо того чтобы разделяться в ущерб своим интересам, сплачивается вокруг руководителя, которого сам себе выбрал»{103}.

Всеобщий мир обеспечен. Подошел момент подвести итог. Читателя он может удивить, потому что столько французских авторов, начиная с Мишле, упорно писали о поражениях и разочарованиях конца царствования. Многие современники считают, что Франция 1715 года меньше по размерам, чем Франция 1643 года. Впрочем, в военных описаниях и в конкретных пунктах договоров часто встречаются одни и те же имена: Ипр, Турне, Филипсбург, Брейзах, Пинероло; чередование приобретений и возвращений создает впечатление какой-то неустойчивости. И за отдельными деревьями мы не видим леса! Эти важные и славные форты, эти города с неустойчивой властью скрывают тектоническую деятельность увеличения королевства: десять новых провинций, права на Мадагаскар (территория нашей короны), обоснование в Сенегале, а эта огромная Луизиана, которая носит имя короля Франции, и Миссисипи, которая называется рекой Кольбера.

В конце августа 1715 года, накануне смерти короля, территориальные приобретения по сравнению с 1643 годом и в метрополии и в колониях, огромны; потери легко переносимы. Утрехт нас принудил отдать Ньюфаундленд (но мы там сохраняли право рыбной ловли), Акадию и Сент-Кристофер. И нужно было обладать воображением ранних романтиков, как писатель Робер Шалль, чтобы думать, что такие потери серьезнее, чем если бы мы уступили англичанам «Нормандию, Бретань и даже Аквитанию». В данный момент эти потери «не задевали или лишь слегка задевали французов Европы потому, что они не видели последствий»{23}. Действительно, достаточно было бы после 1715 года усиленно заселить французами Канаду и Луизиану, чтобы обеспечить себе будущее на Американском континенте; но это уже больше не будет зависеть от Людовика XIV. А вот благодаря ему, несмотря на уступки, сделанные в Утрехте, Франция имеет заморские «владения, которые намного больше, чем все колониальные владения англичан в те времена»{120}. Правда, наша империя намного менее заселена, чем империя Английского короля; правильно и то, что у наших предков была недостаточно сформирована колониальная психология, даже если и кажется, что Жером де Поншартрен уже близок к ней[125].

Вот какова карта приобретений: Артуа (1659), Дюнкерк, один из дорогих городов для Людовика XIV (1662), Валлонская Фландрия с Лиллем (1668), Эр и Сент-Омер или то, что принадлежало провинции Артуа (1678), французское Эно с Мобежем и Валансьенном (1678), Тьонвиль и то, что величественно называется «французский Люксембург» (1643, 1659), Лотарингия Трех Епископств — Мец, Ту ль и Верден (1648), Саарлуи, присоединение, задуманное Вобаном и которое король одобрил (1680, 1697), Ландау (1680, 1714), Эльзас (1648, 1681, 1697), Франш-Конте (1674, 1678), долина Ибай и Барселоннета (1713), Оранское княжество (1673, 1713), Руссильон и Сердань (1659).

Таковы «округленные земли» Людовика XIV. Эта «округленная» территория Людовика XIV не имеет больше неудобных выступов — они «ампутированы», она однороднее и ее легче защищать. В общем (и хотя нигде не было предусмотрено, ни в одной королевской или правительственной программе, анахроничное понятие «естественной границы»), Франция 1715 года приближается — в той мере, в какой география и договоры это позволили, — к «естественным границам». Это обеспечено де-факто: на Рейне, между Дофине и Савойей, на вершинах Пиренеев. Вобан умер, сожалея о Филипсбурге, Брейзахе, Келе и Пинероло. Он так реагировал, потому что был комиссаром по фортификациям. Людовик XIV, будучи умнее Вобана, рассуждал прежде всего как политик.

Людовик XIV не намечал последовательного плана создания заморской империи, но список новых владений показывает: французские владения превосходят то, что они имели бы, если бы проводили меркантильную и прагматичную политику сиюминутной выгоды. Использование в Вест-Индии Сан-Доминго (1655, 1697) как стратегического и коммерческого пункта было утешительным для королевства после потери Сент-Кристофера. Кайенна и Гвиана (1676) — не Эльдорадо, но они не позволяют Англии и Голландии быть единственными на подступах к богатой Бразилии. Если Луизиана, которую уступили в 1712 году финансисту Кроза, почти не населена{7}, то она богата возможностями. В Африке у Людовика XIV неоспоримые права на Сенегал (1659, 1700), где форт Сен-Жозеф в провинции Галам подтверждает французское присутствие. Граф д'Эстре покорил для него Горе (1677, 1678). Мадагаскар — не та земля для колонизации, о которой мечтал Кольбер: в 1715 году трудно там было встретить офицера Его Величества или поселенца; однако мы не очень-то отказывались от этой страны, которую Людовик XIV окрестил «Остров Дофин» и присоединил к короне в 1686 году{129}. На некотором расстоянии друг от друга у Франции есть два пункта для остановки по пути на Дальний Восток: Маскаренские острова — остров Бурбон (1649) и остров Иль-де-Франс (1715), — которые облегчают торговым кораблям связь с Ост-Индией. Там активизируются наши первые торговые фирмы: Пондишери (1670, 1697), Чандернагор, Масулипатам, Каликут (1701).

Приобретение этих далеких земель или покорение близких провинций, тех, что способствовали «округлению» территории, было очень сложным делом. Войны Людовика XIV стоили жизней 500 000 человек. Они дали 10 провинций и империю. Войны Революции и империи унесут только со стороны французов около 1 500 000 солдат, совершенно не изменив наши границы: между 1793 и 1815 годами все произойдет так, как если бы мы обменялись потоком крови, пролитой в Филипсбурге, Мариенбурге, Саарлуи и Ландау, с кровью, пролитой в Сеноне, Мюлузе, Монбельяре и Авиньоне. Между 1914 и 1918 годами мы потеряли убитыми 1 200 000 солдат, столько же было убито в Эльзасе и Лотарингии. Эти сравнения жестоки, но без них невозможно правильно оценить актив и пассив Великого века.

Глава XXVIII.

ИСПЫТАНИЯ, ОШИБКИ, НАДЕЖДЫ

Вскоре будет открыта рака святой Женевьевы и начнется всенародное моленье. Просите своих святых молиться Богу, мадам, чтобы не гневался на нас Господь, который, может быть, хочет нас спасти, подвергнув нас всем этим испытаниям в то время, как мы высказываем ему свои жалобы.

Мадам де Ментенон

Lucem demonstrat umbra (Тень падает от света).

(Надпись на солнечных часах)

Вольтер считает, что слава Людовика XIV была бы полной, если бы старый король умер сразу после заключения Утрехтского мира, в период между подписанием этого мира и появлением злополучной буллы «Unigenitus». Автор «Века Людовика XIV» не совсем не прав — он очень хорошо знал эту тему, — но он умышленно упрощает. Особенно три пункта позволяют действительно уловить тонкие нюансы его рассуждений. 1. Булла «Unigenitus» не прилетела из Рима, как метеорит, а появилась по просьбе Франции (которая повторила ошибку Мазарини в отношении Пяти положений Янсения). 2. Большие трудности, причины кризиса и непопулярности предшествуют Утрехтскому миру. 3. Но не все черно в период между весной 1713 года и смертью короля. Испытания, ошибки, но также и надежды были до и после подписания договора. Одним из испытаний был пацифизм.

Сирены пацифизма

В эти тяжелые годы испанской войны король должен противостоять не только европейской коалиции, ненависти пенсионария Хайнсиуса, ожесточенным атакам Мальборо и принца Евгения, враждебности протестантов, трудностям финансовых проблем, уловкам своего совета, но и аргументам, инсинуациям и тягостному молчанию «братства пацифистских душ»{87}.

Мадам Елизавета-Шарлотта уверяет, что она состоит в этом «братстве», но не проявляет себя в нем особо усердствующей. А аббат де Сен-Пьер работает над проектом «Как сделать мир постоянным в Европе» (1713) и уже с 1711 года распространяет первую часть своего труда, который долго оказывал свое влияние: «Над ним уже хорошо посмеялись»{87}. Некоторые генералы начинали ненавидеть войну, маршал де Тессе был из их числа. То он прибывает «обескураженным» в армию даже до начала кампании. То пишет: «Я поостерегусь, мадам, даже вам говорить о войне, я ее ненавижу больше, чем вы»{101}. Вот почему время от времени «пары» пацифизма доходят до среднего воинского состава, менее патриотичного, чем король, менее безропотно подчиняющегося пассивной дисциплине, чем низший офицерский состав и простые солдаты. В январе 1709 года маркиза де Ментенон констатирует, что «офицеры слишком любят Париж»{65}. В сентябре того же года, накануне битвы при Мальплаке, мир кажется таким неизбежным, что мысли о нем парализуют часть армии. В 1712 году то же положение вещей. Виллар пишет министру Вуазену: «Офицеры, которые знают, что мирные переговоры продвигаются, отказываются идти в бой по доброй воле»{26}.

Пребывание Фенелона в ноябре 1711 года в замке Шон и его дискуссии у герцога де Шеврез, дали толчок к изложению им в своей статье конституционного проекта, в котором эти заговорщики высказывались за немедленный мир и отказ Франции от всех завоеваний короля{224}. В самом совете министров партия пораженцев представлена герцогом де Бовилье, который ведет себя на нем настойчиво, но вежливо. Этот набожный советник Его Величества недолго поддерживал своего воспитанника — герцога Анжуйского: он проявлял себя сторонником Мадрида только с 1701 по 1703 год{224}. Пацифисты — Бовилье, Фенелон и мадам де Ментенон — «смотрели на сохранение Испании как на непреодолимое препятствие к миру» и упорно придерживались этого слишком упрощенного мнения. Они «не хотели видеть, — пишет маркиз де Торси, — что, если бы Испания была потеряна, Франция не только не имела бы мира, но неизбежно после этой потери вражеская армия заполонила бы Гиень и Лангедок»{104}. Людовик не очень прислушивается к советам герцога де Бовилье, «намерения которого хорошо известны»{224}, а аргументы — одни и те же. Но он не избегает пацифистского давления, оказываемого на него набожной и хнычущей маркизой де Ментенон. Ее царственный супруг, конечно, не советуется с ней относительно проводимой им политики и не принимает ее советы всерьез, из-за чего мадам де Ментенон немного на него сердится. («От моих советов не будет зависеть заключение мира или продолжение войны; я их свободно высказываю, потому что знаю, что они не имеют веса»{65}.) Но она в курсе многого, потому что король имеет странную привычку обсуждать в ее присутствии с министрами разные вопросы; и у нас есть все основания думать, что с 1704 по 1714 год она себе не отказывала в удовольствии делать некоторые намеки. Они содержатся в ее объемной переписке (делала их она в Сен-Сире, на мессах, во время различных молебнов: по поводу великих бедствий, девятидневного молитвенного обета, благодарственных молебнов), и эта переписка позволяет даже передать манеру ее высказываний.

Тема мира является навязчивой темой во всех ее письмах — и личных и нравоучительных, особенно в тех, которые адресованы дамам и барышням из дома Сен-Луи в Сен-Сире. «Не уставайте просить о мире» (1704), «Просите мира» (1705), «Молите о спасении короля и о мире» (1706), «Не уставайте просить о мире» (1707), «Если Господь не даст нам мира во что бы то ни стало, будет все хуже и хуже» (1707) — таковы ее призывы к миру в этих письмах. Тайная супруга короля хочет быстрого мира именно в тот момент, когда военные действия складываются неблагоприятно для Людовика XIV и Филиппа V. Но она его настойчиво просит также и после успешной битвы при Велес-Малаге, но не для того, чтобы воспользоваться победой, а из чувства сострадания к раненым и из жалости к погибшим{66}. Она сбавляет тон, когда военная ситуация улучшается и надежды на мир очень явственны, то есть в 1712 году.

Ее речи звучат несколько ободряюще лишь накануне решающих битв. Накануне битв при Мальплаке и Денене весь дом в Сен-Сире возносит молитву Господу, стоя на коленях. В эти дни у Господа не просят мира, у него просят победу.

Никогда военные события не отдаются на волю случая. Все ниспослано Провидением; это ни у кого не вызывает сомнения ни во Франции, ни в странах коалиции, ни у короля, ни у народа. Лишь одна мадам де Ментенон, претенциозная пифия, считает, что она знает и может толковать на свой лад тайны Провидения. Она в сентябре 1704 года молится, «чтобы Господь отвратил свой гнев от Франции, хотя мы его сполна заслужили» (sic). В 1706 году она опечалена тем, что Людовику XIV и Филиппу V, поборникам религии и справедливости, приходится терпеть поражения. «Наши враги нападают на одного и на другого и одерживают над ними победы: Господь — вершитель судеб»{65}. Подобное преклонение перед волей всемогущего Господа, как видим, скорее пессимистично. Маркиза зачислила Господа в лагерь сторонников мира. Так как она не прекращает в своих письмах говорить о «спасении Его Величества», молиться «за спасение короля», можно было бы сказать, что подобное спасение было связано с желанием мира для короля и с теми усилиями, которые Людовик XIV прилагает, чтобы прийти поскорее к миру.

До какой степени мадам де Ментенон переходит границы инсинуаций? Определить мы это не можем; ничто не может так ловко обмануть, как искусно поданный намек, но мы все-таки можем себе представить атмосферу, в которой пребывал король, выслушивая поочередно напевы двух противоположных групп его окружения.

Непокоренные в «Пустыне»

У французских реформатов был свой напев. Песнопения каторжных и сосланных на галеры Его Величества напоминают стоны избранного народа, изгнанного на берега реки Вавилонской.

«Каторжниками на галерах за веру» были протестанты, которые явно нарушили положения эдикта Фонтенбло: неэмигрировавшие пасторы, проповедники, участники тайного отправления культа, желающие эмигрировать, но схваченные на границе. Их насчитывалось в период между 1685 и 1715 годами 1450 человек, но долго думали, что их в десять или двадцать раз больше: так их горькая судьба обострила чувства всех реформатов. В Марселе, в порту приписки галер, за ними следят зорче, чем за другими осужденными, но обращаются с ними лучше, за исключением лишь тех случаев, когда корабельным священникам или офицерам приходит в голову заставлять протестантов стоять на коленях во время всей мессы. Каторжники на галерах находят сообщников, помогающих держать связь с заграницей, даже с Голландией. Некоторые, как Давид Серр, создали тайную организацию, обеспечивающую перевоз корреспонденции, переправку Библии, распространение злых пасквилей пастора Жюрьё, привезенных из Соединенных Провинций. Эта организация занимается обучением грамоте, катехизису, оказанием помощи и, наконец, тем, что переправляет за границу тексты и свидетельства о «церкви исповедников», то есть о каторжниках-реформатах, «которые страдают за истинность Евангельского Писания».

Но Марсель — это еще не все королевство. По всей Франции со времени отмены Нантского эдикта началось пробуждение протестантской религии вследствие возобновившихся гонений. «До самого конца царствования действуют полицейские меры, позволявшие нам обнаруживать протестантов, которые продолжали исповедовать свою религию и никогда от нее не отрекались»{222}. «Переход через Пустыню» начинается для самых бесстрашных и самых упорных: Библейский исход длился сорок лет, их же исход будет протяженностью в сто два года, до эдикта о веротерпимости, изданного Людовиком XVI. О тайных ассамблеях есть сведения уже в конце 1685 года — сначала в Лангедоке, затем в Нормандии, Дофине, Сентонже и даже в Париже. Поскольку нет пасторов — их осталось очень мало, небольшое число вернулось из-за границы, — службы совершаются импровизированными проповедниками. Королю об этом сообщают с запозданием и представляют картину не в полном объеме. И после десяти лет такого сопротивления Людовик чувствует, что большая часть «обращенных в католичество людей» зрелого возраста так и не поддалась его влиянию. Этим и объясняется «школьный» эдикт 1695 года и королевская декларация от 13 декабря 1698 года, предписывающие открытие в каждом приходе начальной школы: из-за того, что им не удается добиться достаточного количества искренних самоотречений, король и его духовенство решили переключиться на детей новообращенных. Однако эти меры, принятые в области школьного образования, если и способствуют всемерному распространению начального образования, то не приводят к реальному усилению католицизма. Дети же новообращенных, возвратившись в отчий дом после школы, обычно подвергаются контркатехизисизации, еще больше приобщающей их к Библии и учащей полемизировать. Эти протестанты, упорно придерживающиеся своего учения и ложно выдающие себя за обращенных в католичество, обрекают, как и их собратья-каторжники, на неудачу политику монарха, считающегося непобедимым. И надо сделать всего лишь шаг, чтобы увидеть суд Божий, знамение Провидения. Проповедники протестантов его сделают.

Деятельность проповедников, которая расцветает пышным цветом в 1688 и в 1689 годах, подкрепленная апокалиптическими аргументами, извлеченными из пасквилей Жюрьё, начинается с объявления Рима Новым Вавилоном. Отмену Нантского эдикта можно сравнить с Вавилонским пленением, а Людовика XIV — с Навуходоносором. Протестантские проповедники — эти новые Даниилы — говорят лишь о восстании праведников, триумфе святых, которых желает и которым покровительствует Господь. Правоверные протестанты, доведенные до крайности, не страшатся драгунов и тесно объединяются вокруг тайных ассамблей. В Севеннах, в этом бедном краю, где снова прокатятся волнения в 1701 году из-за возобновления подушного налога, в этих горах, где протестантизм является синонимом образованности, конфессиональный надлом 1685 года нарушает ритм повседневной жизни, серьезно ранит коллективную душу верующих: прекратилось народное пение и повсюду раздавались только громко звучащие псалмы, укреплявшие веру гонимых. Не все здесь проходит мирно: в 1689 году можно наблюдать начало восстания, а в 1692 году прокатились волнения. Эти потрясения связаны с Десятилетней войной и попыткой англо-протестантской высадки на побережье Средиземного моря.

Вторым этапом усиления деятельности проповедников протестантизма можно считать лето 1700 года, когда с севера на юг в том же Севеннском краю прокатилась волна протеста. Проповедники протестантов на этот раз настроены менее миролюбиво. В июле 1702 года убийство аббата Дюшейла, жестокого преследователя гугенотов, развязывает войну в Севеннах, названную войной камизаров. Эти волнения, как и предыдущие, совпадают, как нарочно, с внешней войной. Как в первом случае, так и во втором, наблюдается связь с протестантской эмиграцией; возлагается надежда на то, что протестантские державы, одержав победу, окажут влияние на Людовика XIV и заставят его вернуться к режиму Нантского эдикта. Жан Кавалье, Роллан, Мазель — это искусные камизарские полководцы. В 1703 году они наносят поражение армиям Его Величества и вынуждают маршала Монтревеля прибегнуть к жестоким репрессиям, которые совсем не умиротворяют восставших, а, наоборот, подстегивают их к еще большему сопротивлению. Ибо восстание — это священная война. Ибо дело восставших может быть, и они в этом убеждены, только делом Всевышнего — Бога Авраама, Моисея, Иисуса Навина, Гедеона, Маккавеев. Они сделали своим военным гимном псалом Давида 68, «псалом битв»:

Да явится лишь Бог,

И увидим тогда,

Как побегут враги,

И поредеют ряды их,

И все, ненавидящие его,

Падут ниц перед ликом Его…

Дух сомнения их не посещает. Если они сжигают папскую церковь, они разрушают ее, веря, что это очаг суеверий. А когда они топчут облатку, то считают, что уничтожают культ идола. Если они разбивают распятие Господа, это делалось для того, чтобы напомнить католикам слова Всевышнего: «Не делай себе идолов и никаких изображений». Восставшие Севенны считают, что защищают от короля, несправедливого Цезаря, честь Всевышнего, что действуют ради вящей славы Господа. Когда все население, охваченное таким чувством, вас поддерживает, вы можете обречь на неудачу целую армию.

Надо отдать Людовику XIV должное: он видит, что стал на ложный путь, навязав тотальную войну непокоренным, и что теперь надо будет заменить Монтревеля более дипломатичным полководцем. В марте 1704 года маркиз де Виллар назначается командующим всеми королевскими войсками в Лангедоке. Его твердые, но гибкие действия приносят быстрые и хорошие результаты. Отец Ансельм характеризует его действия словами «Veni, vidi, vici» («Пришел, увидел, победил»): «Он их успокоил и вернул провинции свободу торговли»{2}. Эспри Флешье, Нимский епископ, дает более развернутую характеристику: «Трудно быть уверенным в будущем с такими испорченными и ожесточенными людьми, как эти; однако, кажется, они успокоились, больше не убивают и не сжигают, опять возвратились к труду и, кажется, рады спать в своих домах и мирно есть хлеб, который был заработан в течение трудового дня. Здесь пред нами предстали все их вожаки, во всем их безумии и плутовстве, которые называли себя евангелистами, предсказателями и пророками и которые теперь уехали в другие страны распространять свое сумасбродство. Маршал де Виллар действовал очень осторожно, не проливая крови, и это было для нас очень приятно»{39}. Так говорит Флешье в начале 1705 года. А в 1708 году он скажет: «Ярость прошла, а ересь осталась и улетучится из большинства этих воспаленных умов только тогда, когда прекращение войны положит конец надежде вновь укрепиться»{39}. То, что Нимский епископ называет ересью, не умрет ив 1715 году, настолько эта ожесточенная борьба наложила отпечаток на Севенны. После полу амнистии 1705 года правительство пытается никак не проявлять себя в этой опасной зоне. В ней воцаряется терпимость де-факто, которая не удовлетворяет ни тех, для кого она устанавливается (протестантов, слишком фанатизированных, возбужденных войной, чтобы так скоро бросить оружие), ни кюре, ни простой католический люд. Во всем этом проявляется политический ум Людовика XIV, но отмечается провал или полупровал политики религиозного единства.

Разгром Пор-Рояля

Король не находит по отношению к августинцам правильного стратегического и тактического решения. Печальная операция полиции, происшедшая на заре 29 августа 1709 года, достаточно это проиллюстрировала. В то утро лейтенант полиции д'Аржансон подошел к воротам Пор-Рояль-де-Шан и попросил именем короля их открыть. Они были ему открыты, и когда была оглашена воля короля настоятельнице монастыря, она собрала капитул, чтобы объявить эту волю всем; так продолжалось до полудня, не было ни шума, ни слез, приказам подчинились молча и с почтением. Настоятельница спросила д'Аржансона, может ли он дать им возможность собрать личные вещи; он ей ответил, что, поскольку на этот счет не получил никаких указаний, он возьмет все это на себя. Она его поблагодарила, сказав, что, раз нет приказа, они не возьмут ничего, кроме посоха и молитвенника. Все обитательницы монастыря разместились в восьми каретах»{26}. Все это записано со слов маркизы д'Юкселль, которая точно назвала города и монастыри, в которые были властью короля отосланы монашки. Даже сестра Анна-Сесиль в возрасте 87 лет была отправлена в Амьен, а бедная сестра Эфрази Робер была отправлена в Мант в монастырь ордена святой Урсулы, а ей исполнилось «уже 86 лет и она была парализована»{26}. Все эти дамы отказались подписаться под буллой Vineam Domini, которая была разослана в 1705 году и запрещала «демонстрировать уважительное молчание» вместо того, чтобы открыто одобрять осуждение навеки Пяти положений книги Янсения «Августин».

Это было ошибкой, так как каждый знает, что молния предпочтительно избирает для удара самое высокое место. А самым высоким местом в религии считается то, где царит духовность. Без сомнения, самое большое испытание выпало на долю монастыря Пор-Рояль-де-Шан, лишенного причастия и возможности набирать монашек, заброшенного и обесчещенного. Король, получивший плохой совет и не по-доброму настроенный лично, начал преследование этого монастыря в год его столетнего образования. «День закрытой двери» (день, когда мать Анжелика Арно, используя свою власть, потребовала возврата к строгим правилам), являющийся символом реформы аббатства, в самом деле, имел место в сентябре 1609 года. Может быть, даже не зная сам, необузданный отец Летелье, новый исповедник короля, заставил Людовика XIV не посчитаться с аксиомой: мученичество дает бессмертие.

Со времен нарушения Церковного мира (1679) и изгнания пансионеров, послушниц и духовников Пор-Рояля монастырь был обречен на угасание. С другой стороны, изгнание таких августинских вожаков, как Арно или отец Кенель, имело печальные последствия для янсенизма.

Из-за границы руководить трудно: в королевстве могут неправильно понять послания или доставляемые инструкции. Исчезновение людей, воодушевлявших движение, казалось, оказало пагубное воздействие на отряды сторонников янсенизма, потерявших управление. И янсенизм «часто претерпевает резкие и драматические изменения в своем развитии». И однако, даже преследуемая, группа августинцев была сильна и так распространилась по провинциям, что до сих пор мы обнаруживаем ее следы, несмотря на такое количество революций. Людовика XIV раздражало именно то, что от них невозможно было избавиться.

Однако к августинцам нельзя было применить санкции, которые до сих пор предназначались для кальвинистов. Августинцы, хотя с ними и были разногласия из-за Пяти положений, принадлежали к Римско-католической церкви; они часто были ее украшением; их было много, и их поддерживали; наконец, они присоединили свои усилия к усилиям молинистов, чтобы помочь обратить протестантов в католичество, и ратовали за отмену Нантского эдикта. И король стал наносить удары избирательно по местам-символам, по людям-символам, по произведениям-символам.

На эти действия его подталкивает мадам де Ментенон, а ее побуждает к этому епископ Шартрский Годе де Маре. Зато отец де Лашез к старости успокоился. Уже с 1695 года у него бывали не только моменты бездействия физического и духовного, но он старался иногда удерживать своего царственного кающегося грешника от крайностей, побуждая его придерживаться золотой середины. Письмо мадам де Ментенон к кардиналу де Ноайю (18 июня 1706 года) свидетельствует о разнице во мнениях по поводу тактического подхода к янсенизму. Считая, что старый духовник короля скоро удалится, супруга Его Величества писала: «Отец де Лашез просит у короля так долго ожидаемой отставки. Таким образом, вы сможете построить Пор-Рояль в Париже и уничтожить тот, другой»{196}. Но отец де Лашез не был отпущен своим господином и другом и оставался на этом посту до самой смерти (20 января 1709 года). Этот случай показывает, как опасны поверхностные суждения, ибо для историографии отец де Лашез является большим врагом янсенистов, в то время как Ноай слывет человеком, симпатизирующим янсенистам. Маркиза в 1695 году, в связи со смертью Арле де Шанваллона, плела интриги — и в этом тоже парадокс, — чтобы Ноай занял архиепископское кресло в Париже, а не Боссюэ и не другие достойные кандидаты.

Луи-Антуан де Ноай, сын герцога, епископ Шалонский, имел не только поддержку короля и мадам де Ментенон, но и верующих. Он начал свои полномочия с «реформ; он усердствовал не только по отношению к духовенству, но и по отношению к народу»{54}: были приняты меры против комедиантов, введен моральный шпионаж, строгий надзор за белым и черным духовенством. Вскоре показалось, что он «стал великим инквизитором благодаря своему усердию и влиянию». В теологическом плане Ноай ценил мнение Летелье, архиепископа Реймсского, своего бывшего архиепископа, но, по высказываниям аббата Лежандра, советовался с таким количеством людей (с Боссюэ, отцом де Латуром, ораторианцем, с Годе де Маре и со многими другими), что находился в ситуации пациента, разрывающегося между противоположными мнениями большого количества врачей. Фактически в течение семи лет он заставляет каноника Жан-Жака Буало, августинца и янсениста, писать для себя послания. Это двойное влияние — св. Карло Барромео и аббата Буало, которому позволено писать его послания, — делает из Ноайя невольного янсениста. Когда в своем послании 1696 года де Ноай осудил произведение Мартена де Баркоса (племянника и наследника Сен-Сирана) «Изложение Символа веры Римско-католической церкви, относительно благодати и предопределения», он нашел способ изобличить «все зло учения Янсения»{54}, а затем изложить свою собственную доктрину о благодати, не отмежевываясь от того, что он заклеймил в первой части текста. Большинство янсенистов сказали, что де Ноай «принял облик Исава лишь для того, чтобы говорить языком Иакова»{54}.

Ноай не убежденный янсенист, но довольно большой приверженец галликанства, чтобы тормозить инициативы Рима, когда он их считает несвоевременными. Это видно по его отношению к отцу Кенелю и по тому, какое он принимает решение относительно «вопроса совести».

Де Ноай восхищается Кенелем и, когда он был епископом Шалонским, одобрил его произведение, озаглавленное «Краткое изложение морали Евангелия, или Христианские мысли о тексте четырех Евангелий» (том I, 1671; т. II, 1679; т. III, 1687; т. IV и окончательный текст, 1695). Иезуиты заклеймили произведение, желая, чтобы оно было осуждено. Кенель, нашедший убежище в Нидерландах в 1684 году, с 1696 по 1703 год сидит в тюрьме по доносу архиепископа Мехеленского. (Из тюрьмы он убегает, агенты Людовика XIV его ищут, он находит убежище в Соединенных Провинциях.) Де Ноай не присоединяется к врагам ораторианца и делает все, чтобы его защитить. Он его попросил переделать свое «Краткое изложение», и Кенель послушался и опубликовал в 1699 году «Новый завет на французском языке с нравственными рассуждениями по каждому стиху». И когда Климент XI приказал 13 июля 1708 года сжечь янсенистское произведение, кардинал — он получил кардинальскую шляпу в 1700 году — присоединился к членам совета, сторонником галликанства (Торси, канцлеру Поншартрену, д'Агессо) с целью помешать, чтобы в королевство было доставлено папское бреве.

По делу «вопроса совести» Ноай и Боссюэ искали умиротворения. Иезуиты и Фенелон, напротив, подлили масла в огонь, оказывая давление на Климента XI, чтобы он поскорее высказался; они снова разожгли незатухающий, длящийся с 1653 года конфликт. В начале 1702 года мадам де Ментенон, перепуганная «смелостью» своего протеже, предупреждает кардинала-архиепископа, что он потерял доверие короля; Людовик XIV обвиняет его в «любви к янсенистам»{216}. Людовик XIV считает в это время, что янсенизм — политизированная доктрина, и рассматривает Кенеля как главаря партии и непокорного вожака. Он хочет заключить мир с Римом. Он сумел обнаружить, даже в своем совете министров, иногда нарушающееся, но явное соглашение между галликанами и августинцами. Он боится, и не без оснований, как бы оно не стало постоянным явлением. Вот почему не нужно вмешательство отца де Лашеза, чтобы объяснить жесткость короля. С 1703 года он постоянно требует от Климента XI буллу, в которой была бы прямолинейно осуждена привязанность к янсенизму и которая вновь придала бы силу «Формуляру». Папа опубликует буллу «Vineam Domini» (15 июля 1705 года). Этот текст должен был бы, по мнению Его Святейшества и короля Франции, положить конец ссоре по поводу благодати. На самом деле булла придаст окончательно политическую окраску янсенизму. Кенель и Буало (вожди августинцев), Шарль-Жоакен Кольбер, епископ Монпелье (достойный защитников августинцев) резко прекращают выступать в защиту Пяти положений, прилагают все усилия, чтобы восстановить общественное мнение против Рима во имя религиозной свободы Церкви Франции. И кардинал де Ноай не единственный, кто следует этой тактике.

Ассамблея духовенства в 1705 году, через несколько месяцев после папской буллы «Vineam Domini», предоставляет этому прелату лучшую трибуну. Король пишет епископам, призывая их отнестись с уважением к папскому уложению и найти «самую приемлемую единую форму для всех епархий королевства»{216}. Ноай приводит огромное количество доводов, вводящих в заблуждение. По словам кардинала, Папа, отказываясь от своего требования о «непогрешимости в утверждении реальности фактов, даже догматических, которые не были обнаружены», не сказал, является достаточным или нет «уважительное молчание». Он приглашает затем своих собратьев из галликанского епископата «не выходить за рамки того решения, которое булла содержит, ничего не добавляя и не убавляя, так как там все точно сказано»{216}. Но это видимое принятие буллы аннулируется, потому что епископы сопроводят публикацию этого текста объяснительным посланием. Ассамблея духовенства показывает Папе, что его власти противопоставляется власть Церкви Франции. Ноай и большинство прелатов на деле соглашаются с галликанской доктриной будущего канцлера д'Агессо (в настоящее время королевского прокурора), по которой папское решение, даже торжественное, имеет у нас силу закона «лишь при единодушном принятии и согласии всей Церкви». Пусть только архиепископ Парижский или епископ Монпелье сделают какие-нибудь важные оговорки, и уже согласие не может считаться «единодушным».

Бросив вызов королю, кардинал де Ноай вынужден был всетаки сделать уступки по некоторым пунктам: по краткому высказыванию Эрнеста Лависса, «за все поплатится Пор-Рояль».

Последний духовник

Даже Сен-Симон, близкий к янсенистам, защищал отца де Лашеза, «духовника, который был по натуре добрым человеком»{94}. Даже Расин, друг Пор-Рояля, по отношению к которому в 1696 году духовник короля проявлял «всегда большую доброту»{90}, ценил его вежливость, относительную открытость его натуры, его гибкость, его способность воспринимать малейшее движение души. Мадам де Ментенон, напротив, невзлюбила духовника, с одной стороны, слишком поддающегося влияниям, а с другой — слишком независимого. Эта независимость проявилась в выборе епископов, не всегда сторонников Молины, и в поведении духовника по отношению к диссидентам. Несмотря на испытываемую неприязнь к Кенелю, Лашез по отношению к янсенистам занимал довольно терпимую позицию. Но по отношению к протестантской религии была полная непримиримость. На следующий же день после его смерти (январь 1709 года) Мадам Елизавета-Шарлотта написала не задумываясь: «Протестанты избавились от самого заклятого своего врага, духовника короля, отца Лашеза»{87}. Сен-Симон отметит на полях манускрипта Данжо: «Этот отец де Лашез был всеми оплакиваем. Он никому не причинил зла, за исключением тех редких случаев, когда ему приходилось сделать такое против своей воли, делал добро, когда мог, всем подряд»{26}. Можно поверить, что потомки очернили его образ не только под давлением протестантов, но и часто смешивая его с последним духовником Людовика XIV.

Последний не придворный, а безжалостный, «слишком резкий» (скажет о нем Вольтер) сторонник контроверзы, — по «натуре жестокий и непримиримый человек» (напишет о нем Сен-Симон). Человек «невысокого происхождения», сначала «весь отдался науке»{65} и достиг для провинциала высокого положения в Париже, когда король вместо отца Вейяра{26} выбрал его, отца Летелье. Он цельный человек только по создаваемой видимости и вполне оправдывает свою репутацию упрямого. Он, например, парадоксально принял сторону Конфуция в больших дебатах миссионеров Китая (проповедуемое христианство в империи Востока может или не может включать элементы местной традиционной морали?). К несчастью, отец Летелье не подходит с такой либеральностью к французскому Пор-Роялю. Он, безусловно, в большей мере неумелый, чем злой человек, поскольку «всегда был очень замкнутым»{65}, несмотря на достижение таких высот, был совершенно лишен гибкости в отношениях с людьми, абсолютно не способен к лавированию.

Исходя из своих ультрамонтанских настроений, он очень скоро оказывает негативное влияние на короля в отношении янсенистов. Уже в марте 1709 года имеют место так называемые «советы совести», обсуждения утром по пятницам Людовиком XIV и его духовником вопросов, касающихся бенефициев духовенства. Во время обсуждений не соблюдается тот принцип благоразумной осторожности, о которой Ришелье писал когда-то отцу Сюффрену, назначенному в 1625 году духовником Людовика XIII: «Пусть у вас никогда не будет амбиций властелина, вмешивающегося в дела епископств и аббатств, поскольку все такие вопросы непосредственно зависят от короля, как все другие милости»{269}. С этого момента Летелье оказывает влияние также на «то, что является личным» для монарха. Но даже после полутора лет с виду довольно близких отношений он «не считает для себя возможным касаться некоторых вопросов, поскольку они не входят в его компетенцию, и по этой причине ему сразу дали бы это понять»{224}. Так писал Фенелону герцог де Шеврез (13 ноября 1710 года). Это свидетельствует о том, что Летелье поддерживает связь с Бовилье и его родственником де Шеврезом, — которые и подтолкнули Людовика XIV выбрать его, — но избегает говорить с королем о политике, так как это запрещенная тема. Зачем ему это? Он довольно ловко придает теологическую окраску своим политическим намекам, по схеме, которая противоположна схеме янсенистов. Кто сможет узнать, как велико было его реальное влияние? Хотя король сожалеет об отце де Лашезе, придворном, нумизмате, приятном человеке, но в общем-то он стал более жестким. В течение четверти века монарх подвергается влиянию своей ханжи-жены. Король во всем видит карающую руку Господа — и в постигших его несчастьях во время войны, и в стихийных бедствиях жестокой зимы 1709 года, а позже и в смертях большого количества очень близких, дорогих ему людей. И еще судьбе было угодно отдать его в руки столь мало любезного иезуита.

В общем, зло было сделано. Как бы Летелье ни вел себя, общее мнение о нем не меняется в лучшую сторону. Среди стишков шансонье 1715 года, высмеивающих его, процитируем это двустишие:

Этот монарх умер как герой, как христианин,

Хотя и на руках иезуита{91}.

Непопулярность отца Летелье, которая все возрастала, накладывала отпечаток на короля. Одним из первых актов регента, хорошего политика, было удаление такого неудобного и позорящего память покойного короля духовника.

Одним из первых актов отца Летелье была его атака на монастырь-символ Пор-Рояль-де-Шан. Его монашки, оставшиеся непримиримыми, отказываются признать уложение буллы «Vineam Domini». Если бы они последовали совету Его Преосвященства де Ноайя и нашли бы лазейку, оставаясь в душе при своем мнении, чтобы осудить своими устами Янсения и остаться верными Сен-Сир ану, кардинал смог бы оказать им большую поддержку. Но они отказываются от того, что Жан Расин называет «снисходительностью и умеренностью». Это упрямство, которое наслаивается на их прошлое упрямство, напоминает о многочисленных спорах и отказах, и Его Величество в своем раздражении против них доходит до наивысшей точки. И теперь Его Преосвященство де Ноай вынужден отказаться от этих старых бунтовщиц. «Он соглашается на слияние монастыря Пор-Рояль-де-Шан с парижским монастырем Пор-Рояль. Монастырь Пор-Рояль-де-Шан был упразднен постановлением от 9 февраля 1707 года, буллой от 27 марта 1708 года, королевскими грамотами от 14 ноября 1708 года при содействии архиепископа, а «дипломаты» (янсенистской) партии и не протестовали»{216}.

Полицейская операция 29 октября, которую де Ноай внешне одобряет, кажется, нисколько не волнует отца Летелье. Люди, кажется, тоже относятся к ней с безразличием. И только те, у кого добрая душа, как маркиза д'Юкселль, оплакивают судьбу монашек. Эта дама пишет 15 ноября 1709 года: «Одна из этих святых монашек, которой, как говорят, было 87 лет и которую сослали в Амьен, скончалась на руках у епископа»{26}. Но вскоре несколько друзей, не принадлежащих к монастырю, направляются в Пор-Рояль-де-Шан: это начало паломничества. Выведенный из равновесия этой реакцией, король решает в согласии со своим духовником искоренить это молчаливое неповиновение. В 1710 году совет выносит решение о разрушении монастыря. В следующем году власти эксгумируют останки монашек, захороненные в соседних храмах и те, которые покоились в общей могиле кладбища Сен-Ламбер. С церковью Пор-Рояль-де-Шан обходятся не лучше, чем с храмом в Шарантоне; останки святых монашек так же потревожены, как католические кладбища в Магрибе, разоренные по приказу турецкого султана. В «коротком времени» король выиграл: даже это насилие соответствует так называемому «среднему пути» тогдашней теологии. В «среднем времени» действия короля вызовут неодобрение: в середине века Просвещения уже не только августинцы, но и философы, в большей или меньшей мере неверующие, используют эти ужасные факты, чтобы опорочить память короля. В «долгом времени» Людовик XIV потеряет еще больше: как будто привидения монашек из этого монастыря будут вплоть до наших дней смущать память о нем.

Однако люди плохо себе представляют будущее. Никто не знает в 1710 году, что монастырь Пор-Рояль, срытый с лица земли, где не осталось «камня на камне» (Сен-Симон), который Людовик XIV хотел предать забвению, станет местом паломничества. Но каждый видит, что этот же король подвергается таким жестоким испытаниям, что они могут показаться наказанием Господа. После отмены Нантского эдикта протестанты усматривали наказание королю в том, что у него появилась фистула. А то, что Провидение уготовило наихристианнейшему королю после разрушения монастыря Пор-Рояля, было в сотню раз более жестоким.

Смерть трех наследников

Смерть унесла меньше чем за год — с 14 апреля 1711 года по 8 марта 1712 года — сына старого монарха, Монсеньора; его милую невестку герцогиню Бургундскую, принцессу Савойскую; его внука, герцога Бургундского, второго наследника; наконец, через несколько дней — старшего из его правнуков, герцога Бретонского, третьего наследника. В 1714 году скончался герцог Беррийский, внук короля, а на год раньше, в 1713 году, умер герцог Алансонский (сын упомянутого выше герцога Беррийского). Историографы, слишком много занимавшиеся критикой долго длившейся войны, а также разбором религиозных конфликтов и экономических трудностей конца правления, не уделяли достаточно внимания такому важному вопросу, как потеря домом французских королей почти всех наследников. Чувство сострадания к старику, так много перенесшему горя, противоречило их убеждениям, а с другой стороны, как говорит Шатобриан, «их удивляло, что глаза королей могут быть наполнены слезами!».

Кажется, что с возрастом люди становятся эгоистичнее, а уход из жизни молодых втайне утешает стариков. Это не подходит для данного случая, так как здесь надо принимать во внимание два важных фактора: Людовик XIV — чувствительный человек; и подобная череда трауров была бы уже чрезвычайно жестоким испытанием для обычной семьи, а для королевского дома — это драма. Неужели исчезнет династия Капетингов, которая в течение 725 лет отождествляется с Францией? Правда, у короля, отдающего себя заботам управления, занятого стратегией, тактикой, вопросами продовольственного снабжения, религиозными бурными круговоротами, нет времени для того, чтобы погружаться в мечты, философствовать, упиваться своими переживаниями. Эти следующие друг за другом испытания приходится выдерживать, в тот момент, когда ему надо решать сложнейшие государственные проблемы, находясь постоянно среди испытующе на него глядящих врагов и придворных, любящих его или безразличных к нему. Если монарх будет долго оплакивать свое горе, его обвинят в том, что он забыл о несчастьях королевства, а если будет исполнять свои королевские обязанности, стараясь не терять времени, не смешивая дела семьи с делами государства, взяв себя в руки и сохраняя хладнокровие, его обвинят в бесчувственности и в бесчеловечности. В этом и бремя и величие «ремесла» наследного монарха.

Потомство Людовика XIV исчезает по линии первородства, как будто судьба сообразовывалась с основным законом наследования. Монсеньора, которого любили в Париже солдаты и простой люд, смерть унесла первым. 8 апреля 1711 года вечёром, находясь в Медоне в своей резиденции, он почувствовал «сильную головную боль». 9-го слабость и мигрень вынудили этого неутомимого любителя псовой охоты «прервать это занятие», возвратиться и лечь в постель. Фагон и Марешаль, тотчас же прибывшие к нему, поставили диагноз: подозрение на оспу — и не ошиблись. На следующий день к вечеру на теле появились маленькие пузырьки. 12-го вечером нависла большая опасность, Монсеньор бредил «с открытыми глазами»; король запретил входить в комнату сына. На следующий день вновь появляется надежда, и даже 14-го утром надежда еще живет в каждом. «А к семи часам вечера, — записал де Сурш, — он находился в состоянии агонии и к одиннадцати часам вечера скончался. Король тут же приказал закладывать кареты (он не боялся заразиться, пока пытались спасти его сына, теперь же он подает пример для принятия некоторых предосторожностей), он уезжает из Мед она в половине двенадцатого и направляется в Марли. Недалеко от Версаля он повстречался с каретой герцогини Бургундской, которая ехала ему навстречу с несколькими дамами, король остановился, чтобы ей сообщить эту печальную новость, и сразу отъехал; приехав в Марли, он смог лечь в постель только через три часа после того как приехал: его боль была так велика, что он не мог избавиться от сильнейших приступов удушья»{97}.

Шестнадцатого апреля Мадам Елизавета-Шарлотта писала: «Я видела короля вчера в 11 часов, его печаль так сильна, что она умилостивила бы даже каменное сердце; однако он не досадовал, со всеми разговаривал и отдавал приказы с большой твердостью в голосе, но всякий раз его глаза наполнялись слезами, и он едва сдерживал рыдания. Я страшно боюсь, как бы он сам не заболел, так как у него очень плохой вид. Я его жалею от всей души». Мадам сильно взволновало такое страдание короля: она рыдала до самого вечера. И это она-то, которая всегда высмеивала набожность короля, противоречивость его религиозности, сегодня она восхищается тем, как он «подчиняется воле Господа, трудно даже вообразить, какова эта покорность судьбе». Утешением Людовику XIV служит лишь то, что ему сообщает духовник его сына: Монсеньор говел на страстной неделе перед своей «христианской кончиной», «его совесть была чиста». Уверовав в спасение дофина, «король сам ведет такие благочестивые речи, что это вас трогает до глубины души»{87}.

Франция, возможно, потеряла лучшего из своих королей. Когда-нибудь в будущем, возможно, мы посвятим книгу этому наследнику, столь человечному, столь любимому при жизни. Очернять его стало привычным с легкой руки Сен-Симона. Этот герцог изобразил его лентяем и увальнем. А его портрет Людовика Французского был просто карикатурой. Если Монсеньор страстно увлекался псовой охотой на волков, конными состязаниями, игрой в шары, верховой ездой, состязаниями по снятию пикой кольца и был всегда первым среди своих талантливых друзей, если он собрал прекрасные коллекции, занимался украшением своего дворца, председательствовал на прекрасных маскарадах, царил в Медоне в своем изысканном кружке для избранных, то лишь потому, что он должен был найти умные и приятные занятия, чтоб заполнить свое свободное время, которого у него было в избытке, за что он, конечно, не может нести ответственность. Каждый раз, когда его отец давал ему ответственные военные или политические поручения, он всегда показывал себя достойным королевского доверия; смелый и популярный в армии (1688), внимательный и всегда занимающий твердую позицию в совете министров.

Много и зло судачили по тому поводу, что организация захоронения Монсеньора в Сен-Дени прошла тайно. Для подобного соблюдения тайны было две причины: страх перед инфекцией и стыдливость Людовика, который старался изо всех сил спрятать на людях свои слезы. Хотя мадам де Ментенон говорила с безмерной сухостью о смерти Монсеньора (проявляя и после его смерти свою нелюбовь — обычное чувство к пасынку), хотя и придворные очень быстро смахнули фальшивые слезы и уже осаждали со всей своей услужливостью нового наследника, ничего не изменилось в настроении старого монарха: его горе было неподдельно велико.

Однако, как в истории с Иовом, на Людовика XIV посыпались испытания одно за другим. После оспы появилась корь в острой форме. За смертью первого дофина вскоре последовали смерти герцогини и герцога Бургундских. Герцогиня Бургундская умерла первой 12 февраля 1712 года. Ей не было еще и двадцати шести лет. Старый король получал большое удовольствие от общения с ней, так как ее импульсивный характер разряжал слишком серьезную атмосферу двора. Мадам де Ментенон, которая не любила ее (а кого она любила?), писала 1 сентября 1711 года: «Супруга дофина превосходит все мои ожидания: она заставила всех любить ее, восхищаться ею; она не без недостатков, но хороших качеств у нее гораздо больше»{66}.

Меньше чем через неделю после своей супруги (18 февраля) умирает герцог Бургундский, второй дофин (он был наследником всего лишь десять месяцев). Его дед хорошо знал его недостатки (взрывоопасное сочетание чрезмерной набожности и гордости) и его «потолок» (не очень способный командовать армиями); герцог Бургундский, кроме всего прочего, не способен мыслить как монарх. Фенелон, который его сформировал (и искалечил), сказал о нем в январе 1711 года: «Он больше всего занят бесплодным умствованием, которое ни к чему не приводит»{224}. Но смерть Монсеньора поставила герцога Бургундского перед большими обязанностями, и, казалось, он от этого возмужал. Через месяц после смерти отца (то есть Монсеньора. — Примеч. перев.) маркиз де Сурш так говорил о сыне: «С радостью смотрели на наследника, который работал целые дни с генеральным контролером Демаре и государственным секретарем Вуазеном, чтобы как можно глубже вникнуть в дела»{97}. Конечно, через несколько лет после такого интенсивного обучения второй наследник был бы готов к тяжелой наследственной обязанности. Король в этом убеждался каждый день. События же, и это мы знаем, разрушили эти надежды.

О смерти Монсеньора, который обещал стать великим королем, особенно сожалел народ. Теперь же, когда не стало и герцога Бургундского, «просвещенные» умы единодушно принимают очень близко к сердцу несчастья королевства, лишенного перспективы правления современным Телемаком. Фенелон пишет: «Господь думает иначе, чем люди. Он разрушает то, что он, казалось, создал специально для свой славы»{36}. А вот слова академика Данжо: «С его смертью ушел самый мудрый и самый набожный король, который когда-либо был на свете»; маркизы де Ламбер: «Чего только не ждали от будущего короля, которого воспитали в благородном духе и научили, как ограничивать справедливо власть»{50} или маршала де Тессе: «Рука Господа опустилась на нас», похищая у Франции «короля, добродетель которого подавала такие большие надежды». Время нам помогло понять, что эти слова соболезнования не были уж так фальшивы. Злые гении Людовика XIV, руководствовавшиеся якобы благими намерениями, умерли до него: герцог де Шеврез в 1712 году, герцог де Бовилье в 1714 году, Фенелон в 1715 году. Теперь почему бы герцогу Бургундскому не стать хорошим правителем, окунувшись в реальную жизнь государства после того, как прекратилось давление на него идеологов?

Слезы Людовика XIV приобрели горький вкус. Старый монарх потерял не только внука, горячо любимого, несмотря на его недостатки. Он видит, как уменьшается чуть ли не каждый день список наследников по прямой линии. 8 марта умирает третий дофин, герцог Бретонский, в возрасте пяти лет: он был наследником только 19 дней! Нет ничего печальнее смерти очаровательного маленького мальчика. 17 марта Мадам Елизавета-Шарлотта пишет: «Вчера меня заставила плакать маленькая собачка дофина. Бедное животное взошло на возвышение в домовой церкви (Версаля) и начало искать своего хозяина в том месте, где он, молясь, последний раз становился на колени»{87}. 24-го она записала: «В святая святых (то есть в кабинете короля) много говорили о прошлых делах, но ни слова не сказали о настоящих — ни о войне, ни о мире. Больше не говорят ни о трех наследниках, ни о герцогине из страха напомнить о них королю. Как только он начинает об этом говорить, я перевожу разговор на другую тему и делаю так, как будто я не расслышала»{87}. Эта принцесса Пфальцская гораздо красивее душой, чем телом, и деликатнее, чем могли бы подумать по некоторым местам из ее переписки.

Король не перестает думать об этих испытаниях. Во время беседы в 1712 году с Вилларом, которому он доверил свою последнюю армию, Людовик XIV вспоминает — как мы видели — о трех невосполнимых потерях, последовавших — «чему мало примеров» — друг за другом. Король в этом видит перст судьбы и говорит маршалу: «Господь меня наказывает, я это заслужил, но оставим наше горе оплакивать нашим домочадцам и посмотрим, что можно сделать, чтобы предупредить беды государства»{295}.

Но испытания еще не окончены. 16 апреля 1713 года умирает в Версале герцог Алансонский, младенец, которому было всего три недели, сын герцога Беррийского. 14 мая 1714 года умирает во дворце Марли Карл Французский, герцог Беррийский, младший брат герцога Бургундского и Филиппа V. «Он умер, — читаем в записях маркиза де Данжо, — продемонстрировав большую стойкость и религиозность»{26}. До самого последнего момента старый король не может быть уверен, что карающая рука Господа не опустится еще раз над его домом. В апреле 1713 года маршал де Тессе пишет принцессе Дезюрсен: «А наш дорогой маленький наследник, единственный потомок чистых королевских кровей, растет, и, мы надеемся, Господь нам его сохранит»{101}. Действительно, почти все будущее династии, кажется, держится на хрупких плечах четвертого наследника — Людовике, герцоге Анжуйском (будущем Людовике XV). Он родился 15 февраля 1710 года.

Смерти, унесшие друг за другом всех принцев, повергли в ужас всю Францию. Многие верили в отравления. Некоторые брали на себя смелость подозревать, даже обвинять шепотом Филиппа II Орлеанского, будущего регента, которого каждая кончина приближала к короне. Король устоял перед искушением обвинения своего племянника. Но он не устоит перед искушением воспользоваться своим королевским правом. В 1714 году мы увидим, как он нарушит династический устав, как он будет пытаться изменить основной закон наследования трона. Но это не будет ни мегаломанией, ни эгоцентризмом отца, ожидания которого были обмануты: удрученный несчастьями, одержимый заботой о государстве, король династии Капетингов зайдет в своих заботах о династии слишком далеко, до такой степени, что станет пренебрегать правилами, которые придавали этой династии такое значение.

Булла «Unigenitus»

Несчастье часто толкает к ошибкам, а оплошность, в свою очередь, приносит несчастье другим. Было сказано, что янсенистский вопрос причинит большой ущерб этому долгому королевскому правлению. Папа удовлетворился бы буллой «Vineam Domini», если бы епископы Франции не посмеялись немного над ним, вынеся ей одобрение и приправив ее галликанским соусом. Эта булла больше не удовлетворяла короля. У короля чувства и предрассудки, раз навсегда сложившись, не меняются. Примером может служить принятое им решение после 1671 года покинуть навсегда Париж. А другим примером является это упорство, направленное против упрямцев, придерживающихся положения о действенной благодати. Отец Летелье нисколько не старается помочь королю занять нейтральную позицию, а, наоборот, укрепляет его в упрямстве. Мадам де Ментенон, которая по-прежнему во все вмешивается и по-прежнему играет роль «матери Церкви», беспрестанно сокрушается о том, что у Пор-Рояля сохраняется такое большое влияние. В 1707 году она говорила одной из дам Сен-Сирского дома: «Очень печально, уверяю вас, видеть, как янсенизм набирает силу: он распространяется по всему королевству и проникает почти во все монастыри»{66}. Невозможно было лучше выразить, как невелико было влияние буллы «Vineam Domini».

А пока король пообещал Папе, что сделает выговор епископам и искоренит янсенизм. Он принудил кардинала де Ноайя написать в Рим письмо с объяснениями и извинениями по поводу Ассамблеи 1705 года; но он не может помешать тому же архиепископу бесконечно распространять «Нравственные размышления» отца Кенеля. А иезуитские интриги, которые плели Летелье и Фенелон, к 1710 году расшатывают авторитет кардинала. Послание, подписанное (но не составленное) епископами городов Люсон и Ларошель, отпечатанное в Париже и осуждающее произведение Кенеля, было приколото даже на двери дворца кардинала де Ноайя. Это означало объявление войны главе парижской Церкви. Рим поздравляет епископов, нанесших «оскорбление».

Людовик желает получить от архиепископа Парижского новое дезавуирование Ассамблеи духовенства 1705 года, а у Фенелона (1711) отбирает разрешение писать, которым «лебедь Камбре» странным образом пользовался. Когда стало известно, что духовник короля — организатор епископской травли против де Ноайя, Его Величество тотчас же стал на сторону кардинала, но не решился подвергнуть опале Летелье. Со своей стороны, де Ноай, которого поддерживало «большинство корпорации духовенства»{216}, ордонансом осудил послания епископов городов Ларошель и Люсон. Вновь подталкиваемые тонкой интригой, оба епископа — подставные лица, «известные как люди спокойные, незлобивые, не воинствующие, меланхоличные, обычных способностей и эрудиции, болезненные, скорее робкие, чем предприимчивые, не горящие на работе и не способные к энергичным действиям»{54} — просят у Людовика XIV «разрешения обратиться с жалобой к Папе». Они всего лишь поддерживали мнение и намерения герцога де Бовилье, государственного министра, Фенелона, ордена иезуитов вообще и отца Летелье в частности. Герцог Бургундский враждебно относится к кардиналу де Ноайю и требует, чтобы кардинал доказал свою правоверность, выступив против книги Кенеля. А архиепископ выступает против иезуитов: он их не допускает к причастию в своей епархии. Он даже пишет королю 11 августа 1711 года, что Летелье недостоин быть его духовным руководителем. Он отказывается исполнить требование герцога Бургундского. Эти действия кардинала обостряют обстановку. Де Ноай слишком верил в то, что архиепископ Парижский будет «всегда считаться главой галликанской Церкви» и поэтому он всегда будет устраивать двор; он не понял, что, резко обрушиваясь на духовника, он наносит оскорбление самому королю.

Людовик XIV решает прибегнуть к помощи Рима, чтобы нейтрализовать Ноайя и придать анафеме Кенеля. 11 ноября 1711 года постановлением королевского совета запрещается продажа во Франции «Нравственных размышлений». 16-го король просит у Рима буллу, осуждающую это произведение. Действуя таким образом, к великому удовольствию иезуитов и ультрамонтанской партии, монарх порывает с вековой галликанской традицией: д'Агессо напрасно это подчеркивает. Для того чтобы подтолкнуть Папу вынести такое решение, наихристианнейший король обязуется принять требуемое уложение и заставить ему следовать «со всей необходимой почтительностью всех епископов Франции». Папа не так торопится, как предполагалось. Он уже осудил, правда не очень официально, книгу Кенеля в 1708 году; не принято повторять так быстро одно и то же. Однако первое осуждение было общим и явилось поводом только для бреве; можно было подготовить буллу и расставить акценты на спорных пунктах. «Стали листать книгу “Нравственные размышления”, чтобы оттуда извлечь подходящие предложения»{54}. Вместо того чтобы извлечь штук двадцать четких цитат, Рим возьмет из книги сто одно предложение, которые считались одновременно и янсенистскими и еретическими. Вот так начался ученый спор, который продлился 101 год.

Чтобы дойти до буллы «Unigenitus», осуждающей книгу Кенеля, Ватикану понадобилось около двух лет: булла «Unigenitus» была провозглашена 8 сентября 1713 года и явилась явной победой Летелье, Фенелона, иезуитов, епископов Люсона и Ларошели, но не столь удачным достижением Людовика XIV. До этого момента он оставался по отношению к Риму в деликатном положении просителя. Теперь он уже обязан держать свое обещание: заставить всех епископов королевства принять папскую буллу с почтением. Власти срочно созывают в Париже «чрезвычайную» Ассамблею духовенства. Но из 49 прелатов девять вместе с Ноайем составили оппозицию. Папа не получит единодушного одобрения своей булле. Король находится в ложном положении как по отношению к Риму, так и по отношению к своему королевству.

Отставка великого канцлера…

Оказавшись среди всех этих трудностей объективного и субъективного характера (старческая привязанность к мнению мадам де Ментенон и слишком большое доверие, оказываемое отцу Летелье), Людовик должен был бы больше прислушиваться к мнению верных, умных и выдержанных советников. К несчастью, он не считается больше с мнением такого человека, как де Торси; он не ценит больше по достоинству Луи де Поншартрена. Его спокойная авторитетность, которая была ему свойственна в течение всей долгой Испанской войны, когда ему нужно было держать штурвал в море разбушевавшихся страстей, сменилась старческим склеротическим авторитаризмом. Превратится ли абсолютная монархия в абсолютизм?

Де Поншартрен с огорчением говорит об этом Жоли де Флери: ход политической жизни, кажется, искажается, «совет министров существует теперь лишь для проформы… Все решения принимаются вне связи друг с другом»{224}. Король торопит события. Так как Ноай и поддерживающие его епископы 5 февраля

1714 года подписали послание Папе, в котором протестовали против осуждения «Нравственных размышлений» и затем наложили запрет на принятие буллы «Unigenitus» в парижской епархии, Людовик XIV требует зарегистрировать в парламенте 15 февраля королевскую грамоту, составленную 14-го, предписывающую распространение и принятие папской буллы во всем королевстве. Высшие должностные лица только и ждут кончины своего коронованного мучителя; а д'Агессо, королевский прокурор, друг кардинала и канцлера, не скрывает своей галликанской враждебности по отношению к папскому уложению.

В церкви Франции с 5 февраля — дата окончания чрезвычайной Ассамблеи духовенства — начинается что-то похожее на раскол. Большинство епископов приняли буллу и решили сопроводить ее распространением пастырского наставления, составленного по единому образцу для всех приходов. Другие же, не принявшие буллу, объединившиеся вокруг кардинала-архиепископа Парижского, не все были янсенистами, а являлись в основном августинцами, но все были галликанцами. Их влияние было довольно сильным, хотя они были малочисленны; и вскоре их поддержали доктора Сорбонны, богословский факультет в Реймсе, большинство низшего духовенства и судейских и многочисленные правоверные католики. Одним из не принявших буллу, привлекших внимание во Франции и в Риме был Анри-Шарль де Куален, епископ города Мец, дворянин из герцогского дома, из престижной, обширной приграничной епархии, автор взрывоопасного послания, составленного 20 июня 1714 года.

Отвергнув буллу и навязываемое пастырское наставление, не принимая даже королевской грамоты от 14 февраля, этот прелат решается опубликовать «Послание и пастырское наставление… в связи с публикацией уложения Его Святейшества Папы от 8 сентября 1713 года». Этот текст всколыхнет всю Церковь Франции. Написанный ясным, изысканным языком, этот текст Куалена напоминает о высказываниях святого Августина и Фомы Аквинского касательно «достаточной благодати», не отвергает понятия о «невидимой церкви» (церкви праведных), показывает опасность плохо понятого осуждения предложений под номерами 79–86. Этот текст покажется иезуитам «скорее критическим опровержением, чем послушным принятием буллы», и даже «очень резкой сатирой — подобной еще не было — на папское уложение»{283}. Неизвестно, сколько жителей Меца поняли это довольно замысловатое послание, которое одновременно «осуждало и принимало один и тот же текст»; но оно вскоре было распространено по всему королевству; дойдя до отца Летелье, вызвало у него чувство омерзения, а дойдя до канцлера, вызвало у него восхищение.

Канцлер перестал понимать короля с тех пор, как принятие буллы «Unigenitus» раскололо страну. А Людовик XIV заставил подготовить в частном совете то, что станет постановлением от 5 июля 1714 года, по которому «Послание и пастырское наставление епископа Меца» надо «отменить и уничтожить, так как оно наносит ущерб королевским грамотам Его Величества, противоречит принятию буллы, одобренной Ассамблеей духовенства Франции, и ослабляет и делает бессмысленным осуждение как ошибок, содержащихся в 101 предложении, так и книги, которая их содержит»{283}. Поншартрен не понимал, во имя каких принципов светская власть могла бы осудить того, кто лишь воспользовался своими епископскими правами. Он бросил на чашу весов свою отставку. Король, решивший затормозить развитие галликанства и ликвидировать кенелевскую оппозицию, не выносивший ни малейшего намека на шантаж или запугивание, принял эту отставку. 2 июля двор узнал, что Вуазен, оставаясь государственным секретарем по военным делам, получил печати Франции и стал канцлером. Вуазен, которому покровительствовала мадам де Ментенон и который был не таким хорошим юристом и не таким важным вельможей, как его предшественник, не таким человеком чести и не таким независимым, представлял собой человека, которому можно дать любое поручение, как и любой документ на подпись. Он был из тех, кто, «демонстрируя лояльность, [объявляют] монарха не подвластным общим законам»[126]. Луи де Поншартрен принадлежал к другому типу людей.

Желание уйти от дел было продиктовано заботой о спасении своей души, а отказ поставить печать на постановлении, осуждающем епископа Меца, был для него лишь предлогом. Людовик XIV готовил втайне еще более тревожащие документы, под которыми Поншартрен как большой знаток государственного права и честный юрист никогда не поставил бы своей подписи первого сановника короны. Король действительно готовился хладнокровно нарушить основные законы.

…Блуждания старого короля

Знаменитое французское «декрещендо» «Вера, Закон, Король» не должно подвергаться никаким изменениям. Оно означает, что естественный закон, а также основные законы возвышаются над королем. Если король нарушает неписаные законы, служащие правилами для монархии, он нарушает уложение королевства и освобождает своих подданных от их долга повиноваться. Как Людовик XIV мог смело поставить себя в подобное положение, монарх, который так хорошо знал государственное право и улучшил его преподавание в университете? Монарх, который столько раз преклонялся перед мнением своих министров? Монарх, который всегда советовался с компетентными людьми, стараясь не навязывать во что бы то ни стало свои идеи или свои чувства? На этот вопрос можно дать много ответов. 4 мая, после смерти герцогов Алансонского, Бургундского и Монсеньора, скончался герцог Беррийский. Мадам де Ментенон обожает герцога дю Мена (или делает вид, что обожает, что, в сущности, одно и то же). Людовик XIV также любит этого принца. Принцы Конде и Конти его мало интересуют. Его племянник, герцог Орлеанский, его беспокоит: он слывет лентяем, дебоширом и даже вольнодумцем — в философском понимании этого слова; он навлек на себя странные подозрения во время войны за испанское наследство, не говоря уже о том, что теперь нашептывают в кулуарах. В Людовике говорили скорее чувства, чем разум. А кто скажет, какова была доля чувства в антипротестантской и антиавгустинской политике того же самого короля? На все это наслаивается горделивая идея о превосходстве своего собственного потомства — даже незаконного, незаконнорожденного, — у которого больше королевской крови, чем у потомков принцев Орлеанских или Конде. Не будем также сбрасывать со счетов, что старение оказывает свое влияние. Но мы думаем, что старый король, безусловно, более прозорлив, чем кажется. Как и его воспитателю Мазарини, королю случалось, и не раз, особенно в иностранной политике, держать про запас два варианта. И здесь он может удовлетворить законнорожденных, успокоить маркизу и духовника, дать почувствовать свою власть Конде и Конти, сделать предупреждение герцогу Орлеанскому, постараться выиграть время и попытаться направить политику регентства.

Разве он не знает, что угодливый парламент отменил поочередно завещания его предка Генриха IV, а затем и его отца Людовика XIII? Как могло случиться, что у него, четырнадцатого по счету Людовика, исчезают после такого долгого и авторитарного правления все наследники и остается один-единственный, да еще в таком несмышленом возрасте? Такие мысли одолевают политика, одолевают старика: проблемы завтрашнего дня решать другим. На языке христианской морали, слегка перефразированной, это означает: я принял меры по спасению своей души для мира иного, а Господь пусть заботится о моих ближних и покровительствует Франции! А пока Людовик объявляет своих двух незаконнорожденных сыновей возможными наследниками (эдикт от июля 1714 года) и дает им титул принцев крови (декларация от 23 мая 1715 года), вводит их в совет, который предусматривается для периода Регентства (завещание от 2 августа 1714 года). Это последнее решение не выходит за обычные рамки королевских прав. Два других нарушают законы королевства.

Закон о наследовании, который указывает короля по праву, является действительно почитаемым, соответствует своду постановлений обычного права и неприкосновенен. Он собирает воедино несколько неоспоримых принципов: принцип наследования, принцип первородства, принцип наследования по мужской и по боковой линии, принцип невозможности использования короны по личному усмотрению монарха, принцип преемственности; наконец, принцип, которому непременно нужно следовать: принцип принадлежности к католической религии{120}. Невозможность использования по личному усмотрению монарха короны Франции — это благородный обычай, о котором Людовику XIV было известно. В 1667 году в своем «Трактате о правах королевы», обосновывающем знаменитое право наследования по старшинству, этот монарх подписал следующий текст, в котором не было и тени двусмысленности: «Основной закон государства устанавливает взаимную и вечную связь между монархом и его потомками, с одной стороны, и подданными и их потомками — с другой, путем своего рода контракта, который предназначает монарху управлять, а народам — повиноваться. Ни одна из сторон не может сама по себе и по своему личному усмотрению освободиться от столь торжественно принятого обязательства, по которому они обязывались помогать друг другу и взаимно сотрудничать»{144}. Король, следовательно, не имеет права располагать короной по своему личному усмотрению. Издавая эдикт в июле 1714 года, по которому могли бы быть призваны «к наследованию короны герцог дю Мен и граф Тулузский и их потомки по мужской линии в случае отсутствия принцев крови»{201}, Людовик XIV 1714 года вступает в противоречие с честным и весьма компетентным юристом — Людовиком XIV 1667 года.

Положения того же самого июльского эдикта нарушают также и принцип католицизма. По этому принципу «наследник должен быть рожден от брака, канонически безупречного»{120}. А ведь Людовик не был никогда женат на Атенаис де Рошешуар. Более того, в тот момент, когда родились герцог дю Мен и граф Тулузский, единственным канонически безупречным браком, к которому можно было отнести эти адюльтерные роды, был брак, связывающий перед Богом господина и госпожу де Монтеспан. И тем не менее парламент зарегистрировал совершенно незаконный эдикт. Конечно, Мадам Елизавета-Шарлотта отмечала, что уже существует довольно прочная связь между первой и второй семьей Его Величества и создается видимость, что они одна-единственная семья. Можно полагать, что подданные короля, привыкшие восхищаться и повиноваться, интересовались основными законами как прошлогодним снегом, таков был легкомысленный вывод Эрнеста Лависса. Но нельзя себе представить, чтобы 50 000 профессиональных юристов, судьи всех судов, 80 докладчиков в Государственном совете, 30 государственных советников и 6 министров не заметили нарушения, допускаемого этим королевским актом. А что говорить о декларации от 23 мая 1715 года? Она противоречит поговорке «Принцем крови рождаются, а не становятся». Сен-Симон будет неправ, когда будет сопровождать свои высказывания о «незаконнорожденных» только ругательными словами. Но он будет абсолютно прав, когда будет возмущаться таким нарушением французских законов.

Завещание короля также не выдерживало критики. Вуазен, новый канцлер, помог провести его в жизнь в тот же самый июль месяц 1714 года, который ознаменовал собой благородный уход Поншартрена. В воскресенье, 29-го, первый президент де Мем и генеральный прокурор д'Агессо были вызваны утром в Марли «по поводу чрезвычайно важного дела»{26}. Король поручил им добиться безоговорочной регистрации июльского эдикта; регистрация состоялась 2 августа, когда герцог дю Мен и граф Тулузский были приняты в парламенте со всеми почестями, оказываемыми принцам крови (еще до того, как им был пожалован этот титул), в присутствии герцога Бурбонского и принца де Конти, которые проглотили, не колеблясь, эту горькую пилюлю. Есть основания думать, что Людовик XIV также говорил с ними о завещании. Это тайное завещание, написанное целиком рукой завещателя, «спрятанное за семью печатями», будет спустя три недели доверено той же самой высокой административно-судебной власти и представлено «в канцелярию парламента, заложено в нишу каменной стены, закрытую железной дверью и огороженную железной решеткой, чтобы невозможно было к ней подойти. Дверь ниши будет закрыта на три разных замка; ключ от первого замка будет иметь первый президент, ключ от второго замка будет у генерального прокурора, ключ от третьего замка хранится у первого секретаря парламента»{26}. В то же самое время был сдан на хранение еще один государственный эдикт, датированный августом 1714 года, написанный в Версале. В нем говорилось, что король в завещании предусмотрел организацию будущего регентства на время малолетства его правнука и заранее подобрал регентский совет. «Мы считаем тем не менее, исходя из добрых и правильных соображений, что не стоит придавать гласности преждевременно выбор тех лиц, которых мы считаем способными выполнять столь высокие и важные обязанности»{26}.

Помимо всего прочего это завещание, хранимое в большой тайне, но которое многие современники могли почти полностью восстановить, приложив самую малость ума и использовав довольно полную информацию, идущую от придворных, подтверждало июльский эдикт. «Мы хотим, чтобы положения, содержащиеся в нашем эдикте от июля месяца этого года, в пользу герцога дю Мена и графа Тулузского были выполнены во всем объеме во все времена и чтобы никогда не было нарушено то, о чем мы заявили, такова наша воля»{144}. Регентский совет, который был предусмотрен, должен был включать герцога Орлеанского в качестве главы совета, а также герцога Бурбонского (по достижении им совершеннолетия), герцога дю Мена, графа Тулузского, канцлера, главу королевского совета финансов, государственных секретарей, генерального контролера, наконец, маршалов де Вильруа, д'Аркура, д'Юкселля, де Виллара и де Таллара. Дю Мен должен был следить «за безопасностью, охраной и воспитанием» молодого короля, а как только наступит день смерти завещателя, военное ведомство должно полностью перейти в подчинение к герцогу. Все дела должны будут решаться в совете «большинством голосов», а герцог Орлеанский будет иметь, в случае раздела мнений, право решающего голоса.

Теоретически все меры предосторожности были приняты, чтобы ограничить и контролировать поле деятельности, отведенное Филиппу Орлеанскому. На деле этот текст очень похож на текст завещания Людовика XIII, которое так же сковало действия Анны Австрийской регентским советом, о чем автор сего завещания не мог не подумать. Это подтверждает мысль, что у короля не было никаких иллюзий относительно будущего своих прожектов.

Ресурсы великой страны

После перечисления такого количества испытаний, трауров, бунтов, трудностей по традиции нужно было бы закончить рассказ о правлении и жизни Людовика XIV даже не просто грустной, а мрачной, даже зловещей нотой. Можно было бы подумать, читая некоторых авторов, что в самом конце царствования Людовика XIV, накануне его болезни и смерти все в высшей степени не стабильно, наблюдается брожение умов, чувствуется апатия в среде государственных служащих и в армиях, одолевает нищета в провинциях. К подобному преувеличению заявлений и описаний, кажется, читатели относятся спокойно, их также не смущает бум обогащения, который проявляется во времена регентства, как будто этот бум зародился спонтанно.

В действительности королевство Людовика XIV не разорено (за исключением его государственных финансов), не в тисках, и ему нечего страшиться за свое будущее. Узбек из «Персидских писем» Монтескье, осматривая Париж в период между Утрехтским и Раштадтским миром, не заметил той апатии, смиренности или задавленности в конце столь долгого царствования Людовика XIV, о которой нам сочинили легенду, и записал совершенно противоположные впечатления: «В Персии у людей радость не выражена на лице так, как у людей во Франции: у наших людей не наблюдается той свободы мышления и такого удовлетворенного вида, как у жителей всех сословий и рангов во Франции»{77}. А ведь тот, кто держит в руке перо перса, не кто иной как президент де Монтескье, который не боится пользоваться острием своей критики: он пишет так во времена регентства и мог бы без всякого риска описать все в более мрачных красках.

Франция 1715 года стала территориально больше, лучше защищена и ей легче защищаться: до революции ни одно государство не осмелилось на нее напасть. Выдвинутые вперед укрепленные города, как Филиппвиль, Мариенбур, Саарлуи, Ландау и другие (Неф-Брейзах и Юнинген), буквально запирают наши границы, отныне четче и логичнее проведенные и почти «естественные». Благодаря верному Вобану королю удалось округлить свое государство и обнести его двойным и даже тройным «железным поясом», который сделал Париж самым спокойным из всех открытых городов. Население королевства, сильно пострадавшее в 1693, 1694, 1709 и 1710 годах, смогло оправиться благодаря правильному управлению, которое основывалось не только на инстинкте сельских собственников. Народы высокой цивилизации, каковым является наш народ, рожают детей, как только появляется луч надежды. Без этой надежды нет демографического роста. В данном случае это обозначает следующее:

1) что война нас не так истерзала, не так убила, как утверждали;

2) что недавние трудности (поражения, налоговый пресс, эпидемии) по-настоящему не сломили население, которое работает, производит, развивает мелкое хозяйство, учится и облагораживается беспрестанно в течение двух поколений; 3) что администрация была фактором прогресса и защиты: мы сделали такое пугало из так называемого «государства финансов», что мы не понимаем больше ценности той молодой, подвижной, умной, эффективно действующей «бюрократии», которую создал и взрастил Людовик XIV; 4) что подданные всего королевства — за исключением, конечно, новообращенных в католичество. — сплотились вокруг старого короля. Отмена Нантского эдикта приблизила их к королю; несчастья короля приблизили его к своим самым малоимущим подданным. Моментом сближения этих двух встречных потоков, вероятно, был июнь 1709 года, когда Людовик XIV бросил воззвание, а народ ответил на его призыв всеобщей мобилизацией своих сил.

Гармоничная социальная эволюция тоже сделала свое дело. Народ с удовлетворением отметил, что правительство с 1661 года перестало быть явной собственностью принцев и вельмож. Благодаря королю в течение 60 лет можно было наблюдать, что заслуги все больше и больше составляют конкуренцию высокородности: Рике, Форан, Фабер, шевалье Поль, Габаре, Ленотр, Жан Бар, Люлли, Вобан, Кольбер, Катина являются живым свидетельством этого, представляют собой галерею портретов народных героев, предки которых не были ни герцогами, ни пэрами и никогда не участвовали в крестовых походах. Можно было наблюдать, как увеличивается число активной буржуазии, ищущей и находящей свое место в сложной прослойке должностной буржуазии. Ежедневно можно наблюдать, как в городках и деревнях растет и создается элитарная сельская прослойка, все более и более приближающаяся к «городской» и все меньше и меньше похожая на простых крестьян. Если кто в этом усомнится, может заглянуть в тарифы подушного налога за 1695 год и поразмышлять над ними. Там он увидит, что существовало 569 различных социальных прослоек.

Бедные крестьяне платят еще слишком много налогов. Это типично французское зло; и, как во всех странах старого режима, это зло особенно ярко проявляется рядом с устойчивыми привилегиями (такими, которые налог кровью — французская добродетель — оправдать все же не может). Но этому народу немного легче оттого, что деревенский вельможа отныне тоже платит капитацию и королевскую десятину. Он не знает, конечно, что Людовик XV и Людовик XVI совершат оплошность и разожмут капкан с двойной защелкой, в который их предшественник так ловко заманил дворянство.

Есть, конечно, в это время ограничений и ожиданий финансисты, которых видят или воображают, которые существуют реально или придуманы и которые раздражают. Но достаточно, чтобы правительство вмешалось, — это произойдет в 1716 году; то же самое приблизительно произошло бы, если бы Людовик XIV пережил 1715 год, — и все быстро становится на место: слишком богатых аферистов заставляют несколько снизить раздражающий всех уровень своей жизни. И равновесие в обществе восстанавливается. Пахарю становится легче тащить плуг.

Не все великолепно в этом королевстве, которое Гродий слишком поспешно сравнивает с королевством Господа, но сегодня ясно — и историческая демография это подтверждает, — что это воинственное, религиозное и преобразовательное правление, в котором под конец появились некоторые признаки важности, суровости и жесткости, не должно быть очернено только потому, что многое в нем было не понято.

Глава XXIX.

КОРОЛЬ УМИРАЕТ…

Почему вы плачете? Вы думали, что я бессмертен? Я так о себе никогда не думал.

Людовик XIV

Я нахожу, что Его Величество король был более великим в смерти, чем в жизни.

Мадам Елизавета-Шарлотта, Пфальцская принцесса

Если он был великим в своих ратных делах и в завоеваниях, то он проявил себя еще более великим, оказавшись в трудном положении и особенно перед тем, как отойти в мир иной.

Корнелио Бентивольо

В воскресенье 25 августа 1715 года, вернувшись в полночь в свои апартаменты Версальского дворца, верный маркиз де Данжо записал: «Я только что был свидетелем самого величественного, самого трогательного и самого героического зрелища, которое люди могли когда-либо видеть». Допущенному в числе высших должностных лиц в приемный зал короля, Данжо пришлось присутствовать, в нескольких метрах от королевского ложа, при самом печальном праздновании дня Святого Людовика, которое только можно было себе представить: праздник, который был открыт утренним барабанным боем, закончился церемонией предсмертного причащения и соборованием. Старый король, так же как и его самые скромные подданные, хотел окончить свои дни как добрый христианин, в спокойствии и благочестии. Он проявлял при этом чувство нежности и деликатности, которое нисколько не удивило близких к нему людей, и спокойствие, которому можно поучиться. Он сказал мадам де Ментенон: «Я всегда слышал, что трудно смириться со смертью; я же, дойдя до этого момента, которого человек так страшится, не нахожу, что так уж трудно принять это решение», а чуть позже он добавил: «Я надеюсь на милосердие Господа»{26}. Своему духовнику Летелье он сказал: «Я желал бы страдать больше, чтобы искупить свои грехи!» (Напомним, что 17 июля 1676 года маркиза де Бренвилье, покаявшаяся отравительница, заявила перед своей казнью: «Я хочу быть сожженной заживо, чтобы как можно лучше искупить свой грех»{188}. Во времена барочной набожности наши предки умели умирать.

«Старые здания могут быть крепкими, но не могут стать новыми»

В 1706 году Людовик спал еще «при настежь открытых окнах»{30}. В свои 70 лет «он не боялся ни жары, ни холода, отлично себя чувствовал в любую погоду»{26}. Можно себе представить поэтому, как в то время, когда называли старикашкой пятидесятилетнего мужчину и старцем — шестидесятилетнего{42}, восхищались крепостью здоровья короля. Лицо его, правда, изборождено морщинами, но «он еще очень хорошо выглядит»{87}. «Крепость короля, — пишет в 1712 году мадам де Ментенон, — всегда поражает»{66}. Но у короля есть враг, который пострашнее болезни: это медицина! Доктор Фагон был, возможно, как уверяет нас Сен-Симон, «одним из самых блестящих умов Европы, живо интересующихся всем, что имело отношение к его профессии, он был великим ботаником, хорошим химиком», даже математиком. Но он, безусловно, не был, что бы ни говорил автор «Мемуаров», «искусным хирургом, отличным и просто хорошим доктором»{94}. Он подорвал здоровье своего знаменитого пациента. Мадам Елизавета-Шарлотта думает, что король прожил бы еще несколько лишних лет, если бы «Фагон не делал ему так часто промываний… часто доводя его до кровавого поноса»{87}.

Внешне, однако, король выглядит крепким человеком. Старый дуб кажется неискоренимым, и во Франции этому рады. Даже те, которые считают, что его царствование немного затянулось, понимают, что после кончины Людовика XIV весь груз правления страной ляжет на плечи дофина, которому еще только четыре года. Но здоровье Людовика XIV, который так много воевал, работал, охотился, ездил верхом, теперь уже сильно подорвано. Набожная коалиция — разобщенная, но упорная — отца Летелье и Франсуазы д'Обинье, которая неустанно теребит его требованием все время думать о «спасении своей души» (вместо того чтобы понять, что она его толкает, поскольку религиозное рвение монарха уже достигло своего предела, к ложному рвению, то есть к фанатизму и к нетерпимости), способна была вывести из состояния равновесия даже человека, находящегося в полном расцвете физических сил. Грустные раздумья о будущем династии, поставленной под угрозу с тех пор, как король небесный отнял у короля Франции сына (в 1711 году), и внука (в 1712 году), могли бы сделать неврастеником любого, но только не Людовика XIV. Чтобы вынести такую ношу, к которой прибавлялись каждодневный труд и заботы, связанные с управлением государством, нужны были сверхчеловеческие моральные и физические силы. Магье Моле как-то сказал: «Старые здания могут быть крепкими, но не могут стать новыми»{73}.

Летом 1715 года жизнь шла своим чередом при дворе, переехавшем 12 июня в Марли. Первый тревожный сигнал прозвучал 9 августа. Король вернулся «немного усталым» вечером, проведя послеобеденное время на псовой охоте, в своей легкой коляске, которой он сам управлял{26}. На следующий день, в субботу, он отправился в Версаль; он уже никогда не увидит милый его сердцу Марли. В Версале он поработал с канцлером Вуазеном у маркизы де Ментенон. Но «вдруг он почувствовал недомогание» и с большим трудом дошел из кабинета до своей молельной скамейки. На следующий день, в воскресенье, Его Величество не пожелал изменить намеченный им распорядок дня. Под его председательством прошло заседание совета министров, а затем король совершил прогулку до Трианона. Он больше не увидит и Трианон. Людовик поработал еще с Лепелетье де Сузи, управляющим фортификациями, дал аудиенцию генеральному прокурору д'Агессо (будущему канцлеру), раздал несколько высоких должностей. Это был обычный день с работой и отдыхом и с предельной нагрузкой. Данжо, однако, записал в своем дневнике: «Король, кажется, не очень хорошо себя чувствует; завтра у него начнутся процедуры». Что Фагон мог еще предложить после стольких лет рутинного лечения своему старому господину?

В понедельник, 12-го, Его Величество покорно последовал, как обычно, всем предписаниям главного врача и принял назначенные ему лекарства. Поскольку король жаловался на сильную боль во всей ноге, Фагон поставил диагноз: радикулит. И другие врачи могли бы так же ошибиться. Но, увы, с этого момента и в течение двух недель он не изменит своего мнения. Таким своим поведением он проиллюстрирует следующее суждение Сен-Симона: «Будучи очень просвещенным человеком, он тем не менее легко поддавался влиянию предвзятых суждений; когда он принимал определенное решение, оно становилось предвзятым, и он почти никогда его не менял»{94}. Итак, Людовик XIV проработал всю вторую половину дня с графом де Поншартреном и, несмотря на свое недомогание, отправился вечером к маркизе, где давался концерт «камерной музыки»{26}. В десять часов, как обычно, состоялся церемониал трапезы короля в присутствии большого количества придворных (это своего рода ужин-спектакль, на котором трапезничает лишь король, а придворные лишь присутствуют; король придает большое значение этому церемониалу, так как он позволяет подданным иметь простой и легкий доступ к королю. — Примеч. перев.), и король лег спать только в двенадцать часов ночи. В эту ночь Данжо не на шутку испугался. Он впервые увидел ужасное истощение организма своего августейшего друга: «Он мне показался мертвым, когда я увидел его раздетым. Никогда еще человек мощного телосложения не превращался за такой короткий промежуток времени в ходячий скелет, казалось, плоть его быстро таяла».

Во вторник, 13-го, Людовик XIV испытывает такие боли, что просит перенести его в церковь на кресле; но в конце службы он принял в Тронном зале персидского посла (который, кстати, уехал из Франции, перегруженный ценными подарками). «Король простоял на ногах в течение всего приема, что ужасно его утомило». Соображения высокой политики, чувство долга, а также присущая ему куртуазность заставили его совершить действительно геройство. Это насилие над своим организмом так его утомило, что он хотел было пойти вздремнуть среди дня, но пробил час заседания совета финансов, и он отправился его проводить как ни в чем не бывало. Потом он, как обычно, поужинал, поработал с Вуазеном «и распорядился, чтобы его отнесли к мадам де Ментенон, где давался концерт «камерной музыки».

В среду, 14 августа, у короля так болело бедро и вся нога, что он и не пытался больше ходить. Он приказал всюду переносить его в кресле. Но тем не менее он председательствовал на заседании совета министров, участвовал в игре с дамами у маркизы, с большим удовольствием прослушал концерт серьезной музыки. На сей раз состоялся церемониал трапезы короля в присутствии малого количества придворных, но прежде чем уйти в 10 часов, монарх побеседовал с придворными, с принцами и с принцессами{26}. И тогда показалось, что Фагона, видевшего, как Его Величество стоически держится, наконец охватило волнение. «При отходе короля ко сну было решено, — записал верный слуга Антуан, — что господин первый врач ляжет спать в комнате монарха вместе с де Шансене, первым дежурным камердинером, и что его лечащий врач Буден, аптекарь Биот и первый хирург Марешаль лягут спать в кабинете короля с Антуаном и Базиром, слугами короля, чтобы быть в состоянии срочно обслужить короля, если возникнет такая необходимость». Людовик провел очень плохую, беспокойную ночь. Он уснул только перед самым рассветом.

Пятнадцатого король встал только в 10 часов. Хотя это был день большого праздника («летний праздник Божией Матери»), ему пришлось отказаться от посещения церкви и довольствоваться слушанием мессы, лежа в своей постели. Затем он принял по очереди Вуазена, Демаре и Поншартрена. Все они чувствовали, что он очень страдает, но старается не показать этого. Несмотря на попытки больного скрыть свои страдания, окружение короля стало беспокоиться. «Наш король, — пишет Мадам Елизавета-Шарлотта, — увы, очень плох! Я так тревожусь, что не ем и не сплю по ночам». Однако после полудня Людовик пообедал, лежа в постели, «с неплохим аппетитом». Потом его принесли к мадам де Ментенон, где он пробыл от пяти до девяти часов и прослушал концерт «камерной музыки». Он повидал придворных, ужиная в своей комнате, а затем принцев в своем кабинете и лег спать в десять часов вечера. Всю ночь, как и накануне, и на следующий день король очень беспокойно спал, его мучили бессонница и жажда, и он все время просил пить. Он спокойно спал только с трех часов ночи до шести утра.

Особенно показательным днем этого тяжелого периода жизни монарха была пятница, 16-го. Количество часов как бы уменьшилось; этот прекрасный августовский день сократился, как шагреневая кожа. Король встал позже, чем обычно, удалился раньше, стараясь в промежутке между этими двумя моментами выполнить свой государственный долг. Он разрешил войти в свою спальню лишь в одиннадцать часов, прослушал мессу и пообедал, не вставая с кровати, затем сразу поднялся и принял в своем кабинете посланника Вольфенбюттеля. Потом он приказал перенести его в кресле к мадам де Ментенон, где он принял участие в игре с дамами, а вечером присутствовал на концерте серьезной музыки{26}. Окружающим показалось, что он стал страдать меньше, но всех волновала его неутолимая жажда. Распорядок субботнего дня был почти точным повторением распорядка предыдущего дня: ночью его трясла лихорадка, и заснул он лишь под утро. Затем король «выслушал мессу и провел заседание совета финансов, лежа в своей кровати». Он оделся к обеду в час дня. «Все придворные присутствовали на его обеде, а после обеда король дал аудиенцию в своем кабинете генералу ордена Святого Креста де Лабретонри и затем переехал в кресле на колесиках к мадам де Ментенон, где он поработал с канцлером». Это был еще один королевский день, но сокращенный на две трети по сравнению с предыдущими рабочими днями.

Старый монарх хотел продолжать работать. Но позволил Фагону снова дежурить ночью, его перестала так сильно мучить жажда, боли несколько утихли, и он стал спокойнее. Он решил активно провести воскресенье, выздороветь, увеличить темпы своей деятельности в течение будущей недели. Воскресенье, 18-го, выглядело действительно многообещающим. Король присутствовал на мессе, лежа в кровати, но затем он провел новое заседание совета, поработал с Лепелетье де Сузи. Конец дня отныне разыгрывается, как по нотам. Людовик XIV присутствует на приеме у маркизы де Ментенон, слушает концерт, ужинает в своей комнате, но разрешает при этом входить в нее придворным, беседует с принцессами в своем кабинете, ложится спать в 10 часов вечера. Днем король объявил о своих планах на ближайшее время: он будет принимать послов по вторникам и проводить смотр своих жандармских рот по средам.

На следующий день король опять мучается, но работает, а потом с удовольствием слушает скрипичный концерт. Диагноз остается прежний: радикулит. Медики в полной растерянности. Фагон, который является суперинтендантом минеральных вод Франции, приказывает доставить в Версаль бутыли бурбонской воды. К тому же эти господа не способны даже решить: есть ли у больного температура или нет. Фагон утверждает, что у короля нет температуры, а Марешаль говорит, что по ночам у него есть небольшая температура. Гиппократ говорит «да», а Гален говорит «нет»! Как будто в подтверждение слов своего старого друга Фагона, Людовик XIV проводит относительно спокойную ночь с понедельника на вторник. Он мало кого пожелал видеть во время своего обеда, но все же из чувства деликатности принял послов, так как вторник был днем, закрепленным за ними. Во второй половине дня он провел заседание совета финансов, а потом поработал с генеральным контролером. Затем он устраивает прием в своей спальне, на котором присутствуют мадам де Ментенон, мадам де Келюс и мадам де Данжо. Ему казалось, что он нашел способ облегчить страдания: он ложился, просил сделать ему массаж и потом накрыть простынями, чтобы согреться. После этого он чувствовал облегчение. Но Фагон беспокоится: кризис слишком затянулся. Он просит короля согласиться на проведение коллективной консультации лучших врачей двора и Парижа. В среду, 21-го, больного посетят четыре знаменитости медицинского факультета. Полностью одобрив диагноз Фагона и способ его лечения, они все же осмелились прописать его пациенту микстуру кассии (в точности по Мольеру: «Ensuita purgare»), а потом дать больному слабительное[127]. Им удается добиться, не форсируя дозу, тройного результата, который они считают, по словам Данжо, «очень хорошим».

Однако смотр жандармских рот приходится отложить, и больной вынужден лежать в постели весь день. Трудно поверить, но он еще находит в себе силы, чтобы провести во второй половине дня заседание совета министров, а потом еще поработать с Вуазеном. Одно только изменение было внесено в его обычный дневной распорядок дня: скрипачи пришли в сопровождении мадам де Ментенон и дам в спальню короля, чтобы здесь дать концерт.

На следующий день, в четверг, в королевской спальне в 10 часов утра появляются новые четыре фигуры в черных мантиях: коллективная консультация продолжается. Эти господа, такие же вежливые и осторожные, как и их вчерашние собратья, не знают, есть у короля температура или нет. Зато «между ними полное согласие в отношении лекарств, которые следует ему прописать». В семь часов вечера Людовик выпьет хинин с водой; ночью ему дадут выпить ослиного молока, увы, его нога, забинтованная, как мумия, не позволяет ему нормально одеться. А так как он слишком уважает своих кавалеристов, он не может появиться перед ними в халате и просит, чтобы смотр провели герцог дю Мен вместе с наследником и герцогом Орлеанским.

То ли благодаря хинину, то ли ослиному молоку, король провел спокойную ночь с 22 на 23 августа. Как обычно, как и в каждую пятницу утром, у него был «совет совести» с Летелье. Людовику XIV все еще мешал одеться наложенный на ногу громоздкий бандаж, и поэтому ему пришлось обедать стоя и в халате. Данжо с удовлетворением отметил: «Он был достаточно весел во время обеда и шутливо говорил со мной». Вот так закончилась, не давая слишком много надежд, но и не внушая лишних страхов, первая стадия болезни Людовика XIV. Все верили или делали вид, что у него радикулит. Врачи поздравляли друг друга с улучшением и прописывали бесполезные средства лечения. Король скрывал досаду и боролся как мог.

Мы до сих пор не знаем, когда он понял, что ему больше не встать, вероятно, до 24 августа. Пожилые люди чувствуют приближение смерти, и приговор, который они себе сами выносят, предшествует часто заключению врача. Но Людовик XIV, похоже, старается отсрочить, насколько возможно, самые мрачные перспективы. Ведь каждый день, отвоеванный у болезни, — это день, выигранный для несовершеннолетнего дофина.

Так умирают великие короли

В субботу 24-го, в канун праздника Святого Людовика, двор, приближенные, друзья короля и даже врачи стали по-настоящему беспокоиться. Болезнь не проходила. Монарх хотел, как обычно, выполнить свои обязанности. «Он обедал в присутствии придворных, руководил работой совета финансов и совещался с канцлером, как если бы он был совершенно здоров». Но после ужина, к половине десятого, ему сделалось вдруг так плохо, что он отпустил всех придворных и даже не пошел проститься с принцессами. Он позвал отца Летелье и исповедался ему. Нога его была в печальном состоянии, вся покрыта черными бороздками, что было очень похоже на гангрену.

В то время как Людовик спокойно смотрел на приближение конца, а духовник стал готовить его к смерти, врачи не нашли ничего лучшего, как сказать, что они «очень смущены» и поставлены в тупик. Не зная, к какому средству прибегнуть, они прекратили лечение, отменили ослиное молоко и хинин. Их последним измышлением было заявление, что Его Величество король страдал «ознобом» с Троицы и теперь этот недуг осложнился ввиду того, что Его Величество всегда отказывался от серьезного лечения.

Проведя ночь в мучениях, король собирался все-таки отпраздновать, как полагается, в воскресенье, 25 августа, свои именины. В час пробуждения монарха барабаны и гобои исполнили под его окнами утреннюю серенаду, согласно старинному обычаю, «и, казалось, этот гвалт ему не мешал. Он захотел даже, чтобы все двадцать четыре скрипки его оркестра играли в его прихожей во время обеда»{2}. Барабанщики видели свой долг в том, чтобы отдать салют королю-воину, покорителю Фландрии и Франш-Конте, неутомимому покорителю нидерландских крепостей; скрипачи играли покровителю Люлли и Марен Маре, Делаланда и Куперена. Во второй половине дня, превозмогая — уже в который раз! — боль, он поработал со своими министрами, затем провел некоторое время вечером с мадам де Ментенон и с ее дамами. Но в семь часов, в тот самый момент, когда собирался войти малый оркестр, король уже еле сидел, его клонило ко сну; вдруг сон его прошел, нестерпимая боль пронзила его тело, и начались страшные судороги. У Людовика XIV почти исчез пульс, он потерял сознание и не приходил в себя в течение четверти часа. Когда король очнулся, он потребовал предсмертного причастия и, пишет Данжо, «посчитав с этого момента, что ему осталось жить всего лишь несколько часов, он стал действовать и все приводить в порядок, как человек, который сейчас должен умереть, и делал это с беспримерной твердостью, с присутствием духа и благородством». Незадолго до восьми часов вечера кардинал де Роган, главный капеллан двора, еще два других капеллана и Юшон, кюре Версаля, проникли к королю через потайную лестницу. Их поспешно приняли без лишних церемоний, ввиду необходимости срочно дать возможность больному выполнить свой благочестивый долг. «Было всего лишь семь или восемь факелов, которые несли полотеры замка{26}. Принцы и высокопоставленные должностные лица королевского дома собрались в спальне, а принцессы в кабинете совета, чтобы присутствовать при предсмертном причастии и соборовании.

Когда духовенство удалилось, а за ним и мадам де Ментенон в сопровождении герцога де Ноайя, Людовик XIV остался наедине с канцлером и стал перечитывать приписку к завещанию, делать пометки на полях. Он еще не кончил это делать, как маркиза возвратилась и потихоньку уселась в углу. Итак, до самого своего последнего часа король терпит — иногда испытывая удовлетворение, а порой подавляя раздражение — присутствие той, с которой он посчитал нужным тайно бракосочетаться. В тот же вечер, нисколько не обращая внимания ни на нее, ни на любопытных придворных, которые старались потихоньку проникнуть в спальню, Людовик, который не знал, какую передышку даст ему его недуг, подзывал по очереди всех, кому он собирался дать последние предсмертные указания. Каждый подходил при произнесении его имени, выслушивал умирающего и потом, в слезах, уходил в соседний кабинет. Беседа с маршалом де Вильруа длилась семь минут, с генеральным контролером — сто двадцать секунд, с герцогом Орлеанским — не менее четверти часа. Говорят, что король обращался со своим племянником с уважением, по-дружески и сказал, что «он вряд ли найдет в его завещании то, что не доставило бы ему удовольствия, так как он препоручил его заботам наследника и государство»{26}. Затем подошли выслушать наставления умирающего герцог дю Мен, граф Тулузский, герцог Бурбонский, граф де Шароле, принц де Конти. «И все принцы, — уверяет нас Данжо, — возвращались в кабинет очень расстроенными и со слезами на глазах, ни при одном дворе никто никогда не наблюдал более трогательного зрелища; ведь Его Величество король всегда так нежно любил свою семью, он плакал от умиления, давая последние наставления всем этим принцам, а те все пересказывали придворным, находящимся в кабинете и застывшим в глубокой скорби». Но Данжо не говорит, что за этими слезами и скорбными лицами скрывались уже проекты относительно завтрашнего дня, волнения, связанные с тем, какова будет форма регентства и кто будет управлять страной. Помимо всего прочего, набожности и твердости короля, его любезности и ясности ума было уже достаточно, чтобы вызывать у окружающих слезы. С момента первого причастия и до приема семьи Конде канцлер Вуазен стоял на посту между камином спальни и дверью кабинета, слишком далеко от короля, чтобы слышать его наставления, но достаточно близко, чтобы подбежать к нему по его первому зову.

После приема принцев и герцогов пришли хирурги и аптекари, «чтобы перевязать гангренозную ногу». Во время этой процедуры канцлер познакомил герцога Орлеанского с припиской к завещанию короля. В одиннадцать часов совершенно обессилевший монарх приказал задернуть занавеску. И тогда маркиза потихоньку вышла из его спальни и пошла подкрепиться.

Двадцать шестого утром во всех комнатах вокруг спальни Его Величества было полно народа, принцы и приближенные толпились в кабинетах, обычные вельможи заполняли все пространство между большими апартаментами и Галереей зеркал. «Около десяти часов медики перевязали ногу короля и сделали несколько надрезов до самой кости; и когда увидели, что гангрена уже достигла такой глубины, то не осталось сомнения, вопреки всем надеждам на лучший исход, что она идет изнутри и что никакие лекарства не смогут спасти больного». Мадам де Ментенон присутствовала при этих жестоких процедурах. Король сначала попросил ее вежливо и ласково удалиться, «ибо ее присутствие его слишком волновало». Она тогда сделала вид, что ушла; «но после этой перевязки король ей сказал, что раз никакие лекарства не смогут ему помочь, он просит ему позволить хотя бы умереть спокойно»{26}. Последующие события покажут, что маркиза была готова выполнить эту просьбу, но не сразу: она позволит своему коронованному супругу умереть спокойно; но час кончины был еще не близок.

Людовик XIV, у которого было больше сомнений, чем у мадам де Ментенон, относительно срока, который ему был еще отпущен для жизни и которому с детства внушили, что «никому не ведомы ни день, ни час кончины», продолжал раздавать — пока сохранялась ясность ума — инструкции, которые имели, с его точки зрения, большую важность. В полдень он приказал привести к нему своего правнука, наследника престола (будущему Людовику XV было в то время ровно пять с половиной лет). Он его поцеловал и произнес небольшую речь, которая была своего рода нравственным завещанием и публичной исповедью в стиле великого Людовика XIV и в благочестивом духе отца Летелье: «Мой дорогой малыш, вы станете великим королем, но счастье ваше будет зависеть от того, как вы будете повиноваться воле Господа и как вы будете стараться облегчить участь ваших подданных. Для этого нужно, чтобы вы избегали как могли войну: войны — это разорение народов. Не следуйте моим плохим примерам; я часто начинал войны слишком легкомысленно и продолжал их вести из тщеславия. Не подражайте мне и будьте миролюбивым королем, и пусть облегчение участи ваших подданных будет вашей главной заботой»{26}. За этим последовал совет слушаться вышеупомянутого отца Летелье и мадам де Вантадур.

Эта исповедь была в какой-то мере подсказана духовником, который превысил в данном случае свои полномочия. В доказательство этому можно привести следующий неслыханный факт: КОРОЛЬ ПРИЗНАЕТСЯ В ГРЕХАХ, В КОТОРЫХ ОН НЕ ПОВИНЕН. Настоящая книга показала, мы надеемся, что войны в царствование Людовика XIV (за исключением, пожалуй, Голландской войны) были абсолютно законными, особенно последняя из них. В продолжительности войн, особенно двух последних, которые были просто нескончаемыми, повинны в основном наши противники, все эти Вильгельмы Оранские, Мальборо, Хайнсиусы, Габсбурги. (Людовик XIV — об этом свидетельствовала изо дня в день мадам де Ментенон — все время думал, в противоположность им, о своих подданных, понимал их тяжелое положение и сочувствовал им, стараясь найти способ облегчить их участь.)

Обращение такого характера к правнуку носит следы определенной интеллектуальной усталости монарха, что же касается стиля его изложения, то он прекрасен, благороден, как всегда, лаконичен, словом, достоин восхищения. Нельзя не преклониться с моральной и духовной точки зрения перед величием христианского стремления к добровольному самоуничижению. «Блаженны кроткие, блаженны миротворцы!» Этот отец Летелье, который не был ни кротким, ни миротворцем, все же способствовал укреплению в душе короля редких добродетелей, отмеченных Господом в Его Нагорной проповеди, учил его следовать этим евангельским советам, которые являются основными опорами христианства, верного своим истокам.

После этой короткой и серьезной аудиенции король вызвал в спальню герцога дю Мена и графа Тулузского, с которыми он говорил при закрытых дверях, а потом и герцога Орлеанского. «В половине первого он прослушал мессу, — пишет Данжо, — с широко открытыми глазами, молясь Богу с удивительной горячностью». Он побеседовал затем с кардиналами де Бисси и де Роганом. «Он им заявил, что хочет умереть так же, как и жил, верным сыном Римской апостольской церкви, и что он предпочел бы потерять тысячу жизней, чем иметь другие чувства и суждения». Он также коснулся своей антипротестантской и антиянсенистской политики: он ее считал правильной и вполне законной, хотя и знал, что его упрекали — и долго еще будут упрекать — в том, что «он злоупотребил своим авторитетом». Он также знал (и это он напомнил прелатам), что никогда не предпринимал никаких акций в церковных делах, не согласовав это предварительно с авторитетами Церкви. Но мы фактически не имеем точного свидетельства об этой столь важной аудиенции. Маркиз де Данжо, который упоминает о ней дважды, уверяет, с одной стороны, что она длилась всего лишь одну минуту, а с другой стороны, говорит, что королевская речь «была длинной». Следует поэтому отказаться от надежды когда-либо восстановить во всех подробностях детали этой встречи; но обычно придерживаются мнения, что король хотел подтвердить свою верность Церкви — так всегда делали все завещатели, все покаявшиеся, все умирающие — и упомянуть о своем рвении и о том, что высшее духовенство не могло бы его упрекнуть в ложном рвении, ибо прежде оно-то и подталкивало его на это, силою своих митр, посохов и теологии.

И наконец, король делает знак служащим двора и прислуге, чтобы они подошли к его кровати, и произносит перед ними слабым, но твердым голосом такую речь: «Господа, я доволен вашей службой; вы служили мне верно и с большим желанием мне угодить. Я очень сожалею, что недостаточно, как мне думается, вознаградил вас за это, но обстоятельства последнего времени мне не позволили это сделать. Мне жаль расставаться с вами. Служите моему наследнику с таким же рвением, с каким вы служили мне; это пятилетний ребенок, который может встретить немало препятствий, ибо мне пришлось их преодолеть множество, как мне помнится, в мои молодые годы. Я УХОЖУ, НО ГОСУДАРСТВО БУДЕТ ЖИТЬ ВСЕГДА; будьте верны ему, и пусть ваш пример будет примером для всех остальных моих подданных. Будьте едины и живите в согласии, в этом залог ЕДИНСТВА И СИЛЫ ГОСУДАРСТВА; и следуйте приказам, которые будет вам отдавать мой племянник. Он будет управлять королевством; надеюсь, что он это будет делать хорошо. Надеюсь также, что вы будете выполнять свой долг и будете иногда вспоминать обо мне»{26}.

Все это обращение — изложенные в нем мысли, чувства, стиль речи — исходило от короля лично. Еще Людовик XIII питал любовь к своим слугам: об этом свидетельствует мадам де Моттевиль{78}. Его сын следовал этой традиции. Знаменательно и трогательно, что лучшая из прощальных речей умирающего была произнесена не только перед вельможами, маршалами, герцогами и пэрами, но и перед слугами, привратниками, постельничими и оруженосцами{127}. Нужно отметить, что в этой речи, в которой проскальзывает некоторая неуверенность в будущем регентском правлении, раскрывается основа основ королевского правления: непреходящий характер государства. Но это не абстрактное понятие, ибо государственная служба есть прежде всего королевская служба. В данном случае подсказывается мысль, что королевская служба — это усердие и верность, но еще и привязанность, и любовь. Присутствующие «со слезами на глазах», с пониманием слушают обращение короля{26}.

Беспокойство о будущем Франции — последнее человеческое беспокойство старого короля. И поэтому он снова вызывает герцога Орлеанского, но под предлогом, что желает ему поручить заботу о судьбе мадам де Ментенон, а на самом деле для того, чтобы сделать кое-какие наставления относительно его регентства. Он просит еще прийти своего друга, маршала де Вильруа, под предлогом, что желает его назначить воспитателем наследника, а на самом деле, чтобы поручить ему сыграть роль примирителя в случае открытой вражды между герцогом дю Мен и герцогом Орлеанским.

Королю оставалось только проститься с дамами. Он пригласил зайти в свою спальню герцогиню Беррийскую, Мадам Елизавету-Шарлотту, принцесс и их фрейлин. Это было короткое и прекрасное прощание, но уж слишком шумное. Данжо удивлялся, «как король мог выдержать плач и такие стенания». Мадам Елизавета-Шарлотта, которая на следующий же день сделала запись о своих впечатлениях, оставила нам, по всей видимости, точное и очень волнующее описание этой сцены: «Он, прощаясь со мной, произнес такие нежные слова, что я удивляюсь, как я тут же на месте не упала в обморок. Он сказал, что всегда любил меня, и даже больше, чем я могла подозревать, что он сожалеет о том, что доставил мне некоторые огорчения… Я бросилась перед ним на колени, схватила его руку и прижалась к ней губами, а он поцеловал меня. Потом он обратился к другим дамам и призвал их к единству. Я сперва подумала, что он обращается ко мне, и ответила ему, что буду слушаться Его Величество до конца своих дней. Он повернулся ко мне и сказал, улыбаясь: “Это не вам я говорю, я знаю, что вам не надо давать таких советов, ибо вы женщина очень разумная; это я говорю другим принцессам”»{87}.

День двадцать шестого августа был апогеем величия, стойкости, набожности и чувствительности умирающего короля. Этот король (а он знает, что там, за дверью его спальни, уже разгораются страсти и амбиции) в течение этих двух дней произносит только слова любви, призывает к миру и согласию. Он продемонстрировал нежность даже по отношению к регенту, который вызывал у него чувство беспокойства. Этот Людовик XIV, чувствительный и деликатный (которого Мадам вновь открывает для себя и который для герцога Орлеанского неизвестен), настоящий ли это Людовик? Агония сродни опьянению — она не искажает, она преувеличивает; она не изменяет, она выявляет. Если бы старый король, которого отец Летелье не оставлял в покое, находился под постоянным воздействием чувства страха (страха смерти и беспокойства за свое вечное спасение), можно было бы более цинично интерпретировать его коротенькие речи 25 и 26 августа: Людовик XIV, сгибаясь под тяжестью своих грехов, мучимый политико-религиозными угрызениями совести и находясь под строгим надзором своего духовника и своей супруги-ханжи, старался якобы добиться отпущения грехов, прежде чем предстать перед судом Всевышнего, прибегал ко всем возможным средствам, чтобы «быть в ладу со своей совестью». Но эту гипотезу можно сразу отбросить: король уже тогда был хорошо подготовлен к переходу в мир иной.

Вот что Данжо записывает 26 августа: «Последние моменты жизни этого великого монарха показывают христианскую стойкость и героизм, с которыми он встретил приближение смерти, отлично сознавая, что она уже близка и неизбежна. С восьми часов вечера вчерашнего дня он совершал один за другим только выдающиеся набожные и героические поступки, и не так, как это делали древние римляне, желающие показать, что они не боятся смерти, но совершенно естественно и просто, как он обычно делал, говоря каждому то, что нужно было ему сказать, и так же точно и красноречиво, как он это делал всю свою жизнь, и даже казалось, что его красноречие стало еще великолепнее в последние моменты его жизни. Наконец, каким бы великим он ни был в течение всего славного своего семидесятидвухлетнего царствования, он проявил себя еще более великим в своей смерти. Он сохранил полную ясность ума и твердость характера до самого последнего момента жизни и, говоря с нежностью и добротой со всеми, с кем пожелал говорить, сумел сохранить свой авторитет и величие до последнего вздоха. Ручаюсь, что самые страстные проповедники не смогли бы красноречивее и трогательнее сказать то, что он сказал вчера, найти более достойные выражения, которые наиболее ярко выявили бы те черты, которые свойственны были ему как настоящему христианину, настоящему герою, королю-герою».

Понимая, что у него осталось совсем мало времени, король занялся с канцлером Вуазеном — в присутствии сидящей здесь же в спальне молчаливой, с бесстрастным выражением лица мадам де Ментенон — разбором секретных бумаг. Некоторые из них были тут же немедленно сожжены, а другие — поручены министру, которому были даны точные по этому поводу указания. Время от времени появлялся духовник, чтобы поговорить с королем о Боге; и Людовик XIV «с тех пор, как причастился, ежечасно говорил о Боге со своим духовником или с мадам де Ментенон»{26}.

«Так умирай же! Кончина твоя мирная, и долг выполнен»

Людовик XIV, к счастью, решил заняться самыми важными делами в эти два дня. Уже во вторник, 27-го, ему резко стало хуже. Внутренних признаков обострения гангренозного процесса в ноге не было заметно, но пациент время от времени стал впадать в забытье, и у него появились судороги. Франсуаза д'Обинье постоянно находилась в спальне короля, сидя поодаль, в углу комнаты. А отец Летелье не сидел на месте, он раз двадцать входил и выходил. В полдень король, лежа в постели, слушал мессу. Он строго ограничил вход в свою спальню: дворянам первого ранга было разрешено появляться в ней только в то время, когда король пил бульон. Вечером король вызывает Жерома де Поншартрена и говорит ему: «Как только я умру, вы тотчас же пошлете королевскую грамоту с приказом отнести мое сердце в церковь иезуитов и поместить его там таким же образом, как и сердце моего покойного отца. И я не хочу, чтобы на это было истрачено денег больше, чем тогда». Данжо уверяет, что этот приказ был дан таким же спокойным тоном, каким он некогда отдавал распоряжение соорудить какой-нибудь новый фонтан в Марли. Это королевское указание стоит того, чтобы над ним немного поразмыслить. На него часто ссылаются, как на доказательство того, что духовники-иезуиты имели на Великого короля большое влияние. Но оно также — а может быть, и в основном — свидетельствует о верности Людовика XIV отцу, которого он мало знал и которого так превзошел и своим величием, и своей славой, но о котором, вероятно, никогда не переставал думать и которого не переставал любить.

Как будто посчитав, что 27-го он весь день был королем, Людовик XIV решил в среду пожить как частное лицо. Утром он увидел у своей постели двух постельничих в слезах. Он сказал им: «Почему вы плачете? Вы думали, что я бессмертен? Я так о себе никогда не думал, и вы должны были давно уже быть готовы меня потерять, учитывая мой возраст»{26}.

В одиннадцать часов в Версаль заявился некий месье Брен, провансалец. Он вроде бы привез эффективнейший эликсир, способный побороть гангрену, даже внутреннюю. Врачи короля чувствовали себя теперь такими беспомощными, что сделали то, на что в нормальных условиях никогда бы не пошли. Взяв лекарство у «этого шарлатана», они накапали десять капель в три ложки с вином «Аликант» и дали эту смесь выпить королю. Этот эликсир, «сделанный из какого-то животного», был, между прочим, чудовищно вонючим; но король не отказался его выпить. Будучи добрым королем во всех смыслах этого слова, он произнес следующую маленькую тираду, полную чувства юмора и деликатности: «Я принимаю это лекарство не потому, что надеюсь или даже желаю выздороветь, а потому, что в моем состоянии я обязан слушаться врачей»{26}.

Заручившись одобрением герцога Орлеанского, стали регулярно давать Его Величеству пить лекарство Брена. В четверг, 29 августа, этот знахарь даже удостоился чести быть допущенным (вместе с представителями медицинского факультета!) в спальню Его Величества. При каждом принятии спиртной напиток шарлатана как бы подстегивал усталый организм больного. Тогда самые доверчивые придворные — особенно дамы — стали утверждать, что «Брен — ангел Божий, посланный Небом, чтобы спасти короля, и что следовало бы сбросить в реку всех врачей двора и Парижа». Здравомыслящие люди отвечали, что «эликсир следует рассматривать как малую толику масла, которую добавляют в угасающую лампаду». В самом деле, вечером, во время перевязки, обнаружили, что гангрена очень сильно продвинулась, и король, «хотя уже находился в полусознательном состоянии, заявил, что он улетучивается». Он посвятил вторую половину дня «молению Господу и выражению своего смирения перед Господней волей»{26}.

Всю пятницу, 30 августа, король пребывал в состоянии полной сонливости. «У него нарушался контакт с реальностью». 31-го состояние его еще больше ухудшилось, «проблески сознания были уже очень коротки». В половине одиннадцатого вечера монарху прочитали молитвы умирающих. И это моление вызвало изумительный рефлекс, который как бы резюмировал и символизировал всю силу и действенность барочной набожности. «Голоса священников, читающих молитвы, — рассказывает маркиз де Данжо, — привели в действие механическое сознание короля, который во время чтения этих молитв стал произносить громче, чем они, «Ave Maria» (Богородица Дева, радуйся) и «Credo» (Символ веры), и это несколько раз подряд, но явно бессознательно, благодаря привычке, которую имел король их произносить». В те времена, когда наши предки молили Господа не дать им умереть внезапной смертью, кто не пожелал бы отойти в мир иной в полном сознании, после долгой агонии, с молитвой «Верую во единого Бога Отца…» на устах?

Смерть наступила 1 сентября, в воскресенье, утром, ровно за четыре дня до исполнения королю 77-ми лет. «Он отдал Богу душу, — сказал Данжо, — без малейшего усилия, как свеча, которая погасает».

Через несколько часов папский нунций написал в Рим: «Вот так умер Людовик XIV, король Франции и Наварры… В нем соединились все королевские и христианские добродетели, если не считать легкомысленных поступков, совершенных им в молодости (от них избавлены только те, кто по особой милости Божьей призван к святости от самого рождения), и не было ничего, в чем можно было бы его упрекнуть. В нем сочетались величие и приветливость. Повелевая людьми, он не забывал, что он тоже человек, он обладал талантом завоевывать сердца тех, кто имел честь общаться с ним. В нем еще наблюдались большая набожность и большое чувство справедливости, исключительная способность быстро отличать верное от ложного, умеренность при процветании и успехе, твердость в борьбе с превратностями судьбы, большие способности не только в области военного искусства, но и в делах мирного строительства. Среди беспорядков войны он сумел обеспечить отличное управление страной, распространить науки и искусства во всем своем королевстве. Он умел быстро разобраться в самых сложных вопросах и найти наилучшие решения и энергично брался за их выполнение. Всех этих качеств было уже достаточно, чтобы считать его образцом великого короля, а если прибавить к ним еще то постоянство, с которым он следовал учению истинной религии, исповедуя которую он встретил свою кончину, то можно сказать, что он нам может дать почти полное представление о короле святом. Во всяком случае, благодаря этим его качествам он будет жить в веках, и трудно будет найти ему равного в истории. Благодаря этим дарованиям его имя in benedictione erit (благословлено будет) всеми порядочными людьми»{131}.

Для Корнелио Бентивольо, представителя папства, которое трижды угрожало королю Франции навлечь на него Божью кару, многочисленные трауры, которые последовали в семье наихристианнейшего короля, и даже поражения, постигшие его во время испанской войны, вовсе не говорят о том, что Господь на него разгневался. Эти Божьи испытания, подобные испытаниям святого Иова, которые были призваны выявить силу духа и непобедимую веру монарха и очистить в пекле нравственных мук возлюбленную Господом душу{131}. За усердие, с которым Людовик XIV боролся за «правоверность», Римская католическая церковь и, по всей вероятности, Господь готовы были простить ему все его другие прегрешения. Есть явно что-то порочное в этой точке зрения. Нунций немного торопится причислить к лику святых человека, который отменил Нантский эдикт, разрушил стены Пор-Рояль-де-Шан, осудил Кенеля. Но значение такой точки зрения в том, что в контексте Контрреформы она помогает понять настроения, чувства, которые испытал католический обозреватель через несколько часов после одной из самых красивых агоний века, прекрасных смертей.

Пусть это свидетельство, намного предшествующее писаниям Эрнеста Лависса или Жюля Мишле и даже герцога де Сен-Симона, всегда будет оживать в нашей памяти, когда у нас будет появляться искушение придать больше значения мифам или предвзятым мнениям, чем обычным будням царствования, чем атмосфере, которая царила в течение всего века. Едва нунций кончил писать и отложил перо, как «всякий сброд» поспешил заполнить кабаки, как чернь стала устраивать иллюминацию. Тщетность триумфа мещанства, мещанского подхода к событиям истории скоро продемонстрирует Вольтер, показав Франции посмертную значимость самого великого из ее королей (Тацит уже родился в империи[128]).

Временное уравнивание смертью

В реестре могил версальского прихода (Божьей Матери) свидетельство о смерти короля появилось с шестинедельным опозданием. И никому в голову не пришло выделить монарху отдельную чистую страницу. Католические реестры наших предков предполагают и подчеркивают равенство всех перед смертью. Да и сам состав прихода предрасполагает к такому душевному христианскому подходу. Людовик окружен своими скромными и верными слугами — тут прачка из его королевского дома_5 и дочь повара первого шталмейстера, и сын форейтора принца де Рогана. А вот как выглядит во всей своей строгости шестидесятая страница реестра прихода Божьей Матери:

«В первый день сентября тысяча семьсот пятнадцатого года скончался великий, очень могущественный и замечательный король Франции, Людовик XIV славной памяти, в возрасте семидесяти семи лет в своем дворце и был перенесен в Сен-Дени в девятый день названного месяца в присутствии мессира Жана Дюбуа, каноника Сен-Кантена, капеллана королевского оркестра и мессира Пьера Маннури, священника Конгрегации Миссионеров, которые подписались вместе с нами

Юшон

Дюбуа

Маннури

В год тысяча семьсот пятнадцатый, семнадцатого октября Элизабет Прюданс, дочь Шарля Берже и Мадлены Муайе, его супруги, скончалась вчера в возрасте пяти лет и шести месяцев и была похоронена на кладбище данного прихода в присутствии вышеназванного отца покойной и Бернара Монса, которые ниже подписались.

Берже

Моне Готье, священник»{33}.

Глава XXX.

…А ГОСУДАРСТВО ОСТАЕТСЯ

Я ухожу, но государство остается… Будьте едины и живите в согласии; в этом залог единства и силы государства.

Людовик XIV

Тот же самый король Людовик XIV, который никогда не говорил «Государство — это я», писал: «Интересы государства превыше всего» (1679), а затем сказал, лежа на смертном одре: «Я ухожу, но государство остается»{26}. Что означала эта фраза, сказанная 1 сентября 1715 года, в полдень? Поскольку мы знаем — благодаря тому, что с тех пор прошло очень много лет, — как развивались в дальнейшем события, мы можем попытаться ответить на этот вопрос.

Некоторое представление о государстве

В 1986 году давление, оказываемое государством — в бюрократическом, налоговом, юридическом, военном планах, — чудовищно{238}. Чудовище-государство — это не только гигант исключительно прожорливый, безликий, а следовательно, безжалостный, но он отличается еще и тем, что хочет стать объектом поклонения, культа со стороны граждан. Молох требует жертв, и таких жертв, которые граждане приносили бы добровольно и с радостью. И тогда, строго следуя законам логики, мы стали искать истоки этой новой религии, мы хотели узнать, когда появился этот идол-опекун. Когда-то считали, что своим появлением он обязан Наполеону (и весь свой гнев обрушили на префектов империи, на наполеоновский университет и т. д.). Теперь же выработалась привычка все валить на Людовика XIV. Сейчас обычно пишут: этот король навязал единство многоликой Франции, он силой подчинил государству администрацию, которая до сих пор была невзыскательной, короче, Людовик XIV установил у нас культ государства. Одни упрекают короля в том, что он ввел интендантов, видят в этом зародыш Национальной административной школы (до ее появления). Другие доходят до того, что в организации Версальского двора усматривают начальную стадию социализма. И все, конечно, сожалеют о налоговой системе тех времен, которая так хорошо развивалась и которую, казалось, достаточно будет сделать более демократичной, и она станет совершенной.

Такие обвинения покоятся на анахронизме. На самом деле, государство в административном смысле этого слова-протея не имеет в 1715 году ничего общего с понятием государство-чудовище. Генеральный контроль финансов — министерство, которое в те времена кажется похожим на спрута, распустившего свои щупальца, — насчитывает в центральных службах меньше людей, чем сегодня в префектуре департамента Верхние Пиренеи. Интендантство большой провинции использует от пяти до десяти агентов. Если на Бретань приходится восемьдесят три помощника интендантов{182} — здесь интендантский контроль вынужден принять исключительные меры, — то в Эльзасе, в котором все приближается к норме, их насчитывается всего пять человек (в Страсбурге, Кольмаре, Ландау, Брейзахе и в Бельфоре{223}). Министерские департаменты королевства, которые держат многочисленный штат служащих, делают это в силу необходимости. Никто не думает в начале XVIII века, что во Франции слишком много комиссаров или флотских писарей — мы являемся второй морской державой в мире — и что у нас слишком много комиссаров или военных контролеров: с приходом Мишеля Летелье в 1643 году эти должностные лица снабдили самую мощную армию Европы командным составом по административной и материально-технической части.

Бюрократия (не без колебания употребляем это слово) не имеет ничего общего с крайностями. Бюрократия не какой-то исполин, который давит и принуждает, — не было случая, чтобы интендант какого-нибудь финансового округа выразил возмущение тем, что местное наречие используется населением как средство общения дома, в общественном месте или в церкви. Как только сообщества граждан принимают контроль интендантов, в остальном эти граждане совершенно свободны. Случается, что интенданты в общем обеспечивают гражданам защиту от вельмож, злоупотребляющих своим положением, своей силой. Французская администрация тех времен вовсе не бесчеловечна. Она не безлика, а даже очень персонифицирована, поэтому этот порок ей не присущ.

Даже в колониях, где почти всегда историк или исследователь может подметить очень много административных недостатков, характерных и для метрополии, а здесь принимающих карикатурные формы, очень хорошо видно, особенно после 1700 года, как королевские функционеры стараются улучшить положение; а вот профессор Марсель Жиро недавно написал большую статью «Гуманные тенденции конца правления Людовика XIV»{193}. В этой статье говорится о графе Жероме де Поншартрене, умоляющем контролера Демаре вмешаться, чтобы защитить матросов, которым не было выплачено жалованье, и их голодающие семьи, а также рабочих королевских арсеналов. Он поддерживает и моряков, попавших в английский плен, которые погибают от истощения там, за Ла-Маншем, и не могут вернуться на родину, так как у них нет денег, «эти бедные люди должны страдать из-за того, что не получают то, что им по закону положено, ведь они рисковали жизнью ради… Его Величества». Все администраторы портов, флотские комиссары, распорядители кредитов принимают сторону матросов, их вдов, рабочих, ремесленников и защищают их от сборщиков тальи и от тех, кто накладывает арест на имущество. Тон этих депеш и рапортов созвучен тону «Королевской десятины» Вобана{109}. Все защищают мелкий люд. Они, как государственные агенты, используют свою административную власть и силу убеждения, чтобы защитить простой люд, находящийся в их ведении, от силового давления, идущего от другого департамента того же самого государства. Вся корреспонденция Поншартрена, который является не адвокатом, не церковным служкой, а министром военно-морских сил, духовенства, Парижа и королевского дома, свидетельствует о «своего рода благорасположении по отношению к людям из народа, которые по своему социальному положению могут оказаться беззащитными и стать жертвами произвола своих начальников и представителей привилегированных классов»{193}.

Знаменитое изречение «Ах, если бы король знал!» оправдывается здесь полностью. Когда одни агенты короля делают слишком тяжелым бремя государства, другие королевские служащие от имени того же короля и государства защищают самых незащищенных. Король все делает, и король все знает. Государство действует, но государство и контролирует само себя — таков административный стиль истинной абсолютной монархии.

Сам процесс гуманизации продолжает все ярче и ярче обозначаться, когда речь заходит об отправке в колонии людей и об организации жизни в самих колониях. Если король имеет право своей властью набрать матросов для своих военных кораблей и для кораблей, используемых для корсарских нужд, то комиссарам, чиновникам морского интендантства, судовладельцам министр запрещает хватать кого бы то ни было и силой препровождать на корабль: они могут набирать на службу людей только «по доброй воле», «не проявляя при этом никакой власти». «И король, и государственный министр проявляют явное единодушие в своем подходе ко всем людям королевства, живущим за океаном». Принципы, которыми они руководствуются, возвышенны и великодушны. Они «придают колониальной политике конца правления такое значение, которого уже не придерживаются в период регентского правления». Людовик XIV и его министр противятся также и тому, чтобы силой отправляли за море несчастных и всяких негодяев. Для короля было бы соблазнительным, конечно, набирать будущих поселенцев из общих приютов или среди тех лиц, на которых жалуются семьи. Однако уже с 1699 года Людовик XIV отказал в отправке силой 50 каменщиков из Лимузена на работы на остров Сент-Кристофер, предпочитая забросить этот проект, чем прибегнуть к подобному принуждению. Он допускает пересылку «бродяг и всяких темных личностей», которые, возможно, круто изменят образ жизни в Вест-Индии или в Америке, но при условии, что эти люди «поедут туда добровольно». Людовик XIV использует для этого свои королевские грамоты, но ими не злоупотребляет. Даже когда какая-нибудь семья просит его отправить за океан сбившегося с пути сына вместо того, чтобы заключить его на некоторое время в тюрьму во Франции, король отказывается выполнить просьбу об экспатриации, если заинтересованное лицо не дает на это своего согласия, и, таким образом, Антильские острова и Луизиана лишаются многих сотен де грие и манон леско.

В колониях по личной воле монарха на первое место выдвигается забота о людях и бережное к ним отношение, соблюдение социальной справедливости и защита мелкого люда. Несмотря на удаленность территории, войну, несмотря на существующие и ярко выраженные контрасты между людьми по социальному положению и по богатству, контрасты, характерные для наших заморских территорий, король и Поншартрен запрещают слишком резкие повышения цен, сами нарушают колониальный пакт и святейшую монополию для того, чтобы жители островов не слишком страдали от последствий голода в метрополии в 1709 году. Устанавливается строгое наблюдение за управляющими, высшими офицерами и богатыми плантаторами. Для управляющих колониями, склонных к самодурству, требуют применения принципа habeas corpus (задержание, ограниченное 24 часами), которого не знала метрополия. В этих отдаленных краях с протестантами обращаются намного лучше, чем во Франции, и они там пользуются большими свободами. Защита самых бедных слоев населения осуществляется путем ограничения чрезмерных привилегий. Его Величество, — пишет граф де Поншартрен, — хочет, чтобы «простой люд» на островах больше не страдал «от тягот, перекладываемых на них богатыми, избалованными поддержкой властей»{193}. А для того, чтобы управляющие знали, что речь идет в данном случае о политике, а не о пропаганде, король решил, действуя через своего министра, провести ряд мер, призванных облегчить участь обездоленных слоев населения. Он распорядился, чтобы на Мартинике облегчили барщину, чтобы контролировали межевание, чтобы перестали урезать земли бедных поселенцев под предлогом необходимости провести дороги. Он запрещает увеличивать судебные издержки. В Кайенне, на Антильских островах и в Канаде он включает в государственное имущество заброшенные латифундии — они будут разделены на доли и отданы поселенцам без средств, без денег. И таких примеров великое множество. Черный кодекс 1685 года, который был очень кратким, не мог должным образом обеспечить защиту рабов в колониях. Теперь же, особенно после начала войны за испанское наследство, Людовик XIV и Поншартрен посылают одно за другим разъяснения гуманитарного порядка управляющим и интендантам. Рабовладение, говорили они, не должно исключать благожелательного отношения к рабам и восприятие их как людей. Судьям, администраторам, плантаторам постоянно напоминают, что они должны относиться к черным гуманно. Король запрещает судам оправдывать убийцу раба; он противится тому, чтобы поселенцы Сан-Доминго выступали как судьи своих черных рабов, считает недопустимым, чтобы «французы и вообще христиане могли позволить себе так тиранить людей». Он распоряжается принять надлежащие меры, чтобы обеспечить рабам хорошее питание, заставляет для этой цели поселенцев Сан-Доминго «сажать продовольственные культуры». Наконец, именем короля Поншартрен бичует поселенцев-землевладельцев за их эгоизм, который является главной причиной бегства рабов»{193}.

Если министры Его Величества показывают в самый разгар войны, в самые тяжелые годы конца царствования Людовика XIV, что обязанности, которые они выполняют в силу занимаемой ими должности, не мешают им быть людьми сердечными и проявлять на деле, конкретно свою чувствительность и гуманность, то государство в целом, частицей которого они являются и которым они руководят, государство, где царствует и о котором заботится их король, также становится более отзывчивым и гуманным. Каковы бы ни были недостатки этого государства и какие бы злоупотребления ему ни приписывали в разных областях (в частности, в том, что касается религии), при Людовике XIV, благодаря ему, лично его настоятельной воле и привычке вникать в мельчайшие подробности, мы имеем дело с государством, которым управляют люди, а не деспоты, не роботы; с государством, где правила устанавливаются для разных людей (белых, черных или краснокожих), а вовсе не для каких-то безликих сообществ; и правила эти создаются с помощью определенного словесного оформления, благожелательного, а иногда просто трогательного.

Разумеется, «интересы государства превыше всего»{63}, но здесь речь идет не об этатизме, не о коллективизме, не о каком-то бездушном монстре, не о абстрактной идее. У короля и у его сотрудников имеется определенное представление о государстве. Оно не тираническое, не идеологическое, оно является христианским наследием, но как бы озарено восходящими лучами века Просвещения.

Институционное государство

Административная монархия, смоделированная Людовиком XIV, сочетается с прогрессом и с осознанием необходимости организовать во Франции государственную службу. Комиссары, оффисье служат «королю и государству», служат монарху и обществу. И так поступать их убедил король. Если бы за 54 года своего правления ему удалось сделать только это — сформировать агентов власти, его царствование уже можно было бы назвать великим.

Не изменив первоначальную структуру нашей формы правления, которая представляет собой сочетание коллегиальных форм и весьма автономных министерских департаментов, Людовик XIV сумел, уже в 1661 году, установить равновесие между центральными институтами и найти определенный стиль управления. Это равновесие не является застывшим, оно не устойчиво. Стиль этот не стереотипный, он может изменяться и адаптироваться. В течение царствования — с 1661 по 1715 год — по воле монарха, в силу изменения обстоятельств, в зависимости от личности разных министров, от времени и необходимости равновесие менялось, изменялся стиль. Людовик XV и Людовик XVI и даже уже регент не смогут сохранить в неприкосновенности наследство. Регент все изменил по-своему, и он это сделал, чтобы в первую очередь угодить своим сторонникам и из демагогических соображений. Людовик XV внешне вернется к формам 1715 года, как если бы для него форма имела большее значение, чем содержание. Людовик XVI будет попеременно переходить от узкого консерватизма к бесконтрольной «реформомании» и в обратном направлении. Все будет происходить так, как если бы преемники Великого короля пользовались механизмом, не познакомившись предварительно со способом его употребления. Но Людовик XIV не виноват, если его совет и его способ управления министерством, созданные, чтобы быть пригодными триста лет, почти полностью погибли уже в 1789 году.

Что же касается людей, которые были призваны к руководству страной, то Бурбоны XVIII века сохранят представителей традиционных династий (до 1780 года — неизбежных Фелипо), или посчитают целесообразным снова повысить шпагу в ущерб мантии, или менять генерального контролера каждые пять лет. Жизненный опыт и дальнейшее развитие событий покажут, что в этом отношении они также не поняли своего знаменитого предшественника. Недостаточно иметь в своем распоряжении какого-нибудь Фелипо, чтобы организовать хорошую административную службу; вероятно, нужен еще Людовик XIV, чтобы извлечь из этой службы максимум пользы. Недостаточно какого-нибудь Орри или какого-нибудь Машо, чтобы заменить Жан-Батиста Кольбера; опять-таки будет не хватать Людовика XIV, чтобы заменить на троне Людовика XV. Все это не значит, что Людовик Великий был незаменим. Это значит, что его секрет еще далеко не раскрыт, не разобран, не проанализирован. Людовик XV и Людовик XVI окажутся хранителями безжизненного музея, где никогда не смогут реставрировать обветшавшие картины, где никогда не поменяют местами художественные экспонаты и не обогатят коллекцию удачными приобретениями. Эффективность правления Людовика XIV, его успех мы измеряем сегодня относительным неуспехом правления его преемников. Иностранные монархи эпохи Просвещения, те, которых называют «просвещенными монархами», окажутся в политическом отношении умнее, чем Бурбоны — их современники. Они возьмут то, что было самым основным в стратегии Людовика XIV, пренебрегая формами и деталями, чтобы преодолеть конкретные препятствия, стоящие на пути модернизации их стран. Они станут ему подражать, упрощая, и добьются успеха, перенося его опыт на свою почву и адаптируя его к местным условиям. В первую очередь они возьмут на вооружение эмпиризм Людовика XIV. Ведь эффективность правительства зависит не от того, что в него войдут пять государственных секретарей, а не четыре, и не от того, что генеральному контролеру будут оказывать поблажки за счет, например, канцлера. Успех политики нельзя объяснить только тем, что формы высшей французской администрации были очень привлекательны в период между 1661 и 1715 годами. Эта политика являлась плодом работы целой команды, и эффективность ее была результатом динамичной деятельности ее руководителя и того доверия, которое он сумел внушить своим сотрудникам.

Если бы нужно было сформулировать кратко тот принцип, которым руководствовался Людовик XIV при управлении государственной службой, можно было бы предложить следующий: не революция, не реакция, а ловкий и гибкий реформизм. У него эмпиризм проявляется во всем: в сохранении устаревших институтов, в осторожности, с которой он вводит новые структуры. У него прагматизм везде, как он будет везде у Фридриха II Прусского, как он будет везде у Екатерины II в России. В самом деле, Людовик XIV был первым просвещенным деспотом (правда, деспотом он проявил себя только в вопросах религии).

Устаревшие, вялые, анахроничные институты существуют еще в 1715 году в достаточно большом количестве — их будет так же много в 1789 году, и это поставят в вину королю Франции! Их великое множество, они явно паразитарные, определенно уснувшие, и создается впечатление, что король об этом нисколько не заботится. Президиалы (гражданские и уголовные суды — Примеч. перев.), эти высшие суды бальяжей, перестали выполнять роль трибуналов; коннетаблия, или юрисдикция маршалов Франции, выглядит во Франции XVIII века так, как выглядел бы рыцарь, сражавшийся в Азенкуре, если он оказался посреди Галереи зеркал в Версале. В юрисдикции, как и в управлении, Франция и французы 1715 года вполне могли бы обойтись без финансовых бюро, а их около тридцати. Эти службы должны были заниматься тальей, государственным имуществом, надзором за путями сообщения, мостами, дорогами, но компетентные чиновники — в первую очередь интенданты — постепенно захватили самые выгодные функции. В Париже финансовая служба насчитывает более тридцати оффисье, в то время как и двенадцати вполне хватило бы, чтобы выполнить тот же объем работы.

Но задача намного сложнее, чем она нам представляется сегодня. Старый режим вообще и Людовик XIV в частности проявили большую мудрость, тонкое чутье, такт и интуицию, отдав дань уважения старым общественным порядкам. Сохранив коннетаблию, король, Мишель Летелье и маркиз де Лувуа получили возможность предоставить огромные права прево армий и военным советам, не меняя старых порядков. Предоставлением больших привилегий казначеям Франции (казначеи Парижа были возведены с 1705 года в ранг дворянства первой ступени) делалась попытка скрыть от общественности, — а она была более прозорливой и впечатлительной, чем мы себе представляем, — что интенданты расширяют область своей компетенции в ущерб финансовым бюро. Президиалы (если их не упраздняли) давали возможность жителям средних городов иметь работу, быть судьями, служащими в судебных ведомствах; они способствовали развитию местной торговли, созданию сети гостиниц, найму прислуги; они сдерживали отток населения в большие города и в Париж. При старом режиме учреждения не существуют сами по себе, не существует чисто правового государства; а существуют только частные случаи, только учреждения, руководимые людьми и призванные решать (хорошо или плохо) проблемы людей.

Когда король решается на какую-нибудь революционную меру, он старается сделать так, чтобы она не произвела революцию в головах его подданных. Парижское полицейское наместничество, созданное в 1667 году как внушающий доверие «Совет полиции», начало действовать в полную силу только в 1674 году, то есть только через семь лет после своего основания. Полицейский наместник останется вплоть до революции в подчинении министра Парижа. В иерархии Шатле он скромно будет занимать третье место (после прево Парижа и судьи по гражданским делам). До самого 1789 года полицейскому наместнику придется делать вид, что он признает себя подчиненным парламенту — и, в частности, королевскому прокурору — в том, что касается парижской полиции. Король не освободил его от конкурирующих учреждений — бюро города Парижа и финансового бюро. И тем не менее тот же самый генеральный наместник полиции — в 1715 году это Марк Рене де Вуайе де Полми, маркиз д’Аржансон, будущий хранитель печатей Франции — является таким же могущественным де-факто, как министр по делам протестантов. Он также пользуется привилегией «работы в связке», то есть привилегией непосредственной работы с Его Величеством. Если нововведения Людовика XIV имели успех, а нововведения Иосифа II в XVIII века потерпят неудачу, то это потому, что первый — более умный, чем его подражатель, — никогда не удовлетворялся улучшением содержания, всегда думал и о форме. Позолотить пилюлю, приправить сахаром горькое лекарство — это искусство великих государственных деятелей. Эти лабораторные сравнения оправданы, потому что Людовик XIV также заимствовал профессиональные выражения: не называл ли он свое управление «ремеслом» короля?

Триумф прагматизма

Как только эмпиризм становится золотым правилом, которым руководствуется Людовик XIV, тотчас же исчезает упрощенное представление о его власти как власти безграничной. На самом деле в учреждениях 1715 года есть все. Тщательное рассмотрение структур этих учреждений показывает, что король не монополизировал власть, так как здесь сосуществуют королевская администрация, церковная администрация (Церковь имеет свою Ассамблею, свои трибуналы, или церковные суды; она контролирует большую часть благотворительных государственных учреждений и учреждений народного образования), провинциальная администрация под эгидой штатов. Да и королевские учреждения не являются обязательно государственными учреждениями: ярким подтверждением этого служит королевское откупное ведомство по косвенным налогам.

В королевской администрации нет никакого единства. Все 45 000 оффисье, купивших свою должность, даже те из них, которые сознательно относятся к государственным и служебным интересам, пользуются невероятно большой автономией. Король наблюдает за ними, держат их в узде, постоянно увеличивает стоимость должностей, деньги идут на пополнение казны; и в судейской среде он черпает своих высокопоставленных чиновников, послов, почти всех своих провинциальных, колониальных и флотских администраторов. Комиссары, назначаемые и отзываемые королем, представляют, конечно, современных администраторов. Они составляют меньшую часть государственных служащих, которые не очень подпадают под власть короля. К тому же комиссар — это, в общем, служащий-«амфи6ия». Интендант провинции, например, является комиссаром (и, следовательно, может быть отозван) лишь по своим административным функциям. Он прежде всего крупный оффисье, владелец своей должности (и, следовательно, несменяемый) в качестве докладчика в Государственном совете. Между комиссаром в чистом виде — таковой существует только на бумаге — и простым оффисье в 1715 году есть, как были ив 1661 году, многочисленные промежуточные звенья. Существуют высокие должности, которые покупают, но которые свободно не продаются и которые нельзя лично настойчиво просить, это такие должности, как государственный секретарь. Есть бесплатные высокие должности: канцлер, генеральный контролер, все 30 мест государственных советников. Есть должности, в которые вступают только за деньги (Ларейни получил бумагу, подтверждающую, что он является владельцем должности наместника полиции. Для того чтобы получить после него эту должность, д'Аржансону придется платить).

Даже министерские департаменты чрезвычайно неоднородны. Если Людовик XIV или кто-нибудь из его сотрудников проводил какие-нибудь важные реформы, они не были систематическими. Государственный секретариат королевского дома — явный анахронизм в этой, уже современной, Франции 1715 года. Напротив, секретариат военно-морского флота первым создал благодаря Кольберу уже в 1669 году режим работы, в котором не было и намека на феодальные и средневековые пережитки. В этом секретариате будут наилучшим образом разработаны в 1689 году иерархические правила, определены звания (бесплатные), гарантии продвижения по службе и оказания помощи. Это был департамент, достойный подражания и единственный в тогдашнем мире, его единственным недостатком, по сравнению с английским, было то, что в нем не существует оперативного штаба. Как бы там ни было, получается так, что в 1715 году (при Жероме де Поншартрене), как и в 1669 году (при Жан-Батисте Кольбере), оба секретариата — двора и флота — подчиняются одному и тому же начальнику! Мы достигаем здесь вершины прагматизма. Поншартрена и Кольбера видят в арсеналах, в портах, на кораблях реформаторами, вдохновителями, лидерами среди флотских, а в глазах придворных сотрапезников они были консерваторами, рутинерами, почти потерявшими гибкость.

Государственный военный секретариат, которым руководит в 1715 году де Вуазен, как в 1690 году — де Лувуа, находится где-то посредине между государственным секретариатом королевского дома и государственным секретариатом военно-морского флота. Продажа должностей здесь частично существует, хотя министры, которые сменяли друг друга, поощряемые Людовиком XIV, боролись за то, чтобы ее умерить. Никогда здесь полностью не распоряжались чинами (званиями), как во флоте. Начальники этого департамента благоприятствовали дворянству пера. Но они должны были — даже суровый маркиз де Лувуа — щадить интересы дворянства шпаги. Иерархия военных званий помогала избегать продвижения по службе по принципу фаворитизма. Вообще-то Вуазен и не мог давать привилегии придворным; практически он дает свое согласие (так как король решает и навязывает свой выбор) на предоставление определенных должностей, которые выгодны близким монарха.

Правительство времен Людовика XIV не очень стеснено принципами, и его непостоянство в отношении продвижений по службе или отказов в оных, которое наблюдается уже с 1661 года, не вызвано какой-то общей установкой. Флот в общем современен, и его современная организация была заложена еще в 1669 году. И тем не менее в 1706 году, по фискальным соображениям и в интересах самого флота, была изменена в худшую сторону его организация, так как были созданы штатные должности комиссаров. Противоречий еще больше в гражданских службах. В то время как Людовик XIV держит в узде судейских и явно раздражен тем, что существует такое большое количество должностей, которые можно приобрести, только купив их, он в то же время позволяет Кольберу, а затем и Лепелетье, Шамийяру, а затем Демаре создавать тысячи совершенно бесполезных должностей. Это объяснялось, конечно, военными нуждами, и король давал на это разрешение исключительно из финансовых соображений. Введение новых платных должностей было настоящим шагом назад, даже если бы продажа должностей, таких как парикмахер, рассматривалась в свое время не как огосударствление этой почетной профессии, а как способ получения большого налога, который взимается за право иметь патент для вступления в соответствующую должность. Создание должностей мэра, помощников мэра, эшевенов, сборщиков денег за ввоз продуктов и некоторых товаров в город, служащих причалов и портов Парижа, весовщиков зерна, осмотрщиков языков у свиней, посредников по продаже вина и других должностей выставляло страну в несколько смешном виде в конце правления Людовика XIV. Во Франции, как и за границей, повторяют остроту канцлера Луи де Поншартрена, действительно им сказанную или приписываемую ему: «Каждый раз, как Ваше Величество создает какой-нибудь пост, Господь Бог создает дурака, чтобы купить его»{290}. Ибо настоящее «французское зло» заключается в этих должностях в большей степени, чем в централизации, которая в 1715 году лишь слегка наметилась.

Политико-административный эмпиризм Людовика XIV был далек от совершенства и даже от логики и последовательности. Но, положив начало бюрократии, эмпиризм привел в большой степени благодаря усилиям монарха к появлению той системы, которую Пьер Шоню называет «заслугократией». Этому в очень большой мере способствовали нововведения короля (списки служащих, составленные в порядке их званий, чин бригадного генерала армии, военный орден Святого Людовика) и соблюдение пропорциональности. Вероятно, заслуживает самого тщательного изучения соотношение людей шпаги и судейских в посольствах (только в 1712 году была создана школа посольских секретарей, «политическая академия» маркиза де Торси{286}). Об искусстве короля, умеющего создать правильное соотношение элиты и дворянства, говорит все то, что он учреждал: предоставление титула герцога в зависимости от заслуг перед королевством, награждение Голубой лентой в равной степени тех, кто достоин по рождению и по заслугам, производство в генералы также с соблюдением принципа пропорции между высокородными и заслужившими этот чин, вручение маршальского жезла также по вышеназванному принципу. Даже нескончаемая ссора между герцогами и президентами парламента, сводящими между собой местнические счеты, ссора, которая продлится чуть ли не до конца правления Людовика XV, послужит тому, чтобы вызвать личные и социальные соревнования, чтобы иногда уравнять высокородность и заслуженность (это, конечно, не было следствием уравнительной политики, а завоеванием благородной и постоянно проводящейся политики отбора элиты).

На более низкой ступени, и тоже с благословения короля, появляются другие формы заслугократии. Они являются плодом селекции и способствуют ей. Селекция проявилась в создании удивительной группы, ученого корпуса инженеров короля, военных инженеров, которых Франция времен Людовика XIV использует внутри королевства и за границей{128}. Иногда эти формы заслугократии развиваются в направлении прямо противоположном всякой технократии. Об этом свидетельствуют примеры, почерпнутые из жизни наших арсеналов. Если флотские инженеры объединились в корпус только во времена Людовика XV (в 1765 году), то это уже больше не простые мастера-плотники, как в 1669 году, которые строят большие корабли и элегантные фрегаты королевского флота, а «обычные инженеры военно-морского флота» — они были еще до 1695 года{138}, — не пренебрегшие обучением в военно-морских школах, но все же «сформировавшиеся» на месте (то есть тут же, на верфях). Англичане и голландцы нам в этом завидуют.

Этот факт отражает триумф эмпиризма, отказ от технократии, которым отмечено правление Людовика XIV и который защищает государство от идеологии, от абстракции и от презрения подданных. Во Франции 1715 года должностное лицо элекции необязательно имеет диплом об окончании юридического факультета, а его коллега из округа по сбору габели вообще не будет иметь его никогда. И тот и другой будут заниматься правом на практике, конкретно заседая в трибунале. Советник парламента, который вступил в должность в девятнадцать — двадцать лет, получив разрешение Его Величества работать, хотя не подходил еще для этого по возрасту, мало знает, хотя и имеет диплом. В двадцать пять лет, возможно, в тридцать он наверняка станет ревностным судьей, даже должностным лицом, хорошо знающим законы и юриспруденцию, применяя их на практике. Докладчик в Государственном совете — этот стержень государства старого режима, эта rara avis (редкая птица) старой, но уже такой современной администрации, — который купил свою должность в двадцать два года, после двух лет работы в парламенте, должен был почти всему учиться: праву, чтобы делать доклады в совете по гражданским делам; экономике, администраторскому делу, кутюмам, чтобы быть хорошим интендантом в провинции. В противоположность нашим гражданским администраторам, докладчик в Государственном совете, который служит во времена Людовика XIV, не является выпускником никакой высшей школы. Его не избирают интендантом по конкурсу: таковым его назначает король. Его настоящей высшей школой — поскольку юридические факультеты тех времен немногого стоят — является практика. Сначала он работает в Государственном совете с досье совета, затем подготавливает каждое решение, входящее в круг его обязанностей интенданта.

И так происходит в каждом сословии. Будущий офицер сухопутных войск является добровольцем или младшим сыном дворянина, участвует в боях с 14 лет, иногда не получив никакой военной подготовки. До 1682 года не было никакой подготовки к профессии военно-морского офицера: одни приходили из пехоты со своим званием, другие из торгового флота, третьи были добровольцами. Только рыцари Мальтийского ордена изучали и навигацию, и военное искусство. С этого времени часть офицеров военно-морского флота получила с самого начала образование в школах гардемаринов (предшественницах Высшего морского училища). Они еще туда не поступали по конкурсу. И в школах гардемаринов будущим офицерам не вбивали в голову только теоретические знания; они плавали на кораблях и рано получали боевое крещение.

Многие министры, — клан Фелипо (де Шатонеф, как де Поншартрен), два последних Летелье, Сеньеле, Торси, — были наследниками должности государственного секретаря, доставшейся им от их отцов. Лувуа получил эту привилегию в возрасте 14 лет! Если они оказываются такими же талантливыми, какими были Лувуа, Сеньеле или Торси, — все в порядке, если посредственностями, — король их убирает. Если они люди средних способностей — как Барбезье, сын Лувуа, — работа под зорким оком монарха их поднимает над средним уровнем, и они даже превосходят самих себя.

Вот как Людовик XIV формировал своих министров, государственных секретарей, солдат, моряков, инженеров, послов, интендантов, судей, как он за ними зорко следил и направлял их. Его выдающийся прагматизм был невероятно эффективным.

Государство — это Франция

Некоторые историки иногда утверждают, что Бурбоны отодвинули Францию на второй план, выдвинув на первое место династическую лояльность. Но это только видимость. Во времена Людовика XIV, особенно в начале его правления, наша страна представлялась в виде скульптуры или образа, нарисованного на полотне: Франция — крупная и красивая женщина, она подает руку своей младшей сестре, которой является, конечно, Наварра{199}. Это изображение имело то преимущество, что никогда не штамповалось, как стереотипные бюсты Марианны, представленные в мэриях и на почтовых марках.

Такое сдержанное отношение к символу, представляющему страну в образе женщины, не отражало отрицательного отношения к женщине. В то время, когда изображение Девы Марии, кажется, встречается чаще, чем Иисуса Христа, когда образ Марии Магдалины побивает все рекорды, почему меньше изображают Францию и Наварру в виде женщин? Потому что патриотизм всегда был выражением лояльности, легче и удобнее отвечать на призыв военачальника, короля-воина, чем на призыв порядочной женщины, олицетворяющей абстрактную идею. Следовать за королем, служить королю, повиноваться королю — это вполне конкретный патриотизм. Этого короля видели совсем близко в день его коронования всякие зеваки; этого короля, его руки целителя чувствовали на себе больные, пораженные золотухой; этого короля видели в двух шагах от себя солдаты в траншеях во время осады; к этому королю в Версальских садах подходили буржуа и мелкий люд так близко, что надо было увеличивать количество его охранников. Добавим еще, что король обратился ко всем своим подданным 12 июня 1709 года, призывая их — как мы это видели — разделить его заботу и печаль, откликнуться на его призыв. Французы XVII века предпочитают повиноваться потомку Людовика Святого и Генриха IV, чем «посредственностям, которые управляют аристократическими государствами»{63}. Ибо эти посредственности соблюдают только свои интересы или интересы олигархии соучастников, тогда как король, обладающий абсолютной и наследственной властью, думает и действует в интересах своего королевства, этого большого владения, которым он пользуется и управляет.

Вот почему присутствие короля на картинах, в скульптурах, на монетах и медалях, постоянное и повторяющееся наличие символов этого короля (солнца и его лучей), если эти символы не связываются с языческим имперским Римом, поощряет лояльность и стимулирует патриотизм. Король всегда близок, и тот, кто держит в руке первую серебряную монету, заработал не только деньги, но и портрет Его Величества. Король всегда рядом, и кюре (особенно после Нантского эдикта, особенно во вновь присоединенных провинциях) все время о нем говорит со своими прихожанами. Сегодня он просит вас молиться об успехах его оружия; все те, кто ему повиновался в этот день, солидарны с солдатами милиции, мобилизованными для поддержания порядка, и с солдатами маршала де Виллара. Завтра он вас попросит участвовать в молебне «Тебе, Господи, славим», потому что герцог Вандомский победил врага при Вильявисьосе, когда произносится гимн во славу Господа, редко бывает так, чтобы не пробежала по телу дрожь от переполненности чувством патриотизма, гордостью за армии короля, которые являются и армиями страны.

Отныне, когда военные расходы занимают первое место в бюджете, являются главной поддержкой административной системы страны, открывается для честолюбивых молодых французов — дворян, буржуа или сынов из народа — путь к славе, к которому обращены все взоры, и военные снова подают пример патриотизма{218}. Церковь, не колеблясь, благословляет военные знамена и принимает под своды своих храмов флаги и штандарты, доставленные солдатами короля с поля боя. Не было ни одного дня во время войны, с момента основания Сен-Сирского дома до подписания Рапггадтского мира, чтобы дамы и барышни маркизы де Ментенон не молились за короля, за Францию и ее армии{66}.

Все сливается воедино иногда не очень шумно[129], а иногда громогласно (под звуки торжественных гимнов или труб): Франция и ее солдаты, король и его подданные, военная и государственная службы, повиновение Церкви и лояльность по отношению к Его Величеству, правительство и нация, Франция и король, государство и король, государство и Французское королевство.

В таком сочетании слово «государство» уже не абстракция. Когда Людовик XIV принимает решение во имя интересов государства, он никогда не поступает как «посредственности, которые управляют аристократическими государствами; он думает, говорит и действует от имени Франции, королевства, возможно нации, (или, скорее, как кстати напомнил великолепный Коллеж Четырех Наций, от имени группы наций), а также, и особенно, от имени Отчизны. Интересы государства сливаются с интересами Отчизны до такой степени, что нет больше государства в себе, а есть единое Французское государство, государство Франция. Династическая лояльность (которую защищают основные законы), единство трона, алтаря и народа, требования национальной обороны, личный авторитет Людовика XIV плюс к этому все испытания, постигшие всех в конце его правления (когда народ туже затягивает ремень, король уменьшает свои расходы, посылает плавить свое золото и серебро), в 1715 году привели к тому, что государство стало синонимом Отчизны и Франции.

Государство — это ты, сельский кузнец. Государство — это вы, маршал де Виллар; государство — это ты, непопулярный сборщик тальи; государство — это вы, маркиз де Торси. Все те, кто присоединяется непосредственно, через родственные связи, союзы, дружбу, солидарность к правительству, к администрации, к духовенству, к армии, к военно-морскому флоту, являются членами государства или объединившимся в нем сообществом. За неимением большего тот, кто заплатил франк подушного налога, сыграл на руку государству, и бедняк, освобожденный от налога, который молился за армии Его Величества, сделал то же самое.

«Государство — это я» — мог подумать Людовик XIV, primus inter pares (первый среди равных) среди дворян, голова огромного тела («Мы голова тела, членами которого они являются»){63} — составляющего 20 миллионов французов, каждый из которых способствует укреплению государства.

Это новое и устойчивое, многообразное и определенным образом очерченное, конкретное и плотское представление о государстве, неотделимое от национальной ткани, поддерживалось так же долго, как жил старый возмутитель спокойствия (до утра 1 сентября 1715 года), и культивировалось благодаря усилиям короля и жертвам, приносимым налогоплательщиками благодаря налогу кровью и налогу, приносящему динарий Кесарю, благодаря чести и героизму, благодаря эффективности обкатанной административной машины, благодаря воле, более или менее добровольно проявленной каждым, благодаря насущной необходимости.

Король не устанавливал этатизм. Он не смоделировал, не отчеканил какое-то аллегорическое государство. Он не создавал, чтобы спрятать свой эгоизм, государство-алиби. Он возвел в ранг государства сообщество, которое сплачивает королевство с его монархом. Государство — это панцирь, который предохраняет Францию. Оно было скроено по мерке. Государство — это цивилизованное и стыдливое слово, которое дает возможность не затаскивать слово «Отчизна» («патриот» — это неологизм, которым злоупотреблял Вобан). Это наилучшее достижение Людовика XIV. Его последние слова были пожеланием государству: «Я ухожу, но государство будет жить всегда»{26}. Действительно, оно будет жить долго, но не всегда оно будет похожим, узнаваемым.

Заключение.

NEC PLURIBUS IMPAR

(Выше всех людей на свете)

Все достижения, вместе взятые, не могут стереть из памяти даже один провал.

Бальтазар Грасиан

О великом человеке судят по его великим делам, а не по его ошибкам.

Вольтер

Это был необыкновенный гений.

Аббат де Шуази

Один из самых великих королей, которые когда-либо были на свете.

Лейбниц

Величие царствования того или иного монарха нельзя определять исходя из личного к нему отношения того или иного человека. Ни набожная язвительность Фенелона, ни горькие упреки Сен-Симона, ни непристойные иллюминации сентября 1715 года никак не должны влиять на нашу оценку правления Великого короля. Прошедшие с тех пор триста лет могли бы уже погасить страсти и развеять легенды. Правда, мы живем сегодня в довольно странное время, в котором сосуществуют действительно строго научная историография и самые скверные, порочные привычки, искажающие ход мысли: обращение к оценочным суждениям, постоянное использование анахронизмов, примешивание чувств, морализма или идеологии в ту область, где прежде отражались только объективные данные.

Обвинительный акт, который длительное время составлялся против Людовика XIV, пункт за пунктом отвергается фактами.

Действительно ли этот король слишком любил войну? (Автор этой книги был бы испанцем, если бы Франция не покорила Франш-Конте в 1674 году.) Первые три войны в царствование Людовика XIV, которые велись против Испании и империи, были продолжением действий, предпринятых Генрихом IV, Ришелье и Мазарини, которых никто, кажется, не обвинял в империализме. Речь всегда шла о том, чтобы выйти из тисков, в которых Францию держали Габсбурги. Даже если бы Людовик XIV не вторгся в Соединенные Провинции в 1672 году, Вильгельм Оранский-Нассауский все равно стал бы статхаудером, затем королем Англии, а потом и главой антикатолической и антифранцузской коалиции. Даже если бы Людовик XIV не отменил в 1685 году Нантский эдикт, все равно образовалась бы лига (в Аугсбурге или в каком-нибудь другом месте), которая объединила бы Европу против Франции — слишком населенной, слишком богатой, слишком хорошо управляемой, слишком предприимчивой и искусной, ставшей в силу этого слишком сильным торговым конкурентом; Франции, «искусство, оружие и законы» которой вызывали всеобщую зависть. Что же касается войны за испанское наследство, ни одна из войн в мире не была более законной, как это очень четко утверждал ее современник Вольтер, которого никак нельзя заподозрить в милитаризме.

Утрехтский и Раштадтский мирные договоры сохранили за Францией почти все ее недавние завоевания. Людовик XIV не дал окорнать страну и оставил ее после своей смерти в целости и сохранности. В его царствование королевство расширилось за счет Верхнего Эльзаса в 1648 году, Артуа и Руссильона в 1659 году, Фландрии, Эно (Французского), Франш-Конте, Нижнего Эльзаса в 1702 году; не говоря уже о колониальных приобретениях, таких, как Пондишери, Сан-Доминго, Луизиана (названная в честь короля) и Сенегал[130]. Прежние учебники очень мудро оценивали заслуги того или иного правления или режима в зависимости от увеличения или уменьшения национальной территории. Людовик XIV был королем, расширившим территории своего королевства, то есть баланс его царствования считался позитивным. «Округленная территория, которую он оставляет в наследство своим преемникам, не могла считаться чем-то совершенным и неизменным, ибо «естественные» границы — это миф; но исправления границ и «присоединения» сделали Францию защитимой, а «железный пояс», построенный Вобаном, останется оперативным вплоть до 1870 года.

Война — это всегда очень долго, но годы войны нужно делить на две части, чтобы не учитывать то время, которое армия проводит на зимних квартирах. Битвы всегда сопровождаются слишком большим количеством жертв, но в данном случае следует привести существенный контраргумент: Франция не знала иностранных нашествий в течение 79 лет (с 1713 по 1792 год). Большинство военных кампаний Людовик XIV проводил на территории иностранных государств: в Испании, в Пьемонте, в Пфальце, в Испанских Нидерландах, в Соединенных Провинциях. Противник вторгался в королевство уже очень поздно и на очень небольших участках. Армии короля состояли в основном из добровольцев и наемников. Когда же внешняя опасность усиливалась, угрожая целостности государства (в таком случае территория измеряется уже не квадратными лье, а пядями земли), призыв милиции (форма, предшествующая воинской повинности) и соединение рекрутов и ветеранов (что было провозвестником 1792 и 1813 годов) способствовали укреплению национального самосознания, и один этот факт с лихвой компенсировал пролитую кровь.

Военно-морской флот Франции, количество боевых кораблей которого выросло за десять лет в десять раз, считался самым сильным в мире в период между 1676 и 1705 годами, и, поскольку он был неотъемлемой частью вооруженных сил, можно сказать, что война была главной индустрией королевства. Кораблестроительные верфи морских арсеналов, стройки сухопутных и портовых фортов потребовали привлечения между 1661 и 1701 годами самого большого количества рабочей силы во Франции со времен строительства соборов. Развитие — уникальное в то время — современной военной администрации способствовало как бы вливанию свежей крови в организм старой государственной структуры. Ни одна страна не располагала к 1690 году флотом, который мог бы сравниться с флотом Кольберов; все в нем было отлично отлажено — чины, продвижение по службе, жалованье, карьера, пенсионная система, социальное страхование. В сухопутных войсках, в вотчине династии Летелье де Лувуа, до сих пор неизвестно, что было самым главным: служба продовольствия, организация маршевых переходов, проблема командования, технические изобретения или мобильность войск.

Подобное напряжение и подобные достижения предполагали, без сомнения, постоянную и напряженную волю. Ни Жан-Батист Кольбер, ни маркиз де Сеньеле, ни Мишель Летелье, ни маркиз де Лувуа никогда не смогли бы обеспечить командным составом трехсотпятидесятитысячное войско и успешно противостоять всей Европе, не будь у них поддержки терпеливого и прозорливого монарха, каким был Людовик XIV. «Незаурядный талант министра никогда не затенял славу его монарха: наоборот, вся честь от успеха, а также порицание за некрасивый, неблагородный поступок опять же достаются последнему, который считается первопричиной всего»{44}. Поэтому-то и следует сожалеть о том, что Людовик XIV проявил такую суровость по отношению к Пфальцу. Даже подобное, небольшого масштаба опустошение страны слишком напоминало ужасы Тридцатилетней войны, чтобы не вызвать раздражение среди общественности, уже к тому времени сильно приобщенной к культуре. Даже если Тюренн выполнял данные ему приказы без зазрения совести и если Лувуа проявлял собственное рвение, эта практика выжженной земли отвратительна: сожжение благородного Гейдельбергского замка, например, — больше чем преступление, это ошибка!

Людовика XIV еще упрекают в том — вслед за Сен-Симоном, — что он слишком любил строительство[131]. Мы счастливы сегодня, что у нас есть Версаль и Трианон, мы рады, что можем собирать там различные республиканские конгрессы, принимать глав иностранных государств, что имеем возможность восхищаться роскошными фонтанами и любоваться остатками роскошного в прошлом парка; но мы одновременно упрекаем создателя всех этих чудес за то, что он слишком много потратил денег на их осуществление. Это не логично!

Стройки Его Величества (Лувр, Тюильри, Обсерватория, ворота Сен-Дени, Дом инвалидов, Сальпетриер, Ванд омская площадь, Сен-Жермен, Венсенн, Версаль, Кланьи, Трианон, Марли, не говоря уже о разных маленьких провинциальных и иностранных Версалях, которые были построены в подражание этому великому творению), и стройки, поощряемые королем (Сен-Рош, СенСюльпис, площадь Побед, Сен-Луи-ан-л'Иль), являются индустрией королевства, занимающей второе место после индустрии национальной обороны. Если в наше время не так очевидна острая необходимость этих индустрий, в те времена она бросалась в глаза всем: и вельможам, и простым людям. «Превосходно поставленное строительство» показывает значительность короля, правления и королевства. Эти строительные работы имеют неоспоримое политическое значение. Все построенное — это постоянно действующая всемирная выставка шедевров французского классического вкуса, соседствующая с космополитическим хламом XIX и XX веков.

Ни Франциск I, ни Лоренцо Медичи не смогли сделать гармоничным свое руководство и сотрудничество с представителями искусства, высокого и бытового. Сумев выбрать своих исполнителей-мастеров — Кольбера, затем Лувуа, как суперинтендантов, Ленотра, Лебрена и Мансара, как художников, разработавших общий план, Куазевокса, Вигарани, Келлеров, Тюби, Берена, Булля и других, как художников для выполнения отдельных произведений, — Людовик XIV создал стиль руководства, которому все всегда хотели подражать, но который никто не смог превзойти.

Поспешное выполнение некоторых проектов, импровизированный подход ко многим стройкам, неблагоприятный климат местности, где построен Версаль, до проведения здесь дренажа почв были причиной болезней, ранений, даже несчастных случаев с летальным исходом. Но можно ли оценить отрицательно из-за этого весь художественный ансамбль строек? Конечно нет. Однако, достойно сожаления, что знаменитый поворот вод реки Эр, виадук Ментенонский, проект которого был грандиозным, хотя технически его реализация была возможна, стоил большой суммы денег и многих человеческих жизней. Можно сокрушаться об этом, но недооценивать все построенное нельзя. «О великом человеке судят по его великим делам, а не по его ошибкам», — напоминает нам Вольтер. В то время, когда строили этот злополучный канал, унесший много человеческих жизней, бывали битвы, когда погибало еще больше народа. И наоборот, никакой договор (даже Нимвегенский) не дал так много для славы нашей страны, как ансамбль Версаля: дворец, город, парк и пристройки, архитектура и украшения. Швейцарцы, использованные на работах по рытью того водоема, который назван их именем, солдаты, умершие на тяжелых работах по строительству канала реки Эр, отдали свои жизни не зря. Нельзя сказать то же о жертвах, принесенных во время некоторых современных войн.

Отмена (1685 г.) Нантского эдикта (1598 г.) является третьим пунктом обвинения, обычно выдвигаемого против Людовика XIV. Отмена Нантского эдикта порой даже выдвигается как основной пункт обвинения. Скорее надо говорить об антипротестантской политике, потому что отмена всего лишь ужесточала преследование, длившееся до этого в течение четверти века. Это преследование, не имеющее оправдания в наших глазах, было тогда не только объяснимым, но даже желательным или требуемым нацией католиков — от епископа Монтобанского до самого скромного труженика. В XVI и XVII веках в ходу было выражение: «Cujus regio, ejus religio» («Какова религия короля, такова религия страны»). Если бы Реформа победила, можно предполагать, что католическая религия была бы быстро запрещена. Так как Реформа во Франции провалилась, ситуация сложилась прямо противоположная. Впрочем, борьба с ересью всегда была у нас «королевским делом»; с XIII века обязательство вырывать ересь с корнем (Haereticos exterminare) является составной частью торжественной клятвы при короновании. В этих условиях Нантский эдикт мог рассматриваться только как временная мера, вызванная обстоятельствами и предоставляемая протестантскому меньшинству королевства. Генрих IV так хорошо осознавал это, что документ был скреплен коричневой печатью вместо зеленой, которую обычно ставили на важные эдикты{119}. Если бы Беарнец прожил на 20 лет больше, статус протестантов (свобода вероисповедания и военно-политические гарантии) был бы, возможно, изменен в сторону ограничений и даже, может быть, полностью пересмотрен. После восстаний на юге (1621–1629) Людовику XIII нетрудно было бы отменить Нантский эдикт. Он отменил только политические его положения. Кардиналу Ришелье надо было щадить протестантских князей империи. Гражданская терпимость, хотя она и нарушала нормы нашего государственного права, продолжала поддерживаться.

Эта терпимость вступала в противоречие также с теологией тех времен. Как в лагере Реформы пасторы обещали папистам страдания вечного ада, так и католики представляли себе протестантов горящими в вечном огне. В те времена грубо обходиться с диссидентами, подвергать их насилию в этом мире, чтобы укоротить им страдания в аду, казалось вполне естественным и даже логичным, законным и милосердным. После Святого Августина при насильственном обращении в католичество применялась притча: «Compelle intrare» («Принуди войти»)[132]. Воспитанный очень набожной матерью, учившийся катехизису у иезуита, чрезвычайно враждебно настроенного по отношению к Реформе, исповедуемый и наставляемый священниками и проповедниками, являвшимися ярыми сторонниками Контрреформы, Людовик XIV повиновался голосу своей совести, ненавидя протестантов.

Требования католической общественности (духовенства, буржуазии и народа) дать Франции единую религию и недоверие короля к демократической церковной организации кальвинизма (ведь кальвинистский приход является маленькой самоуправляющейся республикой) — это неприятие протестантизма прибавилось к первоначальному и основному отрицанию его, основывающемуся на катехизисе Тридентского собора.

У Людовика XIV были самые веские основания положить конец в масштабе всего королевства религиозному дуализму: теологические мотивы (которые подчеркивались еще сильнее титулом наихристианнейшего короля и коронованием в Реймсе), императивы государственного права, давление общественности (все классы объединились для этого). Его ошибка тем не менее была двойной. Он не понял, что протестантизм внутри королевства уже начал хиреть и что достаточно было просто не заниматься протестантским вопросом. И затем, обманутый льстивыми статистическими данными епископов, интендантов, миссионеров, он не сумел предвидеть, что отмена Нантского эдикта (общее гонение после стольких частичных преследований) и ее печальные последствия (причастие по принуждению) пробудят у протестантов, хотя бы из чувства противоречия, религиозное сознание и укрепят их религиозную убежденность. Вне пределов королевства, где не так заметны были ограничительные меры, предпринятые в период между 1660 и 1682 годами, чем больше проходило времени, тем больше религиозный режим Франции, почти единственный в мире, приобретал символическое значение. Терпимость 1683–1684 годов, уже потерявшая силу, выдоXIIIаяся, ослабевшая, хилая, была лучше известна, как это ни парадоксально, за границей, нежели новая гражданская терпимость Нантского эдикта. В результате отмена этого эдикта сильно отразилась на судах, на канцеляриях и на каждом протестанте, приехавшем из-за границы, ее действие было похоже на гром среди ясного неба. Благодаря 87 годам исповедования двух разных религий, Нантский эдикт способствовал созданию определенного образа Франции: одни ее критиковали (как король Испании Карл II), другие благословляли (как Бранденбургский курфюрст).

К преступлению короля, соучастниками которого были 19 миллионов французов (Sanguis Eius super nos, et super filios nostros! — Кровь Его на нас и на сыновьях наших!), — преступлению, которое он совершал, прибегая к насилию над совестью во имя одного и того же любимого Господа Бога, прибавляются еще две политические ошибки, два серьезных заблуждения в оценке ситуации. Но ничего такого не произошло бы, если бы Генрих IV жил дольше, если бы Людовик XIII отменил Нантский эдикт в 1629 году и применил санкции к участникам кровавого и длительного восстания на юге. Исходя из логики этих двух фактов и учитывая религиозную непримиримость тех времен, преследование протестантов было неизбежным. (Мы не говорим простительным.) Все это было совершенно понятно и объяснимо в разгар умонастроений, которые были присущи той эпохе. Но если Людовик XIV взял на себя ответственность за содеянное, осознавал эту свою ответственность перед Богом, начиная уже с 1660 года и до конца дней своих, мы хотели бы знать, каково было осознание своей ответственности у канцлера Мишеля Летелье, у архиепископа Арле де Шанваллона, у отца де Лашеза, у кардиналов и епископов и у всей Ассамблеи духовенства Франции.

Теперь каждому нужно будет взвесить достижения этого правления, сравнить актив (Франция современная, увеличенная территориально, сильная, блестяще цивилизованная) и пассив (700 000 «новообращенных», плохо обращенных в католичество). Трудно включать в пассив Ментенонский акведук, если в активе — Версаль; а любовницы короля, как подчеркивал уже Вольтер, занимают ничтожное место во всем его великом правлении.

Он не безупречен, ведь и на солнце есть пятна,

Но солнце — всегда солнце[133].

Можно не любить Людовика XIV, можно его ненавидеть. Но трудно не восхищаться его величием и его слабостями, его славой и его ошибками, не восхищаться тем, кого Лейбниц, немец и протестант, называет «одним из самых великих королей, которые когда-либо были на свете»{87}.

Приложение 1.

СОВРЕМЕННЫЕ МОНАРХИ, ГЛАВЫ ГОСУДАРСТВ И ФРАНЦУЗСКИЕ ГОСУДАРСТВЕННЫЕ ДЕЯТЕЛИ

Монархи, главы государств, папы

Папы:

Урбан VIII (1623–1644 гг.), Иннокентий X (1644–1655 гг.), Александр VII (1655 — 1667 гг.), Климент IX (1667–1669 гг.), Климент X (1670–1676 гг.), Иннокентий XI (1676–1689 гг.), Александр VIII (1689–169 1 гг.), Иннокентий XII (1691–1700 гг.), Климент XI (1700–1721 гг.).

Германские императоры:

Фердинанд III (1637–1657 гг.), Леопольд I (1658–1705 гг.), Иосиф I (1705—1711 гг.), Карл VI (1711–1740 гг.).

Султаны:

Ибрагим (1640–1648 гг.), Мехмет IV (1648–1687 гг.), Сулейман III (1687–1691 гг.), Ахмет II (1691–1695 гг.), Мустафа II (1695–1703 гг.), Ахмет III (1703–1730 гг.).

Короли Англии:

Карл I (1625–1649 гг.), [Оливер Кромвель, лорд-протектор (1653–1658 гг.); Ричард Кромвель, лорд-протектор (1658–1659 гг.)], Карл II (1649–1660–1685 гг.), Яков II (1685–1688 гг.), Вильгельм III (1689–1702 гг.), Анна Стюарт (1702—1714 гг.), Георг I (1714–1727 гг.).

Баварские курфюрсты:

Максимилиан I (1597–1623–1651 гг.), Фердинанд-Мария (1651–1679 гг.), Максимилиан II-Эммануил (1679–1726 гг.).

Бранденбургские курфюрсты и короли в Пруссии:

Георг-Вильгельм, курфюрст (1619–1640 гг.), Фридрих-Вильгельм, курфюрст [называемый Великим Курфюрстом] (1640–1688 гг.), Фридрих III, Бранденбургский курфюрст в 1688 году, ставший Фридрихом I, королем в Пруссии (1701—1713 гг.), Фридрих-Вильгельм I, король [называемый Королем-Сержантом] (1713–1740 гг.).

Короли Дании (и Норвегии):

Кристиан IV (1588–1648 гг.), Фредерик III (1648–1670 гг.).

Кристиан V (1670–1699 гг.), Фредерик IV (1699–1730 гг.).

Короли Испании:

Филипп IV (1621–1665 гг.). Карл II (1665–1700 гг.), Филипп V (1700–1746 гг.). Герцоги Лотарингии:

Карл IV (1625–1675 гг.), Карл V (1675–1690 гг.), Леопольд I (1690–1729 гг.). Курфюрсты Пфальца:

Карл-Людвиг (1648–1680 гг.), Карл II (1680–1685 гг.), Филипп-Вильгельм (1685–1690 гг.), Иоганн-Вильгельм-Иосиф (1690–1716 гг.).

Короли Польши:

Ян II Казимир (1648–1668 гг.), Михаил Вишневецкий (1669–1673 гг.), Ян III Собеский (1674–1696 гг.), Август II Сильный (1697–1704 гг.), Станислав I Лещинский (1704–1709 гг.), Август II Сильный (1710–1733 гг.).

Короли Португалии:

Жуан IV Удачливый (1641–1656 гг.), Аффонсу VI (1656–1683 гг.), Педру II (1683–1706 гг.), Жуан V Великолепный (1706–1750 гг.).

Цари России:

Михаил Федорович Романов (1613–1645 гг.), Алексей Михайлович (1645—1676 гг.), Федор III Алексеевич (1676–1682 гг.), Иван V Алексеевич (1682—1696 гг.), Петр I Великий (1682–1725 гг.).

Савойские герцоги:

Карл-Эммануил II (1638–1675 гг.), Виктор-Амадей II (1675–1730 гг.).

Короли Швеции:

Королева Кристина (1638–1654 гг.), Карл X Густав (1654–1660 гг.), Карл XI (1660–1697 гг.), Карл ХП (1697–1718 гг.).

Министры и главы ведомств во Франции (1661–1715 гг.)

А) Государственные министры (члены Государственного совета, или Верховного Совета, или Совета министров):

1661 Фуке, Лионн, Летелье.

1661 Кольбер, Лионн, Летелье.

1671 Кольбер, Лионн, Летелье.

1672 Кольбер, Арно де Помпонн, Летелье, Лувуа.

1678 Кольбер, Арно де Помпонн, Летелье, Лувуа.

1679 Кольбер, Круасси, Летелье, Лувуа.

1682 Кольбер, Круасси, Летелье, Лувуа.

1683 Лепелетье, Круасси, Летелье, Лувуа.

1688 Лепелетье, Круасси, Лувуа.

1689 Лепелетье, Сеньеле, Круасси, Лувуа, Поншартрен.

1690 Лепелетье, Сеньеле, Круасси, Лувуа, Поншартрен.

1691 Лепелетье, Круасси, Лувуа, Поншартрен.

1691 Монсеньор, Бовилье, Лепелетье, Арно де Помпонн, Круасси, Поншартрен.

1697 Монсеньор, Бовилье, Лепелетье, Арно де Помпонн, Поншартрен.

1698 Монсеньор, Бовилье, Арно де Помпонн, Поншартрен.

1699 Монсеньор, Бовилье, Арно де Помпонн, Поншартрен.

1700 Монсеньор, Бовилье, Торси, Поншартрен, Шамийяр.

1702 Монсеньор, герцог Бургундский, Бовилье, Торси, Поншартрен, Шамийяр.

1708 Монсеньор, герцог Бургундский, Бовилье, Торси, Поншартрен, Шамийяр, Демаре.

1709 Монсеньор, герцог Бургундский, Бовилье, Торси, Поншартрен, Демаре, Вуазен.

1712 Герцог Бургундский, Бовилье, Торси, Поншартрен, Демаре, Вуазен.

1713 Бовилье, Торси, Поншартрен, Демаре, Вуазен.

1714 Бовилье, Торси, Поншартрен, Демаре, Вуазен.

1715 Торси, Демаре, Вуазен, Вильруа.

Б) Канцлеры Франции и Хранители печатей:

1. Пьер Сегье, хранитель печатей в 1633 году, канцлер в 1635 году, умер в 1672 году.

2. Этьен д’Алигр, хранитель печатей в 1672 году, канцлер в 1674 году, умер в

1677 году.

3. Мишель Летелье (см. выше), канцлер в 1677 году, умер в 1685 году.

4. Луи Бушра, канцлер в 1685 году, умер в 1699 году.

5. Луи Фелипо, граф де Поншартрен (см. выше), канцлер в 1699 году, в отставке с 1714 года.

6. Даниель-Франсуа Вуазен (см. выше), канцлер в 1714 году, умер в 1717 году.

В) Главы королевского совета финансов:

1. Никола де Невиль, герцог де Вильруа, глава королевского совета в 1661 году, умер в 1685 году.

2. Поль, герцог де Бовилье (см. выше), глава королевского совета в 1685 году, умер в 1714 году.

3. Франсуа де Невиль, герцог де Вильруа (см. выше), глава королевского совета в 1714 и 1715 годах.

Г) Государственные секретари:

Первая должность (руководство военными делами):

1. Мишель Летелье (см. выше), государственный секретарь с 1643 по 1677 год.

2. Франсуа-Мишель Летелье, маркиз де Лувуа (см. выше), преемник в 1655 году, совместное руководство в 1662 году, государственный секретарь в 1677 году, умер в 1691 году.

3. Луи-Франсуа-Мари Летелье де Барбезье, преемник в 1685 году, государственный секретарь в 1691 году, умер в 1701 году.

4. Мишель Шамийяр (см. выше), государственный секретарь с 1701 по 1709 год.

5. Даниель-Франсуа Вуазен (см. выше), государственный секретарь с 1709 по 1715 год.

Вторая должность (руководство двором Короля, Парижем, духовенством, флотом):

1. Анри де Генего, государственный секретарь с 1643 по 1669 год.

2. Жан-Батист Кольбер (см. выше), государственный секретарь в 1669 году, умер в 1683 году.

3. Жан-Батист Кольбер, маркиз де Сеньеле (см. выше), преемник в 1672 году, государственный секретарь в 1683 году, умер в 1690 году.

4. Луи-Фелипо де Поншартрен (см. выше), государственный секретарь с 1690 по 1699 год.

5. Жером Фелипо, граф де Поншартрен, преемник в 1693 году, государственный секретарь с 1699 по 1715 год.

Третья должность (руководство иностранными делами):

1. Анри-Огюст де Ломени де Бриенн (занимавший до этого вторую должность госсекретаря), государственный секретарь на третьей должности начиная с 1643 года, в отставке с 1663 года.

2. Гюг де Лионн (см. выше), министр в 1659 году, государственный секретарь в 1663 году, умер в 1671 году.

2-бис. Маркиз де Лувуа (см. выше), временное исполнение этой должности с 1671 по 1672 год.

3. Симон Арно де Помпонн (см. выше), государственный секретарь в 1672 году, смещенный с должности в 1679 году.

4. Шарль Кольбер, маркиз де Круасси (см. выше), государственный секретарь в 1679 году, умер в 1696 году.

5. Жан-Батист Кольбер, маркиз де Торси (см. выше), преемник в 1689 году, государственный секретарь с 1696 по 1715 год.

Четвертая должность (управление делами протестантской религии):

1. Луи-Фелипо де Лаврийер, государственный секретарь в 1629 году, умер в 1681 году.

2. Бальтазар Фелипо, маркиз де Шатонеф, преемник в 1669 году, государственный секретарь в 1681 году, умер в 1700 году.

3. Луи-Фелипо, маркиз де Лаврийер, государственный секретарь в 1700 году, умер в 1725 году.

Д) Генеральные контролеры финансов:

1. Жан-Батист Кольбер (см. выше), интендант финансов в 1661 году, генеральный контролер в 1665 году, умер в 1683 году.

2. Клод Лепелетье (см. выше), генеральный контролер с 1683 по 1689 год.

3. Луи-Фелипо де Поншартрен (см. выше), генеральный контролер с 1689 по 1699 год.

4. Мишель Шамийяр (см. выше), генеральный контролер с 1699 по 1708 год.

5. Никола Демаре (см. выше), генеральный контролер с 1708 по 1715 год.

Е) Суперинтенданты строительства короля:

1. Антуан де Ратабон, суперинтендант с 1656 по 1664 год.

2. Жан-Батист Кольбер (см. выше), суперинтендант в 1664 году, умер в 1683 году.

3. Франсуа-Мишель Летелье де Лувуа (см. выше), суперинтендант в 1683 году, умер в 1691 году.

4. Эдуард Кольбер, маркиз де Вилласер, суперинтендант с 1691 по 1699 год.

5. Жюль Ардуэн-Мансар, суперинтендант в 1699 году, умер в 1708 году.

6. Луи-Антуан де Пардайян де Гондрен, герцог д’Антен, генеральный директор строительства в 1708 году, умер в 1736 году.

Ё) Генеральные директоры фортификаций:

1. Мишель Лепелетье де Сузи, генеральный директор с 1691 по 1715 год.

Ж) Суперинтенданты почт и почтовых станций Франции:

1. Жером де Нуво де Фромон, суперинтендант с 1639 по 1665 год.

2. Франсуа-Мишель Летелье де Лувуа (см. выше) — выполнявший с 1665 по 1668 год основную часть функций должности суперинтенданта, суперинтендант в 1668 году, умер в 1691 году.

3. Клод Лепелетье (см. выше), суперинтендант с 1691 по 1697 год.

4. Симон Арно де Помпонн (см. выше), суперинтендант в 1697 году, умер в

1699 году.

5. Жан-Батист Кольбер, маркиз де Торси (см. выше), суперинтендант с 1699 по 1723 год.

3) Генеральные директоры финансов:

1. Жозеф-Жан-Батист Флерьо д’Арменонвиль, директор с 1701 по 1708 год.

2. Илер Руйе дю Кудре, директор с 1701 по 1703 год.

3. Никола Демаре (см. выше), директор с 1703 по 1708 год.

И) Советники в королевском совете финансов:

Первая должность:

1. Этьен д’Алигр (см. выше), советник в королевском совете с 1661 по 1672 год.

2. Анри Пюссор, советник в королевском совете в 1672 году, умер в 1697 году.

3. Огюст-Робер де Помре, советник в королевском совете в 1697 году, умер в 1702 году.

4. Мишель Лепелетье де Сузи (см. выше), советник в королевском совете с 1702 по 1715 год.

Вторая должность:

1. Александр де Сев, советник в королевском совете в 1661 году, умер в 1679 году.

2. Пьер Понсе, советник в королевском совете в 1679 году, умер в 1681 году.

3. Луи Бушра (см. выше), советник в королевском совете с 1681 по 1685 год.

4. Франсуа д’Аргуж, советник в королевском совете в 1685 году, умер в 1695 году.

5. Анри д’Агессо, советник в королевском совете с 1695 по 1715 год.

И) Интенданты финансов:

1. Жак Летийе, интендант финансов с 1649 по 1661 год.

2. Дени Марен, интендант финансов с 1650 по 1678 год.

3. Жан-Батист Кольбер (см. выше), интендант финансов с 1661 по 1665 год.

4. Венсан Отман, интендант финансов с 166(?) по 16(??) год.

5. Никола Демаре (см. выше), интендант финансов с 1678 по 1684 год.

6. Мишель Лепелетье де Сузи (см. выше), интендант финансов с 1684 по 1701 год.

7. Франсуа-Виктор Летоннелье де Бретей, интендант финансов с 1684 по 1701 год.

8. Луи-Фелипо де Поншартрен (см. выше), интендант финансов с 1687 по 1689 год.

9. Мишель Шамийяр (см. выше), интендант финансов с 1690 по 1699 год.

10. Жозеф-Жан-Батист Флерьо д’Арменонвиль (см. выше), интендант финансов с 1690 по 1701 год.

11. Константен Эдбер дю Бюиссон, интендант финансов с 1690 по 1714 год.

12. Луи-Урбен Лефевр де Комартен, интендант финансов с 1690 по 1715 год.

13. Арман-Ролан Биньон де Бланзи, интендант финансов с 1699 по 1709 год.

14. Мишель-Робер Лепелетье де Фор, интендант финансов с 1701 по 1715 год.

15. Франсуа Гийе, интендант финансов с 1704 по 1715 год.

16. Александр Леребур, интендант финансов с 1704 по 1715 год.

17. Жак Пуллетье, интендант финансов в 1708 году, умер в 1711 году.

18. Шарль-Анри де Малон де Берси, интендант финансов с 1709 по 1715 год.

19. Пьер Пуллетье, интендант финансов с 1711 по 1715 год.

20. Луи Фагон, интендант финансов в 1714–1715 годах.

К) Интенданты торговли:

1. Дени-Жан-Мишель Амло де Шайю, интендант торговли с 1708 по 1715 год.

2. Луи-Франсуа Лефевр де Комартен де Буасси, интендант торговли с 1708 по 1715 год.

3. Сезар-Шарль Леколопье, интендант торговли с 1708 по 1715 год.

4. Луи-Шарль де Машо, инггендант торговли с 1708 по 1715 год.

5. Жан Руйе де Фонтен, интендант торговли с 1708 по 1715 год.

6. Ноэль Даникан де Ландивизьо, интендант торговли с 1711 по 1715 год.

Л) Главные наместники полиции Парижа:

1. Габриэль-Никола де Ларейни, наместник полиции с 1667 по 1697 год.

2. Марк-Рене де Вуайе де Польми д’Аржансон, наместник полиции с 1697 по 1718 год.

М) Духовники короля:

1. Шарль Полен (1593–1653 гг.), иезуит, духовник с 1649 по 1653 год.

2. Франсуа Аннй (1590–1670 гг.), иезуит, духовник с 1654 по 1670 год.

3. Жан Феррье (1614–1674 гг.), иезуит, духовник с 1670 по 1674 год.

4. Франсуа д’Экс де Лашез (1624–1709 гг.), называемый отцом Лашезом, иезуит, духовник с 1675 по 1709 год.

5. Мишель Летелье (не имеющий никаких родственных уз с канцлером Франции) (1643–1719 гг.), иезуит, духовник с 1709 по 1715 год.

Н) Архиепископы Парижа:

1. Жан-Франсуа-Поль де Гонди (1613–1679 гг.), кардинал де Рец, коадъютор Парижа и архиепископ Коринфа в 1643 году, архиепископ Парижа с 1654 по 1662 год.

2. Пьер де Маркй (1594–1662 гг.) назначен архиепископом Парижа в 1662 году, умер до возведения в сан.

3. Ардуэн де Бомон де Перефикс (1605–1670 гг.), архиепископ Парижа с 1662 по 1670 год.

4. Франсуа де Арле де Шанваллон (1625–1695 гг.), архиепископ Парижа с 1671 по 1695 год.

5. Луи-Антуан, кардинал де Ноай (1651–1729 гг.), архиепископ Парижа с 1695 по 1729 год.

Маршалы Франции (1643–1715 гг.)

1643 г. Франсуа де Лопиталь, граф де Росне, сеньор дю Аллье (1583–1660 гг.). 1643 г. Анри де Латур, виконт де Тюренн (1611–1675 гг.).

1643 г. Жан де Гассион (1609–1647 гг.).

1645 г. Сезар герцог де Шуазель, граф дю Плесси-Прален (1598–1675 гг.).

1645 г. Иосия граф фон Ранцау (1609–1650 гг.).

1646 г. Никола де Невиль, герцог де Вильруа (1598–1685 гг.).

1651 г. Антуан д’Омон, маркиз де Вилькье (1601–1669 гг.).

1651 г. Жак д’Этамп, маркиз де Лаферте-Эмбо (1590–1668 гг.).

1651 г. Шарль де Монши, маркиз д’Окенкур (1599–1658 гг.).

1651 г. Анри, герцог де Лаферте-Сентер (1600–1681 гг.).

1651 г. Жак Руксель, граф де Грансе и де Медави (1603–1680 гг.).

1652 г. Арман-Номпар де Комон, герцог де Лафорс (около 1578–1675 гг.).

1653 г. Луи Фуко де Сен-Жермен, граф дю Доньон, вице-адмирал (около 1616—1659 гг.).

1653 г. Сезар-Фебус д’Альбре, граф де Мьоссан, умер в 1676 году.

1653 г. Филипп де Клерамбо, граф де Паллюо (1606–1665 гг.).

1658 г. Жак, маркиз де Кастельно (1620–1658 гг.).

1658 г. Жан де Шюлемберг, граф де Мондеже (умер в 1671 г.).

1658 г. Абраам де Фабер, маркиз д’Эстерне (1599–1662 гг.).

1668 г. Франсуа, маркиз де Креки (около 1624–1687 гг.).

1668 г. Бернарден Жиго, маркиз де Бельфон (1630–1694 гг.)

1668 г. Луи де Креван, герцог д’Юмьер (1628–1694 гг.).

1675 г. Годефруа, граф д ‘Эстрад (1607–1686 гг.).

1675 г. Филипп де Монто-Бенак, герцог де Навай (1619–1684).

1675 г. Фредерик-Арман, граф де Шомберг (1619–1690 гг.).

1675 г. Жак-Анри де Дюрфор, герцог де Дюра (1626–1704 гг.).

1675 г. Луи-Виктор де Рошешуар, герцог де Вивонн (1636–1688 гг.).

1675 г. Франсуа д’Обюссон, граф де Лафейяд (1625–1691 гг.).

1675 г. Франсуа-Анри де Монморанси, герцог Люксембургский (1628–1695 гг.).

1675 г. Анри-Луи д’Алуаньи, маркиз де Рошфор (умер в 1676 г.).

1676 г. Ги-Альдонс де Дюрфор, герцог де Лорж (1630–1702 гг.).

1681 г. Жан, граф д’Эстре, вице-адмирал (1624–1707 гг.).

1693 г. Клод, граф де Шуазель-Франсьер (1632–1711 гг.).

1693 г. Франсуа де Невиль, герцог де Вильруа (1644–1730).

1693 г. Жан-Арман де Жуайез (1631–1710 гг.).

1693 г. Луи-Франсуа, герцог де Буффлер (1644–1711 гг.).

1693 г. Анн-Иларион де Котантен, граф де Турвиль, вице-адмирал (1642–1701 гг.).

1693 г. Анн-Жюль, герцог де Ноай (1650–1708 гг.).

1693 г. Никола де Катина, сеньор де Сен-Грасьен (1637–1712 гг.).

1702 г. Луи-Эктор, герцог де Виллар (1653–1734 гг.).

1703 г. Ноэль Бутон, маркиз де Шамийи (1636–1715 гг.).

1703 г. Виктор-Мари, маркиз де Кевр (затем герцог д’Эстре), вице-адмирал (1660–1737 гг.).

1703 г. Франсуа-Луи Русселе, маркиз де Шаторено, вице-адмирал (1637–1716 гг.).

1703 г. Себастьен Лепретр, сеньор де Вобан (1633–1707 гг.).

1703 г. Конрад де Розен, граф де Боллвиллер (1628–1715 гг.).

1703 г. Никола дю Бле, маркиз д’Юксель (1652–1730 гг.).

1703 г. Рене де Фруле, граф де Тессе (1651–1725 гг.).

1703 г. Никола-Огюст де Лабом, маркиз де Монтревель (1645–1716 гг.).

1703 г. Камий д’Остен, граф де Таллар (1652–1728 гг.).

1703 г. Анри, герцог д’Аркур (1654–1718 гг.).

1703 г. Фердинанд, граф де Марсен и дю Сент-Ампир (1656–1706 гг.).

1706 г. Джеймс Фиц-Джеймс Стюарт, герцог де Бервик (1670–1734 гг.).

1708 г. Шарль-Огюст де Гуайон де Матиньон, граф де Гасе (1647–1729 гг.).

1709 г. Жак Базен, сеньор де Безон (умер в 1733 году).

1709 г. Пьер де Монтескью д’Артаньян (1645–1725 гг.).

Главные врачи Людовика XIV

1. Жак Кузино (около 1587–1646 гг.), главный врач наследника в 1638 году, короля — в 1643 году.

2. Франсуа Вольтье (1590–1652 гг.), главный врач короля в 1646 году.

3. Ашуан Валло (1594–1671 гг.), главный врач в 1652 году.

4. Антуан д’Акен (1620–1696 гг.), главный врач короля с 1672 по 1693 год.

5. Ги-Крессан Фагон (1638–1718 гг.), главный врач с 1693 по 1715 год.

Проповедники при дворе

1661 г. Великий пост: преподобный отец Тексье, иезуит. Рождественский пост: аббат Лекамю.

1662 г. Великий пост: аббат Боссюэ. Рождественский пост: преподобный отец Сено, ораторианец.

1663 г. Великий пост: преподобный отец Лебу, ораторианец. Рождественский пост: он же.

1664 г. Великий пост, дом Косм, помощник генерала фельянцев. Рождественский пост: преподобный отец Фромантьер, ораторианец.

1665 г. Великий пост: отец Кейян, кордельер. Рождественский пост: аббат Боссюэ.

1666 г. Великий пост: аббат Боссюэ. Рождественский пост: преподобный отец Маскарон, ораторианец.

1667 г. Великий пост: преподобный отец Маскарон, ораторианец. Рождественский пост: дом Косм, фельянец.

1668 г. Великий пост: дом Косм, фельянец. Рождественский пост: преподобный отец Фромантьер, ораторианец.

1669 г. Великий пост: преподобный отец Маскарон, ораторианец. Рождественский пост: аббат Боссюэ, назначенный Кондомским епископом.

1670 г. Великий пост: преподобный отец Маскарон, ораторианец. Рождественский пост: преподобный отец Бурдалу, иезуит.

1671 г. Великий пост: дом Косм, генерал фельянцев, назначенный Ломбезским епископом. Рождественский пост: преподобный отец Маскарон, ораторианец, назначенный Тюльским епископом.

1672 г. Великий пост: преподобный отец Бурдалу, иезуит. Рождественский пост: преподобный отец Фромантьер, ораторианец, будущий епископ Эра.

1673 г. Великий пост: Лебу, епископ Периге. Рождественский пост: отец Шоссемер, якобинец.

1674 г. Великий пост: преподобный отец Бурдалу, иезуит. Рождественский пост: аббат де Клермон-Крюзи, назначенный Фрежюсским епископом.

1675 г. Великий пост: Маскарон, епископ Тюля. Рождественский пост: дом Жан де Сен-Лоран, фельянец.

1676 г. Великий пост: преподобный отец Бурдалу, иезуит. Рождественский пост: аббат Эспри Флешье.

1677 г. Великий пост: Лебу, епископ Периге. Рождественский пост: аббат де Сен-Мартен.

1678 г. Великий пост: Лебу, епископ Периге. Рождественский пост: Жан-Батист д’Адемар де Монггей де Гриньян, коадъютор Арля.

1679 г. Великий пост: аббат де Лабру, назначенный епископом Мирпуа; Лебу, епископ Периге. Рождественский пост: Маскарон, епископ Ажена.

1680 г. Великий пост: преподобный отец Бурдалу, иезуит. Рождественский пост: аббат дез Адлер, духовник супруги Дофина.

1681 г. Великий пост: отец Шоссемер, якобинец; преподобный отец Патуйе;

иезуит; преподобный отец Юбер, ораторианец; преподобный отец Менестрие, иезуит; Боссюэ, который вскоре будет назначен епископом Mo; преподобный отец Оноре Гайяр, иезуит; Габриэль де Рокетт, епископ Отена. Рождественский пост: преподобный отец Оноре Гайяр, иезуит.

1682 г. Великий пост: преподобный отец Бурдалу, иезуит. Рождественский пост: аббат Флешье, духовник супруги Дофина.

683 г. Великий пост: преподобный отец Юбер, ораторианец. Рождественский пост: Маскарон, епископ Ажена.

684 г. Великий пост: Маскарон, епископ Ажена. Рождественский пост: преподобный Бурдалу, иезуит.

685 г. Великий пост: преподобный отец Оноре Гайяр, иезуит. Рождественский пост: аббат де Бру (Анри-Жозеф Федо), духовник короля.

686 г. Великий пост: преподобный отец Жан Соанен, ораторианец; аббат Шарль Буало; аббат Антуан Ансельм. Рождественский пост: преподобный отец Бурдалу, иезуит.

687 г. Великий пост: преподобный отец Оноре Гайяр, иезуит. Рождественский пост: преподобный отец Шарль Деларю, иезуит.

688 г. Великий пост: преподобный отец Жан Соанен, ораторианец. Рождественский пост: преподобный отец Оноре Гайяр, иезуит.

689 г. Великий пост: преподобный отец Шарль Деларю, иезуит. Рождественский пост: преподобный отец Бурдалу, иезуит.

690 г. Великий пост: преподобный отец Оноре Гайяр, иезуит. Рождественский пост: аббат Дениз, капеллан короля.

691 г. Великий пост: преподобный отец де Ларош, ораторианец. Рождественский пост: преподобный отец Бурдалу, иезуит.

692 г. Великий пост: преподобный отец де Ларош, ораторианец. Рождественский пост: аббат Жан-Поль Биньон.

693 г. Великий пост: преподобный отец Шарль Деларю, иезуит. Рождественский пост: преподобный отец Бурдалу, иезуит.

694 г. Великий пост: преподобный отец Оноре Гайяр, иезуит. Рождественский пост: Маскарон, епископ Ажена.

695 г. Великий пост: аббат Шарль Буало. Рождественский пост: Жан Соанен, епископ Сенеза.

696 г. Великий пост: отец Серафен, капуцин. Рождественский пост: преподобный отец Ломбар, иезуит.

697 г. Великий пост: преподобный отец Шарль Деларю, иезуит. Рождественский пост: преподобный отец Бурдалу, иезуит.

698 г. Великий пост: преподобный отец Оноре Гайяр, иезуит. Рождественский пост: аббат Антуан Ансельм.

699 г. Великий пост: отец Серафен, капуцин. Рождественский пост: преподобный отец Массийон, ораторианец.

700 г. Великий пост: аббат Шарль Буало. Рождественский пост: преподобный отец Мор, ораторианец.

701 г. Великий пост: преподобный отец Массийон, ораторианец. Рождественский пост: преподобный отец Бонно, иезуит.

702 г. Великий пост: преподобный отец Оноре Гайяр, иезуит. Рождественский пост: дом Жером, фельянец.

703 г. Великий пост: преподобный отец Ломбар, иезуит. Рождественский пост: преподобный отец Шарль Деларю, иезуит.

704 г. Великий пост: преподобный отец Массийон, ораторианец. Рождественский пост: преподобный отец Мор, ораторианец.

705 г. Великий пост: преподобный отец Оноре Гайяр, иезуит. Рождественский пост: аббат Делакруа, капеллан короля.

706 г. Великий пост: преподобный отец Деларю, иезуит. Рождественский пост: преподобный отец Паллю, иезуит.

707 г. Великий пост: преподобный отец Оноре Гайяр, иезуит. Рождественский пост: Мишель Понсе де Ларивьер, епископ Анже.

1708 г. Великий пост: преподобный отец Шарль Деларю, иезуит. Рождественский пост: отец Кенке, театинец.

1709 г. Великий пост: аббат Антуан Ансельм. Рождественский пост: преподобный отец Деларю, иезуит.

1710 г. Великий пост: преподобный отец Оноре Гайяр, иезуит. Рождественский пост: отец Пуассон, кордельер.

1711 г. Великий пост: отец Кенке, театинец. Рождественский пост: преподобный отец Оноре Гайяр, иезуит.

1712 г. Великий пост: преподобный отец Канапвиль, иезуит. Рождественский пост: преподобный отец Шарль Деларю, иезуит.

1713 г. Великий пост: Отец Кенке, театинец. Рождественский пост: преподобный отец Эон, иезуит.

1714 г. Великий пост: преподобный отец Оноре Гайяр, иезуит; преподобный отец Шарль Деларю, иезуит. Рождественский пост: аббат Прево.

1715 г. Великий пост: Мишель Понсе де Ларивьер, епископ Анже.

Хронологические ориентиры

1637 г. Декарт, «Рассуждения о методе». Мнение Академии о «Сиде», высказанное Шапленом. — Восстание кроканов Перигора (май — июль). — Зачатие Людовика XIV (5 дек.). — Обет Людовика XIII (11 дек.).

1638 г. Смерть Янсения (6 мая). — Арест Сен-Сирана (14 мая). — ' Рождение Мальбранша (5 авг.). — Рождение Людовика XIV (5 сент.).

1639 г. — Восстание босоногих в Нормандии (июль — ноябрь). — Крещение Расина (22 дек.).

1640 г. Публикация «Августина». — Окончание «Метафизических размышлений» Декарта (11 марта). — Рождение Месье (21 сент.). — Смерть св. Франсуа Режи (31 дек.).

1641 г. Смерть святой Жанны де Шанталь (13 дек.). — Кардинал Мазарини (15 дек.).

1642 г. Смерть Галилея (6 янв.). — Смерть Марии Медичи (3 июля). — Казнь Сен-Мара (12 сент.). — Смерть Ришелье (4 дек.). — Мазарини входит в Совет (5 дек.). — Рождение Ньютона (25 дек.)[134].

1643 г. Арно, «О частом причастии». — «Полиевкт» (1 янв.). — Жан Эд основывает конгрегацию Иисуса и Девы Марии (25 мар.). — Летелье в военном ведомстве (13 апр.). — Крещение Людовика XIV (21 апр.). — Смерть Людовика XIII (14 мая). — Тюренн, маршал (16 мая). — Первое присутствие на заседании Парламента Людовика XIV в королевском кресле (18 мая). — Победа при Рокруа (19 мая). — Восстание кроканов в Руэрге (июнь — сент.). — Распад группировки «Значительные» (11 сент.). — Смерть Сен-Сирана (11 окт.). — Смерть Монтеверди (29 нояб.).

1644 г. Магистратура Парламента получает дворянство первой степени (июль). — Конде — победитель при Фрейбурге (3–9 авг.).

1645 г. Конде и Тюренн — победители при Нордлингене (3 авг.). — Второе присутствие Людовика XIV в королевском кресле на заседании Парламента (7 сент.).

1646 г. Мазарини, суперинтендант воспитания короля (15 мар.). — Рождение Лейбница (1 июля).

1647 г. Партичелли д’Эмери, суперинтендант финансов (18 июля 1647 г. — 9 июля 1648 г.). — Первая встреча Паскаля с Декартом (23 сент.). — Оспа Людовика XIV (11 нояб.). — Рождение Пьера Бейля (18 нояб.).

1648 г. Присутствие Людовика XIV в королевском кресле на заседании Парламента, посвященном созданию новых должностей (15 янв.). — Смерть Тирсо де Молина (12 мар.). — Постановление о союзе (13 мая). — Тюренн и Врангель — победители при Цузмарсхаузене (17 мая). Смерть Вуатюра (24 мая). — Палата Людовика Святого (26 июня — 9 июля). — Победа Конде при Лансе (20 авг.). — День баррикад (26 авг.). — Двор покидает Париж (13 сент.). — Подписание Мюнстерского договора (24 окт.).

1649 г. Мадлен де Скюдери, «Артамен, или Великий Кир» (1649–1653 гг.). — Казнь Карла I, короля Англии (9 февр.). — Рюэльский мир (11 мар.). — Возвращение двора в Париж (18 авг.). — Первое причастие короля в Сент-Эсташ (25 дек.).

1650 г. Арест принцев (19 янв.). — Людовик XIV в Руане (5–20 февр.). — Смерть Декарта (11 февр.). — Возобновление обета Людовика XIII (25 мар.). — Людовик XIV при осаде Серра (апр.). — Отъезд двора на юг Франции (4 июля). — Капитуляция Бордо (1 окт.). — Дю Плесси-Прален одерживает победу над Тюренном и испанцами (15 дек.).

1651 г. «Левиафан» Томаса Гоббса. — «Комический роман» Скаррона. — «Никомед», трагедия П. Корнеля, (янв.) — Союз Фронд (30 янв.). — Декларация, оправдывающая принцев (февр.). — Мазарини отправляется в изгнание (6 февр.). — Толпа в Пале-Рояле (9–10 февр.). — Король прощает Тюренна (6 мар.). — Рождение Жан-Батиста Ласаля (30 апр.). — Присутствие Людовика XIV в королевском кресле на заседании Парламента, объявляющем о совершеннолетии короля (7 сент.). — Пребывание Людовика XIV в Берри (окт.), затем в Пуату (нояб. 1651 г. — янв. 1652 г.).

1652 г. Мазарини приезжает к королю в Пуатье (28 янв.). — Гонди, кардинал (19 февр.). — Битва в предместье Сент-Антуан (2 июля). — Парламент в Понтуазе (7 авг. — 20 окт.). — Второе изгнание Мазарини (18 авг.). — Король вручает Рецу кардинальскую шапочку (11 сент.). — Въезд Людовика XIV в Париж (21 окт.). — Он возвращает Мазарини из изгнания (26 окт.). — Арест кардинала де Реца (19 дек.).

1653 г. Триумфальное возвращение Мазарини (3 февр.). — Фуке, суперинтендант (7 февр.). — Папа заклеймил Пять положений (май). — Людовик XIV присутствует при осаде Музона (сент.) и при капитуляции Сент-Мену (нояб.).

1654 г. Смерть старого Гонди, архиепископа Парижа, коадъютором которого является Рец (21 мар.). — Коронация Людовика XIV в Реймсе (7 июня). — Рец совершает побег из тюрьмы в Нанте (8 авг.). — ночь мистического озарения Паскаля (23 нояб.).

1655 г. Отказ в отпущении грехов герцогу де Лианкуру (янв.). — Беседы Паскаля с де Саси в Пор-Рояле. На заседании Парламента Людовик XIV повел себя странным образом, что дало повод приписать ему нелепое выражение: «Государство — это я» (13 апр.). — Арно, «Письмо герцогу и пэру» (10 июля).

1656 г. «Первое письмо к Провинциалу» Паскаля (23 янв.). — Чудо святого терния (24 марта). — Спиноза исключен синагогой (27 июля). — Тюренн одерживает победу при Ла-Капели (сент.). — Мария Манчини решает покорить сердце молодого короля (дек.).

1657 г. Рождение Фонтенеля (11 февр.). — Парижский договор между Францией и Кромвелем (3 мар.). — «Десятое письмо к Провинциалу» (24 мар.). — Смерть императора Фердинанда III (2 апр.). — Король берет Монмеди (7 авг.).

1658 г. Возобновление альянса с Англией (28 марта). — Жакерия «саботье» в Солони (апр. — авг.). — Тюренн, одержавший победу у Дюнкерка над Конде и доном Хуаном (14 июня). — Временное взятие Дюнкерка (25 июня). — Опасная болезнь короля (29 июня — 18 июля). — Леопольд I избран императором (июль). — Рейнская Лига (14 авг.), к которой присоединяется Франция (15 авг). — Смерть Оливера Кромвеля (3 сент.). — Мольер играет перед королем в Лувре (24 окт.). — Встреча Людовика XIV с Савойскими принцессами в Лионе (дек.).

1659 г. «Система Сатурна» Гюйгенса. — Двор возвращается в Париж (янв.). — Фуке остается единственным суперинтендантом (17 февр.). — Отставка Р. Кромвеля (25 мая). — Предварительные переговоры о мире между Испанией и Францией (4 июня). — Людовик XIV прощается с Марией Манчини (21 июня). — Он назначает пенсию Ларошфуко (11 июля). — Двор отъезжает на юг Франции (авг.). — Первое совещание на островке Фазанов (13 авг.). — Пиренейский договор (7 нояб.). — В Тулузе король холодно принимает посланца протестантского синода в Лудене (дек.).

1660 г. Великий Курфюрст начинает реформы в Бранденбурге. — Прибытие двора в Экс-ан-Прованс (18 янв.). — Смерть Гастона Орлеанского (2 февр.). — Смерть святой Луизы де Марийяк (15 марта). — Тюренн назначен главным маршалом (5 апр.). — Оливский мир, первый акт Северного мира, между Швецией, Польшей и Бранденбургом (3 мая). — Реставрация Карла II благодаря Монку, его прибытие в Уайтхолл (29 мая). — Людовик XIV вступает в брак с Марией-Терезией Австрийской (3 и 9 июня). — Второй акт Северного мира: договор в Копенгагене между Швецией и Данией (6 июня). — Мольер играет перед королем в «Смешных жеманницах» (19 июля). — Ордонанс об оплате войск (20 июля). — Торжественный въезд в Париж Людовика XIV и Марии-Терезии (26 авг.). — Смерть святого Венсана де Поля (27 сент.). — Смерть Скаррона (7 окт.). — Людовик XIV привозит Марию-Терезию в Версаль (25 окт.).

1661 г. Провозглашение в Копенгагене абсолютной власти монарха (10 янв.). — Мольер устраивает свой зал в Пале-Рояле (20 янв.). — Создание в Париже королевской академии танцев (март). — Король отказывается быть единственным наследником Мазарини (6 марта). — Кольбер, интендант финансов (8 марта). — Смерть кардинала (8–9 марта). — Людовик XIV говорит повелительным тоном с министрами (9 марта). — Он объявляет, что будет лично руководить (10 марта). — Реорганизация Совета (март — апрель). — Постановление Совета о «Формуляре» (13 апр.). — Двор в Фонтенбло (20 апр. — 4 дек.). — Выборы в Лондоне парламента кавалеров (сторонников Карла I) (8 мая). — Связь с Луизой де Лавальер (июль). — Балет «Времена года» (26 июля). — Праздник в Во-ле-Виконте (17 авг.). — Арест Фуке (5 сент.). — Упразднение суперинтендантства и создание королевского совета финансов (15 сент.). — Палата правосудия (нояб.). — Рождение Монсеньора (1 нояб.). — Рождение Карла II Испанского (6 нояб.). — Обращение мадам де Лонгвиль (24 нояб.).

1662 г. Производство новых кавалеров ордена Святого Духа (1 янв.). — Торжественное открытие в Тюильри сцены, оборудованной машинами (14 февр.). Боссюэ читает проповеди в Лувре (март). — Извинения, приносимые послом Испании (24 марта). — Восстание в Булонне (май — июль). — Учреждение общих приютов (июнь). — Покупка мануфактуры «Гобелены» (6 июня'. — Конные состязания в Тюильри (5–6 июня). — Смерть Паскаля (19 авг.). — Дело корсиканской гвардии в Риме (20 авг.). — Король покупает Дюнкерк (окт.) и вступает во владение им (нояб.).

1663 г. Первое собрание академии надписей (3 февр). — Людовик XIV и Кольбер создают академию художеств (8 февр.) — Одобрение сметы для галереи Аполлона (май). — Инструкция Кольбера интендантам (сент.). — Лотарингия уступает Марсаль (3 сент.). — Первый «бастард», родившийся от мадемуазель де Лавальер (19 дек.).

1664 г. Кольбер, суперинтендант строительства (2 янв). — Король — крестный сьюа Мольера (19 янв.). — Антиянсенистский Формуляр, навязанный духовенству (апр.). — Создание Вест-Индской компании (май) — Праздник: «Забавы волшебного острова» (6–13 мая). — Архиепископ в Пор-Рояле Парижа (9–14 июня, 21 й 26 авг.). — Лебрен, первый художник (1 июля). — Извинения легата (29 июля). — Создание ковровой мануфактуры Бове (авг.). — Основание Ост-Индской компании (авг.). — Колиньи помогает Монтекукколи победить турок в Санкт-Готхарде (1 авг.) — Представление в Фонтенбло «Огона» Корнеля (1 авг.). — Первое заседание эфемерного королевского совета торговли (3 авг.). — Французский таможенный тариф (18 сент.). — Мольер в Версале (13–24 окт.). — Окончание печатания «Максим» де Ларошфуко (27 окт.). — Осуждение Фуке (20 дек.).

1665 г. Первый номер «Газеты ученых» (янв.). — «Дон Жуан» Мольера (15 февр.). — Александр VII навязывает Формуляр (15 февр.). — Заключение в Бастилию Бюсси-Рабютена (17 апр.) — Пребывание Бернини во Франции (июнь — окт.). — Ссылка Бюсси (1 авг. 1665–9 апр. 1682 г.). — Эдикт, предписывающий выездную сессию в Оверни (31 авг.). — Смерть Филиппа IV (17 сент.). — Создание мануфактуры зеркал и мануфактуры Ван Робе (окт.). — Первый камень колоннады Бернини (17 окт.). — Регламентация передвижения войск (нояб.) — Кольбер — генеральный контролер (нояб.).

1666 г. Смерть Анны Австрийской (20 янв.). — Король делает Сен-Жермен своей главной резиденцией (22 янв.). — Закрытие выездной сессии (30 янв.). — Учреждение Французской академии в Риме (11 февр.). — Большая проверка прав на дворянство (22 марта 1666 г. — 1674 г.). — «Мизантроп» (4 июня). — Рождение св. Жанны Делану (18 июня). — Эдикт о строительстве Канала двух морей (окт.). — Рождение Мадемуазель де Блуа I (2 окт.). — Возведение Рике в дворянство (нояб.). — «Буржуазный роман» Фюретьера (конец 1666 г.). — Учреждение академии наук (22 дек.).

1667 г. Начало работ по сооружению большого канала в Версале. — «Утраченный рай» Мильтона. — Строительство Обсерватории (1667–1672 гг.). — Создание полицейского наместничества в Париже (март). — Кодекс Людовика, или процедурный гражданский ордонанс (апр.). — Король отказывается от проекта Бернини (апр.). — Ультрапротекционистский таможенный тариф (18 апр.). — Мадемуазель де Лавальер получает титул герцогини (май). — Узаконение Мадемуазель де Блуа (май). — Ультиматум регентше Испании (8 мая). — Смерть Скюдери (14 мая). — Король вторгается в Нидерланды (май). — Рюйтер угрожает Лондону (14 июня). — Людовик XIV берет Турне (26 июня). — Благосклонность короля к мадам де Монтеспан (июль). — Мир в Бреде (31 июля). — Сложности, связанные с «Тартюфом» (авг.). — Сдача Лилля (28 авг.). — Рождение графа де Вермандуа (2 окт.). — Король осматривает «Гобелены» (15 окт.). — «Андромаха» (17 нояб.).

1668 г. Шесть первых книг «Басен» Лафонтена. — Гаагский тройственный союз (янв. — май). — Тайный договор, заключенный королем с Веной (19 янв.). — Людовик XIV принимает капитуляцию Доля (14 февр.). — Ахенский мир (2 мая). — Рождение Лесажа (8 мая). — Большой Версальский праздник (18 июля). — Церковный мир (сент.). — Нунций принимает Арно (13 окт.). — Обращение де Тюренна (23 окт.) — Рождение Франсуа Куперена (10 нояб.). — Лувуа, суперинтендант почт (24 дек.).

1669 г. Бракосочетание графа де Гриньяна и Франсуазы-Маргариты де Севинье (29 янв.). — Кольбер, государственный секретарь (февр.). — Узаконивание графа де Вермандуа (февр.). — «Тартюф» дозволен (5 февр.). — Дорование Марселю права свободного порта (март). — Восстановление Пор-Рояля (3 марта). — Расширение ведомства Кольбера (7 марта). — Основание Северной компании (июнь). — Лесной кодекс (авг.). — Великий ордонанс о реформе юстиции (авг.). — Эдикт о сохранении дворянского достоинства (авг.). — Большой эдикт Кольбера о качестве сукна и полотна (авг). — Эдикт о призыве в военный флот по разрядам (4 сент.). — Реорганизация Адмиралтейства (нояб.). — Последняя зима, проведенная Людовиком в Париже (дек. 1669 г. — февр. 1670 г.).

1670 г. Строительство фарфорового Трианона. — Год интенсивной урбанистической и архитектурной активности в Париже, отныне считающемся открытым городом (Бульвар, Шанз-Элизе, авеню дю Руль, Сальпетриер, Дом инвалидов и т. д.). — Издание, названное пор-рояльским, «Мыслей» Паскаля. — Рождение герцога дю Мена (31 марта). — Восстание в Виваре (апр. — июль). — Инструкция для инспектирования мануфактур (30 апр.). — Учреждение для брошенных детей (июнь). — Подозрительная смерть гражданского наместника Дре д’Обрей, отравленного, как и его отец четыре года назад (17 июня). — Смерть Мадам (30 июня). — Новая оккупация Лотарингии (авг. 1670 г. — окт. 1697 г.). — Кодекс Людовика, вторая часть: процедурный уголовный ордонанс (авг.). — Боссюэ, воспитатель Монсеньора (5 сент.). — В Шамборе перед королем играют «Мещанина во дворянстве» (14 окт.). — «Береника» Расина (21 нояб.) и «Тит и Береника» Пьера Корнеля (28 нояб.).

1671 г. Работы над большой парадной лестницей в Версале (1671–1680 гг.). — «Мораль Евангелия в сокращении» Кенеля. — «Эссе о морали» Николя (1671—1714 гг.). — «Психея», сыгранная в зале, обустроенном сценическими машинами, — произведение Мольера, Кино, Корнеля и Люлли (17 янв.). — Огромный успех Бурдалу (март). — Постановление Совета о Бульваре (11 марта). — План обеспечения Парижа водой (22 апр.). — Король думает о Помпонне, желая ему поручить занятие иностранными делами (сент.). — Месье вступает в новый брак, сочетаясь с Елизаветой-Шарлоттой Баварской (21 нояб.). — Создание академии архитектуры (дек.). — «Балет балетов» в Сен-Жермене (дек.).

1672 г. «Дух христианства» и «Размышления о красноречии» преподобного отца Рапена. — Строительство в Париже ворот Сен-Дени. — Король открывает Лувр для Академии. — «Ариадна» Тома Корнеля. — Донно де Визе создает «Мерюор галан». — Париж празднует канонизацию Ф. Борджиа (янв.). — Смерть канцлера Сегье (28 янв.). — Лувуа в Совете (1 февр.). — Разрешение Люлли заведовать королевской академией музыки (март). — Король объявляет войну Соединенным Провинциям (6 апр.). — Морская битва при Солебее (7 июня). — Переход через Рейн (12 июня) — Затопление польдеров (20 июня). — Вильгельм Оранский, статхаудер (8 июля). — Убийство братьев Де Витт (20 авг.). — Смерть Генриха Шютца (6 нояб.).

1673 г. Устав для сада редких растений (20 янв.). — Расширение королевских прав на получение церковных доходов (10 фев). — Смерть Мольера (17 февр.). — Ордонанс о торговле (март). — Эдикт о ремесленных корпорациях (март). — Введение звания бригадного генерала армии (10 марта) — «Кадм и Гермиона», первая французская опера (27 апр.). — Людовик XIV берет Маастрихт (29 июня). — Большие апартаменты короля в Версале пригодны для жилья (нояб.). — Узаконение герцога дю Мена (дек.).

1674 г. «Рассуждения о поэтике Аристотеля» отца Рапена. — Кольбер строит ворота Сен-Мартен. — Буало публикует «Поэтическое искусство». — Англия прекращает войну в Голландии (февр.). — Смерть Шаплена (22 февр.) — Повсеместное использование гербовой бумаги (апр.). — Эдикт, об основании и регламенте королевского Дома инвалидов (апр.). — Ян Собеский, король Польши (май). — Капитуляция Безансона (15 мая). — Праздник-дивертисмент в Версале (4 июля — 31 авг.). — Конде, победитель при Сенефе (11 авг.). — Смерть Милтона (8 нояб.). — Казнь заговорщика шевалье Рогана (27 нояб.). — Конец Вест-Индской компании (дек.).

1675 г. Тюренн, победитель при Туркгейме (5 янв.). — Рождение герцога де Сен-Симона (15–16 янв.). — Пеллиссон, управляющий в Сен-Жермен-де-Пре (30 янв.). — Восстание «красных колпаков» в Бретани (апр. — сент.). — Переход де Тюренна через Рейн (7–8 июня). — Тюренн убит в Сасбахе (27 июля). — Смерть герцога Лотарингского Карла IV (18 сент.).

1676 г. В Париже Рёмер определяет скорость света. — «Принципы архитектуры» Фелибьена. — Надгробное слово по поводу смерти де Тюренна, произнесенное Флешье (10 янв.). — Амнистия, предоставленная бретонцам (5 февр.). — Дюкен, победитель при Агосте (22 апр.). — Дюкен разбивает испанский флот при Палермо (июнь). — Великое видение Маргариты-Марии Алакок (7 июня). — Казнь маркизы де Бренвилье (17 июля). — Избрание папы Иннокентия XI (10 сент.). — Мадам де Монтеспан, одетая королем в золото (нояб.). — Иннокентий XI одобряет конгрегацию бенедиктинок Святых Даров (10 дек.). — Эстре забирает вновь Кайенну у голландцев (18 дек.).

1677 г. Мере публикует три произведения: «О развлечениях», «Об остроумии», «О беседе». — «Федра» (1 янв.). — Смерть Спинозы (20 февр.), «Этика» которого будет опубликована после смерти, в том же году. — Герцог Люксембургский берет Валансьенн (17 марта). — Месье и герцог Люксембургский, победители при Касселе (11 апр.). — Фонтенель «пробует себя в «Меркюр галан». — Расин и Буало назначены историографами (окт.). — Летелье, канцлер (29 окт.). — Вильгельм Оранский вступает в брак с Марией II Стюарт, дочерью Якова II (нояб.). — Креки берет Фрейбург (14 нояб.). — Эстре завладевает Табаго (дек.). — Смерть Павийона, епископа Але (8 дек.).

1678 г. «Путешествие пилигрима» Джона Беньяна (1678–1684 гг.). — Строительство Южного крыла в Версальском дворце (1678–1682 гг.). — Р. Симон публикует свою «Критическую историю Старого Завета», Боссюэ заставляет конфисковать и сжечь все ее первое издание. — «Принцесса Клевская», написанная мадам Лафайетт. — Людовик XIV атакует Гент и завладевает им (4–9 марта). — Окончено печатание книг VU и VIII Басен Лафонтена (3 мая). — Нимвегенские договоры (авг. 1678 г. — февр. 1679 г.).

1679 г. «Эссе о вегетации растений», написанное Мариоттом. — Большая и малая конюшни (1679–1682 гг.). — Строительство Марли (1679–1682 гг.). — Дени Папен изобретает свой знаменитый «котелок». — Галлей опубликовал свой «Каталог звезд Южного неба». — Рождение Христиана фон Вольфа (14 янв.). — Эдикт о строительстве Бриарского канала (март). — Начало оглашения серии антипротестантских эдиктов (март 1679 г. — авг. 1685 г.). — Создание Чрезвычайной уголовной палаты, в которой разбирается дело об отравлениях (7 апр.). — Смерть мадам де Лонгвиль (15 апр.) — Британский парламент голосует за «Act Habeas corpus», документ, дающий гарантию защиты и временной свободы, позволяющий избежать произвольных арестов и тюремных заключений (27 мая). — Эдикт, утверждающий Сенегальскую компанию (июнь). — Новый Северный мир (июнь — нояб.). — Людовик XIV принимает св. Жана Эда (16 июня). — Великий Курфюрст наконец заключает мир (29 июня). — Эдикт, направленный против дуэлей (авг.). — Смерть кардинала де Реца (24 авг.). — Опала маркиза де Помпонна (18 нояб.). — Смерть Томаса Гоббса (4 дек.).

1680 г. «Французский словарь» Ришле. — Боссюэ, первый духовник супруги Дофина (8 янв.). — Принц де Конти вступает в брак с Мадемуазель де Блуа (16 янв.). — Монсеньор бракосочетается в Шалоне с Марией-Анной-Христиной-Викторией Баварской (7 марта). — Смерть де Ларошфуко (16–17 марта). — Фуке умирает в Пинероло (23 марта). — Каждый ухаживает и старается вызвать расположение мадам де Ментенон (июнь). — Король делает выговор мадам де Монтеспан (авг.). — Король своим приказом учреждает «Комеди Франсез» (18 авг.). — Смерть св. Жана Эда (19 авг.).

1681 г. Де Фелибьен, «Записка об истории королевских домов». — «Рассуждения о всемирной истории» Боссюэ (янв. — март). — Лувуа разрешает использовать драгонады в Пуату (18 марта). — Боссюэ, епископ Mo (2 мая). — Смерть Кальдерона (25 мая). — Подтверждение привилегий Сенегальской компании (июль). — Ордонанс о флоте (авг.). — Капитуляция Страсбурга (30 сент.). — Чрезвычайная ассамблея духовенства (окт.). — Король в Страсбурге (23 окт.). — Людовик XIV посещает академию наук (5 дек.).

1682 г. Строительство служб Большой кухни в Версале (1682–1684 гг.). — Машина Марли (1682–1685 гг.). — Галлей наблюдает комету. — Новый эдикт о регалии (янв.). — Миссисипи называют рекой Кольбера (янв.). — Тройственный альянс против Франции, который вскоре становится альянсом четырех (февр. — май). — Галликанская декларация «Четырех статей» (19 марта). — Кавалье де Ласаль завладевает Луизианой (9 апр.). — Кассини показывает королю Обсерваторию (1 мая). — Людовик XIV размещает двор в Версале (6 мая). — Рождение герцога Бургундского (6 авг.). — Лига Рейнских князей (сент.). — Клермонский коллеж становится королевским коллежем Людовика Великого (нояб.).

1683 г. «Диалоги мертвых» Фонггенеля. — «Размышления о комете» Бейля. — Дюкен бомбардирует г. Алжир (июнь). — Создание рот гардемаринов (июль). — Смерть Марии-Терезии (30 июля). — Смерть Кольбера (6 сент.). — Ян Собеский разбивает турок при Каленберге и спасает Вену (12 сент.). — Рождение Рамо (25 сент.). — Тайное венчание Людовика XIV с мадам де Ментенон (9–10 окт. — без гарантии). — Испания объявляет нам войну (26 окт.). — Рождение Филиппа, герцога Анжуйского, будущего Филиппа V (19 дек.).

1684 г. Работы на реке Эр (1684–1690 гг.). — Перевод на французский язык произведения Бальтазара Грасиана «Придворный человек». — Дюкен бомбардирует Геную (май). — Креки берет Люксембург (4 июня). — Людовик XIV принимает послов Алжира (4 июля). — Перемирие в Регенсбурге (15 авг.). — Смерть Пьера Корнеля (1 окт.).

1685 г. Строительство в Версале Северного крыла (1685–1689 гг.). — Смерть Карла II Английского (16 февр.). — Рождение Генделя (23 февр.). — Черный кодекс (март). — Рождение Иоганна Себастьяна Баха (21 марта). — Ньютон представляет в Королевском обществе свои «Математические принципы естественной философии» (28 апр.). — Пфальцское наследование (май). — Король принимает извинения Генуэзского дожа (15–26 мая). — Эдикт Фонтенбло, отменяющий Нантский эдикт (17 окт.). — Закладка Королевского моста (25 окт.). — Смерть Летелье (31 окт.).

1686 г. Строительство второго Трианона (1686–1689 гг.). — Год фистулы короля. — «Беседы о множественности миров» Фонтенеля. — Яков II посылает посла в Рим (янв.). — Аугсбургская лига (9 июля). — Торжественная аудиенция, данная послам короля Сиама (1 сент.). — Смерть Великого Конде (11 дек.).

1687 г. «История оракулов» Фонтенеля. — «Век Людовика XIV», поэма, написанная Шарлем Перро, развязывает спор о старых и новых авторах (27 янв.). — Смерть Люлли (22 марта). — Яков II публикует «Декларацию о снисхождении», которая освобождала от «Теста» (то есть англиканской присяги на верность, которую давали чиновники) католиков и диссидентов (14 апр.). — Яков II распускает парламент (12 июля). — Привилегия для «Характеррв» Лабрюйера (8 окт.).

1688 г. «История уклонений протестантских церквей» Боссюэ. — Первое издание «Характеров» (март). — Смерть Фюретьера (14 марта). — Смерть Великого Курфюрста (май). — Рождение Александра Попа (21 мая). — Монсеньор добивается совещательного голоса в советах депеш и финансов (июль). — Оправдание семи взбунтовавшихся епископов-англиканцев (10 июля). — Монсеньор добивается командования армией (сент.). — Смерть Клода Перро (9 окт.). — Декларация Вильгельма Оранского (10 окт.). — Монсеньор принимает сдачу Филипсбурга (29 окт.). — Отплытие Вильгельма Оранского (14 нояб.). — Смерть Кино (26 нояб.). — Первое бегство Якова II (20–21 дек.).

1689 г. Последняя версальская часовня (1689–1712 гг.). — Большое производство в кавалеры ордена Святого Духа (1 янв.). — Окончательное бегство Якова II (2 янв.). — Представление «Эсфири» (26 янв.). — Чтение «Декларации прав» и приход к власти Марии II Стюарт и Вильгельма III (23 февр.). — Ордонанс Людовика XIV о военном флоте (15 апр.). — Коронация Вильгельма и Марии (21 апр.). — Закон о терпимости для британских (протестантских) диссидентов (24 мая). — Смерть Иннокентия XI (12 авг.). — Фенелон — воспитатель герцога Бургундского (авг.). — Сеньеле входит в Совет (4 окт.).

1690 г. «Трактат о свете» Гюйгенса. — «Опыты о человеческом разуме» Джона Локка. — Первое (посмертное) издание «Всеобщего словаря» Фюретьера. — Смерть Лебрена (12 февр.). — Смерть супруги Дофина (20 апр.). — Победа герцога Люксембургского при Флерюсе (1 июля). — Турвиль — победитель у мыса Бевезье (10 июля). — Вильгельм III разбивает ирландских якобитов на берегах Бойна (10 июля). — Катина побеждает при Стаффарде (18 авг.). — Смерть Маргариты-Марии Алакок (17 окт.). — Смерть Сеньеле (3 нояб.).

1691 г. Фонтенель избран в академию (май). — Знаменитый дальний морской поход де Турвиля (июнь — авг.). — Монсеньор входит в совет министров (июль). — Смерть Лувуа (16 июля). — Смерть Бенсерада (20 окт.).

1692 г. Бракосочетание Филиппа II Орлеанского и Мадемуазель де Блуа II (18 февр.). — Академия живописи устраивается в Лувре (15 марта). — Осада Намюра Людовиком XIV (26 мая — 30 июня). — Морской бой при Барфлёре (29 мая). — Поражение при Ла-Уге (2 июня). — Маршал герцог Люксембургский — победитель при Стенкерке (3 авг.).

1693 г. Назначение новых маршалов (27 марта). — Учреждение королевского военного ордена Людовика Святого (апр.). — Смерть старшей Мадемуазель (5 апр.). — Опустошение Гейдельберга Лоржем (май). — Смерть мадам де Лафайетт (25 мая). — Людовик XIV, который не будет больше лично командовать, покидает армию (июнь). — Турвиль в открытом море у Лагуша захватывает караван судов из Смирны (27 июня). — Победа герцога Люксембургского при Неервиндене (29 июля). — Катина побеждает при Марсале (4 окт.). — Франсуа Куперен — органист короля (26 дек.).

1694 г. Исключительный ранг присваивается узаконенным детям короля (5 мая). — Жан Бар побеждает при Текселе (июнь), становится дворянином (июль). — «Словарь французской академии» (авг.). — Смерть Арно (8 авг.). — Смерть Самюэля фон Пуфендорфа (26 окт.). — Рождение Вольтера (24 нояб.).

1695 г. «Исторический и критический словарь» Бейля (1695–1697 гг.). — Смерть маршала герцога Люксембургского (4 янв.). — Введение налога подушной подати (18 янв.). — Эдикт о всемерном распространении начального образования (апр.). — Смерть Лафонтена (13 апр.). — Смерть Лансело (15 апр.). — Смерть Гюйгенса (8 июня). — Смерть Фелибьена (11 июня). — В Сен-Сире Боссюэ посвящает Фенелона в сан архиепископа Камбре (10 июля). — Смерть Арле де Шанваллона (6 авг.). — Ноай, архиепископ Парижа (19 авг.). — Смеруь Николя (16 нояб.). — Смерть Пёрселла (21 нояб.).

1696 г. Смерть мадам де Севинье (17 апр.). — Смерть Жана де Лабрюйера (10 мая). — Жан Бар, победитель в Доггер-банке (июнь). — Смерть Кольбера де Круасси (28 июля).

1697 г. Издание корреспонденции Бюсси-Рабютена с мадам де Севинье. — Памятная записка Бовилье интендантам о составлении ими записок для герцога Бургундского. — «Сказки матушки Гусыни» Шарля Перро. — «Толкования изречений святых» Фенелона (янв.). — Приход к власти в Швеции несовершеннолетнего короля Карла ХП (5 апр.). — Пуэнтис и Дюкасс берут Индийскую Картахену (3 мая). — Рисвикский мир (20 сент. — 30 окт.). — Герцог Бургундский бракосочетается с Марией-Аделаидой Савойской (7 дек.).

1698 г. Смерть Екатерины де Бар, матушки Мектильды от Святых Даров (6 апр.). — Боссюэ публикует труд «О квиетизме» (26 июня). — Франко-шведский договор о дружбе (19 июля). — Декларация о начальном образовании (13 дек.).

1699 г. «Детальный обзор Франции» Буагильбера. — «Приключения Телемака» Фенелона. — Окончательная публикация работы Кенеля: «Новый Завет на французском языке и нравственно-этические размышления по поводу каждого стиха». — Осуждение Римом «Изречений святых» (12 марта). — Смерть Расина (21 апр.). — Смерть Помпонна (26 сент.).

1700 г. Договор о разделе испанского наследства между Францией и Англией (13 марта), между Францией и Соединенными Провинциями (25 марта). — Создание Бюро торговли (июнь). — Карл II делает по завещанию Филиппа, герцога Анжуйского, своим наследником (2 окт.). — Смерть Карла II, короля Испании (1 нояб.). — Людовик XIV принимает завещание Карла II (16 нояб.).

1701 г. Дополненное переиздание «Всеобщего словаря» Фюретьера. — Восстановление подушного налога, иначе капитации (12 марта). — Смерть Жана Бара (27 апр.). — Смерть Мадлены де Скюдери (2 июня). — Смерть Месье (9 июня). — Уложение для академии надписей (16 июля). — Смерть Якова II (16 сент.). — Бракосочетание Филиппа V и Марии-Луизы-Габриэли Савойской (3 нояб.). — Эдикт о сохранении дворянского достоинства (дек.).

1702 г. Производство 90 военных в звание бригадного генерала, в число которых король не включает Сен-Симона (29 янв.). — Смерть Вильгельма III (19 марта). — Ордонанс об объявлении войны императору, Англии и Соединенным Провинциям (3 июля). — Убийство аббата Дюшела: начало восстания камизаров (24 июля). — Новые привилегии для королевской мануфактуры зеркал (23 окт.). — Разгром испанской флотилии у Виго (23 окт.). — Ордонанс о разделении Парижа на 20 кварталов (12 дек.).

1703 г. Вивальди возведен в священнический сан (23 марта). — Смерть Шарля Перро (16 мая). — Король Португалии присоединяется к лагерю наших врагов (16 мая). — Смерть Самюэля Пеписа (26 мая). — Виллар, победитель при ХёXIIIтедте (20 сент.). — Герцог Савойский становится союзником наших врагов (8 нояб.). — Португалия по договору, подписанному с Джоном Метуэном, соединяется для экономического сотрудничества с Англией (27 дек.)

1704 г. Первое издание «Словаря Треву». — Смерть Марка Антуана Шарпантье (24 февр.). — Эрцгерцог Карл, который считает себя королем Испании, высаживается в Лиссабоне (9 марта). — Смерть Боссюэ (12 апр.). — Смерть Бурдалу (13 мая). — Святая Жанна Делану основывает конгрегацию «Служанки бедных» (26 июля). — Англичане завладевают Гибралтаром (авг.). — Таллар и Марсен побиты в ХёXIIIтедте (13 авг.). — Морская победа при Велес-Малаге (24 авг.). — Камизары складывают оружие (окт.). — Смерть Джона Локка (28 окт.).

1705 г. Галлей публикует свой «Краткий астрономический перечень комет». — Смерть императора Леопольда I (5 мая). — Булла Vineam Domini (16 июля). — Герцог Вандомский выигрывает битву у принца Евгения при Кассано (16 авг.).

1706 г. «Первая книга пьес для клавесина» Жан-Филиппа Рамо. — Каталония открыта для эрцгерцога (май). — Вильруа потерпел поражение при Рамийи (23 мая). — Эрцгерцог себя провозглашает Карлом III в Мадриде (28 июня). — Французская армия разгромлена около Турина принцем Евгением (7 сент.). — Смерть Пьера Бейля (28 дек.).

1707 г. «Королевская десятина» Вобана. — Документ о Союзе спаивает судьбы Шотландии и Англии (16 янв. — 6 марта). — Смерть маршала Вобана (30 марта). — Бервик, победитель при Альмансе (25 апр.). — Смерть Букстехуде (9 мая). — Смерть Мабильона, бенедиктинского эрудита (27 дек.).

1708 г. «Единственный наследник» Реньяра. — Эдикт о создании в армии санитарной службы (янв.). — Шамийяр вынужден оставить должность генерального контролера (14 февр.). — Демаре — контролер финансов (20 февр.). — Якобитская попытка высадки в Шотландии не увенчалась успехом (март). — Смерть Мансара (11 мая). — Поражение при Ауденарде (11 июля). — Англичане берут Менорку (сент. — окт.). — Падение Лилля (23 окт.), а затем его цитадели (9 дек.). — Падение Гента (29 дек.).

1709 г. Страшный холод (янв. — февр.). — Буффлер готовится к защите северных границ Франции (янв. — февр.). — Смерть отца де Лашеза (20 янв.). — «Тюркаре, или Финансист» Лесажа (14 февр.). — Правительство противостоит продовольственному кризису (апр.). — Дюге-Труэн получил дворянство (май). — Торси лично участвует в Гаагской мирной конференции (6–28 мая). — Мазель поднимает протестантов в Виваре (июнь — июль). — Шамийяр вынужден покинуть военное ведомство (9 июня). — Обращение Людовика XIV к своему народу (12 июня). — Царь Петр I разгромил войска Карла XII под Полтавой (8 июля). — Потеря Турне (29 июля). — У французов успех на разных фронтах (авг.). — Смерть Реньяра (4 сент.). — Кровавая, но ничего не решившая битва у Мальплаке (11 сент.). — Изгнание монашек из Пор-Рояля (29 окт.). — Совет принимает гаагские прелиминарные условия, за исключением пунктов 4 и 37 (24 нояб.). — Смерть Тома Корнеля (8 дек.).

1710 г. «Теодицея» Лейбница. — Постановление Совета о срытии Пор-Рояля (22 янв.). — Рождение Людовика, герцога Анжуйского, будущего Людовика XV (15 февр.). — Смерть Флешье (16 февр.). — Торси готов сделать большие уступки (26 марта). — Торси предлагает послать в Испанию герцога Вандомского (3 авг.). — Учреждение налога «десятины» (14 окт.). — Герцог Вандомский, победитель при Вильявисьосе (10 дек.).

1711 г. Смерть Буало (13 марта). — Смерть Монсеньора (14 апр.). — Смерть императора Иосифа I (17 апр.). — Эскадра Дюге-Труэна покидает Ла-Рошель (9 июня). — Провал английской попытки захватить Квебек (авг. — сент.). — ДюгеТруэн завладевает Рио-де-Жанейро (21 сент.). — Лондонские предварительные франко-английские переговоры (8 окт.). — Карл VI избран императором (12 окт.). — Шонские статьи Фенелона и Шеврёза, или «Планы правления», предложенные герцогу Бургундскому (нояб.) — Людовик XIV доверяет Кассару эскадру для опустошения вражеских колоний (2 дек.).

1712 г. Открытие Утрехтского конгресса (29 янв.). — Возвращение Дюге-Труэна в Брест (6 февр.). — Смерть герцогини Бургундской (12 февр.). — Смерть герцога Бургундского (18 февр.). — Смерть герцога Бретонского, третьего Дофина (8 марта). — Смерть герцога Вандомского (10 июня). — Франко-английское перемирие во Фландрии (17 июля). — Победа Виллара при Денене (24 июля). — Общее франко-английское перемирие (22 авг.). — Филипп V отказывается от короны Франции (5 нояб.). — Ордонанс в защиту рабов-негров на Американских островах (30 дек.).

1713 г. Королевские грамоты, принимающие отказ Филиппа V от короны Франции, а герцогов Беррийского и Орлеанского от короны Испании (март). — Утрехтский мир (11 апр.). — Булла Unigenitus (8 сент.). — Виллар завладевает Фрейбургом (31 окт. — 16 нояб.).

1714 г. Смерть герцога Беррийского (4 мая). — Вуазен — канцлер (2 июля). — Эдикт, по которому узаконенные дети короля должны наследовать трон после принцев крови (июль). — Смерть королевы Анны (12 авт.). — Смерть герцога де Бовилье (31 авг.). — Бервик берет Барселону (12 сент.). — Въезд в Лондон нового короля Англии, Ганноверского курфюрста Георга I, правнука Якова I по женской линии (20 сент.). — Король предписывает благодарственный молебен за достижение мира (11 нояб.). — Королевские грамоты, предписывающие украсить площадь Белькур в Лионе (24 нояб.). — Карл V женится вторым браком на Елизавете Фарнезе (24 дек.). — Присоединение к Франции долины Барселоннетты (30 дек.).

1715 г. Смерть Фенелона (7 янв.). — Аудиенция, данная послу Персии (19 февр.). — Декларация, приравнивающая к принцам крови герцога дю Мена и графа Тулузского (23 мая). — Смерть Дюкасса (25 июня). — Смерть в Версале Людовика XIV (1 сент.).

Приложение 2.

НЕСКОЛЬКО ОСКОРБИТЕЛЬНЫХ ЭПИТАФИЙ, НАПИСАННЫХ В 1715 ГОДУ

Здесь покоится наш король,

Старая развалина, которая имела над нами власть,

Духовник и финансы,

Власть, равная мощи двух кардиналов,

Гордость понтификата

И честь многих прелатов.

Здесь покоится наш непобедимый король,

Его смерть была поступком.

Но мертвый, как и живой,

Не оставляет нам и медного гроша.

Здесь, в церкви, покоится

Тот, кто нас оставил в одной рубахе.

А если бы он дольше жил,

Он нас заставил бы сверкать голой ж…

Здесь покоится Людовик Малый;

И от этого весь люд в восторге.

Если бы он жил на двадцать лет меньше,

Его можно было бы назвать Великим.

Здесь покоится великий Бурбон,

Который был, увы! всего лишь добрым малым.

Сохрани его, Господи, от пламени вечного;

Поскольку он взял наше добро, окажи, Господи, милость: забери его душу.

Здесь покоится отец налогов.

Поклонимся ему за это:

Если он на небесах, чтоб отдохнуть,

Значит, он там и ради нашего покоя.

В Сен-Дени, как и в Версале

Он без сердца и весь пустой[135].

Здесь покоится король Людовик Великий.

У него было сердце, как у Александра Македонского;

Смерть взяла этого завоевателя лишь тогда,

Когда ему нечего было больше брать.

Здесь покоится король — вымогатель налогов,

Компаньон ростовщиков,

Раб недостойной женщины,

Заклятый враг мира.

Не просите Господа спасти его душу:

У такого чудовища ее никогда не было.

Здесь покоится тот, чьи эдикты

Нас всех превратили в нищих.

Пусть он идет прямо в рай,

А его совет — ко всем чертям!

Надгробное слово отца Деларю: панегирик, посвященный Людовику XIV (1715 г.)

Как неистово стучит и бешено колотится В этот момент сердце каждого из нас!

Едва Людовика не стало,

Как его подданные разбуянились и изрыгают мерзкие оскорбления

в его адрес;

Грубые пасквили грязным потоком разносятся по Парижу и Версалю. Рынок и тот в свою очередь критикует короля,

А порой постыдно укрывает наглого рифмоплета.

Неужели вам нужна для подъема настроения Алчная и услужливая шайка льстивых предателей?

Неужели вам ничего не может подсказать даже Корыстная заинтересованность, щедрая на похвалы?

И ваши льстивые обещания отныне

Не нужны ему для его бессмертия.

Самый подлый писатель нападает на его слабости,

Вы же не можете осмелиться и защитить его добродетели.

Зачем отрекаться от себя? Чья спесивая душа

Могла отказать в уважении этой героической личности?

Разве, даже взглянув на него, не сказали бы,

Что он царит на всей земле?

Разве видели люди подвиги, прекраснее его подвигов?

Уже первые звуки бряцающего оружия ведомых им армий

Вызывали панический страх у батавов,

Искавших спасение у воды.

Разве его оружие, обращавшее в бегство врагов,

Не способствовало росту его величия?

Какой талант! Какой блеск!

Но что и говорить! Разве сможет

Ученая братия, к общему одобрению,

Вместить в сотню стихов Материал, занимающий сто томов?

Правда, этот монарх кажется погребенным

Под множеством знаменитых памятников;

Звезда, сверкавшая в течение более полувека,

В конце концов погасла.

Хёхпггедт и Рамийи, Турин и Барселона,

Самая ужасная зима, бесстыдство ростовщиков —

Все эти несчастья поколебали трон,

Но не поколебали монарха.

Все эти зловещие события

И превратности времен года,

Все ошибки военачальников и министров

Служат беспощадным основанием для того, чтоб его заклеймить.

Пылкость ранней молодости — разве

Только его преступление, и ничто не может его извинить?

А мудрое постоянство зрелого возраста — поведение,

Достойное презрения?

Цезарь был прелюбодеем, и Александр когда-то

Прислушивался лишь к своему тщеславию;

И один, и второй все превращали в пепел.

Но разве это умаляет их почитание потомками?

Непредвиденная и быстрая смерть

Прервала их кровавую деятельность.

Добившись мира, Людовик

Встретил смерть спокойно и твердо;

И не высокомерие его победителей

Презрительно оскверняет его кончину;

Покорный Господу, он живет, нисколько

Не страшась этого мгновения.

Почему вы, безумцы, самым гнусным образом

Нарушаете его покой в могиле?

У него были недостатки,

НА СОЛНЦЕ ЕСТЬ ПЯТНА.

НО СОЛНЦЕ — ВСЕГДА СОЛНЦЕ.

Несмотря на все ваши клятвы, по преступному капризу

Вы отрекаетесь от обязывающего вас долга.

Поступайте, по крайней мере, справедливо по отношению к нему,

Как это делают его враги!

Регент, воспитанник самого великого из королей, вы нам нужны

И делаете то, что мы желаем,

Вы хотите сохранить все блага, которых он для нас добился,

И исправить зло, которое он позволил причинить;

Но снимите покров со сцены и не удивляйтесь,

Увидев на суетных подмостках

Мошенников среди ваших идолопоклонников.

Неблагодарных среди ваших фаворитов{91}.

Ссылки

Огромное количество литературы, относящейся к личности, правлению и королевству Людовика XIV, не позволяет нам дать читателю даже ограниченное и выборочное представление о ней. Приводимое ниже в «Источниках» и «Процитированных книгах и статьях» служит лишь тому, чтобы указать, откуда взято то или иное высказывание или суждение.

Источники

1. Almanach royal pour Van mil sept cent quinze… Paris, 1715, in-12.

2. ANSELME DE Sainte-Marie (Pierre de Guibours, dit le P.), Histoire généalogique et chronologique de la maison royale de France et des grands officiers de la couronne. Paris, 1726–1733, 9 vol. in-fol.

3. Arnauld (Abbe Antoine), Mémoires…, dans Nouv. collect, des mémoires relatifs à Vhistoire de France…, t. ХХ1П. Paris, 1866, in-8°, p. 475–556.

4. Arnauld d’Andilly (Robert), Mémoires…, Ibidem, p. 363–474.

5. BALLARD (Christophe), Brunettes, ou Petits airs tendres… mêlées de chansons à danser. Paris, 1703–1711, 3 vol. in-12.

6. BARTHELEMY (Edouard de), Madame la comtesse de Maure, sa vie et sa correspondance… Paris, 1863, in-12.

7. BERCE (Yves-Marie), Groquants et nu-pieds. Les soulèvements paysans en France du XVT au XIXe siècle. Paris, 1974, in-16.

8. BERENGER (Jean) et MEYER (Jean), La Bretagne à la fin du XVI/ siècle d'après le rapport de Bechameil de Nointel Paris. 1976, in-8°.

9. BERULLE (Pierre, cardinal de), Discours de l'état et des grandeurs de Jésus… Paris, 1623, in-4°.

10. BERWICK (Jacques Fitzjames, duc et maréchal de), Mémoires… écrits par lui-même…, dans Nouv. coll. des mémoires relatifs a Vhistoire de France…, t. XXXII. Paris, 1866, in-8°, p. 303–466.

11. BoiLEAU (Nicolas), Œuvres complètes. Paris, 1966, in-12 (Bibl. de la Pléiade).

12. BoiSLISLE (Arthur Michel de), Correspondance des contrôleurs généraux des finances avec les intendants, 1683–1715. Paris, 1874–1893, 3 vol. in-4°.

13. — Mémoires des intendants sur Vétat des généralités dressés pour Vinstruction du duc de Bourgogne, t. I. Mémoire de la généralité de Paris. Paris, 1881, in-4°.

14. BOSSUET (Jacques-Bénigne), Œuvres, éd. Velat. Paris, 1961, in-12 (Bibl. de la Pléiade).

15. BOUHOURS (R. P. Dominique), Entretiens d’Ariste et d'Eugène, éd. Radouant. Paris, 1920, in-12.

16. BOURDALOUE (R. P. Louis), Œuvres complètes…, éd. de Saint-Dizier, Agen et Dar-leDuc, 1864, 4, vol. in-4°.

17. BRANCOURT (Jean-Pierre), L'intendance de Champagne à la fin du XVIIe siècle, Edition critique des mémoires «pour l’instruction du duc de Bourgogne». Paris, 1983, in-8°.

18. Brice (Germain), Description de la ville de Paris et de tout ce qu'elle contient de plus remarquable, 9e éd. Paris, 1752, 4 vol. in-12.

19. Bussy-Rabutin (Roger de Rabutin, comte de Bussy, dit), Histoire amoureuse des Gaules, éd. Adam. Paris, 1967, in-12.

20. CAYLUS (Marthe de Mursay, comtesse de), Souvenirs de Mme de Caylus…, éd. Noël. Paris, 1965, in-8°.

21. Cérémonies (Les) faites et observées au sacre et couronnement du roy Louis XIV en la ville de Rheims le dimanche 7 juin 1654… Paris, 1654, in-4°.

22. Challes (Robert), Mémoires de Robert Challes, écrivain du Roi, éd. Augustin Thierry. Paris, 1931, in-12.

23. — Yoyage aux Indes d'une escadre française (1690–1691), éd. Augustin Thierry. Paris, 1933, in-12.

24. CHOISY (Francois-Timoléon, abbé de), Mémoires…, éd. Mongrédien. Paris, 1979, in 8°.

25. CURRAT (Geneviève), Les paroles de Louis XIV. Nanterre, 1983, in-4° (mém. dactyl.).

26. DANGEAU (Philippe de Courcillon, marquis de), Journal…, éd. Soulié et Dussieux. Paris, 1854–I860, 19 vol. in-8°.

27. DARRICAU (Raymond), Contribution à l'historiographie d'Anne d'Autriche: Oraison funèbre de la Reine, prononcée au Val-de-Grâce le 9 février 1666, par Guillaume Le BouXy évêque de Dax. Aire, 1966, in-8°.

28. DELASSAULT (Geneviève), Choix de lettres inédites de Louis-Isaac Le Maistre de Sacy (1650–1683). Paris, 1959, in-8°.

29. DEON (Michel), Louis XIVpar lui-même. Paris, 1983, in-8°.

30. Des URSINS (Anne-Marie de la Trémoille, princesse), Lettres inédites, éd. Geffroy. Paris, 1859, in-8°.

31. Deux siècles de jansénisme a travers les documents du fonds Port-Royal d'Utrecht, Archives nationales. Paris, 1974, in-8°.

32. DROUHET (Jean), Les œuvres de Jean Drouhet, maitre apothicaire a Saint-Maixent…, éd. Richard. Poitiers, 1878, in-12.

33. DURYE (Pierre, baron), «Le Roy de glorieuse memoire», dans Ge-Magazine, n° 5 (mars 1983), p. 48–49.

34. ESTREES (Francois-Annibal, maréchal d’), Mémoires…, éd. Bonnefon, Paris, 1910, in-8°.

35. FENELON. (Francois de Saiignac de la Mothe-), Les aventures de Télémaque fils d'Ulysse, nouv, éd. Paris, 1837, in-18.

36. — Ecrits et lettres politiques…, éd. Urbain. Paris, 1921, in-1.

37. PERRIÈRE (Claude-Joseph de), Dictionnaire de droit et de pratique…, 4e éd. Paris, 1768, 2 vol. in-4°.

38. FLECHIER (Esprit), Mémoires de Fléchier sur les grands jours d'Auvergne, éd. Bercé. Paris, 1984, in-8°.

39. — Œuvres complètes de Fléchier, évêque de Nîmes…, éd Migne, Le Petit-Montrouge, 1856, 2 vol. in-4°.

40. Forbin (Claude, chevalier de), Mémoires du comte de Forbin…, éd. Boulenger. Paris, 1934, in-12.

41. FRANCOIS DE SALES (Saint), Introduction à la vie dévote. Paris, 1934, 2 vol. in-16.

42. FURETIERE (Antoine), Dictionnaire universel…, La Haye et Rotterdam, 1690, 3 vol. in-fol.

43. GOUBERT (Pierre), L’avènement du Roi-Soleil. 1661. Paris, 1967, in-16.

44. GRACIAN (Baltasar), L’homme de cour, trad. Amelot de la Houssaye. Paris, 1924, in12.

45. GuiFFREY (Jules), Comptes des bâtiments du Roi sous le règne de Louis XIV… Paris, 1881–1901, 5 vol. in-fol.

46. HASQIJIN (Hervé), L’intendance du Hainaut en 1697. Edition critique du mémoire rédigé «pour l’instruction du duc de Bourgogne». Paris, 1975, in-8°. Histoire métallique du règne, cf. Médailles sur les principaux événements du règne…

47. JEAN Eudes (Saint), Lettres choisies et inédites…, éd. Berthelot du Chesnay. Namur, 1958, in-16.

48. La BRUYERE (Jean de), Œuvres complètes, éd. Benda. Paris, 1951, in-12 (Bibl. de la Pléade).

49. La FAYETTE (Marie-Madeleine Pioche de la Vergne, comtesse de), Histoire de Madame Henriette d’Angleterre, suivie de Mémoires de la cour de France pour les années 1688 et 1689, éd. Sigaux. Paris, 1965, in-8°.

50. LAMBERT (Anne-Thérèse de Marguenat de Courcelles, marquise de), Œuvres morales… éd. L. Colet. Paris, 1843, in-16.

51. La PORTE (Pierre de), Mémoires…, dans Nouv. coll. des mémoires relatifs à l’histoire de France…, t. XXXII, 1866, p. 1–57.

52. La ROCHEFOUCAULD (François, duc de), Œuvres complètes, éd. Martin-Chauffier et Marchand. Paris, 1964, in-12 (Bibl. de la Pléiade).

53. LAUDENBACH (Hélène), Chroniques de Port-Royal… Paris, 1946, in-8°.

53bis. [Musée du Louvre, 3 octobre 1985–6 janvier 1986.] Le Brun à Versailles. Paris, 1985, in-8°.

54. Le Gendre (Louis), Mémoires de l’abbé Legendre, chanoine de Notre-Dame, secrétaire de M. de Harlay, archevêque de Paris…, éd. Roux. Paris, 1863, in-8°.

55. Le Gras (Mgr Simon…, évêque de Soissos), Procès verbal sacre du roy Louis quatorze du nom… Soissons, 1694, in-12.

56. L’ÈPINOIS (Solange), «Louis XIV, Corrège et l’appréciation des œuvres d’art», dans Gazette des Beaux-Arts, juillet 1965, p. 103–104.

57. Lettres du XVIIe siècle, éd. Henriet. Paris, 1945, in-8°.

58. LŒW (Jacques) etMESUN (Michel), Histoire de l’Église par elle-même. Paris, 1978, in-8°.

59. LOUIS XIV, Lettre du Roy écrite à monseigneur l’archevêque de Paris pour faire chanter le Te Deum en l’église Notre-Dame, en action de grâces de la paix conclue avec l’Empereur et l’Empire. Paris, 1698, in-4°.

60. — Lettre du Poy écrite à monseigneur l’évêque comte de Châlons, pair de France [demandant un Te Deum pour la victoire de Cassano] et Mandement [du dit], s. L, (1705), in-8°.

61. — Lettres patentes en faveur des enfans naturels du Poy, pour avoir rang après les princes du sang. Paris, 1694, in-8°.

62. — Manière de montrer les jardins de Versailles, éd. Girardet. Paris, 1951, in-8°.

63. — Mémoires, éd. Longnon. Paris, 1978, in-8°.

— Voir aussi: Ordonnance.

64. Louis XIV et l’urbanisme parisien, Archives nationales, La documentation française. Paris, 1984, in-8°.

Madame: voir Princesse Palatine.

65. MAINTENON (Françoise d’Aubigné, marquise de), Lettres à d’Aubigné et à Mme des Ursins, éd. Truc. Paris, 1921, in-12.

66. — Lettres historiques et édifiantes adressées aux dames de Saint-Louis, éd. Lavallée. Paris, 1856, 2 vol. in-12.

67. Mancini (Hortense…, duchesse de Mazarin, et Marie…, princesse Colonna), Mémoires…, éd. Doscot. Paris, 1965, in-8°.

68. Marion (Marcel), Les impôts directs sous Vancien régime, principalement au XVIIf siècle. Paris, 1910, in-8°.

69. Marteune (Jean), Mémoires d'un galérien du Roi-Soleil, éd. Zysberg. Paris, 1982, in-8°.

70. Mazarin, homme d'Etat et collectionneur, 1602–1661, Bibliothèque nationale. Paris, 1961, in-8°.

71. Médailles sur les principaux événements du règne de Louis le Grand, avec des explications historiques. Paris, 1723, in-fol. (Histoire métallique du règne.)

72. MERE (Antoine Gombaud, chevalier de), Œuvres complètes… Paris, 1930, in-8°.

73. MOLÉ (Mathieu), Mémoires…, éd. Champollion-Figeac. Paris, 1855–1857, 4 vol. in-8°.

74. MouÈRE (Jean-Baptiste Poquelin, dit de), Œuvres complètes, éd. N. Chaix. Paris, 1864, 5 vol. in-8°.

75. MONGRÉDIEN (Georges), Louis XIV. Paris, 1963, in-8° (Coll. «Le mémorial des siècles»).

76. MONTECUCCOLI (Raimondo, comte de), Mémoires de Montecuccoli, généralissime des troupes de Г Empereur… Paris, 1751, in-16.

77. MONTESQUIEU (Charles-Louis de Secondât, baron de), Lettres persanes… Paris, 1930, in-12.

78. MOTTEVILLE (Françoise Langlois de), Mémoires de Mme de Motteville, dans Collection des mémoires relatifs à Гhistoire de France…, t. XXXVIII et XXXIX. Paris, 1847, in-8° (annees 1648 a 1658).

79. Naissance de la Louisiane, tricentenaire des découvertes de Cavelier de la Salle. Paris, 1982, in-8°.

80. NEMOURS (Marie d’Orleans de Longueville, duchesse de), Mémoires de la duchesse de Nemours…, dans Nouv. coll. des mémoires relatifs à l'histoire de France…, t XXIII. Paris, 1866, in-4°, p. 604–660.

81. Ordonnance de Louis XIVpour les arrnees navales et arsenaux de marine. Paris, 1689, in-4°.

82. Ordonnance de Louis XIV, roy de France et de Navarre, pour les matières criminelles, donnée à Saint Germain en Laye au mois d’aoust 1670. Paris, 1670, in-18.

83. ORMESSON (Olivier Le Fèvre d’), Journal…, éd. Chéruel. Paris, 1860–1861, 2 vol. in-4°.

84. PATIN (Guy), Lettres du temps de la Fronde, éd. Thérive. Paris, 1921, in-12.

85. PERRAULT (Charles), Les contes de Perrault, dessins par Gustave Doré, éd. Stahl. Paris, 1971, in-4°.

86. Primi VlSCONTI (Jean-Baptiste), Mémoires sur la cour de louis XIV, éd. Lemoine. Paris, 1908, in-8°.

87. PRINCESSE Palatine (Elisabeth-Charlotte de Bavière, duchesse d’Orléans, Madame, dite Madame Palatine, ou, par corruption, la), Lettres de Madame, duchesse d'Orléans…, éd. Amiel. Paris, 1981, in-8°.

88. QuiNCY (Joseph Sevin, chevalier de), Mémoires…, éd. Lecestre. Paris, 1898–1901, 3 vol. in-4°.

89. RACINE (Jean), Abrégé de l'histoire de Port-Poyal, éd. Gandon. Paris, 1926, in-12.

90. — Œuvres complètes de J. Racine, précédées d’un essai sur sa vie et ses ouvrages par Louis Racine, nouv. éd. Paris, s. d., in-4°.

91. Raunie (Emile), Recueil Clairambault-Maurepas. Chansonnier historique…, t. I. Paris, 1879, in-12.

92. SAINT-ÉVREMOND (Charles de Maguetel de Saint-Denus de), Critique littéraire, éd. Wilmotte. Paris, 1921, in-12.

93. Saint-Maurice (Thomas-Francois Chabod, marquis de), Lettres sur la cour de Louis XIVéd. Lemoine. Paris, 1911–1912, 2 vol. in-8°.

94. SAINT-SIMON (Louis de Rouvroy, duc de), Mémoires, éd. Truc. Paris, 1953–1961, 7 vol. in-12 (Bibl. de la Pléiade).

95. SAXE (Maurice, maréchal comte de), Mémoires sur l'art de la guerre…, Dresde, 1757, in-8°.

96. SÉVIGNE (Marie de Rabutin Chantai, marquise de), Correspondance, éd. Duchêne. Paris, 1972–1978, 3 vol. in-12 (Bibl. de la Pléiade).

97. SOURCHES (Louis-Francois du Bouchet, marquis de), Mémoires du marquis du Sourches sur le règne de Louis XIV, éd. Cosnac et Pontal. Paris, 1882–1893, 13 vol. in-8°.

98. SPANHEIM (Ezéchiel), Relation de la cour de France en 1690…, éd. Bourgeois et Richard. Paris, 1973, in-8°.

99. TALLEMANT Des Reaux (Gédéon), Historiettes, éd. Adam. Paris, 1960–1961, 2 vol. in-12 (Bibl. de la Pléiade).

100. TAVENEAUX (René), Jansénisme et politique. Paris, 1965, in-12.

101. TESSE (René de Froulay, maréchal de), Lettres…, éd. Rambuteau. Paris, 1888, in-8°.

102. Textes et documents sur Vhistoire de la Franche-Comté, t. П. XVf et XVIT siècles. Besançon, 1965, in-4°.

103. TORCY (Jean-Baptiste Colbert, marquis de), Journal inédit… pendant les années 1709, 1710 et 1711, éd. Masson. Paris, 1884, in-8°.

104. — Mémoires du marquis de Тогсу pour servir a Vhistoire des négociations depuis le traité de Riswick jusqu'à la paix d'Utrecht, dans Nouv. coll. des mémoires relatifs à Vhistoire de France…, t. XXXII. Paris, 1866, p. 517–735.

105. Traité de la majorité de nos rois et des régences du royaume… Amsterdam, 1722, 2 vol. in-12.

106. TRUCHET (Jacques), Politique de Bossuet. Paris, 1966, in-12.

107. TURENNE (Henri de La Tour d’Auvergne, vicomte, prince et maréchal de), Lettres de Turenne…, éd. d’Huart. Paris, 1971, in-8°.

108. VALLOT (Antoine), AQUIN (Antoine d’) et FAGON (Guy-Crescent), Journal de la santé du roi Louis XIV, de Vannée 1647 à Vannée 1711…, éd. Le Roi. Paris, 1862, in-8°.

109. VAUBAN (Sebastien Le Prestre, maréchal de), Projet d'une dixme royale…, éd. Coomaërt. Paris, 1933, in-8°.

110. VlLLARS (Marie Gigault de Bellefonds, marquise de), Lettres de Mme de Villars à Mme de Coulanges (1679–1681), éd. Courtois. Paris, 1868, in-8°.

111. VlVONNE (Louis-Victor de Rochechouart, maréchal duc de), Correspondance du maréchal de Vivonne relative a l'expédition de Candie (1669), éd. Cordey. Paris, 1910, in-8°.

112. VOLTAIRE (Francois-Marie Arouet, dit de), Le siècle de Louis XIV, Supplément au Siècle de Louis XIV, Du protestantisme et de la guerre des Cévennes, Défense de Louis XIV, dans Œuvres historiques, éd. Romeau. Paris, 1957, in-12 (Bibl. de la Pléiade).

Процитированные книги и статьи

113. ANDRE (Louis), Louis XIV et l'Europe. Paris, 1950, in-8°.

114. — Michel Le Te Hier et Louvois. Paris, 1943, in-8°.

115. ANTHONY (James-R.), La musique en France à l'époque baroque. Paris, 1981, in-8°.

116. ANTOINE (Michel), Le Conseil du Roi sous le règne de Louis XV. Paris — Genève, 1970, in-8°.

117. Armogathe (Abbé Jean-Robert) et JOUTARD (Philippe), «Bâville et la guerre des camisards», dans Revue d'histoire moderne et contemporaine, t. XIX, 1972, p. 45–72.

118. L'art du XVIIe siècle dans les carme Is de France, Musée du Petit Palais, 17 novembre 1982–15 février 1983. Paris, 1982, in-4°.

119. BABELON (Jean-Pierre), Henri IV. Paris, 1982, in-8°.

120. Barbey (Jean), Bluche (Frédéric) et Rials (Stéphane), Lois fondamentales et succession de France. Paris, 1984, in-8°.

121. BARDET (Jean-Pierre), Rouen aux XVIIe et XVIIIe siècles… Paris, 1983, 2 vol. in-8°.

122. BENOIT (Marcelle), Les musiciens du roi de France, 1661–1733… Paris, 1982, in-16.

123. BERENGER (Jean), Les relations franco-autrichiennes. Siège de Vienne (1683). Colloque… 9–11 mars 1983. Coëtquidan, s. d., in-4°.

124. — Une décision de caractère stratégique: l'acceptation par Louis XIV du testament de Charles II d'Espagne (novembre 1700), s. 1. n. d. (manuscrit aimablement prêté par l’auteur).

125. Bertrand (Louis), Louis XIV. Paris, 1924, in-4°.

126. BEZARD (Yvonne), Foncitionnaires maritimes et coloniaux sous Louis XIV. Les Bégon. Paris, 1932, in-8°.

127. — Les porte-arquebuse du Roi, Versailles, 1925, in-8°.

128. BLANCHARD (Anne), Les ingénieurs du Roi de Louis XIV à Louis XVI…, Montpellier, 1979, in-8°.

129. BLET (Henri), Histoire de la colonisation française. Naissance et déclin d'un Empire, 1.1. Dès origines à 1789, Grenoble et Paris, 1946, in-8°.

130. BLET (R. P. Pierre), «Louis XIV et le Saint-Siège», dans XVIIe Siècle, t. XXXI, 1979, p. 137–154.

131. — «Louis XIV et le Saint-Siège à la lumière de deux publications recentes», dans Archivum historiae pontificale, t. XII, 1974, p. 390–337.

132. BLUCHE (François), «A propos du mécénat de Louis XIV», dans Antologia di Belle Arti, nouv. série, nos 27–28, 1985, p. 98–102.

133. — Le despotisme éclairé, nouv. éd. Paris, 1985, in-16.

134. — Les magistrats du parlement de Paris au XVIIIe siècle, nouv. éd. Paris, 1986, in-8°.

135. — La vie quotidienne au temps de Louis XIV. Paris, 1984, in-12.

136. — La vie quotidienne de la noblesse française au XVIIf siècle, nouv. éd. Paris, 1980, in-12.

137. — et Durye (Pierre), L'anoblissement par charges avant 1789. Paris, 1962, 2 vol. in-4°.

138. — et SOLNON (Jean-François), La véritable hiérarchie sociale de l'ancienne France. Le tarif de la première capitation (1695). Genève, 1983, in-8°.

139. Boissonnade (Pierre) et CHARLIAT (Pierre), Colbert et la compagnie de commerce du Nord (1661–1689). Paris, 1930, in-8°.

140. BONNOT (Isabelle), Hérétique ou saint? Henry Arnaud, évêque janséniste d'Angers au XVIIe siècle. Paris, 1984, in-8°.

141. BORNECQUE (Robert), La France de Vauban, Paris, 1984, in-4° oblong.

142. BOTTINEAU (Yves), L'art de cour dans l'Espagne de Philippe V… Bordeaux, 1962, in-8°.

143. — «La cour de Louis XIV à Fontainebleau», dans XVIIe siècle, n° 24, 1954, p. 697–734.

144. BRANCOURT (Jean-Pierre), Le duc de Saint-Simon et la monarchie. Paris, 1971, in-8°.

145. BREMOND (Abbé Henri), Histoire littéraire du sentiment religieux en France… Paris, 1916–1936, 12 vol. in-8°.

146. BRUHIER (PierreJean), «L’art naval au grand siècle», dans XVIIe Siècle, nos 86-87, 1970, p. 83–105.

147. Bulletin de la société de Vhistoire du protestanisme français (utilisé de 1976 à 1983).

148. BURGER (Pierre-Francois), «Autour de deux propagandistes de Louis XIV: Vuoerden et Donneau de Visé», dans XVIIe Siècle, n° 137, 1982, p. 413–416.

149. CARRE (Lieut-col. Henri), Lyenfance et la première jeunesse de Louis XIV, 1638 1661. Paris, 1944, in-8°.

150. CARRETIER (Christian), Les cinq cent douze quartiers de Louis XIV. Angers — Paris, 1980, in-4°.

151. CAVAILLES (Henri), La route française… Paris, 1946, in-8°.

152. Chandernagor (Françoise), D'allée du Roi… Paris, 1981, in-8°.

153. Chateaubriand (Vicomte François-René-Auguste de), Génie du christianisme, éd. Regard. Paris, 1978, in-12 (Bibl. de la Pléiade).

154. CHAUNU (Pierre), La civilisation de VEurope classique. Paris, 1970, in-8°.

155. — La mort à Paris, XVf, XVIIe et XVIIf siècles. Paris, 1978, in-8°.

156. CHEROT (R. P. Henri), La première jeunesse de Louis XIV (1649–1653) d'après la correspondance inédite du P. Charles Paulin, son premier confesseur. Lille, 1894, in-8°.

157. Chéruel (Adolphe), Histoire de France pendant la minorité de Louis XIV. Paris, 1879–1880, 4 vol. in-8°.

158. CHEVALLIER (Pierre), Louis XIII, roi corne lien. Paris, 1979, in-8°.

159. CLAUSEWITZ (Cari von), De la guerre, trad. Naville. Paris, 1955, in-8°.

160. COGNET (Abbé Louis), Claude Lancelot, solitaire de Port-Royal. Paris, 1950, in-16.

161. [Ministère de la Culture.] Colbert, 1619–1683. Hôtel de la Monnaie, Paris, 4 octobre — 30 novembre 1983. Paris, 1983, in-4°.

162. COLS (Isabelle), La légende noire de Louis XIV, Nanterre 1983, in-4° (mém. dactyl.).

163. CORVTSIER (André), L'armée française de la fin du XVIIe siècle au ministère de Choiseul… Paris, 1964, 2 vol. in-8°.

164. — La France de Louis XIV, 1643–1715. Ordre intérieur et place en Europe. Paris, 1979, in-12.

165. — Louvois. Paris, 1983, in-8°.

166. — «Le moral des combattants, panique et enthousiasme: Malplaquet, 11 septembre 1709», dans Revue historique des armées, 1977, n° 3, p. 7–32.

167. COUTIN (Sophie), Les déplacements de Louis XIV, 1661–1682. Nanterre, 1985, in-4o (mém. dactyl.).

168. DEJEAN (Etienne), Un prélat indépendant au XVIIe siècle: Nicolas Pavillon, évêque d'Alet… Paris, 1909, in-8°.

169. Delattre (Pierre), Le voeu de Louis XIII… Paris, 1937, in-12.

170. Dessert (Daniel), Argent, pouvoir et société au grand siècle. Paris, 1984, in-8°.

171. DETHAN (Georges), Mazarin… Paris, 1981, in-8°.

172. XVIIe Siècle, revue publiée par la Société d’études du XVIIe siècle (1949–1984).

173. DOMPNIER (Bernard), «Un aspect de la dévotion eucharistique dans la France du XVIIe siècle: les prières des quarante heures», dans Revue de Vhistoire de l'Eglise de France, tome LXVII, 1981, p. 5–31.

174. DORNIC (François), Une ascension sociale au XVIIe siècle: Louis Berryer, agent de Mazarin et de Colbert. Caen, 1968, in-8°.

175. DUCCINI (Hélène), La littérature pamphlétaire sous la régence de Marie de Médicis. Nanterre, 1944, in-4° (thèse dactyl.).

176. Dulong (Claude), Anne d'Autriche… Paris, 1980, in-8°.

177. DUPÂQUIER (Jacques), La population française aux XVIIe et XVIIf siècles. Paris, 1979, in-16.

178. DUPÂQUIER (Jacques et Michel), Histoire de la démographie… Paris, 1985, in-8°.

179. ESMONIN (Édmond), Études sur la France des XVIIe et XVIIIe siècles. Paris, 1964, in-8°.

180. Ferrier-Caveriviere (Nicole), L'image de Louis XIV dans la littérature française de 1660 à 1715. Paris, 1981, in-8.

181. FrÊCHE (Georges), Toulouse et la région Midi-Pyrénées au siècle des Lumières… Paris, 1974, in-8°.

182. FreVILLE (Henri), L'intendance de Bretagne (1689–1790)… Rennes, 1953, 3 vol. in-8°.

183. FROSTIN (Charles), «Le chancelier de France Louis de Pontchartrain, “ses” premiers présidents et la discipline des cours souveraines (1699–1714)», dans Cahiers d'histoire, t. XXVII, 1982, p. 9–34.

184. — «La famille ministérielle des Phelypeaux: esquisse d’un profil Pontchartrain (XVIe — XVIIIe siècles)», dans Annales de Bretagne…, t. LXXXVT, 1979, n° 1, p. 117–140.

185. — «L’organisation ministérielle sous Louis XIV: cumul d’attributions et situations confïctuelles (1690–1715)», dans Revue historique de droit français et étranger, t. LVIII, 1980, p. 201–226.

186. — «Les Pontchartrain et la pénétration commerciale française en Amérique espagnole (1690–1715)», dans Revue historique, fasc. 498, 1971, p. 307–336.

187. — «Pouvoir ministériel, voies ordinaires de la justice et voies de l'autorité sous Louis XIV: Le chancelier Louis de Pontchartrain et le secrétaire d’Etat Jérôme de Pontchartrain (1699–1715)», dans 107e Congrès national des sociétés savantes, Brest, 1982, Histoire moderne et contemporaine, 1.1, p. 7–29.

188. Funck-Brentano (Frantz), Le drame des poisons. Paris, s. d., in-12.

189. FURET (François) et OZOUF (Jacques), Lire et écrire. L'alphabétisation des Français de Calvin à Jules Ferry. Paris, 1977, 2 vol. in-8°.

190. GAXOTTE (Pierre), Louis XIV. Paris, 1974, in-4°.

191. — Molière, Paris, 1977, in-8°.

192. Girard (Georges), Racolage et milice (1701–1715). Paris, 1922, in-8°.

193. GlRAUD (Marcel), «Tendances humanitaires à la fin du règne de Louis XIV», dans Revue historique, t CCIX, 1953, p. 217–237.

194. GOUBERT (Pierre), Louis XIV et vingt millions de Français. Paris, 1966, in-8°.

195. GRISELLE (R. P. Eugène), Bourdaloue, Histoire critique de sa prédication… Lille, 1901, 2 vol., in-8°.

196. GUITTON (Georges), «Un conflit de direction spirituelle. Madame de Maintenon et le Père de la Chaize», dans XVIIe Siècle, n° 29, 1955, p. 378–395.

197. HATTON (Mrs. Ragnhild), «Louis XIV et l’Europe: éléments d’une révision historiographique», dans XVIIe Siècle, t. XXXI, 1979, p. 109–135.

198. HAUTECOEUR (Louis), Histoire de l'architecture classique en France, t. П. Le règne de Louis XIV. Paris, 1948, 2 vol. in-4°.

199. — L'histoire des châteaux du Louvre et des Tuileries… sous le règne de S. M. le roi Louis XIV… Paris, 1927, in-fol.

200. HAVEL (Evelyne), L'impôt du sang d'après le journal du marquis de Dangeau. Nanterre, 1975, in-4° (mem. dactyl.).

201. Honore (Mme S.), Catalogue général des livres imprimés de la Bibliothèque nationale. Actes royaux, t. II, III et IV, [1610–1715]. Paris, 1938–1950, 3 vol. in-8°.

202. HOOG (Simone) et MEYER (Daniel), Versailles, musée de l'histoire de France. Paris, 1970, in-18.

203. JAMMES (André), «Louis XIV, sa bibliothèque et le cabinet du Roi», dans The Library, 5e série, t. XX, 1965, p. 1–12.

204. JENKINS (Е.-Н.), Histoire de la marine française dès origines à nos jours. Paris, 1977, in-8°.

205. JOUAN (Commandant René), Histoire de la marine française. Paris, 1950, in-8°.

206. KOPECZI (Béla), Hongrois et Français de Louis XIV à la révolution française. Paris, 1983, in-12.

207. LABATUT (Jean-Pierre), Louis XIV, roi de gloire. Paris, 1984, in-8°.

208. LABROUSSE (Élisabeth), Pierre Bay le, hétérodoxie et rigorisme, La Haye, 1964, in-8°.

209. — La révocation de l'édit de Nantes. Paris et Genève, 1985, in-8°.

210. LACHIVER (Marcel), «L’hiver de 1709», dans Les Dossiers de Gé-Magazine n° 1, juin 1984, p. 34–40.

211. Lacour-Gayet (Georges), Le château de Saint-Germain-en-Laye. Paris, 1935, in-12.

212. La FORCE (Auguste-Armand-Nompar, duc de), Lauzun. Paris, 1919, in-8°.

213. LAIR (Jules), Louise de la Vallière et la jeunesse de Louis XIV… Paris, 1902, in-8°.

214. Lallemand (R. P. Paul), Histoire de Véducation dans Vancien oratoire de France. Paris, 1889, in-4°.

215. LAMBIN (Jean-Michel), Quand le Nord devenait français… Paris, 1980, in-8°.

216. Lavisse (Ernest), Histoire de France illustrée…, t. VII (1re et 2e parties) et t. VIII (1re partie), Louis XIV. Paris, 1911, 3 vol. in-4°.

217. Lemoine (Jean), Madame de Montespan et la Légende des poisons. Paris, 1908, in-4°.

218. LEONARD (Emile-G.), L'armée et ses problèmes au XVIIIe siècle. Paris, 1958, in-8°.

219. Le Roy LadurIE (Emmanuel), «La monarchie française classique», dans Commentaire, t. VII, 1984, p. 418–429.

220. — Le territoire de l'historien. Paris, 1973–1978, 2 vol. in-8°.

221. Levy-Bruhl (Lucien), L'Allemagne depuis Leibniz… Paris, 1890, in-12.

222. LlGOU (Daniel), Le protestantisme en France de 1598 à 1715. Paris, 1968, in-12.

223. Livet (Georges), L'intendance d'Alsace sous Louis XIV (1648–1715). Strasbourg, 1956, in-8°.

224. Lizerand (Georges), Le duc de Beauvillier, 1648–1714. Paris, 1933, in-12.

225. LOTTIN (Alain), Chavatte, ouvrier lillois, un contemporain de Louis XIV. Paris, 1979, in-8°.

226. — «La fonction d'intendant vue par Louvois»…, dans Mélanges… Mongredien, op. cit., Paris, 1974, in-8°, p. 63–69.

227. LUÇAY (Comte Helion de), Les secrétaires d'État depuis leur institution jusqu'à la mort de Louis XV. Paris, 1881, in-8°.

228. Mahan (Amiral Alfred-Thayer), Influence de la puissance maritime dans l'histoire… trad. Boisse. Paris, 1899, in-8°.

229. MAINDRON (Ernest), L'académie des sciences… Paris, 1888, in-8°.

229 bis. Malettke (Klaus), Opposition und Konspiration unter Ludwig XIV… Gôttigen, 1976, in-8°.

230. Martin (HenriJean), Livre, pouvoirs et société à Paris au XVIIe siècle… Paris, 1969, 2 vol. in-8°.

231. MAURY (Alfred), L'ancienne Académie des inscriptions et belles lettres, 2e éd. Paris, 1864, in-18.

232. Mélanges historiques et littéraires sur le XVIIe siècle offerts à Georges Mongredien par ses amis. Paris, 1974, in-8°.

233. METHIVIER (Hubert), La Fronde. Paris, 1984, in-8°.

234. MEUVRET (Jean), «La conjoncture internationale de 1660 à 1715», dans Bulletin de la société d'histoire moderne, 63e année, 1964, n° 28, p. 2–5.

235. MEYER (Jean), Les capitalismes. Paris, 1981, in-12.

236. — Colbert. Paris, 1981, in-8°.

237. — «Louis XIV et les puissances maritimes», dans XVf Siècle, t. XXXI, 1979, p. 155–172.

238. — Le poids de Г État, Paris, 1983, in-8°.

239. — «La seconde guerre de cent ans, 1689–1815», dans De Guillaume le Conquérant au marché commun, Paris, in-8°, p. 153–179.

240. — La vie quotidienne en France au temps de la Régence. Paris, 1979, in-12.

241. MICHEL (R. P. Joseph), Claude-François Poullart des Places, fondateur de la congrégation du Saint-Èsprit. Paris, 1962, in-8°.

242. Moine (Marie-Christine), Les fêtes à la cour du Roi-Soleil, 1653–1715. Paris, 1984, in-8°.

243. MOISY (Pierre), «Note sur la galerie des glaces», dans XVIIe Siècle, n° 53, 1961, p. 42–50.

244. MONGREDIEN (Sous la direction de Georges), Mazarin. Paris, 1959, in-8°.

245. MORINEAU (Michel), «Budgets de l’État et gestion des finances royales en France au dix-huitième siècle», dans Revue historique, t. CCLXIV (2), p. 289-336.

246. MOURS (Pasteur S.), Essai sommaire de géographie du protestantisme réformé français au XVIIe siècle. Paris, 1966, in-8°.

247. Mousnier (Roland), Fureurs paysannes. Les paysans dans les révoltes du XVIIe siècle… Paris, 1967, in-8°.

248. — Paris capitale au temps de Richelieu et de Mazarin. Paris, 1978, in-8°.

249. — «Qui a été Louis XIV?», dans Mélanges…, Mongrédien, op. cit. Paris, 1974, in-8°, p. 37–61.

250. — Les règlements du conseil du Roi sous Louis XIII. Paris, 1949, in-8°.

251. — (Sous la direction de), Un nouveau Colbert. Actes du colloque pour le tricentenaire… Paris, 1985, in-8°.

252. Murât (Inès), Colbert. Paris, 1980, in-8°.

253. MURRAY Ваш je (Hugh), «Etiquette and the Planning of the State Apartments in baroque Palaces», dans Archaelogia, t. CI, 1967, p. 169–199.

254. Neveu (Bruno), «Paris, capitale de la république des lettres et le De Re diplomatica de Dom Mabillon, 1681», dans Annuaire-Bulletin de la Société de l’histoire de France, années 1981–1982. Paris, 1983, p. 29–50.

255. Neveux (Hugues), «Dimeiision idéologique des soulèvements paysans français au XVIIe siècle, dans Bulletin de la société d'histoire moderne, 82e année, 1983, n° 18, p. 2–12.

256. Nolhac (Pierre de), Histoire du château de Versailles. Versailles sous Louis XIV. Paris, 1911, 2 vol. in-4°.

257. Nordmann (Claude), Grandeur et liberté de la Suède (1660–1792). Paris — Louvain, 1971, in-8°.

258. Nouvel abrégé chronologique de l'histoire de France en deux parties, contenant les événements de notre histoire depuis Clovis jusqu 'à Louis XIV, les guerres, les batailles, les sièges, etc., 3e éd. Paris, 1749, 2 vol. in-16.

259. Olivier-Martin (François), Histoire du droit français des origines à la Révolution. Paris, 1984, in-8°.

260. — Uorganisation corporative de la France d'ancien régime. Paris, 1938, in-8°.

261. ORCIBAL (Jean), Louis XIV et les protestants. Paris, 1951, in-8°.

262. PICARD (Raymond), La carrière de Jean Racine, nouv. éd. Paris, 1961, in-8°.

263. Pillorget-Rouanet (Suzanne), Louis XIV candidat au trône impérial. 1658… Paris, 1967, in-8°.

264. PlNOTEAU (Hervé, baron), Monarchie et avenir. Paris, 1960, in-8°.

265. POUILLY (Isabelle de), Portrait de Condé, (Nanterre), 1985, in-4° (mém. dactyl.).

266. Pris (Claude), La manufacture royale des glaces de Saint-Gobain… Lille, 1975, 2 vol. in-8°.

267. PUTZGER (F. W.), Historischer Weltatlas. Jubilàumsausgabe, 8(f Auflage. Bielefeld et Berlin, 1957, in-4°.

268. QUETEL (Claude), De par le Roy. Essai sur les Lettres de cachet. Toulouse, 1981, in-8°.

269. Revue d'histoire de l'Eglise de France, organe de la Société d’histoire ecclésiastique de la France (utilisée de 1935 a 1983).

270. RICHARD (Michel), La vie quotidienne des protestants sous l'ancien régime. Paris, 1966, in-12.

271. SAGNAC (Philippe) et SAINT-LÉGER (A. de), Louis XIV (1661–1715), 2e éd. Paris, 1944, in-8°.

272. SCHIMBERG (André), L'éducation morale dans les collèges de la compagnie de Jésus en France sous l'ancien régime… Paris, 1913, in-8°.

273. TAILLEMITE (Étienne), Colbert, secrétaire d'État de la marine et les réformes de 1669. Paris, 1970, in-8°.

274. — Dictionnaire des marins français. Paris, 1982, in-4°.

275. — «L’image de Colbert à la lumière du tricentenaire», dans Chronique d'histoire maritime, n° 9, 1984, p. 7–21.

276. — «Les problèmes de la marine de guerre au XVIIe siècle», dans XVIIe siècle, n° 86–87, 1970, p. 21–37.

277. — «Une utilisation originale des forces navales: l’expédition de Duguay-Trouin à Rio-deJaneiro», dans Annales de la société d'histoire et d'archéologie de l'arrondissement de Saint-Malo, 1973.

278. TAPIE (Victor-Lucien), Le baroque. Paris, 1961, in-16.

279. — Baroque et classicisme. Paris, 1972, in-8°.

280. — Monarchies et peuples du Danube. Paris, 1969, in-8°.

281. — «Quelques aspects généraux de la politique étrangère de Louis XIV», dans XVIIe siècle, nos 46–47, 1960, p. 1–28.

282. TAVENEAUX (René), Le catholicisme dans la France classique, 1610–1715. Paris, 1980, 2 vol, in-12.

283. — Le jansénisme en Lorraine, 1640–1789. Paris, 1960, in-8°.

284. — La vie quotidienne des jansénistes aux XVIIe et XVIIf siècles. Paris, 1973, in-12.

285. TESSIER (Georges), Diplomatique royale française. Paris, 1962, in-8°.

286. THUILLIER (Guy), L'E. N. A. avant l'E. N. A. Paris, 1983, in-8°.

287. TRESCH (Mathias), Évolution de la chanson française savante et populaire, t. I. Dès origines à la révolution française. Bruxelles et Paris, 1926, in-8°.

288. TUETEY (Louis), Les officiers sous l'ancien régime. Nobles et roturiers. Paris, 1908, in-8°.

289. TYVAERT (Michel), «L’image du Roi: légitimité et moralité royales dans les histoires de France au XVIIe siècle», dans Revue d'histoire moderne et contemporaine, t. XXI, 1974, p. 521–547.

290. VERI (Joseph-Alphonse, abbé de), Journal…, éd. J. de Witte. Paris, 1928–1930, 2 vol. in-8°.

291. VERLET (Pierre), Le château de Versailles. Paris, 1985, in-8°.

292. Victoires de l'armée française, 1214–1885. Paris, 1886, in-4°.

293. VIGIE (Mars), Les galériens du Roi. Paris, 1985, in-8°.

294. VlGUERIE (Jean de), L'institution des enfants. L'éducation en France, XVI-XVIII siècles. Paris, 1978, in-8°.

295. VOGUE (Melchior, marquis de), Villars d'après sa correspondance et des documents inédits. Paris, 1882, 2 vol, in-8°.

296. VOLKOFF (Vladimir), «Incarnation et royauté», dans Commentaire, t. VII, 1984, p. 430–432.

297. VORSANGER (Michel), Quand Louis XIV disgraciait, Nanterre, 1983, in-4° (mém. dactyl.).

298. WEILL (Georges), Le journal Origines, évolution et rôle. Paris, 1934, in-8°.

299. ZELLER (Gaston), Histoire des relations internationales, t. III. Les temps modernes. II. De Louis XIV à 1789. Paris, 1955, in-8°.

Алфавитный указатель

Абер де Монмор (Анри-Луи), умер в 1769 г., эрудит

Август II, умер в 1733 г., Саксонский курфюрст, король Польши

Август, Римский император, покровитель искусств и литературы

Августин (святой), Отец Церкви

Аво (Жан-Антуан де Мем, граф д'), умер в 1709 г., посол

Авраам, библейский патриарх

Австрийский (дом)

Агессо (Анри д'), умер в 1716 г., государственный советник

Агессо (Анри-Франсуа д'), сын предыдущего, канцлер

Акен (Антуан д'), умер в 1696 г., главный врач короля

Акен де Шаторенар (семейство д')

Алансонский (Шарль де Берри, герцог), ум. в 1713 г.

Александр VII (Фабио Киджи, Папа), ум. в 1667 г.

Александр VIII (Пьетро Вито Оттобони, Папа), умер в 1691 г.

Александр Великий, царь Македонии

Алигр (Этьен д'), умер в 1677 г., канцлер

Аллюй (Бенинь де Mo дю Фуйю, маркиза)

Альба (Антонио-Мартин Альварес де Толедо, герцог), умер в 1711 г., посол Испании

Альберготти (Франсуа-Зенобль-Филипп, граф), генерал-лейтенант

Альфонс (Аффонсу) VI, умер в 1683 г., король Португалии

Амальтео (шевалье), переводчик

Амблимон (Тома-Клод Ренар де Фюшамберг, маркиз д'), умер в 1700 г.командир эскадры

Амело де Гурне (Мишель-Жан), умер в 1724 г., посол и государственный советник

Амио (Жак), гуманист

Амон (доктор Жан), отшельник

Амфревиль (Франсуа-Дави, маркиз д'), умер в 1692 г., генерал-лейтенант военно-морских сил

Ангъе (братья), скульпторы

Анжелика от св. Магдалины (Жаклина-Мария-Анжелика Арно, называемая матушка), умерла в 1661 г., монашка

Анжелика от св. Иоанна (Анжелика Арно д'Андийи, называемая матушка), умерла в 1684 г., племянница предшествующей, монашка

Анжуйский (герцог), см. Людовик XV, или Месье, или Филипп V.

Аннй (преп. отец Франсуа), иезуит, духовник

Анна Австрийская, умерла в 1666 г., мать Людовика XIV, королева Франции, затем Регентша, затем королева-мать

Анна Бретонская, королева Франции

Анна Стюарт, называемая «королева Анна», умерла в 1714 г., королева Великобритании и Ирландии

Анна-Сесиль, монашка

Анришемон (Максимильен-Пьер-Никола де Бетюн-Сюлли, принц д'), ум. в 1712 г.

Анселен (монсеньор), епископ

Ансельм (Пьер де Гибур, называемый «отец»), занимающийся составлением родословных

Антен (Луи-Антуан де Пардайян де Гондрен, герцог д') директор суперинтендантства строительства

Антиох IV Епифан, царь гос-ва Селевкидов

Антраг (Иясент де Монвалла, шевалье д'), умер в 1702 г., командир полка

Антуаны (Франсуа и Жан), камердинеры

Аньес (Екатерина-Аньес Арно, называемая матушка), умерла в 1671 г., монашка

Аргайл (Арчибальд Кэмпбелл, граф), умер в 1685 г., заговорщик

Аргуж (дом д')

Ардуэн-Мансар (Жюль), ум. в 1708 г., суперинтендант строит-ва

Аржансон (дом де Вуайе д')

Аржансон (Марк-Рене де Вуайе де Польми), наместник полиции

Ариосто (Лодовико), поэт

Аристотель, философ

Аркур (Франсуа Лотарингский, граф д'), умер в 1694 г.

Аркур (Анри, герцог д'), умер в 1718 г., маршал

Аркур (Мария-Франсуаза де Бранка, принцесса д'), умерла в 1715 г.

Арле (Ашиль де), умер в 1712 г., первый президент

Арле де Бонней (Никола-Опосг де), ум. в 1704 г., полномочный представитель

Арле де Шанваллон (Франсуа де), ум. в 1695 г., архиепископ Парижа

Арманьяк (Луи Лотарингский, граф д'), умер в 1718 г., иностранный принц, главный шталмейстер

Арменонвиль (Жозеф-Жан-Батист Флерьо д'), умер в 1728 г., государственный советник

Арно, см. также Аньес (матушка), Анжелика от св. Магдалины (матушка), Анжелика от св. Иоанна (матушка), Помпонн (маркиз де).

Арно (семейство)

Арно (Антуан), умер в 1694 г., теолог

Арно (Анри), умер в 1692 г., брат предыдущего, епископ Анже

Арно д'Андийи (Робер), умер в 1674 г., брат предшествующих, отшельник

Арно д'Андийи (аббат Антуан), сын предыдущего, мемуарист

Арнольфини (господин), экюйе

Артаксеркс (Ксеркс, называемый), царь Персии

Артаньян (Шарль де Бац-Кастельмор, господин д'), мушкетер

Асфельд (Алексис Бидаль, граф д'), генерал

Бабелон (Жан-Пьер), историк

Баварские, см. также Биркенфельд, Мадам Пфальцская, Мария-Анна-Христина-Виктория Баварская, Максимилиан I, Максимилиан II, Эммануил, Нейбург (герцог), Филипп-Вильгельм.

Баварский (Иосиф-Фердинанд, принц), умер в 1699 г.

Баварский (Климент), архиепископ курфюрст Кельнский

Бавиль (Никола де Ламуаньон, сеньор де), интендант Лангедока

Баденский (Людвиг-Вильгельм, принц), умер в 1707 г., генерал

Баденский (Фердинанд-Максимилиан) маркграф

Базен де Безон (Клод), умер в 1684 г., государственный советник

Базир (господин), комнатный слуга, камердинер

Байи (Никола), хранитель картин короля

Байярд (Пьер Террай, сеньор де), капитан

Бальзак (Жан-Луи Гез де), ум. в 1654 г., писатель эпистолярного жанра

Бальзак (Оноре де), романист

Балюз (Этьен), эрудит

Бар (шевалье Жан), умер в 1701 г., командир эскадры

Барада (Анри де), епископ, граф Нуайона

Барбе д'Орвильи (Жюль), писатель-романист

Барбезье (Луи-Франсуа-Мари Летелье де Лувуа, маркиз де) умер в 1701 г., государственный секретарь

Баркос (Мартен де), теолог

Барони (Леонора), певица

Барре (отец Никола), умер в 1686 г., член ордена минимов

Баррес (Морис), романист

Бегон (Франсуа), служащий в казначействе флота

Бегон (Мишель), брат предыдущего, интендант флота

Безон, см. также Базен.

Безон (Жак Базен, сеньор де), маршал

Бейль (Пьер), умер в 1706 г., писатель

Бельевр (Помпонн II де), первый президент

Бельфон (Бернарден Жиго, маркиз де), умер в 1694 г., маршал

Бенбоу (Джон), ум. в 1702 г., адмирал

Бенсерад (Исаак де), умер в 1691 г., поэт

Бентивольо (монсеньор Корнелио), нунций

Бенуа (Антуан), умер в 1717 г., художник

Беранже (Жан), историк

Бербье де Мец (Гедеон), интендант мебели Короны

Бервик (Джеймс Фиц-Джеймс Стюарт, герцог), умер в 1734 г., незаконный сын Якова II, маршал Франции

Берен (Жан), умер в 1711 г., декоратор

Беренген (Анри де), умер в 1692 г., первый шталмейстер

Беренген (Жак-Луи, маркиз де), умер в 1723 г., сын предыдущего, первый шталмейстер

Берже (Шарль)

Берже (мадам Шарль, урожденная Мадлена Муайе)

Берже (Елизавета-Прюданс)

Бержик (Жан де Брушовен, граф де), ум. в 1725 г., генеральный контролер военного ведомства

Бёрк (Эдмунд), политический деятель

Бернар (господин), чтец

Бернар (Самюэль), банкир

Бернар (Шарль), служащий Фуке

Бернини (Лоренцо, называемый кавалер), ум. в 1680 г., архитектор, урбанист и скульптор

Беррийский (Шарль де Франс, герцог), умер в 1714 г., третий сын Монсеньора

Беррийская (Мария-Луиза-Елизавета Орлеанская, герцогиня), супруга предыдущего

Беррье де Лаферьер (Луи), умер в 1686 г., секретарь Совета:

Берсе (Ив-Мари), историк

Бертье (Пьер де), епископ Монтобана

Берюль (господин де), полевой маршал

Берюль (Пьер де), умер в 1629 г., основатель ордена Ораторианцев, кардинал

Бессьер (господин), хирург

Бетховен (Людвиг ван), композитор

Бетюн, см. Анришемон и Сюлли.

Бидо (Анри-Опост), часовщик

Биньон (Жером), умер в 1656 г., королевский адвокат

Биньон (Жан-Поль), умер в 1743 г., внук предыдущего, эрудит

Биньон де Бланзи (Арман-Ролан), умер в 1724 г., брат предыдущего, интендант

Биот (господин), аптекарь

Биркенфельд (Христиан III Баварский, герцог), ум. в 1735 г., генерал-лейтенант

Бисси (Анри де Тиар, кардинал де), умер в 1737 г.

Бланмениль (Рене Потье де), ум. в 1680 г., президент

Бленвиль (Жюль-Арман Кольбер, маркиз де), ум. в 1704, генерал-лейтенант

Блонд ель (Франсуа), умер в 1686 г., архитектор

Блуа I (Мария-Анна Бурбон, называемая Мадемуазель де), умерла в 1739 г., узаконенная дочь короля Франции, см. Конти (Мария-Анна, принцесса де).

Блуа II (Франсуаза-Мария Бурбон, называемая Мадемуазель де), умерла в 1749 г., узаконенная дочь короля Франции, см. Орлеанская (герцогиня). Блуэн (Луи), умер в 1729 г., первый камердинер

Бовилье (Поль, герцог де), умер в 1714 г., министр

Бовилье (Генриетта-Луиза Кольбер герцогиня де), супруга предыдущего

Бодуэн (Ж.), моралист

Боже (господин де), капитан корабля

Боз (Клод де), академик

Болингброк (Генри Сент-Джон, виконт), умер в 1751 г., государственный деятель партии тори

Бонапарт, см. Наполеон I.

Боне (Тома), знаток риторики

Бонзи (Пьер, кардинал де), ум. в 1703 г., архиепископ Тулузы

Бонне (Эли), владелец кожевенной фабрики

Бонрепо (Франсуа д'Юссон, маркиз де), умер в 1719 г., чтец короля, редактор ордонанса 1689 года о военно-морском флоте, посол

Бонтан (Александр), ум. в 1701 г., первый камердинер

Бонтан (Луи-Александр), ум. в 1742 г., сын предыдущего, первый камердинер

Боссюэ (Жак-Бенинь), умер в 1704 г., епископ в Кондоме, затем в Mo, священник-проповедник, воспитатель Монсеньора

Бофор (Франсуа де Бурбон-Вандом, герцог.' де), ум. в 1669 г., «король рынка Парижа»

Бошан (Пьер), танцовщик

Бошары-Сароны (семейство)

Бремон (аббат Анри), историк-богослов

Брен (господин), знахарь, лекарь-шарлатан

Бренвилье (Мария-Мадлена Дре д'Обрей, маркиза де), ум. в 1676 г., отравительница и обращенная

Бретонский (Людовик Французский, первый герцог), 1704—1705, сын герцога Бургундского

Бретонский (Людовик Французский, второй герцог), 1707—1712, брат предыдущего, Дофин в 1712 г.

Бриенн (Анри-Опост де Ломени де), умер в 1666 г., государственный секретарь

Бриенн Младший (Анри-Луи де Ломени де Бриенн, называемый), ум. в 1698 г., сын предыдущего, государственный секретарь

Бризасье (преп. отец Жан де), иезуит, полемист

Бринон (Мария де), настоятельница монастыря Людовика Святого в Сен-Сире

Бриссак (Франсуа де Коссе, герцог де), умер в 1651 г., фрондер

Бриссак (Анри-Альбер де Коссе, герцог де), умер в 1698 г., внук предыдущего

Бриссон (президент Барнабе), умер в 1591 г., юрисконсульт

Бродар, интендант флота

Бройль, см. также Ревель.

Бройль (Франсуа, герцог де), ум. в 1745 г., генерал-лейтенант

Бруссель (Пьер де), советник Парламента

Брут (Марк Юний), убийца Цезаря

Брюан (Либераль), умер в 1697 г., архитектор

Брюан де Каррьер (Луи), служащий Фуке

Брюлар, см. также Силлери.

Брюлар (Луи-Роже), умер в 1691 г., полковник

Брюлар (Феликс-Франсуа), ум. в 1707 г., внук предыдущего, бригадный генерал

Буагильбер (Пьер Лепезан де), умер в 1714 г., «экономист»

Буало (Жан-Жак), каноник

Буало [-Депрео] (Никола), умер в 1711 г., писатель и историограф

Буден (Жан), врач короля

Буйон, см. также Тюренн.

Буйон (семейство де)

Буйон (Шарлотта де Латур д'Овернь, называемая Мадемуазель де), умерла в 1662 г.

Буйон (Фредерик-Морис де Латур д'Овернь, герцог де), умер в 1652 г., брат предыдущей и маршала де Тюренна, фрондер

Буйон (Годефруа-Морис де Латур д'Овернь, герцог де), умер в 1721 г., сын предыдущего, губернатор Оверни

Буйон (Мария-Анна Манчини, герцогиня де), супруга предыдущего

Буленвилье (граф Анри де), «историк», писавший о дворянстве

Булль (Андре-Шарль), ум. в 1732 г., краснодеревщик

Бурбоны (дом), см. также Французский (дом)

Бурбоны (дом)

Бурбон (Людовик III де Бурбон-Конде, герцог де), сын Анри-Жюля принца де Конде, принц крови

Бурбон (Луиза-Франсуаза Бурбон, Мадемуазель Нантская, герцогиня де), супруга предыдущего

Бурбон (Луи-Анри де Бурбон-Конде, герцог де), умер в 1740 г., сын предыдущих, будущий премьер-министр

Бурбон-Вандомский, см. Бофор и Вандомский

Бургундский (Людовик Французский, герцог), ум. в 1712 г., Дофин в 1711 г. Бургундская (Мария-Аделаида Савойская, герцогиня), умерла в 1712 г., супруга предыдущего, титул супруги Дофина с 1711 г.

Бургуэн (преп. отец Франсуа), ум. в 1662 г., генерал ордена Ораторианцев

Бурдалу (преп. отец Луи), ум. в 1704 г., иезуит, священик-проповедник

Буржуа (Лоис), композитор, протестант XVI века

Бурнонвиль (Александ р-Ипполит-Б альтазар, герцог де), умер в 1690 г., генерал на службе империи

Бутийе, см. также Шавиньи.

Бутийе (Клод), умер в 1651 г., суперинтендант финансов

Буур (преп. отец Доминик), ум в 1702 г., иезуит, писатель

Буффлер (Луи-Франсуа, герцог де), ум. в 1711 г., маршал 260, 366, 375, 501, 5

Бушра (Луи), умер в 1699 г., канцлер

Бюлле (Пьер), умер в 1716 году, архитектор

Бюрне (преподобный Жильбер), пастор

Бюсси-Рабютен (Роже де Рабютен, граф де Бюсси, называемый), умер в 1693 г., офицер, академик, в ссылке

Валери (Поль), поэт

Валло (Антуан), умер в 1671 г., врач короля

Валло (монсеньор), епископ

Валуа (дом)

Вальбель (Жан-Батист, шевалье де), умер в 1681 г., командир эскадры

Вальдек (Георг-Фридрих, принц), умер в 1692 г., маршал на службе у империи и Соединенных Провинций

Ван Робе, умер в 1685 г., владелец мануфактуры

Ван-дер-Дюссен (Бруно-Якоб), бургомистр г. Гауда

Ван-дер-Мелен (Адам-Франсуа), умер в 1690 г., художник

Вандомский (дом Бурбонов-Вандомских)

Вандомский (Сезар, герцог), ум. в 1665 г., узаконенный сын Генриха IV

Вандомский (Луи-Жозеф, герцог), умер в 1712 г., внук предыдущего, знаменитый полководец, приравненный к рангу законного принца во Франции и в Испании Филиппа V, трон которого он сохранил

Вандомская («Мадемуазель Энгиенская» Мария-Анна де Бурбон-Конде, герцогиня), умерла в 1718 г., супруга предыдущего, поддерживаемая Людовиком XIV в ее ранге принцессы крови

Вандомский (Филипп, великий приор), умер в 1727 г., деверь предыдущей, генерал-лейтенант

Вантадур (Луи-Шарль де Леви, герцог де), умер в 1717 г.

Вантадур (Шарлотта-Элеонора-Мадлена де Ламотг-Уданкур, герцогиня де) ум. в 1744 г., супруга предыдущего, гувернантка Людовика XV

Вар, римский полководец

Вард (Франсуа-Рене дю Бек, маркиз де), умер в 1688 г., капитан сотни швейцарской гвардии

Ваттевиль (Карл, барон де), ум. в 1670 г., посол короля Испании

Вейан (мадемуазель де), дама из Сен-Сира

Вейяр (преп. отец), иезуит

Вексен (Луи-Сезар де Бурбон, граф де), умер в 1683 г., узаконенный сын короля

Великий Курфюрст, см. Фридрих-Вильгельм I.

Венсан де Поль (святой), умер в 1660 г., миссионер и основатель многих благотворительных конгрегаций

Вергилий, поэт

Вержюс де Креси (Луи, граф де), умер в 1709 г., полномочный представитель в Рисвике

Вери (аббат Жозеф-Альфонс де), мемуарист

Верле (Пьер), историк

Вермандуа (Луи де Бурбон, граф де), умер в 1683 г., узаконенный сын короля, адмирал

Верней (Анри де Бурбон, герцог де), ум. в 1682 г., незаконнорожденный сын Генриха IV, узаконенный принц

Вертамон (семейство де)

Вивонн (Луи-Виктор де Рошешуар, герцог де), умер в 1688 г., маршал

Вигарани (Гаспар), инженер-создатель машин для сцены

Вигарани (Шарль), сын предыдущего, инженер-создатель сценических машин

Вигарани (Лодовико), брат предыдущего, создатель машин для сцены

Вигуре (Мария Ванд он, жена Матюрена), отравительница

Виктор-Амадей II, умер в 1732 г., герцог Савойский

Виктория, умерла в 1901 г., королева Англии, императрица Индии

Виллар (Пьер, маркиз де), умер в 1698 г., посол

Виллар (Луи-Эктор, герцог де), умер в 1734 г., сын предыдущего, маршал

Виллар (Жанна-Анжелика Рок де Варанжевиль, жена маршала), умерла в 1763 г., супруга предыдущего

Виллар (Арман-Оноре, маркиз де), 1702 — 1770 гг., сын предыдущих, позже бригадный армейский генерал, герцог де Виллар, академик

Вилларсо (Луи де Морне, маркиз де), умер в 1691 г., капитан легкой кавалерии

Виллетт-Мюрсе (Филипп де Валуа, маркиз де), умер в 1707 г., генерал-лейтенант военно-морского флота

Виллетт-Мюрсе, см. Келюс (мадам де). Вильгельм I Молчаливый (Вильгельм Нассауский, принц Оранский, называемый), умер в 1584 г., статхаудер

Вильгельм III (Вильгельм Нассауский, принц Оранский, король Англии под именем), умер в 1702 г., правнук предыдущего, статхаудер

Вилькье, см. также Омон.

Вилькье (Луи-Мари-Виктор д'Омон, маркиз де), умер в 1704 г.

Вильруа (Никола де Невиль, герцог и маршал де), ум. в 1685 г., гувернер Людовика XIV, глава королевского совета

Вильруа (Франсуа де Невиль, герцог и маршал де), ум. в 1730 г., сын предыдущего, глава королевского совета, гувернер Людовика XV

Вильруа (Мария-Маргарита де КоссеБриссак, жена маршала де), умерла в 1708 г., супруга предыдущего

Вильруа (Луи-Никола де Невиль, герцог де), умер в 1734 г., сын предыдущих, генерал-лейтенант

Виниус, римский консул

Виньи (Альфред де), поэт

Вио (Теофиль де), ум. в 1626 г., поэт

Висконти, см. также Прими Висконти. Висконти (Аннибал, маркиз), умер в1747 г., фельдмаршал

Витри (Франсуа-Мари де Лопиталь, герцог де), умер в 1679 г.

Витт (Корнелиус Де), умер в 1672 г., бургомистр Дордрехта

Витт (Ян Де), умер в 1672 г., брат предыдущего, пенсионарий Голландии

Владислав IV, умер в 1648 г., король Польши

Вобан (Себастьен Лепретр, сеньор и маршал де), ум. в 1707 г., генеральный комиссар фортификаций

Вовнарг (Люк де Клапье, маркиз де), моралист

Вопоэ (Мелькиор, маркиз де), историк

Вожла (Клод Фавр де), умер в 1650 г., грамматик

Вольтер (Франсуа-Мари Аруэ, называемый), автор «Века Людовика XIV»

Вольтье (Франсуа), умер в 1652 г., врач короля

Воссиус (Исаак), умер в 1689 г., голландский историк

Вотье (Дени-Жан), алхимик

Врангель (Карл-Густав), ум. в 1676 г., граф де Салми, шведский генерал

Вуазен (Даниэль), умер в 1693 г., государственный советник

Вуазен (Даниэль-Франсуа), ум. в 1717 г., племянник предыдущего, министр и государственный секретарь, канцлер Франции

Вуазен (Екатерина Монвуазен, урожденная Деэй, называемая), умерла в 1680 г., отравительница

Вуазен (Мария-Маргарита Монвуазенназываемая), дочь и соучастница предыдущей

Вуатюр (Венсан), умер в 1648 г., поэт

Вьялар де Эре (Феликс), ум. в 1680 г., епископ-граф Шалона

Вюорден (Мишель-Анж, барон де), пропагандист

Вюртембергский (Карл, принц), генерал

Вюртембергский (Эберхард-Людвиг, герцог)

Габаре (Жан), умер в 1697 г., генерал-лейтенант военно-морского флота

Габриэль (Жак), архитектор

Габсбурги, см. Австрийский (дом).

Гайяр (преп. отец Оноре), иезуит, проповедник-священник

Гаксотт (Пьер), историк

Гален, греческий врач

Гальба (Сервий Сульпиций), римский император

Гамильтон (Энтони), ум. в 1719 г., полковник

Ганноверская (София, герцогиня)

Гарнье (Жан), ум. в 1705 г., художник

Гассион (Жан, граф де), умер в 1713 г., генерал-лейтенант

Гвиди (Доменико), скульптор

Гедеон, судья Израиля

Генего дю Плесси (Анри де), государственный секретарь

Гено (доктор)

Генриетта Французская (Генриетта

Мария, дочь Генриха IV, супруга Карла I Стюарта, называемая), умерла в1669 г., королева Англии

Генриетта Английская (Генриетта-Анна Стюарт, герцогиня Орлеанская«Мадам», называемая), умерла в 1670 г., дочь предыдущей

Генрих II, король Франции

Генрих III, король Франции

Генрих IV, король Франции и Наварры

Георг I, король Великобритании

Герберт (Артур, граф Торрингтон), умер в 1716 г., британский адмирал

Гете (Иоганн-Вольфганг фон), писатель

Гибур (аббат), недостойный священник

Гизы (дом), см. Лотарингский (дом).

Гиз (Анри Лотарингский, герцог де), умер в 1664 г.

Гиз (Луи-Жозеф Лотарингский, герцог де), умер в 1671 г., племянник предыдущего

Гиз (Елизавета Орлеанская, герцогиня де), умерла в 1696 г., супруга предыдущего

Гийо де Ламотт (Шарль), полевой маршал

Гийон (Жанна-Мария Бувье де Ламотт, дама), пропагандистка квиетизма

Гиппократ, греческий врач

Гито (Франсуа де Пешперу де), капитан гвардии

Гиш (Антуан V де Грамон, граф де), умер в 1725 г., маршал

Гоббс (Томас), философ

Гобино (Артур де), писатель-романист

Годе де Маре (Поль), епископ Шартра, советник мадам де Ментенон

Годо (Антуан), умер в 1672 г., епископ и академик

Голуэй (Анри де Массюэ, маркиз де Рювиньи, граф), ум. в 1720 г., гугенотский генерал на службе Англии

Гольнггейн-Готторпский (герцог)

Гомер, поэт

Гонди (дом)

Гонди (Жан-Франсуа де), умер в 1654 г., первый архиепископ Парижа

Гонди, см. также Рец.

Гонзага, см. также Мантуанский (герцог) и Пфальцская (Анна де Гонзага, принцесса).

Гонзага (Карло), герцог Мантуанский

Гонзага (Мария-Луиза де), принцесса Мантуанская, королева Польши

Госсо (аббат)

Готье (аббат)

Готье (Теофиль), писатель

Гоэсбриан (Луи-Венсан, маркиз де), умер в 1744 г., генерал-лейтенант

Грамон (Антуан Ш, герцог де), умер в 1678 г., маршал

Грамон (Антуан-Шарль, герцог де), умер в 1720 г., сын предыдущего, посол

Грамон (Елизавета Гамильтон, графиня де)

Грасиан (преп. отец Бальтазар), иезуит, моралист

Гремонвиль (командор де), ум. в 1686 г., дипломат

Гриньян (Франсуа Адемар де Монтей, граф де), генеральный наместник Прованса

Гриньян (Франсуаза-Маргарита де Севинье, графиня де), супруга предыдущего

Гроций (Гуго де Гроот, называемый), умер в 1645 г., юрисконсульт и гуманист

Гуго Капет, король Франции

Гурвиль (Жан Эро де), государственный советник

Густав III, король Швеции

Густав-Адольф, король Швеции

Гюйгенс (Христиан), умер в 1695 г., физик и астроном

Гюэ (монсеньор Пьер-Даниэль), умер в 1721 г., эрудит и прелат

Давид, царь еврейский, автор псалмов

Давир (господин), учитель рисования

Дагоберт I, король франков

Дама (дом)

Дане (Пьер), гуманист

Данжо (Филипп де Курсийон, маркиз де), ум. в 1720 г., мемуарист

Данжо (София-Мария Баварская, графиня де Левенпггейн, маркиза де), супруга предыдущего

Даниил, пророк

Даникан (Ноэль), умер в 1735 г., негоциант из Сен-Мало

Даникан, см. Филидор.

Даниэль (отец), историк

Дармштадтский (Георг, принц Гессен), умер в 1705 г., генерал на испанской службе

Дассье, инженер-кораблестроитель

Дасье (мадам Андре), урожденная Анна Лефевр, переводчица

Дебри (мадемуазель), комедиантка

Дежарден (Мартен Ван ден Богаэрт, называемый Мартен), скульптор

Дезалье (Антуан), владелец книжной лавки

Дезейе (Клод де Вен), умерла в 1687 г., девица-компаньонка

Дезюрсен (Флавио Орсини, герцог Браччиано, называемый принц), умер в 1698 г.

Дезюрсен (Анна-Мария де Латремуй, принцесса), умерла в 1722 г., супруга предыдущего

Декарт (Рене), умер в 1650 г., философ

Декло, епископ

Делаланд (Мишель-Ришар), ум. в 1726 г., суперинтендант камерной музыки

Деларю (преп. отец Шарль), иезуит, проповедник

Дёллингер (Иоганн-Игнаций фон), теолог

Демадри, умер в 1699 г., интендант

Демаре (Никола), ум. в 1721 г., племянник Кольбера, министр и генеральный контролер

Демаре (Мадлена Бешамей, супруга Никола), умерла в 1725 г.

Демья (Шарль), ум. в 1689 г., каноник

Деон (Мишель), писатель

Дженкинс, историк флота

Дийон (Артур, граф), умер в 1733 г., полевой маршал

Диккенс (Чарлз), романист

Добентон (преп. отец Гийом), иезуит, духовник Филиппа V

Донгуа (Жан), главный секретарь суда

Донно де Визе (Жан), умер в 1710 г., публицист и пропагандист

Дорбе (Франсуа), умер в 1697 г., архитектор

Дофин, см. Монсеньор, Бургундский, Бретонский и Людовик XV.

Дофина, см. Мария-Анна-Хрисгина-Виктория Баварская и Бургундская (герцогиня).

Дре (мадам Филипп де, урожденная Екатерина-Франсуаза Сенто)

Дре д'Обрей (Антуан), умер в 1666 г., главный судья превотства, отравлен

Дре д'Обрей (мадам Антуан), супруга предыдущего

Дре д'Обрей (Антуан П), умер в 1670 г., сын предыдущего, главный судья превотства, отравлен

Дре д'Обрей (Франсуа), умер в 1670 г., брат предыдущего, советник Парламента, он также был отравлен

Дюан, юрист

Дюбрей (преп. отец), ораторианец

Дюбуа (Жан), каноник

Дюбуа (Мари), камердинер короля

Дюбур (Леонор-Мари дю Мен, граф), маршал

Дюбюиссон, см. Лесаж.

Дювосель (Луи), янсенист

Дюгеклен (Бертран), коннетабль

Дюге-Труэн (Рене), ум. в 1736 г., генерал-лейтенант военно-морского флота

Дюканж (Шарль дю Френ), ум. в 1688 г., эрудит

Дюкасс (Жан-Батист), умер в 1715 г., кавалер Золотого руна, генерал

лейтенант военно-морского флота

Дюкен (Абраам), ум. в 1688 г., генерал-лейтенант военно-морского флота

Дюкен-Гиттон (Абраам), умер в 1724 г., племянник предыдущего, генерал-лейтенант военно-морского флота

Дюкен-Моннье (Абраам-Луи), умер в 1726 г., другой племянник великого Дюкена, командир эскадры

Дюклерк (Жан-Франсуа), капитан фрегата

Дюлюд (Анри де Дайон, герцог), умер в 1635 г., начальник артиллерии Франции

Дюма-отец (Александр), романист

Дюмезиль (Жорж), историк и филолог

Дюнуа (Жан, граф де), умер в 1468 г., бастард Орлеанский

Дюплесси-Прален (Сезар, герцог де Шуазель, граф), умер в 1675 г., маршал

Дюрас (Жак-Анри де Дюрфор, герцог де), маршал

Дюрур (Антуан), умер в 1670 г., главарь банд

Дюрур (Клод-Мария дю Гаст д'Артиньи, графиня)

Дюрфор, см. Дюра и Лорж.

Дюшатле (Антуан-Шарль, маркиз), умер в 1720 г., генерал-лейтенант

Дюшела (Франсуа Англад де Ланглад), умер в 1702 г., старший священник в Севеннах

Дюшен (Андре), юрисконсульт

Евгений (Евгений-Франсуа Савойский-Кариньяно, называемый принц), умер в 1736 г., фельдмаршал

Екатерина II, императрица России

Екатерина Медичи, королева Франции

Елизавета-Шарлотта Баварская, см. Мадам Пфальцская принцесса.

Жан Эд (святой), ум. в 1680 г., основатель конгрегации

Жан-Батист де Ласаль (святой), умер в 1719 г., основатель конгрегации братьев Христианских школ

Жансон (Туссен де Форбен, кардинал де), главный капеллан, посол

Жевр (Леон Потье, герцог де Трем, называемый герцог де), умер в 1704 г., губернатор Парижа 398

«Железная маска», см. Маттиоли.

Женевьева (святая)

Жильбер де Вуазен (Пьер VI), умер в 1769 г., докладчик в Государственном совете

Жирарде (Рауль), историк

Жирардон (Франсуа), умер в 1715 г., скульптор

Жиро (Марсель), историк

Життар (Даниэль), умер в 1686 г., архитектор

Жодле (Жюльен Бедо, называемый), умер в 1660 г., актер

Жоли (Ги) мемуарист

Жоли (монсеньор), епископ

Жоли де Флери (Гийом-Франсуа), умер в 1756 г., королевский адвокат

Жоллье (Луи), умер в 1700 г., исследователь

Жуайез (Жан-Арман де), умер в 1710 г., маршал

Жуайез (Луи Лотарингский, герцог де), ум. в 1654 г., главный камергер

Жубер (Жан), миниатюрист

Журдан де Ласаль (Бернар), учитель игры на гитаре

Жюанне (преп. отец де), ораторианец

Жюльен (Жак де), генерал-лейтенант

Жюрьё (пастор Пьер), полемист

Зеллер (Гастон), историк

Зоровавель, восстановитель Иерусалимского храма

Иаков, библейский патриарх

Ибервиль (Пьер Лемуан д'), умер в 1706 г., капитан корабля

Игнаций де Лойола (святой), основатель ордена Иисуса (иезуитов)

Иероним (святой), Отец Церкви

Иисус Навин, судья Израиля

Инар (Луи), владелец мануфактуры

Инес де Кастро, инфанта Португалии, «мертвая королева»

Иннокентий X (Джамбаттиста Памфили, Папа), ум. в 1655 г.

Иннокентий XI (Бенедетто Одескальки, блаженный, Папа), умер в 1689 г.

Иннокентий XII (Антонио Пиньятелли, Папа), умер в 1700 г.

Иоанн Евангелист (святой), апостол

Иоанн Климакос (святой), аскет

Иоанн Креститель (святой), пророк

Иов, библейский патриарх

Иоганн-Вильгельм-Иосиф, Пфальцский курфюрст

Иосиф (Флавий), еврейский историк

Иосиф I, умер в 1711 г., император

Иосиф II, умер в 1790 г., император

Исав, библейский патриарх

Йоркский (герцог), см. Яков II.

Кавалли (Франческо), композитор

Кавалье (Жан), глава камизаров

Кавелье де Ласаль (Рене-Робер), ум. в 1687 г., исследователь Луизианы

Кадо (Никола), владелец мануфактуры

Калльер (Франсуа де), умер в 1717 г., посол

Кальвин (Жан), реформатор

Камаре (преп. отец)

Кампанелла (преп. отец Томмазо), философ, доминиканец-монах

Кани (Мишель II де Шамийяр, маркиз де), умер в 1716 г., сын и преемник государственного секретаря

Канияк (Жак-Тимолеон де Бофор, маркиз де), дворянин-грабитель

Капрара (Альнеас Сильвиус, граф де), умер в 1704 г., генерал

Кара Мустафа, умер в 1683 г., великий визирь

Карем (господин де), инженер

Кариньяно (Мария де Бурбон-Суассон, супруга Тома-Франсуа Савойского, принца де), умерла в 1692 г.

Кариньяно (Луиза Савойская), дочь предыдущих

Каркави (Пьер), математик

Карл Великий, император

Карл V, король Франции

Карл VI, король Франции

Карл VII, король Франции

Карл VIII, король Франции

Карл V, император

Карл VI, 1685 — 1740 гг., эрцгерцог, претендент на трон Испании под именем Карла III, затем император

Карл I, умер в 1649 г., король Англии

Карл II, ум. в 1685 г., сын предыдущего, король Англии

Карл II, умер в 1700 г., король Испании

Карл XI, умер в 1697 г., король Швеции

Карл XII, умер в 1718 г., сын предыдущего, король Швеции

Карл IV, умер в 1675 г., герцог Лотарингский

Карл V Леопольд, умер в 1690 г., племянник и наследник предыдущего, генерал, герцог Лотарингский

Карл Смелый, герцог Бургундский

Карл-Людвиг, ум. в 1680 г., Пфальцский курфюрст

Карл II, ум. в 1685 г., сын предыдущего, Пфальцский курфюрст

Карл Мартелл, майордом

Карло Борромео (святой), архиепископ Милана

Карретье (Кристиан), составитель родословных

Кассар (Жак), ум. в 1740 г., капитан корабля

Кассий, убийца Цезаря

Кассини (Жан-Доминик), умер в 1712 г., астроном

Кастель-Родриго (маркиз де), губернатор Нидерландов

Катина (Никола де), маршал

Като (мадемуазель), горничная

Катон Старший (Марк Порций Катон, называемый), моралист

Каффьери (Филипп), бронзировщик

Квириний, римский губернатор Сирии

Келлеры (Иоганн-Бальтазар и Иоганн-Якоб), литейщики

Келюс (Марта де Мюрсе, графиня де), племянница мадам де Ментенон

Кенель (преп. отец Паскье), ум. в 1719 г., теолог

Кенке (преп. отец), театинец, проповедник

Кёпрюлю (Ахмет), умер в 1676 г., великий визирь

Кёпрюлю (Мехмед), см. Кёпрюлю (Ахмет). Киджи (Флавио), кардинал, легат

Киджи, см. Александр VII.

Кино (Филипп), умер в 1688 г., поэт и либреттист

Кинси (Жозеф Севен, шевалье де), мемуарист

Клаузевиц (генерал Карл фон), теоретик стратегии

Клермон-Тоннерры (дом)

Климент IX (Джулио Роспильози, Папа), умер в 1669 г.

Климент X (Эмилио Альтьери, Папа), умер в 1676 г.

Климент XI (Джанфранческо Альбани, Папа), умер в 1721 г.

Кокто (Жан), поэт

Коле (Этьен-Франсуа де), епископ Памье

Колиньи (граф Жан де), умер в 1686 г., генерал-лейтенант

Колонна (коннетабль Лоренцо Онофрио), неаполитанский вельможа

Колонна (супруга коннетабля), см. Манчини (Мария).

Кольбер, см. также Бленвиль, Круасси, Сеньеле, Торси, Вилласер.

Кольберы де Сеньеле (дом)

Кольбер де Вандьер (Никола), государственный советник по королевской грамоте

Кольбер (Жан-Батист), умер в 1683 г., сын предыдущего, министр, государственный секретарь, генеральный контролер, суперинтендант строительства

Кольбер де Круасси (Шарль-Жоашен), племянник предыдущего, епископ Монпелье

Кольбер де Террон (Жан), умер в 1684 г., главный интендант военно-морского флота

Комптон (Генри), умер в 1713 г., епископ Лондона

Конде (дом Бурбонов)

Конде (Анри де Бурбон, принц де), умер в 1646 г., принц крови, глава советов во время регентства Марии Австрийской

Конде (Шарлотта-Маргарита де Монморанси, принцесса де), умерла в 1650 г., супруга предыдущего, крестная мать Людовика XIV

Конде («Месье принц» Людовик II Бур

бон, герцог Энгиенский, затем принц де), умер в 1686 г., сын предыдущих, первый принц крови, знаменитый полководец, прозванный «Великим Конде»

Конде (Анри-Жюль Бурбон, принц де), умер в 1709 г., сын предыдущего, первый принц крови

Константин I Великий, римский император

Контад (Жорж-Гаспар де), умер в 1735 г., генерал-лейтенант

Контарини (Алоизио), венецианский посол

Конти (дом Бурбонов)

Конти (Арман Бурбон-Конде, принц де), умер в 1666 г., брат великого Конде, глава Фронды

Конти (Луи-Арман I Бурбон, принц де), умер в 1685 г., сын предыдущего

Конти (Мария-Анна Бурбон, Мадемуазель де Блуа I, принцесса де), умерла в 1739 г., супруга предыдущего

Конти (Франсуа-Луи Бурбон, принц де), умер в 1709 г., деверь предыдущей, напрасно призванный на польский трон

Конти (Мария-Терезия Бурбон-Конде, принцесса де), умерла в 1732 г., супруга предыдущего

Конти (Луи-Арман II Бурбон, принц де), умер в 1727 г., сын предыдущих

Конфуций, философ

Конье (аббат Луи), историк Пор-Рояля

Корвизье (Андре), историк

Корд ему а (Жеро де), академик

Корне (Никола), умер в 1663 г., теолог

Корнель (Пьер), умер в 1684 г., драматург

Корнель (Тома), умер в 1709 г., брат предыдущего, драматург

Короли-лодыри

Корреджо (Антонио Аллегри, называемый), художник

Косм (дом), фельянец, проповедник

Котт (Робер де), умер в 1735 г., архитектор

Коттар (Пьер), архитектор

Коэтлогон (Ален-Эмманюэль, маркиз де), умер в 1730 г., вице-адмирал

Креки (Шарль III, герцог де), умер в 1687 г., первый комнатный дворянин, посол

Креки (Анна-Арманда де Сен-Желе де Лансак, герцогиня де), умерла в 1709 г., супруга предыдущего

Креки (Франсуа, маркиз де), умер в 1687 г., деверь предыдущей, маршал

Кристиан V, король Дании

Кроза (Антуан), финансист

Кромвель (Оливер), умер в 1658 г., лорд-протектор

Кромвель (Ричард), сын и наследник предыдущего

Кронстрем (Даниэль, барон), секретарь шведского посольства, любитель живописи

Круасси, см. также Кольбер.

Круасси (Шарль Кольбер, маркиз де), ум. в 1696 г., министр и гос. секретарь министерства иностранных дел

Куазевокс (Антуан), ум. в 1720 г., скульптор

Куален (дом дю Камбу де)

Куален (Арман дю Камбу, герцог де), умер в 1702 г.

Куален (монсеньор Анри-Шарль дю Камбу де), умер в 1732 г., сын предыдущего, епископ Меца

Куапель (Антуан), умер в 1722 г., художник

Куперен, называемый Великим, (Франсуа), умер в 1733 г., композитор

Куртанво (Мишель-Франсуа Летелье де Лувуа, маркиз де), умер в 1721 г., сын и преемник Лувуа

Куртиль де Сандра (Гасьен), ум. в 1712 г., пропагандист

Кусту, скульпторы

Куччи (Доменико), бронзировщик

Лабрифф (Арно де), интендант

Лабрусс (мадам Элизабет), философ и историк

Лабрюйер (Жан де), умер в 1696 г., моралист

Лабуле (Жак де), губернатор Экзиля

Лабурдонне (дом де)

Лавальер (Жан-Франсуа де ЛабомЛеблан, маркиз де), умер в 1676 г., полевой маршал

Лавальер (Габриэль Гледе Лакосгарде, маркиза де), супруга предыдущего

Лавальер (Луиза-Франсуаза де Лабом-Леблан, герцогиня де Вожур и де), умерла в 1710 г., золовка предыдущей, фаворитка короля, затем монашка-кармелитка под именем сестры Луизы от Милосердия

Лаварден (Анри-Шарль де Бомануар, маркиз де), ум. в 1705 г., посол

Лаваренц (Жан де), романист

Лависс (Эрнест), историк

Лаврийер (Луи-Фелипо, маркиз де), ум. в 1725 г., государственный секретарь, занимающийся делами протестантской религии

Лагранж (Шарль Варле де), ум. в 1692 г., комедиант

Лакентини (Жан де), садовод-агроном

Лакомб (преп. отец), монах ордена варнавитов

Лакус, римский префект

Ламартин (Альфонс де), поэт

Ламбер (Анна-Терезия де Маргена де Курсель, маркиза де), писательница

Ламбер де Ториньи (Жан-Батист), президент

Лами (преп. отец Бернар), ораторианец

Ла Мирандола (Франческо-Мария Пико, герцог де), умер в 1747 г., союзник Филиппа V

Ламотт Левейе (Франсуа Левейе де Ламотт, называемый), умер в 1672 г., гуманист, воспитатель Монсеньора

Ламотт-Уданкур (Анри де), ум. в 1684 г., прелат

Ламотт-Уданкур (Филипп, герцог де Кардоны, маршал де), ум. в 1657 г., брат предыдущего

Ламотт-Уданкур (Шарль, граф де), ум. в 1728 г., племянник предыдущих, генерал-лейтенант

Ламуаньон, см. также Бавиль.

Ламуаньон (Гийом), ум. в 1677 г., первый президент

Ламуаньон (Кретьен-Франсуа де), умер в 1709 г., сын предыдущего, королевский адвокат

Ламуаньон (Мария-Жанна Вуазен, супруга президента), супруга предыдущего

Ланжерон (Жозеф Андро, маркиз де), умер в 1711 г., генерал-лейтенант военно-морского флота

Ланкло (Анна, называемая Нинон де), умерла в 1705 г., эпикурейка

Лансак (Франсуаза де Сувре, маркиза де), гувернантка маленького Людовика XIV

Лансело (Клод), умер в 1695 г., грамматик, отшельник

Лаогетт (Шарль Фортен, маркиз де), генерал-лейтенант

Лапорт (Пьер де), умер в 1680 г., первый комнатный слуга короля, мемуарист

Ларейни (Габриэль-Никола де), умер в 1709 г., наместник полиции

Лароз (Жан-Батист де), художник

Ларошфуко (дом де)

Ларошфуко, см. также Ли анкур и Руа. Ларошфуко (Франсуа VI, герцог де), ум. в 1680 г., фрондер и моралист

Ларошфуко (Франсуа VII, принц де Марсийяк, затем герцог де), умер в 1714 г., сын предыдущего, друг короля, обер-егермейстер

Ларошфуко (Франсуа VIII, герцог де Ларошгийон, затем герцог де), умер в 1728 г., сын предыдущего, полевой маршал, обер-егермейстер

Ласерда (дон Франсиско де), испанский адмирал

Лассюранс (Пьер Кайго де), архитектор

Латремуй (дом де)

Латур (преп. отец д'Аререс де), ораторианец

Латур д'Овернь, см. Буйон и Тюренн. Лафайетт (Луиза де Мотье де), монахиня

Лафайетг (Мария-Мадлена Пьош де Лавернь, графиня де), ум. в 1692 г., романистка и мемуаристка

Лафейяд (Франсуа д'Обюссон, герцог де Роанне, маршал де), умер в 1691 г., инициатор создания площади Побед

Лафейяд (Луи д'Обюссон, герцог де Роанне, называемый герцог де), умер в 1725 г., сын предыдущего, маршал Франции, потерпевший поражение в 1706 г. в Турине

Лаферте-Сентерр (Анри, герцог де), ум. в 1681 г., маршал

Лаферте-Сентерр (Мадлена д'Анжан, герцогиня де), умерла в 1714 г., супруга предыдущего

Лаферте (Анри-Франсуа де ЛафертеСентерр, герцог де), ум. в 1703 г., сын предыдущих, генерал-лейтенант

Лафонтен (Жан де), умер в 1695 г., поэт

Лафосс (Шарль де), умер в 1716 г., художник

Лаццарини (господин), виолончелист

Лашез (преп. отец Франсуа д'Экс де), умер в 1709 г., иезуит, духовник короля

Лебе (Жан), учитель каллиграфии

Лебре (Карден), юрисконсульт

Лебрен (Шарль), умер в 1690 г., первый художник короля, директор «Гобеленов»

Лебу (Гийом), религиозный оратор, епископ Дакса

Лев X, Папа

Лево (Луи), умер в 1670 г., архитектор

Легаль (Франсуа-Рене, называемый бароном, а затем маркизом де), умер в1724 г., генерал-лейтенант

Легра (монсеньор Симон), епископ Суассона

Легро (Пьер), скульптор

Ледюк (Габриэль), архитектор

Лежандр (аббат Луи), секретарь архиепископа Арле

Лежандр де Сент-Обен (Гаспар-Франсуа), ум. в 1740 г., интендант

Лейбниц (Готфрид-Вильгельм), умер в 1716 г., философ

Лекамю (господин), учитель счета

Лекуанье (Жак), президент, носящий круглую судейскую шапочку

Лелоррен (Робер), скульптор

Лемерсье (Жак), умер в 1660 г., архитектор

Леметр (Антуан), умер в 1658 г., отшельник

Леметр де Саси (Луи-Исаак), умер в 1684 г., брат предыдущего, отшельник, переводчик Библии

Леметр де Серикур (Симон), ум. в 1650 г., брат предыдущих, отшельник

Лемуан (Франсуа), художник

Лемюэ (Пьер), умер в 1669 г., архитектор

Ленобль (Эсташ), пропагандист

Ленотр (Андре), ум. в 1700 г., садовод

Леонар из Сент-Катрин (преп. отец), иезуит

Леонгр (Этьен), скульптор

Леопольд I, умер в 1705 г., император

Леопольд, умер в 1729 г., герцог Лотарингский

Лепелетье (семейство)

Лепелетье (Клод), умер в 1711 г., прево торговцев (купеческий старшина), генеральный контролер, министр

Лепелетье де Сузи (Мишель), умер в 1725 г., брат предыдущего, интендант Фландрии Валлонской, генеральный директор фортификаций

Лепотр (Пьер), скульптор

Лерагуа (аббат), историк

Лерк (барон), датский дипломат

Леркаро (Франческо Марио), дож Генуэзский

Леру (тетушка), «ведьма»

Леруа (Катерина), поставщица ядов

Лесаж (Адам Кере или Кобре, наз. Дюбюиссон, наз. «аббат»), маг

Летелье (преп. отец Мишель Телье или), ум. в 1719 г., иезуит, духовник короля

Летелье, см. также Барбезье, Куртанво и Лувуа.

Летелье (Мишель), умер в 1685 г., генеральный секретарь военного ведомства, министр, канцлер Франции

Летелье (Шарль-Морис), умер в 1710 г., сын предыдущего, архиепископ Реймса

Летелье де Лувуа (дом)

Леферон (Маргарита Гайяр, жена президента Жерома I)

Лианкур (Роже дю Плесси, герцог де Ларошгийон, называемый герцог де), умер в 1674 г.

Линьери (Жозеф д'Эпине, маркиз де), умер в 1693 г., полевой маршал

Линьи (Мадлена де Сент-Аньес де), аббатиса

Лионн (Гюг де), умер в 1671 г., министр и государственный секретарь министерства иностранных дел

Листер (Мартин), натуралист

Лозен (Антуан Нонпар де Комон, герцог де), умер в 1723 г., генерал-лейтенант, тайно женился приблизительно в 1681 г., на старшей Мадемуазель

Ломбар (преп. отец), иезуит, проповедник

Ломени, см. Бриенн.

Лонгвиль (дом Орлеанский)

Лонгвиль (Анри II Орлеанский, герцог де), умер в 1663 г., потомок Карла V и де Дюнуа, фрондер

Лонгвиль (Анна-Женевьева де БурбонКонде, герцогиня де), умерла в 1679 г., супруга предыдущего, фрондерка, покровительница Пор-Рояля

Лонгвиль (преп. отец Жан Луи-Шарль, аббат Орлеанский), умер в 1694 г., сын предыдущих, иезуит

Лонгвиль (Шарль-Пари Орлеанский, граф де Сен-Поль, герцог де), умер в 1672 г., брат предыдущего

Лонгвиль (Шарль-Луи Орлеанский, шевалье де), умер в 1688 г., узаконенный сын предыдущего

Лоне (Никола де), умер в 1727 г., директор Монетного двора

Лоренцо Великолепный (Лоренцо Медичи, называемый), правитель Флоренции и знаменитый меценат

Лорж (Ги-Альдон де Дюрфор, герцог де), маршал

Лотарингские, см. также Арманьяк, Карл IV, Карл V Леопольд, Шеврёз, Эльбёф, Гиз, Аркур, Жуайез, Леопольд, Майен, Меркёр.

Лотарингский (дом)

Лотарингский (Филипп ЛотарингскийАрманьяк, называемый шевалье), умер в 1702 г.

Лотарингские (принцессы)

Луазо (Шарль), юрист

Лувиль (Шарль-Огюст д'Аллонвиль, маркиз де), умер в 1731 г., советник Филиппа V

Лувуа (Франсуа-Мишель Летелье, маркиз де), ум. в 1691 г., министр, гос. секретарь, занимающийся делами военного ведомства, суперинтендант почт и почтовых станций, суперинтендант строительства

Луиза де Марийяк (святая), умерла в 1660 г., трудилась вместе с Венсаном де Полем

Луи-Мари Гриньон де Монфор (святой), ум. в 1716 г., народный проповедник, основатель конгрегаций

Луи-Филипп I, король французов

Лука (святой), евангелист

Людовик IX (святой), король Франции

Людовик XI, король Франции

Людовик XII, король Франции

Людовик ХIII, ум. в 1643 г., король Франции

Людовик XV, третий сын герцога Бургундского, родился в 1710 г., герцог Анжуйский, четвертый Дофин в 1712 г., король Франции с 1715 по 1774 г.

Людовик XVI, король Франции

Людр (Мария-Елизавета де), умерла в1726 г., любовница короля

Люин (Луи-Шарль д'Альбер, герцог де), фрондер

Люин (Шарль-Филипп д'Альбер, герцог де), умер в 1758 г., мемуарист

Люксембургский (Франсуа-Анри де Монморанси-Бутвиль, герцог), ум. в 1695 г., маршал Франции, прозванный «обойщиком собора Парижской Богоматери»

Люлли (Жан-Батист), ум. в 1687 г., суперинтендант и композитор камерной музыки

Лютер (Мартин), реформатор

Мабильон (дом Жан), умер в 1707 г., эрудит бенедиктинец

Магдалина, см. Мария-Магдалина.

Магон де Лаланд, негоциант в Сен-Мало

Магонтье дю Клоре (Пьер), капитан

Магонтье дю Клоре (Жан), племянник предыдущего, лейтенант

Магонтье де Лабордери (Пьер), брат предыдущего, прапорщик

Магонтье де Лакомб (Ирьекс де), брат предыдущего, капитан, получивший дворянство

Магонтье де Лобани (Франсуа), брат предыдущих, капитан, получивший дворянство

Мадайян (Жан-Батист де), моралист

Мадам (Генриетта-Анна, первая супруга Филиппа I, герцога Орлеанского, называемая), см. Генриетта Английская. Мадам Пфальцская (Елизавета-Шарлотга Баварская, вторая супруга того же Филиппа I, называемая)

Мадемуазели, дочери Гастона Орлеанского

Мадемуазель (Анна-Мария-Луиза Орлеанская, герцогиня де Монпансье, называемая старшей), умерла в 1693 г., дочь Гастона Орлеанского, двоюродная сестра Людовика XIV, тайно бракосочетавшаяся с герцогом де Лозеном

Мазарини (Джулио, кардинал), умер в 1661 г., главный министр, крестный отец Людовика XIV

Мазарини (Шарль-Арман де Лапорт, маркиз де Ламейре, герцог), умер в

1713 г., племянник предыдущего, губернатор Альзаса

Мазель (Абраам), глава камизаров

Майе-Брезе (Арман де), ум. в 1646 г., герцог де Фронсак, суперинтендант навигации

Майордомы

Макиавелли (Никколо), политический писатель

Маккавеи (братья), начальники в Израиле

Максимилиан I, умер в 1651 г., Баварский курфюрст

Максимилиан II Эммануил, ум. в 1726 г., внук предыдущего, Баварский курфюрст, недолговечный правитель части Нидерландов

Малезье (дом)

Малерб (Франсуа де), поэт

Мальборо (Джон Черчилль, герцог), ум. в 1722 г., главнокоманд. британской армией

Мальборо (Сарра, герцогиня), супруга предыдущего, доверенное лицо королевы Анны

Мальбранш (преп. отец Никола де), умер в 1715 г., ораторианец, философ

Маннури (Пьер), священник

Мансар (Франсуа), умер в 1666 г., архитектор

Мансар, см. также Ардуэн-Мансар. Мантуанский (Фердинанд-Карл IV Гонзага, герцог), умер в 1708 г.

Манчини, см. также Буйон, Колонна, Невер, Суассон.

Манчини (семейство)

Манчини (Иеронима), урожденная Мазарини, ум. в 1656 г., сестра кардинала

Манчини (Мария, супруга коннетабля Колонна), дочь предыдущей; влюбленная в Людовика XIV 87 —

Манчини (Олимпия), сестра предыдущей, см. Суассон (графиня де).

Манчини (Паоло), умер в 1652 г., брат предыдущих

Манчини (Филипп), брат предыдущих, см. Невер (герцог де).

Маньи (Доминик),ум. в 1730 г., танцор

Маргарита Буржуа (святая), основат-ца конгрегации Сестер Богоматери

Маргарита от Святых Даров (Маргарита Париго, в монашестве), кармелитка

Маргарита-Мария-Алакок (святая), умерла в 1690 г., ревностно поклонявшаяся сердцу Христову или Святому Сердцу

Маргарита-Терезия Австрийская, супруга императора Леопольда

Маре (Марен), виолист

Марен (Дени), интендант финансов

Марешаль (Жорж), умер в 1736 г., первый хирург

Мариво (Пьер Карле де Шамблен де), писатель

Мариетг (аббат Франсуа), скомпрометировавший себя в деле о ядах

Марийяк, см. также Луиза де Марийяк (святая).

Марийяк (Мишо де), умер в 1632 г., хранитель печатей

Марийяк (Рене де), ум. в 1719 г., правнук предыд., интендант в Пуатье, где проводит операции, наз. «драгонадами», государственный советник

Марион (Марсель), историк

Мариотт (Эдм), физик

Мария (Пресвятая Богородица), мать Христа

Мария II Стюарт, умерла в 1694 г., дочь Якова II, супруга Вильгельма III, королева Англии

Мария де Валле, монашка

Мария Медичи, королева Франции

Мария-Анна Австрийская, ум. в 1696 г., вдова Филиппа IV и регентша Испании

Мария-Анна-Хрисгина-Виктория Баварская, умерла в 1690 г., Мадам Дофина (супруга Монсеньора)

Мария-Антуанетта Австрийская, супруга Максимилиана II Эммануила Баварского

Мария-Магдалина, знаменитая раскаявшаяся грешница

Мария-Терезия Австрийская, умерла в 1683 г., королева Франции, супруга Людовика XIV

Мария-Терезия Французская, 1667—1672 гг., дочь предшествующей

Мария-Терезия Австрийская, умерла в 1780 г., дочь Карла VI, императрица

Марк Аврелий, римский император и философ

Марке(Пьер де), умер в 1662 г., архиепископ

Маркетт (преп. отец Жак), исследователь

Маркиан, восточный император

Маро (Жан), архитектор

Марсель (Этьен), купеческий старшина

Марсен (Фердинанд, граф де), маршал

Марси (братья), скульпторы

Марсийяк, см. Ларошфуко.

Марцелл (Клавдий), противник Цезаря

Маскарон (преп. отец Жюль), умер в 1703 г., ораторианец, проповедник, прелат

Массийон (преп. отец Жан-Батист), умер в 1742 г., ораторианец, проповедник, прелат

Массон (Фредерик), историк

Матель (досточтимая Жанна Шезар де), основательница конгрегации Воплощенного Слова

Маттиоли (Эрколе, граф), умер в 1703 г., секретный агент

Машо (Луи-Шарль де), умер в 1750 г., интендант коммерции

Машо д'Арнувиль (Жан-Батист де), сын предыдущего, министр и генеральный контролер во времена Людовика XV

Машо-Бельмон (господин де), командир корабля

Медави (Жак-Леонор Руксель де Грансе, граф де), умер в 1725 г., маршал

Медичи (Джованни), кондотьер

Медичи (дом)

Медичи, см. также Екатерина Медичи, Лоренцо Великолепный, Мария Медичи.

Мезре; см. Эд.

Мезьер (Эжен-Мария де Бетизи, маркиз де), ум. в 1721 г., генерал-лейтенант

Мейер (Жан), историк

Мелани (Атто), кастрат

Мелло (дом Франческо де), генерал испанский

Мем (Жан-Антуан де), умер в 1723 г., первый президент

Мем, см. также Аво.

Мен (Луи-Опост Бурбонский, незаконный сын короля Людовика XIV и мадам де Монтеспан, герцог дю), умер в 1736 г., узаконенный принц, большой знаток артиллерийского дела

Мен (Анна-Луиза-Бенедикта Бурбон-Конде, герцогиня дю), ум. в 1753 г., супруга предыдущего

Мен де Фер (Анри де Тонти, называемый), исследователь

Менестрие (преп. отец Клод-Франсуа) умер в 1705 г., иезуит, специалист в области геральдики

Ментенон (мадам Поль де Скаррон, урожденная Франсуаза д'Обинье, маркиза де), ум. в 1719 г., тайная супруга Людовика XIV

Меньяр де Берньер (Шарль-Этьен де), интендант

Мере (Антуан Гомбо, шевалье де), умер в 1690 г., разработал теорию о «благовоспитанном человеке»

Меренвиль (Франсуа де Монтье, граф де), умер в 1672 г., генерал-лейтенант

Меренвиль (Маргарита де Лажюжи, графиня де), жена предыдущего

Мерсенн (отец Марен), умер в 1645 г., ученый

Мерси (Франц, барон фон), умер в 1645 г., фельдмаршал

Мерси (Клавдий-Флоримон, граф де), умер в 1734 г., внук предыдущего, фельдмаршал

Месье (Филипп, герцог Анжуйский, затем (1660 г.) герцог Орлеанский, брат Людовика XIV, называемый по этому титулу), умер в 1701 г.

Месье, см. также Орлеанский (Гастон). Метуэн (сэр Джон), умер в 1706 г., британский дипломат

Меценат, римский всадник, друг императора Августа, покровительствовавший литературе и искусствам

Миликус, античный оружейщик

Милле, кучер

Минье (Опост), историк

Миньяр (Пьер), умер в 1695 г., художник

Миромениль (семейство Гю де)

Миромениль (Гю, маркиз де)

Миромениль (Гю, шевалье де), брат предыдущего, полковник

Мишле (Жюль), историк

Моденская (Мария де), супруга Якова II, королева Англии

Моденский (Ринальдо д'Эсте, герцог), умер в 1737 г., кардинал

Моисей, пророк и законодатель

Моле (семейство)

Моле (Матъе), умер в 1656 г., хранитель печатей

Моле (Луи-Мари, шевалье де), умер в 1720 г., полковник

Молина (преп. отец Луис), ум. в 1600 г., иезуит, теолог-казуист

Молинос (Мигель де), умер в 1696 г., теолог, рассуждавший о «чистой любви»

Мольер (Жан-Батист Поклен, называемый), умер в 1673 г., автор драм, комедий, друг короля Людовика XIV

Монако (Луи Гримальди, герцог де Валентинуа, принц де), ум. в 1701 г., посол

Монбазон (Мария д'Авогур Бретонская, герцогиня де), умерла в 1657 г.

Монклар (Жозеф де Пон де Гимера, барон де), умер в 1690 г., командующий в Эльзасе

Монморанси (дом де)

Монморанси-Бутвиль (Франсуа III де Монморанси, называемый граф де), умер в 1627 г., дуэлянт

Монморанси-Бутвиль, см. также Люксембургский.

Монмут (Джеймс Скотт, герцог), умер в 1685 г., заговорщик

Моне (Бернар)

Монсеньор (Людовик Французский, Великий Дофин, называемый), умер в1711 г., сын Людовика XIV

Монталь (Шарль де Монтазольнен, граф де), умер в 1698 г., генерал-лейтенант

Монтекукколи (Раймондо, принц), умер в 1680 г., фельдмаршал

Монтень (Мишель, сеньор де), моралист

Монтерлан (Анри Миллон де), писатель

Монтескье (Шарль де Секонда, президент де), писатель

Монтескью (Пьер де), умер в 1725 г., маршал

Монтеспан (Луи-Анри де Пардайян де Гондрен, маркиз де), умер в 1702 г.

Монтеспан (Франсуаза [Атенаис] де Рошешуар-Мортемар), маркиза, умерла в 1707 г., супруга предыдущего, фаворитка Людовика XIV

Монтозье (Шарль де Сент-Мор, герцог де), умер в 1690 г., гувернер Монсеньора

Монтозье (Жюли д'Анжен, герцогиня де), ум. в 1671 г., супруга предыдущего

Монтревель (Никола-Опост де Лабом, маркиз де), умер в 1716 г., маршал

Мопу (Рене II де), президент

Мор (преп. отец), ораторианец, проповедник

Морен (Жан-Батист), астроном

Морне (семейство де)

Мортемар (Луи де Рошешуар, герцог де), умер в 1688 г., командующий галерами

Мортемар (Мария-Анна Кольбер, герцогиня де), супруга предыдущего

Моттевиль (Франсуаза Ланглуа, дама де), мемуаристка

Муан (Мария-Кристина)

Мулай-Исмаил, султан Марокко

Мунье (Ролан), историк

Мур (пастор Самюэль), историк, писавший о протестантизме

Мэхэн (адмирал Альфред Тэйер), историк флота

Навай (Пьер-Луи де Монто-Бенак, герцог де), умер в 1684 г., маршал

Навуходоносор II, царь Вавилонии

Нанжи (Луи-Арман де Бришато, маркиз де), умер в 1742 г., маршал

Нантская (Луиза-Франсуаза Бурбон, назы

ваемая Мадемуазель), узаконенная дочь Людовика XIV, см. Бурбон (герцогиня). Наполеон I, император французов

Нассауский (дом)

Натан, пророк

Наттье (Жан-Марк), художник

Невер (Филиппо Манчини, герцог де), ум. в 1707 г., племянник Мазарини

Нейбургский (герцог)

Нейбургский, см. также ФилиппВильгельм.

Нельсон (Горацио, виконт), ум. в 1805 г., адмирал

Немон (Андре, маркиз де) умер в 1702 г., генерал-лейтенант военно-морского флота

Немур (Генрих Савойский, герцог де), умер в 1659 г.

Немур (Мария Орлеанская-Лонгвиль, герцогиня де), умерла в 1707 г., супруга предыдущего, мемуаристка

Нерваль (Жерар Лабрюни, называемый Жерар де), поэт

Нерон, римский император

Николь (Пьер), умер в 1695 г., моралист

Ноайи (дом)

Ноай (Анн, герцог де), умер в 1678 г., генерал-лейтенант

Ноай (бальи Жак де), умер в 1712 г., сын предыдущего, генерал-лейтенант галерного флота

Ноай (Луи-Антуан, кардинал де), умер в 1729 г., брат предыдущего, архиепископ Парижа

Ноай (Анн-Жюль, герцог де), умер в 1708 г., брат предыдущих, маршал

Ноай (Мария-Франсуаза де Бурнонвиль, супруга маршала), умерла в 1748 г., супруга предыдущего

Ноай (Адриен-Морис, герцог де), умер в 1766 г., сын предыдущих, испанский гранд, будущий маршал и министр

Нодье (Шарль), писатель

Нуармутье (Луи II де Латремуй, герцог де), фрондер

Нуэнтель (Луи Бешамей де), умер в 1718 г., государственный советник

Обинье (Агриппа д'), поэт

Обинье (Франсуа д'), внук предыдущего, кавалер ордена Святого Духа

Обинье (Франсуаза д'), сестра предыдущего, см. Ментенон (маркиза д'). Обиньяк (Франсуа Эделен, аббат д')

Овернь де Сен-Марс (Бенинь д'), мушкетер

Одижо (Бернар д'), дворянин, глава банд

Окенкур (дом де Монши д')

Окенкур (Шарль де Монши д'), умер в 1658 г., маршал

Окенкур (Жан-Жорж де Монши, маркиз д'), умер в 1692 г., внук предыдущего, полковник

Окенкур (Луи-Леонор де Монши, маркиз и аббат д'), умер в 1705 г., брат предыдущего

Оливарес (Гаспар, граф-герцог), умер в 1645 г., испанский министр

Олье (досточтимый Жан-Жак), умер в 1657 г., основатель семинарии Сен-Сюльпис

Омон (Антуан, маркиз де Вилькье, герцог д'), ум. в 1669 г., маршал

Оранский (Вильгельм, принц), Вильгельм III.

Оранский (Иоганн-Вильгельм-Фризо, принц), умер в 1711 г., сгатхаудер

Оранский, см. также Нассауский. Орлеанский (дом)

Орлеанский (Карл), принц и поэт

Орлеанский (Гастон, называемый «Месье», герцог), умер в 1660 г., брат Людовика ХIII

Орлеанская (Маргарита Лотарингская, герцогиня), умерла в 1672 г., супруга предыдущего

Орлеанский (Филипп I, герцог), см. Месье.

Орлеанская (Мария-Луиза), ум. в 1689 г., «младшая Мадемуазель», супруга короля Испании Карла II

Орлеанский (Филипп II, герцог Шартрский, затем герцог Орлеанский), сводный брат предыдущей, внук короля Людовика XIV, будущий регент

Орлеанская (Франсуаза-Мария Бурбонская, Мадемуазель де Блуа II, герцогиня), ум. в 1749 г., супруга предыдущего

Орлеанские, см. также Шартрский, Лонгвиль, Мадемуазель, Мадемуазели. Ормессон (Оливье Лефевр д'), ум. в 1686 г., докладчик на процессе Фуке

Ормессон (Анри-Франсуа I Лефевр д'), умер в 1756 г., докладчик в государственном совете

Орри (Жан), умер в 1719 г., французский министр Филиппа V

Орри (Филибер), сын предыдущего, министр Людовика XV

Орсибаль (Жан), историк

Ост (преп. отец Поль), кораблестроитель

Отон (Марк Сальвий Отон), римский император

Па де Фекьер (шевалье де), капитан корабля

Павел (святой), апостол

Павийон (Никола), ум. в 1677 г., епископ Але

Пардайян, см. также Антен и Монтеспан.

Пардайяны (дом)

Пардо (дон Франсиско де), испанский генерал

Партичелли д'Эмери (Мишель), умер в 1650 г., суперинтендант финансов

Паскаль (Блез), умер в 1662 г., ученый, философ, полемист и апологет

Паскаль (Жаклина), ум. в 1661 г., сестра предыдущего, монашка

Патен (доктор Ги), любитель эпистолярного жанра

Паулюс (Фридрих фон), фельдмаршал

Пеги (Шарль), писатель

Педру II, умер в 1706 г., король Португалии

Пелагий, глава секты еретиков

Пеллиссон (Поль), умер в 1693 г., историограф

Пелло (Клод), интендант

Пело (преп. отец), ораторианец

Пеннотье (Пьер-Луи де Рейш де), умер в 1711 г., финансист

Перефикс (Ардуэн де), умер в 1671 г., аббат Бомонский, епископ Родеза, воспитатель Людовика XIV, архиепископ Парижа

Периньи (президент де), умер в 1670 г., воспитатель Монсеньора

Перро (Шарль), ум. в 1703 г., писатель, генеральный контролер строительства, глава партии Современных авторов

Перро (Клод), умер в 1688 г., брат предыдущего, ученый и архитектор

Перуджино (Пьетро Ваннуччи, называемый), художник

Петр (святой), апостол

Петр I Великий, царь

Петтекум (господин), неофициальный посредник

Пизон (Кальпурний), римский цезарь

Пиль (Роже де), умер в 1709 г., художник

Пимантель де Эррера и Кинонес (дон Антонио Алонсо), граф Банавенте, дипломат

Пиранези (Джованни Баттиста), умер в 1778 г., гравер и архитектор

Пиро (аббат Эдмонд), теолог

Пироб (господин), оружейник

Платон, философ

Плутарх, греческий писатель

Поклен (Филипп), деловой человек

Поле (Шарль), финансист

Полен (преп. отец Шарль), ум. в 1653 г., иезуит, духовник

Полиньяк (Жаклина дю Рур, виконтесса де)

Полиньяк (Мелькиор, кардинал де), умер в 1741 г., сын предыдущей, посол

Поль (шевалье), умер в 1667 г., генерал-лейтенант военно-морского флота

Помпадур (Жанна-Антуанетта Пуассон, дама Ленорман д'Этьоль, маркиза де), умерла в 1764 г., фаворитка Людовика XV

Помпонн (Симон Арно, маркиз де), умер в 1699 г., государственный секретарь по иностранным делам, министр, суперинтендант почт

Помре (Опост-Робер де), умер в 1702 г., интендант, государственный советник

Пон (аббат, де)

Понте (месье де)

Поншартрен (Луи-Фелипо, граф де), ум. в 1727 г., генеральный контролер, министр и государственный секретарь, канцлер Франции

Поншартрен (Жером Фелипо, граф де), умер в 1747 г., сын предыдущего, государственный секретарь морского флота

Поншато (Себастьен-Жозеф дю Камбу, аббат де), умер в 1690 г.

Портокарреро (Луис Мануэль Фернандес де), умер в 1709 г., кардинал

Послы короля Сиама

Послы Марокко

Послы Московии

Посол Вольфенбюттеля

Посол Персии

Потемкин (Григорий Александрович, князь), министр Екатерины II

Потье де Жевр, Трем и Новьон (дом де)

Потье, см. также Бланмениль, Жевр и Трем.

Прадель (месье де), умер в 1690 г., генерал-лейтенант

Прейи д'Юмьер (Раймон Луи де Креван, маркиз де), умер в 1688 г., генерал-лейтенант военно-морских сил

Приматиччо (Франческо), художник и декоратор

Прими Висконти (Джамбатиста), мемуарист

Пти-Рено (Бернар Рено д'Элиссагаре, наз.), ум. в 1719 г., генерал-лейтенант военноморского флота

Пуассон (преп. отец), ораторианец

Пулайон (Маргарита де Жеан, дама де), заключенная в тюрьму

Пуссен (Никола), умер в 1665 г., художник

Пуэнтис (Бернар де Сен-Жан, барон де) умер в 1707 г., командир эскадры

Пфальцская (Анна Гонзага, принцесса), умерла в 1684 г.

Пфальцская, см. также Мадам Пфальцская.

Пюже (Пьер), умер в 1694 г., скульптор

Пюисепор (Жак Франсуа де Шастене, маркиз де), умер в 1743 г., маршал

Пюссор (Анри), умер в 1697 г., советник в королевском совете

Рабле (Франсуа), писатель

Ракан (Онора де Бюэй, сеньор де), умер в 1670 г., поэт

Ракоци Ференц II, умер в 1735 г., венгерский патриот

Ранее (Арман-Жан Бутийе, аббат де), ум. в 1700 г., реформатор-цистерцианец, поселившийся в аббатстве Нотр-Дамде-ла-Трапп

Рапен (преп. отец Рене), умер в 1687 г., иезуит, поэт и критик

Расин (Жан), умер в 1699 г., поэт, драматург, историограф Людовика XIV и его друг

Расин (Луи), умер в 1763 г., сын предыдущего, поэт

Ратабон (Антуан де), суперинтендант строительства

Ревель (Шарль-Амедей де Бройль, граф де), ум. в 1707 г., генерал-лейтенант

Ревентлоу (Кристиан, граф), ум. в 1738г., генерал на службе империи

Реленг (Фердинанд, граф де), умер в 1704 г., генерал-лейтенант военно-морского флота

Ремигий (святой), епископ

Рено д'Элиссагаре, см. Пти-Рено.

Ренодо (аббат Эзеб), газетчик-издатель

Ренуар (господин), чистильщик оружия

Ренье де Маре (Франсуа-Серафен), умер в 1713 г., академик

Реньоден (Лоренцо Нальдини, называемый), скульптор

Реньяр (Жан-Франсуа), умер в 1709 г., писал для театра

Рец (Жан-Франсуа-Поль де Гонди, кардинал де), ум. в 1679 г., архиепископ Парижа, фрондер

Риго (Иясент), ум. в 1743 г., первый художник короля

Рике (Пьер-Поль), умер в 1680 г., финансист, зачинатель строительства канала на юге Франции

Ришар (Этьен), музыкант

Ришелье (Арман Дюплесси, кардинал де), умер в 1642 г., главный министр Ришелье (Арман-Жан де Виньеро Дюплесси, герцог де), коллекционер

Роберваль (Жиль Персонн де), умер в 1675 г., математик

Роган (Анри-Шабо, герцог де), умер в 1655 г., фрондер

Роган (Арман-Г астон-Максимильенкардинал де), умер в 1749 г., первый капеллан

Роган (Луи де Роган-Шабо, герцог де), умер в 1727 г.

Роган (Луи, принц де), умер в 1689 г.

Роган-Роган (Эркюль-Мериадек, аббат де Субиз, принц де Роган, затемгерцог де), генерал-лейтенант

Роган-Роган, см. также Монбазон и Субиз. Роган-Роганы (дом)

Роз (президент Туссен), умер в 1701 г., маркиз де Куа, секретарь Палаты, секретарь-имитатор королевского почерка

Розар (II), версификатор

Розен (Конрад де), умер в 1715 г., маршал

Ролан (Никола), ум. в 1678 г., каноник

Роллан (Пьер Лапорт, называемый), глава камизаров

Ромен (монах Франсуа), инженер

Росси (Луиджи), композитор

Рошешуар (дом де)

Рошешуар, см. также Монтеспан (маркиза де) и Вивонн.

Рошфор (Анри-Луи д'Алуаньи, маркиз де), ум. в 1676 г., маршал

Рошфор (Мадлена де МонморансиЛаваль, супруга предыдущего), умерла в1729 г.

Руа (Луи де Ларошфуко, маркиз де), умер в 1751 г., генерал-лейтенант галерного флота

Рубенс (ГТитер-Пауэл), художник

Руйе де Марбеф (Пьер, президент), умер в 1712 г., посол

Руйе дю Кудре (Илер), ум. в 1729 г., генеральный директор финансов

Рук (сэр Джордж), умер в 1709 г., адмирал

Руссо (отец), капуцин

Рювиньи, см. Голуэй.

Рюйтер (Михиел Адриансзон де), умер в 1676 г., голландский адмирал

Рюрик, князь (полумифический) Новгородский

Савойская (герцогиня)

Савойская (Маргарита)

Савойская (Мария-Луиза-Габриэль), ум. в 1714 г., первая супруга ФилиппаV

Савойские (принцессы)

Савойские, см. также Кариньяно, Евгений (принц), Суассон.

Савойский (дом)

Савонарола (Джироламо), флорентийский проповедник

Сайян (преп. отец де), ораторианец

Саксонский (Морис, граф), маршал и тактик

Сальгас (Франсуа де Пеле, барон), каторжник на галерах, пострадавший за веру

Сальгас (Люкрес де Бриньяк, баронесса), супруга предыдущего

Самсон, судья Израиля

Сангине (аббат)

Сангине (семейство)

Сансон (Гийом), ум. в 1703 г., географ

Сарразен (Жак), скульптор

Саси, см. Леметр.

Светоний (Гай Транквилл), римский историк

Себевиль (Франсуа Кадо, маркиз де), умер в 1703 г., посол

Сев (Александр де), ум. в 1679 г., советник в королевском совете

Сев (Пьер де), называемый Сев Младший, художник

Севинье (Мария де Рабютен Шанталь, маркиза де), умерла в 1696 г., любительница писать письма и прославившаяся в эпистолярном жанре

Сеген (месье), капитан Лувра

Сеген (Пьер), врач Анны Австрийской

Сегно (преп. отец), ораторианец

Сегье (Доминик), умер в 1657 г., первый духовник короля

Сегье (Пьер), умер в 1672 г., брат предыдущего, герцог Вильмор, канцлер

Сен-Бриссон (месье де), прево Парижа

Сенглен (аббат Антуан), умер в 1664 г., исповедник в Пор-Рояле

Сенека (Л. Анней), философ

Сен-Женьез (месье де), капитан

Сен-Жермен (Луи-Клод, граф де), умер в 1778 г., министр Людовика XVI

Сен-Контест (семейство Барбери де)

Сен-Мар (Анри Кеффье де Рюзе, маркиз де), заговорщик

Сен-Морис (Тома-Франсуа Шабо, маркиз де), посол Савойи

Сено (преп. отец), ораторианец

Сен-Поль (граф де), см. Лонгвиль. Сен-Поль (Марк-Антуан, шевалье де), умер в 1704 г., капитан корабля

Сен-Пьер (Шарль-Ирене Кастель, аббат де), умер в 1743 г., писатель

Сен-Симон (Луи де Рувруа, герцог де), умер в 1755 г., герцог и пэр, мемуарист

Сен-Сиран (Жан Дювержье де Оранн, аббат де), умер в 1643 г., теолог, друг Янсения

Сент-Антуан (господин), лейтенант

Сент-Бев (Шарль-Опостен), критик

Сент-Март (преп. отец Луи-Абель де), ораторианец

Сент-Эвремон (Шарль де Маргетель де Сен-Дени де), умер в 1703 г., литератор

Сент-Эньян (Франсуа-Онора де Бовилье, герцог де), умер в 1687 г., первый комнатный дворянин

Сеньеле (Жан-Батист Кольбер, маркиз де), ум. в 1690 г., министр и гос. секретарь, способствовал развитию морского флота

Серафен (преп. отец), капуцин, проповедник

Сервьен (Абель), ум. в 1659 г., маркиз де Сабле, суперинтендант финансов

Серикур, см. Леметр.

Серр (Давид), протестантский проповедник

Сид (Родриго Диас де Бивар, называемьй), кастильский герой

Силлери, см. также Брюлар.

Силлери (дом Брюлар де)

Силлери (Роже Брюлар, маркиз де), умер в 1719 г., генерал-лейтенант

Сильвестр (Израэль), умер в 1691 г., гравер

Симон (преп. отец Ришар), ум. в 1712 г., ораторианец, толкователь Св. Писания

Скаррон (Поль де), умер в 1660 г., поэт

Скотт (сэр Вальтер), романист

Скюдери (Мадлена де), умерла в 1701 г., романистка

Смит (Адам), ум. в 1790 г., экономист

Соанен (Жан), умер в 1740 г., епископ Сенеза

Собеский (Ян), умер в 1696 г., король Польши

Соломон, царь еврейский

Сольнон (Жан Франсуа), историк

София-Амалия, королева Дании

Сталь (Жермена Неккер, баронесса де), писательница

Стейнхоп (Джеймс, граф), умер в 1721 г., английский генерал и дипломат

Стенбок (Магнус), умер в 1717 г., шведский генерал

Стендаль (Пьер Бейль, называемый), романист

Стюарты (дом)

Суайекур (Максимилиан-Антуан де Бельфорьер, маркиз де), ум. в 1679 г.

Суассон (Эжен-Морис Савойский, граф де), ум. в 1673 г., генерал-полковник швейцарской гвардии короля

Суассон (Олимпия Манчини, графиня де), умерла в 1708 г., супруга предыдущего, племянница Мазарини, мать принца Евгения

Субиз (аббат де), см. Роган-Роган.

Субиз (Франсуа де Роган-Монбазон, принц де), умер в 1712 г., генерал-лейтенант

Субиз (Анна де Роган-Шабо, принцесса де), ум. в 1709 г., жена предыдущего

Сузи, см. Лепелетье.

Сурш (Луи-Франсуа дю Буше, маркиз де), умер в 1716 г., великий прево, мемуарист

Сцевинус, убийца тирана

Сюлли (Максимилиан Пьер Франсуа де Бетюн, герцог де), умер в 1694 г.

Сюрвиль (Луи-Шарль де Огфор, маркиз де), ум. в 1721 г., генерал-лейтенант

Сюффрен (преп. отец), иезуит, исповедник Людовика XIII

Таймит (Этьен), историк

Таллар (Камиль д'Остен, граф де), умер в 1728 г., маршал

Тальман де Рео (Гедеон), умер в 1692 г., хроникер

Тальман-старший (аббат), поэт

Тальмон (Анри-Шарль де Латремуй, принц де), умер в 1672 г., принц Тарентский и герцог де Туар, фрондер

Талон (Омер II), умер в 1652 г., королевский адвокат

Талон (Дени), ум. в 1698 г., сын предыдущего, королевский адвокат

Талон (Жан), интендант Канады

Тассо (Торквато), поэт

Тацит (Публий Корнелий), римский историк, анналист

Тертуллиан, Отец Церкви

Темпорити (Франческо), скульптор

Террассон (аббат Жан), умер в 1750 г., академик

Тессе (дом де Фруле де)

Тессе (Рене де Фруле, маршал де), умер в 1725 г., генерал галерного флота

Тессин Младший (Никодемус, барон Тессин, называемый), умер в 1728 г., шведский архитектор

Текели (Имре), венгерский патриот

Тестелен (Анри), умер в 1695 г., художник

Тианж (Габриэль де Рошешуар, маркиза де), умерла в 1693 г.

Тианж (Клод-Анри-Филибер Дама, маркиз де), умер в 1707 г., сын предыдущей, генерал-лейтенант

Тийяде-Фимаркон (Н. де Кассанье, маркиз де), умер в 1708 г., полковник

Тийяде-Фимаркон (Н. де Кассанье), брат предыдущего, полковник

Тициан Вечеллио, художник

Титон дю Тийе (Эврар), умер в 1762 г., меценат

Тонти, см. Мен де Фер — Железная Рука. Торси (Жан-Батист Кольбер де Круасси, маркиз де), умер в 1746 г., министр и гос. секретарь иностранных дел, суперинтендант почт

Торелли (Джакопо), машинист (театр)

Тулузский (Луи-Александр Бурбон, граф), ум. в 1737 г., узаконенный сын короля, адмирал, обер-егермейстер

Тулузская (Мария-Виктория-София де Ноай, графиня), супруга предыдущего

Турнефор (Жозеф Питтон де), умер в 1708 г., ботаник

Турвиль (Анн-Иларион де Котантен, граф и маршал де), ум. в 1701 г., вице-адмирал

Трем (Рене Потье, герцог де), умер в 1670 г.

Трианон (Катерина Буле, называемая вдовой), «ведьма»

Тромп (Корнелиус), умер в 1691 г., голландский адмирал

Тронсон (месье) член конгрегации СенСюльпис

Тюбеф (супруга президента)

Тюби (Жан-Батист), умер в 1700 г.скульптор

Тюренн (принц Анри де Латур д'Овернь, виконт де), умер в 1675 г., главный маршал армии

Тюренн (Шарлотта де Комон-Лафорс, виконтесса де), супруга предыдущего

Тэрконнел (Ричард Тэлбот, герцог), умер в 1691 г., лорд-депутат Ирландии, страстный якобит

Уасс (Рене Антуан), умер в 1710 г., художник

Удар де Ламотт (Антуан), поэт

Уден (Леонор), архитектор

Уден (Антуан), преподаватель языков

Урбан VIII (Маффео Барберини, Папа), умер в 1644 г.

Фабер (Абраам де), умер в 1662 г., маршал

Фагон (Ги-Крессан), умер в 1718 г., врач и друг короля 196, 549 —

Фарамонд, король (предполагаемый) древних франков

Фарнезе (Елизавета), супруга Филиппа V

Фарнезе (Одоардо), герцог Пармский

Федо (семейство)

Фелибьен (Андре), архитектор

Феликс де Тасси (Шарль), ум. в 1703 г., первый хирург

Фелипо (дом де)

Фелипо де Лаврийер (Луи), ум. в 1681 г., государственный секретарь, занимающийся делами протестантской религии

Фелипо, см. также Шатонеф, Лаврийер, Поншартрен.

Фенелон (Франсуа де Салиньяк де Ламотт), ум. в 1715 г., архиепископ Камбре, воспитатель герцога Бургундского

Феодосий I Великий, римский император

Фердинанд III, умер в 1657 г., император

Фердинанд-Мария, курфюрст Баварский

Ферран (Антуан Франсуа), умер в 1719 г., интендант

Ферри (Жюль), министр

Феррье (преп. отец Жан), иезуит, духовник

Феррьер (Клод-Жозеф), юрист

Филастр (Франсуаза), «ведьма»

Филидоры (Андре и Жак Даниканы, называемые братья), композиторы

Филипп II, сын Карла V, король Испании, прадед Людовика XIV

Филипп IV, умер в 1665 г., внук предыдущего, король Испании

Филипп V (Филипп Французский, герцог Анжуйский, король), умер в 1746 г., второй сын Монсеньора, король Испании по завещанию, написанному Карлом II

Филипп Орлеанский, см. Месье и Орлеанский (Филипп II, герцог). Филипп-Август, король Франции

Филипп-Вильгельм Баварский, ум. в 1690г., Пфальцский курфюрст

Фламаренс (Ажезила-Гастон де Гроссоль, маркиз де), умер в 1761 г., бригадный генерал

Флеке (графиня де)

Флери (Андре-Эркюль, кардинал де), главный министр

Флешье (Эспри), ум. в 1710 г., религиозный проповедник, академик, епископ Нима

Фолар (Жан-Шарль, кавалер де), военный теоретик

Фома Аквинский (святой), доктор Церкви

Фонтанж (Мария-Анжелика де Скорай де Руссий, герцогиня де), умерла в 1681 г., любовница Людовика XIV

Фонтен (Анна-Франсуаза Готье де), сенсирская дама

Фонтен (Никола), ум. в 1709 г., теолог

Фонтенель (Бернар Лебовье де), писатель

Форан (Жоб), командир эскадры

Форбен (Клод, граф де), ум. в 1733 г., командир эскадры

Форбен, см. также Жансон.

Форе (Жан-Батист), художник

Франциск Сальский (святой), умер в 1622 г., епископ Женевы, религиозный писатель

Франциск Ксаверий (святой), иезуит, «апостол Индии»

Франциск I, король Франции

Франц-Иосиф I, австрийский император

Франческа Римская (святая)

Фридрих I Барбаросса, император

Фридрих I Гогенцоллерн, умер в 1713 г., первый король в Пруссии

Фридрих II, ум. в 1786 г., внук предыдущего, король Пруссии, просвещенный деспот, стратег

Фридрих Ш, Бранденбургский курфюрст, см. Фридрих I Гогенцоллерн. Фридрих III, умер в 1670 г., король Дании

Фридрих IV, умер в 1730 г., король Дании

Фридрих V, курфюрст Пфальцский

Фридрих-Вильгельм I, называемый Великим Курфюрстом, ум. в 1688 г., курфюрст Бранденбургский

Фромантьер (преп. отец Жан Луи), ораторианец

Фромон (Жером де Нуво де), суперинтендант почт

Фростен (Шарль), историк

Фуэнсалданья (граф), посол Испании

Фюретъер (Антуан), умер в 1688 г., писатель

Фюрстенберг (Эгон де), епископ Страсбурга

Фуа (Анри-Франсуа, герцог де), умер в 1714 г.

Фуке (Никола), умер в 1680 г., маркиз де Бель-Иль, министр, суперинтендант финансов, 19 лет провел в Пинеролской тюрьме, там и умер

Фуке (Мария-Мадлена де Кастий, жена Никола Фуке)

Фуке де Бель-Иль (семейство)

Фьякр, монах

Харо (дон Луис де), министр Испании

Хэттон (миссис Р.), историк

Хлодвиг, король франков

Хайнсиус (Антон), умер в 1720 г., великий пенсионарий, заклятый враг Франции

Хайнсиус (Никола), ум. в 1681 г., гуманист, которому Франция давала пенсию

Хуан Австрийский (дон), ум. в 1679 г., узаконенный принц Испании

Цвейбрюккенский (герцог)

Цезарь (Юлий), либо римский полководец, носящий это имя, либо в переносном смысле как всесильный император

Цицерон (Марк Туллий), римский оратор

Шабер (господин де), командир эскадры

Шавиньи (Леон Бутийе, граф де), умер в 1652 г., министр

Шалль (Робер), писатель, моряк

Шамийи (Ноэль Бутон, маркиз де), маршал

Шамийяр, см. также Кани.

Шамийяр (Мишель), духовник Пор-Рояля

Шамийяр (Ги), умер в 1675 г., брат предыдущего, интендант

Шамийяр (Мишель), ум. в 1721 г., сын предыдущего, министр, друг короля, государственный секретарь и генеральный контролер

Шамле (Жюль Луи Боле, маркиз де), главный квартирмейстер

Шампелу (Симон), проповедник

Шампень (Филипп де), художник

Шансене (Луи Кантен де), первый комнатный слуга

Шанфор (Себастьен Рок, называемый де), моралист

Шаплен (Жан), умер в 1674 г., поэт

Шаплен (Мадлена Гарде, называемая), «ведьма»

Шаро (Луи де Бетюн, граф де), умер в 1681 г., будущий герцог де ШароБетюн, капитан лейб-гвардии

Шаро (Луи-Арман де Бетюн, герцог де), ум. в 1717 г., сын предыдущего

Шаро (Мария Фуке, герцогиня де), ум. в 1716 г., супруга предыдущего

Шароле (Шарль Бурбон-Конде, граф де), принц крови

Шарпантье (Марк-Антуан), умер в 1704 г., композитор

Шартрский (Луи, герцог), ум. в 1752 г., сын регента

Шартрский, см. также Орлеанский. Шатийон (господин), гравер

Шатийон (Клод-Эльзеар, граф де), умер в 1721 г., командир полка

Шатобриан (виконт Франсуа-Рене-Огюст де), писатель

Шатонеф (Бальтазар Фелипо, маркиз де), умер в 1700 г., государственный секретарь, занимающийся вопросами протестантской религии

Шатонеф (Шарль де Лобепин, маркиз де), хранитель печатей

Шаторено (Франсуа-Луи Русселе, мар киз и маршал де) вице-адмирал

Шеврез (Мария де Роган-Монбазон, герцогиня де), супруга Клода Лотарингского, главного сокольничего

Шеврез (Шарль-Оноре д'Альбер де Люин, герцог де), ум. в 1712 г., неофициальный советник в «реально существующем, но секретном министерстве» (Сен-Симон)

Шеврез (Жанна-Мария Кольбер, герцогиня де), супруга предыдущего

Шиме (Эрнест-Доминик де Линь, принц де), умер в 1693 г., губернатор Люксембурга

Шоар де Бюзанваль (монсеньор Никола), епископ-граф Бове

Шовелен (Луи), умер в 1715 г., королевский адвокат

Шомберг (Фредерик-Арман, граф де), умер в 1690 г., маршал

Шон (Шарль д'Альбер д'Айи, герцог де), губернатор Бретани

Шоню (Пьер), историк

Шпангейм (Эзекиэль), бранденбургский дипломат

Штаремберг (Гвидобальдо, граф), умер в 1737 г., фельдмаршал

Штирум (Герман-Отто, граф Лимбург), умер в 1704 г., фельдмаршал

Шуазели (дом)

Шуазель (Жильбер де), епископ Турне

Шуазель (Этьен-Франсуа, герцог де), умер в 1785 г., министр Людовика XV

Шуазель, см. также Дюплесси-Прален. Шуазель-Франсьер (Клод, граф де), маршал

Шуази (Франсуа-Тимолеон, аббат де), академик

Эбер (Франсуа), умер в 1728 г., кюре Версаля

Эд, см. Жан Эд (святой).

Эд де Мезре (Франсуа), брат св. Жана Эда, знаменитый историк

Элуа (преп. отец), член ордена францисканцев-реколлетов

Эльбеф (Шарль Лотарингский, герцог д'), умер в 1657 г.

Эмери, см. Партичелли.

Энгиенский, см. Конде.

Эндре (Флоран), музыкант, играющий на лютне

Эньян (отец), капуцин

Эпеншаль (Гаспар, граф д'), ум. в 1686г., дворянин-грабитель

Эпернон (Бернар де Ногаре де Лавалетт, герцог д'), умер в 1661 г.

Эрвар (Бартелеми), умер в 1676 г., генеральный контролер

Эрлангер (Филипп), историк

Эррар (Шарль), художник, директор Французской академии в Риме

Эсташ (пастор Даниэль), делегат синода протестантов

Эстрад (Годефруа, граф д'), маршал

Эстре (Франсуа-Аннибал, герцог д'), умер в 1670 г., маршал

Эстре (Франсуа-Аннибал II, герцог д’), умер в 1687 г., сын предыдущего, посол

Эстре (Сезар, кардинал д'), ум. в 1694г., брат предыдущего

Эстре (Жан, граф д'), умер в 1707 г., брат предыдущих, вице-адмирал, маршал Франции

Эсгре (Виктор-Мари, герцог и маршал д'), умер в 1737 г., сын предыдущего, вице-адмирал

Эсфирь, библейская героиня

Эфрази Робер, монашка

Эффиа (Антуан Кеффье де Рюзе, маркиз д’), маршал

Юзес (Маргарита Апшье, герцогиня д')

Юкселль (Мария Лебайель, маркиза д'), умерла в 1712 г.

Юкселль (Никола дю Бле, маркиз д'), умер в 1730 г., сын предыдущей, маршал

Юмьер (Луи IV де Креван, маркиз д'), умер в 1694 г., маршал

Юмьер, см. Прейи.

Юнг (Артур), экономист и путешественник

Юрсен, см. Дезюрсен.

Юссон, см. Бонрепо.

Юстиниан, римский император

Юшон (Клод), кюре Версаля

Ябах (Эверард), коллекционер

Яков II Стюарт, умер в 1701 г., король Англии, свергнутый в 1688 г.

Яков III Стюарт (Яков-Эдуард, называемый), умер в 1766 г., сын предыдущего, король Англии в изгнании, король Шотландии, называемый «Претендентом»

Янсений (монсеньор Корнелий Янсен, называемый), умер в 1638 г., епископ Ипрский, теолог

* * *

Примечания

1

Эпиграфы даны к каждой главе этой важной истории, чтобы овладеть стоическим вниманием читателя, увлекая его другой манерой, более чарующей, чем моя (Цитата из Вальтера Скотта).

2

Пронумерованные {} сноски смотреть в ссылках, данных в конце книги.

3

Смотреть в библиографии названия разных статей Фростена.

4

Смотреть там же название статей Таймита.

5

Смотреть главу XXII.

6

Смотреть главу IV.

7

Послание к Римлянам, глава 13, стих первый.

8

Цитата из псалма 85.

9

Хронический шейный аденит называли «золотухой», а еще «холодным потом». Эта болезнь туберкулезного происхождения; она вызывает абсцессы и фистулы.

10

Речь идет о малом чине крещения; полное крещение, при котором ребенок получил свое имя, состоялось 21 апреля 1643 года. — Примеч. ред.

11

Здесь речь идет, конечно, о естественных выкидышах, преждевременных родах.

12

То есть великий Дофин, Монсеньор, происходил от Сида 3150 раз.

13

Он, «маленький Месье», в 1660 году становится герцогом Орлеанским после смерти своего дяди Месье, Гастона, брата Людовика ХШ.

14

Никто не может быть лучшим отцом.

15

Принцем де Конде он будет называться только с декабря 1646 года, после смерти своего отца. Тогда же, в декабре 1646 года, он становится первым принцем крови.

16

Это совершеннолетие было провозглашено в Парламенте 7 сентября 1651 года.

17

(«Сид»).

18

Должность дает дворянство (всегда наследственное) в первой ступени, то есть в первом поколении, если обладатель этой должности получает почетную грамоту после двадцати лет пребывания в этой должности или если он умирает при ее исполнении.

19

Неточность автора: речь должна идти не о «Монетном дворе», а о Большом совете. Именно эта верховная палата вошла в мае 1648 г. в союз четырех суверенных судов столицы. — Примеч. ред.

20

Habeas corpus: гарантия права на защиту и свободы от предварительного ареста, позволяющая избежать произвольных арестов и тюремных заключений.

21

Старое название Пале-Рояля, ранее принадлежавшего кардиналу Ришелье. — Примеч. ред.

22

Неточность автора: этот пост занимал принц Конде, но как раз он на заседании 7 сентября 1651 года не присутствовал, бросив тем самым вызов правительству. — Примеч. ред.

23

Удачное выражение Александра Дюма.

24

Эта дата не вступает в противоречие с датой предыдущей главы. Действительно, 19 февраля 1652 года Папа назначает Реца кардиналом; а кардинальская шапочка ему будет вручена Людовиком XIV 11 сентября.

25

Ошибка автора: Ларошфуко (в это время принц Марсийяк) был активным участником Фронды еще во время осады Парижа в 1649 г. — Примеч. ред.

26

Смотреть у Паскаля «Порядок истинной справедливости»: «Градация: народ уважает лиц высокородных; недостаточно ловкие люди их презирают, считая, что рождение — всего лишь случайность, а не преимущество личности; ловкие их уважают»… и т. д.

27

Неточность: родившись в 1657 году, инфант Филипп умер в 1661 году. В том же, 1661 году родился будущий Карл II. — Примеч. ред.

28

Племянник Мазарини Филипп-Жюльен Манчини (1641–1707). — Примеч. ред.

29

17 августа 1661 года.

30

Читаем во «Всеобщем словаре» Фюретьера: «Это январское солнце, которое не обладает ни силой, ни свойствами, о человеке так говорят, чтобы сказать, что он не в состоянии ничего сделать».

31

На самом деле короли Франции скорее «могущие наследовать», чем наследные.

32

Есть и другие вещи, которые ограничивают авторитарную власть: в такой большой стране, как Франция, это расстояние: оно защищает отдаленно живущих подданных, а затем пассивность местной администрации и конфликты между юрисдикциями.

33

Это суждение принадлежит профессору Ив Марии Берсе.

34

Вопреки тому, что сегодня иногда утверждается, эти королевские приближенные были не циничными рвачами, наживающимися на нищете народа, а людьми, желающими выгодно поместить свой капитал.

35

В нашем распоряжении их было тогда лишь 300.

36

Такое название недейственного средства давали в то время лекарству, которое, «не давая облегчения, не приносило также и вреда».

37

Смотреть главу XIV.

38

Смотреть главу XVII.

39

«Комитет имени Кольбера» — картель крупных французских фирм-экспортеров. — Примеч. ред.

40

Старшая из троих в 1667 году выходит замуж за герцога де Шеврез, вторая в 1671-м — за герцога де Бовилье, третья в 1679 году — за герцога де Мортемар.

41

Смотреть главу IX.

42

Здесь использовано традиционное толкование девиза, основанное на переводе, опубликованном во французском «Малом Ларуссе»: «Не неравное (или “не неравный”: во французском языке “солнце” мужского рода) и многим [солнцам]», откуда выводится: «Выше всех на свете». Напомним, что в латинском языке два отрицания равны одному утверждению. В девизе имеются два отрицания: частица «пес» и приставка «im-» в слове «impar» (мы переводим это слово как «неравный» и не используем значение, на которое опирается переводчик настоящего издания, — «стоящий ниже»). После их «взаимного сокращения» получаем «pluribus par», т. е. «и для многих равное (равный)». Не «многим равный» (Солнце одно, и сравнивать его не с чем), а «для многих равный», — одинаково благодетельный, одинаково справедливый. Девиз имеет в виду не вышестоящее положение, а справедливость монарха. Это подтверждается и первоисточником, «Мемуарами» Людовика XIV («…смог бы даже управлять другими империями, как Солнце смогло бы освещать и другие миры, если бы они подпадали под его лучи»). Итак, более точный, по нашему мнению, перевод девиза: «И для многих равный». — Примеч. ред.

43

Сведения, которыми мы обязаны любезности и компетентности нашего милейшего коллеги и друга господина Жан-Франсуа Сольнона, который заканчивает труд о французском дворе (выйдет в издательстве «Робер Лаффон»).

44

Жаклина Паскаль была сестрой Блеза. В день подписания Формуляра она написала эту героическую тираду: «Я знаю, говорят, что не девичье дело защищать правду; как бы там ни говорили, если уж мы живем в эти печальные времена потрясений, когда епископы наделены мужеством девиц, то девицы должны обладать мужеством епископов. Но раз уж не мы должны защищать правду, то мы должны умереть за правду». Она умрет в монастыре Шан 4 октября 1661 года, не как мученица, но, конечно, как косвенная жертва преследования.

45

«Апелляция по факту злоупотребления — это жалоба, поданная в верховный суд на церковный суд, когда его обвиняли в том, что он превысил свои полномочия» (Марсель Марион).

46

Уточнение, любезно предоставленное профессором Жаном Беранже, большим знатоком Дунайской Европы.

47

Это слово принадлежит Флешье.

48

Нам кажется, что это ясно видно из работ профессора Фростена.

49

Смотреть главу XIII.

50

Смотреть главу XI.

51

Однако этот парадокс был поддержан Филиппом Эрлангером в его работе «Месье, брат Людовика XIV» (1970 г.).

52

Однако этот парадокс был поддержан Филиппом Эрлангером в его работе «Месье, брат Людовика XIV» (1970 г.).

53

На самом деле он является принцем Карлом Лотарингским, а Карлом V и герцогом Лотарингским он станет официально лишь в 1675 году.

54

Речь идет о тексте, не внесенном Людовиком XIV в окончательную редакцию «Мемуаров».

55

Можно было бы применить к любовницам Людовика XIV это знаменитое застольное высказывание Мартина Лютера: «Не страшен твой тяжкий грех, если твоя вера сильнее».

56

Маргарита-Мария Алакок (монашка из Паре-ле-Моньяль и особа, склонная к мистике) будет способствовать религиозному почитанию, проповедываемому святым Жаном Эдом, святого сердца Иисуса, сокращенно Святого Сердца.

57

Принимается всеми, за исключением старых католиков Германии (сгруппировавшихся вокруг Дёллингера) и католиков-христиан Швейцарии.

58

Смотреть главу XXIII.

59

В настоящее время гробница Тюренна находится в Доме инвалидов. — Примеч. ред.

60

Поэт, уже получивший должность казначея Франции, за которую жаловали дворянством.

61

Предполагается предварительное доказательство дворянского звания в четвертом поколении, то есть заинтересованный должен доказать, что его прадед по отцу был уже дворянином.

62

Смотреть главу XXI.

63

Смотреть главу VII.

64

Образ Жан-Пьера Бабелона.

65

Прежде чем была опубликована замечательная диссертация мадам Лабрусс (смотреть библиографию).

66

(Сольнон.) Смотреть примечание 331-бис.

67

Смотреть главу XVI.

68

Смотреть главу X.

69

Смотреть главу XVI.

70

Смотреть главу XIII.

71

Сегодня: крыло Принцев.

72

(Рауль Жирарде.)

73

Рауль Жирарде, предисловие к «Как показывать парки-сады Версаля».

74

Пример: машинное оборудование Марли стоило 514 000 ливров в 1682 году, а в 1683 году — 846 000 ливров.

75

Этот боскет существует до сих пор.

76

Он существует еще.

77

Так называли корсаров Дюнкерка.

78

Благодаря иллюзии зеркала.

79

Мадам де Келюс была постоянной посетительницей Марли.

80

Елизавета-Шарлотга Пфальцская верит, мадемуазель Муан отрицает.

81

Слова Лютера.

82

(Псалом 85, стих 11.)

83

Такова трезвая оценка самого большого знатока пастора Мура.

84

Это в какой-то мере тезис профессора Орсибаля («Людовик XIV и протестанты», повсюду ссылка на этого автора).

85

Эта притча дополнена святым Лукой, глава 14, стихи 15–24.

86

(Оноре де Бальзак.)

87

Намек на философскую повесть Вольтера «Микромегас». — Примеч. ред.

88

Этим библейским сравнением гугеноты обозначали годы гонений. — Примеч. ред.

89

Смотреть главы XV и XXIII.

90

Сегодня их назвали бы технократами.

91

Это хронологическое несоответствие содержится в авторском тексте. — Примеч. ред.

92

(Лаваренд.)

93

В Бевезье меньше даже, чем, по подсчетам потерь, во время преследования. Многие авторы насчитывают даже 17 кораблей.

94

«Вар, верни мне мои легионы»: по Светонию, восклицание императора Августа при известии о смерти Вара и о его поражении в Германии.

95

Сегодня Картахена (Колумбия, департамент Боливар).

96

Смотреть предыдущую главу.

97

Смотреть главу XXV.

98

Это было направлено также на то, чтобы избежать подмены детей.

99

«Экскременты человека, который облегчает свой живот» (Фюретьер).

100

Смотреть главу XX.

101

(Барбе д’Орвильи.)

102

Смотреть главу XXVIIL

103

Все работы профессора Фростена в этом духе.

104

Смотреть главу XXX.

105

Герой народной песни XVIII века. — Примеч. ред.

106

Из введенного нами в научный оборот нового документа, хранящегося в Российской национальной библиотеке (письмо Кольбера к Сегье от 17 марта 1664 г.), видно, что эта инструкция предназначалась не для всех докладчиков-интендантов, но для ограниченного крута лиц, близких к Кольберу. См.: Малое В. Н. Ж.-Б. Кольбер. Абсолютистская бюрократия и французское общество. М., 1991. С. 135. — Примеч. ред.

107

Диссертация аббата Конье.

108

Выражение Ламартина.

109

Приведенная в книге таблица неточна. Из нее не видно, что Иосиф I и Карл VI были детьми Леопольда I не от Маргариты-Терезии. Последняя была матерью лишь Марии-Антуанетты, чем и объяснялись преимущественные права баварского принца. Зато Иосиф и Карл были по матери племянниками жены Карла II Испанского. — Примеч. ред.

110

«Француз — друг, но не сосед». — «Француз враг и не сосед!»

111

Яков-Эдуард, или Яков Ш, сын и наследник короля Англии Якова II.

112

Из-за этого не забываются Шаторено, граф де Форбен и многие другие.

113

Эту первую битву при Хёхпггедте (20 сент. 1703 г.), благоприятную оружию Людовика XIV, не надо путать со второй битвой с тем же названием (и в том же месте), состоявшуюся 13 августа 1704 года, которая принесла победу принцу Евгению Савойскому, разгромившему графа де Таллара и де Марсена.

114

Говорят «Пиши пропало» о том, что упало, разбилось, унесено (ветром, водой).

115

Яков III Стюарт, сын короля Англии Якова II.

116

Это осуществится только в августе.

117

Смотреть главу XXV.

118

2 Самуил, 23 (2-я Книга Царств, гл. 24).

119

Лука 2, стихи 1 и 2.

120

Смотреть главу XXII.

121

Напомним, что недовольные в Венгрии и Трансильвании являются нашими «союзниками в тылу врага». Их вождь — принц Ракоци Ференц II (1676–1735 гг.).

122

То есть протестантское наследование.

123

Монопольное право на поставку рабов в американские колонии Испании. — Примеч. ред.

124

Договор с Испанией вступает в силу с опозданием на три месяца.

125

Это вытекает из работ Шарля Фростена.

126

Ссылка на Гобино.

127

Это, напомним, медикаменты, которые не приносят ни пользы, ни вреда.

128

Фраза Шатобриана в антинаполеоновской статье в «Меркурии»: «Напрасно ликует Нерон: в империи уже родился Тацит».

129

«Тихонько. Выражение, которое обозначает: тайно, осторожно. Он потихоньку ушел, он бесшумно скрылся; он сделал это потихоньку, без шума, не прилагая больших усилий» (Фюретьер).

130

Для более подробного ознакомления с увеличением метрополии и колоний смотреть в конце главы XXVII.

131

Этого намека на постройки — вероломство Сен-Симона, который никогда не любил Версаль — нет ни в одном из двух рассказов Данжо, в которых он детально и ясно описал болезнь и смерть короля.

132

Лука 14, стих 23.

133

Стих преподобного отца Деларю, бывшего проповедника при дворе, который мы воспроизводим в Приложении 2.

134

Дата старого стиля. Автор допускает разнобой в датировке событий английской истории, прибегая то к новому стилю, то к старому (по которому до 1752 г. жила Англия). Так, новым стилем датируется казнь Карла I (1649 г.), старым — события 1658–1661 гг., новым — события 1685–1689 гг. и т. п. — Примеч. ред.

135

Намек на то, что сердце и внутренности короля были похоронены отдельно тела. (Примеч. ред.)

Content

Франсуа Блюш
ЛЮДОВИК XIV

Пролог

Глава I. КОРОНАЦИЯ ЛЮДОВИКА БОГОДАННОГО

Беспокойная ночь накануне

«Восьмое таинство»

О воплощении королевской власти

Глава II. ДИТЯ ЧУДА

Долгожданный наследник

Галерея предков

Наследник Короны

Francorum spes magna (Великая надежда французов)

Необычное воспитание

Здоровье: первый серьезный симптом

Глава III. ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА

От одного кардинала — другому

Причина безрассудства

Основа конфликтов: старая Фронда

Фронда под предводительством Конде

Совершеннолетие Людовика

Глава IV. УРОКИ ФРОНДЫ

Гербовник мятежников

Парижские неудобства

Открытие Франции

Детской душе — тяготы взрослого

Когда все королевство стремится к порядку

Глава V. ОТ ВЕСТФАЛИИ ДО ПИРЕНЕЕВ

Ослабление Священной империи

Испанское упорство

День шестнадцатилетнего короля

Тяжелое заболевание короля в Мардике

Второе путешествие по Франции

Несколько конкретных уроков

Пора женить короля

Пиренейский мир

Испанский брак

Глава VI. ВОССТАНОВЛЕНИЕ ГОСУДАРСТВА

Людовик — полновластный король

О людях и коллегиях

Уж и белка

Усовершенствование совета

Министры и «министерские соколы»

Пределы власти короля

Укрощение дворянства

Глава VII. МОНАРХИЯ БЕЗ УЗ

Обучение великого наследника

«Секреты королевской власти»

1661-й — год образцовый

Абсолютная монархия

Подкрепление божественного права

Верховная власть и ее границы

Практические ограничения абсолютной власти

Глава VIII. ВРЕМЯ РЕФОРМ

Кольбер, министр на все руки

Ордонансы и уставы

Осведомляться, прежде чем действовать

Новая система финансов

Цель и средства

Большие надежды

Неоднозначные результаты

Парижская полиция

Гробница Кольбера

Глава IX. КОРОЛЬ-СОЛНЦЕ

Настоящий король — всегда Солнце

Почитание, пропаганда и патриотизм

Вознаграждение литераторам

Великие деяния

Лувр — Дворец культуры

Барокко и классицизм

Зерцало монарха

Глава X. ЗАБАВЫ ВОЛШЕБНОГО ОСТРОВА

Дворец Алкионы (6–13 мая 1664 года)

Благовоспитанный человек

Близкие друзья короля

Праздники и забавы

От одного замка к другому

Изначальный Версаль

Глава XI. И НА СОЛНЦЕ ЕСТЬ ПЯТНА

Бесславный процесс

Крестьянские беспорядки

Король и «янсенисты»

Король и «янсенизм»

Нетерпеливые действия короля

Церковный мир во Франции

Глава XII. ОРУЖИЕ КОРОЛЯ

Явная сила: армия

Тайное оружие: военно-морской флот

Большие корабли и галеры

Эффективное оружие: дипломатия

Акты великолепия

Глава XIII. «СЛАВНЫЕ ДЕЛА»

Силы вторжения

Права королевы, или право сильного?

«Король шутя захватывает Фландрию»

«Дорога чести»

Неизбежный конфликт

Praevians victoria (указывающий путь к победе)

Приход к власти Вильгельма Оранского

Слава короля и его кузенов

Война на море и на суше

Гент, или молниеносная война

Слава Нимвегена

Глава XIV. ЛЮБОВЬ, ИЛЛЮЗИИ И КОЛДОВСТВО

Время любви

Племя узаконенных

От скандала до строительства

Новая охота за ведьмами

Мать детей цезаря вне подозрений

Глава XV. ГОЛОВОКРУЖЕНИЕ ОТ ПЕРЕМИРИЯ

Мечтал ли Людовик об универсальной монархии?

Забота о границе

Эпидемия присоединений

Холодная война

Двусмысленность перемирия

Престиж Франции

Далекие моря, далекие земли

Галликанская лихорадка

Глава XVI. ЛЮДОВИК И ЕГО СЛУГИ

Честь служить

Горнило службы

Чего король ждет от вас

Что король дает

Последовательная система вознаграждений

Глава XVII. ВНУТРЕННИЕ ЗАВОЕВАНИЯ

Тридцать назначенных комиссаров

Задача: завоевать и сохранить за собой новые провинции

Труд короля и его сподвижников

Образование и цивилизация

Значение Парижа

Общественное настроение

Слабость оппозиции

Глава XVIII. ДВОР ОБОСНОВЫВАЕТСЯ В ВЕРСАЛЕ

Видимая система двора

Об этикете и правилах хорошего тона двора

Принуждения и удовольствия

Спутники Короля-Солнце

Траты и рентабельность

Глава XIX. ОБРАЗЫ ВЕРСАЛЯ

Стройки Аполлона

Когда король осматривает свои сады

Эскадра большого канала

Красоты замка

Распределение времени короля

Бегство в Марли

Глава XX. НАБОЖНОСТЬ КОРОЛЯ

Славословие и сущая правда

Давид и Людовик Святой против Аполлона и Юпитера

«Интересы Неба»

Терзания ораторианцев

Четко предначертанный путь набожной жизни

Глава XXI. РЕЛИГИОЗНОЕ ЕДИНСТВО, НАЦИОНАЛЬНОЕ ЕДИНСТВО

Ненависть к ереси

Преследование еретиков

Кто ответственен за акты 1685 года?

Чудеса усердия

Возможно ли было умеренное решение?

Итоги отмены Нантского эдикта

Искажение истины

Глава XXII. ДЕСЯТИЛЕТНЯЯ ВОЙНА

Падение Якова II

Европа против Франции

Череда побед

Гибель в огне эскадры в бухте Ла-Уг

«Морской флот во всем своем блеске»

Война на исходе

Сан-Доминго и Эльзас

Глава XXIII. ПСИХОЛОГИЧЕСКАЯ ВОЙНА

Все Бурбоны на фронте

Когда Реформа проповедует крестовый поход…

…Католики Франции поддерживают своего короля

Аббат де Фенелон обращает на себя внимание

Большая мобилизация

Глава XXIV. КОРОЛЬ ТАКОВ, КАКОВ ОН ЕСТЬ

Его простые и ясные речи

Король и его друзья

Король и его врачи

Хвала китайскому портрету

Ленивый читатель

Приветливый коллекционер

Некоронованная королева Версаля

Ниша маркизы де Ментенон

Портрет-эссе

Глава XXV. МЕНЯЕТСЯ ЛИ ФРАНЦИЯ?

Пойдут ли дела хуже?

Вознаграждение за заслуги и повышение в ранге узаконенных детей

Перечисление умерших в Пор-Рояле

«Король хотел бы, вопреки всему, видеть свой народ более счастливым»

Подданные Его Величества и их многоранговость

Королевство герцога Бургундского

Победа новых авторов над древними

Глава XXVI. ИСПАНСКОЕ НАСЛЕДСТВО

«Никогда не надо продавать шкуру неубитого медведя»

Ловкий ход

Европа опять в смятении

Соотношение сил

Шаткое равновесие

«Несчастливые дни»

«Грозная зима» (1709)

Враг отвергает мир

Глава XXVII. ПРОБУЖДЕНИЕ ФРАНЦИИ

Обращение 12 июня

Надежда зарождается вновь в Мальплаке

Воздаяние чести доблестным полководцам, потерпевшим неудачи

Еще ничего не выиграно

Каждый будет платить налог

Вильявисьоса

Битва за Атлантику

Денен

Мирное урегулирование

Потери и выгоды

Глава XXVIII. ИСПЫТАНИЯ, ОШИБКИ, НАДЕЖДЫ

Сирены пацифизма

Непокоренные в «Пустыне»

Разгром Пор-Рояля

Последний духовник

Смерть трех наследников

Булла «Unigenitus»

Отставка великого канцлера…

…Блуждания старого короля

Ресурсы великой страны

Глава XXIX. КОРОЛЬ УМИРАЕТ…

«Старые здания могут быть крепкими, но не могут стать новыми»

Так умирают великие короли

«Так умирай же! Кончина твоя мирная, и долг выполнен»

Временное уравнивание смертью

Глава XXX. …А ГОСУДАРСТВО ОСТАЕТСЯ

Некоторое представление о государстве

Институционное государство

Триумф прагматизма

Государство — это Франция

Заключение. NEC PLURIBUS IMPAR (Выше всех людей на свете)

Приложение 1. СОВРЕМЕННЫЕ МОНАРХИ, ГЛАВЫ ГОСУДАРСТВ И ФРАНЦУЗСКИЕ ГОСУДАРСТВЕННЫЕ ДЕЯТЕЛИ

Хронологические ориентиры

Приложение 2. НЕСКОЛЬКО ОСКОРБИТЕЛЬНЫХ ЭПИТАФИЙ, НАПИСАННЫХ В 1715 ГОДУ

Ссылки

Алфавитный указатель

Примечания