Эрик Перрен

МАРШАЛ НЕЙ

ПРЕДИСЛОВИЕ К РУССКОМУ ИЗДАНИЮ

Как правило, автор биографии исторического деятеля симпатизирует своему герою (за исключением, разве что, совершенно одиозных личностей). В этом отношении книга Эрика Перрена «Маршал Ней» выпадает из общего правила. Читатель может узнать, что герой многих сражений обладал плохим характером, был завистлив и меркантилен, мелочен и угодлив. Завоевание расположения начальников для него важнее бескорыстных гражданских побуждений. В эпоху реставрации Бурбонов стремление маршала закрепиться при новом, или, вернее, «старом» дворе доходило до откровенного сервилизма. Довольно неприятный портрет…

Ну а что же можно сказать о Нее — полководце? На этот случай весьма кстати оказывается фраза Наполеона, оброненная им на острове Святой Елены: «Он был хорош на поле боя, но я не должен был делать его маршалом». В самом деле, история помнит не только победные лавры «Рыжегривого льва», но и откровенные его промахи. При Йене он не вовремя начинает атаку, несколько месяцев спустя в Восточной Пруссии начинает так перемещать свой корпус, что едва не срывает весь план кампании Императора. В сражении при Прейсиш-Эйлау медлительность Нея позволяет противнику избежать тяжёлого поражения. Год спустя в Испании Храбрейший из храбрых вдруг становится до робости осторожным и не может своевременно выйти в тыл испанской армии. Потом эта ситуация повторяется ещё несколько раз, особенно когда маршал действует не под непосредственным руководством Наполеона. В 1813 г., прямо нарушив приказ императора, он не может отрезать путь к отступлению русско-прусским войскам, оказавшимся при Баутцене в крайне тяжёлом положении. А затем было поражение при Денневице, убедительно доказавшее, что стратегическим талантом маршал явно не обладал.

Правда, были и победы одержанные Мишелем Неем. Свидетельством тому его громкие военные титулы, и неудержимые атаки возглавляемых им дивизий: при Эльхингене и Фридланде, Бородино и Лютцене. Особенно хорош был маршал в те нелёгкие дни, когда ему приходилось прикрывать отход французских войск. Его бульдожью хватку и неколебимую стойкость помнят поля Восточной Пруссии и Португалии. Ну а отступление из России, когда князь и герцог, как простой солдат, с ружьём в руках отбивался от наседающих врагов — это и вовсе излюбленный сюжет французской военной историографии и иконографии. Когда же Наполеон вернулся в Париж после катастрофы при Ватерлоо и объявил, что причиной поражения стали неумелые действия князя Москворецкого, другой знаменитый военачальник, «железный маршал» Луи Никола Даву смело возразил императору: «Сир, верно служа вам, Ней завязал петлю на собственной шее». Действительно, трагическая гибель хмурым декабрьским утром 1815 г. на перекрёстке у Парижской обсерватории придала Храбрейшему из храбрых ореол мученика и заставила забыть о его недостатках — подлинных и мнимых.

Можно согласиться с автором, который считает, что маршал «покрыл себя славой благодаря собственной храбрости и презрению к смерти». Это достоинства скорее не полководца, а солдата. Но, возможно, именно в этом качестве вот уже два века и любят Мишеля Нея люди, интересующиеся военной историей, хотя ни один политический режим во Франции так и не пересмотрел юридические итоги судебного процесса Мишеля Нея.

Так о чём же эта книга? О том, что власть портит человека? Но далеко не все наполеоновские маршалы были стяжателями и интриганами (а Ней был далеко не худшим из них и успешно справлялся даже с дипломатическими миссиями). Тогда, может быть, о том, что любая война является безусловным злом? Вот это уже ближе к либеральным ценностям Пятой Французской республики, словно стесняющейся воинской славы минувших веков. По-видимому, совсем не случайно, что автором биографии Мишеля Нея стал не военный историк, а журналист и телеведущий. И всё-таки, руководствовался Эрик Перрен в своей работе пацифистскими убеждениями или нет, но завершить это краткое предисловие хочется теми же словами, которыми он сам подвёл итог своему исследованию: «После смерти Ней снова стал первым солдатом Наполеона, который не раздумывая, без колебаний бросается на вражеское каре». Жизнь и судьба этого человека вызывают неподдельный интерес и заслуживают того, чтобы о нём знали и помнили не только соотечественники.

* * *

Доминику Огарду, без которого я бы просто не пережил всего, что связано с этой книгой.

* * *

Вот загадка некоторых поступков отдельных людей: несоответствие между их характером и рассудком.

Это объясняет всё.

Наполеон

ПРОЛОГ.

Невесёлый денёк

Оказывается, даже в зените славы человек не прощает.

Королева Гортензия

Аустерлиц и его ликующее солнце. Ватерлоо — небо, исхлёстанное дождём. И вот, наконец, — туман, окутавший сегодня город, зловещий предвестник трагедии. У подножия бесконечной скучной серой стены, окружающей ресторан «Шартрез», что расположен между Обсерваторией и решёткой Люксембургского сада, в луже крови тело человека. Париж, четверг, 7 декабря 1815 года, девять часов двадцать минут.{1}

На погибшем простой синий редингот, скромный жилет, белый шейный платок, короткие панталоны и чёрные шёлковые чулки. В нескольких метрах валяется отлетевшая при падении широкополая шляпа. Сомнений нет: человек был расстрелян и опрокинут залпом.

Около трупа, преклонив колени, молится аббат. Несколько человек суетятся вокруг тела, спеша смочить свои платки в крови, растёкшейся по земле, или подобрать покрасневшие от крови камни. Какая-то женщина зло шепчет:

— Одним покойником больше, в их полку прибыло.

Окружающие заставляют её замолчать. Несколько зевак подходят к группе, окружившей расстрелянного.

— Думаете, это казнь?

— Здесь, где так много прохожих и проезжающих?

— Нет, они расстреливают на Гренельском поле!

Ещё слишком рано, чтобы скопилось много зевак, но всё же группка зрителей собирается.

Русский генерал в мундире, увешанном наградами, не скрывая своего удовлетворения, геройски выпячивает грудь, а англичанин, несмотря на пикеты пехотинцев и кавалеристов, без колебаний решается оскорбить погибшего: он заставляет лошадь перешагнуть через его тело. Эти постыдные действия как будто подчёркивают необратимость судьбы. Глаза покойника открыты. Кажется, игнорируя ночь, он направляется к новому свету, где чары уступают место молитвам и легенде, отрицающей смерть. Когда его расстреливали, этот человек категорически отказался от повязки. Он привык смотреть в глаза опасностям пострашнее этой! Одиннадцать из двенадцати пуль попали в цель: в правую руку, в шею, три — в голову и шесть — в грудь. Залп не дал ему закончить последнюю фразу: «Французы, я протестую против этого суда… моя честь…» Одновременно с этими словами тяжёлые свинцовые пули сделали свое страшное дело.

Храбрейший из храбрых погиб, как последний из последних. Маршал Ней был расстрелян, как подлый предатель. Да, именно об этом прославившемся человеке идёт речь. Тело, простёртое на мокрой земле, — это он, знаменитый соратник Наполеона Мишель Ней, князь Москворецкий, герцог Эльхингенский, маршал Империи, пэр Франции, обладатель Большого орла и шеф 7-й когорты Почётного легиона, кавалер королевского ордена Железной короны, кавалер ордена Святого Людовика, Большого креста ордена Христа, Большого креста ордена Обеих Сицилии, герой сражения при Березине, Ахилл из новой «Илиады», сражавшийся наперекор русской зиме. Человек, с невероятным мужеством отражавший атаки казаков, был расстрелян взводом соотечественников.

Но удалось ли погасить эту звезду наполеоновского небосвода? Как раз тогда свергнутый император, закладывая основу собственного мифа на своём скалистом островке, проронил: «Наше положение может иметь свои преимущества, траур придаёт славу». В 1804 году усилиями Наполеона Бурбоны получили мученика — несчастного герцога Энгиенского, расстрелянного во рву у Венсенского замка; Людовик XVIII расплачивается той же монетой: Мишель Ней — жертва Белого террора.

История осудит ярость ультрароялистов, пароксизм Реставрации с узостью и предвзятостью её взглядов. Многочисленные авторы вознесут образ Храбрейшего из храбрых, павшего под французскими пулями на перекрёстке Обсерватории, чтобы объяснить окончательное падение «Реймсского королевства»,[1] как назвал его Шатобриан. После этой казни некоторые либералы предпочли изгнание. А монархия возвысилась над всеми, друзьями и врагами, «как плотина, остановившая потоки крови». Примирение французов оказалось делом трудным.

В неспокойном 1815 году произошёл самый удивительный эпизод в истории Франции — полет Орла с колокольни на колокольню, до башен Нотр-Дама. Без единого выстрела под восторженные приветствия Наполеон возвращается в Париж, снова принуждая Людовика XVIII спасаться бегством. А через сто дней колокола. Ватерлоо прозвонили отходную по Империи и призвали короля* на трон его отцов. Бегство императора с острова Эльба смутило роялистов. «И хуже всего, что выглядит оно восхитительно!» — бросит Луи де Фонтан. Вторая Реставрация задыхается от переполняющей её ненависти: «Ощущения, как у человека, попавшего в бурю, который, исстрадавшись на корабле, уже стоя на твёрдой земле, продолжает ощущать качку».{2} В Тюильри жёны высших государственных сановников и придворных демонстративно носят серьги в форме виселицы; час беспощадной реакции настал. Со всей страстью роялисты охотятся за бонапартистами и террористами,[2] подозреваемыми в недостаточной приверженности лилии.

В списке жертв мести Мишель Ней является главной фигурой. «Он послужит замечательным примером!» — заявляет всегда циничный Талейран. К ультрароялистам, которые ничему не научились и ничего не забыли, присоединяются теоретики террора, требующие «режима широких преследований и эшафотов».

Какое же преступление должен был совершить маршал Ней, чтобы заслужить такой трагический конец? Роялисты не могли ему простить, что, присягнув монархии, он вновь упал в объятия Наполеона. И это после обещания Людовику XVIII посадить «Чудовище» в железную клетку — столь неловко сформулированной клятвы, которой король и не думал требовать от него.

Герцог Беррийский пребывал в ярости:

— Следует организовать охоту на маршалов, нужно убить по меньшей мере восемь из них.

Племянник Людовика XVIII, известный своей неуравновешенностью и несдержанными высказываниями, постоянно изумляющими публику, вечером в день казни Нея горделиво прогуливался в Комеди Франсез. Подойдя к нему для приветствия, некий придворный доверительно поделился:

— Ещё две или три небольшие виселицы, монсеньор, и Франция будет у ваших ног.

Герцогиня де Майе жёстко заявила: «Неправда, что именно военная слава маршала Нея предопределила интерес к нему, что объясняло бы столь глубокую память об этом человеке. Действительно, он был очень храбр, но своим военным талантом не превосходил ни одного из маршалов — более того, некоторым из них он уступал». По мнению этой аристократки, в день смерти Нея Париж оплакивал его, «как оплакивают смерть любого человека, который мог бы счастливо жить, но все признают, что он сам выбрал свою судьбу и что самое снисходительное правосудие не избавило бы его от наказания за содеянное».{3}

Сочувствие некоторых по отношению к несчастному князю Москворецкому объясняется эмоциями, связанными с самой казнью. При мысли о «распятом» Нее слезы наворачиваются на глаза. «Мой конец — это моё начало», — пророчески изрекла Мария Стюарт. Казнь, самое могучее противоядие, тебе я обязан своим искуплением! Ружья, нацеленные на мужественно открытую грудь, — дьявольская картина, скрадывающая тени, стирающая ошибки и непоследовательные действия, заставляющая услышать звуки реквиема, отголоски которого доносятся сквозь века.

В столь переменчивые времена воспоминания о славных делах маршала возвращаются в непостоянные умы и подводят общественное мнение к тому, чтобы превознести замечательную личность времён Империи, ставшую жертвой злопамятства нового двора. В коллективной памяти, как всегда склонной к преуменьшениям, осталось немало летучих фраз, отражающих чувства народа: «Реставрация отмыла Нея его собственной кровью», — говорит одна из них. «Брызги благородной крови на стенах Люксембургского дворца можно заметить на руках Людовика XVIII. Это несмываемые следы, такие же, как и на руках леди Макбет»,{4} — гласит другая.

Множество апокрифических высказываний приписываются Нею, как, например, эта нравоучительная от начала до конца история о последних минутах маршала, рассказанная Талейраном: «Ней снял шляпу и обратился к солдатам: “Вам лучше, чем кому-либо, известно, могу ли я пренебречь своим долгом. Вы достаточно” меня знаете, чтобы я мог умереть, не беспокоясь о вашем мнении, моего суждения мне достаточно. Я думаю только о потомках. Выполняйте приказ!” — с этими словами он надел шляпу и раскинул руки».{5}

Пресса тоже подделывает его последние слова: «Солдаты, цельтесь точнее!» — воскликнул он в последний миг, по крайней мере, так утверждает «Журналь де деба». Парижане смакуют невероятные слухи и самые безумные выдумки. Нашёптывают, что Наполеон встал во главе армии турок и американцев. Нея в одно и то же время якобы видели в Испании, в Италии, в Тулоне, Гренобле и Лионе. Рассказывают также, что герцог Веллингтон приказал инсценировать казнь, и маршал Ней бежал в Америку. «Замалчивание — самое жестокое наказание», — считал Паскаль. Герой исхода из России избежал забвения и грустной участи славного воина, который может рассчитывать лишь на незаметную конную статую в каком-нибудь сквере. Наполеон, личность огромного влияния, побеждает в своей последней битве, битве за будущие поколения, он оставил в мире неизгладимый след. Подобно тому как этот Юпитер возводит себе Капитолий на острове Святой Елены, казнь Нея вызвала бурю, которая угрожает восстановленной королевской власти. Произнесённые шёпотом слова, подхваченные ветром, поддерживают культ Наполеона, подобно тому, как эхо разносит стук копыт лошади, пустившейся в галоп. И хотя Ней остаётся тем, кем он был всегда, — инструментом, звуки музыки с его похорон вплетаются в симфонию, сочинённую во славу Наполеона.

Напыщенный Альфонс деЛамартин с пафосом сообщает: «Ней прикрыл грудь правой рукой, показывая палачам, где теплится жизнь».{6} А живописец Жан-Леон Жером, мастер жанровых сцен, изобразил упавшего Нея, по щеке которого текут кровавые слезы. Так же как в «Войне и мире» воспевается военный гений Кутузова, русского Кунктатора, как назвала его мадам де Сталь, Сегюр представит в своем творчестве главную воинскую заслугу маршала Нея — отступление из России. Сегюр — это Толстой Храбрейшего из храбрых.

Июльская монархия примет многих военачальников, уволенных из армии при Реставрации, и откроет многим маршалам Империи дорогу к самым высоким государственным должностям. Режим Луи-Филиппа, у которого хватило ума, чтобы должным образом отнестись к праху Наполеона, не преминет также реабилитировать князя Москворецкого. В 1840 году в сельской местности, где были живы надежды на скорое восстановление Империи, бродячие коммерсанты торговали наивными картинками с изображением маршала, стоящего на мосту в Ковно с ружьём в руках либо сражающегося в битве при Ватерлоо, где он ещё угрожал неприятелю обломанной шпагой. Простые и наивные картинки волновали народную душу.

На следующее утро после Ватерлоо молодой поэт, подросток тринадцати лет с большим будущим, Виктор Гюго сочинил незатейливую песенку, где восхвалял битву спасения и отмщения, во время которой было покончено с гонителем свободы в сером сюртуке. Подросток не скрывает радости, узнав, что Ней, коварный маршал, как он его называет, приближается к смерти{7}. Излив свою «вандейскую» горечь, Гюго возвращается к Храбрейшему из храбрых в «Отверженных», к Нею, которого он изображает ревущим в пучине Ватерлоо. Он так же силён, как товарищи Мариуса на баррикаде на улице Шанврери. Теперь перед нами апокалиптический персонаж, которого поэт росчерком пера помещает в абсурдную ситуацию: «Ней, вне себя, величественный в своей решимости принять смерть, подставлял грудь всем ударам. <… > Весь в поту, с пылающим взором, с пеной на губах, в расстёгнутом мундире, с одной эполетой, полуотсечённой сабельным ударом английского конногвардейца, со сплющенным крестом Большого орла, окровавленный, забрызганный грязью, великолепный, со сломанной шпагой в руке, он восклицал: “Смотрите, как умирает маршал Франции на поле битвы!” <… > Несчастный, ты уцелел, чтобы пасть от французских пуль!»{8}

«Смертный приговор был наказанием, но не бесчестьем», — так граф де Шамбор поддержал аргумент защитников Реставрации, в соответствии с которым в истории героический князь Москворецкий останется на пьедестале, как и потомки рода Монморанси, сохранившие свою славу, несмотря на то что в 1632 году герцог, носивший то же имя, был обезглавлен по приговору парламента Тулузы.{9} В противном лагере ситуация видится иначе.

В соответствии со своими политическими взглядами, в книге, о которой никак нельзя сказать, что она прошла незамеченной в канун провозглашения Второй Республики, приверженец социалистических идей Луи Блан пишет по поводу казни маршала: «В этой ужасной казни особенно поражает то, что она свершилась совершенно буднично, в ней не было ничего торжественного. Ней был расстрелян в глухом месте солдатами, которые прикрывались приказом правительства, испугавшегося собственной жестокости».{10} Очевидно, что здесь полемист Блан побеждает Блана-историка. Представляется уместным напомнить, что за попытками государственного переворота, подготавливаемыми Кадудалем и Мале в эпоху Империи, следовала «юридическая бойня», несопоставимая по размаху с несколькими официальными репрессиями Бурбонов после Ста дней. Даже если Белый террор не красит Реставрацию, некоторые пристрастные комментаторы преувеличивают его ужасы.

Представлял ли маршал Ней шок, который вызовет его казнь у соотечественников? Возможно. Он, который так часто бывал озабочен своим успехом, своей репутацией, ещё вчера отвергнутый, родившийся в бедности, завидовавший дворянам, проникшийся кастовыми предрассудками, он, которому ничто не предвещало места в Истории, всё же добился славы благодаря собственной храбрости и презрению к смерти. Человек, который сегодня отдаёт свою жизнь за императора, становится жертвой и символом, написав собственной кровью последнюю страницу наполеоновской эпопеи.

Живительный путь, вехи на котором вызывают восхищение: маршальский жезл, один из тех, которыми в 1804 году были награждены четырнадцать военачальников, сражения при Эльхингене, Йене, Эйлау, Фридланде, Москве, героическая переправа через замёрзший Днепр, вызвавшая удивление и восхищение русских генералов, — вот путь, который привёл к зловещему 7 декабря 1815 года.

Крепкий, здоровый мужчина, находящийся в свои сорок лет в самом расцвете сил, у него волосы с заметным рыжим оттенком, лицо, на котором оставили след военные кампании в разных концах Европы, голубые глаза и волевой подбородок. Решительным и уверенным шагом он спускается по лестнице, ведущей в парадный двор Люксембургского дворца. Кажется, что, проснувшись, он решил прогуляться поутру, чтобы спокойно подумать о предстоящих сегодня делах, как будто впереди у него обычный день. Напрасными будут поиски признаков страха у человека, который знает о цели этой «прогулки». Перед нами последние минуты маршала Нея, спасшего шестьдесят тысяч французов в Русской кампании. Он поднимает голову, погода мрачная и холодная. «Невесёлый денёк»{11},[3] — констатирует с улыбкой Ней и идёт к карете, ожидающей его у ворот сада.

Взгляд, направленный на многочисленных гренадеров и жандармов, становится всё более рассеянным, ведь остаётся всего несколько шагов под блёклым голубым зимним небом до искупительной грязно-серой стены. Тем не менее в эти последние минуты он чувствует себя, как будто на приятной прогулке: его мысли перескакивают с предмета на предмет, они больше не принадлежат ему, и он следует за ними туда, куда им вздумается, — туда, где годы сливаются и образуют непрерывную череду. Громыхание кареты на неровной дороге, цокот копыт задают ритм путаным видениям. Мысли Мишеля Нея могут свободно прыгать, возвращаться, сталкиваться… Дюмурье, Клебер, Бернадот, Моро, Бонапарт, ставший Наполеоном, Людовик XVIII, которому он целовал руку в Компьене и который сегодня категорически отказал ему в помиловании.

Как удержаться от соблазна представить последние мысли приговорённого к смерти? Секретные мысли, которые он унесёт с собой в могилу. Может быть, его ушей достигли звуки флейты, тот меланхолический и нежный вальс, который он сам играл в Консьержери и звуки которого слышал Лавалетт в своей камере.{12} Помнят ли пальцы маршала его первую флейту? Это была небольшая простенькая деревянная поперечная флейта с очень пронзительным звуком, который обычно сопровождает барабаны. А помнит ли он, выходец из Саарлуи, слова «Баллады о короле Рено»? Как всё это далеко…

Король Рено с войны идёт,

Свои кишки в руках несёт[4].

ГЛАВА ПЕРВАЯ.

В тени короля-светоча

Времена не приспосабливаются к людям, но люди должны приспосабливаться к временам.

Фридрих Великий

Среди первых мыслей Мишеля Нея были и связанные со знаменитым монархом, но не с королём Рено, а с другим. Отец много рассказывал ему о Фридрихе Великом, военачальнике, создателе империи, руководителе, посланном стране Провидением, человеке в треуголке, ставшей легендарной. Не менее знаменитая шляпа другого вождя накроет своей тенью этого маленького жителя Лотарингии, родившегося в Саарлуи в 1769 году. В этом же году появился на свет второй сын в семье Бонапартов на Корсике.

Аяччо, жёлтый дом под раскалённым солнцем. Все ставни закрыты, чтобы защитить от слепящего средиземноморского света и жары. В доме молодая женщина благородной и строгой красоты Летиция Бонапарте, спешно прилёгшая на канапе в гостиной, просто, без единого крика, как и положено настоящей дочери корсиканских гор, рожает ребёнка. Это мальчик! При крещении его нарекают Наполеоном. 1769 год — закат царствования Людовика XV, самое время появиться на свет, если хочешь стать участником событий, которые развернутся через двадцать лет, если намерен воспользоваться новым порядком вещей.

Мишель Ней немного опередил своего будущего повелителя. Родившись 10 января, в разгар зимы, он уже уверенно сидел, в то время как Наполеон, появившийся 15 августа, должен был потерпеть ещё несколько месяцев, прежде чем ему удалось твёрдо усесться на своем заду. В том же 1769 году родились Ланн, Марсо, Сульт и Веллингтон.

Напрасно специалисты по геральдике ищут благородные корни генеалогического древа Бонапартов, но совсем фантастическими и бессмысленными были бы попытки отыскать знаменитую линию в истории семьи Ней. Из подвального помещения на улице Де ла Бьер в Саарлуи доносятся гулкие удары. Там бочар Пьер Ней орудует специальным топориком. С помощью четырёх подмастерьев он выстругивает доски и стягивает их обручами. Родители маленького Мишеля обосновались в массивном каменном доме, под окнами которого навалена груда старых бочек. Будущий герцог Эльхингенский и князь Москворецкий делал свои первые шаги именно в этих скромных владениях. Не имевшие накоплений супруги Ней обосновались в Саарлуи, их привлекло освобождение от налогов, предоставленное всем иммигрантам, которые соглашались поселиться в этом французском гарнизонном городке, обустроенном по воле Людовика XIV на границе с немецкой Лотарингией, в излучине Саара.

Родившийся недалеко от Саарлуи, в Энстроффе, 2 марта 1738 года, сын Матиаса Нея и Маргариты Беккер, Пьер Ней в 1767 году женился на Маргарите Гревенингер, родившейся в 1739 году в Бидинге, недалеко от Трева. Супруга подарила Пьеру Нею трех детей: Жана, Мишеля и Маргариту. У бочара был брат Жан, военный в чине капитана. Он погиб в 1800 году в битве при Маренго.{13}

Несмотря на то что многие члены семейства Ней служили со шпагой в руке тестю Людовика XV, польскому королю Станиславу, герцогу Лотарингскому, они, как все люди простого происхождения, были обречены на безвестность. Исключение представляет некий Жан Ней, который в XVII веке был замечен благодаря своему красноречию и дипломатической ловкости. Этот предок-протестант отрёкся от своей веры, стал генералом ордена Святого Франциска и, находясь на службе испанского короля Филиппа III, вёл мирные переговоры с Генеральными штатами Нидерландов.{14}

Сведения о предыдущих поколениях скудны и никоим образом не дают оснований предполагать, что будущий маршал Ней оставит свое имя в истории. Какой была бы судьба сына бочара в другое, более спокойное время? Все-таки нигде не записано, что наш персонаж был обречён на прозябание в Лотарингии, скудную жизнь и тихую смерть в собственной постели.

В то время как королева Мария-Антуанетта изображала пастушек в своем театре, крестьянам Саарлуи приходилось с утра до вечера работать на земле, чтобы выжить. Мелкий собственник Пьер Ней обрабатывал несколько земельных лоскутов, но в лютую зиму 1785 года семья выжила благодаря доходам бочарной мастерской. В тот страшный год вино замерзало на дне кувшинов, настенные часы не выдерживали мороза и останавливались, а земля сделалась такой твёрдой, что нельзя было похоронить покойников. Охвативший королевство экономический кризис ещё не коснулся непосредственно Мишеля Нея. Но ощущает ли он себя только французом? По мнению Мирабо, Франция — это «конституционно не оформленная совокупность разъединённых народов», а Лотарингия, так долго являвшаяся яблоком раздора между Францией и Германией, была аннексирована Людовиком XV в соответствии с договором 1738 года только после смерти Станислава Лещинского. Став французами в 1766 году, Пьер Ней и вся его семья говорили по-немецки. Маршал Ней всегда замечательно владел языком Гёте. Впоследствии грубый тевтонский акцент маршалов Лефевра, Нея и Келлермана будет звучать довольно странно при дворе Императора.

Мы можем представить, как мальчик Мишель Ней подолгу разглядывает укрепления родного города, воображая при этом батальные сцены. Он как раз в том возрасте, когда первые впечатления предопределяют наклонности и развитие личности, что позволяет вообразить, как возбуждённый взгляд ребёнка, наблюдает учения полков, стоявших в Саарлуи и в других городках по берегу Рейна. Эти гарнизоны также определили судьбу будущего солдата, как морской порт определяет судьбу будущего моряка.

Помимо военных манёвров, в которых молодому Нею не терпелось принять участие, были ещё воспоминания отца, участника Семилетней войны, с удовольствием рассказывавшего о самой блестящей кампании Фридриха И, о его глубоком понимании военной ситуации, об изящных комбинациях различных манёвров, которые он противопоставлял медлительным и неуклюжим действиям противника. Вечерами, уютно устроившись у огня, Пьер Ней рассказывает сыну о событиях под Росбахом в 1757 году, в тот решающий момент, когда прусская армия, выстроенная в боевом порядке, появляется между холмов, на которых установлена артиллерия. Благодаря этим захватывающим воспоминаниям будущий победитель в битве при Эльхингене становится учеником Фридриха II, который превращается для него в образец героического воина. Мальчик представляет, как при свете огня на бивуаке государь склонился над штабными картами и собственноручно вносит последние уточнения в планы действий своих батальонов. Целое поколение проникнется искренним почитанием этого харизматичного военачальника. Фигурка гениального деспота, принадлежавшая ранее Людовику XVI, будет постоянно наблюдать за трудами императора французов, обосновавшись на его рабочем столе в Тюильри. Наполеон будет считать шпагу и будильник прусского короля самыми ценными своими боевыми трофеями.

В 1792 году младший лейтенант Ней пишет в донесении, что для постройки гаубичного редута он с боевыми товарищами принял за образец «модель, которую в прежние времена использовал великий Фридрих». Всегда скептически относившийся к аксиомам кабинетных стратегов, Ней, даже став генералом, по-прежнему видел идеал во Фридрихе. Он настолько доверял ему, что заставлял своих офицеров перечитывать его сочинения. Больше того, на армейских учениях в лагере Монтрёй[5] он повторил главный маневр Фридриха при Росбахе.{15} В октябре 1806 года в Эрфурте, на другой день после сражения при Йене, где Наполеон сокрушил военную мощь Пруссии, созданную Фридрихом II, маршал Ней нанесёт визит старому воину фельдмаршалу Мёллендорфу,[6] соратнику победителя в битве при Росбахе «Самый молодой из маршалов, — заявит переполняемый гордостью и чувством собственной значимости Ней, — выражает свое уважение самому старому военачальнику». И Храбрейший из храбрых с волнением предастся воспоминаниям о военных подвигах прусского короля, о которых когда-то столько слышал от своего отца. Интересно, что Пьер Ней не думал о военной карьере для младшего сына.

Старший сын Жан, родившийся в октябре 1767 года, надел военную форму, когда в 1791 году вступил в Первый батальон мозельских добровольцев, но его военная судьба сложилась не так удачно, как у младшего брата. Молодой лейтенант 55-й полубригады погибнет 19 июня 1799 года в сражении при Треббии. Рапорт военной инспекции, составленный в 1798 году, подчёркивает низкий уровень подготовки Жана Нея как в теоретическом, так и в практическом отношении. Документ отмечает отсутствие прогресса со времени последней инспекции, там же выражается сожаление относительно большого упрямства офицера.{16} Видимо, никто в семье не отличался покладистостью.

Один французский эмигрант, служивший в австрийской армии, сообщает об удивительном слухе: «10 декабря 1800 года генерал Ней, брат которого, как говорят, воюет на нашей стороне, сигналом фанфар предложил переговоры».{17} Это недоразумение касающееся одного из сыновей Пьера Нея, который, якобы, пошёл воевать под флагом противника, связано с тем, что австрийский генерал, являвшийся комендантом Майнца, был однофамильцем Нея.{18}

Дочь Пьера Нея Маргарита, родившаяся в 1772 году, вышла замуж за Алексиса Майара, овдовев, получила приданое от брата и повторно вышла замуж за выходца из Нанси Жана-Клода Монье, который в 1807 году, опять же благодаря помощи маршала Нея, занял пост начальника фискальной службы департамента Мёрт.

Нам кажется, что Пьер Ней думал о юридической или духовной карьере для младшего сына. Но Мишель рано проявил интерес к оружию, и отцу пришлось забыть о своих планах, и это несмотря на религиозную атмосферу, царившую в Коллеже августинцев в Саарлуи, где Мишель научился читать и писать. Монахи преподавали там латынь и теологию. Мадам Кампан, изучая корреспонденцию маршала Нея, констатировала безукоризненное знание французского, а также выявила характерные следы религиозного начального обучения.{19} Учитывая его резкость и горячий темперамент, мы представляем не очень прилежного мальчика, который вместо учёбы предпочитал болтаться со школьными товарищами по улице. Наш персонаж не имел времени для написания воспоминаний, поэтому отбросим слишком точные описания сцен его детства, предлагаемые различными биографами маршала. Некоторые помещают его в самую гущу сражения снежками, где он, как настоящий командир, руководит отрядом таких же сорванцов. Юному Наполеону который в то время носил прозвище Соломина в носу,[7] отводится такая же роль в Бриенне. Другие источники представляют нам юного Мишеля в школьном дворе: вот он «строит товарищей, командует, наводит порядок, как будто действие происходит на плацу».{20}

Нам известно, что он окончательно оставил школьную парту в тринадцать лет. «Маршал не в полной мере обладал знаниями, которые обычно получают в школе. Он едва умел обращаться с картой», — подчеркнёт его адъютант Луи Клуэ.{21} Но не будем преувеличивать и описывать его как неграмотного простолюдина, который стал герцогом и князем. Было бы несправедливо сравнивать его с Лефевром, будущим герцогом Данцигским, о котором Наполеон говорил: «В его донесениях столько глупости, что я в них ничего не понимаю; надеюсь, что Мерлен приедет к нему и научит его читать». В лагере Монтрёй ясность и точность приказов и сообщений Нея вызывали общее уважение, и следует отметить, что «документы его были тщательно отредактированы и написаны безукоризненным почерком».{22} Стараясь отдалить Мишеля от крестьянского труда и бочарного ремесла, отец направил его, хотя и ненадолго, учиться на нотариуса, где он и приобрёл чувство слова.

Перед чёрной доской, закрывавшей горизонт мечтательному мальчику, проходят тоскливые минуты под руководством мэтра Валетта, адвоката в Саарлуи, который использовал его в качестве переписчика. День за днём исписывать пачки бумаги — что может быть тоскливее для порывистой души? На его лице появляется гримаса неудовольствия, когда отец сообщает, что он нашёл ему новое место обучения профессии нотариуса — на этот раз у королевского прокурора. Молодой человек видит в этом только тяжёлую и неблагодарную работу. Ежедневный труд, состоявший в перебирании кип обвинительных заключений прокурора, угнетает пятнадцатилетнего Мишеля, который оживает только тогда, когда получает должность надзирателя на шахтах Апенвейлера, а позже — на металлургическом заводе в Салеке. Эта работа больше подходила его натуре, но и она не могла победить его первое увлечение. Если бы всё определялось его желанием, он уже давно был бы солдатом.

Пьер Ней прибегает к различным уловкам, чтобы отдалить сына от мыслей о военной карьере, хотя военная форма не презирается в таком приграничном городе, каким был Саарлуи. Здесь у входа в общественные заведения вы не найдёте объявлений, которые можно было увидеть в других провинциальных городках: «Собакам, девушкам и солдатам вход запрещён». Но владелец бочарной мастерской прекрасно понимает, насколько иллюзорны надежды на военные нашивки, когда ты простолюдин. Став военным, его сын будет обречён на однообразную жизнь с нищенским жалованьем в каком-нибудь заштатном городке. Такие аргументы не собьют Мишеля Нея с выбранного пути. Не предупредив родителей, он пешком отправляется из Саарлуи в Мец, чтобы поступить в военную службу. Это был поворотный момент его жизни, ему хотелось петь от радости.

Мец, 6 декабря 1788 года.[8] Крепко сложенный молодой человек, чья рыжеватая шевелюра заметна издалека, переступает порог вербовочной конторы гусарского полка. Фамилия: Ней. Имя: Мишель. Возраст: девятнадцать лет. Писарь отмечает данные, которые могут понадобиться в случае дезертирства. Дальше следуют измерения. Рекрут из Саарлуи ростом почти 5 футов 6 дюймов (1,78 м), что в армии ценится. Высоким солдатам легче управляться с длинным ружьём того времени. Героическая внешность и мощное телосложение производят благоприятное впечатление. Если бы недостаточный рост стал препятствием, он, возможно, поступил бы, как некий Деллар, молодой доброволец, который, «чтобы обмануть несколько потерявшую бдительность комиссию, прибегнул к хитрости: засунул колоды карт в сапоги».{23} При зачислении рекрут оставался одетым, чтобы избавить окружающих «от запахов тела, мало привыкшего к мылу». Осмотр зубов производили очень внимательно, так как беззубый солдат не мог надорвать бумажный патрон. Ответственный за набор был обязан отобрать нужное количество рекрутов, поэтому старался не замечать некоторые умственные недостатки: простаки и более менее состоятельные жулики — вот кто в основном представал перед ним.

Как только поставлена жирная печать «Годен», новобранец облачается в желанную форму, знак принадлежности и первый повод гордиться новым положением. Именно форма делает человека солдатом. Скорее всего, глаза Нея светились удовлетворением, когда он увидел себя в форме, которая, безусловно, была ему к лицу. Суконный ярко-красный ментик с жёлтыми галунами, доломан небесно-голубого цвета, малиновый шерстяной пояс, специальная кавалерийская ташка, украшенная полковой эмблемой, кивер с белым султаном и, непременно, венгерские полусапожки. Запахнувшись в просторный синий плащ, наш лотарингец, превратившийся в разодетого матадора, теперь может вступить на героическую стезю.

В январе 1789-го Мишель Ней, довольный тем, что вырвался из домашней темницы, наслаждается независимостью и свободой, как он её себе представлял — чувством, присущим большинству молодых солдат. Один из них написал: «До сих пор я делал всё по указке отца, теперь же передо мной открывается новый порядок вещей, новая эпоха, не связанная с предыдущей жизнью и не похожая на неё. Я принадлежу сам себе, я освобождён от всех пут, от какой бы то ни было опеки».{24} Для этих молодых двадцатилетних людей, готовых принять новые идеи, как и для большей части французов в 1789 году, свобода означает конец несправедливости, ставшей нестерпимой.

По вечерам в казарме, где четыре койки на восемь человек, с соломенными тюфяками, матрасами, валиками вместо подушек, простынями, которые менялись раз в две недели, Ней может вволю спорить о знаменитой формуле аббата Сийеса: «Что есть третье сословие? Всё! Чем оно было до сих пор? Ничем! Чем оно хочет стать? Чем-то!» Этот складный риторический пассаж открывал новый революционный год, когда произойдёт взятие Бастилии, будет провозглашена Декларация прав человека, состоится отмена привилегий и возвращение короля в Париж.

В мирное время в монотонной жизни солдата есть только учения, фланирование по улицам, знакомства с девицами, попойки и горячие споры, которые довольно часто заканчиваются дуэлями. Будущий маршал Ожеро, бретёр, если верить военной молве, был вынужден покинуть свой полк, после того как убил офицера из благородных, который его провоцировал. Гусару Нею не были чужды подобные поступки. Ему случилось скрестить клинки с большим специалистом по этой части, инструктором по фехтованию Винтимилльских егерей. Едва начав поединок, юный Мишель почувствовал, что кто-то тянет его за косичку. Это был командир полка, который тут же отправил его под арест. По законам чести Ней после освобождения тут же продолжил прерванную дуэль. Рассказывают, что в этом поединке взбешённый лотарингец вышел победителем, после того как нанёс столь сильный удар саблей, что бедный инструктор остался калекой на всю жизнь.{25} Представляется, что с годами склонность Нея к подобным выходкам стала ослабевать. Застав своего капитана кающимся перед распятием после успешной дуэли, Ней дал ему мудрый совет: «Если уж Вы такой набожный, вспоминайте о боге до того, как убьёте кого-то из своих друзей».{26}

Наш персонаж быстро и уверенно создаёт себе репутацию лихого рубаки и прекрасного наездника. Друзья завидуют его железному здоровью, пламенной душе и «нордическому типу лица».{27} Польский офицер Александр Фредро вспоминает, что «благородный» силуэт князя Москворецкого напоминал ему профиль Павла I.{28} Нею досталось «здоровье, без которого нет героя». Чувствуется, что внутри этого человека соперничают разум и отвага, но для того, чтобы его горячая натура нашла путь к самовыражению, нужны соответствующие обстоятельства.

Обстоятельства? Вооружённая революция!

ГЛАВА ВТОРАЯ.

Лавры на алтарь отечества

О тех, кто, подобно мне, помещён в большой мировой театр в чрезвычайную историческую эпоху…

Талейран

20 апреля 1792 года никто не мог предположить, что Франция вступает в войну, которая продлится двадцать три года, от Вальми до Ватерлоо. Эти двадцать три года сражений позволят героям в сапогах оставить потомкам свои имена, выгравированные на Триумфальной арке.

В этот день Людовик XVI, принявший сторону воинственных политиков прибыл в Ассамблею,[9] преодолев своё крайнее отвращение к ней, чтобы предложить её членам объявить войну королю Богемии и Венгрии.[10] То, как он держал себя, изменившиеся черты лица, его голос — всё выражало глубокую скорбь и мрачные предчувствия. Реакция депутатов последовала немедленно: «Война! Только война! Она неизбежна! Да, пусть Ассамблея погрузится в море крови, даже если в живых останется один из нас, он провозгласит войну! < … > И в миг пламя раздоров гаснет, гремят пушки, звучат ружейные залпы, и всё это во имя свободы».{29} Предложение; встреченное возгласами одобрения, принимается законодателями практически единогласно — против только семь сторонников Ламета.

Начало военных действий предоставляет шанс нетерпеливому Мишелю Нею, как и многим другим, проявить свою храбрость. Он покидает казарму в Меце, не имея представлений ни о масштабе, ни о последствиях этой войны — первой искры пожара, в котором погибнут те, кто её зажёг. В 1792 году, не понимая ни мотивов, ни размаха надвигающихся событий, общественное мнение рукоплещет крестовому походу в защиту свободы, крестовому походу без креста, походу, вызывающему энтузиазм масс своей идеологической ясностью и внешними проявлениями, близкими народу. Речь идёт не об одном коронованном человеке, вызвавшем бурю — вся нация в едином порыве приветствует войну.

Около Кариньяна Ней догоняет армию Лафайета. Под барабанную дробь его принимают в героическую фалангу, подобную грозным отрядам македонских пехотинцев в эпоху Александра. Ряды ощетинились республиканскими штыками и пиками санкюлотов, обращенными в сторону захватчика, на территорию которого Франция намерена вторгнуться, превращая тем самым попытку завоевать её в разгром самого агрессора. Боевое крещение будущего маршала происходит в ситуации, когда отечество в опасности; складывается картина, достойная Данте: вторжение австро-прусских войск, намеренных выйти через Шалон на дорогу к Парижу, где уже была свергнута конституционная монархия.

Дюмурье,[11] сменивший Лафайета, ставит живую стену из солдат на опушке Аргонского леса. В рядах 5-го гусарского полка Ней сначала останавливает нападающих в дефиле Илетт, а затем становится свидетелем артиллерийской канонады при Вальми, в небольшой стычке, которая принесла значительное моральное удовлетворение, приобретшее значимость десяти других побед. Войска противника не смогли подойти к равнинам Шампани. Французская армия была сильна за счёт полков свергнутой монархии и свежего пополнения. С этого момента поддавшаяся идее завоеваний Франция на четверть века погружается в войну, действующим лицом которой станет Ней, причём от начала до конца, от мельницы в 1792 году до хмурой равнины в 1815-м. Как военный деятель он родился одновременно с Республикой на липнущей к колёсам пушек земле Вальми. В последующие годы он пройдёт по многим другим землям.

Офицеры благородного происхождения, служившие в старой армии, эмигрировали, доступ к высшим званиям больше не был привилегией дворян — как почти всегда было раньше, — поэтому теперь выходцам из народа случалось проснуться лейтенантом или капитаном. Тем не менее Ней, человек скромного происхождения, начавший самостоятельную жизнь одновременно с Революцией, обязан своим продвижением только качествам, проявленным на передовой. Через двадцать пять месяцев после поступления на службу он получает нашивки бригадира-каптенармуса — первое, а потому самое волнующее своё повышение. Когда в апреле 1792 года объявили войну, он служил скромным вахмистром. 14 июля 1792 года он становится аджюданом[12] и через пять месяцев — лейтенантом, но теперь ему придётся ждать до 25 апреля 1794 года, чтобы получить патент капитана, причём путём выборов, что говорит об определённом авторитете и признании среди товарищей по оружию. В соответствии с существовавшей в ту пору практикой, военнослужащий мог получить следующее звание благодаря положительному исходу голосования служащих его полка. Офицеры, унтер-офицеры и рядовые гусары подтверждали таким образом, что гражданин Ней с самого начала Революции был образцом «беспредельной преданности делу свободы». Он становится адъютантом старого Ламарша, эльзасского генерала, прослужившего тридцать два года, который первым обратил внимание на его «храбрость и отвагу, его рассудительность и редкие тактические способности».{30} С этого момента из-за огненного цвета волос и красноватой кожи за Неем закрепилось прозвище Краснолицый[13] ведь по армейской традиции прозвища часто дают по внешности.

Ней проходит настоящую школу — рискует собой, давая понять, что никакие препятствия его не остановят. Молодая Республика требует от него нечеловеческих усилий и неколебимой веры, готовности идти всё дальше и дальше вглубь вражеской территории. По дороге из Намюра в Люксембург Ней с товарищами преследует неприятеля, несмотря на ядра, прицельно падающие со всех сторон. Некоторые гусары не могли скрыть страх, теряли лицо, но генерал Ламарш лично показывал пример храбрости, не обращая внимания на опасность.

«Сама природа определила пределы Франции», — заявляет Дантон с трибуны Ассамблеи, как будто он видит границу по Рейну. Несмотря на провозглашаемое бескорыстие, территориальные притязания великой нации абсолютно реальны и, безусловно, предусматривают аннексию Бельгии. Конвент позволяет соблюсти приличия и воодушевляет народные массы лозунгом: «Свобода, равенство, братство для всех граждан мира».

Захватив Бельгию, французы грабят богатые закрома. Не хватает денег? Что ж, возьмём их у соседей! Из донесения Жирардона, второго адъютанта Ламарша,[14] мы узнаем, что на зимних квартирах в Вервьере Ней «катался как сыр в масле». Генерал Ламарш остановился у одного миллионщика, который регулярно устраивал балы в честь оккупантов. «Мы пьём только рейнское, бордо, эрмитаж и другие благородные вина, — пишет Жирардон. — Девушки здесь замечательные. Случается бывать в обществе, где одна красивей другой. Мы замечательно проводим время». Кроме поручений и немногочисленных писем, диктуемых Ламаршем, у адъютантов нет других обязанностей, они развлекаются, ездят верхом на лошадях начальника, предоставленных ему богатыми хозяевами.

Откормившись на дармовщинку, армия Дюмурье входит в Голландию, но быстро получает отпор. Вся Европа — отныне Англия задаёт тон — объединяется против притязаний республиканской Франции на гегемонию. Приятное времяпровождение Нея заканчивается.

5 марта 1793 года, воспользовавшись тем, что целый батальон добровольцев покинул позиции, неприятель обрушился на французских канониров. Лотарингец, не раздумывая, бросается им на помощь. Лошадь под ним будет ранена в ухо картечной пулей, головной убор пробит осколком.

15 марта Тирлемон, защищаемый генералом Ламаршем, атакуют превосходящие силы авангарда эрцгерцога Карла и захватывают его. 5-й гусарский полк, потеряв четыреста человек из пятисот,[15] покидает город, при этом несколько гусар были буквально искрошены австрийцами. Лейтенант Ней сражается с грозными колоннами противника, некоторые вражеские солдаты пугающе ревут на манер турок, с которыми они недавно сражались. Французы отвечают пением гимна. Один республиканский солдат, которому оторвало ноги, находит в себе силы, чтобы затянуть: «Вперёд, сыны отчизны…» Благодаря кавалерийской атаке, блестяще организованной генералом Балансом, Тирлемон снова переходит в руки французов.

Два дня спустя в результате какой-то путаницы Ламарш выводит войска из деревни Неервинден, которую тотчас занимают австрийские войска.{31} В этот раз Балансу не удаётся вытеснить противника. Он серьёзно ранен: три сабельных удара по голове. Находясь в самой гуще схватки кавалеристов, Ней впервые проявляет солдатскую отвагу, бросая вызов огню неприятельской пехоты. Поражение под Неервинденом и отступление отрезвляют его. Урок оказывается ещё более важным, когда он становится свидетелем предательства генерала Дюмурье. Это учит его держаться подальше от политики. Мы видим две партии: сторонников победителя сражения при Жемапе, которые стремятся восстановить конституционную монархию, и сторонников Конвента, который вот-вот будет подчинён Комитету общественного спасения. Последовать за Дюмурье означало бы для Нея конец всей его эпопеи.

«Дети мои, — обратился Дюмурье к солдатам, — я ваш отец, даю вам время до завтра, подумайте и решайте». Решение принято! Генерал Ламарш и его протеже покидают предателя и уходят в лагерь Фамар под Валансьеном, где дожидаются Дампьера, поставленного во главе армии, раздираемой противоречиями, в отсутствие дисциплины погрязшей в беспорядках, выставленной на милость неприятеля, который стоит на границе Франции. Всё выглядело так, будто провидение желало наказать Республику, «старшую сестру наций», за её неумеренный аппетит, за претензии на роль нового Рима. Безусловно, это была война относительно небольшая, но, как сказал Уильям Питт, война на истребление. Идеология Англии и Австрии не допускала того, чтобы Франция кромсала карту Европы, создавая буферные государства, которые гарантировали бы ей военное, политическое и экономическое превосходство. Участники коалиции предпринимают наступление по всем фронтам.

Положение Нея при штабе Ламарша позволяло ему взглянуть на происходящее с высоты командного пункта. Адъютант «присутствует за генеральским столом и получает возможность обучаться военному ремеслу, имеет доступ к информации о расположении противника». Ней старательно выполняет приказы начальства, которому правительство приказало поскорее идти на помощь осаждённой крепости Конде. Несмотря на то что республиканцы горды своими победами: их войска в штыковых боях взяли несколько редутов, среди них два или три на пути в Кьеврен были захвачены Ламаршем и Неем, — они все-таки удержались от соблазна начать преждевременную атаку малыми силами, с необстрелянными рекрутами-новичками, часто допускавшими оплошности вроде стрельбы по своим соотечественникам, когда, попав в густые заросли, они не видели толком, в кого стреляют.

1 мая 1793 года под давлением кавалерийского отряда неприятеля лейтенант Ней, оказавшийся полезным в колонне Ламарша, вынужден повернуть назад и отойти к укреплениям Валансьена. Через неделю — новое отступление, войска отходят беспорядочно. Несмотря на проявляемый при защите отечества боевой дух, характерный для молодых французов, натиск врага на рубежах страны становится непреодолимым.

Дампьер убит ядром. Увидит ли Ней своего покровителя в роли исполняющего обязанности командующего? Маловероятно. Больше того, о Ламарше заговорили как о безусловно храбром человеке, но «не способном охватить взглядом положение дел в целом». Старого, упрямого вояку упрекали за то, что он тратил время на поиски загулявших солдат в злачных местах, в то время как его подчинённые руководили боевыми действиями на различных участках, в отсутствие вышестоящего командования.{32} Уставший воин, генерал Ламарш, не стесняясь, признается, что не контролирует ситуацию и с нетерпением ждёт, когда его заменят, о чём уже объявлено.

2 мая Ней и его часть были подавлены перекрёстным огнём вражеской артиллерии на укреплённом участке последнего оборонительного сооружения. Они были вынуждены оставить свои позиции в Валансьене, на этом бульваре, ведущем из Фландрии, и искать спасения под защитой пушек другой крепости — Бушена. «Скоро мы займём позиции на Монмартре», — саркастически шутили некоторые солдаты.

Знакомство с оборотной стороной войны на примере участи войск Ламарша стало серьёзным испытанием для молодого Нея. Вместо опьяняющего свиста пуль и пролетающих ядер он наблюдает мрачную картину поля битвы: земля, усеянная телами убитых, торчащие из земли руки и ноги наскоро захороненных солдат. Нею довелось стать свидетелем больших чисток генералов, всех этих «мелких Дюмурье», действия которых были выставлены на суд санкюлотов. Там, где факты свидетельствовали о профессиональной некомпетентности командиров, посредственных военачальников, занимавших слишком высокие посты, возникали обвинения в отсутствии патриотизма и даже подозрения в сговоре с врагом. «Только решительность может спасти нас!» — в один голос утверждают Конвент и Комитет общественного спасения, направляющие в армию представителей народа и гражданской власти. Некоторые из этих посланцев полагают, что их долг — запятнать честь генералов. Волна репрессий захватывает генерала Ламарша, отстранённого от своих обязанностей и арестованного 30 июля 1793 года по доносу «красного генерала» Ронсена, который через несколько месяцев будет гильотинирован вместе с Эбером. Их казнят именно за клевету на храброго Ламарша: «Его считают пьяницей, и с 23 мая все истинные патриоты ему не доверяют».{33} Наш адъютант, которому теперь некому было служить, в мрачном настроении возвращается в бывший 5-й гусарский, ставший 4-м после измены полка Бершени, перешедшего с Дюмурье на сторону противника.[16]

Солдат пойдёт, куда прикажут, если поддерживать его дух и настроить его против тиранов. Вмешательство революционного правительства в руководство военными действиями приводит к радикальному изменению ситуации, которое в меньшей степени обусловлено стратегическими решениями генералов, но связано в основном с постоянной заботой центральной власти о том, чтобы направлять энергию масс куда следует. Ней — воплощение образа солдата Республики, движимого мистической верой, готового отдать все силы и пролить свою кровь для защиты свободы. Поддавшийся пропаганде, проникшийся республиканскими идеями, он морально полностью подчинён тем, кто управляет политическим воспитанием армии II года Республики, которая должна символизировать революционное единение.

При Реставрации генерал Сарразен будет утверждать, что в 1793 году Ней и он «с гневом и возмущением узнали о страшной казни лучшего из королей».{34} Сын бочара, активный участник становления республиканских порядков, истинный патриот, о чем свидетельствуют гражданские документы, оплакивает Людовика XVI! Позвольте нам усомниться в искренности этой скорби будущего князя Москворецкого.

Страстно насаждаемое в армии, якобинство просуществует в военной среде дольше, чем в гражданском обществе.

«Атакуйте, всегда атакуйте!» — этот призыв Комитета общественного спасения стал основой военного образования Мишеля Нея. Война масс полностью соответствует его природным склонностям. Нужно удивлять как гром и поражать как молния.

Ней уже собирался уйти с военной службы, когда встретился с признанным военным авторитетом, который заинтересовался им в совершенно неожиданный момент. Поворот судьбы, называемый случаем.

Пажоль,[17] молодой офицер, уроженец Безансона, мчится по дороге на Брюссель, чтобы догнать своего героя Клебера,[18] бога Марса в военном мундире, который только что призвал его служить Республике вместе с ним. Прибыв 7 июля 1794 года в расположение войск Клебера, Пажоль сталкивается с неким печальным офицером, капитаном Неем из 4-го гусарского полка, командиром взводов эскорта.{35} Офицеры уже знакомы, им доводилось сражаться вместе. Мишель доверительно рассказал Пажолю об унизительном провале в ходе выборов на следующую офицерскую должность, объяснил, что именно поэтому он намерен завершить столь безнадёжную карьеру.

Через несколько лет капитан Пажоль будет хвастать тем, что спас Храбрейшего из храбрых для армии и для Истории. Но в тот момент речь шла о том, чтобы удержать его от ухода буквально за рукав. Ничего не сказав своему приятелю, Пажоль информирует генерала Клебера, который обещает принять меры. На другой день Клеберу предстояла небольшая поездка, и он предложил Нею сопровождать его, чтобы в пути обо всем поговорить. Тут же они обнаруживают общие черты, на первый взгляд незначительные: оба владеют двумя языками, то есть могут разговаривать понемецки. Последнее обстоятельство доставляло большое удовольствие уроженцу Эльзаса Жан-Батисту Клеберу, которого часто упрекали в том, что он плохо говорит и пишет по-французски. Между Клебером и Неем проскочила искра взаимной симпатии. Генерал наблюдает за капитаном, о достоинствах которого слышал от Пажоля.

В эпоху революционного братства старший должен помочь младшему вступить в бой. Мишелю Нею повезло войти через парадную дверь в замечательную семью Самбро-Маасской армии, где его встречают Журдан, Бернадот, Лефевр, Сульт и Мортье — будущие маршалы Наполеона.

Опасаясь, что птичка упорхнёт, Клебер в тот же день объявляет своему адъютанту Пажолю о решении назначить Нея штабным полковником. Назначение временное, то есть до момента, когда тот отличится в бою и будет утверждён в этом звании представителем народа Жиле. Клебер назначает его командиром отряда партизан, что гарантирует скорую возможность заставить говорить о себе.

Кто же такой сам Клебер, оказавший такую сильную поддержку нашему герою? Миновали времена напудренных офицеров-аристократов, которые определили бы Нея в пешее крестьянское войско, обутое в сабо. «Я работал с камнем», — любит повторять Клебер, вспоминая о своей первой профессии архитектора. Жан-Батист Клебер начинал как рабочий и не скрывал этого. Его чрезвычайно выразительные глаза сверкали как две капли росы на лице, обрамлённом густой и кудрявой шевелюрой. Огромного роста, могучего сложения, он все перемены своей жизни, как счастливые, так и неудачные, объяснял своей незаурядной внешностью. Этот Геркулес провозглашал: «Армии не нужны умные люди». Отсюда легко было бы сделать вывод о том, что речь идёт о безмозглом солдафоне, только для этого нужно будет забыть, что он увлекался философией, зачитывался античными авторами, прежде всего историями о Леониде, герое Фермопил, или о Фемистокле, славном герое греко-персидских войн. Выпускник Мюнхенской военной школы, Клебер стал сильным тактиком.

В революционные годы охваченный прозелитизмом Клебер, как и другие главные действующие лица той эпохи, увлекает за собой людей, которых он встретил на своём пути. Они тут же становятся его сторонниками и почитателями. Таковым сделался и Ней. Подобно Прометею, руководители, и гражданские, и военные, считают себя титанами, помещёнными в гущу невероятных событий, призванными убедить сомневающихся в неколебимой вере в человека. Восстав против святого, Клебер и его единомышленники воплощают свой миф в новой, освобождённой от христианских догматов, даже иконоборческой реальности.

Мерлен, народный представитель от Тионвиля, оценивая победы Самбро-Маасской армии, говорит об «Илиаде» Клебера. Ней, включенный в число героев эпической поэмы, кладёт свой камень в её фундамент. «Он всегда проявлял самую искреннюю преданность Революции, — утверждает Клебер — у него честные намерения, правильные и здоровые взгляды. В последних кампаниях он многому научился, он постоянно активен. И при этом на редкость храбр».{36} Наставник объясняет ученику, каких вершин может достичь человек.

Двадцатипятилетний Ней оказывается под сильным влиянием этого нового Патрокла, отеческая опека которого, возможно даже чрезмерная, почти не способствует независимости. Жан-Батист Клебер, персонаж раблезианского типа, занимает важное место в жизни Нея. Сарразен, который был знаком с обоими, выскажется так: «Ней был копией Клебера». Свидетель приватных бесед Нея, Бернадота и Клебера Сарразен отмечал, что будущий князь Москворецкий говорил довольно скучно и бесцветно. Ней отдавал себе отчёт, что ему надо обтесаться, именно поэтому он отказался от званий бригадного, а потом и дивизионного генерала, объясняя свой отказ необходимостью поучиться. Ясностью своих взглядов Ней обязан блестящим военачальникам, с которыми он общался, ровней которым мечтал стать. Он станет другом генерала Жана Арди, выдающегося топографа, который с удивительной для того времени точностью воспроизвёл на карте рельеф Хюнсбрюка и всей области между Рейном и Мозелем. В окружении Клебера выделяется также начальник штаба де Билли, искушённый мыслитель, обладающий математическим складом ума.

Нею ещё очень далеко до того, каким он стал в 1814 году, когда его беспощадно охарактеризовал Наполеон: «Амбиции и опасение опоздать к дележу почестей и богатств заставили бы его отречься от собственного отца».{37} В письме от 1799 года он униженно обращается к Директории, которая временно назначила его командующим Рейнской армией: «Учли ли вы ограниченность моих военных знаний, назначая меня на столь важный пост?»{38} Здесь он подражает Клеберу, который отказался принять верховное командование, поскольку «на этом посту нужен человек, обладающий многими талантами сразу: умелого военачальника, опытного администратора, а в данных условиях ещё и творческим гением, в то время как я, граждане члены Директории, всего лишь солдат». Отказавшись от высшей ответственности, в случае неудачи генерал Клебер мог, не стесняясь в выражениях, обвинять верхушку властной пирамиды. Легко увидеть аналогию в грядущих вспышках гнева будущего маршала Нея, в его несдержанных высказываниях, которые он неоднократно позволял себе в различных обстоятельствах. Подобно Пигмалиону Клебер оказывал большое влияние на многих своих лейтенантов. Например, Бернадот, будущий король Швеции, на стене спальни своего стокгольмского дворца до самой смерти с религиозной верностью хранил портрет Клебера.

Мишель Ней, отчаянная голова, покорил колосса Самбры и Мааса после выполнения первых же задач. Дифирамбы становятся особенно обильными, когда Клебер с ужасом обнаруживает, что столь дорогой его сердцу подчинённый не значится в списках офицеров его армии, готовящейся к следующей кампании. «Не знаю, по какой причине он попал в список штабных полковников Рейнской армии. <… > Его отсутствие будет невосполнимо. <… > Ты помнишь, насколько он был полезен в последней кампании. Отряды, посылаемые вглубь территории, будут играть такую же важную роль, как только мы перейдём реку. Интересы дела требуют его участия».{39}

О нем говорят повсюду: Ней захватил барона Гомпеша, Ней потопил два речных каравана, Ней преодолел опасное водное пространство, усыпанное подводными камнями. Генерал Бернадот не мог нахвалиться этим молодым офицером, который 24 сентября 1794 года был с ним, когда они вышли к реке Рур,[19] которую во что бы то ни стало следовало форсировать. Берега реки, набухшей после обильных дождей, были усилены оборонительными сооружениями и защищены эффективной артиллерией. Ней во главе своих кавалеристов был послан на поиск возможного места перехода. Бернадот приказал ему посетить населённый пункт Гангельт, чтобы разведать расположение противника и оценить возможность действий именно там. 3 октября вся линия Рура, последнего препятствия перед Рейном, была в руках французов. Бернадот подтвердил, что успех того дня законно принадлежит штабному полковнику Нею.{40}

2 ноября к ландграфу Гессенскому в осаждённый Маастрихт, последний город, взятый в ходе кампании 1794 года, Клебер посылает Нея, который должен был убедить князя сдаться и тем самым спасти город от разорения. Ландграф, сторонник обороны до последнего, тем не менее позволил парламентёру лично передать послание своего генерала гражданским властям города. «Потомки должны знать, кто виновен в ваших бедах, — объявлял Клебер. — Они скажут, что своим разрушением Маастрихт обязан преступному упрямству своего правителя». После переговоров в течение 11 дней Маастрихт, открывающий ворота в Голландию, когда-то покорённый Людовиком XIV и маршалом Морицем Саксонским, выбросил белый флаг.{41} Ней делает очередной вывод: берущие город в осаду никогда не должны пренебрегать грозными заявлениями, обращенными к осаждённым.

Столь успешный, как в национальном масштабе, так и лично для Мишеля Нея, 1794 год завершился для последнего крайне неудачно. 10 декабря под стенами Майнца драгуны трусливо бросили его. Он вынужден был отступать с саблей в руке, отбиваясь от преследующего неприятеля и под градом пуль, одна из которых ранила его в руку. Врачи заговорили об ампутации, но Ней не дал им приблизиться. Раненого отправили выздоравливать домой в Саарлуи, переименованный в Саарлибр.[20] «Возвращайся скорее, чтобы помочь нам в борьбе с врагами отечества», — написал ему Мерлен из Тионвиля.{42}

Дома Нею не довелось получить материнской ласки: мать скончалась 4 ноября 1791 года{43} — его принимает отец, которому он рассказывает о своих военных делах. Ней лечит руку на водах в Ахене, а затем 14 февраля 1795 года возвращается в Германию, чтобы продолжить эту бесконечную войну с неутешительными итогами. Что завоёвано сегодня, то будет утрачено завтра. Тем не менее заслуги Нея не проходят незамеченными: 1 августа 1796 года он произведён в бригадные генералы. На этот раз Ней принимает красивый синий шёлковый генеральский пояс. Ему двадцать семь лет.

«Полагаю, бесполезно советовать вам участвовать в сражениях, оставаясь на возвышении, — пишет ему друг детства Гренье, который следует за ним до Гогенлиндена. — Буду вам бесконечно благодарен, если сможете отправить нам несколько повозок с хлебом. <… > В повозки нужно впрячь хороших красивых лошадей».{44} Создаётся впечатление, что Ней может справиться с любым заданием: подготовить окружение крепости Эренбрейтштейн, прорваться сквозь ряды австрийской кавалерии, чтобы доставить Сульту приказ об отступлении, добиться возвращения Фотхейма, обложить военной контрибуцией город Лор, обеспечить правильную выпечку двадцати пяти тысяч хлебов в Гиссене, следить за перемещением вражеских войск, их расположением и численностью. Его прозвали Неутомимым.

Командующие армиями, главные носители власти, высвободившиеся из-под государственной опеки, осознают собственное могущество. Оставаясь марионетками при Конвенте, они надеются, что при Директории они станут кукловодами. В то время как Бонапарт проводит собственную политику, Клебер открыто отвергает экспансионистские планы правительства: «Я не могу быть, я никогда не стану пассивным инструментом какой-либо захватнической системы, которая хотя бы на миг поставит под сомнение благосостояние наших соотечественников».

Для Самбро-Маасской армии наступает новый этап: Клебер, по собственному выражению, передаёт «лавку» Гошу. Ней пытается изобразить из себя придворного льстеца, когда пишет новому начальнику 15 марта 1797 года: «Я искренне разделяю глубокое удовлетворение, которое испытывают все мои товарищи в связи с Вашим прибытием и доверием всей армии, обусловленным Вашим присутствием. Доверие войск есть залог Ваших успехов. Я был бы очень счастлив участвовать, в меру моих ограниченных возможностей, в реализации Ваших планов и тем самым заслужить Ваше уважение».{45} В будущем он будет прощаться с командирами уже без такого сожаления, как сейчас, когда Ней раскатывает красный ковёр перед отбывающим Клебером. Он быстро привыкнет к смене начальства и к сближению с ним.

«Рейнские» офицеры завидуют «итальянским», которых ведёт к победам Бонапарт. Гош усмирил Вандею, теперь он должен поднять храбрую армию, в составе которой служит генерал Ней. Последнему ещё неизвестно, что направление революционной экспансии, судьба Франции да и его собственная судьба вскоре будут зависеть от того, кто пока ещё не называет себя Наполеоном.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ.

Все дороги ведут к нему

Приём, оказанный мне генералом Бонапартом, невозможно описать.

Ней

Оборванный солдат недовольно ворчит. Этот генерал Ней, он что, забыл, в какое время живёт? Может быть, в эпоху кружевных войн?[21] Наверное, ему неизвестно, что из-за нехватки солдатской формы многие солдаты воюют в крестьянской одежде? Завоевателям Европы, непрерывно продвигающимся по ужасным дорогам, выдают обувь с картонными подмётками. Действительно, надо проникнуться чистыми идеалами II года Республики, этим почти мистическим духом, чтобы выносить невзгоды.

Ней прекрасно осведомлен обо всех лишениях, но он не хочет иметь армию в лохмотьях. Париж объясняет, что его войска должны жить за счёт оккупированной страны. «Мне разрешено, — информирует он власти Франкфурта, — реквизировать в городе три тысячи пар сапог со шпорами и венгерских сапог. Малейшая задержка с поставкой заставит меня прибегнуть к жёстким средствам, которыми я располагаю, чтобы принудить вас». Солдаты Республики, апостолы Революции, инструменты цивилизации и прогресса — не карнавальная армия. Пестрота одежды в 13-м полку конных егерей поражает генерала Нея. Ему приходится уточнять и выяснять детали военной формы — от цвета пуговиц, размера галунов до цвета перевязи с лядункой из желтоватой марокканской кожи или в крайнем случае красной, с серебряной отделкой. Он требует, чтобы все офицеры отпустили усы. Волосы должны быть коротко пострижены, косички запрещены. Что касается причёсок унтер-офицеров и рядовых, то у них на голове должны быть две косички, связанные концами, каждая длиной шесть дюймов.{46}

По мнению Сарразена, Ней получил продвижение в этой столь плохо организованной армии именно благодаря пристрастию к порядку и дисциплине. Своим холодным упорством и высокопарным красноречием он завоёвывает авторитет в солдатской среде, при этом льстит солдатам называя их «римлянинами». Методы Лефевра Нею не подходят. «Вы ждёте, когда филистимляне придут вас кастрировать? — восклицает Лефевр, супруг Мадам Бесцеремонности.[22] — А ну-ка, ребята, вышвырните этот сброд отсюда!»{47} Такой распущенности в языке Ней противопоставляет предельно корректные речи со строгими рекомендациями: «С огорчением я наблюдал, как многие офицеры выпивают в кабаре в компании солдат. Такое поведение противоречит принятому порядку и правилам корректного поведения. Офицеры своим поведением должны показывать пример».{48}

Ней испытывал ностальгические чувства по хорошим манерам, принятым в армии при прежнем режиме, с которыми он успел познакомиться ещё «по ту сторону барьера», когда был рядовым гусаром, но не признавался себе в этом. Гражданским ценностям он теперь предпочитает профессиональные качества солдата. Постоянное состояние войны приносит ему удовлетворение, потому что дисциплинирует армию, пребывавшую в беспорядке, поддерживает военную иерархию.

В Итальянской армии смеются над солдатами Рейнской армии, называют их господами аристократами. И правда, в 1797 году Гош наконец сменил отталкивающую форму образца 1793 года на более интересную, прежде неизвестную в армиях, действовавших в Германии.{49} Основное различие между войсками Рейнской и Итальянской армий заключалось в достоинствах первых и пороках вторых. Тем не менее корреспонденция Нея опровергает утверждение о его «республиканском мистицизме», что оградило бы его от упрёков и наветов по поводу участия в неблагородной борьбе за чины и звания между офицерами, которым не нужно было ждать Бонапарта, чтобы продемонстрировать свою гордыню, недоброжелательность и злопамятность. Так, в одной из записей генерала Нея можно прочесть: «Предупреждаю, что не буду письменно обращаться к генералу Тарро, так как начальник авангарда должен сноситься лишь с главнокомандующим».{50} Он ничего не спускает офицерам-конкурентам и при первом же случае составляет доносы на них: «Должен сообщить, что генерал Тюрро[23] отправил офицера и двадцать егерей в замок, чтобы они там незаметно обосновались и жили».{51} А вот из другого донесения: «Не знаю, известно ли Вам, что Лагори имеет собственный продовольственный склад».{52}

Сегюр, который станет генералом и прославится в России в 1812 году, соглашается, что в 1800 году в Рейнской армии оставалось крайне мало «простых, чистых и искренних патриотов, не имевших каких-либо личных интересов»,{53} но при этом он превозносит дух товарищества и равенства между офицерами. Это так называемое братство далеко не безукоризненно. Генерал Боне позволяет себе вскрывать письма, предназначенные Нею, под тем предлогом, что в них могут содержаться срочные военные сведения. Дело быстро принимает дурной оборот, если судить по ответу генерала Коло, направленному Нею, который видит корень зла не там, где его обычно находят: «Меня нисколько не удивляет тот факт, что письма вскрываются. Вы должны знать, каковы люди сегодня. Вы должны понимать, что очень небольшое число наших храбрых товарищей не затронуто лживыми доносами тех ничтожных, которые никогда не выскажутся Вам прямо в лицо. <… > В моем присутствии они не посмеют сказать ни слова относительно Вашей порядочности». Мелочность, амбиции и зависть губят здоровый дух Рейнской армии. «Театр военных действий, — пишет Пассенж,[24] адъютант Нея, — напоминает прекрасную лужайку, где довольно часто раздаётся кваканье нескольких жаб». По мнению генерала Нея, такой квакающей жабой является Барагэ д Илье,[25] которого он ненавидит, особенно с того момента, когда последний попросил одного секретного агента следить за генералом Лорсе, ответственным за сбор контрибуций. Будучи другом Лорсе, Ней воскликнул: «Такое нетактичное поведение недостойно начальника штаба. Если бы я присутствовал при этом, арестовал бы его на месте!»{54}

При описании революционных войн грабежи и бесчинства обычно приписывают Итальянской армии, в которой Бонапарт разрешал своим войскам присваивать захваченные богатства и трофеи. Но и Рейнская армия прибегала к поборам для удовлетворения своих нужд, что неизбежно приводило к злоупотреблениям и коррупции.

Генерал Лекурб, длительное время остававшийся примером подлинной приверженности главным ценностям республиканских институтов, даже несмотря на приход Наполеона к власти, возмущается огромными размерами денежных сумм, которые некоторые высшие офицеры требуют на прокорм от местных властей. Он призывает офицеров «ограничиться поставками натурой, которые обеспечивает штаб-квартира».{55} Поступают жалобы и на запросы генерала Нея, который отвечает высокомерно и презрительно: «Я потребовал к столу лишь то, что соответствует моему положению».{56} Так в повседневной жизни будущий маршал постепенно отступает от чистых республиканских идеалов и пренебрегает высокими гражданскими достоинствами солдата II года Республики.

Согласно воспоминаниям Лавалетта, отношения между военачальниками и солдатами были дружескими. Представляется, что, несмотря на молодость, такие генералы, как Ней, особенно усердно разыгрывали карту патернализма, часто холодного, иногда демагогического. «Да, мой генерал, — пишет ему некто от имени солдат, — правы те, кто утверждает, что дети, которые растут на глазах у бабушки и дедушки, всегда избалованы, всегда остаются любимчиками. Думайте о нас, не забывайте, если не хотите, чтобы мы сказали, что вы не отец, а строгий отчим».{57} Вспоминая об «отеческой доброте» своего прежнего командира, капитан Ламур в 1809 году попросит маршала Нея, чтобы тот вмешался лично и обратился к одной из самых видных семей Шампани с тем, чтобы родители согласились на брак их дочери с капитаном, причём уже после того, как молодому офицеру было отказано.{58}

Даже утратив некоторые природные добродетели, Ней остаётся одним из самых популярных генералов в армии. Его отвага позволяет простить ему и плохой характер, и властолюбие, и даже педантизм. Он действует, поддаваясь нервному порыву, инстинктивно.

Нервы, случается, перенапряжены, инстинкты не всегда верны, но всё вместе создаёт шарм его обаяния. Если дивизия, которой командует Бернадот, уважает своего командира, то для нашего героя важнее не уважение, а восхищение своих солдат. В то время как Бернадот завоёвывает сердце солдата тем, что любезен с самым последним рядовым, он запросто сядет за один стол со своими адъютантами, Ней, напротив, старается держать дистанцию между собой и подчинёнными, стараясь «разделить с ними опасности, но не славу».{59}

Гордость и удовлетворение чувствует генерал Ней, читая обращенные к нему многочисленные письма солдат, желающих служить под его командованием. Например, штабной полковник Виллат пишет: «Поверьте, мне бы так хотелось быть с Вами и участвовать в этой кампании под Вашим руководством. Я смог бы ещё ближе сдружиться с Вами, получить от вас новые военные знания, которые мне так нужны и которыми Вы столь богаты».{60} Некто, по имени Равье, стремящийся заполучить должность офицера по особым поручениям при Нее, перечисляет обязанности, которые мог бы выполнять: «Я выполнял бы административные функции, в Вашем кабинете я писал бы под Вашу диктовку. <… > В расположении Ваших частей я мог бы следить за полицией, руководить службой, которую Вы сочтёте нужным организовать. В случае Вашего краткосрочного отсутствия, моё присутствие было бы полезно людям, которые непосредственно связаны с Вами по службе. <… > Всё перечисленное я выполнял бы с искренней преданностью».{61}

Нея переполняет природная живость, он объясняется с таким энтузиазмом, что его слова часто обгоняют мысли. Искренний и открытый, он не умеет сдерживаться.{62} Как эта цельная, столь темпераментная натура смогла последовательно подчиняться своим начальникам Гошу, Бернадоту и Моро без внутренней борьбы? Надо отметить, что все трое были покорены его душевной энергией.

«Полагаю, что неприятель вернёт нам Нея под честное слово. Прошу Вас немедленно обменять его»,{63} — пишет растерянный Гош, узнав, что его бесценный Ней попал в плен. Осмотрительный и острожный, даже чересчур, генерал Моро скажет, что Ней «излишне храбр». Взаимная симпатия и дружеское расположение связывают Нея и Бернадота: «Генерал, общающийся с Неем, мой дорогой друг, должен быть просто счастлив. Мне выпала такая удача, с чем я себя и поздравляю».{64}

После месяцев и лет, проведённых на войне, бескорыстная самоотверженность отступает. Опьянённый славословиями, генерал Ней убеждает себя, что он вовсе не охотится за лаврами, но при этом он наслаждается престижем и некоторыми привилегиями, которые приносят ему генеральские галуны. Завоевание расположения начальников становится отныне главнее бескорыстной доблести. «В любом случае я был бы счастлив тем, — пишет Ней Бернадоту по случаю взятия Мангейма, — что мог своим присутствием способствовать вашему успеху в деле, столь важном для становления Вашей славы».{65} Кому он служит, Республике или своему командованию, когда, переодевшись, идёт в разведку, чтобы изучать подступы к крепости, занятой пфаль-цскими войсками? Он переплывает реку в лодке, ведёт переговоры, причём настолько убедительно, что 2 марта 1799 года город сдаётся. В этот момент его действия ещё подконтрольны, он ещё не принимает самостоятельных решений: «Имею честь, мой дорогой генерал, направить Вам документ о капитуляции Мангейма, я составил его наспех, но Вы сможете убедиться, что Вам предоставлена максимальная широта действий, которые Вы сочтёте уместными».{66}

В 1799 году Ней служит под командованием Массены в Швейцарии. Между ними также устанавливаются безоблачные отношения.

Ней показывает себя наиболее преданным подчинённым славного начальника, героя Риволи: «Ваше решение определит линию моего поведения. Ничто мне не доставит столь полного удовлетворения, как ощущение полезности при выполнении государственных задач, причастность к славе, которую Вам принесла эта кампания».{67} Их отношения испортятся много позже, уже при Империи, когда один станет герцогом Эльхингенским, а другой — князем Эсслингским.

Генерал Ней угодничает, и это задолго до встречи с Бонапартом. Реверансы в сторону Бернадота и Массены противоречат его громогласному заявлению, которые станут столь характерны для него: «Я не настолько низок, чтобы служить каким-то персонам. Моё служение всегда предназначалось Отечеству, только ради него я готов жертвовать собой, если обстоятельства того потребуют».{68}

Став дивизионным генералом 28 мая 1799 года, Ней желает навсегда отказаться от роли выполняющего чужие приказы. Обоснованно уверенный в своем полководческом мастерстве, уже тогда склонный видеть несправедливое отношение к себе, он проявляет строптивость по отношению к некоторым генералам. В октябре 1799 года он пишет генералу Лекурбу, склонному к принятию неожиданных решений, письмо, которое может только задеть его: «В настоящих условиях я не должен играть роль куклы. Когда вы лучше узнаете меня, ваше отношение, определяемое в настоящее время тем, что мы удалены друг от друга, изменится».{69}

Несмотря на вспыльчивость, генерал Ней приобрёл много друзей в большой семье Рейнской армии, друзей, с которыми долго будет поддерживать добрые отношения и вместе с ними переживёт первые годы своей боевой славы. В их числе — Бернадот, Коло, Тренье, Лорсе, Рюффен, а также Гувион Сен-Сир. Многочисленные письма свидетельствуют об их дружбе.{70} Генерал Арди также привязан к нему, особенно после событий 1 декабря 1800 года при Ампфингене, когда им вместе удалось остановить натиск австрийцев, организовав знаменитый эшелонированный отход войск с 6 утра до глубокой ночи. Раненый Арди отбыл в свой штаб, где с нетерпением ждал известия от своего товарища. «Ваше молчание, дорогой генерал, сильно меня беспокоит, я отдаю себе отчёт, что с начала кампании Вы постоянно в пути. Тем не менее полагаю, что Вы могли бы найти несколько минут, чтобы написать мне». Арди перестал ездить на лошади, которую ему подарил Ней. Зная обидчивость Нея, он заканчивает письмо следующими словами: «Признайтесь, что именно в этом кроется причина Вашего молчания, но при этом будьте уверены, что я пожертвую самым дорогим, лишь бы сохранить Ваше расположение».{71}

Военный до мозга костей, Ней подтверждает свою репутацию храбреца тем, что ни разу не дрогнул перед неприятелем. «Я был дважды контужен. Сначала ядром задело левую ногу, второй раз — пулевое ранение в грудь,[26] но это не помешало мне продолжить командовать дивизией».{72} Тем не менее ему не хватает некоторых качеств, необходимых лидеру. Он становится невыносимым, если считает, что ущемляются его полномочия. Когда, в ожидании прибытия Лекурба, его временно назначают командующим Рейнской армией, он восстанавливает против себя значительное число офицеров, которых грубо отстраняет от их обязанностей. Ней профессиональный военный, проявляющий замечательные качества в бою, но не приспособленный для другой деятельности.

А как же политика? Можно ли в революционную эпоху избежать участия в ней? Ведь война — это политика, осуществляемая другими средствами. До сих пор генерал Ней плыл по течению, ведомый гражданской властью, он подчинялся ходу событий. Его военные начальники постоянно повторяли, что армия не борется с внутренними врагами, её долг — сражаться с врагом внешним. Ему внушали, что правительство способно само противостоять политическим противникам. Республика втянула Нея в водоворот побед и убедила его, что Франция, будучи образцовой страной, с помощью пушек и штыков принесёт свободу соседним странам, создавая там братские республики. При этом ему ничего не сказали о праве народов самим решать свою судьбу.

Сформировавшись в условиях лицемерной войны, Ней поддаётся общему настроению. Однажды ночью в 1815 году в Лон-ле-Сонье ему придётся самому делать выбор, и тут он проиграет.

Его первая политическая реакция: 10 августа 1797 года в присутствии генерала Гоша произносят тост в поддержку Республики.[27] Генерал шепчет Нею, что военные не должны стелить постель для контрреволюционеров, этих отвратительных монархистов из клуба Клиши. «Избавьте нас от необходимости давать сигнал к атаке»,{73} — отвечает ему управляемый Ней.

Генерал Ней, как все военные той поры, презирает гражданское общество за нестабильность, безнравственность и подлость. Он отдаёт свой голос тем, кто поддерживает антиправительственные речи в войсках. Директория, не пользовавшаяся ни доверием, ни уважением, выглядела особенно неприглядно после принятия законов о заложниках и принудительных займах.

Наступает знаменитое 18 брюмера (9 ноября 1799 года). Один из генералов низвергает Директорию, это Наполеон Бонапарт. Мишель Ней выжидает. Ему не довелось воевать ни в Италии, ни в Египте. Он ещё не встречался с победителем при Арколе и Риволи. Приход к власти военного радует Нея, который мечтал о сильном правительстве, но он не забывает о многочисленных товарищах по оружию генерала Бонапарта, которых Первый консул приблизит прежде всего. Через месяц после государственного переворота в письме командиру эскадрона Денуайе Ней пишет о возрождённом правительстве, которое искренне желает добра Республике, подчёркивая, таким образом, возможности офицера, готового оказать важные услуги.{74} В глазах Нея 18 брюмера оправдано не только необходимостью борьбы с роялистской реакцией и якобинской тиранией, но и потребностью как можно скорее признать роль военных. Его друг генерал Лефевр, ненавидевший политиков, силится его успокоить, сообщая о повышении Мортье, героического генерала, служившего в Самбро-Маасской армии. По утверждению будущего герцога Данцигского, новое правительство целиком за тех, кто так много сделал для отечества, и оно не забудет заслуги Нея.{75}

17 февраля 1800 года, приглашая Нея на бал, где будут «все местные цыпочки», адъютант Бюке выражает следующее пожелание: «Хотелось бы поскорее закончить эту гибельную войну, чтобы насладиться прекрасным временем золотой эпохи».{76} Представляется, что молодёжь, окружавшая нашего героя, действительно мечтает о мире. Один из товарищей Нея ещё по Мецу образно пишет: «Мы будем по очереди устраивать праздники в честь Венеры, Бахуса и Цереры.[28] Мы забудем о жестоких играх Марса».{77} В Страсбурге генерал Ней заказывает флейту и, когда нет военных маневров, по вечерам играет старинные лотарингские мелодии.

Все хотят мира, но никто больше не знает, как его установить. В эту прекрасную эпоху любые заключённые договоры — не более чем временные перемирия, после которых нужно снова вскочить на коня. Это вовсе не противно Нею, бездействие для которого подобно тлеющим углям. В тридцать один год этот отчаянный рубака не собирается почивать на лаврах, когда ему говорят, что австрийскому двору пора «прекратить свое кудахтанье».{78}

Набычившись, Ней встаёт под знамёна генерала Моро, уже тогда соперника Бонапарта в этой немецкой кампании, которая закончится 3 декабря 1800 года победой под Гогенлинденом. Ней, атакующий австрийцев в заснеженном лесу, — это было занимательное зрелище. Хлопья снега не позволяли видеть лагерь противника, поэтому приходилась перемещаться, ориентируясь на звуки выстрелов. Неожиданно Моро приказывает Нею и Груши перейти в наступление. В этот момент огромная, бурлящая, текущая колонна спешит изо всех сил в обширную белую чащу Гогенлиндена, оставляя на месте восемьдесят семь орудий и несколько тысяч пленных. Центр австрийской армии буквально был стёрт. В конце битвы Моро обнимает Нея перед построенными войсками, которые бурно приветствуют их. Деморализованный противник был озабочен одним — без препятствий добраться до Мюнхена, но французы заманили его в смертельную ловушку. Это было первое крупное сражение, в котором Ней принял активное участие, его итог ещё в большей степени, чем результат битвы при Маренго, предопределил условия заключённого мира.{79}

«Чем дальше Вы продвигаетесь, тем нужнее поддержка тех, кто удерживает Ваши фланги. Ваши фланги есть предмет нашей главной заботы, особенно левый, с которого Вы не спускаете глаз, что даёт нам возможность направить наши взоры в другую сторону».{80} Карно, автор записки, адресованной Моро, может спать спокойно. У победителя Гогенлиндена хорошие помощники, в первую очередь — генерал Ней. Его репутация стала ещё прочнее после столкновения с австрийским бароном Ноем, «старым лисом», по выражению Нея, командовавшим войсками в Ингольштадте. По поводу противостояния Нея и Ноя французские солдаты говорили, что они сражались нос к носу.[29] «Представьте, — рассказывал генерал Ней, — вчера ночью господин барон Ной атаковал мои аванпосты, которые рано утром отступили без каких-либо потерь. Видимо, он хотел напутать нас. Мой реванш был довольно значительным. В этот день нам досталось четыре орудия и шестьсот пленных».{81} По возвращении из-под Гогенлиндена Ней оказывается на распутье, ему предстоит принять важное решение. Справа — новый повелитель Франции Бонапарт, к которому уже перешли искушённые военачальники Мюрат и Ланн. Слева — Моро, престиж и влияние которого беспокоят Первого консула.

Бонапарт быстро убеждает Нея и всех офицеров Рейнской армии, что их будущая карьера зависит от решения, принимаемого сейчас, в то же время он стремится уменьшить влияние Моро на тех, кто сражался рядом с ним при Гогенлиндене. Опытный политик, он устанавливает прочную власть над военными, присваивает себе право поощрять и наказывать.

Какой путь выберет генерал Ней? Постепенно, день ото дня он всё больше отдаляется от ближайшего окружения Моро. Он демонстрирует зверскую свирепость, когда речь заходит о Лагори, генерале холодном и сдержанном, от которого можно услышать лишь краткое «да» или сухое «нет» и к которому прислушивается Моро. Оскорблённый несправедливыми обвинениями и жалобами на своего адъютанта Пассенжа, которого пытались впутать в какое-то коррупционное дело, Ней доводит до Лагори, ставшего для него настоящим пугалом, что меры, принятые последним при разбирательстве этого дела, «набили оскомину».{82}

Из Тюильри Нею дружески протянули руку. В мае 1801 года обеспокоенный генерал Ней поднимается по лестнице, ведущей в павильон Флоры. Сын бочара из Саарлуи встречается в королевском дворце с Первым консулом. По окончании этой встречи, имевшей серьёзные последствия, Ней запишет: «Приём, оказанный генералом Бонапартом, превзошёл все мои ожидания. До сих пор я не могу прийти в себя. После длительного и очень приятного разговора, он настоял, чтобы после ужина мы вместе присутствовали на спектакле. В гостиницу меня доставил его брат Жозеф Бонапарт».{83}

Рыбка попалась в сеть!

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.

Больше, чем генерал

Один из особых талантов Первого консула заключается в том, что он безошибочно выделяет людей, обладающих истинными достоинствами.

Ней

Юбки и мундиры сочетаются очень легко. Покидая расположение части, солдат обычно оставляет красотку с разбитым сердцем и влажными глазами. В 1800 году появление баварской женщины на балу, в театре или на прогулке в сопровождении французского офицера стало признаком хорошего тона. Их уязвлённые мужья грозились отстегать изменниц, когда австрийские войска вернутся в Мюнхен.

Среди трофеев генерала Нея, добытых в боевых кампаниях, в течение определённого времени пребывала молоденькая немка с фарфоровыми щеками, всё состояние которой заключалось в её красоте, а все надежды она возлагала на нашего молодого героя сражений. Ней поселил свое прекрасное завоевание в приобретённом им имении Пети Мальгранж, расположенном неподалёку от Нанси. Купить имение он смог благодаря «дару» в 10 000 франков, преподнесённому ему Моро 28 февраля 1801 года. «Поручаю Нею поцеловать от меня его подружку прямо в губы»,{84} — пишет Бюке, командир 18-го дивизиона национальной жандармерии из Меца. Младший брат Бюке был адъютантом генерала Нея.

Бюке и Ней, двое молодых вояк, кроме разговоров о военных приключениях любили, если верить их переписке, поговорить об интимных историях: «Скорее всего, я способен нежно любить, — доверительно сообщает Бюке своему верному другу Мишелю, — но я не встретил той, которая бы внушила мне такую любовь. Я ли виноват в этом или встретившиеся женщины? Не могу сказать. Становимся ли мы слишком требовательны <…> или наши представления о настоящей подруге жизни слишком романтичны?»{85}

Отправив очаровательную немку обратно в Германию, Ней пережил ещё несколько романтических увлечений. Сначала это мимолётная встреча с любительницей верховой езды мадам Амлен, а потом — идиллия с некоей Дианой-охотницей, откровенно желавшей удержать его. Речь идёт об Иде Сент-Эльм,[30] известной тем, что ранее она уже одарила своим вниманием генерала Моро. Эта легкомысленная женщина никогда не пренебрегала высокопоставленными военными, готовыми утолить её легендарную чувственность. Она вовсе не против нарушения запретов, наоборот, это доставляет ей удовольствие. Сама мысль о возможном признании в своих чувствах лотарингскому герою возбуждает её. Слушать его рассказы о военных подвигах — это, наверное, само по себе уже наслаждение. Не будучи знакома с ним, она обращается к нему с письмом, приглашает к себе, в парижские апартаменты на улице Бабилон. Перед домом красавицы останавливается кабриолет, появляется Ней. Она пожирает его горящими глазами. Злые языки сказали бы, она смотрела на него, как хищник, готовый схватить жертву.[31]

Своенравная амазонка, прекрасная Ида Сент-Эльм, называвшая себя современной женщиной, занималась верховой ездой, фехтованием и без смущения одевалась в мужское платье, чтобы подчеркнуть свой особый интерес к героям сражений. Она любила повторять, что тренирует свои чувства, позволяющие ей жить в два раза интенсивнее.

Лукавая куртизанка, она лжёт о своём возрасте, обманывает любовников, запутывает следы настолько ловко, что сегодня трудно сказать, где она родилась: то ли в Тоскане, то ли в Бельгии, в 1776-м или в 1778 году; был ли её отец выходцем из венгерской аристократии или пастором из Лита, что в Брабанте. Можно ли доверять её рассказу о том, как Ней, встретив искательницу приключений на пути в Россию в 1812 году, не смог удержаться и поднял на нее руку? Можно ли верить водевильной истории о том, как письмо компрометирующего содержания, предназначенное Нею, она по ошибке отправила Моро? Судя по всему, её связь с будущим князем Москворецким не была продолжительной. «Наши отношения превратились в братскую дружбу»,{86} — пишет она. Нам известно, что маниакальное желание повсюду следовать за маршалом стоило Иде суровых выговоров: «Что Вы здесь делаете? Что Вам нужно? Уезжайте немедленно!» — заорал он, увидев её, когда меньше всего ожидал.

Есть два свидетельства, подтверждающие появления Иды Сент-Эльм рядом со своим возлюбленным во время военных кампаний. Швейцарский солдат Пти-Луи рассказывает, что на смотре в лагере Монтрёй генерала Нея сопровождала красивая блондинка «в прекрасном костюме амазонки, что выглядело очень соблазнительно и рыцарственно». Солдат принял её за супругу маршала Нея, но немного позже товарищи объяснили ему, что на самом деле речь шла о любовнице маршала мадам Сент-Эльм, хорошо известной в армии, потому что в Монтрёе она появлялась уже несколько раз.{87}

Левавассёр, адъютант Нея, упоминает о её присутствии в Испании в 1809 году. Она прибыла верхом в Баньос, где её герой был занят тайными ухаживаниями за испанской герцогиней. Можно представить, какой приём получила неожиданная визитёрша, которая исчезла так же быстро, как и появилась.{88}

В своих «Мемуарах современной женщины» Ида утверждает, что встречалась с маршалом накануне первой Реставрации, они вместе «поприятельски» позавтракали, весело вспоминая приключения молодости. Выглядел он неважно, что вызвало у неё беспокойство. Она почувствовала подавленность, которую никогда раньше у него не замечала. Роялистам, конечно, не понравится публикация воспоминаний мадам Сент-Эльм, которая так по-человечески описывает предателя из Лон-ле-Сонье.[32] «История этой дамы стала фоном для рассказов о французских генералах, которые представлены более или менее привлекательно в зависимости от симпатий и интересов редактора, — пишет герцогиня де Майе. — Все, что касается маршала Нея, является очевидной выдумкой. Его образ сильно поэтизирован, потому что у многих его печальная судьба вызвала интерес, он стал символом для людей, придерживавшихся определённых политических взглядов. В её мемуарах он превращается в героя романа, что никогда не соответствовало действительности».{89}

Через несколько лет после казни маршала Нея Ида Сент-Эльм пишет трогательное письмо его вдове. Она напоминает о том, кого они обе любили: «Я полна искреннего почтения к Вам: ведь Вы мать его детей». Ида уверяет вдову Нея, что пожертвует собственными интересами во имя славы и уважения семейства Ней, «всего, что связано с бессмертным именем героической жертвы… Простите, простите. Нисколько не желаю пробудить в вас горькие чувства, которые испытала сама».{90}

В жизни военных, полной действия и опасности, сердечные истории и другие любовные безумства без будущего излишни. Некоторые офицеры всерьёз задумываются о том, как сделать свой выбор, создать семью, заложить основы благополучия. Разве не болтают, что Моро мог бы жениться на родственнице Бонапарта? На Гортензии, падчерице Первого консула, или его сестре Каролине, обе составили бы прекрасную партию. Добиться руки одной из них означало бы войти в семью, правящую Францией. «Ты говоришь о женитьбе, — пишет Бюке Нею. — Да, наверное, надо жениться, ведь говорят, что это и есть начало жизни».{91} Стало известно, что генерал Даву, верный соратник Бонапарта, женился на Эме Леклерк.[33] Приданое — сто пятьдесят тысяч франков — и родство невесты с Полиной Бонапарт[34] вызывают зависть. «Чтобы выбрать подходящую, давай вспомним всех красавиц страны, и тогда ты поймёшь, что у меня может не хватить сил для этого, — заявляет темпераментный Бюке Нею, который нарисовал другу портрет идеальной супруги. — Я согласен навсегда связать свою жизнь с одной женщиной, но тогда она должна обладать всеми качествами, которые ты так замечательно описал, чтобы ярмо было не таким тяжёлым».{92}

Слово «ярмо» выбрано бессознательно, но верно. Бонапарту известно надёжное средство привлечь к себе генералов, слишком верных Республике: удачная женитьба, надолго привязывающая к клану Бонапартов, к его целям. Моро отказывается, от этих золотых цепей, от руки дочери Жозефины. Он женится на Александрии Юло,[35] приданое которой — он в этом честно признается — позволяет ему расплатиться с долгами закоренелого холостяка.

Мишель Ней не смог устоять против такой возможности, как и во всех других случаях, когда речь заходила об их общей с Наполеоном судьбе.

Ничего не подозревая о матримониальном заговоре, который плели у него за спиной, генерал Ней намеревается покинуть Париж. Гувион Сен-Сир, другой будущий маршал Франции, справедливо заметил Нею, что столица создана не для них, военных аскетов: «Думаю, что Париж с его обычаями и порядками, атмосферой общества, особенно той, что царит днём, не должен Вам понравиться. Если это не так, то я сильно заблуждаюсь на Ваш счёт».{93} Ней попросил назначения в Сан-Доминго,[36] где свирепствовал освободитель чернокожих Туссен-Лувертюр[37]. 18 декабря 1801 года военный министр подписал приказ о назначении Нея командиром кавалерии экспедиционного корпуса, но лотарингец так никогда и не прибыл в Сан-Доминго, возможно, избежав таким образом и жёлтой лихорадки, от которой погибло немало французских солдат, включая самого генерала Леклерка.

Первый консул имеет совершенно конкретные планы относительно Нея, человека, столь же неуверенного в городе, сколь решительного на поле битвы. Удалять надо резонёров из Рейнской армии — Бернадот, например, должен был быть отправлен в Америку — но не таких политически безобидных генералов, как Ней, его репутация храбреца могла стать полезной Бонапарту. По мере продвижения своей карьеры Ней, терявший голову в определённые моменты, мог допустить ошибки, поддаться влиянию оппозиционеров, которые изощрялись, чтобы воспользоваться славными именами военачальников в своей борьбе с тем, кого они называли узурпатором. Ещё довольно слабый, будущий князь Москворецкий интуитивно отстранился от фрондёров Моро, Лекурба, Бернадота, Дельма, Монье с тем, чтобы примкнуть к более сильному.

Январь 1802 года. Тот, кого с волнением ожидают в замке Гриньон, расположенном в 18 километрах от Версаля, не имеет ничего общего с придворным, обласканным королями. Это не больше, чем эрзац, которым следует удовлетвориться. Внешность генерала Нея разочаровывает прекрасную двадцатилетнюю брюнетку. Это эфирное и возвышенное создание рисовало своё будущее, предвкушая неземные чувства и мечтая об идеальном избраннике, об ангельской любви. Несмотря на обоюдный интерес и любезность сторон, после представления и принятых формул вежливости очень быстро повисла тяжёлая тишина. Ни она, ни он не позволяли себе даже улыбки. Смущённость Нея оказалась полной противоположностью его ораторским порывам, обращенным к войскам перед сражением. Признанный вожак, он чувствовал себя неловко в замке XVII века, где его принимают Пьер-Сезар Огийе, чиновник высокого ранга, «как всегда воплощение хорошего тона, изысканных и немного загадочных манер»,{94} и его грациозная дочь Аглая — Эгле для близких, которую Гортензия де Богарне одарила своей дружбой. Девушки познакомились в пансионе в Сен-Жермен-ан-Лэ. Пансион принадлежал знаменитой мадам Кампан, бывшей первой горничной Марии-Антуанетты. Мсьё Огийе рассказывает генералу Нею, что его супруга Аделаида Жене — королева прозвала её львицей, — приходившаяся сестрой мадам Кампан, была настолько привязана к королевской семье, что покончила с собой во время Террора.

Из пышной гостиной Эгле и её отец ведут гостя в парк, окружающий замок. Они прогуливаются по берегу красивой речки Галли, бродят около пруда, идут по тенистой аллее Гортензии, где высажены высокие тополя и липы. Именно здесь дочь Жозефины, как сообщили Нею, проявила свою решительность. Во время рыбной ловли она нечаянно засадила крючок в большой палец левой руки. Не дожидаясь врача, девушка без колебаний сама извлекла его из раны. Присутствовавшие сестры Огийе — Эгле, Антуанетта и Адель — рыдали.{95}

Старшая Антуанетта, самая рассудительная, крестница Людовика XVI и Марии-Антуанетты, впоследствии стала супругой Шарля Гамо, Адель вышла замуж за генерала де Брока. Что же касается Эгле, то именно Гортензия, старавшаяся использовать свое влияние, чтобы получше пристроить своих подруг, вспомнила о ней, когда в Мальмезоне зашёл разговор о подходящей невесте для генерала Нея.{96}

Большая любовь часто начинается с неприязни. Мишель Ней прекрасно почувствовал презрительные взгляды, которые девушка бросала на его рыжие вышедшие из моды бакенбарды, нелепую косичку, напудренные волосы. На второе свидание он явился свежевыбритым, с модной причёской «под Тита». Прибегнув к новым средствам, лев прикинулся агнцем.

Письма взявшей на себя роль сводни мадам Кампан, обращенные к Гортензии, позволяют нам проследить за развитием событий. 17 февраля 1802 года: «Как только появится что-нибудь конкретное, я Вам тут же сообщу; мне известно, как сильно Вы любите мою племянницу. <…> Смею надеяться, что она проявит достаточную гибкость во имя будущего счастливого супружества. Самый добрый мужчина имеет привычку командовать. <…> Полагаю, что мужья в военной форме, и к тому же носящие высшие воинские звания, ещё больше склонны командовать в семье». Через несколько дней: «Сообщите мне, встречался ли генерал Ней с Вашей дорогой матушкой. Последний раз мы виделись в Гриньоне. Огийе, на которого доброжелательность Вашей матушки и Первого консула произвели огромное впечатление, обеспокоен. <…> По моему мнению, девица, которая сразу выказывает свою готовность выйти замуж, могла бы сильно напугать претендента». Эгле, являвшаяся образцом добродетели, не спешит, отношения не развиваются, но мадам Кампан не теряет оптимизма: «Генерал Ней всё время приходит к Огийе, он ничего не говорит, но я едва ли думаю, что у него нет планов». 27 июня 1802 года почти то же самое: «Генерал Ней откровенно увлечён своей избранницей. Эгле говорит о генерале с большим интересом и, кажется, привязывается к нему».{97}

Свое согласие будущая супруга маршала даёт с трогательной непосредственностью.

— В тот день, — рассказывает невесте один из посетителей Гриньона, — под генералом Неем были убиты семь лошадей.

— Тринадцать, — тотчас поправляет девушка.

Господин Огийе удовлетворенно улыбается. Она влюбилась! Наконец-то! Эгле чувствует, что краснеет — её секрет раскрыт.

Эгле Огийе становится мадам Ней 5 августа 1802 года.{98} Её приданное невелико: четверть дома в Сан-Доминго стоимостью 5000 франков, чуть больше 50 000 франков деньгами и приданое вещами, оцениваемое в 12 000 франков. У Нея 12 000 франков ценными бумагами и имение Пети Мальгранж, за которое дают 80 000 франков. «Этот союз, — комментирует мадам Кампан, — не будет основан на страсти к богатству».

Обряд венчания в отремонтированной по такому случаю часовне замка Гриньон провёл друг семьи аббат Бертран. Эгле вызывает общее восхищение, она очень хороша под кружевной вуалью, которую удерживает венок из белых роз. Рядом — жених в генеральской форме с великолепной саблей, принадлежавшей паше, убитому при штурме форта Абукир. Незадолго до свадьбы эту саблю подарил Нею Первый консул. Свидетелями были Савари, адъютант Бонапарта, и миниатюрист Изабэ. Вечером состоялся сельский праздник, собравший блестящее общество: группа молодых людей, множество девушек, среди которых царила Гортензия. Тенистые аллеи парка украшены транспарантами, на которых представлены главные военные подвиги генерала Нея. Театральное представление, бал, фейерверк — одно событие следовало за другим. Было и совершенно неожиданное развлечение: мадам Кампан нарядилась предсказательницей. Она читала будущее по руке и всем предсказывала повыше' ния, которые легко было угадать в эпоху консульских обновлений. Через девятнадцать лет, 5 августа 1821 года, супруга маршала Нея возвратилась в Гриньон и вспомнила добрые предсказания, которые скрывали мрачные события. Она заглянула в спальню, где провела ночь после свадьбы: те же обои, та же мебель на своих местах. Слёзы навернулись сами собой…

Союз оказался счастливым. «Я подтверждаю, что даже половины качеств, которыми обладает Ней, хватает, чтобы быть образцовым супругом», — пишет мадам Кампан. Новобрачная также счастлива, первоначальный расчёт сменился искренней любовью.

Высокий белоснежный лоб, прекрасные чёрные глаза придавали лицу Эгле благородное выражение. Именно эти черты станут причиной комичной страсти посла персидского шаха. Ней не сможет скрыть свою ревность, это чувство будет генерала преследовать всякий раз, когда война заставит его надолго покидать супружеское гнездо.{99} Они оба были музыкально одарёнными людьми. Флейта Мишеля и голос Эгле услаждали слух. Будущая герцогиня Эльхин-генская станет фрейлиной Жозефины и будет оказывать большое влияние на мужа, если верить мадам Кампан. В 1811 году последняя посоветовала Аннет де Маско, одной из своих протеже, которая хотела добиться расположения Нея: «Дитя моё, не медля напиши супруге маршала. Я знаю, о чём говорю. Она сильно на него влияет, без её участия от маршала ничего не добьёшься».{100}

Когда стало известно о разводе Наполеона, к большому огорчению маршала Эгле выразила готовность последовать за покидавшей двор императрицей. Маршалу не нравилась зависимость супруги от семейства Богарне. Ему едва удалось заставить её отказаться от этого намерения, для этого пришлось даже пригрозить разводом в случае неповиновения.{101} Будучи послушной женой, Эгле по-прежнему исполняла свои обязанности при Марии-Луизе, но при этом считала «сердечным долгом» посещать Жозефину в Мальмезоне.{102} Лишь однажды дворцовая сплетня поставила под угрозу их дружбу. Это случилось, когда начали болтать о связи герцогини Эльхингенской с императором. Жозефина со слезами на глазах устроила сцену Эгле. Мадам Ней удалось убедить Жозефину, что это выдумка и что по отношению к Наполеону она испытывает только страх. Успокоившись, императрица больше не вспоминала об этом.{103}

В тот момент женитьба Нея удовлетворяла Первого консула, который был намерен привлечь к управлению страной новых людей не имевших политических пристрастий, тех, чьи имена известны, и семейства, которые до 1789 года выполняли важные функции при дворе, вершили государственные дела. В данном случае дело обстояло ещё лучше, этот союз представлял собой один из первых союзов старой и новой Франции. Мсьё Огийе, бывший чиновник королевского департамента финансов, уверен в своем будущем, потому что согласился на союз, благословленный новой властью.

Бонапарт использует жён своих генералов, чтобы смягчить суровость и простоту военного быта их супругов, часто выходцев из низов. Эгле успешно справляется со своими обязанностями. «Она безукоризненно вежлива, как положено хорошо воспитанной женщине, и демонстрирует бесконечную мягкость характера»,{104} — отметил начальник инженерной службы 6-го корпуса Великой армии, которому довелось быть гостем супругов Ней.

Забота о внешнем виде и манерах генерала Нея, ещё такого грубого и вспыльчивого, становится важной и просто необходимой задачей супруги с августа 1802 года, когда генерал был назначен чрезвычайным и полномочным министром в Гельветическую республику,[38] — это был свадебный подарок Первого консула. Речь шла об одной военной операции, замаскированной под дипломатический демарш. Этот приём главный герой той эпохи использовал и даже злоупотреблял им. В своем выборе Бонапарт отдавал предпочтение генералам, в частности тем, которых называл «мои египтяне». Это дополнительный повод подчеркнуть расположение будущего императора к Нею, ведь пока им не приходилось воевать вместе. Бонапарт благодарен Нею за то, что тот принял его сторону. Отметив его назначением, Наполеон привлёк на свою сторону человека, которого всё ещё можно было подозревать в приверженности республиканским идеям.

В особняке Галифе, где располагалось министерство иностранных дел, развернулась активная деятельность, несмотря на то что шеф министерства Талейран демонстрирует некоторую апатию, кокетливо изображая усталого работящего патрона. Шарль Морис, закладывавший основы швейцарского посредничества, вовсе не был уверен в том, что из военного может получиться хороший дипломат. Он отверг назначение генерала артиллерии Андреосси в посольство в Лондоне, также как и Ланна в Лиссабон, но в отношении назначения Нея в Берн проявил больше снисходительности, в той мере, в какой его миссия имела отношение к военному делу.

Непокладистую Швейцарию сотрясали распри сторонников союза, защитников революционных принципов и федералистов, стремившихся воссоздать конфедерацию на старом фундаменте. Учитывая стратегическую важность этого разобщённого государства. Первый консул полагает своим долгом вмешаться в его дела. Ему удаётся сваять эту соседнюю страну по своему вкусу и окончательно отдалить её от Австрии.

Он предложил генералу Нею подписать клятву верности Бонапарту. Генерал хорошо знал Гельвецию, где он уже воевал вместе с Массеной. Теперь он искренне играет роль миротворца: «Кантональная федеративная система, предложенная Первым консулом, заключается в создании счастливой семьи, преуспевающей и в сельском хозяйстве, и в торговле»{105}.

Свою деятельность генерал начинает с того, что хорошо умеет. Он концентрирует войска, занимает Цюрих, распускает мятежных выборных, проводит аресты. Дальше приходится выполнять непривычную работу: выступать с речами, давать обещания, убеждать оккупированных в добрых намерениях оккупантов. Заканчивается всё тем, что он вовсе не обязан был уметь: решать административные проблемы, мирить противников, в преддверии создания альянса между Францией и Швейцарией составлять многочисленные отчёты Талейрану Трезвомыслящим швейцарцам хорошо понятно, что счастливая жизнь, обещанная Наполеоном, будет сопровождаться политической немощью их страны. Строка за строкой обсуждается проект оборонительного союза. Именно Нею выпала задача заставить их проглотить пилюлю: то туда, то сюда вставить нужное слово, смягчающую фразу или подчёркивающий уважение оборот. Когда какой-то пункт вызывает особое негодование. Ней собственноручно берётся за переписывание, стараясь не затронуть его суть, — в этом состоит искусство добиться своего, меняя лишь форму.{106}

Неожиданно для всех чрезвычайный и полномочный представитель Первого консула ловко оперирует намёками, расплывчатыми выражениями, словесными пируэтами. У Талейрана он прошёл хорошую школу!

Однажды генералу Нею пришлось вежливо, с соблюдением дипломатических приличий, выпроваживать агента русского царя Цитрова, которому было поручено собрать информацию о политической ситуации в Швейцарии. В беседах с чрезвычайным и полномочным министром шпион несколько раз пытался выведать нужные сведения, но ответом ему было молчание собеседника. Последний предупредил Талейрана, что в Швейцарии Цитров, человек умный, тонкий и ловкий, не должен найти «никакой возможности для организации отношений с Россией и тем более с Англией, так как обе эти страны ищут в Швейцарии тайных сообщников».{107} Талейран выразил удовлетворение действиями Нея, которому он написал: «Имея отличия по военной части и в политике, Вы обладаете двойным преимуществом в столь важных переговорах, которые Вам доверены».{108}

4 июля 1803 в соборе Фрибура генерал Ней выступил перед собранием выборных с длинной речью, которую он прилежно составил сам. Не обладая талантами трибуна, он, однако, смог зажечь аудиторию. Видимо, решительность выступающего затмила заурядность его слов. Он попирает свои вчерашние идеи в угоду сегодняшним интересам. Было странно услышать от него, что «… глубокие раны французской революции не могут зарубцеваться мгновенно».{109} Обратившись к напыщенной риторике, он обличает жалкую эпоху революционных метаний и превозносит справедливость взглядов великого человека, героя, исключительный гений того, кто правит Францией. Взобравшись на колесницу Цезаря-триумфатора, Ней обращает свой взор ввысь. Ставки велики, на кону будущая карьера, и он это прекрасно сознает. Отбросив свои непримиримые республиканские воззрения, поправ свое самомнение, хищник подчиняется дрессировке, по крайней мере старается быть на высоте, когда на него возлагают ответственность за решение новых задач. Из пепла солдата II года Республики, слепого исполнителя, рождается генерал-дипломат, ответственный и предприимчивый.

8 мая 1803 года он стал отцом замечательного мальчика, которого окрестил Жозефом-Наполеоном в честь Первого консула. До этого подобным образом поступил будущий маршал Сульт, назвавший своего сына, родившегося в сентябре 1802 года, Наполеоном-Гектором.

Казалось, ничто не может остановить этого тридцатитрёхлетнего генерала, который — весь огонь, весь пламя. Обласканный аристократическими семьями Берна, наш парвеню наслаждается удовольствиями и деньгами, которые даёт власть, но при этом не забывает о цели, поставленной ещё в 1788 году, когда он поступил на военную службу, — о военной славе.

Мы помним о трудном характере генерала, поэтому представляем его закрытым человеком. Однако в этот позитивный период, когда комплименты не омрачаются никакими выговорами, которые через несколько лет сильно осложнят его жизнь, он более открыт и гибок. Несколько раз генерал Ней принимал в своем кабинете швейцарского механика, сумасшедшего изобретателя машины, «которая позволит путешествовать по воздуху». Муниципалитет Берна согласился финансировать эту машину будущего. Пребывая в уверенности, что машина предназначена для Англии и что её шансы подняться в воздух больше нуля, Ней перехватывает контракт в пользу французского правительства. Он обещает в случае успешных испытаний представить правительству и изобретателя, и изобретение.{110} Вероятно, машина так и не оторвалась от земли, но генерал Ней и далее интересовался техническими новинками.

Приветливому и любопытному Нею случилось принимать и другого швейцарского посетителя, предшественника военных теоретиков Антуана Жомини.[39] Молодой человек двадцати четырёх лет, «с умным лицом, но заурядной внешностью»,{111} скороспелый военный теоретик, достаёт из кармана первый том «Трактата о крупных операциях», амбициозного исследования военных кампаний Фридриха Великого и войн Революции. Мюрат выпроводил Жомини, а Ней удосужился просмотреть рукопись. Казалось, следовало бы опасаться худшего со стороны генерала, который своими победами обязан не теориям и не догмам, а собственным отваге и интуиции. Но нет! Ней интересуется наблюдениями этого торговца тактическими разработками, такого же поклонника Фридриха И, как и он сам. Жомини заявляет, что «ухватил суть, которая обеспечивает правильный подход к военной теории, позволяет понять настоящие правила военных действий, даёт возможность отказаться от расплывчатых собственных систем».{112} Каждому, кто хочет слушать, он заявляет, что случайности в сражении могут быть устранены. Обстоятельность представленной им аналитики заставила Наполеона шутливо заявить: «Заметьте, не профессора-придурки из военной школы в Бриенне, а этот швейцарец объяснил мне, как я выигрываю сражения», — его слова приводит Маре, герцог де Бассано. Жомини опубликовал много работ по военной стратегии, в одной из которых он с большой точностью описал будущие операции кампании 1806 года.

Очевидно, сознавая пробелы в своем образовании, генерал Ней принимает этого учителя в свой штаб. Постепенно Жомини становится своего рода советником и занимает должность первого адъютанта. Между Неем, который поддаётся порывам, не всегда учитывая разумные доводы, и Жомини, человеком рассудочным, даже педантичным, не желающим поступаться идеями, возникают разногласия, к тому же оба за словом в карман не лезут.{113} Практически постоянно они действуют вместе, начиная с 1803 года и до войны в Испании. Они снова вместе в Немецкой кампании 1813 года. Будучи человеком высокомерным, но очень привязчивым, швейцарский стратег всё время, пока находился на французской службе, считал, что к нему недостаточно прислушиваются, но на всю жизнь сохранил огромное уважение к маршалу Нею и восхищение им, он даже пытался спасти его в 1815 году.

В сопровождении этого «суфлёра» генерал Ней приобретает новый, не лишенный престижа образ маршала Империи.

В тот вечер маршалы ждут прибытия Наполеона, который провозгласил себя императором. С 18 мая 1804 года они обязаны ему красивыми жезлами, усеянными золотыми пчёлами.[40] Об этих жезлах мечтали многие. Почётное маршальское звание, упразднённое Конвентом, только что восстановлено новым режимом. «Только в армии, — сокрушается Фуше, — орёл стремится укоренить свою власть».{114} Зимой 1804-1805 года эти великие воины, столь гордые тем, что вошли в первый список произведённых в маршалы Империи, принимали своего повелителя в парижской Опере, украшенной по такому случаю полотнами серебристого газа и гирляндами живых цветов, наполняющих воздух ароматом. Многочисленные свечи позволяют разглядеть во всех подробностях украшения дам и награды кавалеров. Лаура Жюно вспоминает, что сверкание драгоценных камней, украшавших некоторые платья, заставляло щуриться. Маршальский бал стал ещё более ярким событием, чем большой вечер в честь армии, организованный в театре «Олимпик».{115}

Объявляют прибытие Наполеона и Жозефины. С этого момента все взгляды направлены на императорскую чету, коронованную 2 декабря в соборе Нотр-Дам. Восемнадцать маршалов с почтением принимают их. Когда они окружают Наполеона, можно сказать, что он находится среди «движимого человеческого имущества». Здесь Бертье, Мюрат, Монсей, Журдан, Массена, Ожеро, Бернадот, Сульт, Брюн, Ланн, Мортье, Ней, Даву, Бессьер, Келлерман, Лефевр, Периньон и Серюрье. Здороваясь с каждым, Наполеон ещё раз мысленно одобрил свой выбор, как в смысле личных отношений, так и в смысле стратегии. В список избранных счастливчиков он включил преданных генералов и добавил менее преданных, но тех, которых «было бы политически неправильно не включить».

Как бы то ни было, Ней был доволен новым положением, которое делало его ровней, например, Массене. Главные подвиги Нея ещё впереди, но после женитьбы на Эгле ему всё удаётся. Он верит в свою звезду, его судьба отныне связана с жизнью императора, которого он считает непобедимым.

Так же как и другие семнадцать маршалов и те, кто к ним в будущем присоединится, Ней покорён и укрощен. Конечно, он бурно протестовал, когда власти посмели обвинить капитана Ламура, одного из его адъютантов, в том, что в театре Невера 19 июля 1804 года он аплодировал пьесе, оскорбительной для правительства, но Ней не рискнул скомпрометировать свое будущее выступлением на процессе Моро. Защищая Ламура, он бросил в лицо одному из высших полицейских чиновников: «Капитан сражался за национальную независимость во всех революционных войнах!»{116} Так почему же Лей не мог привести этот же аргумент в защиту победителя битвы при Гогенлиндене?

Лев на поле битвы, в мирной жизни он овца: двойственная политическая атмосфера диктует законы поведения. Резкая критика в адрес генерала Моро под флагом кампании против «предателей» Пишегрю и Кадудаля заставляет Нея заявить без обиняков: «Ничтожества, посмевшие посягнуть начесть героя Франции, ожидают в застенках своего часа мучения и бесчестья».{117} «Моро — заговорщик», — утверждает Наполеон, и Ней убеждает себя в том же. Если такой рассудительный человек, как маршал Бессьер, поддерживает новый режим в силу глубокого убеждения, то представляется, что наш персонаж действует скорее исходя из собственных интересов, сочетающихся с доверчивым восхищением восхождением генерала Бонапарта. «Примите корону императора, которую вам предлагают тридцать миллионов людей, — торжественно заявляет Ней, соблюдая все полагающиеся приличия. — Карл Великий, величайший из наших прежних королей, когда-то получил корону из рук Победы, Вы же, осенённый ещё более крупными достижениями, получаете её из рук Признания».{118}

ГЛАВА ПЯТАЯ.

«Этот человек — лев»

Благо той армии, в которой часто проявляется несвоевременная отвага, это — буйная растительность, она — признак могучей почвы.{119}

Клаузевиц

По возвращении в лагерь Монтрёй, которым с 28 декабря 1803 года он командовал, маршал Ней готовит свои полки к высадке в Англии. Наполеон решил вернуться к старому плану Директории. На французской стороне словно проводится генеральная репетиция накануне премьеры, которая должна стать триумфом. Первые роли отданы известным актёрам, все артисты заняты подготовкой. Солдаты размещены в саманных бараках, покрашенных известью. Ряды бараков образуют улицы, названные в честь героев или побед. Ней с супругой расположились в замке Рек, частично реставрированном по этому случаю. Маршальская чета с подобающей пышностью приняла в замке Гортензию де Богарне. Все стараются воспользоваться пребыванием в Монтрёе, чтобы получше узнать историю самых знаменитых войн; изучаются книги и карты, ведутся споры по поводу результатов поисков и сделанных открытий, «учиться никогда не стыдно».{120} Пока что Ней разыгрывает сражения только на бумаге. Он строит военные гипотезы и перемещает войска с помощью карандаша, резинки и костей домино, имитируя радикальное изменение фронта или испытывая систему расположения войск амфитеатром.{121} «Легко, но методично упражняясь», Ней быстро овладевает наукой военного маневра.{122} У него в подчинении армейский корпус, состоящий из трех пехотных дивизий и бригады лёгкой кавалерии. Когда люди смотрят на внушительную фигуру маршала,{123} его продолговатое лицо, широкие плечи, они ждут, что этот человек заговорит сильным глубоким голосом. Действительно, если верить свидетельству очевидца, его «серебристый тембр» разносится очень далеко,{124} он мобилизует солдат, вовлекает даже самых робких в героические свершения. Наполеон может быть доволен: голова нашла надёжную руку.

В августе 1805 года император теряет интерес к побережью в районе Булони.[41] В конце концов всё будет решено на европейских равнинах. «Всё» — это либо покорение Европы, либо возвращение Франции в её старые границы. «Уверена, что ты расстроена новым назначением твоего супруга, — пишет Гортензия Эгле Ней, — однако, несмотря на горечь долгой разлуки, мне кажется, опасность на суше всё же гораздо меньше, чем на море, если бы эта экспедиция состоялась, так как море — это дикая стихия».{125}

Вскоре Наполеон, в соответствии с традицией, диктует Дарю план компании: приказ о марше к Рейну от 27 августа 1805 года. 1 -м армейским корпусом назначен командовать Берна дот, 2-м — Мармон, 3-м — Даву 4-м — Сульт, 5-м — Ланн, 6-м — Ней, 7-м — Ожеро, во главе кавалерийского резерва поставлен Мюрат. В жестокой конкуренции каждый из помощников Наполеона во главе с Иоахимом Мюратом, зятем императора, стремится извлечь пользу для себя. В силу своего особого положения Мюрат считает, что он выше других маршалов. Не лишенный нарциссизма, будущий король Неаполитанский не забывает о своих реальных физических козырях: высокий рост, длинные чёрные вьющиеся волосы, спадающие на плечи, тонкие черты лица, как будто выписанные китайской тушью, пронзительный взгляд, изящные манеры и исключительная активность, которую признают все, кроме Нея. Бой двух петухов не заставит себя долго ждать.

27 сентября 1805 года, с шести утра до полудня, под ласковым осенним солнцем, которое неожиданно выглянуло как будто для того чтобы полюбоваться происходящим, колонны Нея форсировали Рейн в районе Лотербурга. У реки, на берегах которой Мишель Ней не раз оказывался во время своих кампаний, им вдруг овладело неукротимое желание броситься в воду. Солдаты в парадной форме пели и скандировали: «Да здравствует Император!» У каждого на головном уборе дубовая ветвь — символ победы.{126} В армейский корпус Нея входили дивизии Дюпона, Луазона, Малера, кавалерия генерала Тилли, артиллерия генерала Серу и инженерные войска под командованием полковника Казаля, всего около семнадцати тысяч человек. «Мы не ездим на поклон к фортуне», — провозглашает генерал Дюпон, который вместе с маршалом переправляется в лодке на разведку на правый берег. Австрийцам дан приказ не открывать огонь первыми. «Особая форма вежливости», — замечает Дюпон.{127}

Сгорая от нетерпения быстрее выйти на сцену, Ней приказывает ускорить движение. «Есть опасение, что из-за отданного Вами приказа об увеличении скорости марша войска устанут раньше времени, что войдёт в противоречие с планами Императора»,{128} — пишет Нею Мюрат, которому доверено командование правым флангом Великой Армии. Так красавец-муж Каролины Бонапарт старается указать маршалам Ланну и Нею их место. Последний, задетый за живое, жалуется начальнику главного штаба Бертье, известному своими собственными методами, которые позволяют избегать уныния или ослабления армии: «Отказ от части причитающейся мне славы был бы для меня слишком большой жертвой, но именно это и произойдёт, если я попаду под непосредственное командование принца Мюрата; подобная беда погубила бы все мои способности».{129} Не раз во время наполеоновских войн слышится голос жалующегося Нея.

Маршал, который не признает за Мюратом никаких военных талантов, во время кампании 1805 года сам совершает серьёзные ошибки, допускает неправильные оценки, причём первый промах он совершает вместе с Наполеоном. Наполеон оставляет за собой общее руководство, но при этом для исполнителей он предусматривает определённую свободу в выборе средств. Так у подчинённого всегда есть возможность отличиться.

Наполеон прекрасно сознавал, что в долине Дуная должны были сойтись войска коалиции. Корпуса Ланна, Нея и кавалерия Мюрата должны были окружить Уаьм с восьмидесятитысячным гарнизоном, с тем чтобы отрезать всякую возможность для отступления. Дело при Хаслахе 11 октября 1805 года оказалось не самым удачным для Нея. Он оставил дивизию Дюпона один на один с неприятелем в деревне, где более слабая французская артиллерия была частично уничтожена. Ней пытался переложить ответственность на генерала Барагэ д Илье, которого невзлюбил. Позже Ней постарается оправдаться: «Из-за того, что этот офицер не выполнил мои приказы, я оказался в затруднительном положении; тем не менее я его не обвиняю».{130} В действительности же, чтобы объяснить непоследовательность своих действий, он заявил Бертье: «Барагэ д'Илье должен был поддержать дивизию Дюпона. Почему он не выполнил столь важное задание?»{131} Правда заключается в том, что, как только речь заходит о командовании армейским корпусом, маршал опаздывает с исполнением инструкций Императора. Бертье упрекает маршала в недостаточном количестве донесений. Из-за опасений, что главное наступление пройдёт без него, маршал покидает важные позиции. Вопреки распространённому мнению, не Ней, а Мюрат предусматривал атаку на левом берегу Дуная. Ней не выполнил приказ занять мост и возвышенность Эльхингена. Наполеон в гневе! Нужно завершить окружение Ульма, а для этого — снова закрепиться на левом берегу. Генерал Дюпон не может в одиночку сдерживать австрийцев. Эльхингенский мост, расположенный в семи километрах ниже Ульма, оставляет неприятелю путь к отступлению.

Выговор подхлёстывает наступающего Нея. Сейчас маршал покажет, на что он способен на поле боя.

Эльхинген, 14 октября 1805 года. Ранним утром солдат, отставший от своей части, обращается к маршалу. Куда его определить? «Назначьте меня в роту карабинеров, которая пойдёт на мост». Достойная храбрость, поскольку большая часть роты не доберётся до другого берега.{132} Непрерывно идёт дождь, промокшие до костей солдаты вязнут по колено в грязи, ружейные стволы полны воды. На берегу Дуная Ней поднимает глаза и видит укрепления Эльхингенского аббатства, возвышающиеся над равниной. Мощная артиллерия надёжно защищает крепость, внутри которой укрылись в засаде пятнадцать тысяч австрийцев. Деревня амфитеатром поднимается к вершине холма. В домах и садах засели солдаты. «Высота неприступна, — пишет капитан Куанье, — но ничто не может удержать маршала Нея». Первая преграда: деревянный мост длиной 90 метров. Осторожные австрийцы разобрали настил на одном участке моста. Под обстрелом Ней восстанавливает его, каждая вновь уложенная доска обходится в три жизни. Вольтижёры и карабинеры 6-го лёгкого пехотного полка при поддержке гренадеров 39-го полка, ведомые только своей отвагой, кинулись на шатающиеся балки. Сапёры вокруг маршала падают один за другим, но он не дрогнул под градом пуль. Его присутствие удваивает храбрость французов, которым удаётся отогнать вражеских стрелков. Ней объявляет выговор одному из высших офицеров за то, что тот остался в тылу, и тут же приказывает ему сесть на коня. Ней понимает, что должен немедля развернуть веером свои элитные подразделения: первый батальон 6-го лёгкого пехотного полка перед аббатством, второй батальон — перед деревней Обер-Эльхинген, а 1-й батальон 39-го полка — лицом к часовне Святого Вольфганга. По только что — хорошо ли, плохо ли — восстановленному мосту проходит и вступает в бой кавалерия под командованием полковника Кольбера де Шабане. Ней, видя его кавалерийский задор, поручает ему командование на том уровне, который явно не соответствует его чину.

— И ты здесь, полковник? — кричит Кольбер своему другу Брюну.

— Почему бы нет? — с энтузиазмом откликается тот.

И во весь опор оба всадника мчатся в бой на своих рыжих конях. Кольбер спасает стрелков 76-го полка от сабель противника. «Он лично убил одного улана», — уточняет донесение. Австрийцы, засевшие в монастырском саду, открыли бешеную стрельбу из бойниц. Ней успевает повсюду, приказы разлетаются во всех направлениях: брать деревню в штыки, дом за домом, захватывать высоты, окружить аббатство, бросить свежие войска, не дать противнику собрать свои силы на равнине. Каждый шаг вперёд даётся с боем, отвага атакующих деморализует обороняющихся. 6-й лёгкий пехотный полк берет деревню и Эльхингенское аббатство, при этом захватывает восемьсот пленных. 69-й и 76-й полки под командованием генерала Роге получают приказ продвигаться вперёд. Кажется, враг больше не сопротивляется. «Свои планы я составляю прямо под огнём», — предупреждал маршал. Чтобы не быть отброшенным к Дунаю, нужно изменить направление фронта. Ней прибег к своему любимому маневру, уже испытанному в лагере под Булонью. Растягивая свой правый фланг на высотах, он должен занять господствующее положение и слева, в той основной точке, где противник ещё сопротивляется, устроив засаду в лесу, и откуда он мог бы попытаться отбить Эльхинген. Манёвр, выполненный с точностью упражнения на параде, вынуждает австрийцев отступить за Хаслах, их колонна разрезана на две части. Уже полдень, а сражение началось в 8 часов. Эльхинген — это прелюдия к Аустерлицу. Маршал Ней горд своими успехами ещё и потому, что перед битвой у него произошла очередная стычка с Мюратом. Таким образом, с его точки зрения, встреча в Эльхингене была вызовом, способом доказать его храбрость.{133} В плен взят австрийский генерал Германн. Опьянённый романтизмом военного успеха, победитель снисходительно заявляет пленнику: «Сожалею о Вашей участи».{134}

Когда Наполеон в синей форме пеших гренадеров нервным шагом входит в аббатство, к нему выходит Ней, и они обмениваются взглядами, которые могли бы много сказать об их грядущем славном сотрудничестве. «Среди известных военных операций эта одна из самых блестящих», — заявляет Император. Именно за действия в Эльхингене Ней получит не только титул герцога, но и официальный допуск в ближний круг военных бывшего генерала Бонапарта. Одним ударом Ней компенсировал свое неучастие в Итальянском и Египетском походах. Комо, выходец из провинциальной военной знати, отмечает, что в Эльхингене Ней постоянно находился в самом пекле: «Он поднимал войска. Мгновенно принимаемые решения, быстро исполнялись, подтверждая их правильность. <…> Вне поля битвы он груб, простоват, малоприятен, безрассуден, при этом обладает природным умом и очень деятелен. <…> Ней был одним из лучших наполеоновских полководцев именно потому, что у него не было какого-то заготовленного метода. Как в атаке, так и в обороне он действовал по обстоятельствам».{135}

Победа под Эльхингеном окрылила Нея. Он выводит свои части к укреплениям Ульма, превратившегося в западню для загнанных туда австрийских войск. Внезапно Ланн будит задремавшего Наполеона:

— Сир, пока вы спите, Ней в одиночку сражается со всей австрийской армией.

— Почему он ввязался? Я ведь приказал ему ждать, но он, как только завидит врага, бросается на него, забывая обо всем.{136}

Следуя своей стратегической логике «чувства локтя», т. е. необходимости учитывать действия соседних армейских корпусов, император сообщает своему пылкому маршалу, что Ланну и Мюрату нелегко приходится на его левом фланге. Тут же следует ответ Нея: «Славой не делятся. Я уже предусмотрел эту атаку с фланга».{137} Австрийцам неоткуда ждать помощи — русские войска ещё не прошли Польшу, — поэтому они молят о перемирии. «Вложив свое красноречие в стволы орудий», маршал Ней ответил артиллерийскими залпами доказав, что он достойный наследник генерала Клебера, который обучил его штурмовать города. Сдача Ульма не заставила себя ждать. 20 октября 1805 года Нею поручена почётная миссия: он организует прохождение австрийской армии перед Императором. Такой жест со стороны Наполеона — знак признания его заслуг.

В то время как Наполеон шёл на Вену, Ней был занят усмирением Тироля, поэтому он не участвует в битве при Аустерлице. Что он мог получить в сражении, победа в котором больше, чем в любом другом, принадлежала целиком одному Императору? Ни один из маршалов не стал герцогом или князем Аустерлицким. «Кузен, я понимаю Ваше огорчение из-за того, что Вы не участвовали в этом событии, я тоже об этом сожалею, вспоминая Ваш героизм в Эльхингене. <…> Вы не можете быть повсюду. Вы хорошо проявили себя в Тироле. Дайте Вашей армии отдохнуть».{138} С этого момента Наполеон знает, что в храбрости Ней не уступает Мюрату, хотя, может быть, тогда он ещё не понимает, что «были и другие не хуже, чем эти двое», как он выразится, находясь на острове Святой Елены.

«Эгле довольна мной», — объявляет Ней своему тестю.{139} Сегодня это военная слава, завтра — состояние, а может, что-то ещё более важное. Разве не говорят о возникновении новой знати как о вполне реальном событии? Маршал не одобряет возврата аристократов, опасаясь их презрения. Но он готов забыть принцип равенства, если сам будет причислен к знати. Он вспоминает о своих убеждениях солдата II года Республики, когда объявляют, что Евгений де Богарне, пасынок Императора, женится на Августе Баварской из династии Виттельсбах. Мюрат, который тоже не может забыть мундир республиканского генерала, публично осуждает этот союз, резко замечая Наполеону: «Вы покажете Европе, как высоко цените то, чего нам всем не хватает — знатное происхождение».{140} Ней не может позволить себе столь едкую ремарку, у него, в отличие от Мюрата, нет семейных привилегий. Но Евгению пришлось услышать от Нея, что титулы королевского дома Баварии на него не производят особого впечатления: «Находясь во втором ряду первой империи мира и женившись на принцессе из менее знатной семьи, Вы, тем не менее, достойны всех почестей и знаков уважения. Вам предстоит продолжительная и славная карьера, жизнь, наполненная счастьем».{141} Женитьба Евгения заставит наполеоновский «персонал» сосредоточиться на удовлетворении своего честолюбия; Мюрату и Нею стоит набраться терпения, прежде чем им удастся прославить свои имена.

1806 год. Маршал Ней предвкушает радости семейной жизни; 22 апреля 1804 года у него родился второй сын Мишель. Воинственность, царившая в 6-м корпусе, расквартированном в Швабии, уступила место усталости и меланхолии. Генерал Маршан писал жене: «Все должны оставаться здесь, увеличивая число скучающих и бездельничающих. Маршал Ней предпринял всё возможное, чтобы провести неделю в Париже, но не преуспел. Для нас это утешение — видеть таких выдающихся людей в том же положении, что и остальные».{142} Бертье передаёт Нею слова Наполеона: «Даже если бы Жозефина была при смерти, я бы ни на минуту не оставил свое место в армии».{143} Несмотря на пример Императора, маршал всё же получает разрешение на краткосрочный отпуск, чтобы присутствовать при рождении третьего сына Эжена. Прибыв в Париж 13 сентября, 20 числа он уже уезжает, так как получает приказ срочно вернуться к своему армейскому корпусу в Ульм.

Долг прежде всего. Снова война. В этот раз зачинщиком стала Пруссия. Случилось нечто шокирующее: Йена, 14 октября 1806 года. То не был день Нея, то был день славы Даву, самого искусного из маршалов, который обессмертил своё имя при Ауэрштедте, где ему, несмотря на соотношение сил один к четырем, удалось опрокинуть армию герцога Брауншвейгского. Даву действует как стратег там, где Ней в очередной раз проявляет себя как бесшабашный и безрассудный храбрец. Генерал Кольбер подаёт принятую у них команду, которую тут же подхватывают многие солдаты Нея:

— Вперёд, а кто боится пусть пукнет! Грохот картечи доносится до Наполеона.

— Что происходит?

— Сир, это маршал Ней, со своими гренадерами и вольтижёрами вступил в схватку с кавалерией.

Наполеон шумно дышит и топчется на месте — верные признаки гнева. Ней в своем репертуаре! Он атакует слишком рано и только силами авангарда, и при этом на открытом участке. Это безумство![42] Ланн бросается к нему на помощь. Туман, скрывавший войска, рассеивается. Солнце освещает пятьдесят прусских батальонов, стоящих перед Неем.

— Бокалы наполнены, придётся выпить, — бросает маршал, сознавая собственную неосторожность.

Шесть грозных орудий каждым выстрелом уносят жизни трех солдат 10-го егерского полка. Ней становится впереди полка.

— Стрелки, эти орудия нам слишком мешают, нужно взять их! В ответ дружное:

— Они Ваши, господин маршал!

Трубы играют сигнал к атаке, бравые солдаты 10-го полка колонной, эскадрон за эскадроном, быстро меняют направление и захватывают зарядные артиллерийские ящики. Вдруг они окружены, ряды смешались, саблями они яростно отбивают натиск драгун и кирасиров. В сражении при Йене 10-й полк потеряет 180 человек.

С помощью Ланна Ней захватывает деревню Фирценхайлиген, Его вольтижёры, расположившись на всех крышах, держат противника под прицелом, они уже не отдадут деревню! Они тревожат прусскую пехоту, которая перемещается вокруг. Куанье[43] сообщает, что Наполеон больше не «ворчит». При виде длинной колонны пленных он негромко замечает: «К 4 часам у короля Пруссии уже не будет армии». Так и произошло, к указанному часу Ней с другими маршалами преследовал её остатки. Атакованные с фронта и с флангов пруссаки отступали к Веймару.

Рапортуя Императору о своих дерзких действиях, Ней пишет: «6-й корпус находился в Рода. Из этого удалённого от передовой пункта было трудно выйти на позиции для атаки, закрывавший всё густой туман стал ещё одним препятствием. Я принял решение продвигаться с авангардом, составленным из элитных частей, с тем чтобы участвовать в предстоящем славном сражении».{144} В Ватерлоо Сульт вспомнит: «Он опять нас подвёл, как при Йене».

Наполеон дунул, и грозная армия, созданная Фридрихом Великим, развалилась как карточный домик. Преследование её остатков до берегов Балтики не приносит удовлетворения маршалу Нею. Он отказывается занять предназначенную ему комнату в Веймарском дворце из-за соседства с Мюратом, которому завидует ещё больше с тех пор, как тот стал великим герцогом Берга и Клеве.{145} Никак не способствуя разрядке обстановки, Наполеон находит возможным» ещё раз подчинить Нея Мюрату, который руководит преследованием пруссаков. Последний 21 октября направляет Нею полное упрёков письмо, которое выводит Нея из себя: «Начальник главного штаба сообщил мне, что Вы не оставили гарнизон в Эрфурте и что слабо охраняемые пленные были освобождены отрядом из двухсот гусар, и это притом, что я просил Вас принять все необходимые меры для обеспечения безопасности и города, и пленных. Я очень огорчён произошедшим».{146} Ней относится свысока не только к приказам Мюрата, но и к советам и рекомендациям других маршалов, считая их наставления по тактике излишне поучительными. Тогда же, в октябре 1806 года, Сульт проявляет чудеса дипломатичности в письмах, обращенных к победителю при Эльхингене, понимая, что следует всячески избегать неприязни, столь вредной для координации передвижений армии: «С полным доверием сообщаю Вам, что посчитал бы разумным предпринять в данных обстоятельствах. Будьте уверены, что обращаюсь к Вам без всяких претензий, и поскольку обращаюсь именно к Вам в первую очередь, то я с удовольствием и признательностью узнал бы Ваше мнение по этому поводу. Будьте любезны сообщить мне, что Вы намерены предпринять, с тем чтобы, в случае необходимости, я мог принять соответствующие меры». Сульт знает о мрачном настроении маршала Нея, которому кажется, что он потерял расположение Императора, а благосклонность Наполеона теперь обращена к коллегам, больше преуспевшим в этой кампании. Ней с трудом переносит рассказы об их подвигах: Бернадот отличился в Галле, Лассаль с одним гусарским полком захватывает укреплённые города, а этого чёртова Мюрата «Бюллетень Великой армии» называет «неутомимым». Прусская армия больше всего похожа на остатки корабля, потерпевшего крушение во время бури. А какова во всем этом роль Нея? К великому несчастью, это не он вызвал бурю, ему досталась неблагодарная задача осаждать Магдебург. «Безропотно исполнить приказ остановиться здесь — это требовало самоотречения», — пишет историк, о событиях при Иене.{147} Тем временем Ней не перестаёт жаловаться Бертье: «Моё положение довольно неприятно, мне, военачальнику, всегда привыкшему быть на передовых позициях, где я полезен больше всего, приходится оставаться в роли наблюдателя».{148} Остаётся утешаться тем, что 11 ноября 1806 года Магдебург капитулирует. Ней получает конфиденциальное поручение захватить ценности принца;; Гессен-Кассельского. В банке Магдебурга обнаружены драгоценности огромной стоимости. «Эти сокровища я лично передам Его Величеству, — пишет Ней тестю. — Император отметит моё старание и бескорыстие и, надеюсь, вознаградит меня, ведь до сегодняшнего дня моя участь была вовсе не блестящей».{149} Нам остаётся поставить под сомнение его бескорыстие. Можно сравнить Нея с Массеной, Брюном и Сультом, прославившимися в оккупированных странах систематическим мародёрством. На острове Святой Елены Наполеон обвинит Нея в безнравственности и алчности. Император имел определённые подозрения на этот счёт с того момента, когда Ней в Эрфурте конфисковал триста тысяч франков, не получив предварительного согласия начальника Генерального штаба. «Передайте маршалу Нею, — приказывает Наполеон Кларку 17 октября 1806 года, — что я не спускаю с него глаз и что категорически запрещаю любую конфискацию без распоряжения маршала Бертье».{150}

Чудеса, творимые Наполеоном и его маршалами, держат в напряжении их супруг, страдающих от одиночества в парижских особняках. «За чашкой чая мы обсуждаем очередную победу», — пишет герцогиня д’Абрантес.

В конце 1806 года Гортензия, ставшая королевой Голландии, находится вместе с матерью, императрицей Жозефиной, в Майнце. Там они устраивают балы в честь молодых военных, отправляющихся на другой берег Рейна, чтобы догнать Великую армию, либо возвращающихся оттуда. Гортензия считает своим долгом подбодрить молодых солдат и офицеров, которые завтра, возможно, погибнут за Францию. Она никогда не забывает поделиться последними новостями с супругой маршала Нея, которая беспокоится всякий раз, когда запаздывают письма или победные сводки. Как в такие минуты избежать ужасной мысли о верховом курьере, достающем из седельной сумки мятое страшное извещение? «Дорогая Эгле, Магдебург с двадцатитысячным гарнизоном и восемьюстами пушками сдался, — сообщает Гортензия. — В следующем “Бюллетене” мы узнаем подробности. Судя по тому, что пишут сегодня, штурма не было, значит, тебе не о чем беспокоиться».{151}

Молниеносная война, выигранная, едва начавшись, сменяется изнуряющим маршем, неопределённостью в отношениях с русскими. Наполеон увяз в Польше.

Нейденбург, январь 1807 года. Бледный и помятый Ней, недовольно ворча, шагает из утла в угол в тесной комнате, которую он занял в здании местной управы. Шум, доносящийся из соседнего зала, где расположились его адъютанты, никакие помогает успокоиться. За стеной играют в карты. Слышен смех выигрывающих, протесты проигрывающих и даже звуки военной трубы. Ней никогда не отличался мягкостью. Он, как «мелкий мстительный начальник», мысленно смакует наказание за этот шум, который донимает его уже две недели. Он терпит, чтобы объявить о санкциях в тот момент, когда подчинённые ждут наказания меньше всего.{152} Желая поддержать престиж своего звания и избежать любой фамильярности в отношениях с подчинёнными, маршал никогда не проводит с ними часы отдыха. Последние месяцы его поведение стало ещё более высокомерным, в голосе добавилось властности. Когда он холодно и пристально смотрит на удивлённого собеседника, взгляд становится почти благородным. Не без гордости он воспринимает одиннадцать пушечных залпов, которыми в соответствии с имперским протоколом следует приветствовать появление маршала.

Но гордый и вспыльчивый Ней сейчас думает о другом, он чувствует себя почти бессильным. Победный пьянящий ветер, больше не развевает его боевые знамёна. Триумфатор Эльхингена раздражён инструкциями Императора относительно зимних квартир. Его желание стереть воспоминания о преждевременной атаке при Йене превращается в наваждение. Ему мало поздравлений Наполеона по случаю взятия Торна 6 декабря. Невелико удовлетворение от того, что 26-го того же месяца он выбил прусские войска генерала Лестока из города Зольдау, который считался неприступным по той причине, что со всех сторон защищен болотами. Выходит, что он форсировал Вислу, которая в восемь раз шире Сены, лишь для того, чтобы застрять в этом пропащем месте, отведённом его войскам. Раздражённый последнее время ещё и тем, что командующим назначен Бессьер и что он, Ней, должен отчитываться перед Бернадотом, маршал лелеет надежду первым войти в Кенигсберг и таким образом установить французское господство на берегах Балтики. Ну, а русские? Их мы раньше весны не встретим… Вперёд!

Войска Нея проходят на сто километров дальше, чем было приказано. Маршал берет на себя серьёзную ответственность и поручает Кольберу, командиру своего авангарда, предложить пруссакам перемирие, на что немедленно реагирует король Фридрих Вильгельм:[44] «Последняя инициатива французов объясняется их затруднениями. Они хотят получить передышку на непривычное для их войск холодное время года».{153}

Две фигуры, Наполеон и Жомини, склонились над картой. На повестке дня — беспорядочные инициативы Нея. Перечитывая прибывшие донесения Нея, Император не верит своим глазам. Он кипит от возмущения: «Он кто такой, ваш маршал Ней? Вы представляете, в какое положение он меня ставит? Вместе со своим корпусом он покидает Млаву. И мы теперь не знаем, что с ним произошло. Вот так он понимает войну! Идите и постарайтесь его найти. Скажите ему, что я не нуждаюсь в гусарах 1793 года. Пусть он со своей лёгкой бригадой идёт куда угодно! Но он мне головой отвечает за десять пехотных полков, которые я ему доверил».{154}

В свою очередь Бертье, обращаясь к Нею, повторяет, как эхо, уже сказанное Наполеоном: «Поход на Кенигсберг не входит в планы Его Величества. Император не нуждается ни в советах, ни в планах кампании; никому не известны его замыслы, наш долг — подчиняться». А Ней-то надеялся искупить свою вину за поспешный бросок под Йеной! Если его ошибки непростительны, то Император прогонит его от себя, и он снова окажется в тени и забвении, откуда Император вывел его. Ней бросается на кровать и, чтобы заглушить стоны, сжимает простыню зубами, но они всё равно слышны.{155}

Вскоре его стенания прерывают русские войска Беннигсена, внезапно появившиеся из густого бурого тумана, постоянно стелившегося по земле в ту холодную зиму. Маршал Ней стремился действовать — он получил что хотел.

Беннигсен, талантливый немецкий генерал на русской службе, — он участвовал в убийстве царя Павла I — решил проскользнуть между озерами, по возможности оставаясь незамеченным, и остановить наступление противника на Кенигсберг. Ней, вернулся в отведённое его частям расположение, поэтому корпус Бернадота оказался основной мишенью русских сил. Боевой дух Нея был очень невысок, он почти не поддерживал Бернадота, который в одиночку должен был организовать отступление своей пехоты, не давая противнику окружить себя. Теперь наш лотарингец не намерен ничего предпринимать без согласия Бертье. Бернадот предлагает Нею соединиться, чтобы дать бой в Любаве. Маршал отказывается, ссылаясь на приказ Наполеона левому флангу продолжить отступление, чтобы завлечь русских ещё дальше. «Ваши действия противоречат планам Императора», — возражает Бернадот. Между старыми друзьями по Самбро-Маасской армии больше нет взаимопонимания,{156} Ней завидует кня-жескому титулу коллеги, но не подражает Даву, который в последнее время называет Бернадота не иначе, как «Негодяй Понтекорво».[45] Сразу после победы под Аустерлицем, наряду с другими маршалами, отмеченными Наполеоном, щедро награждён и Бернадот. Ней также ждёт от Императора знаков расположения и признания своих заслуг.

Сражение при Эйлау 8 февраля 1807 года станет для Нея ещё одним упущенным случаем. Он не может помешать корпусу генерала Лестока соединиться с русскими, чтобы вместе бороться против Наполеона, маршал решил, что прусские войска направились! кХайлигентайлю.[46] По дороге в Кройцбург Нея окликнул дозорный:, — Езжайте, посмотрите: там, в Эйлау, идёт дьявольский бой, пушки палят непрерывно.

Сомневающийся Ней поднимается на холм и видит в заснеженной дали пламя артиллерийской стрельбы.{157} Фезансак, порученец маршала, отправленный к Наполеону, тотчас возвращается с вестью о том, что Наполеон бьётся с двадцатью четырьмя тысячами солдат Беннигсена, которых поддерживают огнём пять сотен орудий, и что Нею приказано поддержать левый фланг Великой армии. Уже два часа пополудни. В Эйлау густой снегопад, всё перемешалось: земля, небеса, солдаты. По мере того как падают убитые, их укрывает снежный саван. Прибытие маршала Нея ожидается с большим нетерпением. С ужасом французы видят, как за двадцать минут погибает кавалерия и три пехотные дивизии. 7-й корпус маршала Ожеро уничтожен градом огня, «какого человек ещё не видел». Лесток, прибывший на поле битвы в 6 часов вечера с шестью или семью тысячами солдат, сдерживает силы Даву и таким образом спасает Беннигсена от полного поражения. Ну, а что делает Ней? Не зная, насколько серьёзна ситуация, и, полагая, что решающая битва не сегодня, он прибывает на передовую лишь в 8 вечера. Маршал приказывает атаковать резерв и правый фланг русских. Несмотря на позднее вступление, вмешательство Нея заставляет Беннигсена отступить.{158},[47]

«Если бы понадобилось, я бы спешился и пошёл вперёд с саблей в руке, думаю, войска пошли бы за мной», — заявляет Храбрейший из храбрых, который всё ещё полагает, что на рассвете сражение продолжится. Свой ужин — тощего гуся — Нею пришлось разделить со своим штабом, заночевал он на дощатой лежанке в старой лачуге.

Утром 9 числа он констатирует, что неприятель ушёл к Кенигсбергу. Перед ним разворачивается чудовищная картина — белое поле, запятнанное кровью, усеянное искалеченными телами в синих и зелёных мундирах, телами французских и русских солдат. Никогда ещё ему не приходилось видеть столько убитых, земля была покрыта их телами. Глядя на эту страшную ледяную могилу, маршал Ней пробормотал: «Такое побоище — и без результата!» Наполеон, закутанный в редингот, подбитый мехом, проходя между телами, пальцем указывает на ещё живых, но их столько, что остановиться он не может. Император говорит Нею, которому не удаётся скрыть свои переживания: «Мы остаёмся властителями мира; из Франции вот-вот прибудут четыре славных полка». Несмотря на усталость, лицо Наполеона сохраняет величие, глаза оживлены. Император объясняет Нею, как поведёт себя противник: до лета неприятель не сможет снова вступить в бой. Что нужно делать? Поведение Наполеона не характерно: в этот раз он интересуется мнением маршалов. Мюрат и Ней выступают за немедленный бросок на Кенигсберг, в то время как Сульт считает, что следует отступить за реку Пассаргу и дать возможность солдатам прийти в себя после бойни при Эйлау. Разгорается спор, который обрывает Наполеон, вставший на сторону Сульта. С этого момента огорчённый Ней будет холоден с ним, его неприязнь достигнет пароксизма во время событий на Иберийском полуострове.{159}

Через несколько дней Сульт упрекнёт Нея за задержку кавалерии генерала Гюйо, из-за чего подверглись риску некоторые позиции французов. Ней обвинит людей Сульта в том, что они забрали 10 000 порций водки и хлеба, предназначенных его солдатам.

Наполеон приказывает Нею отбить Гуттштадт, с тем чтобы враг не мог воспользоваться соседней речкой Алле, чтобы скрыть свои передвижения. Задание выполнено 3 марта после кровопролитного боя. Маршал принимает необходимые меры предосторожности, чтобы его не захватили врасплох в этой стратегической точке, откуда до позиции русских войск было рукой подать.

Остро ощущается нехватка продовольствия. 6-й корпус, разместившийся в Гуттштадте, в июне 1807 года получает половинный паёк хлеба и вынужден обходиться без мяса. Лошадей кормят соломой с крыш. Перед передовыми позициями Нея казаки вывешивают плакаты, обращенные к пьемонтцам: «Уходите из французской армии, не то помрёте с голоду». Пятьдесят молодых солдат поддаются уговорам. Взбешённый маршал заявляет, что, если дезертирство не прекратится, полк будет отправлен в тыл. Подобная перспектива не нравится храбрецам.{160} Французские солдаты решают осушить пруд, чтобы собрать карпов. Оголодавшие русские с другой стороны тоже пытаются поживиться рыбой. Разгорается перестрелка. Подумав, что это начало серьёзного сражения, Ней спешит на шум, но спокойно улыбается, когда ему объясняют, в чем дело. Маршал просит, чтобы при дележе улова не забыли и про него.{161}

Два французских офицера передают Нею слова, сказанные в их присутствии князем Багратионом, командующим русским авангардом: «Хотелось бы, чтобы между нашими народами установилось доброе взаимопонимание, чтобы наши императоры могли поделить Европу». Тем не менее маршал Ней готов к продолжению военных действий, непосредственно от русских дезертиров ему известно, что царь Александр лично возглавляет армию и что он отдал распоряжение о подготовке наступления.

Гуттштадт, вечер 4 июня 1807 года. Пятьдесят тысяч русских под командованием Беннигсена и великого князя Константина готовы начать атаку. В распоряжении Нея — от двенадцати до пятнадцати тысяч человек. Враг может нагрянуть с минуты на минуту. Несмотря на огромную опасность, маршал укладывается на земле и спокойно засыпает, в то время как обеспокоенные солдаты следят за обстановкой. На рассвете он совершенно спокойно отдаёт приказ: «По коням! Сегодня будет жаркий денёк!» В сопровождении нескольких офицеров Ней поднимается на небольшую высоту, чтобы рассмотреть передвижения противника и — что особенно важно — увидеть войска маршала Даву, которым дан приказ помочь Нею в случае русского наступления. Нею кажется, что он различил императора Александра, на самом деле это его брат Константин. Но как маршал ни вглядывается вдаль, он не находит и следа французской колонны. В конце концов ему приходится рассчитывать только на себя — замечательное испытание, как раз в его вкусе.

Невозмутимый маршал осматривает передовую линию. Он спокойно разговаривает с офицерами, не обращая внимания на свист пуль. Ядро оторвало руку генералу Дютайи, другое ядро убивает штабного полковника Маллеро, но Ней продолжает изучать позицию. Всем видно, как он расстелил карту и разглядывает её под ураганным огнём противника. Маршал обращается к полковнику Жирару:

— Вы считаете, что мы полностью окружены?

— Сомнений нет, мы в кольце.

— Значит, придётся поработать штыками. За мной!

Он напоминает величественного оленя, который выскакивает из последнего убежища, чтобы броситься на охотника в приступе отчаянной и безысходной храбрости.

Хладнокровно, внимательно и умело маршал Ней отводит свои войска до реки Пассарги без потерь, изматывая при этом русских. Здесь маршал проявил нехарактерный для него стратегический талант. Оборонительные операции его 6-го корпуса 4,5,6 и 7 июня 1807 года войдут в историю как битва при Гуттштадте. «Мои части сегодня действовали лучше, чем вчера, сила их огня просто удивительна, поддержка артиллерии оставалась чрезвычайно эффективной и нанесла страшный урон врагу», — пишет Ней Наполеону 6 июня. Когда слова Нея — «… придётся поработать штыками!» — дошли до Императора, тот с удовлетворением воскликнул: «Узнаю Нея, он весь в этом!» Беннигсен, начавший наступление, когда Великая армия ещё была рассредоточена на огромной территории и не могла вести бои большого масштаба, ничего не добился. Ней расстроил его планы, продемонстрировав ещё более высокое мастерство по сравнению с тем, что он показал при Эльхингене и Ушме. Наполеон не счёл возможным открыто признать подвиг Нея, так как отдавал себе отчёт, что в ключевой момент кампании его собственные действия не были безупречны. Наполеону не хотелось, чтобы весь мир понял, что он, непобедимый воитель, был застигнут врасплох русским наступлением! Поэтому он хвалил Нея лишь иносказательно. По этой же причине Император сделал маршала Нея герцогом Эльхингенским, а не Гуттштадтским.

Маршал, бросивший две-три тысячи пленных, полон энтузиазма: «Уверяю, что с тридцатью тысячами французов можно легко разбить шестьдесят тысяч русских. Медлительность и осторожность маневров неприятеля 5 и 6 июня давали мне возможность предугадать их действия, увидеть недостатки, чтобы тут же ими воспользоваться. Было бы у меня достаточно кавалерии, я мог бы перейти в атаку и оттеснить противника. Солдаты требуют реванша».{162} Реванш состоялся 14 июня 1807 года, в годовщину сражения при Маренго.

Фридланд — маленький городок в Восточной Пруссии, на левом берегу реки Алле, там, где она делает крутой поворот. Наполеон спешивается и, глядя в подзорную трубу, положенную на спину молодого пажа, изучает обстановку. Он удовлетворён: шестьдесят тысяч солдат Беннигсена расположились спиной к реке, лишая себя всякой возможности к отступлению. Они у меня в кулаке! Император составляет план сражения: он атакует противника на стыке центра и левого фланга, захватит Фридланд и оттеснит русские войска к Алле, заходя с тыла. Против сил Беннигсена Наполеон выставляет армейский корпус Нея, который размещает справа, войска Ланна будут действовать в центре, слева — Мортье, на левом фланге его будет поддерживать кавалерия Груши и генерала Эспаня. Дивизии Виктора и Императорская гвардия останутся в резерве.

Наполеон собирает маршалов, устно даёт последние инструкции и кивком головы отпускает всех, кроме Нея. Придерживая его за рукав, он указывает главную точку, занятую русскими отборными частями: «Вот наша цель! Продвигайтесь к ней, не оглядываясь по сторонам; чего бы это вам не стоило, углубляйтесь в эту плотную массу, займите Фридланд, захватите мосты. И пусть вас не беспокоит то, что будет происходить справа, слева или позади. Всё остальное я и армия берём на себя».

Кажется, к четырем часам пополудни всё готово. В двух шагах от противника Наполеон и Ней последний раз изучают позиции.

Чтобы замаскировать награды и золотое шитьё мундиров, они накинули шинели, так они не привлекают внимания русских. Лицо маршала светится от счастья: в этом большом сражении Император доверяет ему главную роль. Это справедливая награда за его блестящие действия при отступлении, позволившие заманить Беннигсена в ловушку. Восхищенный энтузиазмом и воинским пылом Нея, который спешит к своим войскам в лес Сортлак, Наполеон замечает: «Посмотрите на него! Это не человек, это лев!» Хищник готовится бросить четырнадцать тысяч своих людей против двадцати пяти тысяч солдат Багратиона. С лесной опушки Ней может видеть только шпиль колокольни Фридланда. Приказ выступать задерживается. В нетерпении он спешивается и сердито ворчит: «Сегодня сражения не будет, слишком поздно». В крайнем раздражении маршал растягивается на земле.

5 часов. Со стороны бивуака Наполеона последовательно раздаются три залпа из двадцати орудий. Это сигнал, на который Ней уже не рассчитывал. Впереди солдат с ружьями наперевес он мгновенно выскакивает из леса под общий клич «На Фридланд!» Первые ряды неприятеля смяты в штыковой атаке, но казаки сопротивляются. Позади капитан объясняет происходящее молоденькому солдату Рави:[48] «Вы сейчас увидите, что такое организованный бой. Наступательная инициатива у маршала Нея, мы идём тремя колоннами: дивизия Маршана и дивизия Биссона в две колонны. Нас поддерживают драгуны Латур-Мобура. Пушки на передовой прикрывают атакующих. Ориентир — колокольня Фридланда». Сердце Рави разрывается от волнения, он не сводит с Нея глаз. Необычайно активный, он, казалось, «был сразу повсюду, он мог бы вмиг обуздать дикую лошадь, его бившая через край энергия даже пугала, губы маршала были в пене». Вдруг фигура Нея и солдаты вокруг исчезли в густом дыму, их накрыл разрыв картечи. Несмотря ни на что, офицеры продолжали призывать солдат: «Вперёд, в атаку!»

Остановленный артиллерией Багратиона и атакованный с фланга, 6-й корпус нёс тяжёлые потери. Дивизии Биссона и Маршана в беспорядке отступили, по солдатским рядам пошёл слух, что Ней убит. Ничего подобного! Вот он, живой и невредимый, страшный и прекрасный, как молодой бог, с маршальским жезлом в руке он призывает: «Вперёд, за мной!» Всюду, где он появляется, к солдатам возвращается храбрость, борьба становится ещё ожесточённее. Дивизии Виктора восстанавливают ситуацию, и артиллерия генерала Сенармона подавляет русские пушки. Весь армейский корпус Нея может продолжить наступление. Опоздай они на пять минут, и силы Беннигсена прорвали бы правый фланг французов. А теперь солдаты Нея входят в Фридланд через ворота Эйлау, части генерала Дюпона — через Кёнигсбергские ворота.

Город охвачен пламенем, русские оттеснены к реке, французы победили. Обессиленные, но вне себя от радости. Ней и Дюпон обнимаются под ликующие крики солдат. Никогда ещё Наполеон не готовил свою победу так предусмотрительно и тщательно. Никогда ещё армия, начиная с маршала Нея, не была так уверена в триумфе. Император поздравляет его:

— Браво, господин маршал, я очень рад, что вы выиграли нам это сражение.

— Сир, мы французы, мы побеждаем всегда.

Героическая атака Нея при Фридланде,{163} страсть, с которой он бросился на русских, поражают воображение. В глазах своего адъютанта Беше де Леокура он есть воплощение бога войны. В 1853 году капитан Бекинг, погрузившись в ностальгические воспоминания, преувеличивает роль командующего 6-м корпусом. Якобы перед началом сражения Наполеон спросил у Нея, чего он намерен добиться в бою?

— Немедленно завладеть ею, — ответил тот, указывая рукой на городскую колокольню.

И тут же маршал даёт необходимые распоряжения, не оставляя Императору времени для составления плана сражения.

Сначала титул Храбрейшего из храбрых носил Ланн, но благодаря легенде в истории таковым остался Ней.

ГЛАВА ШЕСТАЯ.

Вельможа империи

Дворян в первом поколении не бывает; только этим избалованным детям Революции кажется, что они обязаны важно прогуливаться среди мраморных и бронзовых статуй, имитируя властителей прежних эпох.

граф Беньо

Опьянённый победой при Фридланде, в какой-то степени принадлежавшей ему, маршал Ней пишет своему начальнику штаба генералу Дютайи, которому 5 июня оторвало ядром руку: «Я был серьёзно ранен в руку, о чем Вам часто рассказывал, но я никогда не отчаивался; для меня всё закончилось благополучно. Не сомневаюсь, что и Вы выздоровеете, с той лишь разницей, что Вы потеряли руку, но это ведь не помешает и дальше служить государю». Привыкший с юности к ужасам войны, он заранее был готов к потерям в сражениях, настолько, что даже гибель его офицеров не производила особого впечатления. В этом же письме маршал вкратце возвращается к недавним событиям: «На глазах Его Величества 6-й армейский корпус отлично выполнил свою задачу. Битва при Фридланде явилась вершиной нашего труда. Результат таков, что неприятель, не переставая, умоляет о мире». Дальше он переисляет потери, число раненных французских солдат, «из которых никто не оставил поля боя».{164}

Август 1807 года. Ней покидает берега Немана и отправляется к жене и сыновьям, которых не видел целый год. Узнав, что Наполеон и Александр обнялись на плоту в Тильзите, парижане аплодируют мирному договору, «который должен открыть новую эпоху в мировой истории». При Императоре Франция достигла необычайного могущества. «Великая честь быть французом! — пишет Ней своему тестю господину Огийе. — Благосклонность Императора, которую я заслужил, командуя героями в бою, тронула меня до глубины души».{165} До семьи Нея постепенно доходили рассказы о подвигах победителя в битве при Эльхингене, семья наслаждалась подробностями сражения при Фридланде: «С присущими ему хладнокровием и бесстрашием маршал Ней оставался в первых рядах своих войск, руководя каждой мелочью в бою, являясь примером всему армейскому корпусу, который выделяется среди всех соединений Великой армии». Мадам Кампан, считает, что столь лестная фраза Наполеона оказывает честь детям маршала, она отмечает, что все вокруг обсуждают геройское поведение маршала.{166}

Во дворце Тюильри Наполеон выражает раздражение и даже недовольство, сказали бы те, кто его хорошо знает. На несколько шагов он отдаляется от картины Мейнье, которую он рассматривал. Очевидно, только что завершённое полотно ему не нравится. Император упрекает художника в чрезмерном прославлении Нея, который изображён один на переднем плане, во главе 76-го линейного пехотного полка. Изображён момент обнаружения в арсенале Инсбрука двух знамён, потерянных во время революционных войн, — волнующий эпизод кампании 1805 года. Не тешит честолюбие Наполеона и следующее полотно. На нём мы видим Мюрата и Ланна. Из двенадцати картин, заказанных для галереи Дианы, только одна, написанная Жироде, заслуживает благосклонного отношения государя — на ней изображено триумфальное вхождение Наполеона в Вену. Остальные полотна снимаются со стены. Художник Гро не получит разрешения писать Жюно в битве при Назарете.{167}

Слава сподвижников Наполеона идёт на пользу его собственной славе, польстить им — значит ограничить их амбиции, поэтому он не может замалчивать их подвиги. Убедив себя в этом, император полагает обязательным посвятить один из залов Тюильри своим военачальникам. Раньше, во время приездов короля в Париж, в этом большом зале располагалась сотня швейцарцев, теперь это маршальский зал.

Бывая здесь, где всё перестроено в соответствии с указаниями Императора, Ней понимал, что орел одним взмахом крыльев вознёс его на вершину. Ней проходит через огромный зал высотой в два этажа, с окнами в сад и во двор. Со стороны сада архитекторы Персье и Фонтен пристроили широкий балкон, который мог служить трибуной. Зодчие вдохновлялись примером балкона с кариатидами Жана Гужона в Лувре. Ней поднимает глаза к потолку, расписанному Жераром. Портреты четырнадцати маршалов в полный рост украшают стены. Ней ищет и находит себя. Его портрет написан Шарлем Мейнье, учеником Венсана, удостоенным в 1789 году Римской премии. Посредственное качество картин вызывает нарекания посетителей, некоторые портреты даже пришлось переделывать. От этого гордость маршала нисколько не страдает: он видит себя на почётном месте в одном из самых престижных залов, где происходят самые пышные приёмы в Империи.

Императорские милости дождём проливаются на Нея. С 1804 года он получает доходы от имения Корноккио в Пармском герцогстве.{168} Сразу же после Фридланда он получает права на доходы от княжеского владения Селунь в Польше, ежегодно это приносит 28 326 франков.{169} 23 сентября 1807 года Наполеон выделяет ему 300 000 франков для покупки дома в Париже. Но Ней уже приобрел достойную его нового положения резиденцию — это один из самых элегантных особняков Парижа, расположенный на улице Лилль под номерами 74-76, ранее принадлежавший Клоду-Луи де Сесвалю. Последний здесь часто принимал Талейрана. Дилетант Сесваль весело транжирил свое состояние, и 7 января 1805 года кредиторы продали его дом маршалу Нею за 325 000 франков.{170} На этой улице обосновались многие знаменитости: Евгений де Богарне, маршалы Журдан, Массена и Мортье, главный университетский распорядитель Фонтен, шталмейстер Императора Нансути, государственный советник Реаль, генерал Клейн — все они воспользовались значительными дотациями. В Отеле де Сальм обосновался Почётный легион. Таким образом улица Лилль становится улицей наполеоновского режима.

Прямым следствием установления новой монархии является формирование имперской знати. После награждения 23 декабря 1807 года итальянским орденом Железной Короны Ней получает звание, которое присуждается за высшие военные заслуги, и право получать ренту с отдалённых земельных угодий. Это ещё сильнее привязывает маршала к судьбе Великой Империи. В награду за военные заслуги 6 июня 1808 года он получает титул герцога Эльхингенскогр. Этот титул сопровождается рентой в 17 647 франков и недвижимостью в королевстве Вестфалия, которая обеспечивает годовой доход в 100 000 франков. Всё это дополняют земли в Ганновере, ежегодно приносящие ещё около 90 000 франков.{171} Таким образом, привязывая доходы маршалов к заграничному имуществу, Император создаёт прямой экономический интерес к сохранению самых широких границ государства. Отныне его сподвижникам придётся выбирать между бесконечными войнами и гарантированным собственным разорением.

Так создаётся новая аристократия, Наполеон постоянно стремится связать её с прежней. Он не хочет, чтобы Монморенси был беден, а Ней богат.{172} Желание получить сплав старой и новой знати оказывается утопическим. Однажды герцог Эльхингенский, относившийся с презрением к знатным фамилиям, удивит Наполеона, когда примется расписывать ему достоинства молодого Монтескье.{173}

«Кузены» Императора — так Наполеон обращался в письмах к своим маршалам — представляют собой «один из обязательных атрибутов короны».{174} Постоянно опасаясь их превращения в соперников, Наполеон вынужден лукавить: «Больше пышности в мундирах офицеров, окружающих Императора, чтобы контраст со скромностью платья суверена был ещё очевиднее».

Старания маршалов правильно вести себя при дворе вызывают улыбку. Ветераны революционных войн хотят обучиться хорошим манерам, но довольно часто у них ничего не выходит: «Лёгкий налёт смешного — вот все, что им удаётся приобрести в учёбе».{175} Ней испытывает отвращение к парадным туалетам, которые Наполеон полагает обязательными на больших приёмах. Маршал считает их старомодным маскарадом, смеётся над теми, кто носит подобную «сбрую», он согласен купить десяток таких костюмов, только бы не пришлось их носить. Тем не менее, как и все остальные, Ней вынужден соблюдать этикет, и время от времени ему приходится отказываться от милой его сердцу военной формы. Блеск оружия отталкивал представителей других слоев, которым Наполеон хотел понравиться.

Нею чужды светские манеры, и иногда он выходит за рамки приличий, диктуемых установленными правилами. Однажды во время официального ужина, устроенного военным министром, он оказался за столом рядом с одним из князей Рейнского союза, им прислуживает гайдук. Последний делает это так старательно, что Ней благодарит его. Присутствующие едва сдерживают смех, особенно, когда герцог Эльхингенский обращается к слуге: «Кого я вижу! Это ты, Фредерик! — И продолжает уже для всех: — Дамы и господа, извините, это мой товарищ, нам приходилось спать в одной кровати». Князь, чтобы избежать неловкости, отсылает этого Фредерика к остальной прислуге. Маршал же, охваченный боевыми воспоминаниями, оставляет блестящее общество и следует на кухню, где находит старого товарища, обнимает его, сует в руку банкноту и обещает протекцию.{176}

15 августа 1807 года в Нотр-Дам Ней находится среди их высочеств, больших сановников, маршалов, камергеров и фрейлин. Общество собралось, чтобы присутствовать на исполнении «Те Deum» в честь побед Наполеона. 23 августа Ней в Тюильри, где празднуется бракосочетание Жерома Бонапарта и принцессы Вюртембергской, в октябре мы видим его в Фонтенбло, на представлении послов. Двор живёт блестящей светской жизнью; балы у княгини Боргезе, королевы Гортензии, герцога Фельтрского, то у одного, то у другого министра. Чтобы погасить недовольство, Наполеон предлагает Нею и другим представителям имперской элиты самим давать приёмы. «Никто из этих первых лиц никогда не держал настоящий светский дом, — заметит Император, — если кто-то из них устраивает ужин, он приглашает только своих. Если мне случалось бывать на их пышных балах, кого я там видел? Ни одного нового лица, никого из пострадавших, никого из тех строптивых, которые бы дулись в углу. Никто не делает даже попытки подсластить им пилюлю». Старая и новая элита могли встретиться лишь у послов или иностранцев, останавливавшихся в Париже. Наполеон советует приближенным быть повнимательнее с русским послом графом Толстым, который не стесняется клеймить имперский режим, находясь в салоне мадам Рекамье или у кого-нибудь из неисправимых критиков, обосновавшихся в предместье Сен-Жермен. Как-то во время охоты Ней затеял с этим послом разговор о международной политике, причём беседа оживилась настолько, что дело едва не дошло до дуэли.{177} Узнав, что его маршал утверждал, будто Франция просто и прямо намерена отбросить Россию за Днестр, Наполеон высказался очень жёстко: «Он не знает, о чём говорит. Он настолько же посвящен в мои планы, насколько в них посвящен последний армейский барабанщик».

Некоторые из тех, кто получил титулы, и кто раньше писал или выступал против неравенства, считают, что должны отмежеваться от прошлого, по крайней мере им несколько неловко. Ней же не испытывает подобных эмоций, он не скрывает своего торжества. Кажется, что герцог и герцогиня Эльхингенские инстинктивно возвращаются к образу жизни своих отцов, под люстрами и ламбрекенами во дворце, возведённом знаменитыми предками, они ищут подтверждение своего благородства. Их приёмы никак не укрепляют связи со старой аристократией, но утверждают престиж новой власти. В день Святого Наполеона их особняк светится, как яркая звезда в ночном небе. Фасад, украшенный лампионами на две тысячи франков, отражается в водах Сены.{178} Из окна Тюильри Император, любуясь особняком Нея и дворцом Почётного легиона, доверительно замечает Дюроку: «Именно в таком месте должен жить этот храбрец; рядом с Честью и напротив меня».

Жилище Нея словно приветствует его сосед по улице Лилль — роскошный особняк Богарне с перистилем в египетском духе, турецким будуаром, салоном времён года и другими помпезными украшениями, которые, по слухам, обошлись в астрономическую сумму в полтора миллиона франков. Выставленная напоказ роскошь соседских владений заставляет маршала приняться за реставрацию и обстановку собственного парижского особняка. Правда, его личное участие в этом невелико. Грядущие Испанская, Португальская, Русская и Немецкая кампании на месяцы и годы оторвут его от дома. Не лишённая вкуса и охочая до роскоши супруга маршала сама займётся переделкой. «Я понимаю, что все Ваши советы, связанные с экономным содержанием дома, продиктованы Вашими искренними ко мне чувствами, — пишет она отцу, — но подумайте о моём положении. Поверьте, я не тщеславна, но всё же нам следует жить соответственно нашему рангу в обществе».{179}

Роскошная парижская резиденция герцога Эльхингенского (к сожалению, снесённая в 1867 году при продолжении улицы Сольферино) гордо возвышалась рядом с Отелем де Сальм. Построенная Антуаном-Шарлем Обером накануне Революции, с двором и садом в виде террасы, нависающей над набережной Орсэ, она полностью соответствовала престижу высокого сановника Империи. Мадам де Ремюза, фрейлина Жозефины, бывавшая на приёмах у семьи Ней, не преминула, между прочим, отметить роскошь их дома. Она упоминает дорогую мебель, украшающую анфиладу залов, изысканные сервизы, сверкающие на столах, драгоценности супруги маршала. Ослеплённая всем этим блеском мадам Ремюза считает, что супруги Ней потратили больше миллиона на обустройство дома. Мадам Ремюза утверждает, что супруга маршала жаловалась на финансовые затруднения после столь значительных трат.{180} В действительности же работы по перестройке дома, предпринятые маршалом, были не очень велики. Исключение — полукруглый портик, украшенный ионическими колоннами. Портик был призван оживить фасад, выходящий во двор. Безусловно, особняк имел роскошное убранство, но всё было сделано более экономно, чем это показалось завистливой мадам Ремюза.

Первый этаж был отведён под залы и салоны для приёмов, второй занимали личные покои супругов, на остальных этажах размещались дети и прислуга. К тому моменту у маршала было трое детей, четвёртый, Эдгар, появится на свет в 1812 году. Некоторые слуги живут в помещениях, примыкающих к конюшне и каретным сараям, где, кстати, стояла черно-белая, лакированная и золочёная карета для парадных выездов.{181}

В дни приёмов приглашённые могли сами оценить роскошь салонов, выходящих окнами на террасу. Главный салон, стены которого практически полностью закрыты коврами и зеркалами, обставлен богатой мебелью.

В то время как герцог Эльхингенский разговаривает в голубом салоне с принцем Саксен-Кобургским, будущим королём бельгийцев, герцогиня ведёт светскую беседу в серебряном будуаре, самой изысканной комнате особняка. Её собеседники — братья Канувиль, Мари-Эрнест, государственный советник, и Жюль, адъютант Бертье, любовник Полины Бонапарт. Стены будуара драпированы жёлтой тафтой, окна украшены шторами того же цвета, расшитыми шелковыми малиновыми и серебряными нитями. Вся мебель, стол, светильники, стулья, покрытые жёлтым полосатым шёлком, изготовлены из дорогого дерева, украшенного посеребренной бронзой. Среди гостей в малом зелёном салоне, в белом с золотом лакированном кресле удобно расположился яркий и чувственный Шарль де Флао, якобы незаконный сын Талейрана. Этого настоящего соблазнителя и сплетника, порхающего вокруг цветника светских дам, обсуждают собравшиеся в жёлтом салоне. Самые элегантные дамы Парижа, лица и негромкие разговоры которых скрыты широкими веерами, сдвигают кресла из красного дерева, чтобы было удобнее шептаться, обмениваясь последними новостями.

— Видите Шарля де Флао? Он один из трёх лучших танцоров Парижа.

— Вам известно, что Каролина Мюрат влюблена в него?

— Гортензия будет ревновать.[49]

Чуть дальше расположена комната, где стоят глубокие кресла в форме гондол, с ножками в виде лебедей.[50] У двери в стороне от других приглашённых мы видим швейцарского офицера, главного сборщика налогов Никола Броннера, известного своей связью с «бриллиантом Комеди Франсез» мадмуазель Марс. Броннер высоко ценит приятную компанию и высокое покровительство. Он пригласит герцогиню Эльхингенскую стать крёстной своего первенца, которого подарит ему супруга Изабель Роза.

Позвонили к ужину, гости собираются в просторной столовой с тремя высокими окнами, выходящими во двор. Мы видим семнадцать великолепных стульев, обитых красным сафьяном. Большая стеклянная ваза, окружённая бокалами, канделябрами и фигурами из позолоченной бронзы украшает большой стол, на котором сверкают серебряные приборы работы Одио, поставщика Императора, и Жана-Николя Буланже. Подают слуги в форменных ливреях светло-жёлтого цвета с песочными и синими галунами, их красные куртки и панталоны украшены золотыми галунами, на ногах — белые чулки. Вокруг стола много людей в военной форме: Октав Левавассёр, адъютант маршала, ставший другом семьи, маршалы, с которыми Ней поддерживает добрые отношения. Первый среди них — Лефевр, герцог Данцигский. Здесь же самые молодые генералы Великой армии, среди которых бывший граф Кольбер, недавно ставший бароном[51] и прозванный за свою красоту Антиноем. В гостиной герцога Эльхингенского блестящее общество обсуждает последние события. Дамы говорят о свадьбе герцога д’Аренберга и племянницы Жозефины, а господа — о вступлении Жюно в Лиссабон, об оккупации Рима частями Миоллиса,[52] о восстании в Мадриде.

После отъезда гостей маршал Ней и его супруга поднимаются в свои покои на втором этаже. У каждого из супругов своя ванная комната, отдельные гардеробная, туалет, спальня, а у маршала к тому же — библиотека. Здесь же, на втором этаже, находятся небольшая семейная столовая и бильярдная.

Убранство маршальских покоев, выходящих окнами на Сену, довольно специфично и соответствует духу хозяина. На камине спальни две аллегорические вазы — Гармония и Размышление — стоят по сторонам каминных часов с крылатым амуром, кровать и комод украшены бронзовыми позолоченными шлемами.

Стены библиотеки почти полностью заняты закрытыми книжными шкафами, двадцать четыре застеклённые дверцы завешены зелено-желтыми шторками, скрывая книги, стоящие в три ряда. На камине в библиотеке — часы, украшенные фасцией с оружием, и два подсвечника со знамёнами, работы Пьера-Филиппа Томира. На большом письменном столе из крапчатого красного дерева, на ножках с каннелюрами — скульптурная группа «Пробуждение Венеры Адонисом». Значительную часть пространства занимает другой широкий рабочий стол с выдвижными ящиками. В кабинете стулья красного дерева обитые зелёным сафьяном. Как и поверхности столов, они инкрустированы эбеном и серебром. В этой комнате Ней работает с почтой. Перья, чернильный порошок и воск для запечатывания конвертов маршал покупает у Депилли, поставлявшего канцелярские товары Императору. Посетитель обязательно обратит внимание на замечательные часы работы Франсуа-Антида Жанвье.[53] Эти часы специально предназначены для того, чтобы отмечать начало беседы и конец времени, отведённого хозяином дома на аудиенцию.

Из личного салона, где вдоль стен стоят стулья, украшенные львиными головами, Ней может слушать, как его супруга играет на арфе или фортепьяно в своем музыкальном салоне. В спальне супруги маршала — кровать, украшенная амурами с луками и стрелами, два небольших секретера, комод с отделением для хранения драгоценностей,[54] где обычно она держала бриллианты. Самые известные украшения — колье и гребень, в каждом по сорока одному бриллианту, серьги, по два бриллианта в каждой, и четыре бриллиантовых эгрета. По поводу этих драгоценностей маркиз д’Опу ехидно заметил, что в колье герцогини Эльхингенской вставлены глаза святого Иакова — два бриллианта, украденные из скульптуры апостола в Сантьяго-де-Компостела когда город был разграблен частями Сульта и Нея во время Испанской войны.{182} Спальню мадам Ней украшает бронзовый бюст императрицы Марии-Луизы. Это, конечно, не подарок императрицы, бюст куплен у Клода Галля за пятьсот франков.{183}

Огромное количество зеркал делает особняк супругов Ней чрезвычайно светлым. Убранство дополняется бронзовыми золочёными люстрами с подвесками из хрусталя, доставленного с перевала Мон-Сени, канделябрами с фигурами египтянок или богини Победы, бронзовыми бра и фонарями, а также обюссонскими коврами, покрывавшими паркетные полы. Стены в промежутках между зеркалами украшены деревянными резными панелями в этрусском стиле или раскрашены арабесками, некоторые из которых — работы художника Менаже.

С учётом финансовых возможностей маршала следует признать, что убранству дома несколько не хватает оригинальности. Хозяйка дома, занимавшаяся меблировкой в отсутствии мужа, полагалась на его интенданта и ещё больше на Бонара, архитектора маршала, который чаще всего обращался к резчику по дереву Жоржу Жакобу и его сыновьям.[55] Герцогиня Эльхингенская жалуется на огромные счета, выставляемые поставщиками. «Я не настолько богата, чтобы выдерживать вымогательство, преследующее меня со всех сторон. <…> Пока не поздно нужно прекратить эти безумства! Будет очень трудно навести порядок в доме». О многочисленной прислуге, среди которой есть даже «негр», мадам отзывается неодобрительно: «Мы с супругом окружены плутами и мошенниками. Боже мой, как они нас обманывают!»{184}

Коллекция живописи, состоящая из девяноста картин,{185},[56] свидетельствует о том, что если вкус герцога Эльхингенского и не был всегда безошибочным, то со временем он стал изящнее. В этом собрании картин нельзя выделить главное произведение, но в целом оно оставляет милое впечатление, хотя и не идёт ни в какое сравнение с коллекцией Сульта, первого эстета среди маршалов Наполеона. Коллекция Сульта знаменита своими двадцатью шестью полотнами Мурильо, работами Риберы и Сурбарана. В 1852 году её стоимость составляла полтора миллиона. В собрании Нея есть лишь одно полотно Мурильо, на котором изображена пара нищих. При этом нужно признать, что, в отличие от Сульта, в ходе Испанской войны Ней не злоупотреблял открывшимися возможностями, он не присваивал ценности. В недавно вышедшей биографии Сульта{186} автор, как и сам герцог Далматский, пытается убедить читателя (впрочем, тоже без особого успеха), что все эти картины — это дары короля Жозефа или севильских каноников, или что речь идёт об официальных сделках, совершённых по правилам. Мол, такое нормально для страны, где идёт война и бесчинствует многонациональная солдатня. И в самом деле, в коллекции Сульта были своего рода подарки: мировые шедевры и ценности из Алькасара в Севилье, где Жозеф собирал церковные богатства, предварительно приказав прикрыть монастыри, — всё это в обмен на несколько жизней.

Ней разделял интерес своих современников к фламандской и голландской школам жанровой, батальной и анималистической живописи. Он приобрел и несколько современных произведений тех же жанров. В его коллекции нет великих имён, создавших славу французской живописи XIX века, он приобретал произведения менее известных авторов, таких как Александр Дюперрё и Шарль-Мишель Дюплесси. Весьма вероятно, что маршал приобретал картины на ежегодных выставках в Лувре. Что касается старинной живописи, то его выбор не всегда был удачным, о чем свидетельствует «Леда» работы Франсуа Буше — скорее всего, копия, так как оригинал находился в Швеции с 1742 года. Тем не менее можно выделить несколько произведений, в основном находившихся в зале перед бильярдной. Благодаря двадцати двум картинам этот зал получил статус кабинета живописи. В кабинете выделяются две большие анималистические картины Мельхиора Хондекутера и Яна Веникса, а также картина Якоба Рёйсдала, изображающая стадо коров на берегу реки, полотно Франса Снейдерса со сценой охоты на кабана, портрет ребёнка работы Годфрида Схалкена, Что удивляет зрителя, так это присутствие среди картин четырёх аллегорий наук и искусств в стиле Бартоломеуса Спрангера, любимого художника Рудольфа II Габсбурга. Речь идёт о произведениях далеко не простых в эстетическом отношении. В библиотеке маршала мы видим «Рождество» и «Иакова, благословляющего своих детей», работы ван ден Экхоута.[57]

Достаточно пройтись по библиотеке маршала, чтобы понять круг его интересов.[58] Некоторые книги были выставлены для красоты, другие Ней пролистал во время редких отпусков. Они могли пробудить интерес такой часто ведомой духом противоречия увлекающейся натуры, какой он нам представляется. За внешностью гордого маршала прячется человек, сознающий пробелы в своём образовании. Он говорит по-немецки, что считалось в эту эпоху обязательным для военного человека, а Наполеон едва мог объясниться на немецком. Но на этом преимущества Нея по сравнению с Императором, который «был чрезвычайно богат понятиями и идеями, почерпнутыми из книг, прочитанных в юности», заканчивались.

На полках библиотеки Нея выстроились сорок два тома сочинений Расина, собрание Руссо в тридцати семи томах, восемьдесят четыре тома Вольтера, изданные Бомарше,[59] а также произведения Тацита, Монтескье, Брантома, пьесы Корнеля, Мольера, биографии Франциска I, Генриха II, Людовика XIV, Регента и Шуазеля. На полках много военных сочинений: «Военное искусство», «Голландская кампания 1660 года», «Кампания принца Конде во Фландрии», «История четырёх последних кампаний маршала Тюренна», «Прусская тактика». Если судить по количеству произведений, посвященных победителю при Мальплаке, Ней был поклонником принца Евгения Савойского. Тут же «История Америки», «Форма одежды австрийских армий», «Освобождённый Иерусалим», «История евреев», «Дневной и ночной телеграф», «Элементы физической астрономии», «Том Джонс»,[60] «Дон Кихот» и много других наименований, что подразумевает любовь к чтению и даже библиофилию. Маршал также приобрёл большую коллекцию атласов и географических карт, которыми пользовался при разработке планов своих кампаний.

Ещё в библиотеке супругов Ней внимание привлекает объёмная нотная коллекция: 148 оперных партитур самых знаменитых итальянских композиторов. Это — область интересов герцогини Эльхингенской, меломанки, обладавшей красивым голосом, «который, возможно, был не очень сильным, но зато верным и чистым, с чарующим тембром».{187} На вечере у Гортензии, ещё во времена Консульства, Эгле Ней произвела сильное впечатление на немецкого композитора Рейхардта,[61] исполнив две его последних вещи «Розамунду» и «Биеннус»: «Не думаю, что когда-нибудь слышал у профессиональных певиц подобную интерпретацию самых трудных пассажей <…> и такое глубокое понимание итальянской музыки».{188}

В марте 1807 года ближе к вечеру супруге маршала Нея в сопровождении Лауры Жюно, будущей герцогини д'Абрантес, и господина де Бригода, камергера Императора, случилось проходить через музыкальный салон в Тюильри. Вдруг Эгле замечает партитуру «Дон Жуана»,[62] забытую на фортепьяно, она мгновенно останавливается и открывает её. Взгляд мадам Ней падает на прекрасный дуэт «Дадим друг другу руки». Несмотря на то что их ждали к началу репетиции праздника в честь Императрицы, соблазн напетьмелодию был слишком велик. «Давайте быстренько споём!» — обращается мадам Ней к друзьям, протягивая им партитуру. Лаура Жюно усаживается за фортепьяно, а Эгле и Бригод начинают петь. Их голоса замечательно гармонирует друг с другом. Лаура наслаждается звучанием импровизированного дуэта, наполняющим просторный зал.

Эгле часто поёт дуэтом с Шарлем де Флао, также обладающим прекрасным голосом. Этого достаточно, чтобы пошёл слух об их связи. Мать Шарля, маркиза де Суза-Ботело, будет утверждать, что никакой любовной истории не было: «Между ними не было ничего, кроме чистой и искренней дружбы».{189} Маршал бы никогда не простил этой невинной симпатии, Эгле была уверена в этом.

Своим положением при дворе герцогиня Эльхингенская была обязана военной репутации супруга. Она позволяет себе неуместную роскошь, вызывающую усмешки и неодобрительные взгляды. «Она выехала на воды, — рассказывает всё та же мадам де Ремюза, — захватив с собой для комфорта и удобства целый дом: кровать, мебель, дорожное столовое серебро, специально заказанное для такого случая, вереницу грузовых повозок, несколько курьеров. При этом мадам Ней настаивала, что супруга маршала Франции не может путешествовать иначе».{190} Это свидетельство перекликается с содержанием письма супруги маршала своему отцу, где она, перечислив всё необходимое для пребывания на водах в Бадене, позволяет себе закончить следующим образом: «Хочу сэкономить в этой поездке». Тем не менее ей требуется «восемь-десять кроватей для прислуги обоего пола и для конюхов, место для шести лошадей и двух карет, комнаты для четырёх учителей и трёх детей».{191}

Родственники супругов тоже не прочь воспользоваться ситуацией. Маршал преподносит мадам Кампан, тётке супруги, «красивую карету с двумя хорошими лошадьми».{192} 27 февраля 1808 года Ней дёшево и на самых удобных условиях оплаты продаёт своему свояку Жану-Клоду Монье свое имение ПетиМальгранж, где с того момента будут жить его сестра Маргерит с отцом.{193}

Владения супругов Ней расширяются. По примеру других маршалов, они приобретают обширные земли в провинции. Своим столичным особнякам крупные военачальники часто предпочитают загородные резиденции с их парками, фермами, отданными в аренду, охотничьими угодьями, где так приятно прогуливаться одетыми по-домашнему, вдали от разукрашенных камергеров Тюильри.

29 июня 1808 года маршал Ней покупает за 800 000 франков у господина Деламотта Анго Дефлер имение Кудро в департаменте Эр и Луар. Огромное имение включает в себя замок с отдельным домом управляющего, конюшни, амбары, голубятни, птичий двор, английский сад, парк площадью примерно 17 гектаров, 188 гектаров леса, 7 гектаров лугов, 4 гектара виноградников, 15 гектаров пашни, семь ферм, две мельницы и постоялый двор.{194} В 1810 году Ней приобретает ещё одно имение, расположенное по соседству — небольшой замок Прюнвиль с примыкающими землями. Покупка обошлась в 162 000 франков.{195} Поддержание порядка в таких обширных владениях обходится дорого. Маршал содержит множество каменщиков, плотников, землепашцев, конюхов, егерей, прислуги, цветоводов, садовников… вплоть до кюре, отправляющего службу в часовне замка Кудро. Ней любит посещать свои владения. Он ставит опыты по выращиванию новых культур. Его озимая пшеница продаётся на рынке Шатоден.{196}

Глядя на его племянницу, столь уютно устроившуюся в Кудро, мадам Кампан не может удержаться от ревнивого и колкого замечания: «Как приятна жизнь в замке, где всё есть, где для ежедневных прогулок к вашим услугам удобные кареты!»{197} Когда Ней уезжает по своим военным делам, Эгле регулярно, особенно летом, принимает в Кудро мадам Кампан в сопровождении нескольких молодых пансионерок, среди которых Нэнси[63] и Адель, дочери генерала Макдональда. Молодёжь вносит оживление в жизнь замка, спрятавшегося в лесах. Именно в Кудро в июле 1809 года дочери генерала узнали, что их отец прямо на поле битвы при Ваграме произведён Наполеоном в маршалы. Видя их трогательную радость, Эгле и мадам Кампан расплакались от умиления. Нэнси, которую герцогиня Эльхингенская в 1811 году ввела в круг Императора, сохранила очень тёплые воспоминания о пребывании в Кудро: «Ах, дорогой отец, какая замечательная новость! <…> Ты не можешь себе представить, что я почувствовала, я плакала, но какие это были сладкие слёзы!<…> Мы выпили за твоё здоровье и за здоровье маршала Нея. Супруга маршала — воплощение доброты, она делает всё, чтобы доставить нам удовольствие, которое даже трудно вообразить». В другом письме Нэнси Макдональд описывает имение супругов Ней: «Их владения прекрасны. Леса очень красивы. Вблизи замок не разглядеть, но стоит немного отдалиться, как открывается замечательный вид»{198}.

Разнообразные развлечения, предлагаемые Кудро, не могут заменить мадам Ней отсутствующего маршала, она постоянно беспокоится о нём. Совершенно искренне герцогиня Эльхингенская разделяла радость дочек Макдональда, но в глубине души она осуждала наполеоновские войны. Победы мало значили для неё, так как при Императоре они никогда не приводили к долгосрочному миру. 1 июня 1809 года Эгле пишет отцу: «Скажите, бывали ли времена хуже нынешних? Думаю, что не все воспринимают наше время, как я, но меня оно действительно пугает, я не вижу вокруг ничего надёжного, на что можно было бы положиться. <…> Что происходит в Испании? Ничего не известно, газеты публикуют новости двухмесячной давности. Корали получила письма от 5 мая из Ла-Коруньи, там сообщалось, что маршал в Луго. Если другие пишут, что же мешает ему написать? Да, дорогой отец, наши тревоги закончатся ещё не скоро!»{199}

Речь шла об Испанской войне, которую маршал Ней, чтобы успокоить семью, назвал войной-комедией…

ГЛАВА СЕДЬМАЯ.

От одной распри к другой

Глупая гордость титулом герцога, князя, званием маршала Империи делала их настолько тщеславными и ревнивыми по отношению друг к другу, что они приносили интересы армии и страны в жертву своему мелочному соперничеству.

Виго-Руссильон

Миранда 13 сентября 1808 года. Ещё вчера всем довольный монарх в Неаполе, сегодня Жозеф — несчастный испанский король, вспоминающий о прошлой счастливой жизни под романтичным небом Италии, которая подходила его чувственной натуре гораздо больше, чем мрачная родина инквизиции. Сейчас старший из братьев Бонапарт должен вернуться в свой кабинет, чтобы встретиться с Неем и Журданом, которые прибыли, чтобы ознакомиться с последними распоряжениями. Он резко распахивает дверь, приветствует маршалов и, не медля ни секунды, чтобы не растерять свою решимость, приказывает всеми имеющимися силами наступать на Мадрид. Если он и приводит аргументы или задаёт своим собеседникам вопросы, то лишь с единственной целью — во что бы то ни стало реабилитировать себя в глазах Наполеона и его генералов, чтобы они больше к этому не возвращались. Ни Журдан, ни Ней не обладают достаточной властью, чтобы указывать ему. Набравшись Уверенности, так как оба военачальника с их богатым багажом победоносных кампаний не возражают против его дерзкого решения идти на Мадрид, он срочно отправляет свой план в Париж. Грубые стратегические просчёты плана укрепят Наполеона в мысли, что Испанской армией руководят «не генералы, а почтовые инспекторы».{200}

Хорошо зная храбрость и дурной характер маршала Нея, который никогда не был так сговорчив, как в начальный период войны в Испании, Жозеф выражает удовлетворение его покладистостью: «Он ни к чему не придирается, он готов на всё».{201} Несмотря на происходящие события, герцог Эльхингенский не считает испанское восстание чем-то серьёзным. Именно поэтому он не возражает королю, оказывая ему медвежью услугу. Как и тот, кто отдаёт распоряжения, маршал Ней никогда не поймёт — ведь столько стран подчинилось имперскому оружию! — истинный размах народного сопротивления отчаявшихся испанцев. Восставшие противопоставляют захватнической войне дух и методы национально-освободительной борьбы. Впервые Император и его маршалы имеют дело с народом, а не с армией.

Глядя на нищую и неорганизованную испанскую армию. Ней, которому 3 августа 1808 года Наполеон приказал отправиться в мятежную Испанию, считал, что победа ему обеспечена. Сколько бы ему ни говорили о возможном вмешательстве англичан, он и слушать не хотел. Они слишком хорошо знают возможности французов и слишком дорого ценят жизни своих солдат: на вес фунтов стерлингов. Только одно не устраивает маршала: в этой экспедиции нет возможности добыть новые лавры.{202} Но начало этой войны сложится драматически. Ней скоро увидит войну жестокую и бессмысленную, какой её запечатлеет кисть Гойи.

Поймав в свои сети Карла IV и его сына Фердинанда, Император сам попадёт в ловушку. Испанское духовенство подняло народ, по всей стране образуются повстанческие хунты. Дюпон капитулировал в Байлене, Жозеф, король-самозванец, покинул Мадрид, в то время как сэр Артур Уэлсли, будущий герцог Веллингтон, высадился в Португалии.

Укрывшись в сорока лье от французской границы и ожидая прибытия Наполеона с огромными силами, Жозеф пока мог рассчитывать только на 65 000 солдат. Он делит свою армию на три корпуса. Бессьер справа, Ней в центре, Монсей слева. У Нея под командой только 8000 штыков, но он, в отличие от двух других маршалов, неудовлетворённых численностью своих войск, не ропщет. Каждый следующий приказ отменяет предыдущий, армия начинает двигаться, но затем идёт в обратном направлении. Следует ли оставить Бильбао? Можно ли атаковать Логроньо? Увиливание Жозефа от решений с одной стороны и упорство испанского сопротивления — с другой. «Обстоятельства вынуждают меня признать, — пишет Жозеф Императору 22 сентября, — что командование правым крылом следовало поручить маршалу Нею. <…> Его отвага и активность теряются в центре. <…> Если бы я единолично распоряжался передвижением частей, имея в подчинении таких исполнительных и решительных командиров, как Ней, Лефевр или Мерлен,[64] враг бы отступал повсюду».{203}

Понимая, что брат не может справиться с ситуацией, 5 ноября Наполеон прибывает в Виторию с твёрдым намерением смыть оскорбление, нанесённое его орлам в Байлене, и вновь покорить всю Испанию. Его войска насчитывают 160 000 человек, сведённых в семь армейских корпусов, под командованием Ланна, Сульта, Нея, Лефевра, Мортье и Гувион Сен-Сира. Семеро прославивших Империю против одного испанского борца, который поклялся на Еван-гелии уничтожить французских захватчиков. Император хочет разрезать протяжённый фронт испанских армий на две части. Эти армии насчитывали от 105 000 до 110 000 человек, фронт тянулся от Бискайского побережья до Сарагосы. К тому же в Португалии, около Альмейды, уже были англичане.

Маршал Ней принимает милый его сердцу 6-й корпус, насчитывающий 32 000 солдат, с Жомини в качестве начальника штаба. Последний был принят совсем не так, как ожидал. Ней холоден и сдержан, так как Эгле написала ему, что в Тюильри швейцарца воспринимают как его, Нея, советника и подсказчика. Какое оскорбление для Храбрейшего из храбрых! Своей славой он обязан только себе! Жомини крайне неудачно выбирает момент, чтобы обратиться к маршалу за разрешением жениться на мадемуазель Доротее фон Цастров. «Я ненавижу пруссаков. Если Вы хотите на ней жениться, откажитесь от поста в моем корпусе». Нужно потерпеть, пока пройдёт гроза, тем более что маршал уже поставил Жомини на место, объяснив тому, что состав штаба определяет он, маршал Ней.{204}

Дурное настроение не проходит. Имея в составе корпуса замечательные дивизии Маршана, Матье, Дессоля и бесстрашную бригаду Кольбера, Ней, как ему кажется несправедливо, обречён на осаду Сарагосы. В то время как Сульт берет Бургос, Виктор разбивает Блейка при Эспиносе, аЛанн добивается эффектной личной победы при Туделе, действия Нея ограничиваются диверсиями. Неутолённый боевой задор Нея, его стремление к независимости и навязчивая идея идти на Калаорру через Бургос заставляют Нея пренебречь приказами Наполеона, которые предусматривали совместные действия с Данном для окружения армии Кастаньоса. Как и было предписано, 22 ноября Ней входит в город Сория и остаётся там до 25-го, хотя ожидалось, что он пойдёт на Агреду, чтобы покончить с противником. Ней не смог или, возможно, не захотел поддержать Ланна и закрепить успех, который главным образом обеспечили действия его коллеги. В оправдание Нея надо признать, что связь была затруднительной, что не хватало разведывательных данных и что колонны Кастаньоса оставались вне зоны досягаемости, даже если бы 6-й корпус двинулся на Агреду 23 ноября.{205}

Несмотря на победу французов при Туделе, Кастаньос ускользнул, Наполеон недоволен. Он приказывает Нею быстро начать преследование противника, но маршал снова действует по-своему, на этот раз в ущерб Монсею. Вместе с герцогом Конельяно Ней собирается начать осаду Сарагосы, когда приходит приказ Бертье отогнать Кастаньоса и подойти к Мадриду. Маршалы уже приобрели дурную привычку «не делать друг Другу подарков». У Сарагосы Ней бросает Монсея, лишает его войск, необходимых для занятия города. Удрученный Монсей пишет Нею: «Когда Его Величество не может руководить лично, он должен полагаться на своих маршалов в том, что они сумеют принять меры, соответствующие обстоятельствам. Сегодняшние операции были определены ими для защиты чести и интересов оружия Его Величества, они же должны во что бы то ни стало их завершить. <…> Предупреждаю, что продолжу движение и, если случится беда, ответственность полностью ляжет на Вас».{206} Ней не обращает внимания на упрёки, он думает только о том, как быстрее начать боевые действия против англичан. «Вы будете вести разведку перед нашими войсками на пути в Мадрид, куда мы двинемся большими дневными переходами, — объявляет он полковнику Жирару. — Вам выступать через два часа, и помните, в Испании все, кто не французы, — враги».{207} Все должны соблюдать осторожность. Эскадронный командир Марбо, перевозивший почту для маршала Ланна, обнаруживает в горах трупы двух французских пехотинцев. Он приближается и по знакам на головных уборах устанавливает, что они из корпуса Нея. Далее — просто кошмарное зрелище: в нескольких метрах от них — верх ногами тело молодого офицера из 10-го полка конных егерей. Руки и ноги несчастного прибиты к дверям амбара, под ним был разведён костёр.{208} В частях Нея при перекличке обнаружится немалое количество отсутствующих солдат. Вдоль главной дороги на Сарагосу крестьяне без колебаний расправляются со всеми отставшими.{209}

19 декабря, в 11 часов утра, на широкой равнине между Чамартином и Мадридом Наполеон организует смотр 6-му корпусу. Присутствующие отмечают, что он проводит инспекцию быстрее, чем обычно.

Курьер приносит ему пакет от Сульта. Что происходит? От Нея не ускользает ни один жест Императора, ни одно его слово не проходит мимо. К удивлению маршала, раздосадованный Наполеон удаляется к себе в штаб-квартиру, так и не дав ему новых инструкций. Император больше доволен капитуляцией Мадрида 4 декабря, чем последними действиями герцога Эльхингенского. Жозеф возвращает себе испанскую корону, на этот раз силой. Болезненно воспринимавший обвинения в том, что именно он руководил плохо подготовленными операциями, маршал Ней стремится сыграть решающую роль в борьбе с англичанами.

В своём кабинете прямо на полу Наполеон расстилает карты Испании, выверяет направление по компасу и перечитывает только что полученную депешу. Наконец становится понятным план генерала Мура: со своей двадцатитысячной армией он идёт на Бургос, чтобы разорвать коммуникации французов. Тем же вечером Нея приглашают к Императору. «Мы перейдём горную цепь Гвадаррамы и атакуем англичан с тыла. Им конец!» Возбуждение Нея сравнимо лишь с уверенностью Наполеона. «Решение английских стратегов высадиться на континенте — это подарок Провидения». Тем не менее впереди маршала ждут многочисленные осложнения.

На заснеженных перевалах Гвадаррамы он со своими войсками мужественно борется с белой вьюгой, которая заставит ностальгически вспоминать глубокую грязь Пултуска или лёд Эйлау и которая будет предвестником холодов Русской кампании. Ветер с невообразимой силой взметает снежные вихри, вырывает с корнем деревья и уносит людей в пропасть. Наполеон, не отставая, следует за колоннами Нея. Ему навстречу попадается полк конных гренадер, двигающийся в обратном направлении.

— Что, неужели никто не смог перейти горы?

— Извините, сир, авангард корпуса маршала Нея, должно быть, уже на той стороне.

— Значит, авангард перешёл, а моя гвардия отступила! Кругом! И вперёд! — в гневе приказывает Наполеон.{210}

После изнурительного преследования невидимого врага маршал Ней констатирует, что англичане от него ускользнули и полным ходом отступают по дороге наЛа-Корунью. Но теперь честь их преследовать Император предоставляет маршалу Сульту. Жан де Дьё Сульт родился в 1769 году в Тарне, бригадный генерал в двадцать пять лет, получил титул герцога Далматского за заслуги в главных сражениях Империи — от Аустерлица до Эйлау. Мармон сказал о Сульте: «Что его отличает, так это безмерные амбиции. Действуя инстинктивно, он может справиться с любой ролью». Суровая мужественная внешность придаёт ему внушительности; если Ней — река, то Сульт — горная вершина. Герцог Далматский для герцога Эльхингенского как красная тряпка для быка: интеллект против силы, стратег против вождя. Они настолько же похожи и внешне, и амбициями, насколько различны по характеру. Их соперничество, часто вредное для общего дела, отмечается во всех мемуарах современников, приписывающих правоту то одному, то другому. Однако было бы опрометчиво делать окончательные выводы как на основании этих свидетельств, часто пристрастных, так и на основании официальных военных донесений, слишком сухих и казённых. Историки тоже не беспристрастны: биографы Нея облагораживают своего героя, в то время как авторы, пишущие о Сульте, выгораживают своего.

Сен-Шаман, адъютант маршала Сульта, представляет нам своего патрона, стараясь не запятнать его портрет и не упоминать о его отрицательных чертах. Притом он не скрывает своего восхищения: «[Маршал Сульт] обладал безошибочным тактом, демонстрировал, когда это было нужно, свободный и гибкий ум, а когда нужно — неколебимо твёрдый характер. На войне он предпочитал решительные операции, но при условии, что сам он не подвергнется большому риску, так как не был так безрассудно храбр, как Ней и Ланн. Пожалуй, его можно упрекнуть в избытке осторожности, в чрезмерном стремлении защитить себя от опасности. Эта осторожность оставляла его на поле боя, когда он в палатке разрабатывал свои действия и прямо перед врагом давал смелые приказы своим частям».{211}

Остаётся признать, что вклад Сульта в героическую наполеоновскую эпопею не так уж велик. Следствием противоположных темпераментов Нея и Сульта являются их разногласия и взаимная враждебность, которую злопамятный герцог Эльхингенский полагал неутолимой. Эта враждебность передаётся и солдатам. 31-й вольтижёрский полк,[65] обычно певший на марше, замолчал, когда было объявлено о переводе полка из 6-го корпуса во 2-й, которым командовал маршал Сульт. «Уже двадцать месяцев мы входим в 6-й корпус маршала Нея. С ним мы голодали в Гуттштадте, побеждали при Фридланде, провели весёлые дни в Силезии. Теперь мы расстаёмся с боевыми товарищами, чтобы дальше сражаться в рядах незнакомых нам воинов, для которых мы надолго останемся чужаками».{212} 2-й и 6-й корпусы представляют собой два различных братства, порой могло даже показаться, что они воюют за разные интересы.

1809 год, чёрный год для маршала Нея, начался с мрачных предзнаменований. 3 января он оплакивает генерала Кольбера де Шабане, к которому всегда испытывал искреннюю симпатию. У деревни Приерос[66] генерал был убит пулей меткого английского стрелка. «Смерть сына не потрясла бы меня сильнее. Сколько надежд угасло! Сколько замечательных качеств, служивших стране, утрачено! Те, кто знал и ценил его, как я, не забудут утрату».{213} В составе корпуса Сульта Кольбер лишь один раз повёл свой полк в атаку. В корпусе Нея говорили: «Если бы пехотинцы действовали более смело, генералу Кольберу, который пришёл в ярость, видя их нерешительность, не пришлось бы быть там, где его настигла вражеская пуля. Он не привык видеть свою пехоту столь робкой».{214}

Испытывая ревность к успехам Сульта, Ней надеется укрепить своими силами его колонны на дороге в Ла-Корунью, как это и было ему предписано Бертье. 7 января Ней отправляет своему коллеге не очень складное письмо: «Я сделаю всё возможное, чтобы догнать Вас, мне ясно, что наши объединённые силы не будут избыточными для занятия и удержания большой территории, по которой ещё предстоит пройти». Ней намерен помочь 2-му корпусу там, где Сульт в крайнем случае согласен получить поддержку. Герцог Далматский, обычно грамотный стратег, не проявляет разумной доброй воли и готовности к примирению. Сначала он отказывается от помощи маршала Нея, затем путает его планы, посылая его на дорогу, ведущую к Виго, в то время как было бы гораздо полезнее дать возможность одной из дивизий Нея закрепиться в Луго. Нею ясно, что Сульт желает лично занять Галисию, а 6-й корпус направить в каком-нибудь второстепенном направлении.{215}

Допустим, что маршал Ней неправильно понял ответ Сульта на его предложение помочь, но мы не можем не заподозрить герцога Далматского в сознательном стремлении отдалить Храбрейшего их храбрых от главного театра военных действий, опасаясь, что тот совершит очередной подвиг в своём стиле. Бертье подчёркивает, что, если бы 16 января в сражении около деревни Элвинья с английским корпусом, насчитывавшим 18 000 человек, «мы бы атаковали всеми имеющимися силами, нет сомнения, что три четверти английской армии попали бы в плен». Несомненно, маршал Сульт слишком поздно обратился к 6-му корпусу, но также очевидно, что преследование Мура было слишком вялым, что и дало возможность англичанам погрузиться на суда, ожидавшие в Ла-Корунье. Маршал Ней отмечает, что английская армия была отброшена в океан, но не уничтожена полностью; вскоре она вновь появится в Португалии. Его неприязнь к Сульту усиливалась ещё и потому, что он пытался склонить его к немедленной атаке кораблей адмирала Хоупа,[67] но герцог Далматский отложил штурм. И на другой день Ней с болью смотрел на развевающиеся на ветру и быстро удаляющиеся от берега английские флаги.{216}

Привыкший держаться с посетителями сдержанно и холодно,{217} Ней молча, никак не проявляя своих чувств, воспринимает известие о том, что вторжение в Португалию поручено Сульту, которого Наполеон ценил за уравновешенность и ум.

Распри маршалов выходят из-под контроля Императора, который неожиданно возвращается во Францию, узнав об интриге Фуше и Талейрана и подготовке войны с Австрией. В окружении короля Жозефа ходят слухи, что Ней умышленно затягивает вхождение войск Сульта в Португалию, отказывая ему в предоставлении боеприпасов и провианта.{218} Генерал Тьебо обвинит герцога Эльхингенского в том, что тот, имея достаточно артиллерии, не отправил коллеге, потерявшему все свои пушки при Опорто, несколько батарей.{219} С этого момента Нею поручаются второстепенные по значимости операции, которые следует предпринимать, следуя за действиями Сульта. Он должен закончить покорение провинции, завоёванной ненавистным ему маршалом. Миссия замирения Галисии, порученная нашему герою, была явным афронтом.

Февраль 1809 года. Обосновавшись в великолепном губернаторском дворце Ла-Коруньи, расположенном на океанском берегу, маршал Ней погружается в светскую жизнь. Каждый вечер он принимает в дворцовых салонах местных аристократов, надеясь привлечь их на свою сторону. У Нея репутация сильного шахматиста, он играл с чемпионом Дешапелем, специально приезжавшим из Франции, чтобы сразиться с ним. Ней организует концерты церковной музыки, приглашая кастратов и талантливых музыкантов из Сантьяго-де-Компостела.{220}

Несмотря на эти отвлекающие занятия. Ней негодует. 6-й корпус насчитывает всего лишь 16 000 человек, и этими силами он должен охранять Ферроль и Ла-Корунью, сдерживать население Галисии и Астурии, контролировать более чем сто лье побережья, то есть семь провинций полуострова, которые нельзя отнести к самым спокойным в номинальном королевстве Жозефа. Бертье предупреждает маршала, что ему не следует рассчитывать на подмогу даже наоборот: одна из его дивизий может быть передислоцирована. При этом ему рекомендуют держать на месте поменьше войск, а основные силы перемещать по вверенной ему территории в виде мобильных колонн. Ней раздражается ещё сильнее и, вопреки инструкциям, оставляет сильные гарнизоны в укреплённых пунктах. Может быть, тем, кто приказывает, неизвестно, что страна охвачена повстанческим движением, что хунта Севильи организует сопротивление во главе с неуловимым маркизом Ла Романа и что отдельные солдаты подвергаются смертельной опасности? В тёмном переулке Ла-Коруньи за один пиастр испанский моряк, не колеблясь, пырнёт ножом французского офицера, на которого ему укажут. «Против нас ведётся беспощадная война», — сокрушается маршал. Если бы он слышал упрёки Журдана из Мадрида в том, что он, Ней, изолирует свой армейский корпус, что он не наладил регулярную связь со столицей!{221} Какую ярость вызвали бы у Нея утверждения Гаспара де Клермон-Тоннера (адъютанта короля Жозефа), если бы ему стало известно, что он ставит под сомнение справедливость и порядочность маршала!{222} Сколько горьких минут это доставило бы ему!

Полицейский чиновник Лагард, направленный Наполеоном в Испанию, старается беспристрастно следить за теми и за другими: «Король, опасаясь, что французские генералы не станут выполнять его распоряжения, не осмеливается слишком часто ими командовать, отсюда — отсутствие единства в военных операциях, каждый действует на свой страх и риск там, где находится. Двор предпочитает снисходительное отношение, что придаёт смелости восставшим, а военные выступают за строгость, в чём чересчур усердствуют, потому что вместо руководства, которое удержало бы их в нужных рамках, они получают лишь окрики».{223} Хотя для обеспечения нормального управления провинциями им предоставляется особое содержание,{224} между Жозефом, сторонником политики задабривания населения, и маршалами, которые, подчиняясь Наполеону, стремятся очистить страну от повстанцев, постоянно растёт пропасть. А Ней? Его в Мадриде называют хищником, ураганом, который, разорив Галисию, теперь гуляет по Астурии. Из своих окон Жозеф видит лишь «несчастную разграбленную провинцию», а не беспощадную решимость крестьянских орд, доведённых до фанатизма священниками, которые прячут ружья в исповедальнях своих церквей.

За каждого своего убитого солдата Ней отвечает испанцам кровавыми карательными операциями. Согласно донесениям Лагарда в Мондонедо, где были растерзаны парламентёры, предано смерти три тысячи жителей.{225},[68] Страстному испанскому характеру он противопоставляет неслыханную беспощадность. Когда его войска должны покинуть какой-то город, Ней уходит последним. Через четверть часа после ухода войск он, внимательно вглядываясь в лица жителей, пешком проходит по улицам. Взгляд Нея настолько свиреп, что никто не смеет поднять на него руку.{226}

Высокая островерхая фетровая шляпа, украшенная петушиными перьями, грубая шерстяная рубаха, пояс с патронами, чёрные, вытертые на коленях бархатные штаны, холщовые туфли на верёвочной подошве при этом, несмотря на бедную крестьянскую одежду, гордый вид, — так представил нам Гойя испанских повстанцев. Ней рассеивает их отряды, но они раз за разом собираются вновь. Испанские партизаны, безусловно, солдаты лишь по необходимости, но при этом быстрые и проворные, действующие на своей земле и поэтому малозаметные и неуловимые. При появлении опасности испанский крестьянин прячет оружие и берётся за лопату или серп. «Они успокаиваются только когда мертвы»,{227} — повторяют в 6-м корпусе.

Генерал Морис Матье пишет Нею: «С тех пор как я уехал из Мондонедо, я не нашёл в сёлах ни одного крестьянина, ни одной повозки, и мы находимся в смятении. Обычай оставлять города и сёла ужасен, он побуждает войска устраивать беспорядки и даже проявлять жестокость».{228}

Просматривая многочисленные донесения офицеров Нею, нам приходится констатировать отчаяние французов и их решимость жестоко мстить за засады. Безжалостность мести превосходит жестокость испанцев по отношению к захватчикам, которая, возможно, преувеличена в воспоминаниях солдат Империи. «Генерал Мокюн убил много повстанцев, которых обнаружили в зарослях вереска и дрока. Наказание было страшным»,{229} — с удовлетворением докладывают маршалу Нею. Последний, в свою очередь, назначает смертную казнь для монахов, этого «проклятого и ненавистного отродья», и разорение их монастырей. Небо призвано на помощь повстанцам, люди в сутанах взывают к сверхъестественным силам, утверждая, что из глаз святых на иконах льются слезы.

13 мая 1809 года во главе двенадцати батальонов с восемью горными орудиями, двумястами запасными артиллерийскими зарядами, навьюченными на мулов и семидневным запасом сухарей, Ней начинает экспедицию по зачистке Астурии, население которой было вооружено англичанами. Маршал отказывается идти до Овьедо по побережью. Храбрейший из храбрых не любит продвигаться по рассчитанному шаг за шагом маршруту, он сторонник «быстрых и неожиданных прыжков». Не окажутся ли во время этого похода под угрозой такие города, как Бетансос или Луго? По мнению маршала — и, надо признать, он заблуждался, — нет, им ничего не угрожает, так как его быстрота парализует противника. Он полагал что «эта экспедиция окажет большое влияние на судьбу Испании».{230}

18 мая. Ней гордится «сверхъестественной храбростью», с которой его люди заставляют отступить войска Ла Романа под стены Овьедо. Солдаты настолько ожесточены, что некоторые из них прикладами убивают пленных испанцев.{231} Ла Романа покидает город, предварительно разграбив склады оружия, амуниции и обмундирования.

Несмотря на эту победу, 16 000 повстанцев обрушиваются на Бетансос и Луго. Как раз возможность подобной атаки маршал исключал. В Бетансосе испанцы отбиты полковником Жираром, а в Луго генерал Фурнье обязан своим спасением неожиданному появлению корпуса маршала Сульта, возвратившегося из своей неудачной экспедиции в Португалию. Ней постарается уменьшить вклад Сульта в снятие блокады Луго и приукрасить действия Фурнье, однако все другие свидетельства подчёркивают роль герцога Далматского в освобождении города.{232}

Луго, 29 мая 1809 года. Возвратившись из Астурии, Ней ещё раз убеждает себя, что на месте Сульта он добился бы успешного выполнения миссии. Исполненный презрения, он с видимым удовольствием смакует рассказы об отступлении Сульта из Португалии. Он улыбается, слушая доклад о жалком состоянии 2-го корпуса, и загорается, внимая откровениям нескольких генералов Сульта, повествующих о попытках их начальника занять трон Северной Лузитании. Тон становился всё выше, а обвинения всё тяжелее. Сульт и командование британскими войсками обменялись несколькими посланиями. Герцог Далматский принял имя Николая I, публичные обращения с такой подписью были расклеены на стенах Опорто. Предательство! Нужно арестовать Сульта! Кассэнь, секретарь Нея, вмешивается, как всегда, когда маршал в гневном порыве готов совершить непоправимое. Герцог Эльхингенский берет себя в руки, но обещает доложить Наполеону об этом тёмном деле.{233}

Ней и Сульт встречаются, маршалы Империи обрушивают друг на друга всяческие оскорбления. Закрывшись в кабинете Нея, они кричат так, что офицер, находившийся в смежной приёмной, слышит все подробности.

— Откуда Вы прибыли? Как трус, Вы бежите от врагов Императора, — бросает маршал Ней Сульту.

— Прекратите, — возражает Сульт, — я только что спас Луго, который Вы едва не потеряли.

— Мне не нужна Ваша помощь, да Вы и не могли бы мне помочь. Мне встречались сотни Ваших бегущих солдат. Все они побросали оружие, чтобы легче было бежать, но при этом свято хранили свои ранцы, набитые награбленным.

Ней в бешенстве, оскорбления сыплются с обеих сторон, Сульт выхватывает шпагу. В последний момент генерал Матье успевает их разнять.{234}

Те, кто ставит под сомнение правдивость описанной сцены, указывают на общий план действий, принятый в Галисии. Нам это обстоятельство кажется малоубедительным. Действительно, они пункт за пунктом разрабатывают и подписывают соглашение, но это выглядит скорее как документ, составленный двумя враждующими странами, как свидетельство взаимного недоверия. Сульт и Ней нуждаются друг в друге, они обязаны прийти к согласию. Первый, лишенный запасов провианта и боеприпасов, зависит от помощи 6-го корпуса. Второй не может удержать Галисию без поддержки частей Сульта. И действовать следовало быстро. Луго оказался слишком тесным для двух соперничающих корпусов. Солдаты задирали друг друга, дрались, и, если бы 2-й корпус спешно не покинул город, вражда могла охватить все войска.{235} Нахмурившись, Ней смотрит вслед удаляющемуся Сульту, думая, что это один из тех людей, которым нельзя верить на слово. Что же касается Сульта, гораздо более расчётливого, чем его коллега, то он смотрит гораздо дальше подписанного в Луго соглашения. Соглашение обязывает его идти на Монфорти и долину Орреса, действуя против Ла Романа, в то время как 6-й корпус направится к Виго. Это обречено на провал, так как и Ней, и Сульт, оставаясь индивидуалистами, понимают и исполняют общий план каждый по-своему.

Кажется, герцог Далматский интересуется только артиллерией, снаряжением и провиантом — всем тем, что Ней должен был ему предоставить в обмен на сотрудничество. «Мне не поручали защищать Галисию», — подчёркивает Сульт в своих «Мемуарах», не оставляя сомнений, что он стремился как можно быстрее покинуть эту испанскую окраину и оказаться поближе к Мадриду, где должны разыграться важные события.{236},[69]

Ней, имея противником маркиза Ла Романа, нервничает. Маркиз уже показал себя в Оренсе, в Луго, в Монфорти. Будучи выброшенным из Галисии в Астурию, он, не переходя астурийские горы, морем возвратился в Галисию. Этот испанский дьявол не имел себе равных в способности уклоняться от безнадёжного сражения, прибегая к ловким маневрам в горах. Ней сообщает Сульту, что враг покинул Сантьяго-де-Компостела, и просит его занять Луго. Тот отказывается, предпочитая буквально соблюдать предварительный план действий. В то время как 2-й корпус входит в Монфорти, Ней направляет разведку к Понтеведра. Разведчики, рассеяв в горах четыреста повстанцев, выходят на берег океана, где подвергаются обстрелу с трёх баркасов, вооружённых орудиями.{237} Если верить Сульту, путь свободен: английские войска, замеченные в Виго, выгрузили ружья и ушли, испанцам остаётся рассчитывать только на англичан, прибывших из Португалии. «По моему мнению, все испанские войска, находящиеся в Галисии, будут уничтожены, если Вы ускорите проведение операций»,{238} — безапелляционно заявляет Нею Сульт. При этом он забывает, что в Испании можно верить лишь тому, что видел собственными глазами. С этого момента всё запутывается, и нам трудно понять, который из двух маршалов предал другого. Многие историки обвиняют Сульта, что совпадает и с версией Тьера, который, к сожалению, не располагал «Мемуарами» герцога Далматского, опубликованными лишь в 1955 году. Николь Готтери, недавно опубликовавший биографию Сульта,{239} оправдывает каждое действие своего героя и во всем обвиняет Нея. Мы же постараемся разобраться в нюансах. Дело в том, что соглашение, подписанное в Луго, с самого начала было обречено на провал из-за противоположных мотиваций маршалов.

В то время как Ней вынашивает планы борьбы с генералами Ла Романа и Ла Каррера, Сульт занят подготовкой вывода войск из Галисии, что ведёт к обострению противоречий, так как Нею этого достаточно, чтобы заподозрить коллегу в обмане. Генерал Фурнье утверждает, что обнаружил секретные приказы маршала Сульта, в соответствии с которыми 2-й корпус вскоре должен был направиться к Саморе, иными словами, покинуть 6-й корпус, остававшийся в Галисии.{240} В своих «Мемуарах» Сульт попытается оправдаться: «Я должен был оставаться в Галисии только на время экспедиции против Ла Романа. Именно поэтому я приказал генералу Руйе, командовавшему моим депо в Луго, собрать в маршевые батальоны всех солдат, выписываемых из городского госпиталя. Им сразу же выдавали оружие и направляли в соответствующие полки».{241}

Справедливости ради следует признать, что маршал Ней не добился всех целей, намеченных в Луго. Слишком часто историки описывают нам его, напрасно ожидающего под стенами Вито вестей от маршала Сульта, который трусливо бросил его. Такое представление не соответствует действительности. Узнав, что англичане укрепили Ранде и Вито, что больше шести десятков орудий установлены в этих городах и что войска с английской эскадры совместно с испанцами заняли Вито, 10 июля Ней отошёл к Сантьяго-де-Компостела. Со своей стороны Сульт должен был выполнить лишь часть совместного маневра, и к тому времени он ещё не окончательно отказался от обязательств, предусмотренных соглашением, подписанным в Луго. Из важного закрытого доклада, который нам удалось обнаружить в архивах короля Жозефа, следует, что предосудительное молчание Сульта во время этих операций и его уход из Монфорти, о котором он не предупредил Нея, могли «вселить в Нея тревогу» и заставить его покинуть Галисию.{242} В представлении герцога Эльхингенского ситуация ещё более драматична. Ему докладывают, что весь корпус Сульта вошёл в Кастилию. Ней взбешён, по его мнению, герцог Далматский откровенно пренебрёг своими обещаниями. Ней обращается к своему штабу. Что следует предпринять? Жомини советует ему одной дивизией удерживать Ла-Корунью, а другой — открыть проход на Асторгу.

— Нет, — в гневе перебивает его Ней, — или все остаёмся, или все уходим.

— Тогда уходим. Здесь мы рискуем застрять, в то время как можем понадобиться в другом месте. Кто знает, не пойдёт ли Уэлсли вверх по долине реки Тахо, чтобы соединиться с испанской армией и изгнать короля из Мадрида?{243}

16 июня офицеры Нея получают план выхода из Галисии, маршал пришпоривает коня, чтобы ускорить движение в направлении Кастилии.

По дороге Ней постоянно перебирает в уме свои претензии к Сульту, вновь и вновь возвращается к его непростительному манёвру, в результате которого вероломный маршал оставил ему всех своих больных и раненых, опустошив его запасы. С возмущением Ней вспоминает, что Сульт исчез именно в тот момент, когда 6-й корпус надеялся на его помощь. С трудом удерживая в себе самые страшные ругательства, Ней даже допускал, что Сульт специально подготовил ему ловушку. В окружении Нея все — за исключением его мудрого секретаря Кассэня, который полагал, что речь скорее идёт об ошибке, чем о предательстве{244} — винили и осуждали герцога Далматского. По мнению генерала Маршана, для Сульта самым срочным делом был вывод своих войск из Галисии — без объяснений и комментариев: «Именно поэтому мы тоже были вынуждены отступить. Наш отход прошел очень удачно, ведь мы транспортировали две тысячи больных и раненых, половина которых была из 2-го корпуса».{245} Сульт пытается урезонить Нея, уточняя: «22 июня я лично находился в Ла-Гудинии и Оренсе, где велись действия против корпуса Ла Романа, который тогда же и был рассеян. По имеющимся у меня сведениям (Вам лучше знать, насколько это соответствует истине), к этому моменту Вы уже в течение нескольких дней выводили войска из Галисии».{246} После этих объяснений Сульт полагает проблему закрытой не только потому, что считает себя невиновным в том, в чём его обвиняет Ней, но и потому, что 2-й корпус должен был, по его мнению, покинуть Галисию вместе с 6-м, чтобы принять участие в решающей кампании, которая развернётся в долине Тахо.

«Испания осточертела маршалу Нею, — пишет Маршан, — нет ни одного француза, который бы искренне не проклинал эту страну. Что касается меня, то, если бы я мог поджечь фитиль, чтобы взорвать её, страна исчезла бы в туже минуту».{247}

30 июня 1809 года Ней собирает свой армейский корпус, насчитывающий 11000 человек, в Асторге. Но прежний пыл исчез. Партизанская война, в которой нет организованных сражений, раздражает его. Ней надеется оказаться в Австрии, где идёт классическая война и где Император увидит его в бою.

Он грустен и подавлен, а тут — событие, вызывающее новый приступ злости: Сульт назначен главнокомандующим войсками в Испании! Как выдержать такую глупость? Следует поток горьких жалоб: «Положение хуже моего трудно вообразить. От меня требуется невозможное: я должен служить рядом с человеком, который с редким коварством обманул меня».{248} Генерал Маршан не лишает себя удовольствия подлить масла в огонь: «К счастью, маршал Ней не захотел разбираться в планах маршала Сульта, иначе мы были бы сейчас на пути в Португалию. <…> Я немало сделал для того, чтобы маршал Ней отказался от столь гибельной операции. Подобные идеи могли прийти в голову только человеку, полностью утратившему чувство любви к своей стране. <…> До прибытия Императора здесь ничего хорошего не случится».{249} Последнюю фразу можно полностью отнести к странному сражению при Талавере, произошедшему 28 июля 1809 года. Англо-испанская армия под руководством Уэлсли, отбив атаки французов, отступает на левый берег Тахо. Вот что пишет об этихсобытияхЖурдан, несущий ответственность за проигранную битву вместе с королём Жозефом: «Несмотря на боевые действия, в которых он вынужден был принимать участие, за четыре дня Ней совершил переход от Пласенсии до Саламанки. Если бы Сульт двигался с такой же быстротой, английская армия была бы разбита».{250} Яркий пример вражды военачальников, это обвинение ни в коей мере не уменьшает откровенного нежелания Нея подчиняться распоряжениям Сульта. Страстно желая избавиться от конкурента, измученный постоянными упрёками, герцог Далматский решается, в свою очередь, нанести удар, причём не прямо, а посредством письма, направленного королю Жозефу. Витиеватое дипломатическое послание оказывается гораздо более эффективным, чем слишком жёсткая прямая филиппика: «Я вынужден ещё раз просить Ваше Величество соблаговолить решить, не будет ли лучше для дела, если господин маршал Ней получит другое назначение. <…> Ваше Величество придало бы большую гармонию военным действиям, что сделало бы меня сильнее. <…> Сир, возможно, я обращаюсь с неделикатной и обременительной просьбой, но повторю, что действую так, как мне диктует чувство долга, действую во имя блага нашего дела. Я ни в коей мере не руководствуюсь эмоциями или личным отношением, напротив, я готов быть ещё внимательнее и предупредительнее по отношению к господину маршалу герцогу Эльхингенскому. Скажу больше: я с удовольствием передал бы ему верховное командование, которое возложено на меня, если бы это послужило исполнению планов Императора».{251}

Ультиматум сформулирован чётко, нужно выбрать: Сульт или Ней! Жозеф предлагает командиру 6-го корпуса возглавить армию Виктора. Ней противится изо всех сил. Он не может оставить храбрых солдат, которыми командовал со времён славной кампании 1805 года. Тупик! 4 октября маршал отправлен во Францию, что вполне его устраивает, но радость длится не долго. В его отсутствие 6-й корпус, которым командует Маршан, потерпел поражение в Тамамесе. Возмущённый Наполеон приказывает Нею вернуться на свой прежний пост в Испании. Сможет ли он когда-нибудь покинуть эту проклятую страну? 16 декабря Ней снова вдыхает рыжеватую пыль, он опять в Саламанке. Со своей стороны Жомини узнает от кого-то, что его присутствие в Испании стало нежелательным. Привыкший к внезапным переменам настроения своего шефа, к приступам агрессивности, он всё же ошарашен, когда узнаёт причину столь грубого изгнания. «Тайный советник» победителя Эльхингена попал в немилость, так как его голос стал слишком громким.

Весна 1810 года. Гаспар де Клермон-Тоннер, доставивший маршалу Нею письмо Жозефа Бонапарта, сталкивается с ледяным взглядом человека, привыкшего командовать. Затем ему приходится выслушать от того же человека длинную жалобную речь. «Король плохо относится ко мне, — говорит ему Ней, — он выслал меня из Испании. Император не разрешает брату переводить маршалов из одного корпуса в другой, армией распоряжается только он. В Чамартине мне здорово от него досталось за единственный визит к королю в Прадо…» Выслушав маршала, посланник старается вежливо передать ему огорчение короля Испании, узнавшего о лихоимстве в провинции Авила, далее он объясняет необходимость осады крепости Сьюдад-Родриго, взятие которой обязательно в преддверии нового похода в Португалию. Ней упрямится. Авила? Суверен напрасно переживает: речь идёт не о поборах, а о законных контрибуциях, одобренных Императором. Сьюдад-Родриго? На самом деле не следует обращать внимания на эту крепость, нужно наступать на англичан, идти на Визеу. Ней уверен, что англичане уже не прочь вернуться домой. По его сведениям, их транспортные суда в Лиссабоне и Порту готовы принять войска.{252} Видя, что разговаривает со стеной, Клермон-Тоннер покидает маршала, о котором позже напишет: «В голове у него нет больших идей, самое заметное его качество — как в беседе с коллегой, так и перед лицом врага — непоколебимая стойкость»,{253} Они встретятся ещё раз в 1815 году. Увы, Клермон-Тоннер будет одним из пэров Франции, голосовавших за смертную казнь Нея.

Решив рассчитывать только на себя, маршал принимается тасовать карты, но, к его большому сожалению, сдаёт не он. В очередной раз он вытеснен другим маршалом Империи. Новый конкурент — тот, кого называют «Любимое дитя Победы», сложившийся военачальник, замеченный в Италии при Риволи, в походе на Леобен, отличившийся при обороне Генуи и Эсслинга — Массена. Наполеон назначает его командующим армией в Португалии. Армия состоит из трех корпусов: 2-го корпуса Ренье, 6-го — Нея, куда входят дивизии Маршана, Мерме, Луазона и Лорсе, а также 8-го корпуса Жюно. Всего 65 000 солдат. Им противостоит англо-португальская армия, насчитывающая 59 000 человек.

Английский генерал в треуголке без перьев, сплющенной, потерявшей форму под дождями, с подзорной трубой у левого глаза возникает на пути Массены и Нея. Это Уэлсли, ставший герцогом Веллингтоном, с ним Храбрейший из храбрых столкнётся при Ватерлоо, в конце своего пути.

Погружённый в себя, Ней оценивает риски похода в Португалию, который ему предстоит совершить вместе с Массеной — уже третьего после попыток, предпринятых Жюно и Сультом. Публично он говорит об удовольствиях предстоящего приключения, но внутренне Ней против. Он прекрасно знает о нехватке снаряжения для своих войск. 15 мая 1810 года в Саламанке Ней встречается с Массеной. Военачальники знакомы, они вместе сражались под Цюрихом. Первые основания для тревоги герцога Эльхинген-ского: Любимое дитя Победы сильно постарел, хотя былая красота его итальянского лица ещё не стёрта усталостью, накопившейся во время походов, и многочисленными любовными приключениями. В свои пятьдесят два года седеющий, сильно похудевший и ссутулившийся князь Эсслингский уже не прежний Массена. Ней не может скрыть досады, вызванной подчинённым положением, но что ещё хуже — он практически сразу начинает критиковать решения своего начальника, причём в неуважительной форме, о чем добрые души спешат сообщить объекту критики.{254}

Мрачный и нелюдимый Массена делает себе поблажку: в походе его сопровождает любовница, что служит поводом для многочисленных шуток. Однажды, когда Массена пригласил его на обед, Ней поворачивается к даме спиной и, откровенно игнорируя её, обращается только к своему соседу слева. С дамой случается нервный приступ, она падает в обморок. Ней выходит из-за стола, позволяя себе при этом довольно колкие шутки в адрес Массены.{255}

Узнав, что в Саламанке герцог Эльхингенский приготовил замок для приёма Наполеона, Массена, известный своей скупостью, пишет Нею: «Не мог бы я без шума разместиться там до его приезда (если таковой состоится)?» И подписывается: «Ваш друг».{256} Ней пожал плечами и вдоволь посмеялся над претензиями «Его Милости». Поверим ли мы герцогине Абрантес, которую позже прозвали «Абракадабрантес», когда она цитирует письмо Нея Массене, начинающееся следующими словами: «Как и Вы, я герцог и маршал Империи, что же касается Вашего титула князя Эсслингского, то он важен лишь в Тюильри. Вы напоминаете, что являетесь главнокомандующим, но я об этом прекрасно помню…» Не стоит игнорировать обмен ядовитыми обращениями, последствия которых будут осложнять третий португальский поход. Имеется достаточно свидетельств разногласий между маршалами.{257} У возвратившихся в Испанию французов местные жители издевательски спрашивали: «Вы за Нея или Массену?»{258}

С самого начала кампании Ней с трудом сдерживает себя, обстановка ему не нравится. Он убеждён, что следует немедленно войти в Португалию, чтобы заставить лорда Веллингтона вступить в битву. Он не повторяет действия начальника, он его подталкивает. Вот ответная реакция Массены: «Не буду скрывать от Вас, что я не привык к такому стилю».

После взятия крепости Сьюдад-Родриго Массена по-прежнему не желает начинать действия против армии Веллингтона. Он опасается, как бы Ней не начал их раньше времени. Пеле, первый адъютант князя Эсслингского, слишком поздно направленный в Сьюдад-Родриго, чтобы напомнить Нею о полученных им инструкциях, с ужасом узнаёт, что утром 25 июля[70] 1810 года у горной реки Коа, через которую можно было перебраться только по каменному мосту неподалёку от Алмейды, произошёл ожесточённый бой между 6-м корпусом и лёгкой дивизией английского генерала Крауфорда. Столкновение, которого ни Массена, ни Веллингтон не желали, стало неизбежным из-за высокомерной храбрости их подчинённых. Прибыв в Альдеадель-Обиспо, где стоял лагерь Нея, Пеле застаёт его в постели. Маршал молча смотрит на разбудившего его человека Массены. Не дожидаясь критики, Ней начинает говорить и не даёт гостю вставить даже слово.

— Я действовал в соответствии с приказом, никто никогда не ценит то, что я делаю для других. Враг сопротивлялся, но я дрался хорошо.

Спорить бесполезно, герцог Эльхингенский не изменит своей точки зрения.

Что же произошло на Коа? Крауфорд надеялся закрепиться за прикрывавшей его рекой. Неправильное решение! Его подстерегали 30 000 солдат. Одна из бригад генерала Луазона немедленно обрушилась на английскую дивизию. Более того, маршал и сам упорно пытался перейти Коа по длинному и узкому мосту к которому после неосторожной попытки наступления в спешке вернулся Крауфорд. Неудача! В результате — горы трупов, английские элитные стрелки отразили три атаки. Об этом бое без победителя и побеждённого один из свидетелей сказал: «Командир виновен, когда жертвует жизнями защитников Родины либо по неосторожности, либо по безрассудству».{259} Действительно, маршал прекратил атаки лишь тогда, когда потерял 527 человек. Некоторые историки, желающие оправдать то, что Ней прекратил атаковать мост через Коа, попытаются обвинить Монбрена, который якобы отказался в нужный момент послать в бой своих кавалеристов под тем предлогом, что у него не было приказа Массены. Это не соответствует истине: кавалерия Монбрена активно участвовала в этом сражении, описание которого часто искажается биографами Нея. Были даже попытки представить битву как блестящую победу французского оружия.[71]

Следующее сражение с Веллингтоном 27 сентября 1810 года также не было удачным. При Бусако, где на скалистом гребне протяжённостью более 14 километров окопалась англо-португальская армия, Массена теряет часть своих солдат и часть собственной репутации. «Самая сильная позиция во всей Португалии», — должен настаивать Массена, чтобы оправдать свое поражение. Маршал Ней хотел атаковать 26 сентября: «Подчиняясь, я делаю большую уступку тем, что не иду на приступ только силами моего корпуса». Массена назначил сражение на следующий день, что позволило противнику сконцентрировать артиллерию и резервы на неприступных позициях. По крайней мере, такова была версия, бытовавшая во французских войсках. Обвиняя Массену, его позднее прибытие на место действия связывали даже с его любовницей, которую он возил с собой в мужском платье со времени пребывания в Калабрии. При Бусако Ней находился не в лучшей форме, плохо связанные между собой атаки дивизий Луазона и Маршана были отбиты Веллингтоном, который в глазах своих солдат стал «длинноносым парнем, который бьёт французов». Забывая, что он первым ратовал за наступательную стратегию, Ней вспоминает совет, который дал Массене утром накануне сражения: отступить и ждать подхода достаточных подкреплений. Мол, так бы мы сохранили жизни 4500 храбрецов. В действительности же, все французские командиры заслуживают упрёка, и Ней не исключение. Он совершил серьёзную ошибку, когда 26 числа не приказал своей кавалерийской бригаде провести разведку, что позволило бы обойти с фланга позиции при Бусако.{260}

В 6-м корпусе растёт недовольство, начинается брожение. Солдатские разговоры доходят до ушей маршала Нея: Португалия не стала для них обетованной землёй.. Он может настроить солдат против Массены. Плохое питание, усталость, отсутствие мотивации — столько дополнительных обстоятельств, которые он непременно использует, чтобы доказать, что настойчивость командующего перерастает в упрямство.

Мнительный Массена запретил офицерам Нея отъезд во Францию, ни один не должен уехать. Массена опасается, что секретному гонцу из 6-го корпуса удастся пробраться в Тюильри, чтобы излить желчь в императорские уши.{261} Герцог Эльхингенский не появляется в штаб-квартире армии. Массена вынужден приглашать его для длинных и бурных бесед, чтобы объяснить ему свое видение продолжения кампании. Главный интендант Ламбер, старавшийся представить военные операции в невыгодном свете, убеждает Нея, что в общих интересах было бы как можно быстрее покинуть Португалию. Зная, что Император требует «упорной войны», князь Эсслингский вынужден бороться с пораженческими настроениями и ненужными комментариями Нея, который предсказывает печальный конец, если армия немедленно не возвратится в Испанию. Посланный в Париж генерал Фуа вместо подкреплений получает несколько ободряющих слов, в частности, рекомендацию постоянно теснить англичан. Такие инструкции, исходящие из столицы, заставляют Нея признать, что Массена по-прежнему пользуется поддержкой Императора. «Казалось, что с этого момента нас ведёт непогрешимый гений Императора и его бесконечная мудрость».

После того как Массена натолкнулся на укреплённую линию Торрес-Ведрас к северу от Лиссабона, главное препятствие на пути к контролю над Португалией, некоторые историки упрекают его в пассивности, но и железная рука Нея помогает несильно. Решимость Массены перейти Тахо, чтобы выйти к Лиссабону, уменьшалась из-за того, что он боялся герцога Эльхингенского, который «втайне стремился его скомпрометировать, предавая случаю судьбу армии и всей кампании».{262}

Поползли слухи. 18 февраля 1811 года дружеский обед уЛуазона превращается в подобие военного совета. Нужно ли отступать? Ней, Жюно и Фуа пытаются убедить Массену в своей правоте, последнему же трудно принять идеи, нашёптанные на ухо. «Решение я приму сам!» Отсутствие существенных подкреплений делает отступление к Мондегу неизбежным, и Массена наконец решается.

С этого момента слово «отступление», казалось бы, наполненное негативным смыслом, становится комплиментом, когда его упоминают рядом с именем Нея. Отступление — это его конёк! Нам это известно ещё по Гуттштадту, теперь — подтверждение в Португалии, а в будущем — в России.

Успешные сражения при Помбале и Рединье 11 и 12 марта заставляют нас забыть его скверный характер и трагические последствия его распрей с маршалами, которые поставлены им командовать. Англичане покинули свои траншеи, чтобы преследовать отступающие французские колонны. Тут Ней умело располагает свои полки, опытным взглядом определяет направления передвижения и, гарцуя на белом коне, призывает солдат бороться за каждую пядь земли:

— Егеря, если вы сейчас же не заставите врага отступить, то обесчестите себя и навсегда потеряете репутацию героев!

В Рединье Ней нисколько не смущён численным превосходством армии Веллингтона. Он удерживает позиции с 6 часов утра до полудня, его артиллерия сильно прореживает ряды неприятеля. Позже под давлением превосходящих сил он всё же отдаёт сигнал к отступлению. Англичане тут же занимают высоты, надеясь оттуда бить по французам, скопившимся у моста, но ихждёт неприятный сюрприз. Предусмотрительный Ней заранее оставил в засаде два батальона для встречи англичан. Возбуждённый маршал обращается к генералу Шарбоннелю:

— Чёрт побери, генерал! Почему молчит ваша артиллерия? — и тут же спохватывается:

— Пардон, генерал! Я был не прав.

Пока интенсивный и мощный обстрел сдерживает противника, желающего спуститься к Рединье, войска Нея отходят в шахматном порядке, будто на параде, и без потерь, умело воспользовавшись всеми особенностями рельефа, и в Кондейше соединяются с основными силами армии. «Это был захватывающий спектакль! — восклицал маршал. — Армию из 25 000 англичан и ещё большего числа португальцев постоянно отбрасывал шеститысячный корпус!»{263}

Ободрённый своими успехами, Ней всё более жёстко критикует командующего, который упорно не хочет уходить в Испанию. Из-за того, что войска Нея слишком рано покинули Кондейшу, Массена со всем своим штабом едва не был захвачен противником. Этот инцидент доводит до предела ярость князя Эсслингского, уверенного, что Ней специально ушёл из Кондейши, чтобы подвергнуть его опасности. Дальше хуже: Ней делает ещё один шаг к откровенному неповиновению, категорически отказываясь оставаться в Португалии. 22 марта 1811 года Массена решает отстранить Нея от командования корпусом и отослать его в Париж.{264} Наконец-то, самое время! Этот уход не назовёшь самым славным, хорошо в нем лишь то, что Ней больше не участвует в Испанской войне, на которой он провёл два с половиной года под командованием Сульта и Массены, так и не добившись желаемых результатов. Эта самая продолжительная кампания Нея, его самое тяжёлое воспоминание. Ведь если бы не события на Иберийском полуострове, то он был бы при Ваграме.

Многие историки связывают неудачи в Испании с посредственными способностями маршалов, которые, по их мнению, в отсутствие Наполеона теряли половину своей полководческой ценности. Но не следует упускать из вида ошибочные расчёты Императора: цели, разработанные по картам в салонах Тюильри, были слишком удалены от театра военных действий. Средства, которые Наполеон предоставил своим военачальникам, не соответствовали поставленным задачам.

Как примет повелитель мятежного подчинённого? Опала? «Можете говорить со мной откровенно, — замечает ему Бертье на другой день после скандала. — Несмотря на заслуженные симпатию и уважение Императора к князю Эсслингскому, к вашему донесению Наполеон отнесётся с большим интересом».{265} Маршал никогда не раскаивался ни в одном из своих письменных объяснений, направленных Наполеону: «Мой характер заставляет меня просить отдыха, который, как мне кажется, я заслужил». Он намерен отказаться от дальнейшей военной карьеры, если ему предоставят отпуск.{266}

В Сен-Клу, прикрываясь рукой или веером, свет обсуждает взаимную ненависть Нея и Массены. Через несколько недель оба маршала встретятся у Императора, где каждый попытается обвинить другого в неудаче португальской экспедиции. Как раз в это время Наполеон становится счастливым отцом: Мария-Луиза дарит ему сына. Император не наказал своих маршалов, но впредь он будет держать Массену подальше от передовой. А Ней?

Император не может лишить Великую армию столь храброго военачальника, как герцог Эльхингенский, особенно после гибели при Эсслинге Ланна, такого же храбреца. Он не перестаёт доверять ему, продолжает в какой-то мере восхищаться его невообразимой отвагой, благодаря которой немало французских солдат, обречённых на гибель в русской пурге, как будто благодаря чуду, перейдут через покрытые льдом воды Немана. Именно благодаря кампании 1812 года сложится репутация Рыжегривого Льва.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ.

Герой, попавший в бурю

Это отступление, гибельное для многих других, его сделало бессмертным.

Сегюр

Лучи солнца, освещавшие маршала Нея, играли с его рыжими бакенбардами, подстриженными в форме пистолетной рукоятки, высвечивали награды на его груди, подчёркивали значительность всей фигуры, увенчанной треуголкой с султаном из перьев. Ней притягивал взгляды офицеров, унтеров и вюртембергских солдат, которых он же преследовал в 1806 году от Йены и до Восточной Пруссии.[72] А теперь, в июне 1812 года, они находились в его лагере и под его непосредственным командованием, готовясь к вторжению в Россию.

В предыдущих кампаниях Ней знал по именам большую часть своих офицеров, но сейчас его окружали незнакомые лица. Глядя на колонны своих войск, переходящие Неман возле Ковно, он, возможно, ностальгически вспоминал 6-й корпус, с которым побеждал при Эльхингене и Фридланде. Те войска не имели ничего общего с пёстрым армейским корпусом, составленным из солдат, одетых в самую разнообразную форму — от внушительной гривы на шлеме у одних до живописного мундира каштанового цвета у других.

В 3-й корпус, отданный под командование маршалу Нею, входили 22 000 французов, 13 000 вюртембержцев, 3000 португальцев и почти столько же иллирийцев.[73] Для командования этим военным Вавилоном Нею очень пригодилось хорошее знание немецкого языка.

В соответствии с рапортом, составленным Неем 2 июня в Торне, в 3-м корпусе было 38 884 солдата и 1158 офицеров, он располагал 234 хлебопёками и запасом провианта на две недели. Все солдаты, кроме португальцев, получили апрельское жалованье.{267}

Нею сорок три года. С момента возвращения из Испании прошло чуть больше года. Он наслаждается достатком, ведёт жизнь, соответствующую его положению. Он отдохнул от войны, командуя всё это время лишь наблюдательным корпусом. Теперь, когда Наполеон попросил его снова надеть походные сапоги, Ней делает это с тем большей охотой, что поход на Москву должен свершиться на глазах Императора. Если бы Ней упустил этот последний случай прославиться, ему осталось бы ревниво тосковать, слушая эпические рассказы о подвигах других. «Сегодняшняя победа отодвигает вчерашнюю в прошлое! Никто не хочет стареть, предаваясь воспоминаниям».{268}

В начале Русского похода Макдональд и принц Евгений находились на севере, Жером и Понятовский — на юге, Наполеон с Неем, Даву, }дино и кавалерией Мюрата — в центре. Неман перейдён, удушающая жара не проходит, гроза с громом и молниями разрывает небеса, подлинный «гнев божий!» Те, кто верит в предзнаменования, шепчут, что русская земля станет им могилой. Что-то посильнее вооружённых до зубов полков защищает эту бескрайнюю землю, на которую армия Наполеона входит в ответ на ультиматум царя Александра, требующего вывести войска из Германии. Два императора для спасения Европы — это слишком. Один из них лишний!

Зная, что против 400 000 солдат Великой армии русские могут выставить лишь 220 000, маршал Ней разделяет оптимизм Наполеона и его горячее желание сойтись с противником в большом сражении. Они хотели бы дать солдатам крылья, чтобы догнать врага, но неприятель отходит к Смоленску, оставляя их наедине с разочарованием. Вмешиваясь в дела, которыми занимался исключительно Император, единственный стратег, 12 июля 1812 года Ней обращается к нему с письмом, где убедительно излагает свою точку зрения: «Враг отходит вверх по Двине с очевидными целями. Он хочет оставить свободной для себя дорогу на Петербург и — что ещё важнее — выиграть время, чтобы подтянуть свой левый фланг. Думаю, что в намерения Его Величества не входит преследование неприятеля по всем направлениям его отступления. Я полагаю, что Его Величество возьмёт на себя инициативу и прикажет перейти Двину ниже Динабурга, чтобы идти на Ригу и в то же время обосноваться в Митаве и там подготовить обозы для похода на Санкт-Петербург». Маршал — это не обязательно машина для исполнения приказов, лишённая собственных идей.

Ней хочет самостоятельно организовать разведку на реке Двине, но, к сожалению, разведчиков останавливает дивизионный генерал Легран,[74] который преисполнен решимости никого не пускать на вражескую территорию без разрешения. Ней жалуется Императору.{269}

3-й корпус продолжает таять, порыв маршала угасает, его окружение мрачнеет. Генерал Маршан, который перешёл от Нея к королю Жерому, без радости возвращается к своему прежнему командиру. Генералу поручается командование вюртембергской дивизией, что кажется ему «не таким уж приятным подарком».{270} Герцог Эльхингенский тоже придерживается невысокого мнения об этих солдатах, он демонстрирует глубокое презрение к вюртембержцам и португальцам, которые «слабы в походе и беспомощны в быту». Провизии остаётся всё меньше. Даву, который больше других командующих корпусами заботился о питании солдат, приказывает обязательно варить рожь, чтобы побороть дизентерию. Маршал Ней не заботится о таких мелочах и разрешает своим солдатам захват обозов с мукой, предназначенные для других корпусов, под тем предлогом, что они идут последними и им ничего не достаётся.{271}

Ней встрепенулся, когда Наполеон приказал ему послать свой авангард вдогонку отступающей армии Барклая-де-Толли, но, увы, неприятель, отказавшись от сражения, растворился в ночи. Русские отступают, Великая армия теряет силы. Император нервничает, он бесцельно ходит взад и вперёд, с озабоченным видом что-то бормочет себе под нос, задаёт вопросы, не слушая ответа. Будем ли мы продвигаться дальше? Это вынужденное ожидание приводит Нея в отчаяние и пробуждает мелочную обидчивость. «Должен заметить, — пишет он Бертье 9 августа, — что король Неаполитанский, не предупредив меня, покинул свое расположение и отправился в Витебск к Императору. После отъезда Его Величества моя пехота и моя лёгкая кавалерия остались под командованием генерала Монбрена, и он ими распоряжался так, как если бы я сам был у него в подчинении». Нея упрекают в том, что он привлёк бригаду Мурье, которой было поручено поддерживать правый фланг Монбрена, к ненужному смотру, и это всего лишь за несколько часов до неожиданной атаки Платова, который около Иньково[75] напал на кавалерию Себастиани. Ней высокомерно отвечает, что без 14-й бригады, которой он приказал прикрыть Себастиани, урон, нанесённый последнему казаками и башкирами, был бы гораздо ощутимее.{272}

Не нашедший одобрения Бертье, Дюрока, Дарю[76] и Коленкура марш на Смоленск, несмотря на отсутствие определённой цели, был искренне поддержан бесстрашными Мюратом и Неем. Последний приходит в ужас от одной мысли, что ему придётся пережить в России то, что произошло в Испании, а именно: войну на истощение. Но с Наполеоном, который всегда надеялся на смелость, Ней увидел на своем пути зубчатые стены Смоленска.

Утром 14 августа бесформенная и нервная масса по наведённым мостам перешла древнюю границу Востока — Днепр. В грязной форме, почерневшие, исхудавшие, — сказались серьёзные лишения слишком длительного перехода от Немана до Борисфена — шли солдаты Наполеона. Своим порядком и организованностью выделялся лишь корпус Даву. Послышались артиллерийские залпы. Наконец-то сражение! Все спешат на левый берег, топча богатые поля пшеницы. Мюрат с саблей в руке заставляет отступить отряды казаков. Ней выбивает Неверовского и его храбрую 27-ю дивизию из села Красного. Но неприятные сюрпризы ещё впереди.

Берёзы, высаженные вдоль дороги на Смоленск Потёмкиным, министром Екатерины Великой, 30 лет назад, не стали похоронным кортежем Неверовского, это скорее его почётный караул. Этот упорный русский хоть и отходит перед Неем и Мюратом, но ведёт себя как лев. Ему удаётся успеть на помощь Смоленску и «захлопнуть» ворота перед Великой армией. Нею отвешена звонкая пощёчина, он вполне обоснованно объясняет неудачу беспорядочными атаками кавалерии Мюрата. Король Неаполитанский решил атаковать Неверовского, не ожидая, пока обстрел нарушит строй русских. Ней призывал его к разумному решению, к принятию соответствующих тактических мер. Напрасно! На этот раз он проглатывает обиду и ничего не говорит Императору, видимо, учитывая, что и его собственные последние военные достижения довольно скромны. Тем не менее Ней не оставляет события без последствий. На другой же день он представляет Бертье новое предложение относительно состава авангарда. «Большое количество кавалеристов, — пишет маршал, — представляется мне не очень подходящим для авангарда, потому что кавалерия не может выбить противника с занимаемой позиции, не может задержать его до подхода основных сил. <…> Мне кажется, что смесь различных родов войск предоставляла бы более широкие возможности».{273} Хотелось бы почаще встречать его столь разумные и конструктивные замечания.

Вечером 14 числа Ней, Мюрат, Даву и принц Евгений верхом отправляются к Наполеону, чтобы поздравить его с сорок третьим днём рождения. На фоне полковой музыки звучат сто залпов артиллерийского салюта. Императору это не нравится: не лучше ли сэкономить порох? Ней успокаивает его и даже заставляет улыбнуться, поясняя, что порох русский, захваченный у неприятеля. «Дело идёт к сражению, — предсказывает Наполеон, — я выиграю его, и мы увидим Москву».

16 августа 1812 года. С рассветом открывается Святой Смоленск, ключ и ворота России. Десять… Двадцать… Тридцать… Маршал Ней не может сосчитать зелёные и золотые купола церквей, сгрудившиеся за каменной городской стеной, возведённой ещё Борисом Годуновым.

Вековые пророчества гласят, что в тот день, когда враг захватит Смоленск, Россия перестанет существовать. Ни один выстрел не нарушал тяжело нависшую тишину. За почерневшими от времени стенами засели немногочисленные защитники. Ней настолько уверен в их малочисленности, что без всяких предосторожностей подходит ближе. Остатки сил Неверовского, запершиеся в городе, не могут заставить его отступить. Когда Ней увидел, как его стрелки вынуждают передовые русские отряды отходить, он преисполнился энтузиазма: «Один батальон атакует целую крепость. С тех пор, как я воюю, никогда не видел такого блестящего военного действия!» Неожиданно грянуло «ура», маршал поворачивает голову и видит отряд, численностью от семи до восьми тысяч казаков, несущийся из зарослей. Западня! Ней окружен. Пуля, выпущенная почти в упор, попадает в шею. Жёсткий воротник маршальского мундира, в котором застряла пуля, спасает жизнь. Бригада Домманже выручает его и продолжает преследование казаков до простреливаемых орудиями подступов к Смоленску. Но сколько их? Нужно было получить такое весомое предупреждение, чтобы заставить маршала задуматься.

Вместе с Наполеоном они поднимаются на высоту, откуда видят отблески штыков в туче пыли, две длинные соединяющиеся колонны. Это войска Барклая и Багратиона, значит, перед французами вся русская армия. Теперь, в свой черёд, так же преждевременно, как Ней незадолго до этого, воспламеняется Наполеон. Он возбуждённо хлопает в ладоши и обращается к Нею: «Наконец они у меня в руках!»

17 числа Великая армия рассредотачивается, образуя пчелиный рой, в котором Смоленск занимает положение матки. Дивизии Нея, Даву и Понятовского концентрируются у городских ворот. Стоит нестерпимый зной. Император напрасно тратит всё утро, ожидая выхода русских, чтобы тут же навязать им классическое сражение, но он вынужден признать, что враг не собирается «упасть в его объятия». Потеряв терпение, в 2 часа пополудни он приказывает начать общий штурм. Теперь никто не сможет сказать, что Орёл провалил свой главный маневр, так и не попытавшись решить исход дела в прямом сражении. Стрелки Нея ринулись на лачуги и сады красненского предместья. 3-й корпус должен овладеть западной частью города. Густой дым артиллерийской стрельбы укрывает солдат, полчища нападающих обрушиваются на стены Смоленска. Многие русские позиции уже захвачены, тем не менее городские укрепления, которые упрямый Даву называл не иначе, как «рубашка города», задерживают продвижение французов. Усталый и измождённый маршал Ней, не обращая внимания на разрывающиеся поблизости снаряды, на неистовые крики пьяных казаков, безмятежно засыпает возле батареи. Генерал фон Шелер вынужден изменить приказ Нея, который выделил всего одну бригаду для атаки, а в реальности для успеха потребовались гораздо более значительные силы. Как пишет Сегюр, к атаке Нея, единственной «призванной решить дело», отнеслись без должного внимания.

Наступает вечер, но небо не темнеет, оно остаётся ярко освещенным всю ночь. Красное и жёлтое пламя с хищным треском пожирало Смоленск. В 11 часов холодный и методичный Барклай-де-Толли отдаёт приказ поджечь город и отступить. Французские маршалы, генералы и солдаты потрясены апокалиптической картиной пламени, отражающегося в водах Борисфена. В 2 часа ночи Ней приказывает генералу Хюгелю занять мост через Днепр, что позволит 3-му корпусу войти в город. В 9 часов колонны Нея вступили в Смоленск. Повсюду обугленные трупы, взрывающиеся дома: тут и там отступающие оставили бочки с порохом. Дымящиеся руины — вот какой жуткий трофей достаётся французам! У городских ворот Наполеон собирает Нея, Даву, Мортье и Дюрока и произносит перед ними часовую речь. Он ищет аргументы и доказательства того, что русские значительно ослаблены и дезорганизованы. Глядя в недоуменные лица сподвижников. Император «старался убедить в этой иллюзии и их, и себя».{274}

19 августа Наполеон работал в доме смоленского губернатора за столом, заваленным административными документами, груда папок соответствовала размерам Великой Империи. Он с удовольствием подписывал декреты, ставя название русского города, когда Борелли, заместитель начальника штаба Мюрата, рискнул помешать его и попросил об аудиенции. Император рассердился: разве он не просил не тревожить его, когда он занят гражданскими и политическими делами? Офицер настаивает, входит и докладывает, что у Валутиной горы русский отряд генерала Павла Тучкова отчаянно сопротивляется атаке войск маршала Нея.

— О чем вы говорите? — недовольно бурчит Наполеон. — Неужели там недостаточно наших войск? Неужели у врага 60 000 солдат? Это настоящее сражение?{275}

Генерал Гюден из корпуса Даву, прибывший для усиления Нея, ранен в бедро, у него осколком разорвана икра. Атакующие стреляли прямой наводкой. «Когда он упал, Ней находился рядом, — рассказывал Лелорнь д Идевиль, — он встал во главе дивизии и командовал, как простой дивизионный генерал. Бой был жарким».{276} В то же утро Император поручил Нею разведать направление отступления русской армии, при этом он настоял, чтобы маршал принял в свои ряды дивизию лёгкой кавалерии Брюйера: «В этой стране нужно передвигаться, имея 20 000 всадников. Это главное преимущество преследующего перед преследуемым».{277}

Когда возник вопрос, по какой из двух возможных дорог ушёл неприятель, чтобы скрыть свои силы в лесу, Ней удержался от принятия поспешного решения, за что его позже часто упрекали. Эту потерю времени не следует вменять в вину Нею, она никак не связана с его нерешительностью: задержка объясняется тем, что Наполеон, к сожалению, не был среди передовых войск. Барклай-де-Толли, считавшийся лучшим тактиком русской армии, но вскоре уступивший командование Кутузову из-за своей непопулярности, предпринял самый опасный для своих войск маневр — фланговый отход по Московской дороге. К счастью для него, французы этим не воспользовались. Принц Евгений Вюртембергский, которого позже сменил Тучков, сдерживал части Нея, давая возможность русским ускользнуть. Командующий Вестфальским корпусом Жюно, мозг которого уже был поражён болезнью,[77] категорически отказался спешить на помощь герцогу Эльхингенскому. Таким образом, маршал Ней остался в одиночестве в районе Валутиной горы, между лесистыми холмами, перед бесчисленными русскими крупнокалиберными орудиями, которые прицельно простреливали окрестности. Понадобилось не меньше девяти штыковых атак кряду, чтобы взять гребень, яростно обороняемый Тучковым, который сам оказался в плену.

Говорят — у нас нет возможности проверить точность этого утверждения, — что Ней позволил себе оскорбительное высказывание в адрес генерала Гюдена, на что тот, прежде чем броситься на врага, ответил: «Сейчас вы увидите, как моя дивизия захватывает позицию, которую приказано взять». Маршал Ней, которого Даву упрекает в том, что он пожертвовал дивизией Гюдена, заблуждался, сообщая Императору: «Это сражение можно считать одним из самых упорных среди всех, что можно выдержать. Оно составит славу оружия Его Величества».{278} В 11 часов вечера Ней в почерневшем от пороха и измазанном кровью мундире останавливает боевые действия. Безусловно, он может гордиться тем, что поле боя осталось за ним, но русская армия спасена — она продолжает отступление. Если бы Наполеон оказался на месте, чтобы приказывать Мюрату, Нею и Жюно, сражение при Валутиной горе могло изменить ход кампании. Попробуем взглянуть на ситуацию глазами генерала Маршана. Генерал совершенно объективно сообщает супруге: «Мы участвовали в жестоких, но совершенно бесполезных боях. Их единственным результатом была гибель значительного числа солдат как с одной, так и с другой стороны. Генерала Гюдена <…> следует считать погибшим. Он был передан под командование маршала Нея и заплатил за это слишком дорого».{279} В душу победителя закрадываются чувства побеждённого.

3-й корпус встаёт лагерем недалеко от поля боя под Валутиной горой, усеянного разлагающимися трупами, опрокинутыми повозками, брошенным оружием и убитыми лошадьми. Ставка маршала — простой шалаш — выделяется лишь тем, что расположена выше груды трупов, распространяющей заразу.{280} Герцог Эльхингенский предаётся невесёлым размышлениям в одиночестве. Ни взятие Смоленска, ни победа при Валутиной горе не пробудили в нем оптимизма, пошатнувшегося из-за постоянного отступления «чёртовых мужиков», которые как мираж исчезают, только к ним приблизишься. До сих пор Ней слепо шёл за Императором, теперь во взгляде маршала читается вопрос: как рассеять свои опасения? Дух победителя не покидает маршала, обеспокоенного, но не отчаявшегося. Он жаждет победы и распаляется, когда думает о новом Фридланде. Он успокаивает себя мыслью, что, когда Наполеон войдёт в Кремль, царь будет вынужден подписать мир. Ней не из тех, кто долго топчется на одном месте. Уже 20 августа он предлагает Императору начать преследование противника на Московской дороге: «Если вы сочтёте полезным, я каждую ночь буду атаковать русскую армию, причём всякий раз силами новой пехотной бригады. Так мы принудим русских и ночью оставаться в боевой готовности, в то время как войска Вашего Величества будут отдыхать, чтобы утром со свежими силами продолжать поход».{281}

Наполеон благодарен Нею за преданность и старание в момент, когда остальные военачальники, включая Мюрата и Бертье, выступают за отход. Бертье, верному и послушному начальнику генерального штаба, приходится терпеть императорский гнев:

— Убирайтесь! — кричит ему взбешённый Император. — Вы мне не нужны, Вы превратились в гнойную рану. Уезжайте во Францию! Я никого не удерживаю силой!

— Когда армия стоит перед лицом врага, — с достоинством отвечает Бертье — вице-коннетабль[78] не оставляет её. Он берет ружье и встаёт в солдатские ряды.

Маршал Ней появляется в разгар этой бури, чтобы, в свою очередь, пожаловаться на дождь, превратившийся в потоп, в результате чего орудия тонут в грязи, пехотинцы выбиваются из сил. Поэтому, — советует он, — не следует настаивать на дальнейшем продвижении его армейского корпуса, состав которого от 40 000 солдат в начале похода сократился до 11000. Бертье предчувствует новую вспышку гнева, но ошибается. Не перебивая, Наполеон выслушивает Нея и спокойно заявляет: «Хорошо. Если дождь не прекратится до вечера, мы вернёмся в Смоленск».{282} Только Ней мог заставить его прислушаться к голосу разума, но тем не менее Великая армия не отступила. Следующий день выдался солнечным, дождь прекратился, как будто небо подчинялось строгим приказам Императора. Послушное солнце будет освещать столь желанное сражение — Бородинскую битву которую Наполеон назовёт битвой на Москве-реке. Такое название поразит воображение современников, а наш главный герой своей шпагой заслужит титул князя Москворецкого.

7 сентября 1812 года, 5 часов утра. Офицер Нея, не скрывая радости, сообщает Императору, что русские не воспользовались темнотой для отступления, что они стоят прямо перед войсками маршала. Император надевает знаменитый серый сюртук и провозглашает:

— Наконец они в наших руках! Мы откроем ворота Москвы! Это начало борьбы двух гигантов: 125 000 «французов» против 120 000—135 000 русских.

Накануне в окружении своих военачальников Наполеон тщательно изучал в подзорную трубу, покоившуюся на плече Мюрата, равнину с возвышавшимися округлыми лесистыми холмами и крутыми оврагами. На равнине дугой расположились войска Кутузова. Предстояло овладеть двумя сильными укреплениями, защищенными артиллерией. Это Три Флеши и Большой Редут. Император бросает на Нея испытующий взгляд, один из тех, что позволяет мгновенно принять окончательное решение. Это произошло в тот момент, когда Ней рискнул возразить генералу Компану, который предлагал атаковать Три Флеши со стороны леса, чтобы уберечь солдат от обстрела.

— Идти через лес не имеет смысла! — с презрением бросил маршал Ней, но Компан уже успел убедить главнокомандующего. Ней понял, что его мнение услышано, лишь после того как Император отверг и предложение Даву атаковать русских с тыла.

Само собой, последнее слово осталось за Наполеоном. Дав всем высказаться, он решил: Евгений, пасынок Императора, встанет слева и образует ось, вокруг которой будет двигаться армия. Он обманно обозначит направление главной атаки на основные силы неприятеля в Бородино, а в это время в центре Даву и Ней постараются захватить Три Флеши и затем обрушиться на Большой Редут. Поляки Понятовского прикроют правый фланг маршалов и выступят против левого крыла русских. Задача дивизий Фриана и Клапареда — помогать при возможных сбоях в ходе этих операций или принимать меры в случае непредвиденных осложнений.

На войне собственные обиды уходят на второй план под давлением событий. Достаточно было взглянуть на Нея и Даву перед портретом Римского короля работы Жерара, установленного на кресле у входа в палатку Императора, чтобы убедиться в их глубоком волнении при виде Орлёнка в колыбели. Не приходилось сомневаться, что завтра на поле боя они превзойдут сами себя.

— Не сомневайтесь, господа, — обратился к ним Наполеон, — если бы сыну было хотя бы пятнадцать лет, собравшиеся герои видели бы его здесь не на картине, а во плоти.

7 сентября, в 6 часов утра, когда первые лучи солнца рассеивали утреннюю дымку, — Императору хотелось увидеть такой же свет, как и при Аустерлице, — выстрел пушки Императорской гвардии возвестил о начале «Бородинской бойни». Обе стороны открыли беспощадный огонь, полки двигались сомкнутым строем, солдаты падали целыми шеренгами, будто один упавший увлекал за собой шедших рядом товарищей. Бессознательно дерзкий, Ней провожал каждую просвистевшую пулю, каждое пролетающее ядро восклицанием:

— Летите, шельмы!

Маршал гордо идёт на врага во главе колонны, в которую входят дивизии Ледрю и Разу, а также вюртембержцы. Он идёт впереди, чтобы обеспечить быстрые и скоординированные действия этих частей, которые должны занять пространство между деревней Семёновское и главной батареей, где находится левое крыло Барклая-де-Толли.

С самого начала маршал Ней нарушает полученные инструкции. Он должен был образовать центр линии между 1-ми 4-м корпусами, но не может не среагировать на ожесточенный огонь справа, где топтались на месте дивизии Дессэ и Компана, потерявшие своих командиров. Он бросается туда с дивизией Ледрю, вмешательство Нея оказывается эффективным, но, возможно, не таким уж необходимым. Более того, эти действия позволили князю Багратиону несколько часов удерживать свой опорный пункт Семёновское, который Ней должен был взять как можно быстрее.

Пока принц Евгений выполняет отвлекающий маневр на левом фланге, Даву, а затем и Ней, поддержанные Мюратом, атакуют Три Флеши, причём с таким напором и страстью, что Багратион, настоящий рыцарь, приветствует врага возгласом:

— Браво, господа! Это великолепно!

Казалось, что Ней обрёл крылья. Он без оглядки бросается в бой, совсем как молодой капитан гренадеров, который хотя и может быть остановлен противником, но никогда не будет обескуражен сложностью и масштабом боевой задачи.

Чтобы выбить русских из редутов, которые они геройски защищали, пришлось восемь раз ходить на штурм. Взятие редутов стоило дорого. В кровавом бою Ней ведёт своих людей вперёд с театральной смелостью и такой уверенностью, что его можно сравнить с рыцарем былых времён. В пылу сражения его почти красные волосы сверкают, как расплавленная медь, а вокруг — снаряды, несущие смерть каждому, кто поднимет голову. Крови пролито столько, что образуются красные ручейки, но маршал кажется заговоренным. Ядро попадает в Брейля, адъютанта, находившегося рядом, а Ней не задет. «Огненный взгляд, раздутые ноздри» — так описывает маршала Луи Плана де Ла Фэ. Голосом и жестом он зовёт людей вперёд. Солдаты смыкают ряды, вставая на место павших. В какие-то моменты герои в тревоге оглядываются: маршал исчезает в клубах густого дыма, но вот он во весь рост, спокойный и уверенный, с саблей в руке, снова на виду. Он действует на них гипнотически и снова посылает вперёд в интервалах между залпами русских пушек. К полудню над полем боя разносятся крики радости. Звучит странный неизвестный язык, как будто все голоса Европы слились, чтобы объявить миру о взятии Трех Флешей.

Сражение не закончено, поэтому Наполеон отказывается от завтрака, предложенного ему камергером. В отличие от Императора, Ней воспользовался затишьем, чтобы поесть. Через несколько минут стол был накрыт: прямо на земле раскинута большая шерстяная скатерть, уставленная снедью, способной вызвать зависть. В полевых условиях такую роскошь мог себе позволить только маршал: масло, сыр, и даже ликёр.

— Угощайтесь, — обращается Ней к своему осчастливленному окружению.

Через несколько минут звучит: «По коням!» Но этих минут хватило, чтобы изголодавшиеся офицеры уничтожили всю маршальскую провизию.

Нею предстоит захватить высоту, на которой раскинулось Семёновское, ключевая точка позиции русских, а дальше — обеспечить решительное продвижение по равнине до лесной опушки, где противник разместил опасные артиллерийские резервы. Не проходит и четверти часа без того, чтобы один из генералов Наполеона не был ранен или убит. Мы видим, как всадники везут на растянутой шинели смертельно раненного Монбрена. Создаётся впечатление, что всей линией командует один Ней. Здесь сердце битвы! Французы и русские, понимая важность этого участка, бьются со звериным ожесточением. Маршал требует подкрепления, но Наполеон упорно отказывается ввести в дело гвардию. Как рассказывает Сегюр, в конце концов Ней взрывается:

— Что Император делает в тылу? Там он не дождётся успеха, а только может попасть под обходной маневр. Если он сам больше не воюет, если он больше не генерал, а только император, пусть возвращается в Тюильри, а нам позволит быть его генералами!

Гурго подвергает сомнению столь резкие слова. Они имели бы фатальные последствия для маршала, если бы действительно были произнесены.

Ней и Мюрат, поддержанные солдатами Фриана, отбросили русских в лощину в направлении Семёновского. С помощью вице-короля Евгения и убитого во время последнего штурма генерала Огюста де Коленкура, брата императорского обер-шталмейстера, они отогнали врага от Большого Редута, внутри которого обнаружили горы трупов, среди мёртвых оставались и громко стонущие раненые. Ней и Мюрат разделили задачи. Первый должен был прорвать левый фланг противника, чтобы тот начал отступать, а второй — завершить этот маневр, предприняв решающую атаку. После всех действий, совершенных без малейшей передышки, солдаты и офицеры от усталости теряли способность соображать. Командиры делали нечеловеческие усилия, чтобы поднимать людей в атаку под невиданным доселе огнём и градом железа и свинца. Поредевший под ожесточённым обстрелом вражеских орудий корпус Нея оказался неспособным атаковать отступающих русских.

— Русские погибают, как бесчувственные существа, — вздыхает Наполеон, — но это не приближает нас к победе.

До конца сражения Император не откликался на умоляющие просьбы Нея и других маршалов ввести в бой Гвардию, чтобы добиться столь желанной решающей победы. Генерал Ледрю дез Эссар утверждает, что слышал, как Ней сварливо говорил Бертье:

— Почему бы ему не явиться к нам? Если бы Гвардия встала на моём правом фланге, им бы даже не пришлось ни разу выстрелить из своих пушек, я сразу смог бы двигаться вперёд, и в тот же момент сражение было бы выиграно!

На рассвете было трудно сказать, в чью сторону склоняются весы победы. Когда стемнело, над полем, столь шумным минувшим утром, повисла мёртвая тишина. И в этой тишине невозможно было понять, кто победил. Отступление русских — это не разгром.{283}

На другой день после побоища — Наполеон потерял 30 000 человек, Кутузов — 50 000 — Ней идёт по вспаханному ядрами полю боя. Он внимательно смотрит на убитых, раненых, на изуродованные останки. Небо хмурое, будто в трауре, покалывает неожиданный мороз. Загоревший маршал весь в пыли, хлопает руками, греется у большого костра, разведённого у палатки Императора. Сам Император сильно простужен, настолько, что говорит с трудом. Для вождя Великой Армии это — серьёзная проблема. Ожидая приглашения в палатку, Ней перебрасывается несколькими словами с Мюратом.

— День был жаркий, — говорит король Неаполитанский, — что касается артиллерии, то я ничего подобного никогда не видел. Под Эйлау было не меньше пушек, но там стреляли ядрами. Вчера же войска сошлись так близко, что почти всё время стрельба велась картечью.

— Однако, яйца ещё не на сковороде, — продолжает Ней, — потери врага огромны, дух, должно быть, подорван. Нужно воспользоваться победой и начать преследование.

Мюрат перебивает Нея:

— Тем не менее отступление русских было организованным.

— После того, что произошло, мне это трудно представить. Здесь разговор двух героев Бородино прерывается, Нея приглашают к Наполеону.{284}

Если генералу Нею не довелось вместе с Бонапартом войти в Каир, то Москву он завоевал вместе с Императором. Нет сомнений, что никто не прислушался к предсказанию Кутузова:

— Наполеон — это поток, который пока мы не можем остановить, но Москва, как губка, впитает и поглотит его.

Увидев вдали золотые купола московских колоколен, Ней издал радостный возглас. Издали город казался прекрасным видением. Намного позже этого крика, выражающего радость победителя, маршал Ней будет сторонником отступления, драматического исхода из Москвы, который станет самым ярким событием всей его жизни. Нам известно, чего Наполеону стоил уход из сожжённой и разграбленной Москвы, слишком поздний выход на Смоленскую дорогу, отступление, оказавшееся ловушкой. Нам известно, во что обошлись Императору надежды, питаемые воспоминаниями о Тильзите, напрасные ожидания примирения с царём Александром. Во время военных советов в Кремле аргументация маршалов становилась всё убедительнее: нельзя зимовать на пепелище, огромные трудности снабжения, пагубное влияние бездействия на дисциплину. Император открыто объявил Нею свое мнение:

— Пребывание в Москве с её руинами, но и с её оставшимися ресурсами предпочтительнее, чем ещё где бы то ни было в России. Мира можно добиться только отсюда. Впрочем, и погода стоит замечательная. Мы заблуждались насчёт климата. Осень в Москве приятнее, чем в Фонтенбло.

— Не следует строить иллюзий относительно погоды, сир — возразил Коленкур. — Зима наступит неожиданно, и нетрудно представить, в каком состоянии окажется армия.

Утром 18 октября в Кремле Наполеон, на большой площади, окружённой деревьями, проводит смотр трех дивизий 3-го корпуса: дивизий Ледрю, Разу и Маршана, в строю которых осталось всего 12 000 человек. 14 000 солдат Нея находятся в госпиталях.[79] Маршал испытывает гордость за своих полковников, которые, соревнуясь друг с другом, изо всех сил стараются представить свои полки в лучшем виде, несмотря на тяжёлые потери в течение июня. Неожиданно вдали слышится орудийный залп. Молодой Беранже, адъютант Мюрата, подлетает галопом с известиями о бое при Винково. Войска Кутузова неожиданно атаковали короля Неаполитанского. Император побледнел, наскоро завершил смотр и негромко заявил Нею:

— Мы уходим!

Понимая, что надо уходить от Москвы на юг, пока казаки не перерезали дорогу, Наполеон засыпает маршалов инструкциями, «в нём пробудилась энергия прежних лет». 19 октября Великая армия уходит в белую метель.{285}

Первые признаки краха маршал Ней старается объяснить исключительно некомпетентностью Даву, которому доверено командование арьергардом — по сути, щитом отступающих наполеоновских сил.

Лысый, близорукий, небольшого роста, немного сутулый маршал Даву, герцог Ауэрштедтский, князь Экмюльский, имел далеко не героическую внешность. Без очков он не различал предметы на расстоянии ста шагов, но его глубокое и всеобъемлющее военное мышление было бы просто неприлично сравнивать со скромным потенциалом Нея. Когда же представлялась возможность навредить этому блестящему военачальнику, Ней был далеко не последним, сообщая Императору о том, насколько его поразил «беспорядок» в 1 -м корпусе, о «печальном примере, отравляющем моральный дух солдат».{286} В начале кампании герцог Эльхингенский испытывал ревность, глядя на блестящие, самые дисциплинированные полки своего учёного конкурента, которые впору было сравнивать с частями гвардии. Сейчас же это был самый потрёпанный корпус. Даву принимает упрёки, поясняя при этом, что его измученные колонны идут вперемешку с отставшими солдатами из других корпусов Великой армии. У этих несчастных уже нет ни оружия, ни провианта. Наполеон оказался перед выбором: либо запретить подобные разговоры, либо признать свои ошибки. Он пытается убедить себя, что Даву виновен в том, что при каждом нападении казаков замедляет продвижение Понятовского и Евгения, что Даву не обладает талантами Нея, который воодушевляет солдат самим фактом своего присутствия и никогда не признаёт себя побеждённым. Мюрат и Бертье тоже в один голос поносят князя Экмюльского. Наконец в войсках распространяется хорошая новость: Ней сменит Даву во главе арьергарда, 3-й корпус придёт на смену 1-му. Во время официального объявления приказа Нею объясняют, что его действия будут поддержаны Даву. Ней сухо отвечает:

— О, мы хорошо знаем, как он поддерживает.{287} 3 ноября Ней вместе с Евгением и Даву разрабатывает план действий против авангарда Милорадовича, этого русского Мюрата, который перерезал им дорогу. Лишь в два часа пополудни три военачальника соблаговолили согласовать свои действия. Как и в сражении при Валутиной горе, чувствуется отсутствие Наполеона. В сражении под Вязьмой войскам опять не хватит объединяющего порыва, хотя врагу и не удастся окончательно остановить их. Создаётся впечатление, что Император больше занят размышлениями о грядущем, а не происходящими событиями. Существует мнение, что Даву мог бы избежать русской засады, если бы попытался обойти Вязьму, но он считал, что войска слишком устали. В стычках 3 ноября все заметили как дряхлость и плохое состояние Даву, так и несгибаемое упорство Нея. «Он произвёл на меня неизгладимое впечатление, — свидетельствует генерал Гриуа. — Король Неаполитанский тоже был прекрасен как никогда среди пылающих огней». Солдаты Евгения с удовлетворением сообщают, что Нею со своими дивизиями удалось быстро укрепить Вязьму и что он прикрыл отход Даву, задержав кирасиров Уварова. Но мало кто отдаёт должное Компа-ну, храброму генералу из корпуса Даву который самоотверженно сражался со свирепыми казаками. Может быть, Компан вспомнит об этом через три года, голосуя за смертную казнь Нея.{288}

Теперь, когда Даву впал в немилость, маршалу Нею, замыкающему отход Великой армии, выпал шанс доказать, что он может справиться лучше. Войска идут по дороге, уже знакомой Нею, по ней он проходил во время наступления. А теперь их вынудил идти здесь «старый лис» Кутузов. Ней должен смириться с тем, что Наполеон больше не играет роль нападающего. Краснолицый, полный энергии в любой ситуации, Ней чрезвычайно деятелен. Ему приходится бороться с теми же трудностями, с которыми сталкивался князь Экмюльский, но теперь появился новый враг: «объявилась» русская зима. Они в белой пустыне. Снежные вихри заставляют каменеть лица солдат, их губы смерзаются, носы леденеют. Идущие впереди корпуса разбирают всё на своем пути, людям Нея остаются лишь холод и голод. Единственная пища — конина, от которой многие погибнут в страшных мучениях.

Маршалу Нею хватило 48 часов, чтобы, в свою очередь, принять аргументы Даву, которые он совсем недавно высокомерно отвергал. «Что касается 3-го корпуса, то с 4 ноября его отход происходит достаточно организованно, насколько это возможно, — пишет он Наполеону. — На дороге было по меньшей мере 4000 солдат из разных полков Великой армии, которых уже невозможно заставить идти вместе. Эти обстоятельства ставят офицера, руководящего арьергардом, в трудные условия, тем более что при первом же появлении врага эти отставшие солдаты бегут, внося беспорядок в колонны».{289} Оскорбительное «Сир, у Вас больше нет армии!» звенит в ушах Императора. Это донесение произвело сильное впечатление на Наполеона, ожидавшего вестей от своего «Баярда». Ведь его деморализующие донесения достигли крещендо: общая дезорганизация армейских корпусов, офицеры, вне зависимости от званий, действуют наугад, численность личного состава достигла минимума, лошади падают на льду приходится бросать пушки из-за нехватки упряжек. Безутешная картина! Наполеон резко обрывает адъютанта маршала Нея полковника д’Альбиньяка, явившегося с длинным списком бед и трудностей.

— Полковник, мне не нужны подробности!

Император просит передать Нею приказ «продержаться несколько дней, чтобы дать возможность армии пробыть какое-то время в Смоленске, чтобы поесть, отдохнуть и реорганизоваться».{290}

Несмотря на свою волю и решительность, маршал далеко не свободен в своих действиях. Он должен считаться с безудержным желанием своих офицеров и солдат не отрываться от основных сил и побыстрее добраться до Смоленска. Ней пытается закрепиться на речке Осьме, затем в Дорогобуже, потом на Днепре, но каждый раз ему нужно прикладывать все силы, чтобы заставить своих людей отбиваться от постоянных казачьих налётов, поэтому он вынужден ускорить отход, выбирая меньшее из двух зол, то есть «предпочитая идти вместе с войсками, которыми командует он, чем идти вместе с ними под их командой».{291}

Маршал нисколько не утратил своей отваги, напротив, трудности лишь увеличивают её. «Вам не предлагают просто умереть, — бросает Ней в лицо бегущему солдату, — но героическая смерть слишком прекрасна, чтобы избегать её». Его силуэт гордо вырисовывается на фоне снега, среди белых елей, замёрзших трупов и разбросанных остатков амуниции и снаряжения. На маршале тёплый светло-коричневый редингот польского покроя с золотыми галунами, опушенный чёрным мехом. Ней настолько приближается к врагу, что потом обнаружит в толще своей одежды две застрявшие пули, которые не причинили ему никакого вреда. Он непрерывно отбивается от русских, но, несмотря на всё упорство, 3-й корпус отступает быстрее, чем он надеялся. Не жалея ни себя, ни других, он проезжает мимо брошенных в агонии солдат, которым ничем не может помочь. По колено в снегу он мечет громы и молнии и тормошит поникших. Ней не старается защищать генералов, которые иногда недостойны своего энергичного маршала. Случаются драки из-за куска конины или полена для костра. Так, генерал Ледрю дез Эссар вступил в конфликт с сержантом гренадеров Ложеа из-за ничтожной тележки с «бесценным сокровищем» — хлебом и тушкой индюка! Окружённый такими же голодными, как и он, генерал вынужден отпустить добычу, обзывая солдат ничтожными мародёрами. Вечером, чтобы успокоить генерала, ему передают кусок птицы, которого едва бы хватило чтобы поесть.{292} Вспоминая огромные лишения этого отступления, генерал Маршан, несчастная вюртембергская дивизия которого была полностью уничтожена, пишет: «Маршал Ней был верен надежде, иначе он не мог бы непрерывно творить чудеса. Этот выдающийся человек выглядел гигантом, в то время как многие другие высокопоставленные персоны превратилось в карликов».{293}

В Смоленске Наполеон останавливается в прекрасном доме на Новой площади. Подвиги Нея остаются его единственным утешением. Эпитеты в превосходной степени сыплются на голову маршала: «Какой человек!… Какой солдат!… Какой герой!…»{294} Наполеон осыпает Нея похвалами, но тут же хмурится: приходится возвращаться к позорному делу Мале, слухи о котором уже докатываются до Императора. Достаточно было какому-то заговорщику в Париже заявить: «Наполеон погиб в России», — как все выражают готовность служить новому режиму. Никто не вспомнил об Орлёнке, который должен был наследовать Орлу. Безусловно, в раскрытом заговоре это самое огорчительное. Заговорщики разоблачены, но стало ясно, насколько шатки основы Империи. Плохие новости идут одна за другой: русские взяли Полоцк и Витебск, они идут на Минск, чтобы отрезать отход к Березине. Взгляд и выражение лица Наполеона красноречиво выражают его разочарование, когда он узнаёт, что командование одной из бригад дивизии Барагэ д Илье сдалось врагу.[80] Эта капитуляция напоминает ему позор Байлена.

Только Ней не разочаровывает. Со своими замерзающими людьми он десять дней подряд бьётся с неприятелем, отходя от Вязьмы к Смоленску. Кажется, Император надеется на чудо, на внезапное потепление, которое остановило бы разрушение армии. Мороз -26°. С посохом в руке Император продолжает путь по белой безмолвной пустыне. Он движется в направлении к Вильно через Оршу, значит, придётся переходить Березину.

15 ноября маршал Ней и уцелевшие остатки частей 3-го корпуса добираются до Смоленска. Перед ними открывается картина разорения и нищеты. «Скелеты лошадей, без единого куска мяса, разбросанные повсюду, — красноречивое свидетельство голода». Ней несправедливо обвиняет Даву в том, что во время обороны подступов к городу он разграбил все склады. Отношения между маршалами по-прежнему плохие, в то время как обстановка требует координации их действий. 17-го числа Ней покидает Смоленск, теперь его войска усилены дивизией Рикара, что увеличивает численность 3-го корпуса до 6000. Ушедший вперёд маршал Даву сообщает, что дорога на Красное перерезана врагом. Любезный, как всегда, Ней даёт понять князю Экмюльскому, что если он боится, то ему, герцогу Эльхингенскому, казаки нипочем и он пройдёт через кордоны казаков всего мира. В Красном события разворачиваются быстро: Наполеон задерживает охватывающее движение Кутузова, встаёт перед Евгением и встречает Даву, который потерял весь свой обоз вместе с маршальским жезлом. А Ней? В соответствии с приказом Императора он покинул Смоленск на день позже. Вина за это лежит исключительно на Наполеоне. Для чего было нужно эшелонировать слабые корпуса? Коленкур подчёркивает, что, когда речь шла об отступлении, Наполеон всякий раз терял решительность. Даву будет несправедливо обвинён в том, что не дождался соратника в Красном. Никто не желал задерживаться без причины, когда вокруг русские войска. Сам Император, его гвардия, принц Евгений, маршалы — все спешили быстрее добраться до западной дороги, ведущей на Ляды и Оршу. Ну, а Ней? Считая себя неуязвимым — впрочем, так он и выглядел, — маршал не ускорил движение. Теперь он был отрезан от остальной армии, оставшись лицом к лицу с опасностью, которая связана с самыми героическими событиями его карьеры.

Видимо, речь идёт о подсознательном ощущении: в силу своей энергии Ней полагал, что может прорвать русское окружение, которое вырисовывалось всё яснее.

18 ноября, после полудня, маршал Ней стоял перед лощиной возле села Красного. Проход был закрыт неприятелем. 40 000 русских поджидали 6000 французов. Мощная артиллерия генерала Милорадовича, скрытая туманом, подпустила авангард Нея поближе, чтобы стрелять точнее. По лицу маршала видно, что он нервничает, причём не столько из подавляющего численного превосходства противника, сколько из опасения, что Даву постарается обрести новую славу за счёт его, Нея, людей.[81] Но и те и другие будут проливать кровь в геройской штыковой атаке, и те и другие будут погибать. И дивизия Рикара, и 18-й полк, ведомый Пелльпором, и полк Фезансака, истреблённый за четверть часа.[82] Каждый пушечный выстрел выкашивает ряды целиком, и единственный шаг вперёд делает гибель неизбежной. Тем не менее продвижение не замедлилось, благодаря неистовому порыву Нея, который передаётся его людям и приводит в восхищение русских. Солдаты смотрят на молчаливого и сосредоточенного маршала, ожидая его решения идти на верную смерть, но вдруг он приказывает отступить на Смоленскую дорогу. Ней понимает бесполезность новой атаки стены врагов, вставшей перед ними. Войска бросают пушки и сундуки, из которых сыплются драгоценности и дорогие ткани — московская добыча стала похоронной декорацией 3-го корпуса.

День клонится к закату, Милорадович трижды предлагает Нею капитулировать. «Маршалы Империи не сдаются», — неизменно получает он гордый ответ. «Мы будем биться до последнего, — объявляет Ней своим солдатам. — При мне мои пистолеты, если я не паду среди вас, я всё же лишу русских славы и удовольствия захватить меня в плен».

В это время Кутузов ужинает с полковником Лёвенштерном, который прибыл с донесением об успехе под Красным. При смене блюд «русский Кунктатор» просит ещё и ещё раз повторить, что речь идёт именно о маршале Нее. Такая добыча возбуждает аппетит. Радость отражается на лице Кутузова, когда его заверяют, что Ней и его солдаты ближайшую ночь обязательно проведут в русской тюрьме. Капитуляция маршала неизбежна, Наполеон бросил его. Пленение маршала — вопрос нескольких часов.{295}

Солдаты и офицеры 3-го корпуса внимательно смотрят на маршала, никто не отваживается заговорить с ним. Наконец Ней сам нарушает тяжёлую тишину:

— Мы в трудном положении, — вздыхает он.

— Что вы намерены предпринять? — спрашивает кто-то из штабных.

— Перейти Днепр.

— Вы знаете дорогу?

— Найдём.

— А если река не замёрзла?

— Замёрзнет.

В этой часто описываемой сцене суть славы Храбрейшего из храбрых, но всё же в ней есть определённая несправедливость. Здесь появляется личность, забытая Историей: Жан-Жак Пеле, полковник 48-го линейного полка дивизии Рикара. Есть основания считать, что именно он посоветовал Нею перейти замёрзший Днепр, чтобы уйти от преследующих русских. «Решив идти на Могилёв, маршал твердо держался этого маршрута, — сообщает Пеле. — Я ясно и убеждённо изложил свою позицию, мы долго спорили, и наконец я убедил его. Это был самый прекрасный момент в моей жизни, <…> и я никогда при жизни несчастного маршала не скрывал этот эпизод, мне хотелось, чтобы моя роль и участие в нем были признаны».[83]

Все свидетели, включая Пеле, утверждают, что опасность придавала Нею сил и что он, приняв решение, никогда не сомневался в успехе. «Те, кто был знаком с ним, — пишет полковник Серюзье, — знают, что во всей французской армии не было другого человека, менее склонного терять голову».

18 ноября, относительно светлой из-за выпавшего снега ночью, Ней решительным шагом пошёл во главе горстки людей, ещё способных держать оружие и передвигаться. Они шли через еловый лес по тропинке, обнаруженной польским майором Пребендовским. Тропинка должна была вывести на берег Днепра. Пребендовский заранее обозначил путь сабельными зарубками на деревьях. По сути, забава для странника, но в данном случае забава, не лишённая опасности, потому что следовало во чтобы то ни стало скрыть движение от противника. Чтобы создать впечатление, будто они остановились на ночь, хитрец Ней разводит около брошенной деревни большие костры. А вот и Днепр! От волнения пересыхает в горле — это момент истины. Слава Богу, кажется в некоторых местах лёд довольно прочный, чтобы выдержать человека. Ней сразу же приказывает бросить артиллерию, повозки и все остатки имущества. Те три часа, которые понадобились, чтобы подтянулись отставшие солдаты, маршал спокойно проспал на берегу реки, закутавшись в свой плащ. В полночь начинается опасный переход. Под личным наблюдением Нея люди и несколько лошадей цепочкой ступают на льдины. Ней старается избежать перегруза льдин, которые используют как лодки. Маршал удваивает предосторожности, ещё больше растягивая людей. «Переходить по очереди!» — повторяет он приказ, В то время как последние поторапливают первых. Раздаётся зловещий треск, и несколько несчастных — среди них и генерал Фрейтаг — проваливаются в воду. Своим спасением генерал обязан быстроте, с которой Ней саблей срубает ветвь вербы и протягивает ему. В темноте Ней различает в воде какое-то движение. Это офицер по фамилии Брикевиль, он свалился со льдины и из-за серьёзной раны на ноге не может выкарабкаться. Ней вылавливает его в последний момент. Другим повезло меньше; слышатся пронзительные крики, сдавленные стоны, потом наступает страшная тишина. Смерть заставила несчастных замолчать. При приближении к правому берегу Днепра беды не заканчиваются. Теперь приходится штыками вырубать мёрзлую землю, чтобы солдаты и лошади могли вскарабкаться на берег.

Перейдя Днепр, чудом спасшиеся солдаты уходят в еловый и берёзовый лес, но уже вскоре казаки возобновляют преследование. Доверие, которое Ней внушает своим пехотинцам, не позволяет им разбежаться в разные стороны под огнём противника и погибнуть. После того как маршал, сверкая глазами, заявил: «Здесь мы должны подороже продать наши жизни!» — они делят поровну патроны, оставшиеся после ловушки под Красным, и вновь пускаются в путь. За два дня и две ночи Ней проходит двадцать лье.{296}

Не имея известий о судьбе 3-го корпуса, отступающая армия — от солдата до Императора — приходит к единому мнению: «Если невозможное возможно, то Ней нас догонит! С таким командиром настоящие пехотинцы, пожертвовавшие артиллерией, способны на любые подвиги». На картах все пытаются найти дорогу, по которой Ней мог бы пойти, его имя Наполеон упоминает во всех разговорах. Император недоволен своими помощниками. Окружение слышит его бурчание: «Бутафорские короли! Ни энергии, ни храбрости, ни воли! Как я заблуждался на их счёт! Кому я доверился? Бедняга Ней, с кем вместе я заставлял его сражаться!»{297}

Ранним утром 19 ноября русские, выйдя на пустынный берег Днепра, не верят своим глазам. Ней выскользнул из их рук. Сентиментальный Пеле прибегает к библейским образам: «Кажется, что чудо Красного моря повторилось: сразу же после нашего перехода застывшая было река потекла вновь. Наверное, поэтому фараон Кутузов не посмел преследовать нас». Сама собой напрашивается параллель Ней — Моисей…

Орша, 21 ноября, 4 часа утра. На положенный оклик: «Стой! Кто идёт?» слышится ответ «Франция!», и маршал Ней падает в объятия принца Евгения, высланного ему навстречу. Сын Жозефины горячо выражает свое восхищение героическим переходом. Это нисколько не уменьшает гнев Нея по отношению к Даву, который, по его мнению, действовал предательски. Но вот упрёки позади, и Ней замечает шутливо: «У тех, кто выдержал это отступление, мужские причиндалы прикручены стальной проволокой».{298} Грубоватая солдатская шутка обойдёт всю армию.

Во время ужина Наполеона в Барани, в обществе Бертье и Раппа, Гурго сообщает Императору о том, что в Орше появился Ней, живой и невредимый, с ним тысяча солдат и от четырёх до пяти тысяч отставших разных полков и беженцев из Москвы, которые обрели спасение в их каре. Опьянев от радости, Наполеон двумя руками схватил Гурго и, встряхивая его изо всех сил, переспрашивал: «Неужели, правда? Значит, я спас моих орлов!» На другой день он встречает героя следующими словами: «Я Вас уже не ждал». Представляется, что именно тогда он решил присвоить Нею почётный титул князя Москворецкого. До этого момента только двое из маршалов носили княжеские титулы, присвоенные в честь военных побед — Массена и Даву.

И Великая армия — если её ещё можно так называть — в молчании продолжает поход. Три четверти генералов не имеют лошадей. Солдаты разных полков, кавалеристы, пехотинцы всех национальностей, закутанные в тряпки, идут вперемешку, волоча обмороженные ноги: Мюрат держится справа от Императора, Евгений — слева. За ними следуют Бертье, Мортье, Лефевр и Ней, с ярко-рыжей бородой, закрывающей пол-лица. Скелетоподобные остатки наполеоновской армии движутся к болотам Березины.

25 ноября отступающие достигли реки, название которой стало таким известным. Илистое русло, делящееся на несколько рукавов, покрыто льдом. Ней не может оторвать взгляд от русского лагеря, раскинувшегося на противоположном берегу. Войска противника, насколько хватает глаз, заполнили леса и болота. Увиденное заставляет маршала признаться Раппу по-немецки, чтобы Император не понял: «Наше положение безнадёжно. Если Наполеон сегодня выберется отсюда, то он дьявол во плоти». И вдруг — чудо! Ней не верит своим глазам: костры неприятеля гаснут. Маршал хватает подзорную трубу и успевает увидеть, как последние отряды неприятеля исчезают в лесу, направляясь на юг. Он спешит сообщить невероятную новость Императору.

— Сир, враг оставил позиции.

Наполеон не может поверить, пока лично в этом не удостоверится.

— Господа, — обращается он к Нею, Мюрату, Удино и Раппу, — я обманул адмирала (Наполеон не может выговорить «Чичагов», поэтому называет его по званию), я обозначил ложную атаку, и он мне поверил. Русские идут на Борисов.{299}

Отдаётся приказ перейти Березину, оба берега которой, несмотря на ошибку Чичагова, защищены артиллерией. Возле мостов возвышаются груды трупов, останки раздавленных или павших под вражеским огнём людей и лошадей. Удино ранен уже второй раз в этом году. Ней заменяет его во главе авангарда и на большой лесной дороге, что ведёт в Большой Стахов, догоняет Мортье. По этой дороге должна отступать Великая армия. Ней по своему обыкновению смело появляется в самых опасных местах, Мортье, не желая отставать, держится рядом. Генералы Делаборд, Роге, Бертезен, Тиндаль и группа других высших офицеров подражают маршалам. Они тут же становятся мишенью для русских. Мишень крупная, но никто не задет. Барон Бургуэн, участник эпизода, находившийся как раз позади Нея, утешает себя тем, что если бы был убит тем же ядром, что и маршал, то его бы посмертно упомянули в «Бюллетене Великой армии»{300}.

У Нея есть все основания быть довольным действиями солдат, которым в течение нескольких часов удаётся удерживать войска Чичагова на достаточном расстоянии. Наполеон взбодрился: подобное сопротивление позволит основным силам перебраться на западный берег Березины. Перед решающими испытаниями горечь отступления несколько смягчена.

Разгром казался неотвратимым. Температура упала до -31°. Если солдат падал, товарищи разбирали его рваную одежду, не дожидаясь последнего вздоха несчастного. Снова Нею поручено командовать арьергардом армии, теперь армии призраков. На снежном фоне казаки появляются как чёрные точки, которые слишком быстро увеличиваются в размере. Ней задерживает их, сжигая за собой настилы, по которым только что его солдаты перешли болото. Чтобы спастись, бесстрашный Ней приказывает раздевать отстающих и бросать их на дороге. Таким образом, через сорок восемь часов он со 2-м и 3-м корпусами, которые уменьшились до 600 человек, догоняет Старую Гвардию. Измученный до предела Ней полагает, что маршал Виктор должен заменить его во главе арьергарда, но из-за отсутствия письменного приказа Императора, тот не соглашается. Нея охватывает бешеный приступ гнева, он приходит в себя, лишь получив вызов в Сморгонь.{301}

5 декабря, вечером, в половине восьмого, Ней узнает, что Наполеон отправляется в Париж. Свой отъезд повелитель обсуждает с маршалами. Только один из них считает, что, в силу политических причин и необходимости принятия мер для восстановления армии, Императору следует спешить. «Я поручаю командование королю Неаполитанскому», — заявляет Наполеон. При этом он уточняет, что далее Ней должен впереди частей отбыть в Вильно, чтобы заняться организацией толп отступающих, тех, кому посчастливится добраться живыми. В 10 часов Наполеон сердечно прощается со всеми присутствующими и в карете отправляется в путь, его сопровождает Коленкур.

Удручённый сложившейся ситуацией, Ней тем не менее не опускает руки. Из жалких остатков армии, почти сразу же брошенных Мюратом, он пытается составить что-то похожее на арьергард. «Ней» — единственное имя, которое ещё как-то мобилизует солдат противостоять налетающим казакам. В Вильно беспорядок достигает предела. Десять тысяч растерянных людей слоняются по городу. Звучат пушечные выстрелы противника, повсюду слышится «Казаки!» Баварский генерал фон Вреде прибегает к Нею.

— Разрешите сопроводить вас, господин маршал, на Ковенскую дорогу, у меня 60 всадников.

Обязанный сохранять достоинство, Ней подводит генерала кокну:

— Взгляните, генерал, на всех этих безоружных оборванцев, спешащих поскорее убежать. Неужели вы думаете, что маршал Империи может смешаться с этим сбродом?

— Но если вы не поторопитесь, то попадёте в плен.

— Нет, не беспокойтесь. Со мной 50 гренадеров, и все казаки мира не смогут выбить нас отсюда до завтрашнего утра, мы уйдём в 8 часов.{302}

Последний этап Русской кампании внёс свой вклад в легенду о Храбрейшем из храбрых: «Герой отступления Ней во главе малочисленного арьергарда, как простой солдат, с ружьём в руках защищает ковенский мост, он последним покинет эту негостеприимную землю».{303} Если поверить свидетельству полковника Ноэля, одного из немногих, кто старается сохранять объективность, описывая легендарного героя, то получается, что и в Ковно маршал оставался по-прежнему деятельным. Он крайне грубо обошёлся с офицером, который, паникуя перед приближающимся неприятелем, испортил орудия именно в тот момент, когда они были особенно необходимы. Если бы присутствовавшие не остановили маршала, он зарубил бы его.{304} Сам Ней также вспоминает момент ухода из Ковно: площадь была окружена неприятельской кавалерией, враг установил несколько батарей, чтобы «если не исключить возможность нашего отступления, то предельно его затруднить». Маршал приказал генералу Маршану с остатками частей 3-го корпуса и всеми, кого удастся собрать и кто ещё не бросил оружие, взять высоту, откуда русские уже начали стрелять картечью. Атака обошлась дорого, но позволила последнему каре укрыться на краю поля боя. Ней с болью смотрел на бегство целого батальона. Побежали все, кроме сержанта, фамилию которого Ней, к сожалению, не знал. Ней отмечает рвение каждого поимённо, и, наконец, после длительного сопротивления ему удаётся оторваться от казаков.{305} Пока жалкие остатки Великой Армии переходят Неман, трясясь от страха, «как стадо испуганной скотины». Ней отступает спокойно — об этом пишет Наполеону Мюрат, — хотя и без солдат, без штыков, с ним только несколько штабных и группа офицеров из разных частей.{306}

Вечером 15 декабря в Гумбиннене похудевший, измазанный землёй, с лицом, почерневшим от дыма, в разодранной одежде Ней предстаёт перед генералом Матье Дюма, который, кажется, не узнает его:

— А вот и я, — произносит маршал. Присутствующие по голосу понимают, кто перед ними. — Последнее оружие я утопил в Немане, а сюда добирался лесами.

Нея принимают с подчёркнутым уважением.{307}

Генералу Вреде героизм последнего сражения Нея в России представлялся бессмысленным: «Себя и своих солдат маршал подвергает напрасным испытаниям, которые лишь осложняют отступление».{308} Это единственные критические слова, выделяющиеся среди хора восхвалений. Пропаганда делает акцент на подвигах Нея, чтобы замаскировать масштаб катастрофы. Он возвращается в Париж князем Москворецким, его упоминают и приветствуют повсюду как «героя отступления». Итог страшной Русской кампании подводит Даву, которого Ней неоднократно критиковал: «Я не делаю комплиментов герцогу Эльхингенскому, наши отношения никогда не были достаточно дружескими для этого, но я испытал глубокое удовлетворение, узнав, что Император вознаградил его за мужество и талант полководца. Маршал действительно заслужил это».{309}

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ.

Народы против антихриста

Мои подчинённые становились слабыми, нерешительными, неумелыми и неловкими; они уже были не те, что в начале нашей Революции, не те, кто был рядом в славные моменты моей жизни.

Наполеон

Мальчик десяти лет склонился над листом бумаги. Он полностью поглощён письмом, сосредоточенно выводит букву за буквой. Он пишет отцу, которого уважает, как все дети, восхищающиеся родителями, но у него отец особый — он герой в глазах всех людей. «Дорогой папа, я знаю, что ты скоро уедешь на войну, но надеюсь, что письмо застанет тебя в Париже. Конечно, ты напишешь нам о своём здоровье, а я, если хочешь, напишу тебе ещё и туда, где ты будешь. Мы учимся и играем. Мы уже стреляли из лука, и я чуть не убил птичку, стрела упала рядом с ней. У нас есть сад, где мы будем работать, когда туда привезут хорошую землю. Клубника, выращенная в Кудро, очень вкусная, я бы хотел, чтобы ты её попробовал. Прощай, дорогой папа, целую тебя с любовью, от всего сердца. Алоиз[84] и Эжен тоже целуют тебя. Наполеон Ней».{310}

Маршалу Нею привычно это чувство досады: он не видит, как растут его дети, не может насладиться своим парижским особняком, своими землями. Ему слышатся укоры жены, в которых с каждой новой кампанией ощущается всё больше огорчения. Чувства Нея характерны и для других маршалов. Полные горечи, отрезвлённые поражениями, безмерно уставшие, поглощённые денежными заботами, они настаивают на отречении Императора. Сложившуюся ситуацию теперь называют «Отступничество в Фонтенбло»[85].

По возвращении из России Император откровенно восхищается Неем, который, кажется, занял в его сердце место Ланна. В его военных подвигах Наполеон видит непоколебимую преданность и поэтому проникается к Нею доверием, которое будет разрушено событиями 1814-го и 1815 годов, причём настолько, что уже на острове Святой Елены он скажет о маршале, что тот «порядочная каналья».

1 апреля 1813 года Ней официально становится князем Москворецким, он «избалован» императорскими дарами и милостями: владения в Вестфалии и Ганновере, в департаменте Тразимена, доходы от пошлин на Рейне и от Монте Наполеоне[86] в Милане. Всё вместе обеспечивало годовой доход в 500 000 франков, что добавлялось к 200 000, соответствующим титулу герцога Эльхингенского.{311} Эти доходы были скорее теоретическими. Если звания и титулы накапливались, то это вовсе не означало, что они превращались в желанную звонкую монету.

В октябре 1813 года Ней погружается в изучение счетов, приходящих от его нотариуса мэтра Батарди. Его разочарование пропорционально обещанному на бумаге состоянию. Батарди лаконично констатирует, что вестфальские доходы «не гарантированы», ганноверские крайне «скудны и к тому же не гарантированы», что выплаты, связанные с Почётным легионом, «не получены, но, без сомнения, будут получены». Вывод совершенно конкретный: «Легко понять, что без срочной помощи, как, например, получение недополученной прибыли в 200 000 франков, прилагающейся к княжескому званию за XIII [1813] год, невозможно оплатить все долги, не прибегая к заимствованиям».{312}

Причина всех этих бед — война, она топчет отдалённые владения маршала, как, например, польское имение в Селуни, которое в 1812 году принесёт всего лишь около 20 000 франков дохода, хотя это был необычайно урожайный год: «такого урожая не было уже сто лет». Делёз, управляющий маршала в этом имении, с горечью рассказывает о реквизициях, предпринимаемых войсками. С трудом ему удалось «когда силой, когда убеждением уберечь семенное зерно, необходимое пяти фермам, при этом сеять приходилось ночью».{313}

Жалованье также запаздывает. Ней вынужден взяться за перо, чтобы обратиться к военному министру, требуя положенные маршалу 10 000 франков ежемесячно. Вот уже пять месяцев, как он их не получал. Ней пишет: «Я не получил никаких сведений относительно этих денег, остаётся лишь заметить Вашему Превосходительству, что испытываю финансовые затруднения, о чем уже сообщал в предыдущем письме».{314} Манна, сыплющаяся с императорского неба, скудеет, за исключением непосредственных даров Императора, с просьбами о которых князь Москворецкий обращается всякий раз, когда речь заходит о срочных расходах. У Нея даже появилась привычка: сразу после получения предписания об отъезде он сообщал, что находится в трудном финансовом положении, и Наполеон сразу же выделял ему существенную сумму.{315}

Гордый своими привилегиями, Ней, конечно, не считал, что военная карьера обязывает к честности и бескорыстию. Возьмём, к примеру, его жадность, особенно выросшую с момента получения княжеского титула. Мы видим примеры просто неприличной мелочности.[87] Когда маршал Удино требует, чтобы Ней вернул ему тридцать лошадей, одолженных в России, последний холодно заявляет, что двадцать семь подохли и что заплатит он лишь 6400 франков за трёх, которые стоят в его конюшне. Герцог Реджио, не имевший ни малейшего желания дарить коней маршалу, к которому не испытьшал никакой симпатии, крайне раздражён таким ответом. «У меня нет другой возможности отомстить Вам, как рассказать о Вашем ответе всем, кто захочет услышать, — откликается Удино, — и я не постесняюсь это сделать».{316} У Нея сложились натянутые отношения с Бертье, Мюратом и Виктором, он в ссоре с Удино, Мармоном и Даву, смертельно ненавидит Сульта и Массену, при этом у него не хватает здравого смысла, чтобы побороть свое тщеславие. Слава туманит разум, и сквозь этот туман другие представляются ему расплывчатыми силуэтами. Он погружается в сумерки, всякое великодушие покинуло его. Не сам ли Наполеон стал причиной чёрной неблагодарности своего самого знаменитого маршала? Каждый согласится, что эгоцентричный повелитель признавал достоинства других только в соответствии со своими субъективными оценками. В конце концов он не добился того, чего так сильно желал получить: слепой, беззаветной преданности своих сеидов, которым, как ему казалось, он привил не привычку к раболепному поклонению, а искреннее чувство безграничной верности. Золото и титулы растлили маршала Нея, нисколько не укрепив его веру в Императора. Прямое следствие этой метаморфозы — голый расчёт, двигавший маршалом, чувства уже были ни при чём.

1813 год. На военном барабане Наполеон играет в кости, ставка — его трон. Если после впечатляющего отступления из России ничего ещё не потеряно, то в результате Французской кампании, на пороге которой он стоял, всё может измениться. 27 февраля 1813 года Фридрих-Вильгельм подписывает с русским царём секретный договор о союзе. Для Пруссии это столь ожидаемый реванш, освободительная война, официально объявленная 17 марта. Новость мгновенно распространяется и в университетах, и в казармах. «Немецкий народ, вперёд на священную войну!» — призывает поэт Кернер. К пруссакам присоединяются солдаты Александра, избежавшие гибели во время кампании 1812 года. Формируется армия в 120 000 человек, не считая сил Бернадота, который стал шведским наследным принцем и готов защищать интересы своего нового отечества. Все намерены ринуться в бой против Наполеона, колосса на глиняных ногах.

Очевидно, что Ней не слепо принимает участие в кампании 1813 года. Ему близки мысли Мюрата о том, что «лев мёртв» и было бы самонадеянно вязнуть в Германии. «Если мы постараемся удержаться по ту сторону Рейна, мы больше ничего не сможем сделать», — доверительно сообщает он одному голландскому генералу.{317} Незадолго до отъезда из Парижа Ней участвует в заседании неофициального совета в Тюильри, на котором рассматривается закон о регентстве. В тот день граф Моле отмечает, что министры, маршалы и придворные не угодничают, не раболепствуют, как прежде. Перемена настроений читается на их обеспокоенных лицах. Опасения Нея смягчатся только при виде 18-20-летних новобранцев. Если они любуются статью красавца маршала со вздёрнутым носом и живым взглядом, который кажется «чертовски уверенным», то маршал об этих юношах сказал следующее: «Славные дети, которые ничего не боятся, они не смотрят ни налево, ни направо, а только вперёд, они хотят только славы».{318} Между сражениями приходится совершать большие переходы, и именно здесь кроется главная трудность для этих детей. У них не те ноги, что у усатых ветеранов, в ходе кампании многие отстают от своих частей: «Необходимо сосредоточить войска и двигаться крупными силами, — пишет Бертье маршалу, — у нас в войсках молодёжь, а против нас враг с многочисленной кавалерией».

18 апреля Ней предлагает маршалу Бессьеру направиться со своей кавалерией в Эрфурт, куда он. Ней, уже прибыл накануне с головными частями своего армейского корпуса. Как и в России, это 3-й корпус. В него входят дивизии Суама, Бренье, Жирара, Рикара и Маршана, всего 53 000 солдат. Ней направляет на Веймар оба своих кавалерийских полка. «Мне очень нужна кавалерия, — пишет Ней Бессьеру, — располагая всего тысячей всадников, трудно обеспечить настоящую разведку как того требует служба».{319} 30 апреля наполеоновские колонны численностью 35 000 человек переходят через Заале и движутся на Лейпциг. В Лютцене правому флангу войск угрожают союзники. Здесь в дело вступает Ней, который для защиты основных сил армии берет Вейсенфельс, а 1 мая — деревню Риппах. Юные новобранцы выдержали все атаки, это было их боевое крещение: «В добрый час, я доволен вами, Императору будет известно о вашем достойном поведении, молодцы!» — одобряет их растроганный Рыжегривый. Бессьер, присоединяется к своему коллеге, чтобы разведать проходы, откуда только что был изгнан враг.

— А, вот и ты! Чего ты добьёшься здесь в одиночку? — интересуется Ней. — Вот если бы здесь была твоя кавалерия… Тогда другое дело.

— Я только что послал за ней, — отвечает герцог Истрийский. Едва он произнёс эти слова, как ядро отрывает по локоть его

левую руку и проламывает грудь.

— Такова наша судьба, прекрасная смерть, — лаконично комментирует Ней.

Лютцен, 2 мая, полдень. Князь Москворецкий верхом сопровождает Наполеона, вдруг справа раздаётся мощная артиллерийская стрельба. Это Блюхер начал атаку 3-го корпуса в Гросгёршене. Достаточно Наполеону и Нею обменяться взглядами, чтобы маршал с трясущимся от злости лицом помчался вперёд. За ним последовал его штаб. Небо было блёклым, по равнине стелился туман, в котором поблескивали каски, кирасы и тысячи штыков. Противник несколькими колоннами выходит к Кайе. «Сомкнуть ряды!» — непрерывно повторяется команда. Это второе, более страшное и кровавое, боевое испытание новобранцев. Под свист картечи, как под музыкальное сопровождение, войска, будто увлекаемые непреодолимой силой, следуют за Неем. Но пруссаки стойко удерживают позиции, и сам маршал, находившийся в середине каре, отброшен. Молодым солдатам кажется, что сражение проиграно: «Ней отступил, мы тоже должны отступать!» Тогда Наполеон, как при Маренго, рискуя жизнью, принимает командование на себя. Прикрикнув на испугавшихся было новобранцев, он принимает решение и громит вражескую артиллерию гвардейскими батареями. В сражении при Лютцене Ней отличился в очередной раз. Вместе с бригадой Дюмулена он участвовал в последней атаке и дошёл до Гросгёршена. В бою он был ранен пулей в правую ногу, а начальник его штаба Гуре погиб. Французы потеряли около 18 000 человек, причём 12 000 — только из корпуса Нея. Его можно упрекнуть в том, что его дивизии были слишком разбросаны, и в том, что он пренебрёг разведкой, которую следовало провести в направлении Эльстера — это дало бы ему сведения о приближении врага. Впрочем, в 1813 году он совершит немало других ошибок. Его героический пафос окажется совершенно бесполезным для проведения необходимых стратегических расчётов.

4 мая, узнав, что союзники отступают к Дрездену, Наполеон решает сформировать две армии, одна из которых под его непосредственным командованием пойдёт на столицу Саксонии, а вторая, ведомая Неем, двинется на Берлин. Маршалу оказана честь, но это поручение непосильно для человека действия, не способного руководить операциями армии, состоящей из нескольких корпусов. На эту должность следовало назначить Даву. Чтобы компенсировать недостаток знаний Нея и контролировать его вспыльчивость, Наполеон предписал Жомини помогать маршалу: «Под командованием маршала будет 84 000 человек. Постарайтесь, будьте настоящим помощником, поработайте как следует». Расставшиеся ещё в Испании Ней и Жомини вновь составляют тандем, который, как и прежде, не обойдётся без столкновений. Князю Москворецкому не очень-то нравится быть под надзором и к тому же публично следовать советам. «Я ничего не понимаю в вашей чёртовой стратегии, — заявил он своему суфлёру, — я следую лишь одному правилу — не показывать спину неприятельским пушкам».

Один саксонский крестьянин, доставивший шифрованную депешу от Бертье, настаивал, что должен передать её маршалу Нею.

— Это я, — заявил Жомини.

Не может быть! Интеллигентное лицо, отягощенное серьёзными мыслями — это не может быть Ней! Каждый, даже ни разу не видев Храбрейшего из храбрых, рисует свой образ героя.

Уже читая письмо, Жомини признаётся:

— Нет, я не маршал Ней, но считайте, что это одно и то же.

В письме подтверждалась мысль, которую он старался внушить своему шефу, а также предлагался маршрут движения к Баутцену обеспечивающий эффективное участие в дальнейших действиях. Именно туда отступили русские и прусские войска.

Историки обвиняют Нея в неправильных действиях в битве при Баутцене, упрекая его в неверном понимании полученных приказов. К этим упрёкам, как и к упрощённому образу Нея, слишком горячего военачальника, стремящегося быть там, где идёт сражение, и забывающего об остальном, следует относиться осторожно. Вечером 20 мая войска Нея уже приготовились к тому, чтобы утром в соответствии с последними полученными инструкциями Наполеона начать движение на Вайсенберг через Барут. 21 мая в 4 часа утра маршал получает записку от Императора, где указано, что следует идти прямо на Вайсенберг. Этот приказ прибыл с большим опозданием, с момента принятия решения ситуация существенно изменилась. В окрестностях Баутцена слышится пушечная и ружейная пальба. Ней пишет Наполеону, что выступит после получения новых указаний. Из-за плохой связи с Императором, который желает обеспечить тесное сотрудничество при маневрировании своей армии и армии Нея, последнему трудно принимать решения, так как есть опасность, что они будут противоречить намерениям Наполеона. Так как полководцы находятся далеко друг от друга, главный стратег избегает категорических формулировок своих приказов, оставляя исполнителю слишком широкое поле для собственной инициативы. Несомненно, что промедление Нея уменьшит значимость победы под Баутценом, но следует признать, что упорство прусских войск также сыграло свою роль: «Эти животные кое-чему научились», — заметит Наполеон.{320}

Утром 21 мая Император, всю ночь работавший над приказами, чтобы устроить ловушку для союзников, прилёг отдохнуть на откосе лощины к востоку от Баутцена, среди расположения батарей маршала Мармона. Его будят, он, улыбаясь, бросает взгляд на часы, и ему кажется, что все нити масштабного маневра у него в руках. Именно в этот момент справа от второй линии неприятеля Жомини убеждает Нея начать атаку деревни Прайтиц. Но сейчас лишь 10 часов утра, в то время как Наполеон назначил начало на одиннадцать. Озабоченный, недовольный, с побагровевшим лицом, маршал полагает, что повелитель не посвятил его в детали планов.

— Мне неизвестно, где находится Император, — ворчит он. — Вы хотите, чтобы я, не раздумывая, бросился в гущу врагов без всякой поддержки? Ещё можно допустить изменение приказа Императора, когда известно, что государь очень далеко и не в курсе последних событий, но прямо на поле боя, где он сам командует, это непростительно.

— Да, действительно, — соглашается Жомини, — если бы речь шла только о согласованных движениях двух армий до начала сражения. Но мы уже слышим орудийную стрельбу. Услышав, что вы начали действовать, Император тотчас начнёт атаку.

Ней пытается увильнуть, но в конце концов, вместо того чтобы окружать неприятеля, атакует Блюхера в лоб. Он набрасывается, как горный обвал, докатывается до Вуршена, но, к сожалению, ему не удаётся перерезать линию отступления союзников. Позже маршал объяснит: «Чтобы соединить мой правый фланг с Вашим Величеством, я должен был опрокинуть всё, что стояло передо мной. <…> Не имея возможности ввести в действие все силы, не привлекая на себя всю мощь противника, я вынужден был временно оставить Прайтиц; [Позже туда был направлен генерал Дельма] происходящее на левом фланге меня интересовало мало с того момента, как там появился корпус генерала Лористона, и я приказал дивизиям Дельма, Альбера и Рикара, а также лёгкой кавалерии идти прямо на высоты, [Пушки, установленные на флангах колонн Нея подавили вражеский огонь] приближение моих основных сил заставило неприятеля отступить, дело было выиграно». Однако Ней не мог знать, что, маневрируя своими дивизиями, он открывал выход из ловушки, поставленной Наполеоном; Блюхеру удалось уйти без особо тяжёлых потерь.

Всегда легко воспроизводить и комментировать сражения уже после того, как они состоялись. Возможно, Жомини немного злоупотребляет этим приёмом, когда пишет: «Если бы Ней безукоризненно исполнил приказ, данный Наполеоном в 8 часов утра, участь большей части вражеской армии была бы предрешена. Получается, что спасение Империи зависело от мгновения слабости самого храброго из военачальников».

4 июня воюющие стороны подписывают перемирие, во время которого деморализованные маршалы Наполеона непрерывно говорят о нехватке личного состава. Это единственная жалоба, которую они себе позволяют в присутствии Императора. Но мысленно Ней видит будущее в мрачных тонах: «Мы ещё добиваемся успеха благодаря нашей стойкости, но в машине нет больше ни силы, ни единства; нам нужен мир, чтобы всё реорганизовать». Тем не менее 14 августа 1813 года он пишет Наполеону совсем в другом тоне: «Никто из ваших высших офицеров не сомневается в успехе кампании, на нашей стороне преимущество умелого командования, единство действий, а также — что не менее важно — верность и личная заинтересованность». Мол, его кровь воина по-прежнему горяча. С другой стороны, Лютцен и Баутцен показали, что наполеоновский гений остаётся прежним, что не далёк час повторения Ваграма, — почему бы не верить во всё это? Ней, готовый с этого момента навести пушки на тех, кто хочет стать могильщиком Великой Империи, предаётся мечтам: если бы войска имели больший военный опыт, можно было бы «идти на Моравию, чтобы зайти в тыл всем австрийским армиям и перенести театр военных действий в центр австрийского государства, не исключено, что такой маневр может быть осуществлён позже, в результате военной победы».{321}

Без сомнения, Нея нельзя отнести к самым разочарованным маршалам, хотя предательство Жомини ударило прямо по нему. Ясно, что присутствие этого серого кардинала обременяло Нея, но, когда проходило ослепление, вызванное приступом гнева, он признавал реальные способности того, кого называл «мой упрямый швейцарец». Раздражённый как бесконечной ненавистью Бертье, так и иллюзорными утешениями, включая последнее назначение в помощники Нея, Жомини решает перейти Рубикон, растоптать наполеоновские знамёна и перейти в лагерь союзников, повторяя, чтобы оправдаться: «Я не француз!» Будучи искренне привязанным к своему маршалу, но не желая навсегда остаться в тени другого, лишая себя возможности официального признания, он пишет Нею, стремясь оправдать свой поступок: «Отдаю себе отчёт, что обязан Вам, Вашему доброму ко мне отношению, Вашей поддержке, которая в определённый момент сильно помогла мне достигнуть определённой известности. <…> Полагаю, что вернул свой долг при Ульме и Йене, в Польше, в Тироле, в Испании и в ходе последней кампании. Я выполнил всё, что должен был сделать, хотя мог бы быть ещё полезнее, если бы этого хотели другие. <…> Последние эпизоды показали, что Ваше Превосходительство не ценило мои душевные порывы, не придавало большого значения моей службе и не желало видеть меня подле себя».

С Моро и Бернадотом Жомини образует опасный антинаполеоновский триумвират, которому были известны сильные стороны Великой армии и — что ещё важнее — её главная слабость — полная зависимость от Императора. Триумвират не перестаёт повторять русскому царю, что удары нужно направлять туда, где нет Наполеона, стараться атаковать его военачальников поодиночке. Через короткое время Ней на себе почувствует правильность этих советов. По мнению маршала Макдональда, генерала Сарразена и других, Жомини передал союзникам французские планы кампании. Представляется, что это не совсем верно, тем более что швейцарский стратег не имел доступа к значительному числу документов и писем, которые хранил Ней, о чем маршал не преминул сообщить Наполеону на другой день после перехода Жомини на сторону противника.

12 августа 1813 года Блюхер неожиданно атакует войска Нея, ставшие лагерем в Легнице. Войска союзников, усиленные присоединившимися австрийцами и получившие английские субсидии, не намерены останавливаться, пока не войдут в Париж. Наполеон, прижатый к стене, должен во что бы то ни стало оживить символы или, по крайней мере, разжечь огонь новой кампании, в которой маршалы снова увидят его в зените славы, если удастся одержать яркие победы. Как ему поступить с собственным окружением во главе с Неем, которое не вернёт свое доверие Императору даже в случае мгновенного успеха? Как укрепить режим, будущее которого зависит исключительно от военных побед?

Дрезден — не Аустерлиц в том смысле, что враг не разгромлен настолько, чтобы отдаться на милость победителя. Отнюдь! 26 и 27 августа в этом последнем сражении Наполеона, выигранном на чужой земле, насквозь промокший под дождём Ней, не обращая внимания на свистящую картечь, блестяще командует 1-й и 2-й дивизиями Молодой гвардии. Из парка Гросер Гартен он изгоняет 25 000 прусских солдат генерала Клейста, опьянённых порохом и водкой, орущих «Даёшь Париж!…». Устрашающий клич на устах всех солдат коалиции. Предсказание Жомини сбывается: «Если бы Наполеон был здесь, мы бы проиграли». Бывший протеже Нея повторял также, что вдали от Императора каждый маршал более уязвим. И здесь он был прав! Союзники отплатят за поражение под Дрезденом, разгромив корпус Вандама и разбив по очереди трёх маршалов: Удино при Гросберене, Макдональда при Кацбахе и Нея при Денневице.

В планах Наполеона, чувствовавшего угрозу с севера, важное место занимало взятие Берлина, но Удино потерпел поражение. Наполеону казалось, что Ней действовал бы лучше, по крайней мере, он был бы более мотивирован. «Сразу чувствовалось, что появился руководитель», — пишет герцог Пьяченцкий 4 сентября, когда командование переходит в руки Нея. Маршал проводит смотр четырёх корпусов, насчитывающих 52 000 человек, увы, теряя таким образом драгоценное время: в этот момент армия Бернадота ещё оставалась разбросанной. Ней предпринимает изящный манёвр. Он намерен идти на Ютербог, затем на Барут, что подразумевает фланговый обход противника, занявшего позицию перед Виттенбергом. Маршал не в своей тарелке, он мрачен и высокомерен. Наполеон не определил ему точной цели, он лишь подчеркнул необходимость быстроты в проведении манёвра. Ней погружается в детали похода, не понимая его главной цели. Создаётся впечатление, что и сам Император в начале сентября ещё не решил, что следует делать. В его планах встречаются тёмные пятна, которые можно понять, анализируя произошедшие позже события. Эта неопределённость тревожит Нея, и без того обеспокоенного превосходством союзников по численности кавалерии, из-за чего — повторяет он — поход на Берлин окажется очень трудным. Князь Москворецкий, сильно сомневаясь в качестве своих войск и офицерского состава, стремится поскорее оказаться под непосредственным началом главнокомандующего. В письме Удино он недвусмысленно объясняет, что цель его движения — приблизиться к колоннам, ведомым Императором.{322} Никакой уверенности Ней не чувствует, тем более что ему ничего не известно о расположении сил неприятеля. Пока он вынужден действовать самостоятельно. Его армейские корпуса удалены друг от друга на расстояние двухчасового перехода. Это опасно. Осведомлённый о возобновлении военных действий, Бернадот ловко перегруппирует свои силы. Если бы вместо того, чтобы расположить свои колонны кольцом, Ней без промедления перехватил инициативу и осуществил «таранный удар» по армии генерала Бюлова, союзник ки не смогли бы во время перегруппироваться, дорога Наполеону на Берлин была бы открыта.

6 сентября 1813 года при Денневице Ней сталкивается с Бюловым и проигрывает. Маршал допустил ошибку, сосредоточившись на правом крыле противника, тогда как ему следовало бы обежать подзорной трубой всё поле битвы. Удино и Ренье, не получая приказов, не имея данных о ситуации, импровизировали, а в это время Ней, забывая о своей должности, всё внимание сосредоточил на атаках Бертрана. Но ведь он не командир корпуса, а командующий армией! Части подходят одна за другой — и все с опозданием. Между тем к людям Тауенцина, прикрывавшим проход Денневица, приходит на подмогу корпус Бюлова, привлечённый звуками артиллерийской канонады. Своим присутствием Ней взбадривает батальоны Морана, который в облаках слепящей пыли героически бьётся с 40 000 вражеских солдат. К сожалению, саксонцы Рагловича,[88] дравшиеся рядом с французами, дрогнули. Лишённый подкреплений, необходимых для нанесения главного удара, Ней принимает неудачное решение отвести назад корпус Удино. Теперь левый фланг Ренье опасно оголён, и пруссаки, усиленные резервом Бернадота, идут вперёд. Поражение родилось мгновенно! Растерянный Ней не может найти нужного решения, не отдаёт приказа об отступлении. Солдаты видят маршала «на белом коне, с поникшей головой, мрачного и молчаливого». Он потерял 8000 человек и 53 орудия, его адъютант Клуэ попал в плен. За свои блестящие действия Бюлов, которого считают спасителем Берлина, удостоен титула «граф фон Денневиц».{323}

Это жестокое поражение оказалось тяжёлым ударом для князя Москворецкого. Начался период горечи и недовольства собой, ставший причиной отрешённости. До сих пор наполеоновские войны доставляли Нею глубокое удовлетворение. Он обнаруживал в себе качества, о которых не подозревал. Он ревновал к высшим должностям Сульта и Массены, но знал ли Ней, что, как в шахматах, ведущий в бой армейские корпуса должен иметь в голове план, представлять ключевые моменты и их последовательность перед, во время и после сражения? Знал ли он, что нельзя упускать из виду главные точки сражения, как и во время шахматной партии нужно постоянно контролировать ключевые клетки шахматной доски? Обстоятельства дают ему возможность оценить предел собственных интеллектуальных способностей, но гордыня заставляет Нея не обращать на это внимание, приписывая поражения неотвратимым событиям на поле боя: «В определённых условиях мне больше нравится быть гренадером, чем генералом; я готов отдать кровь до последней капли, только бы это было с пользой».

Какова же реакция Наполеона на поражение Нея под Денневицем, имевшее столь тяжёлые последствия? Император, не хмурясь, не покусывая губы, что означало бы озабоченность, спокойно прочитал депешу. Наступила тишина, потом он заговорил, и на мгновение показалось, что это голос другого человека. «У нас действительно очень трудное ремесло», — заключил Наполеон. Засыпая вопросами адъютанта, который доставил депешу, Император восстанавливает картину сражения; он объясняет окружающим причину поражения с такой точностью, что, казалось, будь он на поле боя, Денневиц обернулся бы победой. Наполеон воздерживается от прямой критики маршала Нея, не позволяет себе ни одного оскорбительного или двусмысленного выражения, объясняя всё трудностями военного искусства, которое пока ещё досконально не изучено. Император добавляет, что, если бы располагал временем, написал бы пособие по ведению боя.{324}

Клуэ, адъютант маршала Нея, попавший к союзникам в плен, доброжелательно принят князем воинственного вида, в шляпе с галунами, украшенной белыми перьями и плюмажем национальных цветов Швеции. Это был Жан-Батист Бернадот. Князь интересуется здоровьем адъютанта, справляется о маршале Нее и переходит к цели беседы. Он заявляет, что достаточно искренне желать мира, чтобы прекратить эту войну, что мир ещё возможен. Бернадот рассуждает вслух в присутствии Клуэ: «Моё положение довольно деликатно, мне претит воевать с французами. Наполеон лично несёт ответственность за эту отвратительную ситуацию». Бернадот настаивает, что власть Императора не выдержит поражения и что военные избавятся от неё первыми.

Освобождая Клуэ, Бернадот пользуется случаем и передаёт с ним пачку писем, адресованных Нею, Мюрату, Бертье, Удино и Макдональдс В этих письмах он утверждает, что союзники не намерены навязьшать Франции унизительные условия. Письмо Бернадота Нею, с которым в молодости ему довелось служить вместе, носит более личный характер: «Уже много лет мы разоряем землю и до сих пор ничего не сделали для людей. Слава предстоящего подвига, князь, достойна такого воина, как Вы. Французский народ оценит эту выдающуюся услугу наряду с теми, которые мы вместе оказали двадцать лет назад под стенами Сен-Кантена, сражаясь за свободу».{325}

Об истории с письмами, которую всё же нельзя назвать интригой, но которая могла показаться главнокомандующему таковой, адресаты предпочли умолчать. Но, несмотря на все предосторожности, слухи о существовании корреспонденции дошли до ушей Наполеона. Ней вынужден объясниться с Императором. Маршалы, ожидавшие у дверей императорского кабинета, слышат крики и набираются смелости, чтобы поддержать князя Москворецкого, выступающего сторонником заключения мира. Тут же Наполеон называет Мюрата предателем и бросает в лицо Бертье:

— А ты, старый дурак, куда лезешь? Молчать!

Несмотря на очевидное неприятие предложений, Наполеон всё же учитывает мнение окружения. В замке Дюбен сильно озабоченный Наполеон запирается в своих покоях, разворачивает на постели карты с булавочными отметками и тщательно их изучает. Погружённый в размышления, он машинально что-то записывает крупными буквами, в то время как секретарь в углу спальни терпеливо ждёт распоряжений, которых пока нет, что необычно для Наполеона. Ней и Бертье не скрывают своего беспокойства, снова и снова они просят аудиенции. Обсуждая с ними ситуацию, Император пересматривает все свои расчёты. Утром 12 октября он неожиданно отвергает планы Нея и Ренье относительно мостов через Эльбу и решает немедленно направить армию на Лейпциг, чтобы там дать генеральное сражение. При этом Наполеон утверждает, что ничего ещё не потеряно, если каждый выполнит свой долг.{326}

С 16 по 19 октября под Лейпцигом разыгрывается сражение, названное Битвой народов. В этой битве Ней и Мармон, кажется, больше стараются для личной славы, чем для успеха общего дела. Результат: героические атаки не привели к прорыву фронта Богемской армии. 17 числа, в шесть часов утра, Ней получает следующую депешу: «Необходимо, чтобы вы удержали позиции в Лейпциге. Сегодня утром Император атакует неприятеля, которому вчера мы нанесли серьёзный урон. Всё ещё может быть исправлено, если мы обратим его в бегство». Но реальность диктует свои условия. Численное превосходство союзников растёт с каждым часом, вокруг Наполеона вырастает живая стена. Сосредоточенный и хладнокровный, «с признаками отчаяния на лице», Император прекрасно понимает, что нужно отступать, пока есть возможность, и он отступит, сражаясь с противником при соотношении один к трем.

Не желая слушать советы генерала Ренье, который больше не доверял саксонской пехоте, самоуверенный Ней приказывает начать атаку на Паунсдорф, оказавшуюся бесполезной. Как и предвидел Ренье, атака быстро захлебнулась из-за предательства оставшихся саксонцев. Едва увидев прусские знамёна, они повернули пушки против дивизии Дюрютта, поддержанной Неем и подкреплением генерала Дельма, ярого республиканца, друга Моро, который будет смертельно ранен в этом бою. Маршал вынужден отступить к Зеллерхаузену, где, будучи контуженным в плечо, он укроется в безопасном месте. Что касается вероломных саксонцев, то Блюхер с отвращением отправляет их в тыл, «чтобы быть уверенным, что они не предадут ещё раз». Менее совестливый Бернадот принимает саксонцев в свои ряды и требует их артиллерию для усиления огня собственных батарей. К ночи обе армии оказываются на исходных позициях. Наполеон не уступил, но какой ценой! Теперь следует как можно быстрее выйти из тупика, так как петля опасно затягивается. Нею удаётся перейти Эльстер, вздувшийся после недавних дождей, в то время как части Понятовского, недавно произведённого в маршалы, тонут в реке. В официальном отчёте о сражении всё достигнутое Император приписывает Нею, тем самым допуская явную несправедливость. До сих пор существует выражение «врёт, как Бюллетень Великой армии». Ложь приводит в ярость маршала Мармона, который сыграл в этой операции главную роль, глубокая неприязнь герцога Рагузского к Нею становится очевидной: «Сир, все что касается обороны Шенфельда и всей равнины 18 октября, то это целиком моя заслуга, как в смысле расположения войск, так и руководства ими во время сражения, а не заслуга князя Москворецкого, которому Ваше Величество приписывает достигнутый успех. Он пробыл здесь не более десяти минут. Я же лично оставался на поле боя под огнём противника десять часов. <…> Сир, после большого унижения и ещё большей опасности находиться в подчинении такого человека, как князь Москворецкий, я не могу представить ничего обиднее, чем быть совершенно забытым».{327}

Как бы там ни было, сражение за Германию проиграно. По мнению Жака Бенвилля, именно 19 октября 1813 года следует считать датой конца Империи. Путь, который был пройден ранее, Ней проделывает в обратном направлении. Он проходит мимо мест, названия которых напоминают ему о похороненных победах. Его стране грозит большая опасность, речь идёт об иностранном вторжении, как это было после Революции. Теперь, в 1814 году, после того как он прошёл всю Европу, ему придётся воевать на французской земле. Угасло ли в его душе патриотическое пламя?

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ.

Да здравствует король!

День, когда я представлю Старую Императорскую гвардию, солдат без страха и упрёка, новому суверену, принятому нами, станет одним из самых счастливых дней моей жизни.

Ней, 11 апреля 1814 года

1814 год оставил в истории неприглядные образы маршалов Наполеона, этих баловней режима, утомлённых до предела, мечтающих оказаться в своих замках, «в домашних туфлях», этих людей в пышных эполетах, решившихся на предательство во имя сохранения недавно обретённых привилегий. «Священный огонь угас, — скажет Наполеон на острове Святой Елены, — они пожелали стать маршалами Людовика XV».[89] Если и был король, о котором мечтал Ней, абсолютный продукт Революции и Империи, так это лишь король Римский.[90] Ней ни в коем случае не может быть обвинён ни в вялости, ни в бездействии в ходе замечательной Французской кампании, сравнимой по изяществу и храбрости с первой Итальянской кампанией. Князь Москворецкий готов вовлечь в огонь неопытных «Мари-Луиз»[91] неожиданно оторванных от семейного очага, как раньше ему приходилось бросать в сражения молоденьких новобранцев, призывников 1813 года, подчиняя их взглядом и словом. В военном смысле он будет достоин высших похвал, но… только в военном!

Маршалу Нею сорок пять лет. Как и Наполеон, он немного располнел, появился животик, но он по-прежнему выглядит здоровым и крепким. Он стал ещё высокомернее в своих расшитых золотом одеждах, усеянных наградами настолько, что трудно определить цвет мундира. Но дух маршала надломлен. В нём зреет чувство, что он ввязался в авантюру, из которой нет выхода, но всё ещё отказывается допустить, что игра уже проиграна и цепляется за надежду, что Наполеон наконец договорится со своим тестем, императором Австрии. Супруге маршала не чужды пораженческие настроения Нея. Она прожужжала ему уши жалобами, вопросами о будущем их семьи. Первые приводимые ею аргументы в пользу Бурбонов относятся к тому времени, когда русские степи поглотили Великую армию, когда прошли сражения 1813 года. Её поддерживает отец, господин Огийе, ставший ревностным роялистом. Бурбоны? Ней пожимает плечами. Можно ли говорить о возращении брата Людовика XVI, этого призрака старого режима, живого анахронизма, который уже сейчас требует, чтобы его называли Людовиком XVIII, как будто после 1789 года ничего не происходило. Как маршал Наполеона, проведший лучшие годы жизни в борьбе против этой династии и её союзников, может согласиться с реставрацией Бурбонов? А аристократы? От этих самодовольных людей в париках можно ожидать чего угодно. Они будут смеяться над его титулами герцога Эльхингенского и князя Москворецкого. Тем не менее «подрывная работа» супруги принесёт свои плоды и постепенно подготовит Нея к принятию роялистской идеологии.

Поправляясь после ранения, полученного под Лейпцигом, 6 января Ней узнает, что должен прибыть в родную Лотарингию, точнее в Нанси. Ему поручено руководить обороной города и взять Эпиналь. Бертье пришлось дважды писать маршалу прежде чем тот покинул свой особняк на улице Лилль. Ней уехал из Парижа только после получения внушительной денежной суммы. Маршал без стыда пользовался своим средством давления. Он повторял, что не может оставить супругу на растерзание кредиторам. В одном из писем Бертье Наполеону говорится, что маршал просил без промедления выплатить ему «50 000 франков жалованья за последнюю кампанию и добавить 100 000 франков, обещанных Его Величеством в качестве аванса к определённой ранее и уже полученной дотации в 300 000 франков, что составляет 400 000 франков, которые будут удержаны из дотационных выплат как в 1813-м, так и в 1814 годах».{328}

Как и прежде, отсутствие Наполеона в январе 1814 года в местах военных действий порождает примиренческие настроения. Но некоторые историки, пытаясь объяснить поведение военачальников в ходе данной кампании, придают этому фактору слишком большое значение. Например: «Как только Император прибыл на место военных действий, каждый из них спохватился, “обул сапоги 1793 года” и одержал прекрасные победы, изумляя Европу».{329},[92]

Задержанный делами в Париже, Наполеон вынужден заняться восстановлением армии, в то время как его военачальники должны если не остановить, то замедлить движение вражеских войск к Рейну: 250 000 солдат Богемской армии во главе с Шварценбергом и Силезской армии, ведомой старым Блюхером. Против них Ней, Мармон, Виктор и Макдональд располагают вместе не более чем 46000 человек. Маршал Ней покидает Париж после заверений Наполеона, что в Нанси его ждёт корпус, численностью 15 000 человек. На самом же деле армия, которой предстоит защищать Францию, намного слабее. В некоторых кантональных центрах в мэрии являются только четверть призывников. Уклонисты прячутся в лесах вблизи своих деревень. Но проблемы не исчерпываются очевидным численным превосходством неприятеля. Здручают отношения между маршалами перед лицом вторжения в Лотарингию: они и не думают о взаимопонимании! Отсутствие взаимодействия и координации ускоряет их отступление перед надвигающимися союзниками. Конечно, каждый объясняет свою неудачу всевозможными ошибками другого. Так, Ней отмечает, что расположение войск Виктора в Рамбервилере было «неприемлемым и даже критическим». Мармон, со своей стороны, жалуется на «фатальное отсутствие предвидения» Нея и упрекает его в том, что он не разрушил мост в городке Фруар, на дороге, ведущей из Нанси в Понт-а-Муссон.

13 января префект департамента Мерт, главные чиновники и даже епископ бегут из Нанси, 17-го числа Блюхер спит в постели короля Станислава, через два месяца граф д’Артуа, будущий Карл Х, прибывает в старинную столицу Лотарингии. Страдающий от недостатка ресурсов, Ней решает отказаться от самой идеи наступательных действий — он ограничивается лишь попытками упорядочить отступление своих 6300 солдат, отходящих к Бар-ле-Дюк, и упускает из вида мосты через Мозель, которые целыми и невредимыми попадают в руки союзников. Напрасно Бертье пишет ему 15 января: «Новобранцы умножают ряды частей Молодой гвардии, стоящих в Шалоне и прибывающих из Меца. Таким образом, следует выиграть время до 15 февраля. Впрочем, кажется, враг слишком рассредоточен, чтобы всерьёз готовиться к маршу на Париж». Наполеон ещё не знал о том, насколько ситуация серьёзна: маршалы отступали быстрее, чем курьеры доставляли плохие новости до столицы. Потеря Нанси заставила Императора раньше, чем было намечено, взять на себя практическое руководство военными действиями.{330}

Несмотря на общее уныние, Наполеон, располагая только 70 000 солдат, творит чудеса. Это победа храбрости и стратегического таланта над численностью! Во весь опор Император мчится, чтобы разбить сначала Блюхера, потом Шварценберга, которые, разделившись, допустили роковую ошибку.

Командуя Молодой гвардией, состоявшей из двух небольших дивизий Мёнье и Деку, Ней тоже завершает свою эпопею. Он участвует во всех сражениях. В присутствии главнокомандующего, Ней вновь становится Храбрейшим из храбрых, освобождённым, к счастью, от ответственности за стратегию и от командования армией или слишком большим корпусом. Когда он идёт во главе «Мари-Луиз» и на них смотрит сам Наполеон, всё становится возможным. Мы видим князя Москворецкого со шпагой в руке повсюду — от Бриенна до Монтеро, от Краона, где он вступил в бой слишком рано, как когда-то под Йеной, до Арси-сюр-Об.

11 февраля. Сражение при Монмирайе в разгаре. Цель — ферма Грено, самый трудный для взятия объект, так как она находится под защитой мощной артиллерии. Взятие фермы Наполеон поручает Нею. Маршал спешивается и со шпагой в руке становится во главе четырёх батальонов Старой гвардии, твёрдых, как скала, но, прежде чем двинуться вперёд, он приказывает высыпать порох из ружей. Он намерен идти в штыковую. Ней бросается вперёд, ферма Грено взята, русские и прусские солдаты бросают оружие, зарядные ящики, ещё кипящие котлы. Кажется, Наполеон и Ней вернулись во времена своей молодости. В тот же вечер Император пишет императрице Марии-Луизе: «Прикажите дать салют из шестидесяти залпов и объявить новость перед началом всех представлений». После этого Наполеон со своими маршалами устраивается на ночь прямо на этой ферме, захваченной с такой смелостью. Стены фермы изрешечены пулями, в окнах не осталось стёкол. Штабные офицеры спорят за право спать на лестнице или на первом этаже вповалку рядом с Неем, Лефевром, Мортье и Бертье. Комнаты заполнены убитыми и истекающими кровью ранеными, многие уснули прямо во дворе, на тёплом навозе. Через многие годы, уже при Июльской монархии, бывшие солдаты Нея совершат паломничество на ферму Грено и от избытка чувств будут лобзать её стены.{331}

Наполеон одержал десять побед, но ситуация остаётся критической. С момента вхождения союзных войск во Францию его поражение подразумевается как нечто предопределённое. Между собой маршалы постоянно возвращаются к проблеме численного перевеса противника по сравнению с неотвратимо тающими собственными силами. Ситуация настолько серьёзна, что Ней, при поддержке Удино, пытается урезонить Императора.

— Нас в шесть раз меньше, чем их! Мы должны пойти на переговоры с союзниками! — говорят оба бесцветными голосами.

— У кого из вас почерк лучше?

Выбирают Нея. Он усаживается перед листом бумаги. Наполеон ходит взад и вперёд по кабинету и называет по памяти части, которыми они располагают. Он диктует так быстро, что князь Москворецкий едва поспевает. Ней и Удино возражают по мелочам относительно приводимой численности. Император оживляется, и, как всегда, последнее слово остаётся за ним. Встреча заканчивается за столом, обед проходит очень быстро.

— Признайтесь, господа, что вы сговорились обескуражить меня!

Ней и Удино хранят молчание, Наполеон возвращается к картам.{332} 21 марта, Арси-сюр-Об.{333} Маршал Ней не верит своим глазам. Перед ним, расположившись полукругом, стоят 80 000 солдат, которых Шварценберг привёл за ночь. Насколько простирался взор, можно было видеть блеск сабель и штыков. Ситуация представляется невероятной: маршал видит и сознает опасность и тем не менее в таких условиях ждёт приказа Императора, чтобы бросить в бой свои тощие дивизии. Это не похоже на Нея! Наполеон отказывается признавать очевидное, заявляя Нею:

— Их войска разрознены, корпуса находятся в беспорядке, австрийцы не встают так рано…

Но всё же он вынужден согласиться с мнением маршала: сражение уже проиграно. С удручённым видом он приказывает отступить.

И только с этого дня, а никак не ранее, можно представить и описать Нея, как это сделал Месонье,[93] верхом объезжающим поредевшие ряды своих солдат, мрачным взором окидывающим горизонт, где нет и признака славы и надежды. В собственных глазах его честь не запятнана. Не он ли продолжал сражаться до последнего каре своих храбрых солдат, закрепившихся у Торси-ле-Гран, рискуя быть раздавленным потоком вражеских войск? До конца он оставался достойным своей репутации командира, который никогда не сдаёт позиции, несмотря на преобладающие силы противника, артиллерия которого пробивает в его рядах невосполнимые бреши. Сейчас он думает и о собственной судьбе. Нужно спасти то, что ещё может быть спасено! Один и тот же вопрос мучает его: если Император падёт, падёт ли вместе с ним и он? Но Наполеон упорствует, и когда после мрачного молчания он обращается к маршалам, то лишь для того, чтобы ознакомить их со своими новыми дерзкими планами, отдать новые приказы. Теперь Ней, как и все маршалы, непосредственно сталкивающиеся с жестокой реальностью, возражает, вставляя свои «но», «если» и «так как». «Распоряжения Его Величества предписывающие мне атаковать Витри, с тем чтобы ускорить сдачу находящегося там неприятеля, с учётом средств, которыми мы располагаем на месте, представляются нереальными», — пишет он 23 марта.{334} Вынужденный обойти Витри, Наполеон приказывает искать брод на Марне. Он допускает различные варианты развития событий: начать атаку, быть атакованным или увлечь австро-русские войска на восток.

27 марта, Мароль, деревня, находящаяся перед Витри. Наполеон созвал маршалов, чтобы ознакомить их с полученной депешей. Нужно прочесть её несколько раз, чтобы поверить: Мортье и Мармон разбиты наголову при Фер-Шампенуазе. Их поражение открывает путь на Париж. На лицах военачальников вялость и безнадёжность, за исключением Наполеона. Он задаётся вопросом, не лучше ли забыть о столице и отойти в Лотарингию, чтобы там набраться сил и поднять народные массы, как предлагает Макдональд? Сдать Париж! Вялость исчезает с лиц Нея и Бертье — об этом не может быть и речи. Думают ли они о своих семьях или об оставленном имуществе? Нет, вместо того чтобы поднимать крестьян на востоке страны, Наполеон решает спасти Париж. Форсированным маршем он пойдёт к городу и нападёт на врага с тыла. Следуя советам Нея и Бертье, Император выбирает дорогу через Труа и Фонтенбло. Безусловно, путь через Куломье короче, но тогда придётся идти через разорённые места и форсировать Марну.

Именно в Фонтенбло и развернутся драматические события.

Слишком поздно! На почтовой станции Кур-де-Франс, в двух часах езды от столицы, генерал Бельяр объявляет Наполеону о капитуляции Парижа. Продолжит ли Император сопротивление? Ней тысячу раз задаёт себе этот вопрос. 2 апреля, на пути в Фонтенбло, он встречает министра иностранных дел Коленкура, возвращающегося из Парижа. Последний крайне огорчён. Из разговора с министром Ней узнает, что его неоднократно вежливо и корректно принимал русский царь, но царь категорически отказывается вести переговоры с Наполеоном. Это конфиденциальное сообщение пугает Нея, который осознаёт: Император полностью теряет контроль над событиями. Сенат проголосовал за его отречение; Талейран ратует за Бурбонов. Коленкур первый в присутствии Наполеона произносит слово «отречение». Ней же позволил себе только шепнуть адъютанту Левавассёру: «Его заставят отречься!»{335}

Император ещё не потерял надежду, он думает о последней попытке. С войсками, которыми он располагает и которые считает верными, Наполеон намерен идти на Париж и атаковать неприятеля. «Несбыточно!» — в один голос возражают маршалы. Никогда они не были так единодушны, как в эти страшные дни в Фонтенбло. 3 апреля Бертье приказывает Нею подвести свои войска к Эссону, а Наполеон приглашает его для разговора: «Если он будет откровенен, я смогу много узнать: он, безусловно, в курсе всего происходящего, все парижские интриги должны доходить до него через тестя и других родственников жены. Конечно, Талейран знает об этой возможности». В полдень во дворе «Белой лошади» появляется возбуждённый Император в своей знаменитой треуголке, надетой несколько набекрень. Он пришёл, чтобы провести смотр войск. Маршалы столпились внизу перед ступенями крыльца. Находящийся в нервном ожидании Ней выпрямляется, когда Наполеон кричит, обращаясь к солдатам: «Мы им докажем, что французы — хозяева своей земли!» Князь Москворецкий живо представляет себе солдатню, вооруженный народ и гибнущий в пожарах Париж. Состояние Нея передаёт его письмо Бертье от 15 марта: «Неужели судьбой ему предписано вечно воевать? Даже если Императору удастся выставить союзников из Парижа, где он остановится? Может быть, на Немане?»

4 апреля во время парада, когда солдаты, проходящие перед Императором, ревут: «На Париж!» — Ней голосом, который, случалось, звучал громче пушек на поле боя, кричит:

— Нас может спасти только отречение!

Он тут же пожалел о вырвавшихся словах. Император сделал вид, что не расслышал, но сразу же удалился в замок, опасаясь большего предательства, чем то, что случилось в Сенате. Он внимательно вгляделся в лицо каждого в своем окружении, чтобы понять, как следует поступить.

Наполеон ходит взад-вперёд по кабинету, где собрались сосредоточенные и молчаливые маршалы. Это Ней, Удино, Лефевр, Монсей, Бертье и Макдональд, к ним присоединился генерал Коленкур. Их семеро против повелителя, и это не слишком много. Легенда описывает происходившее как 18 брюмера наоборот. Людям с воображением сцена напоминает трагедию времён античности, когда восставшие преторианцы вторглись в жилище Цезарей, чтобы завладеть императорской порфирой. Сегюр, не очень добросовестный литератор, что бы о нём ни говорили, старательно и прилежно описал «агонию Фонтенбло». Сам Ней дал пристрастный рассказ, заботясь о том, чтобы предстать в глазах роялистов маршалом, который «спихнул» Наполеона с трона. Его свидетельства не дошли до нас, ведь наш герой не оставил мемуаров, но можно судить о его позиции по документам историков первой Реставрации, опубликованным в 1815 году. Альфонс де Бошан рисует Нея таким злобным, что Наполеон должен был бы пролить реки слез. Граф де Монгайар, двусмысленная фигура контрреволюции, утверждает, что Ней отличался особым упорством, требуя отречения Наполеона. У него хватило дерзости положить руки на эполеты Императора, сдавливая его плечи, объясняясь при этом жёстко и угрожающе.{336} На полотнах Бушо и Берн-Белькура мы видим маленького, побеждённого Наполеона, сидящего в тесном и даже удушающем окружении стоящих маршалов. Это статные, высокие фигуры победителей, с гордыми лицами лидеров. В центре — Ней, преисполненный удовлетворения.

Чтобы лучше представить происходившее, достаточно обратиться к «Мемуарам» Коленкура и Макдональда — участников событий, развернувшихся в Фонтенбло. При этом нужно учитывать, что они оба могли — что вполне объяснимо по-человечески — преувеличивать собственную значимость. Что Ней вёл себя грубо и агрессивно по отношению к Наполеону — в это мы легко можем поверить, ведь он никогда не отличался ни особым послушанием, ни деликатностью. Но он так сильно боялся Императора, что представляется маловероятным, чтобы он нанёс ему прямое оскорбление. Эйме, адъютант Нея, находившийся в Фонтенбло, утверждает, что маршал в это время «не проявлял ни злости, ни ненависти»{337}.

Вначале Ней убеждал Наполеона, что остаётся преданным его династии. Он даже не думает отказываться от клятвы на верность Империи, но он также не собирается настаивать на своем презрении к Франции, существовавшей до 1789 года. По его мнению, отречение должно произойти в пользу Римского короля, но ни в коем случае не о возвращении Бурбонов. «Аристократы быстро напомнят моим сыновьям, что их отец был лишь крестьянином, рядовым гусаром из полка генерал-полковника». Император тут же перечисляет трудности, связанные с его отречением и регентством Императрицы до совершеннолетия Наполеона II: «Моя жена и мой сын не продержатся и часа, наступит анархия, и через две недели у власти окажутся Бурбоны».

Между Неем и Наполеоном началась неприкрытая борьба, настоящее сражение, в которое они вступили с решительностью военных. Теперь князь Москворецкий в отношениях с Императором хотел выглядеть столь же непреклонно, как во время атаки неприятельских редутов. Поддержанный другими маршалами, которые разделяли его взгляды и стремление уберечь Париж от судьбы Москвы, Ней пускается в словесный поединок и даже позволяет себе нападки, когда он почти не контролирует себя, тем более что от него не ускользает обескураженность Императора. «Армия подчиняется мне!» — восклицает Наполеон. Ней в том же тоне возражает: «Сир, армия подчиняется генералам!» Затем, испуганный собственной дерзостью, маршал добавляет: «Не беспокойтесь, мы не будем устраивать заговоры, как в Петербурге», — намекая на дворцовые убийства в России. На наш взгляд, речь идёт об апокрифических высказываниях, ни Коленкур, ни Макдональд не упоминают о них. Скорее всего, маршалы просто опускают глаза, но это уже само по себе означает оппозицию самодержцу. Можно предположить, что «мятежники», не имея возможности возразить вслух, отвечают на его распоряжения красноречивым молчанием. Им удаётся сломить Императора. Наполеон соглашается подписать акт отречения с определёнными условиями. Трижды переписанный акт предусматривает передачу прав сыну, а регентство — Марии-Луизе.

Несмотря на раздражение, растерянность и страх, Ней ещё не был готов к политической измене. Нужный путь ему был указан в Париже, куда он с Коленкуром и маршалом Макдональдом был послан Наполеоном в качестве полномочного представителя, который должен был передать Александру акт отречения. «Остерегайтесь Талейрана, — напутствовал Коленкура Император, — он озабочен только личными интересами. Он постарается обмануть Нея, будьте внимательны, так как амбиции маршала могут стать причиной глупостей, если у него появится надежда на важную роль в новом правительстве. Он ничем не связан, никто не может сказать, что маршал сделает через час». Неужели для защиты будущего режима нельзя было назначить более подходящую фигуру? Император объясняет свой выбор: «Для сражений мне будет его не хватать, он, безусловно, самый стойкий из моих маршалов, но, будучи одним из самых заметных людей в армии, оставаясь военачальником, вызывающим доверие многих офицеров и солдат, он, со своим весомым мнением, окажется более полезным, чем кто-либо другой, в ходе переговоров, конечно, при условии, что пойдёт по правильному пути». Скептически относясь к миссии, порученной этим комиссарам, Наполеон не назначил бы Нея своим полномочным представителем, если, как утверждают некоторые, отношения с маршалом были бы откровенно враждебными.

А вот пример полного отсутствия такта у Нея. Перед тем как уехать в Париж, он опять попросил у Наполеона денег. Император ответил, что располагает лишь небольшими средствами, которые нашёл в Фонтенбло, но при этом пообещал пятнадцать тысяч франков. Ней их получит… после того как сообщит Талейрану, что переходит на сторону Людовика XVIII!{338}

У русского царя ещё нет твёрдого мнения о будущем режиме во Франции. Эта неопределённость предоставляет шанс переговорщикам Наполеона. К сожалению, измена маршала Мармона смешивает все карты. В Эссоне три полномочных представителя узнают, что герцог Рагузский начал самостоятельные переговоры с союзниками. Мармон пытается их успокоить, утверждая, что всё происшедшее теряет силу, так как отречение меняет ситуацию. Решив действовать заодно с ними, он едет в Париж.

5 апреля, половина двенадцатого. Послы обедают у Нея. Его особняк находится поблизости от штаб-квартиры царя Александра. Коленкур и Макдональд внимательно смотрят на князя Москворецкого, умалчивая, безусловно, о том, что напишут позже. Как и следовало ожидать, перед Александром он проявил себя очень неумелым дипломатом, слишком нервничал, импровизировал, чем ставил коллег в затруднительное положение. В частности, он довольно неуклюже делал акцент на амбициях, жажде славы и ослеплении Наполеона. Его мнение, даже если бы оно было полностью справедливым, представляется совершенно неуместным в речах, призванных показать все преимущества регентства для обеспечения внутреннего спокойствия Франции и безопасности Европы. Ней доказывал, что армия, вся целиком, скорее погибнет, чем согласится принять суверена, которого она не выбирала. Нужно признать, что страсть и убеждённость, с которыми он пытался внушить это царю, произвели на последнего большое впечатление. Но Коленкуру кажется, что такие словесные излияния ни к чему хорошему не приведут. Например, неужели Александр не заметит разрыв между армией и её вождём? Но все-таки есть несколько хороших новостей, пролившихся бальзамом на сердце: прибытие в Париж полномочных представителей заставляет вздрогнуть Сенат — две тысячи белых кокард[94] исчезают со шляп. В салоне маршала Нея появляется Мармон с перекошенным лицом, едва способный вымолвить слово.

— Я отдал приказ Суаму не оставлять позиции. Какой позор! Вместе с моим корпусом он перешёл на сторону врага, несмотря на мои запрещающие приказы, которые я слал из Эссона.

Ней, Макдональд и Коленкур замерли в изумлении. Мармон нарушает молчание, заявляя:

— Я бы отдал руку на отсечение, лишь бы этого не случилось!

— Всего лишь руку? — удивился Ней. — Даже голову — и то было бы недостаточно!

Через год Мармон проголосует за смертную казнь Нея.

Во время следующей встречи с царём присутствовавший король Пруссии Фридрих Вильгельм резко высказался, обращаясь к Нею, Макдональду и Коленкуру:

— Вы сделали всю Европу несчастной!

Боясь, что снова вспыхнет спор, вмешивается Александр:

— Брат мой, сейчас не время копаться в прошлом. Насколько царь великодушен, настолько же решительно он отвергает идею регентства Марии-Луизы, особенно после того, как узнает об измене Мармона, в чём склонный к мистике Александр видит знак свыше. У Наполеона больше нет средств дать сражение — час Бурбонов пробил. Русский император предлагает Коленкуру и двум маршалам возвратиться побыстрее с окончательным и безоговорочным отречением. Для них это единственная возможность снова быть принятыми и выслушанными, чтобы дальше вести переговоры, защищая интересы армии и Франции, обсуждая судьбу Наполеона и его семьи.

Как сказал Наполеон Коленкуру, Талейран знал о ревности Нея к любому знаку внимания, оказанному другому, и о том, что маршал чрезвычайно легко поддаётся влиянию. Видимо, поэтому Ней был тесно окружен членами временного правительства, которые льстили ему и всячески его восхваляли. Можно предположить, что Александр был хорошо осведомлен о военных подвигах Нея, в частности, о героическом переходе Днепра. Пикантность ситуации придавала симпатия царя к маршалу, имевшему титул князя Москворецкого, что символизировало дерзость Наполеона, распространившуюся до Москвы. Их приятельские отношения породили слухи: утверждали даже, что царь подарил Нею шкатулку с вложенным документом, по которому маршал имел право на значительную дотацию. В той же шкатулке якобы был указ о присвоении ему очень высокого воинского звания в российской армии. Ещё поговаривали, что царь попросил Нея организовать в России политехническую школу.{339}

Опередив Макдональда и Коленкура, Ней прибывает в Фонтенбло поздно вечером 5 апреля. Под влиянием супруги он принимает решение. В котором часу маршал встретился с Императором? Это очень важный вопрос. В тот же вечер Ней пишет Талейрану, что во имя защиты страны от ужасов гражданской войны французы должны вернуться к ценностям прежней династии. Дело сделано! Прощай, Наполеон, да здравствует Людовик XVIII! На самом деле всё обстояло гораздо сложнее. В Национальном архиве хранятся две версии письма Нея Талейрану. Первая, вероятно, черновик: «Могу заверить Вашу Светлость, что император Наполеон, осознал всю критичность своего положения и положения страны, что мы смогли убедить его в необходимости действий, которые, как мы надеемся, он предпримет завтра, чтобы примирить интересы Франции и армии и покончить со страданиями нашей родины». Это витиеватое неотредактированное послание говорит о том, что Император ещё ничего не решил, что лишь его полномочные представители убеждены в необходимости подписания безоговорочного отречения. Такая версия приемлема. Ней не берётся предвосхищать намерения Наполеона. Затем пассаж претерпевает любопытную эволюцию, мы видим окончательную формулировку в письме, обращенном князю Беневентскому. Текст стал более гладким, при этом изменился смысл: «Император, понимая критичность ситуации, в которой оказалась Франция при его правлении, сознавая собственную неспособность спасти страну, отказывается от дальнейших попыток и соглашается на полное и безоговорочное отречение. Официальный подлинный акт отречения приведённого содержания я получу из рук Его Величества завтра утром, после чего поспешу на встречу с Вашей Светлостью, чтобы представить его Вам». На письме проставлено время: 5 апреля, 11 часов 30 минут. Макдональд утверждает, что был час ночи, когда Коленкур вошёл в спальню Императора и, чтобы разбудить его, довольно грубо встряхнул, после чего передал содержание бесед с Александром. Представляется, что Ней написал письмо раньше, чем встретился с Наполеоном, который не мог его принять, так как спал. Эта ложь не украшает князя Москворецкого, который стремится ускорить события, обнаружив, что в умах происходит брожение, что значительное число генералов и высших офицеров склоняется в сторону смены режима. Отречения Наполеона желают все, Нею казалось, что это отречение у него в кармане. Не имея возможности опередить Мармона в переходе на сторону Людовика XVIII, он старается театральными жестами обеспечить себе второе место. Как выразился Пьер Серваль, «Ней покинул Императора, пока тот спал».{340}

6 апреля в Красном салоне замка Фонтенбло мы видим Наполеона, смирившегося со своей судьбой, после того как стало ясно, что маршалы отказываются продолжить борьбу по эту сторону Луары. С уважением, тактом и деликатностью — Коленкур подчёркивает это — все присутствующие во главе с Неем, который, конечно, не объявляет о своем переходе на сторону Реставрации, советуют Императору отречься. Император бросает своим маршалам:

— Вы ищете отдыха и покоя, да будет так! Но, увы, вы не представляете, какие огорчения и опасности ожидают вас на пуховых перинах.

Затем на знаменитом столике из красного дерева Наполеон нервно подписывает акт безоговорочного отречения, который Ней, Макдональд и Коленкур повезут царю, предварительно попросив Бертье впредь не передавать в войска приказы Наполеона, если они касаются движения частей. Удаляясь в сумерках от Фонтенбло, Ней полагал, что больше никогда не встретится с Императором.

Три полномочных представителя снова встречаются за ужином у Нея. Войдя в большую столовую, один из адъютантов, сияя от радости, объявляет князю Москворецкому:

— Ваше письмо было благосклонно принято императором России.

Офицер обращает внимание на сверкающую у него на шее награду, полученную от Александра:

— И вот доказательство!

Адъютант добавляет, что Талейран благодарит маршала за высказанные важные замечания. Ошеломлённые Коленкур и Макдональд оборачиваются к Нею, который пускается в путаные объяснения. Он хочет их успокоить и для этого намерен показать злосчастные письма, но секретарь маршала Кассэнь говорит, что после помарок и зачёркиваний прочесть их не представляется возможным. Как бы там ни было, Ней уверен, что поступил правильно. Он лишь хотел защитить Наполеона от Александра и Талейрана, которые бы могли круто изменить судьбу свергнутого Императора. Коленкуру и Макдональду преподан урок.

Маршал чувствует неодобрительные взгляды присутствующих, когда Александр поздравляет его и вручает газету, где приводится письмо Нея Талейрану. Оказывается, последний воспользовался полученным текстом, из которого следует вина маршала в происшедшем, и тут же опубликовал его. Теперь армии известно, что Ней оставил Наполеона, эта новость повлечёт за собой новую волну перешедших на сторону Бурбонов.

— Своим поступком вы оказали отечеству ещё одну очень важную услугу, которая не будет забыта, — говорит ему Александр.

Страницы «Монитёра» не могут вместить все письма с заявлениями о переходе на сторону Людовика XVIII: Журдан, Ожеро, Мэзон, Келлерман, Лагранж, Удино, Латур-Мобур… Сколько славных имён, ещё пахнущих революционным и имперским порохом! Но они по крайней мере не были полномочными представителями Наполеона. Неблагодарный и бесцеремонный по отношению к тому, кто сделал его маршалом, герцогом и князем, Ней отдаляется от Коленкура и.Макдональда, которые, заботясь о своей чести, не предают интересы свергнутого Императора. Эти двое обращаются к царю с несколькими просьбами, касающимися Наполеона. Используя высокопарный стиль, Ней возражает коллегам, полагая, что они слишком заботятся о собственных правах и что с этим следует покончить как можно скорее. Отсутствие совести позволяет ему 9 апреля обратиться с письмом к Императору, где он просит его побыстрее подписать документ, в котором бы говорилось, что полномочные представители должны стремиться «спасти то, что добрая воля царя позволит сохранить». Ней передаёт Наполеону условия, выдвинутые союзниками: «Императрице обещано приличное содержание и достойный образ жизни вне территории Франции, Вашему Величеству на острове Эльба полагается содержание в два миллиона; <…> Вашему Величеству, семье и сопровождающим гарантируются необходимая безопасность и приличные условия для переезда». Лишь бы уехал! Если бы Ней мог отправить Наполеона на Азорские острова, как предлагал Талейран, нет сомнений, он бы так и сделал.

10 апреля, в час ночи, маршал сообщает Бертье о только что закончившемся совещании у князя Меттерниха: «Подписание состоится завтра. Герцог Виченцкий немедленно отправится за подписью Императора. Нет сомнения, что Его Величество будет удовлетворён, все его пожелания учтены. Общий мир станет главным результатом данного соглашения».

Коленкур вручает акт отречения Талейрану, который принимает его с нескрываемой радостью и спрашивает у представителей Наполеона, примкнут ли они к новому режиму. Ней спешит ответить, что для него это уже свершившийся факт.

— Мне это известно, сейчас я обращаюсь к герцогу Тарентскому и к герцогу Виченцскому.

Оба полномочных представителя категорически отказываются.

У Нея не хватает смелости прямо выступать против Наполеона, хотя маршал понимает, что тот прочитал его письмо Талейрану, опубликованное в «Монитёре». В момент отъезда в Фонтенбло Ней, заявляя, что не поедет на встречу с Императором, так как считает свою миссию выполненной, теряет последние остатки уважения в глазах Макдональда и Коленкура.

— Я не поеду за обещанной суммой, — цинично заявляет он, — заставляя Макдональда вздрогнуть от подобной наглости.

Ошеломлённый этими словами, герцог Тарентский сухо отвечает:

— Это я не имею привычки получать такие компенсации, а тем более их просить, — намекая на пятнадцать тысяч франков, — и авансов я не получал. Лично я останусь верным своему долгу и выполню все обещания, данные Императору, все мои обязательства перед ним.

21 апреля Ней пишет генералу Фриану, что один офицер пересказал ему содержание речи, произнесённой Наполеоном перед отъездом на Эльбу перед Старой гвардией, которая не стеснялась своих слёз. Ней не комментирует это прощание, несмотря на остроту сказанных слов. Он предпочитает подробно описать «великолепный приём», данный маршалами на заставе Клиши в честь герцога Беррийского. Ней рассказывает о событии, как будто речь идёт о возвращении в семью исчезнувшего кузена. Интересно, знал ли месяц назад маршал его имя или подозревал хотя бы о существовании этого племянника Людовика XVIII? 23 апреля, когда Наполеон ужинает в одиночестве на пути в Лион, Ней устраивает шикарный бал в своем особняке на улице Лилль. За несколько дней маршал превратился в ревностного роялиста. Своё политическое прошлое он намерен перечеркнуть одним росчерком пера. Особенно красноречиво выглядит его поведение на одном изысканном вечере у мадам де Суза, где Шарль де Флао исполняет республиканские песни. При первых тактах революционной музыки маршал Ней с супругой покидают собрание.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ.

Да здравствует император!

Я стал самым счастливым человеком на земле, когда узнал, что снова могу предложить свою шпагу и свою жизнь единственному суверену, который может сделать счастливой нашу дорогую Отчизну. Пусть эти Бурбоны уходят и царствуют, как хотят.

Ней, 16 марта 1815 года

Беззастенчиво Ней разыгрывает карту Людовика XVIII. Князь Москворецкий вспоминает Наполеона, который держал его в узде, постоянно отводя маршалу место подчинённого. В круговороте больших исторических событий, которые всю жизнь предопределяли его судьбу, он может гордиться тем, что отныне играет роль защитника, а не прислужника короля, который, по его детским воспоминаниям, существовал в недостижимых сферах. По салонам гуляет анекдот: когда принц Генрих Прусский позволил себе повысить голос в присутствии Людовика XVIII, Ней заметил ему, что вообще-то не принято, чтобы прусский принц подобным тоном говорил с королём Франции.{341} Имеющий уши да услышит. Ней выражает свою преданность королевской семье и свое «искреннее и живое» негодование по отношению к тем, кто виновен в смерти несчастного Людовика XVI.{342}

Его ещё мучает некое раздражение, он не может оставаться равнодушным к тому, как его рисуют другие. Всю жизнь Ней был чувствителен к разговорам о себе. Для встречи с королём взволнованный Ней вместе с другими маршалами прибывает в замок Компьена. У короля хватило здравого смысла отдать должное военной репутации нашего героя. С этого момента Ней переполнен гордости, как в самые счастливые дни Империи. В свою очередь, Людовик XVIII весьма символически подтверждает его титулы герцога Эльхингенского и князя Москворецкого. Быть обласканным наследником восьмивековой монархической династии — разве можно мечтать о большей чести!

В мае 1814 года Ней находится в Кудро, где он с удовольствием принимает полковника Жирара. После разговоров о десяти кампаниях, в которых участвовали оба — неиссякаемый источник воспоминаний, — беседа переходит к недавним политическим событиям. Князь Москворецкий подробно рассказывает о прибытии в Париж 12 апреля Месье,[95] брата короля, гордо восседавшего на белой лошади, необычайно импозантного, украшенного белой кокардой, которая в некотором смысле должна была быть оскорбительна для генерала революционных войн, но не для нынешнего маршала Нея. Ней признается, что был удивлён приёмом парижан, которые с энтузиазмом размахивали самодельными белыми знамёнами.[96] После краткого и незначительного приветствия Нея, адресованного Месье, Ней был растроган грянувшей «Domine salvum fac Regem»,[97] подхваченной тысячей голосов в Нотр-Дам, у всех присутствующих на глаза навернулись слёзы.{343}

29 апреля в Компьене имела место церемония, которую в определённом смысле можно рассматривать как возведение на трон Людовика XVIII — короля-подагрика на дрожащих ногах, в красных бархатных гетрах с золотой шнуровкой, какие были в моде у старых английских аристократов. Ему были представлены высшие военачальники Наполеона — девять птенцов, ставших орлами в отсутствии повелителя: Ней, Макдональд, Серюрье, Брюн, Бертье, Монсей, Виктор, Удино и Мармон. Из-за подагры король не мог самостоятельно передвигаться, но, вместо того чтобы опереться на офицеров свиты, он сразу же ухватился за руки Нея и Макдональда. «Я хотел бы всегда опираться на вас, — с достоинством заявил им потомок Генриха IV, — вы всегда были настоящими французами, надеюсь, Франции больше не понадобятся ваши шпаги. Но если когда-нибудь — не приведи Господь — нам опять придётся обнажить оружие, я всегда буду с вами». В замке Компьена Нею поручено командовать гвардейским караулом, что даёт ему право на почётное место за столом; он сидит рядом с королём. Пока Людовик XVIII осыпает его изысканными комплиментами, что окончательно покоряет маршала, тот, в свою очередь, советует суверену приблизить Императорскую гвардию непосредственно к своей августейшей особе, что было бы знаком признания для всей армии. Людовик обещает подумать об этом предложении. Наполеон же позже заметит, что если бы король последовал данному совету, то «его нога никогда больше не ступила бы на французскую землю».{344}

Захваченный собственным рассказом об этих исторических днях, Ней предлагает полковнику Жирару должность су б-лейтенанта в лейб-гвардии короля.[98] Жирар, не раздумывая, отвечает, что эти роты будут составлены из дворян, поэтому ему, человеку плебейского происхождения, среди них не место. Ней возражает:

— Такому солдату, как Вы, который десять лет воевал как офицер моего штаба, всюду место. Если бы король знал Вас, как знаю я, он пожелал бы, чтобы его охраняли только такие люди.

Разговор с маршалом произвёл настолько сильное впечатление на Жирара, что через какое-то время ему приснится сон, где он увидит Нея, в парадной форме, с жезлом командующего в руке, парящего над плотным облаком. Вдруг облако темнеет и становится чернильно-чёрным. Жирар просыпается, увиденное во сне перекликается с другим сновидением, предшествовавшим катастрофам в Испании и России, с другим похожим сном, предсказавшим драматический конец наполеоновского господства в Европе.{345}

Страх падения заставляет маршала Нея всеми способами укреплять свое положение. Особенно его беспокойство усилилось после встречи в Тюильри со знатью, вернувшейся из эмиграции. Эти люди были готовы на любые дерзкие поступки, с нетерпением ожидая возрождения этикета и версальских привилегий. Главных маршалов награждают крестом ордена Святого Людовика и креслом в палате пэров, двумя «безделушками», которыми располагал Людовик XVIII, чтобы подтвердить любезные слова, произнесённые им в Компьене. Помимо этого Ней получил место командующего корпусом королевских кирасиров, драгун, егерей и шевольжеров Франции. 21 июня 1814 года он назначен командующим 6-м военным округом в Безансоне, что нисколько не уменьшило его огорчения, когда он не обнаружил своего имени в списке военных членов временного правительства. Как ещё он мог добиться, чтобы было забыто его простонародное происхождение, которое выступало противоречием двум титулам, присвоенным за военные победы. Не потому ли он замечает в письме военному министру генералу Дюпону, что его титулы герцога и князя должны обязательно приводиться в каждом письме министерства, адресованном ему. «Важность, которую я придаю сохранению этих титулов, — это не просто каприз. Я был их удостоен в разные эпохи, что подтверждается отдельными свидетельствами, к титулам прилагаются самостоятельные дотации. Один титул унаследует мой старший сын, другой достанется второму сыну. Чтобы не лишить никого из моих детей этой части наследства, я должен настаивать на их сохранении в соответствии с заявлением короля от 2 мая, а также согласно Конституционной хартии».{346}

28 августа 1814 года Ней пишет свояку Жану-Клоду Монье, что подумывает о получении для него титула барона, «чтобы два ваших сына унаследовали его, так как при монархическом правлении это облегчает продвижение как на гражданской, так и на военной службе».{347}

В сентябре Месье отправляется в поездку по Франции, чтобы пробудить роялистские настроения среди населения. На пути в Лион Ней сопровождает Месье и при этом проявляет такое рвение, что шокирует как откровенного роялиста графа Ларошфуко, так и Рамбюто, в прошлом — камергера Наполеона, а при Реставрации — префекта департамента Луара. По его мнению, «свою преданность королю Ней преувеличивал до такой степени, что считал почти оппозицией наше простое и лояльное отношение к режиму»{348}.

Чтобы быть уважаемым, нужно быть достойным. Сколько было сказано об «эмигрантской клике», которая вела себя так, словно никакой Революции никогда и не было, будто Наполеон и не существовал вовсе. Ней и ему подобные первыми, игнорируя всякое понятие о такте, полностью отрицали целый период собственной жизни, благодаря которому, как ни парадоксально, они стали послами свободы и равенства. Эти персонажи, дающие клятвы и бесстыдно их нарушающие, эти флюгеры без твёрдых принципов, не стали ли они сами жертвами собственного политического непостоянства? «Что можно сказать о поступках людей, сегодняшнее поведение которых, также как их слова и письменные выступления, находятся в полном противоречии с их недавним прошлым?»{349} Таким вопросом задаётся герцог Ришелье, блестящий губернатор Одессы, возвратившийся в 1814 году во Францию, чтобы занять место первого камер-юнкера — должность, которая ему доверялась при Людовике XVI. Это был человек умный, доброжелательный и миролюбивый, о чем свидетельствует его ходатайство в пользу князя Москворецкого, когда открылась ещё одна вакансия на такую же должность. «Ней — это единственный правильный выбор», — смело заявил он, но герцогиня Ангулемская возразила, и в конце концов пост достался герцогу де Роган — представителю старой знати.

Нею казалось, что он в милости при дворе, но он вскоре обнаружил, что это не так. Маршал столкнулся с холодностью, насмешками и даже издевательствами… Он часто размышлял: может ли у аристократов кончиться желчь? В Тюильри его супруга чувствует, как на неё смотрят, а ведь она надеялась, что память о мученическом подвижничестве её матери, горничной Марии-Антуанетты, откроет ей все двери. Казалось, дочка Людовика XVI герцогиня Ангулемская не помнила, что малышка Эгле Огийе превратилась в княгиню Москворецкую: на людях она называла госпожу Ней только по имени. Супруги Ней видят в этом попытку оскорбить их, хотя, возможно, речь шла о простой неловкости. К тому же тётка супруги маршала мадам Кампан потеряла свое место начальницы пансиона в Экуэн, и это несмотря на ходатайства Нея, который с первых же недель Реставрации настаивал на публикации хотя бы нескольких хвалебных строчек о ней в «Монитёре». Видимо, не мог представить маршал всю горечь обид герцогини Ангулемской, узницы Тампля,[99] вовсе не готовой распространить свое доброе отношение на тех, чьё имя слишком тесно связано с Революцией и Империей. 28 августа 1814 года по случаю дня Святого Людовика король даёт приём в ратуше. Среди тридцати шести приглашённых дам было только пять супруг маршалов или генералов, все остальные принадлежат миру Старого порядка. Элита Империи чувствует себя обиженной. Впрочем, в данном случае можно допустить, что супруга маршала Нея не была приглашена только потому, что в тот момент находилась не в Париже. Большое значение придавалось королевским ужинам. Об этом говорит тот факт, что в начале Ста дней первый вопрос Наполеона, заданный Нею: кого Людовик XVIII приглашал к своему столу? Во время одного из таких приёмов супруга маршала оказалась по соседству с княгиней де Леон, урождённой Монморанси. Последняя с ужасом обнаружила, что стены зала в Тюильри усыпаны вензелями «N» и наполеоновскими пчёлами.

— Как могло случиться, что все эти непристойности сохранились? — воскликнула княгиня, пристально глядя на княгиню Москворецкую, которая с покрасневшими глазами тут же покинула дворец.{350}

Раны, нанесённые его достоинству, Ней залечивает у герцога Орлеанского в Пале-Рояле, где чванства не было и в помине, что, конечно, нравилось маршалу. Во всяком случае, в обществе будущего короля Луи-Филиппа можно было с гордостью вспоминать войны последних двадцати лет — ведь сын Филиппа Эгалите сражался в рядах республиканской армии. Нею даже случилось встретиться с ним в марте 1793 года во время сражений при Тирлемоне и Неервиндене. Тогда Храбрейший из храбрых был лишь незаметным адъютантом генерала Ламарша. Герцог Орлеанский и князь Москворецкий предавались воспоминаниям молодости, один собеседник дополнял другого, создавая главу Истории. «Мы вместе перебрали все события прежних войн, — пишет Луи-Филипп своей супруге Мари-Амели 16 апреля 1814 года. — Люди, подобные маршалу, встречаются со мной с неожиданным для меня удовольствием. Ней напомнил о моих боевых делах в Испании, он в то время находился там же».{351} Позже герцог Орлеанский выберет графа Камилла де Сент-Альдегонда, служившего когда-то адъютантом Нея, и блестящего офицера инженерных войск полковника Аталена, рекомендованного маршалом, на должность руководителей своей военной свиты. 29 декабря 1814 года в своем особняке, одном из самых шикарных в Париже, Луи-Филипп даёт ужин в честь бывших высших сановников Империи. Среди приглашённых мы видим Нея, Ожеро и Гувиона Сен-Сира. В Пале-Рояле собрались люди, разочарованные в первой Реставрации, монархисты по духу, оставшиеся либералами, или искренние бонапартисты.

Одно лишь разделяет герцога Орлеанского и Нея. Луи-Филипп был англоман, а маршал — англофоб. Он ненавидит Веллингтона, своего врага в португальской кампании, а ныне — посла Англии в Париже. Нея раздражает, что тот постоянно и намеренно вмешивается в политику Франции. Возможно, Веллингтон был самым совершенным воплощением английского джентльмена.

— Что он делает здесь? — возмущается Ней. — Разве его официальная резиденция не в Бельгии? Он присутствует на всех парадах, на всех наших праздниках, и всегда на почётных местах. Ему посчастливилось в Испании, но его поддерживала вся страна. Подумать только, Веллингтон — посол в Париже! Может, тогда и Блюхер должен стать послом Пруссии, а Платов — послом России? Это оскорбление нации. Надо набраться терпения! В один прекрасный день хороший удар клинком отомстит за нас благородному лорду.{352}

К сожалению, и в этом смысле Ватерлоо не принесло удовлетворения Нею…

Если судить по полицейским отчётам о действиях Нея и по его нескольким публичным высказываниям, Реставрация сводила маршала с ума. «Как Вы должны быть счастливы, ведь Вам не приходится терпеть ни оскорблений, ни несправедливости, — доверительно обращается он к Лавалетту. — Эти люди ничего не знают, они не знают, кто такой Ней. Видимо, придётся им объяснить».{353}

Наверху известно, что он сблизился с Даву, с которым вместе воевал в России. Принц Экмюльский вызывает недоверие правительства. Он ведёт крайне уединённый образ жизни в своих владениях в Савиньи, где написал памятную записку, оправдывавшую его поведение в Гамбурге. Его обвиняют в том, что он приказал стрелять из пушки по белому флагу уже после отречения Наполеона, а также в изъятии денег из банков. Ней заступается за него и старается организовать встречу Даву с Людовиком XVTII, чтобы маршал мог объясниться. Напрасно, маршалу Даву отказывают. Князь Москворецкий искренне возмущён. Он считает, что случай Даву типичен для судьбы всех французских военачальников, которые один за другим станут жертвами вновь пришедших, если не будут помогать друг другу.{354}

На самом деле Ней не относится к тем недовольным, которые грозят от слов перейти к делу. В союзе со старыми революционерами из предместья Сент-Антуан несколько высших офицеров задумали заговор с целью возвести на трон Наполеона II. В дневнике Екатерины, королевы Вюртембергской, есть запись о том, что Ней, Карно и Лаффит должны были войти в регентский совет, но они, по-видимому, не поддержали проект, а может быть, и вовсе о нём не знали. Заговорщики предлагали передать им власть сразу же после свержения короля.

Нея не интересуют политические комбинации — его больше волнуют утраченные доходы. Он с грустью вспоминает дотации, полученные в прошлом. Всерьёз обсуждается возможность продажи особняка на улице Лилль, Ней вынужден на три четверти сократить расходы на содержание дома. 31 декабря 1814 года мэтр Батарди пишет Жану-Клоду Монье, которому Ней неоднократно помогал деньгами, что финансовые дела маршала «довольно сложны». Монье передаст своему свояку 100 000 франков.{355}

Упав духом Ней со всей семьёй перебирается в Кудро, надеясь, что сельские радости смягчат тревоги и разочарования. Тем временем попутный ветер наполняет паруса флотилии Наполеона, которая устремилась с Эльбы, где Императору явно не хватало места, к берегам Франции. Возвращение Наполеона дорого обойдётся маршалу.

За двадцать пять лет Бурбоны организовали немало заговоров, поэтому им самим мерещились опасные интриги там, где их не было и в помине. Пренебрегая волей нации, они во всех потрясениях, происходивших с 1789 года, видели результаты деятельности нескольких заговорщиков. Многие роялисты будут утверждать, что безумному предприятию узурпатора предшествовал искусно сплетённый в тиши заговор, что именно он обеспечил успех. Сам маршал Ней, который уже лгал роялистам, преувеличивая свою роль в отречении Наполеона, ещё раз прибегнет ко лжи после переворота бонапартистов, настаивая, что триумфальное возвращение Императора было подготовлено им и другими маршалами. Он даже будет утверждать, что Сульт, военный министр на тот момент, специально расположил войска так, чтобы им было легче перейти на сторону Наполеона. Подобные высказывания придадут больше правдоподобия ложным предположениям о существовании масштабного заговора. В действительности же Ней был простым свидетелем событий. «Я пришёл без предварительного сговора, — скажет Наполеон, — без заключения тайных союзов, без всяких приготовлений. Мне было достаточно прочесть парижские газеты и ознакомиться с речью господина Феррана. Когда я увидел, что пишут об армии, о национальных богатствах, о прямых и кривых линиях, я сказал себе: “Франция твоя!”»{356} Благополучно прибыв 1 марта 1815 года в бухту Жуан с тысячей верных людей, Император направляется на север. Крестьяне приветствуют его, некоторые даже оставляют свои поля и идут за ним. Солдаты ломают строй и бросаются к Наполеону. Кто сможет его остановить?

Новость о высадке Наполеона Ней узнает 7 марта 1815 от своего нотариуса мэтра Батарди. Накануне маршал получил предписание срочно прибыть в штаб-квартиру своего округа в Безансоне. В документе военный министр не посчитал нужным объяснить, каким важным событием вызван приказ. Услышав новость, маршал не может сохранить хладнокровие. В голове мешаются упрёки, адресованные правительству, ошибки которого сеют недовольство, и ещё более жёсткие нарекания в адрес Императора. Батарди клялся, давал слово чести, что маршал ничего не знал о планах Наполеона и не желал его возвращения.

— Господи, это же ужасно! — повторял он. — Что мы будем делать? Что можно противопоставить этому человеку?

— Вас! — ответили из Тюильри, куда Ней обратился с просьбой о личной встрече с Людовиком XVIII.

7 марта в 11 часов вечера князь Москворецкий входит в малый кабинет короля. Здесь прозвучат исторические слова Нея, который остаётся верным своей репутации. Сказанное маршалом доносят разные источники, это не апокрифы, в их правдивости сомневаться не приходится. Князь де Пуа[100] и герцог де Дюра присутствовали при разговоре. Позже они подтвердят слова маршала в Палате пэров.{357}

Крайне возбуждённый, Ней теряется в присутствии Людовика XVIII, который настаивает на немедленных действиях, чтобы задержать продвижение мятежника. Ответ Рыжегривого льва несёт определённо театральные черты, инстинктивно он рычит в ответ:

— Обещаю, что схвачу Бонапарта и доставлю вам в железной клетке!

Дело сделано, слова произнесены! Меньше чем за сутки они станут известны всей столице, в роялистских кругах их будут смаковать, как изысканное лакомство. На слова маршала Людовик якобы откликнулся:

— Об этом я не просил. Будет достаточно, если мне представят его, как маленькую канарейку.

Придворные тут же подхватывают слова Нея, заявляя, что корсиканец будет немедленно выставлен в зверинце ботанического сада.{358} В Палате аббат Монтескью безостановочно славит маршала. «Монитёр» пишет: «Он отправился навстречу врагу, он сгорает от нетерпения уничтожить его». В Тюильри Эгле превращается в княгиню Москворецкую, которую все балуют и привечают. «Ваш супруг будет нашим спасителем», — слышит она после многократно повторяемых слов маршала, которые сами по себе — целая история. Осторожная супруга маршала предпочитает не обращать внимания на нескромные высказывания, понимая, что муж сам несколько ошеломлён собственным столь ревностным роялистским усердием. «Он исполнит свой долг, но он никогда не говорил, что доставит Императора в железной клетке. Это наговоры».{359} Ней спешит, держа в руках то, что станет последней картой Реставрации после известий о предательстве войск в Гренобле и Лионе. Сейчас свидетели утверждают, что маршал не просил денег у короля, хотя позже будут настаивать на обратном. 10 марта он прибыл в Безансон, чтобы атаковать фланг Наполеона, если тот продолжит продвижение на Париж через Осер. Маршал так спешил на борьбу с растущей опасностью, что у него не было времени на размышление. А задуматься нужно: захватить Императора — это не обычное сражение! Ней искренне намерен выполнить взятую на себя миссию. Решительно отбросим такие выдумки роялистов, как та, что ходила по Парижу. Мол, прикладываясь к руке короля, Ней сказал: «Он обречён!» Все полагали, что фраза относится к Императору, но позже утверждали, что сказанное касалось Людовика XVTII.{360} Ней не знал о планах Наполеона, и показания, данные в ходе процесса, опровергают утверждение, что маршал сразу же посчитал обречённой на провал попытку Императора и искренне угрожал своему прежнему суверену ужасными наказаниями.

Почему Нею позволили отправиться одному? В какой-то момент министры обратились к герцогу Беррийскому, чтобы тот его сопровождал, но потом отказались от этой мысли, посчитав, что один из племянников короля должен оставаться рядом с монархом. После предательства маршала ультрароялисты будут утверждать, что герцог Беррийский был задержан в Париже, «благодаря дерзкому заговору, участники которого, проникшие в королевский дворец, опасались его растущего влияния в войсках».{361} На деле же меры, принятые против Бонапарта, имели много слабых мест. Ней первый удивился тому, что король был не способен дать ему более точные инструкции. Людовик XVIII — это далеко не Наполеон. Генерал Рошешуар, истовый роялист, писал по поводу высадки Бонапарта: «Что было предпринято? Мне трудно дать ясный ответ. Господи, было сделано так много и в то же время — ничего».{362}

Если для борьбы с узурпатором сразу же подумали о Нее, то не только в силу его популярности в армии, но, в первую очередь, из-за его поведения в апреле 1814 года. Не он ли говорил, что именно благодаря ему произошло отречение Наполеона? В окружении Людовика XVTII ошибочно полагали, что страх перед императорскими репрессиями компенсирует самую опасную черту Нея — недостаточную искренность его роялистских чувств. Но резкость маршала в Фонтенбло, о чем Ней часто с гордостью вспоминал, всё же не переходила во враждебность. Следовательно, отношение к нему Наполеона не могло служить гарантией преданности маршала королю, на что последний рассчитывал.

Ней намерен посадить авантюриста в железную клетку. Он твердо верит, что Франция больше не желает видеть Наполеона, об этом же супруга маршала не раз заявит своей подруге Гортензии, герцогине де Сен-Лё милостью Людовика XVIII. Госпожа Ней говорила: «Мой муж лучше, чем другие, может оценить ужасное положение, в которое вверг себя Наполеон».{363} Маршал считает предпринятое Бонапартом результатом помешательства или актом отчаяния. Это мнение разделяло окружение короля и, в свою очередь, оказывало влияние на маршала. Ещё 11 марта Ней говорил господину де Бурена, супрефекту Полиньи, что, несмотря на быстрое продвижение Бонапарта, следует идти прямо на него. Маршал выражал уверенность, что ему удастся схватить Наполеона и привезти в железной клетке. Очевидно, выражение понравилось Нею, он превратил его в лозунг. На замечание собеседника, что, мол, лучше было бы доставить Наполеона мёртвым на простой повозке, маршал отвечает: «Нет, вы не знаете Париж. Нужно, чтобы парижане видели его».

Возбуждение маршала нарастает по мере поступления дурных вестей. Едва показав свою легендарную треуголку, Император вернул себе трон. С того момента как полкЛабедуайера перешёл на сторону «разбойника», императорская армия, как катящийся снежный ком, непрерывно росла по мере своего продвижения. Префект Соны и Луары пишет Нею, что жители Шалона хотят помочь Наполеону и препятствуют отправке двадцати артиллерийских орудий, поэтому он, префект, намерен вскорости покинуть город, где уже сейчас открыто носят трёхцветные кокарды. Можно смело сказать, что последней надеждой сторонников короля оставался маршал Ней.

Герцог де Майе, камер-юнкер Месье, с плохо скрываемым пессимизмом сообщает Нею, что граф д’Артуа покинул Лион, когда не смог заставить солдат, находившихся под его и Макдональда командованием, прокричать положенное «Да здравствует король!». Этот отъезд представлен маршалу как движение в направлении Мулена, хотя речь шла о поспешном возвращении в Париж. Ней решает присоединиться к Месье в Роанне. Для подготовки к отъезду, Майе на некоторое время покидает маршала, но по возращении он обнаруживает, что тот поменял планы и намерен идти с войсками в направлении Лон-ле-Сонье, маленького городка в департаменте Юра, куда прибывает в ночь с 11-го на 12 марта: «Нужно идти на Бонапарта!» Ней горько сожалеет, что Лион был легко сдан, даже без попытки организовать защиту на переправе через Рону. Он обвиняет Месье, который должен был сначала направиться в Гренобль, чтобы атаковать Бонапарта, и Макдональда, который не доверяет собственным войскам. «В отступлении невозможно выяснить, собираются ли солдаты исполнить свой долг. Это проверяется в бою». Нею предпринятое Наполеоном кажется счастливым случаем, так как, по его выражению, теперь состоится пятый акт трагедии под названием «Наполеонада», её развязка.

А ситуация, сложившаяся к тому времени, далеко не блестяща: мало патронов, не хватает лошадей для артиллерии. Что же касается солдат, то в казармах их ещё можно было заставить помнить о долге, но в контакте с населением они перестают подчиняться, как только заслышат шаги победителя при Аустерлице. Ней располагает лишь 6000 штыков, в то время как у Наполеона уже 14 000. «Нас будет меньше, но мы его сотрём в порошок, — утверждает маршал, — я возьму ружьё у стоящего рядом гренадера и дам пример другим, покажу, как следует пользоваться оружием».

Пока что, не имея возможности действовать, это он, а не Наполеон находится в клетке, расхаживая по просторному номеру гостиницы «Золотое яблоко». Небритый, в пропотевшей рубашке, князь Москворецкий уже три дня не разувался. Как и прежде, его всклокоченная рыжая шевелюра кажется вершиной большого пламени. Маршал выслушивает тревожные донесения местных начальников, которые преувеличивают самые нелепые слухи о «деспоте, покинувшем остров». Как безумный, он непрерывно шагает по спальне и гостиной своего номера. Отдаёт приказ арестовать офицера, выкрикнувшего «Да здравствует Император!», отправляет на разведку в Макон переодетых жандармов и диктует письма, в частности, письмо, адресованное Сюше: «Мы на пороге большой революции. Только вырвав зло с корнем можно надеяться, что несчастья удастся избежать». Обстановка заставляет маршала реально взглянуть на вещи, в письме он уже употребляет осторожное …можно надеяться, что…». Кажется, в душе Нея уже началась ночь главных вопросов, ночь с 13-го на 14-е.

Наполеон уже в Лионе. На площади Белькур он проводит смотр войск, при крайнем возбуждении и энтузиазме собравшихся. Когда Гривель, инспектор Национальной гвардии департамента Юра, предлагает Нею лично мобилизовать добровольцев в поход на Доль, маршал с раздражением отвечает: «Когда я отдам приказ, добровольцы подчинятся. Здесь все действуют добровольно, мне не нужны ни плачущие, ни хныкающие». Маршалу показывают прокламацию Императора, адресованную армии, он делает вид, что текст его не очень интересует, но тем не менее прочтёт его несколько раз. «Так больше не пишут, обращаясь к солдатам, — признаёт Ней в разговоре с префектом департамента Юра и адъютантом Месье. — Королю тоже следовало бы обращаться подобным образом. Именно так разговаривают с солдатами, когда хотят поднять их». Увидев фразы Императора, услышав их звонкое военное звучание, от которого он отвык в окружении Бурбонов, Ней начинает колебаться. Да, совсем недавно он сказал: «Если бы я мог обеспечить триумф короля, я бы стал освободителем отечества». А по утверждению одного лионского торговца, который, как полагал Наполеон, пользовался поддержкой Австрии, Ней по поводу прокламации с возмущением заметил:

— Пустое! Его обычная болтовня!

Но уже бессознательно он ищет основания и причины не быть верным слову, данному королю. Его обвинения отчётливые и острые, как удары ножа, достаются графу д’Артуа, который «никогда не удостаивал маршала Франции приглашения в свою карету» и который сегодня оставил Нея без войск и без инструкций. Ней также обвиняет короля, который, вопреки его советам, не сохранил Старую гвардию подле себя, и эмигрантов, которые при дворе унижали княгиню Москворецкую. С застывшим и торжественным лицом Ней касается и своих отношений с Императором: «Этот безумец никогда не простит мне своего отречения. Не пройдёт и шести месяцев, как он прикажет казнить меня». Данная фраза выдаёт его озабоченность своими личными интересами, будущим положением в случае реставрации имперского режима. Чаши весов колеблются, Ней взвешивает все «за» и «против». Он весь в сомнениях ещё до того, как приходит приглашение. С этого момента ему трудно примирить своё настоящее положение с прошлым.

На улицах Лон-ле-Сонье маршал, ещё верный королю, призывает солдат и унтер-офицеров объединиться вокруг знамени с лилиями. Он всячески обличает «безумца», который ищет предателей и своими действиями может привести лишь к гражданской войне. Относящиеся без всякой симпатии к Бурбонам солдаты, тем не менее, почтительно слушают его, расходятся и снова собираются неподалёку, чтобы проклясть короля. Они на грани открытого мятежа. Один за другим города сдаются Наполеону: Шалон и — что особенно важно — Макон, откуда Ней намечал нападение на императорскую армию. Понимая всю трудность своего положения, маршал вздыхает: «Обычно, когда все необходимые приказы отданы, я ложусь спать, но сегодня у меня нет ни минуты отдыха».

Решается его судьба. К какому голосу прислушаться? Погружённый в свои мысли, измученный ими до потери дыхания, Ней мечется в пустоте. Ему видится подводное течение, несущее его к неизвестным опасностям. Как и в самые трудные часы Русской кампании, лицо маршала будто охвачено огнём, но тогда солдаты читали на нём надежду на спасение, теперь же оно становится символом войск, брошенных на произвол судьбы. Как он поступит? Что он должен сделать?

Собравшаяся на постоялом дворе «Золотое яблоко» толпа не сводит глаз с окон маршала. Его слова о железной клетке повторяются повсюду. Местная знать спешит к нему в поисках потерянной надежды. Все сознают, что готовится событие огромной важности.

Жители Лон-ле-Сонье, понимая, что верить написанному в «Монитёре» больше нельзя, хотят узнать последние новости от проезжих незаинтересованных людей, которые бесстрастно говорят о положении Наполеона и реальными фактами опровергают все официальные сообщения.

Наступает сырая, ветреная и дождливая ночь с 13-го на 14 марта 1815 года. В мрачной атмосфере проходит тяжёлое ожидание военных событий, какого Ней не переживал даже перед Бородино. Вдруг в номере маршала наступает тишина. Немного продавленные плетёные кресла, шкаф с пожелтевшим зеркалом, туалетный столик, узкая дубовая кровать с ворсистым покрывалом, на которой, не раздеваясь, растянулся Ней. Чего он дожидался целый день? Что ему нужно, чтобы выступить против Наполеона? Ничего! Самое страшное то, что ему нечего ждать. После хвастливых заверений о неизбежной ликвидации досадного инцидента с Бонапартом теперь маршал сомневается в успехе своей миссии, которую предстоит выполнять с ненадёжными полками и офицерами, хотя и преданными, но не менее смущёнными, чем он сам. Мысленно он возвращается к словам Капелля, префекта департамента Эн, явившегося к нему с новостью о переходе 76-го линейного полка на сторону Наполеона.

— Это возврат Революции!

Капелль посоветовал Нею отступить к Шамбери, так как швейцарцы, по его мнению, готовы прийти на помощь королю. После таких слов Ней вскипел:

— Если иностранцы вступят на французскую землю, все французы встанут на сторону Бонапарта!

Маршал не осмелился признаться Капеллю, как, впрочем, и никому другому, что с этого момента он считал себя проигравшим, что он погубил себя, заявив, что для поднятия духа армии Людовику остаётся лишь приказать нести себя на носилках впереди войск. Думая о непреодолимых трудностях, он с отчаянием воскликнул:

— Я не могу голыми руками задержать море, возвращение Бонапарта докатится до Камчатки!

Сон не облегчил состояние маршала. Задул ветер 1793 года. Ней ощущает желание народа перевешать знать. Ему сообщают о революционном подъёме, вызванном приходом Наполеона в Гренобль и в Лион, о волне, распространившейся по всей стране. Народные выступления в духе якобинцев заставляют маршала думать, что Наполеон готов стать «народным Императором». Ней понимает, что бонапартистский поток всё сметёт на своем пути. Как командовать армией, которая только и думает о том, чтобы обратить оружие против тех, кого она призвана защищать. Следует сравнить слабоволие Нея с благородным поведением Макдональда, который честно и последовательно оставался верен присяге до отъезда короля. Но для Нея мысль о противодействии воле народа неприемлема. Он полагает, что эта воля освобождает его от присяги, данной Людовику XVIII. Как всегда строптивый, Ней сильно озабочен своей честью, которой каждый военный человек, достойный такого звания, придаёт большое значение. Той страшной ночью маршал старается понять, в чем заключается его долг. Он всего лишь солдат, происходящее выше его понимания. Гордость во многом определяет его решение, как, впрочем, и личные интересы. Ни пушки, ни армии противника не могли заставить его отступить, так неужели непредвиденный политический оборот вынудит его повернуть вспять, как Макдональда на мосту Гильотьер? Или он разобьёт Императора, или примкнёт к нему. Третье исключено! Не может Храбрейший из храбрых возвратиться к королю и, припав к его ногам, признаться в собственном бессилии. Для него, обвинявшего графа д’Артуа в беспечности в Лионе, это невозможно. Он всё ещё надеется сохранить за собой главную роль. Несмотря на торжественное обещание, данное Людовику XVIII, Ней полагает, что смог бы покинуть Бурбонов, если бы был уверен в добром к нему отношении Императора. Он воображает, что поставлен перед корнелевским выбором между страстными чувствами по отношению к народу и долгом перед королём. В действительности, его уровень ответственности предполагает только один выбор — выбор между честью и оппортунизмом. У Нея есть безотказный метод для оправдания собственного предательства, который он год назад использовал против Императора: маршал преувеличивает ошибки того, кому намерен изменить, чтобы не замечать собственных. Остаётся признать, что он переходит в другой лагерь в самый удобный для себя момент. Чего ещё можно ожидать от старого генерала Революции, который не сгорел от стыда, становясь под белое королевское знамя? Чего ожидать от князя Москворецкого, который без малейших угрызений принял смену режима в 1814 году? Наполеон не знает, чему он больше обязан — безрассудности своего прежнего соратника или его непостоянству. Когда имеешь дело с Неем, следует быть готовым к любым неожиданностям. С этой бомбой Императору следует обращаться с предельной осторожностью. Он предписывает генералу Бертрану: «Польстите ему, но не слишком, иначе он подумает, что я боюсь его, и заставит себя упрашивать».

Малейший шум заставляет Нея внимательно прислушиваться к происходящему за дверями. Может быть, это новости из Парижа или Лиона, от короля или Императора? Постучав в дверь, входят переодетые в гражданскую одежду офицеры, это эмиссары Наполеона, Ней мгновенно их узнает, но никогда и никому он не назовёт имён. Ней степенно подходит к гостям, скрывая свои чувства и сомнения. Император написал ему приветливую записку, в которой говорится, что если Ней перейдёт на его. Императора, сторону, то тот примет его, как на следующий день после сражения при Москве-реке. Гонцы передают также письмо от Бертрана, утверждавшего, что вся Европа ожидает возрождения Империи, что мирный успех Наполеона обеспечен, и если Ней будет бороться с ним, то на него ляжет ответственность перед Францией за развязанную гражданскую войну и за пролитую кровь. Среди переданных документов был также приказ выступать, подписанный Наполеоном, как будто Ней всё это время оставался под его началом.

Ошеломлённый изложенными взглядами Наполеона, вдохновлённый знаменем добровольцев II года, поднятым против королевской власти, маршал бросается навстречу событиям, как он бросался в битвы: да здравствует Император!

Выбор сделан!

Ней повторяет себе, что нельзя было допустить братоубийственной войны лишь для того, чтобы сдержать обещание, данное королю, тем более что сейчас стало ясно: это обещание невыполнимо. Без всякой пользы он мог бы попытаться организовать сопротивление, но он не располагал соответствующими средствами, теперь в этом не было сомнений. Правдивый Лекурб скажет ему: «Что, по-вашему, мы могли сделать, если солдаты не хотели воевать?» При таком антироялистском настроении войск маршал Ней видит только один выход — переход на сторону Бонапарта. Здесь как раз он и заблуждается. Он взял на себя обязательства перед королём, поэтому из соображений чести он не должен был вмешиваться в происходящее, но такт и чувство меры никогда его особо не обременяли. В новой ситуации, созданной Наполеоном, находилось место и для маршала. Было бы величайшим упущением не принять участие в полёте Орла. Попытки самооправдания не приносят успокоения. Отмечено ли страданием лицо маршала? Только его глаза выдают невыносимую муку, которая, видимо, имеет как физические, так и моральные причины. На суде он будет утверждать, что в тот день ясность рассудка покинула его. Ещё вчера он гордился своей ролью, сыгранной в Фонтенбло, ролью спасителя короля. А сегодня он должен сделать свой окончательный выбор, который сметёт трон Бурбонов, как ничтожную соломинку. Какое впечатляющее предательство по отношению к недавним невоздержанным речам в Тюильри! Ней чувствует раздвоение: как будто он, с виду живой и действующий человек, умер внутри. Импульсивность его поступков — это своего рода освобождение.

Решение принято, и маршалу остаётся только убедить солдат и офицеров. Ней отказывается от сна. 14 марта 1815 года он ожидает рассвет, составляя воззвание, которое прочтёт, обращаясь к войскам. На суде он скажет, что не является автором текста, что воззвание «прислано Бонапартом через специального агента, офицера Гвардии». Многочисленные историки изучали документ, одни видят стиль Наполеона, другие — Нея. Знакомясь с напыщенными фразами, хочется всё же приписать авторство маршалу. Как бы там ни было, с момента публичного прочтения воззвание становится произведением Нея.

В 5 часов Ней показывается на пороге своего номера. Бледный от бессонницы, с вылезающими из орбит глазами, он советуется с двумя помощниками генералами Бурмоном и Лекурбом. Первый — старый шуан,[101] второй — бывший сподвижник Моро, вычеркнутый из рядов офицеров после его изгнания. И тот, и другой — известные антибонапартисты. Ней объясняет им, что считает бессмысленным вооружённое сопротивление триумфальному возвращению Наполеона. Собеседники ошеломлены! За недостатком аргументов, в борьбе с собственными внутренними противоречиями, Ней повышает голос и оправдывает свое решение якобы существующим заговором: «Всё давно решено. Ещё три месяца назад мы обо всём договорились». Бурмон и Лекурб категорически не согласны, они отказываются предать короля. Позже Ней обвинит Бурмона, что тот согласился переметнуться, заявив, что нужно перейти на сторону Бонапарта, так как «Бурбоны сделали слишком много глупостей». Существует веское свидетельство против Бурмона: Савари утверждает, что в Лон-ле-Сонье один офицер застал Бурмона у Нея за работой над тем самым знаменитым воззванием. Нет сомнений, что Бурмон вёл себя двусмысленно. Стараясь избежать прямого столкновения, он, тем не менее, совершенно искренне был против решения маршала.{364} Что касается Лекурба, то его письмо Нею от 16 марта показывает, что он не был настолько враждебен Бонапарту, насколько принято считать, хотя генералу не были чужды угрызения совести: «Передайте Императору, что, если я буду освобождён от клятвы, моё сердце и моё оружие будут принадлежать ему. Тогда я смогу защищать и отечество, и лично его. <…> Но в данный момент я не могу примкнуть к первым перешедшим на его сторону, я должен следовать принципам чести и долга. Подождите, пока я освобожусь».{365} Налицо более достойная реакция по сравнению с поведением Нея. Таким образом, Лекурб, как и Бурмон, не имел категорических возражений против перехода на другую сторону, видя в этом последний шанс для себя. Но позже они откажутся от поддержки своего начальника, возложив на него всю ответственность.

Башенные куранты Лон-ле-Сонье отбивают 10 часов. Войска Нея готовятся к параду. После барабанной дроби наступает тишина. Сейчас, несмотря на сомнения, следует произнести нужные слова, чтобы покончить с неопределённостью, чтобы убедить войска. Ней должен превозмочь тревогу и неуверенность, царившие в душе, ведь он не выполнил свой долг, нарушил своё слово. Крупное лицо маршала с волевой челюстью застывает, как непроницаемая маска. Мысли ещё не превратились в слова. Перед ним четыре пехотных батальона и шесть кавалерийских эскадронов. Он вглядывается в лица солдат и вспыхивает быстрее, чем сухая трава.

— Дело Бурбонов погибло навсегда! — зычным голосом прорычал он.

Долго сдерживаемый клич одновременно вырывается из всех глоток:

— Да здравствует Император! Затем следует второй залп маршала:

— Законная династия, принятая французским народом, возвратит себе трон. Только император Наполеон должен править нашей прекрасной страной. <…> Миновали времена, когда нации управлялись режимами, действовавшими на основе нелепых предрассудков и правил, когда попирались права угнетённого народа. <…> Не раз я вёл вас к победе, так следуйте за мной и сейчас! Мы примкнём к бессмертной фаланге, которая вместе с императором Наполеоном войдёт в Париж. Совсем скоро вы увидите Императора.

Под шум оваций и приветственные крики солдатские ряды ломаются. Каждый хочет приблизиться и дотронуться до Краснолицего, до его рук, шпаги, мундира. Охваченный волнением маршал обнимается с солдатами и даже с музыкантами. Под возгласы «Долой белую тряпку!» солдаты срывают белые кокарды с киверов и лилии с отворотов мундиров. И в том же порыве они достают из ранцев трёхцветные кокарды, спрятанные с момента возвращения Бурбонов. Ветераны стыдливо отворачиваются, чтобы скрыть наворачивающиеся слезы. Солдаты не скрывают своей радости в предвкушении встречи с Наполеоном, также бурно и искренне они выражают благодарность Нею, который, по их мнению, сделал выбор по зову сердца. Из атмосферы общего ликования выпадают поступки некоторых офицеров: полковник Национальной гвардии из Лон-ле-Сонье ломает перед маршалом свою шпагу, а полковник Дюбален подаёт в отставку. Тем, кто отказывается следовать за ним, Ней заявляет, что «предпочёл бы тысячу раз быть растёртым в порошок руками Бонапарта, чем быть униженным людьми, которые не нюхали пороху». При этом он надеется, что Наполеону удастся объединить нацию.

Наполеон! До встречи с ним Ней старается разобраться в своих противоречивых поступках. Без смущения он вспоминает горделивую радость, которую испытал в Лон-ле-Сонье, зачитывая воззвание, но он не забыл о чувстве неловкости, которое испытывал, когда признавался себе, что вновь капитулировал перед прежним повелителем, к которому больше не испытывал тёплых чувств. Сердце маршала сжимается, когда он составляет письменное оправдание, которое намерен вручить Императору. История не перестаёт бросать его из одного лагеря в другой. Ней ощущает себя орудием судьбы. Такую роль он считает своим долгом, которому следует, не рассуждая. Так Ней движется к катастрофе, считая свой выбор оправданным, примером жертвенности, как её понимали в античные времена.{366}

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ.

Опостылевшая война

Неужели для меня не найдётся пули или ядра?

Ней, деревня Катр-Бра

В 1884 году в маленькой деревушке Планшенуа, расположенной примерно в семи километрах к югу от Ватерлоо, ещё проживал девяностодвухлетний старик, который помнил аромат лукового супа, приготовленного им для маршала Нея накануне исторического сражения. Как реликвию старик сохранял пропуск, подписанный князем Москворецким. Пропуск был нужен для поездки за луком.{367} За исключением истории с супом этот долгожитель ничего не смог вспомнить, хотя и был свидетелем кровавого сражения, в котором ничего толком не разобрал кроме момента окончательного разгрома. Точно также миланец благородного происхождения Фабрицио дель Донго, герой Стендаля из «Пармской обители», видел только конец битвы. Молодой человек во власти мыслей о славе и о свободе, был «охвачен детским восхищением» при виде маршала Нея, отдающего приказы среди свистящих ядер, взметавших тучи земли, среди стонов и криков раненых.

18 июня 1815 года в присутствии Нея Наполеон, склонившись над картами, предсказал:

— У нас девяносто шансов из ста. Скептически настроенный маршал возразил:

— Веллингтон не так прост, как думает Ваше Величество. Если Ней и не утратил своей легендарной храбрости, то всё же он шёл в бой не столько, чтобы победить, сколько из желания скорее со всем покончить.

Маршал Ней снова увидел Императора 18 марта в Осере. Прибыв в этот город, где его встречал Гамо, префект департамента Йонна и свояк Нея, Наполеон, с удивлением поглядев на фасад здания префектуры, расхохотался. По приказу Гамо, «проявившего себя полным глупцом», как скажет потом Император, рабочие старались соскрести лилии, уже одиннадцать месяцев скрывавшие орла.{368} Наполеон не забыл, что в прошлом году его отъезд в ссылку был воспринят совершенно равнодушно, именно поэтому ситуация представлялась ему особенно забавной. Гамо, недавно награждённый графом д’Артуа за усердную службу, организовал встречу Нея и Императора. К сожалению, исторический разговор состоялся в префектуре при закрытых дверях, поэтому точное воспроизведение некоторыми авторами, в частности, Флери де Шабулоном, слов, сказанных Неем, следует рассматривать как чистый вымысел.

Набравшись храбрости, маршал заявил Наполеону, что теперь не следует больше думать о победах и завоеваниях, но что вероятность серьёзной угрозы Императору крайне мала, конечно, при условии, что он «не намерен снова сделаться тираном». Ней стремился оправдать своё предательство в 1814 году рядом упрёков, адресованных Бонапарту, но тот прервал его, крепко обняв своего старого помощника. Среди солдат Нея ходили разговоры о довольно холодном приёме, оказанном Наполеоном маршалу.{369} В самом деле, маршал, как всегда, перестарался, что было с раздражением воспринято Наполеоном, особенно когда он увидел откровенную радость последнего. Ней обнимал всех офицеров императорского штаба, не зная, как ещё можно выразить свой энтузиазм от того, что снова находится среди них.

Для Наполеона главное заключалось в том, что он устранил столь порывистого военачальника со своего пути и отныне проявлял по отношению к Нею высокомерное доверие, если так можно выразиться. Он играл с ним, как кошка, отпускающая мышь не дальше, чем на длину своей лапы. Ток взаимопонимания больше не соединял их. О чем ещё они могли говорить, кроме военной ситуации? Взгляды, адресованные друг другу, были гораздо красноречивее. Эти взгляды, выражавшие глубинные устремления души, заменяли слова. Наполеон ничем не показал, что понял растерянность в поведении Нея. Противоречивые мнения относительно князя Москворецкого звучали повсюду, двусмысленность его положения была более чем очевидной.

Узнав о предательстве маршала, Людовик XVIII с болью воскликнул: «Ничтожество! Для него не существует понятия чести!»{370} Король, переполненный отвращением к Нею, был вынужден бежать из Парижа. Огорчённые роялисты с горькой иронией повторяли двустишие:

Кто беды Франции принёс?

То ли курносый, то ль с горбинкой нос.{371}

20 марта, во дворе Тюильри у ворот, ведущих к реке, факелы освещали взволнованное лицо Наполеона. Ликующая толпа, передавая Императора с рук на руки, вносит его во дворец. Однако в самом Париже, по свидетельству герцогини де Майе, возвращение Наполеона не стало большим праздником и не вызвало особой радости горожан. Только особняк маршала Нея был празднично иллюминирован по случаю радостного события.{372}

Собравшиеся в Тюильри клянутся в верности новому суверену, среди них и те, кто отвернулся от него в 1814 году. Многие отмечают скованный и даже несколько смущённый вид Нея. С неподвижным и безжизненным взором он напоминает лунатика. Маршал признаётся генералу Ламарку в своей растерянности, произнесено слово «предательство». «Господин маршал, — возражает ему Ламарк, — такой человек, как Вы, не предаёт, он принимает ту или иную сторону. Тюренн и Конде не раз меняли знамёна, которым служили. Тем не менее они знамениты и уважаемы».{373} Но далеко не все разделяют это мнение: роялисты относились к нему с омерзением, некоторые бонапартисты, учитывая его прежнее отступничество — с подозрением. Маршал, никогда не отличавшийся сдержанностью, упорно разглагольствует и однажды договаривается до того, что в присутствии Наполеона упоминает свое знаменитое высказывание о клетке. Ещё один неловкий шаг!

— Ваше Величество, слышали ли вы о моем обещании королю доставить вас в Париж в железной клетке?

— Нет, мне ничего об этом неизвестно, — ответил Император. — Впрочем, я не придаю никакого значения тому, что кто-то мог сказать, написать или даже сделать. Я отдаю себе отчёт, насколько велико влияние обстоятельств. Я сужу о верности и истинных чувствах людей по иным критериям и другим данным.

Наполеон не обманывается, к тому же он беседовал о поведении Нея с королевой Гортензией. В результате он пришёл к выводу, что маршал не смог удержаться и упустить случай прославиться. Смущённый Ней ещё больше путается в своих объяснениях и заявляет повелителю:

— Тем не менее это правда, сир, я сказал такие слова. Мне казалось, что настал момент, когда нужно скрыть свои намерения, чтобы избавить Францию от властителей, прибывших во вражеском обозе.{374}

Наполеон не отвечает. Он не сомневается, что Ней от чистого сердца пообещал королю поймать его, Наполеона, и что он был намерен сдержать свое слово. Грубая ложь маршала ещё сильнее его дискредитирует, тем более что он, в очередной раз демонстрируя дурной вкус, позволяет себе оскорбительные выражения в адрес Бурбонов в обществе офицеров: «Это гнилое, бесчестное семейство». Зная, что Император в узком кругу называет его «объектом ненависти», Ней больше не появляется в Париже за исключением 1 июня, когда происходит так называемая ассамблея Майского поля,[102] представлявшая собой тщательно организованный, но бездушный, неискренний спектакль. Там мы видели Нея, вновь покорного Императору, Нея, погружённого в свои мрачные мысли. В этот день под гром артиллерийского салюта и грохот барабанов князь Москворецкий со своими коллегами Сультом, Журданом и Груши верхом сопровождает церемониальную карету, в которой восседает Наполеон с непроницаемым лицом. Глядя на него, Ней слишком поздно начинает понимать, что отныне в его душе не будет мира. Наполеон следует своим путём, Ней — своим, только легенды соединяют их. В конце церемонии Император громко приветствует маршала:

— А вот и Вы! А я-то думал, что Вы эмигрировали.

— Мне следовало сделать это гораздо раньше, — сухо отвечает маршал.

В тот же вечер он уезжает в деревню.

Со всех сторон на маршала сыплются обвинения и упрёки. «Армия корсиканца, начиная с господина Нея, — пишет граф Дама, — состоит из ничтожных прохвостов, с которыми не следует церемониться. <…> К черту корсиканскую армию и её начальников, их нужно расстрелять или сослать в Сибирь, или в Кайенну,[103] или на каторжные работы в шахты».{375} Имя маршала и его политическое непостоянство породили игру слов, популярную в Париже. По поводу его столь театрального перехода в Лон-ле-Сонье говорили: «Нужно родиться (быть Неем),[104] чтобы так поступить».{376}

У Нея нет времени ни на то, чтобы пожалеть себя, ни на глубокий анализ произошедшего. Для финальной сцены драмы Нея уже готовы декорации — Ватерлоо.

Европа разворачивает свои силы, в то время как силы Наполеона на исходе. Столкновение неизбежно, его итог заранее известен. В лагере антинаполеоновской коалиции ненависть к нему достигает предела: он должен быть убит! Разговоры о войне звучат все громче. Ней возвращается в Париж, он озабочен одной мыслью: прибегнет ли Наполеон к его услугам? Всем ясно, что Император решил атаковать прусские и английские войска, пока они стоят отдельными лагерями в Бельгии. Мотивация маршала Нея определяется как искренним желанием сражаться за Францию, как это было в звёздные часы его карьеры, так и ревнивым наблюдением за тем, как его старые соперники, в частности Сульт, получают назначения. Кроме того, если последнее сражение, как он и предвидел, обернётся поражением, такой уход в царство Гадеса,[105] представляется ему достойным завершением его героической карьеры.

Приглашение Императора заставляет себя ждать. Быстро формируются армейские корпуса, должности отдаются генералам, Ней наблюдает целый вихрь назначений и повышений. Неужели из-за предубеждений Наполеона князь Москворецкий останется в стороне от событий? Ней не может допустить такую мысль. Возможно ли сражение без героя отступления из России? Невозможно! Наконец Наполеон решается написать Даву, своему военному министру: «Вызывайте маршала Нея. Скажите ему, что, если он хочет участвовать в первых боях, ему следует прибыть 14 июня в Авен, где будет развернут мой главный штаб». Тон записки достаточно красноречив: …если Ней хочет…» Это означает, что при необходимости Император обойдётся и без него. Вместо приказа довольно странное обращение, в котором нет прямого выражения воли автора записки. Но маршал видит в этом лаконичном послании лишь одно: он не отвергнут. Ней получил письмо Императора 11 июня, в 11 часов вечера, а в полночь багаж уже собран. Отправив лошадей и свой личный обоз, 12 июня в 9 часов утра Ней со своим первым адъютантом, полковником Эйме, садится в карету. Секретарь и личный интендант сопровождают маршала в другой карете. И… погоняй, кучер! Когда Ней снова чувствует себя маршалом, всё в мире становится на место. Больше его не мучают дурные сны, исчезли сомнения и угрызения совести. Судьба отступника несёт его, как сбившийся с пути корабль. Авен 13 июня, дальше — Бомон. Здесь 15 июня Ней покупает двух лошадей у маршала Мортье, вынужденного задержаться из-за воспаления седалищного нерва, и, без задержки, обгоняя колонны войск, направляется в Шарлеруа. Солдаты, завидев маршала, радостно кричат: «Вперёд! Вперёд! Вот он, Краснолицый!» Они заблуждаются! Эти храбрецы связывают с ним будущее, в то время как он воплощает прошлое. Ней, герой Эльхингена и сражения на Москве-реке, — это уже история. Приближённые к маршалу офицеры замечают признаки нервозности и жестокие приступы меланхолии. Они догадываются об отчаянии, которое неожиданно может накрыть его, как огромная волна. Начиная с событий в Фонтенбло офицеры отмечают: маршал не тот, что прежде. «Его ум подавлен, энергия парализована».{377} Делор, который будет дважды ранен при Ватерлоо, также констатирует: «Он уже не обладал прежней живостью мысли».{378} Стоило ли по этой причине придержать его «в карантине»? Наполеон заглушил свои обиды, надеясь, что в бою, от которого зависит личная судьба маршала, тот вновь обретёт себя. Нетрудно представить, что ожидает скандального предателя в случае возвращения Бурбонов.

С большим пристрастием историки стараются выяснить, на ком лежит ответственность за поражение при Ватерлоо. Задним числом Наполеон хотел сделать виновными в неудачах кампании своих военачальников, в особенности Нея. Такие авторы, как Тьер и Уссэ, слепо последовали за ним, не отклоняясь от версий, продиктованных на острове Святой Елены и разработанных уже после событий. После второй Реставрации появилось большое количество противоречивых свидетельств, породивших бурную полемику. Семья маршала Нея; защищая его память, отказывалась признавать документы, подтверждавшие точку зрения генерала Гурго. С тех пор как смолкло последнее орудие Ватерлоо, эксперты в области военной стратегии не прекращали споры, в которых одни оправдывали Императора, другие — маршалов. При этом спорящие придирались к мелким деталям, настаивали на достоинствах императорского плана, изучали этапы его воплощения, ставили под сомнение достоверность некоторых устных приказов, выдвигали в качестве аргумента состояние здоровья Наполеона, что тоже стало предметом дискуссий. Но время сделало своё дело. Сегодня ясно, что все участники драмы переживали не лучшие свои времена. В том числе это относится и к самому Императору.{379}

В середине дня 15 июня 1815 года на выезде из Шарлеруа Ней, держа руки на эфесе сабли, предстаёт перед Наполеоном, на голове которого, как всегда, привычная треуголка. Последние новости не очень радуют. Дезертировал генерал граф Луи де Бурмон — тот самый, который в Лон-ле-Сонье вместе с Неем перешёл на сторону Императора. «Не исключено, что к нам примкнут один или два французских маршала», — говорил Веллингтон. Может быть, он имел в виду Нея, который, по его мнению, находится в опале? Что же касается Сульта, то если он и не предал, то всё же выглядит плохим начальником штаба, особенно тогда, когда среди отданных приказов «забывает» предупредить кавалерийский резерв о сосредоточении армии. Несмотря на все заботы, Наполеон любезно встречает Нея. Его лицо сосредоточенно и спокойно. Из всех героев прошлых сражений остался лишь этот храбрый маршал, о популярности которого в войсках Император прекрасно осведомлён. Не имея рядом Мю-рата, героя Эйлау, который был бы полезней в нынешней ситуации, Наполеон лишён выбора. Хоть один герой-рубака ему необходим.

Император кратко описывает положение. Он собрал 124 000 солдат против 95 000 англо-голландцев Веллингтона и 124 000 пруссаков Блюхера. Наполеон намерен разрезать войска коалиции на две части и разбить их поодиночке. «Вы будете командовать 1-м и 2-м армейскими корпусами, — указывает он Нею. — Я придаю Вам также лёгкую кавалерию моей гвардии, но не вводите её в действие. Завтра к вам присоединятся кирасиры Келлермана. Заставьте неприятеля отойти на брюссельскую дорогу».

Тысячу раз обсуждалось, приказал ли Наполеон маршалу занять 15 июня позицию у деревни Катр-Бра, на стратегическом перекрёстке в долине реки Самбра, где легко могли соединиться английские и прусские войска. Название деревни связано со скрещением дорог из Намюра в Нивель и из Брюсселя в Шарлеруа.[106] Доказано, что в момент встречи Нея с Наполеоном эта позиция ещё не имела большого значения. Наполеону ещё не было известно расположение войск неприятеля, у него оставались надежды на лучший исход. Важно подчеркнуть, что появление Нея на сцене именно в этот момент не было предусмотрено. Если бы Император имел твёрдое намерение занять Катр-Бра, он бы отдал соответствующее распоряжение генералам Рею и д Эрлону, которым было приказано идти на Госсели ещё до неожиданного прибытия маршала. Всё это установлено по записям в документах Сульта. Очевидно, что начало действий Наполеон не связывал с появлением Нея.

Таким образом, под команду князя Москворецкого поступает 48 000 человек, то есть больше трети наполеоновской армии. Достаточно безумств! Пришло время снова стать маршалом. Галопом он мчится в направлении английских войск, в то время как Груши движется по приказу Наполеона к дороге на Намюр, в сторону прусского лагеря. Две части французской армии должны были защищать друг друга. Груши не мог за один день дойти до Сомбрефа, поэтому со стороны Нея было бы неосторожно становиться лагерем в Катр-Бра. Существовала реальная опасность попасть в окружение. Маршал не бездействовал. Он вытеснил неприятеля из Госсели и с кавалерией Лефевр-Денуэтта продолжил продвижение по дороге на Брюссель. Дойдя до Франа, что в четырёх километрах от Катр-Бра, он слышит позади своих войск в районе Жилли артиллерийскую канонаду. Ситуация проясняется. Ней обнаруживает впереди посты армии Веллингтона. Здесь следует упомянуть разведку, проведённую в Катр-Бра 15 июня генералом Эдуаром Кольбером. Разведка была выполнена до прибытия князя Саксен-Веймарского. По результатам разведки «Лефевр-Денуэтт, понявший значение этой деревни, отправляет донесение начальнику штаба, в том же донесении он запрашивает дальнейшие указания, но никаких приказов относительно движения вперёд не получает».{380} Данное свидетельство Кольбера так напугало сына маршала Нея, что он не упомянул об этом документе в своей публикации, посвященной кампании 1815 года. Ней, чрезвычайно серьёзно относившийся к указаниям патрона, получаемым в течение первого дня кампании, не обратил внимания на Катр-Бра только потому, что эта позиция не была связана с задачей, поставленной Императором. Попав в данную кампанию окольными путями, маршал не стремился проявлять личную инициативу, в избытке которой его так часто упрекали ранее. Не желая ввязываться в боевые действия против неприятеля, численность которого была ему неизвестна — это относится как к неприятелю, стоявшему перед ним, так и к противнику слева, — Ней решает укрепить позиции своих войск во Фране и в Госсели, где он отужинал с промышленником по имени Дюмон. Ознакомившись с донесением маршала относительно принятых им мер, вечером 15 июня Наполеон подтвердил, что всё идёт, как задумано, и что операция Нея должна увенчаться определенным успехом. Из этого видно, насколько незначительной он считал отдельную операцию занятия деревни Катр-Бра в тот день. Он убедил себя, что союзники, впечатлённые его неожиданным наступлением, отошли к своим операционным базам: пруссаки — к Льежу и Маастрихту, англичане и голландцы — к Остенде и Антверпену.

В действительности же, герцог Веллингтон, несомненно, зная о передвижениях Наполеона и о его нападении на передовые посты прусских войск, решил не предпринимать никаких действий, которые могли бы оставить Брюссель без прикрытия, по крайней мере, до тех пор, пока не станет ясным главное направление удара неприятеля. Подобное поведение часто отмечается в начале кампании: войска не двигаются, чтобы скрыть от противника свои истинные замыслы. Противостоящие лагеря следят друг за другом, действуют осторожно. Потом, уже после операции, легко выставить осмотрительность как грубую ошибку. Сбор прусских войск происходит с удивительной быстротой, а Наполеон всё ещё не может решиться отдать приказ о направлении главного удара. В этих условиях маршала Нея, безупречно точно выполняющего приказы Императора, как того последний и желал, нельзя упрекать за то, что он не продвинулся вперёд. Он вынужден действовать вслепую, руководствуясь лишь приказом, состоящим всего из трех строчек, присланным за четыре дня до его вступления в кампанию. Этот приказ и слишком короткая встреча с Наполеоном не позволяли ему получить достоверную информацию о расположении вверенных ему войск, цели своего движения или роли левого фланга. Маршал не мог ни уловить тактического замысла главнокомандующего, ни оценить силы и намерения неприятеля.

Сегодня нам известно, что перед Неем было лишь несколько тысяч вражеских солдат, которых он мог легко уничтожить. Всего несколько тысяч, и у каждого только по десять патронов в сумке. Но маршал этого не знал. Надо признать, Ней приучил нас к тому, что начиная с битвы при Йене сломя голову, не раздумывая, с безрассудной храбростью он бросался навстречу неизвестному. Его осторожная оборонительная тактика 15 июня настолько необычна для него, что даёт основания для подозрений. Обвинители во главе с Гурго утверждают, вопреки известным фактам, что Ней сообщил Императору о занятии Катр-Бра вечером 15 июня. На самом же деле маршал никогда ничего подобного не утверждал. Доказательством тому является его донесение Сульту относительно расположения частей, отправленное в 11 часов вечера. Из него следует, что совесть его чиста. Многие историки с большим доверием отнеслись к свидетельствам Груши, который утверждает, что лично слышал, как Наполеон отчитывал Нея за неподчинение приказу, предписывавшему ему двигаться к Катр-Бра, но при этом никто не обращает внимания на заявление того же Груши: «Я настолько далёк от желания критиковать действия маршала Нея, что, напротив, предлагаю далее снять с него обвинения в большей части вменяемых ему ошибок, опубликовав полученные им приказы. Я располагаю данными о времени их вручения. Эти приказы почти во всём отличаются от содержания документов, составленных позже на острове Святой Елены»{381} Ней должен был прощупать противника, чтобы понять, с кем имеет дело. Что он и сделал! В соответствии со своим планом на 15 июня Наполеон намеревался начать операцию позже. Это ему удалось! Принц Бернхард Саксен-Веймарский осмелился на то, на что не решился Ней: он продолжил наступление двумя батальонами, несмотря на риск быть раздавленным силами всей противостоящей армии. Поэтому, когда мы видим, что неприятель закрепился в Катр-Бра, в деревне, которой Ней пренебрёг, и не только закрепился, но и продолжал там концентрировать силы, не следует обвинять одного человека, скорее в этом виноваты обстоятельства.

Адъютант Нея полковник Эйме утверждал, что в ночь с 15-го на 16 июня его шеф ужинал с Императором и что многие офицеры в были тому свидетелями. Тем не менее правдивость данного утверждения представляется крайне сомнительной, если учесть опасность, которой бы подвергся маршал, отправившись в ставку Наполеона в Шарлеруа ночью, когда враг располагался всего в двух лье позади. Гораздо вероятнее, что Ней просто отправил Императору донесение, о чем, собственно, и сообщается в его письме от 7 часов утра 16 июня, обнаруженном в архиве Гурго: «Первый корпус находится в Жюме. В моем вчерашнем донесении я об этом сообщил». Свидетели и историки единодушно описывают маршала Нея как молодого и не очень умного пса, кидающегося на всех, непредсказуемого, спонтанного, не способного усидеть на одном месте. Поведение Нея при Ватерлоо не соответствует подобному образу. Несчастный маршал стал настолько осторожным и медлительным, что его можно упрекнуть в пассивности! Нам ничего не известно о, возможно, ошибочных, но твёрдых взглядах Наполеона в этот момент. Напрасно некоторые авторы подчёркивают ограниченность представлений Императора относительно складывающейся ситуации. Его апологеты бессовестно выбрасывают всё, оставляя только то, что подчёркивает в поведении князя Москворецкого 15 июня 1815 года его бездействие, «паралич», по их выражению. Однако термин «паралич» выбран неудачно, слово «недееспособность» точнее соответствует ситуации. Он не способен перегруппировать свои силы, не может распорядиться двумя корпусами и четырьмя кавалерийскими дивизиями, не успевает вовремя приказать Друэ д’Эрлону приблизить своих людей, вместо того чтобы держать их более чем в десяти километрах от головы колонны до 10 утра 16 июня. Нею не хватает умения руководить армией, это известно ещё с кампании 1813 года. Его стихия — ясные ситуации, отчётливые приказы, а не длинные подробные послания, как то, что ему направил Наполеон утром 16 июня. В этом документе Император перечисляет двадцать условий, при которых маршалу следует выдвинуть первую дивизию на два лье вперёд за Катр-Бра, «если не будет препятствующих обстоятельств». Вот вам условие, которое лишает маршала возможности действовать уверенно и, безусловно, заставит его сомневаться в соответствии манёвра планам Императора. Этот пассаж объясняет секрет столь незначительных успехов 16 июня и при Линьи, и при Катр-Бра. Сбитый с толку многочисленными приказами — всего их девять, — Ней должен принять решение относительно наступления на Катр-Бра, в то время как Наполеон охвачен идеей-фикс: взять Брюссель. В течение первой половины дня 16 июня Император думает лишь о лёгком марше на этот город, забывая, что он не знает, где находятся Блюхер и Веллингтон. План вырисовывается во время диктовки длинных приказов, записываемых Сультом незадолго до шести часов. Никто ничего не предпринимает. Генералы удивлены очевидной апатией. Ней пренебрегает предосторожностями на случай лобовой атаки противника. Эшелонировав свои войска, он уже не может организовать достойный ответ в любом из возможных направлений. Проведя ночь в Госсели, к 7 часам утра он возвращается во Фран-лез-Анвэн. Наполеон даёт ему в подкрепление восемь полков тяжёлой кавалерии. Это свидетельствует о том, что маршалу предстоит выполнить важную задачу, но Ней решил ничего не предпринимать, пока не убедится, что Император, со своей стороны, удерживает прусские войска. Он даже не организует разведку, несмотря на то что стрелки принца Бернхарда Саксен-Веймарского отбросили передовые французские посты к краю леса Ютт, расположенного справа от дороги Шарлеруа — Брюссель.

Маршал уверен в своем положении, даже слишком. Генерал Башлю замечает в разговоре с Неем, что холмистость рельефа и высота пшеницы в полях позволят его дивизии скрытно подойти к противнику, на что маршал решительно отвечает: «Нужны ли все эти предосторожности, если вы имеете дело с горсткой немцев, которые вчера едва ускользнули от наших сабель под Госсели?»{382} Офицер не возражает Нею, стремящемуся, как всегда, произвести впечатление человека, которому судьба подчиняется, как послушный слуга. В 11 часов молодой генерал де Флао, который так любил петь с княгиней Москворецкой в её салоне, передаёт маршалу Нею личные инструкции Наполеона, касающиеся занятия перекрёстка дорог в Катр-Бра. Генералу было поручено передать приказ и проследить за его исполнением, позже он скажет: «В тот день я постоянно был рядом с маршалом. Как всегда, маршал был храбр и решителен, но при этом не проявлял никакой инициативы, ограничиваясь лишь тем, что по прибытии новых частей посылал их вперёд или сам вёл на неприятеля. Маршал, как говорят, пытался взять быка за рога, но противник находился в очень сильной позиции, и Ней не располагал достаточными силами для победы».{383}

Так же как и Император, Ней не предполагал, что ему предстоит участие в основном сражении, именно это объясняет его недостаточную инициативу. Как они оба могли предположить, что англичане и голландцы оставят путь на Брюссель свободным? 16 июня — это день обманов, когда произошли два сражения: при Линьи и при Катр-Бра.

У Линьи Наполеон с Груши отбрасывают Блюхера к Льежу, но враг не выведен из игры. Противник, оказавшийся упорнее, чем ожидалось, уходит в неизвестном направлении под покровом ночной темноты. В Катр-Бра, где маршалу удалось заставить англичан Веллингтона отступить, но слишком дорогой ценой — кровавые атаки сопровождались тяжёлыми потерями. В его стане царит разочарование, не меньшее, чем у Наполеона. Что же произошло на самом деле?

14 часов. Ней с лицом, почти таким же красным, как его волосы, снова бросается вперёд во главе своих солдат. Это чудо похоже на полёт. Несмотря на то что атака не скоординирована — ещё не все дивизии подошли, — за счёт превосходства французской артиллерии удаётся подавить молодого принца Оранского, который выдвигает вперёд к Катр-Бра то, что осталось от орудийного парка, чтобы прикрыть неизбежный отход своих частей. Вдруг принц видит то, что мгновенно меняет его настроение: две движущиеся массы. Одна красная — это дивизия Пиктона, другая синяя — это кавалеристы ван Мерлена! Подкрепление, прибытие которого меняет всё. 16 часов. Ней получает приказ от начальника штаба заставить отступить неприятельские войска, которые стоят перед ним. Именно это он и пытается делать последние два часа, но без успеха. Маршал располагает только тремя дивизиями генерала Рея. Если бы люди Жирара не задержались перед Сент-Аманом,[107] если бы первый корпус подтянулся к маршалу, ему бы удалось победить в бою и добиться поставленных целей. Озабоченный тем, что не слышит артиллерийской стрельбы со стороны Линьи, Ней с облегчением узнает о новых, более конкретных по сравнению с предыдущими планах Императора. Но, увы, время упущено. Князь Москворецкий слишком поздно начинает общее наступление. После того как генерал Рей посоветовал остерегаться тактики англичан и их грозного принципа экономии сил — принципа, испытанного ещё в Испании, — Ней ещё раз отложил начало атаки. Таким образом, неприятель имел достаточно времени, чтобы укрепить свои ряды. «Атака маршала Нея была поспешной и лишённой смысла, — заметит позже генерал Фуа, — с англичанами такое не проходит». Бой достигает кульминации в лесу Боссю: войска Жерома, самого младшего брата Наполеона, сошлись с неприятелем в рукопашную. Каждый куст превращается в крепость, каждую лесосеку ожесточённо защищают. Героические атаки Жерома вызовут восхищение Нея. Маршал считает, что все вели себя достойно, кроме д Эрлона, 20 000 солдат которого могли бы позволить повторную атаку Катр-Бра. Этого подкрепления не хватило Нею, а потом — в силу ряда фатальных совпадений — и Наполеону. Приказ и контрприказ удерживают д'Эрлона вдали от боевых действий. 17 часов. Ней с волнением читает новое послание Сульта: «Вам следует немедленно обойти противника справа самым коротким путём и ударить по его тылам. Если Вы будете действовать энергично, их армия будет разбита. Судьба Франции в Ваших руках». Перед лицом врага, который с каждой минутой становится сильнее, даже Нею, который исключил слово «невозможно» из своего словаря, приказ представляется нереальным. Чтобы Наполеон мог разгромить прусские части в Линьи, Нею следовало продвигаться на Марбэ и Бри.[108] Но как он далёк от этих пунктов! Пули и ядра свистят вокруг маршала, он кричит с отчаянием:

— Хоть бы одно английское ядро попало мне в брюхо!

Но Ней не из тех, кто сдаётся, кто сгибается под пулями. «Судьба Франции в Ваших руках» — слова эти постоянно звучат в его ушах, он выпрямляется и скачет навстречу генералу Келлерману.

— Мы должны предпринять невозможное, — торопясь, объяснил маршал. — Бросайте вашу кавалерию в середину английских войск. Раздавите, растопчите их!

Келлерман пытается возразить, объясняя, что при нем лишь одна бригада, а три других согласно приказу Нея остались в тылу.

— Не имеет значения! — кричит Ней. — Атакуйте с тем, чем располагаете. Раздавите их. Я пошлю за вами все кавалерийские части, что есть под рукой… Вперёд! Не медлите!

Келлерману остаётся подчиниться и предпринять то, что генерал Фуа справедливо назовёт «атакой безумцев».{384} Как всегда, маршал находится в самом опасном месте, в центре вражеского огня, который выбивает целые шеренги. Все офицеры его штаба либо убиты, либо ранены, либо остались без лошадей. Под самим маршалом убиты уже три лошади. Солдаты видят его со шпагой в руке, с побагровевшим лицом, в самом жарком месте боя во главе передовых атакующих отрядов. Совсем как под Бородино, кажется, что его пламенеющая шевелюра опалит каждого, кто приблизится. Наполеон передаёт ему, что, если он не может сломить англичан, то должен их хотя бы удержать. Ситуация Нея становится драматической, у Веллингтона уже двойное численное превосходство. Ней бросается в ряды стрелков Фуа: «Мы устоим!» Обескровленные французы, несмотря ни на что, выдерживают лобовой удар англо-батавских[109] частей. С наступлением темноты бой затихает. Ничья! В общем, обе армии остаются на тех же позициях, что и утром. В тишине, красноречиво отражающей разочарование и той, и другой стороны, маршал ужинает с Жеромом Бонапартом, Флао и ещё несколькими офицерами. Их «ужин» при свете свечей, воткнутых в бутылки, состоит из ломтей хлеба, разложенных на доске, пристроенной на бочках.[110] К часу ночи Флао прибывает во Флёрюс, чтобы подробно доложить Императору о сражении при Катр-Бра. Дело в том, что за весь день Наполеон не имел никаких сведений о положении на левом фланге. «Я доложил ему о сражении, — скажет впоследствии Флао, — и, несмотря на мою привязанность к маршалу Нею, был вынужден признать, не имея возможности объяснить причину, что дух маршала сильно изменился, он даже показался мне не тем человеком, которого я знал раньше».{385}

На следующий день последовали упрёки Императора: «Вчера Его Величество с сожалением был вынужден отметить, что вам не удалось соединить дивизии, что они действовали разрозненно, поэтому ваши потери столь велики». Это скорее упрёк, а не обвинение, но разве не было бы справедливее разделить ответственность за ошибки? Ней не видел особых преимуществ у планов Императора, они также были обречены на неудачу. Тактические ошибки Наполеона и посредственное выполнение его приказов исполнителями, наряду с численным превосходством противника, объясняют поражение при Ватерлоо, которое уже вырисовывалось на горизонте.

Узник Святой Елены тысячу раз будет мысленно возвращаться к своему последнему сражению. «Ней действовал с безумной храбростью», — не раз повторит он. Одной этой фразы достаточно, чтобы Ней при Ватерлоо запомнился, как маршал в западне, больше похожий на зверя, чем на человека. И тем не менее даже в эти страшные минуты он не терял надежды победить. Не потому ли он непрерывно подбадривает своих солдат? 16 июня он с искренним энтузиазмом, достойным кампании 1805 года, встретил кирасиров, доставивших ему знамя 69-го английского полка.[111] При Ватерлоо Ней, которому было предназначено выдержать главный удар и понести самые тяжёлые потери, ещё раз продемонстрировал вызывающую восхищение храбрость, но не более того. В 1813 году в Денневице он не стал ни Даву, ни Массеной в их лучшие дни. Так неужели он мог стать таковым на мрачной равнине Ватерлоо?

17 июня, проигранный день. В то время как Груши поручено преследовать Блюхера, Наполеон направляется навстречу Веллингтону в Катр-Бра, где должен быть Ней, которому было приказано «стать наконец хозяином положения». А маршал всё утро ожидал прибытия войск, обещанных в записке Наполеона, хотя первые части корпуса Лобо выступили по Намюрской дороге лишь в полдень, когда Веллингтона уже не было в Катр-Бра. Прибыв на место в 14 часов, Наполеон узнает, что англичане отошли на оборонительную позицию при Мон-Сен-Жан.

— Мы проиграли Францию! — рычит он. Когда появляется Ней, его приступ гнева ещё не прошёл: — Какая неопределённость, какая медлительность! Вы потеряли три бесценных часа!

Ней оправдывается тем, что узнал о результатах боя при Линьи уже после 9 часов, что, по его сведениям, Веллингтон всё ещё находился в Катр-Бра. Разве он не послал свои эскадроны в разведку боем? Ошибка маршала велика, но ещё серьёзнее ошибка Наполеона, который вынужден с горечью признаться, что слишком поздно выступил из Линьи, что не подумал раньше об англичанах, что допускал мысль об их отходе на Брюссель. Упрекая князя Москворецкого за то, что тот не атаковал врага сразу же по получении первых приказов, Император забывает об одном условии из переданного раньше приказа: «Если перед вами только арьергард». Здесь Нею легко оправдаться: именно в тот момент ему предстояло потеснить не горстку солдат противника, а всю армию Веллингтона.

В соответствии с настроением Императора небо хмурится, гремит гром, начинается ливень. Наполеон тут же, несмотря на потоки с неба, приказывает начать безумное преследование врага. Солдаты передвигаются по колено в грязи, приходится перенести главное сражение на завтра.

— Если бы оно состоялось на двадцать четыре часа раньше, — заявит потом Император, — Веллингтону и Блюхеру не удалось бы соединиться.

Медлительность Наполеона в сочетании с бездействием Нея привела к тому, что французы упускают инициативу.

Воскресенье, 18 июня 1815 года, 8 часов утра. Наполеон садится за стол в одной из комнат фермы Кайу вместе с Бассано, мертвенно бледным, но чисто выбритым (после ночи, проведённой в стогу сена, он нашёл время, чтобы привести себя в порядок), Друо, сильно озабоченным последствиями произошедших событий, а также с не менее встревоженным Сультом. Все они в канун битвы при Аустерлице были совершенно спокойны, причём каждый, боясь разочаровать повелителя, старался продемонстрировать ясность и холодность рассудка. Сегодня же завтрак проходит в тяжёлой атмосфере, пища поглощается наспех. Обрюзгший и молчаливый Наполеон руками берет из серебряной тарелки, украшенной императорскими гербами, куски жареной баранины. Одним глотком он выпивает полбокала шамбертена, затем движением руки очищает стол перед собой, подавая тем самым знак, что начинается импровизированный военный совет. Присутствующие мгновенно прекращают жевать и разворачивают карты местности. Именно здесь на равнине Ватерлоо между Мон-Сен-Жан и Бель-Альянс{386} всё будет решено. Остались ли англичане на своих позициях? Император опасается, что они могли воспользоваться ночью, чтобы отступить. Но нет, неприятель никуда не ушёл, Веллингтона расположение войск устраивает. «Численность неприятельской армии превышает нашу больше, чем на четверть, — заявляет Наполеон. — Девяносто шансов в нашу пользу, десять — против». В этот момент появляется человек с порывистыми движениями, гордой осанкой, с грубыми, словно высеченными, чертами красного лица, с пронзительным взглядом, голова увенчана огненной шевелюрой. Это Ней! Он ночевал на соседней ферме в Шантеле и только что объехал передовые посты. Маршал услышал оптимистический прогноз Наполеона:

— Объявляю вам, сир, что Веллингтон отдал приказ об отступлении, и, если вы не прикажете без промедления начать атаку, враг уйдёт от нас.

— Вы не разобрались в ситуации, — возражает Император, сопровождая слова широкими жестами, — они упустили момент. Отступая, Веллингтон, обречёт свои войска на тяжёлые потери. Игра начата, кости брошены, шансы на нашей стороне.

Подбадривая присутствующих, Наполеон заключает:

— Если мои приказы будут исполняться точно, сегодня мы заночуем в Брюсселе.

Дождь прекратился, солнце освещает ряды солдат, звучит музыка «На страже Империи», Наполеон слышит её в последний раз. На холме напротив Император отчётливо различает англичан — длинные шеренги темно-красных мундиров выглядят как полоса огня. Веллингтон занял позицию перед лесом Суань. Его правый фланг надёжно прикрыт замком Угумон и фермой Ла-Э-Сент, центр выгодно использует рельеф. Наиболее уязвим левый фланг, но здесь Веллингтон ожидает подхода 45 000 прусских солдат Блюхера. Против 68 000 Веллингтона Наполеон может выставить 74 000 человек. Император выбрал классический план, но со своими уточнениями: связав фланги англичан, начать атаку в центре. Наполеон погружен в себя, говорит мало, отдаёт приказы отрывисто и кратко. Всё должно пройти хорошо, если только вдруг на поле боя не появится Блюхер. Начинается ожидание. Ожидание чего? Намокшая земля затрудняет перемещение артиллерии, теряются ценные часы.

11 часов, 30 минут. Наконец! Главная батарея Императорской гвардии даёт три залпа. Это как третий звонок в театре: занавес поднимается. Со своего наблюдательного пункта на небольшом возвышении Наполеон пристально смотрит в подзорную трубу вдаль, на северо-восток. Он видит тёмное облако, которое принимает за движущиеся войска. Кто это, Груши или Блюхер? Свои или неприятель? Увы, это пруссаки, но Наполеон не смущается, он убеждён, что Груши идёт по пятам Блюхера и что последний окажется между двух огней.

— Утром на нашей стороне было девяносто шансов из ста, теперь — шестьдесят против сорока.

На позиции Веллингтона предпринимаются две атаки. Одной руководит брат Наполеона экс-король Жером. Он ведёт войска выше Угумона на правом фланге англо-батавских сил. По сути, это отвлекающий маневр. Основная атака организуется в центре силами 1-го корпуса графа д Эрлона. 21000 солдат ведёт маршал Ней. Ни то ни другое не достигает намеченной цели. С позиции стратегии можно критиковать упрямство Жерома и Нея, охваченных общим ажиотажем, впустую повторяющих свои изнурительные и бесплодные атаки в течение всего дня. Но следует связать их пыл с отчаянием конца сражения. Это был бесславный закат Наполеона и его военной эпопеи. В центре — князь Москворецкий, верхом, во главе двух дивизий 1-го корпуса, д’Эрлон действует справа. Стремясь вступить в ближний бой и разъединить части противника, французы с развёрнутыми знамёнами наступают по полям ржи, по высокой траве. Они поют и орут изо всех сил. До англичан доносятся угрожающие звуки, не без страха они узнают «Шаг атаки», знакомый ещё по испанской кампании. Со штыками наперевес, войска Нея выглядят, как море стали. Под прикрытием этого панциря Ней стремится закрепиться на плато Мон-Сен-Жан. Он бросает бригаду Кио на большую ферму Ла-Э-Сент, имеющую форму сильно вытянутого прямоугольника. Обороной фермы руководит майор Баринг, командир 2-го лёгкого батальона Королевского Германского легиона. Ферма отзывается шквалом огня. Нею не приходит в голову простое решение: развернуть тяжёлые орудия для обстрела строений. Лейтенант Вьё хватает топор и бросается на ворота фермы. Он ранен, но отступает лишь тогда, когда в него попадает ещё несколько пуль и он уже не может держаться на ногах. Приступ продолжается, атакующие с криком «Да здравствует Император!» ускоряют шаг, в некоторые моменты возгласы, рвущиеся из тысяч глоток, перекрывают грохот разрывов. Наступление обходится дорого, но продвижение французов не остановлено, они восходят на гребни Мон-Сен-Жан. В критический момент лорд Аксбридж предпринимает контратаку, бросая в бой элиту своей конницы, рослых кавалеристов на тяжёлых ирландских лошадях, наводящих страх, когда они с развевающимися гривами, наклонив головы, шеренгой мчатся вперёд. Опьянённые яростью, движимые одним желанием — убивать, кавалеристы лорда Аксбриджа безжалостно — «словно колют дрова» — рубят направо и налево. Напрасно несчастные французы стараются достать англичан штыками, верхом они неуязвимы. Настоящая бойня! Замечательные дивизии размётаны. Они превратились в испуганное стадо. Залитая кровью полёгшая пшеница усеяна изуродованными телами; «во многих местах убитых так много, что они напоминают пешек, разбросанных на шахматной доске». Живые стараются подняться с жирной и скользкой земли, хотят убежать, но, как в кошмарных снах, только шевелят ногами, не в силах сдвинуться с места{387}. Непонятно, почему Ней удерживал эти дивизии в плотном строю без защиты с флангов. При таком построении солдаты были лёгкой мишенью для английской артиллерии, их перебили, как кроликов. Речь идёт о серьёзной ошибке, вероятно объясняемой нетерпением броситься на врага. Продиктовав приказ о предстоящем сражении, Наполеон полностью положился на своих помощников в том, что касается исполнения, но, увы, Бертье не было рядом, чтобы детально проработать инструкции Императора. Наступление французов провалилось — всё надо было начинать с начала!

15 часов 30 минут. Едва генерал Друэ д’Эрлон собрал остатки своего корпуса — он потерял больше трети личного состава, — как маршал Ней приказывает овладеть фермой Ла-Э-Сент, что необходимо для организации главной атаки, предусмотренной Императором. Для взятия фермы д’Эрлон отправляет бригаду, которая, несмотря на артиллерийскую поддержку, не может захватить здание, защита которого была усилена ганноверским батальоном. По свидетельству Анри Уссэ, Нею сквозь дым удалось разглядеть какое-то движение у англичан. Это была всего лишь колонна пленных и раненых, но маршал принял их отход за начало отступления. Как показал историк Робер Маржери, данная ошибка — чистая выдумка, приписываемая Тьеру. В действительности же, Ней посчитал, что настал момент для главного удара, предусмотренного Наполеоном, который передал под его командование кирасирский корпус, усиленный дивизиями конной Гвардии. Английский штаб, опасаясь, что не выдержит повторной атаки, решил, что им самим следует предпринять наступление, но не когда попало и не как попало. Хотя многие историки утверждают, что маршал не решился взять на себя ответственность и бросить против англо-голландских частей свои четыре тысячи кавалеристов, — это не так. На самом деле он хотел повторить предыдущую атаку на Ла-Э-Сент с привлечением всех кавалерийских сил, чтобы прогнать из фруктовых садов фермы две роты, защищавшие подходы к строениям, где засели солдаты майора Баринга. Уже в первой атаке для этой же цели Ней использовал кавалерию.{388}

Кавалерийские атаки большими силами при Ватерлоо, когда масса конников крупной рысью шла вперёд во главе с неистовым маршалом в треуголке, давно стали достоянием истории. Все военные критики сходятся на том, что эти действия были неуместны в том смысле, что не стоит слишком долго и часто использовать кавалерию на холмистой местности, затрудняющей её манёвры. К тому же пехотные резервы не были готовы вступить в бой в нужный момент.{389} Почему Наполеон не послал ординарца, чтобы остановить атаку, если он посчитал её настолько преждевременной и не соответствующей обстоятельствам? Что бы ни говорили апологеты Императора, ответственность за эти действия он должен разделить с Неем.

Ней приказывает бригаде Фарина идти к плато, отправляя её без артиллерии, без поддержки пехоты. Генерал-лейтенант Делор возражает, появляется сам Ней, горящий от нетерпения. Делор замечает, что тяжёлая кавалерия не должна атаковать высоты, занятые пехотой, положение которой очень надёжно и удобно для обороны. Маршал ничего не желает слышать:

— Вперёд! Речь идёт о спасении Франции!{390}

В атаку послан не только Делор с бригадой Фарина, но и всему корпусу Мильо приказано поддержать их движение. Было бы неосторожно предположить, что Ней сам принял решение о начале главного наступления. Исходная идея маршала связана со взятием Ла-Э-Сент бригадой Фарина. Далее Ней мысленно возвращается к волнующему воображение действию, о котором утром говорил Император. Речь шла об атаке, в успехе которой маршал не сомневался. Ней говорил Друо, что, мол, если бы Наполеон передал ему несколько частей, он добился бы сокрушительного успеха и враз покончил бы с британской армией.{391} Подробное, но часто упускаемое из виду свидетельство полковника де Брака, офицера красных уланов, склоняет нас к мысли о том, что слишком ранняя кавалерийская атака не была экстравагантной выходкой Нея, как часто принято думать. Скорее, она была начата в силу настроения войск, их нетерпения идти в бой. Как пишет де Брак, четыре кавалерийских гвардейских полка, выведенные на передовую линию «кипели», уланы выскакивали вперёд, чтобы лучше видеть происходившее на равнине. Потом движение вперёд продолжилось, чтобы выравнять линию, затем началось движение на левом фланге. Многим показалось, что получен приказ об атаке. Пришли в движение драгуны и гренадеры, обнажившие свои сабли и, таким образом, увлекли всех остававшихся кавалеристов.{392} Момент начала атаки ещё не настал, но Ней, подумал, что Наполеон уже подал сигнал. С этого мгновения маршал решительно идёт вперёд. Сколько бы ни говорили об обстановке битвы, никогда об этом не будет сказано достаточно. Каждый участник, в том числе и Ней, полагает, что речь идёт о последнем сражении, каждый хочет покрошить побольше англичан. Именно эта нервозность явилась причиной внутреннего беспорядка в рядах французов. Коснувшись этой темы, ещё раз выразим наше сожаление по поводу того, что во главе Гвардии не было маршала Мортье.[112]

Засев во ржи, англичане готовы встретить врага; первая шеренга опустилась на одно колено, остальные расположились позади, ощетинившись штыками. Вдруг перед ними возникает маршал Ней, окружённый рослыми кирасирами, далее — егеря в зелёных доломанах и сразу же за ними — красные уланы Гвардии. Земля содрогается под копытами лошадей, тяжёлая рысь разбрасывает грязь. Ней как будто летит посреди блестящих касок и кирас, в которых отражаются черты его взволнованного лица. Все вместе образуют длинную живую ленту, пенящуюся волну. Наступающим нужно спуститься к Ла-Э-Сент, остановиться для перестроения в атакующую колонну и продолжить движение, а впереди стоят английские канониры, которые терпеливо ждут, пока французы не приблизятся меньше, чем на сто шагов. Наполеон, наблюдающий за происходящим из Бель-Альянс, восклицает:

— Этот слишком ранний маневр может иметь самые печальные последствия для сегодняшнего сражения!

Сульт выражается ещё категоричнее:

— Как и при Йене, Ней всё испортит! Он вынуждает нас действовать в одном направлении, тогда как по плану мы должны атаковать одновременно в нескольких местах.

Наклонившись к Жерому, Наполеон добавляет:

— Несчастный! За последние три дня он уже второй раз ставит под сомнение судьбу Франции.

Поглощённый своими мыслями, Император шагает взад и вперёд и удивительно быстро принимает решение:

— Теперь, когда наступление начато, нам ничего не остаётся, как поддержать его.

То, что Наполеон не одобряет происходящее, не мешает ему воспользоваться обстоятельствами. Он посылает Флао к Келлерману с приказом атаковать четырьмя бригадами кирасиров и карабинеров. Казалось бы, странное решение, так как Нею скорее нужна была пехота, а не кавалерия. Но Наполеон посчитал, что английская пехота достаточно потрёпана предыдущими атаками, чтобы быть сметённой новой конной атакой кирасиров. Позже Император обвинит Нея: «Всегда первый под огнём, он забывает о войсках, которые не находятся в поле его зрения». В действительности же и тот и другой пренебрежительно относятся к пехоте. Шесть полков 1-го корпуса с уже примкнутыми штыками находились поблизости, но приказ идти вперёд поступил только после четвёртой кавалерийской атаки.

Англичане по-прежнему удерживают позиции. Ней погубил 4000 всадников, брошенных в пекло. Он кричит, умоляет, рычит. В шуме и сумятице можно различить только отдельные слова: … Не падать духом!.. Отечество!.. Независимость…» Когда он больше не может двигаться вперёд, когда его лошадь, увязая в грязи, с ржанием пытается встать на дыбы, маршал ревет:

— Другого коня!

Весталка, Турок, Лимузен — уже три лошади маршала убиты под ним, а на Нее ни одной царапины. Веллингтон нервничает, ждёт подхода Блюхера, Наполеон надеется, всматривается вдаль, не появился ли Груши. Ней, не раздумывая, продолжает атаковать каре из красных мундиров, кавалеристы Келлермана уже присоединились к нему. Охваченный яростью отчаяния князь Москворецкий передаёт Друэ д’Эрлону:

— Держись, друг мой. Если мы не погибнем здесь от английской пули, нас убьют эмигранты.

На первый взгляд кавалерийские атаки должны были показаться страшными для оборонявшихся, но они представляли большую опасность и для атакующих. И всё же было лучше наступать, чем подставлять себя под огонь английской артиллерии, которая начинала обстрел, как только кирасиры отходили для перестроения. И голосом, и жестом Ней подбадривает людей, подвергающихся ружейному огню с фронта и обстрелу ядрами с фланга. В рядах атакующих нарастает неуверенность.

— Французы, не отступать! — многократно призывает маршал. — Именно здесь ключи от нашей свободы!

Ней в одиночку носится вдоль передовой линии, его нервное возбуждение достигло предела. Он не желает, чтобы его прикрывали собой офицеры штаба. Маршал обращается по имени к знакомым офицерам, а те отмечают его всё более и более искажённое лицо{393}. Неустанно он ищет части, которые ещё способны двигаться и убивать. Пришпоривая измученную лошадь, он мчится к бригаде карабинеров, остававшейся в бездействии.

— Карабинеры, храбрецы, за мной! Речь идёт о спасении Империи.

Генерал Бланкар сопротивляется, заявляя, что имеет строгий приказ Келлермана не двигаться без разрешения. Ней перебивает его:

— Здесь от имени Императора командую только я. Карабинеры, вперёд, за честь наших орлов!

По полю битвы движутся кавалеристы, лишившиеся своих коней. Маршал потерял около трети солдат и лошадей. С непокрытой головой, растрёпанный, в рваном мундире, измазанный грязью, он собирает силы для новых и новых атак. По меньшей мере 11 бросков кавалерии, хотя нельзя сказать точно, поскольку маршал собирает всех, кто ещё может держаться в седле. Кто-то даже видел, как Ней нервно бил плашмя своим клинком по английскому орудию. Прилив и отлив — французская кавалерия напрасно уничтожается на поле битвы, над которым, как и прежде, благодаря героическому сопротивлению английских пехотинцев, вцепившихся в землю, реет британский флаг. К 6 часам Ней получает официальный приказ захватить Ла-Э-Сент, его исходную цель. Выполнив эту задачу — упорный Баринг с сорока оставшимися в живых солдатами отступил, — Ней устанавливает шесть орудий конной батареи на небольшой возвышенности и посылает один батальон в песчаный карьер, который оставили солдаты 95-го английского полка. Всё это хорошо, но слишком поздно. Отметив незначительное отступление противника, маршал обращается к Императору за свежим подкреплением.

— Подкрепление? — восклицает Наполеон. — Где я его возьму? Смотрите сами, что у меня осталось…

В 7 часов на поле боя появляется прусский корпус Цитена. Чтобы поддержать моральный дух собственных войск, Наполеон — к великому огорчению Нея — приказывает распространить ложное известие о прибытии Груши. Маршал предвидит негативные последствия лжи Наполеона. Ней возмущён, о чем прямо скажет Фуше. Император использовал последние резервы. Что у него осталось? Гвардия! Она идёт в атаку, и Ней во главе первых пяти батальонов. Как и в предыдущих случаях, атака отбита. Это конец! Чуда не произошло, Груши не подоспел вовремя. Французы гибнут под ударами свежих частей армии Блюхера. Последний, дыша перегаром, крепко обнимает Веллингтона:

— Дорогой друг, — восклицает он на плохом французском, — вот это сражение!

На поле, усеянном телами погибших, появляется призрак. Это Ней, его ботфорты увязают в жирной земле, он чёрен от пороха, одежда в лохмотьях, один эполет разрублен ударом сабли, в руке — обломок клинка. Разбитая, но ещё не упавшая статуя. Кажется, что он и вправду ищет смерти, он вышел на двести шагов вперёд, но смерть, столь прожорливая в тот несчастный день, пренебрегает им — пока пренебрегает. Взгляд Нея выражает удивление, он углубляется в середину последнего каре и кричит, перекрывая грохот орудий:

— Смотрите, как умирает маршал Франции!

Но судьба приготовила другой конец князю Москворецкому.

Как рассказывает граф Семалле, уже вечером в день сражения Император поинтересовался судьбой Нея. Опасаясь, что маршал доберётся до Парижа раньше него и распространит там свою версию случившегося несчастья, Наполеон спешит возвратиться в столицу.{394} Нея мучает лихорадка, жестокая лихорадка, от которой страдает и душа, и тело. Отступая, он был оттеснён к Франу, где один офицер Лефевра-Денуэтта одолжил ему свою лошадь, на которой он добрался до Маршьенн-ле-Пон, что на реке Самбра. Там, в свою очередь, он пытается узнать, что стало с Наполеоном. Но напрасно: некоторые говорят, что он сгинул в гуще сражения, другие утверждают, что после нескольких безуспешных атак во главе Гвардии он был сброшен с коня и попал в плен. Всё теряется в пыли и тумане битвы. Маршал отправляется в путь и 21 июня при въезде в Париж узнает, что Император опередил его на несколько часов. В случайной карете в сопровождении немногочисленного эскорта Наполеон уже прибыл в столицу. Им больше не суждено встретиться.

Добравшись до Елисейского дворца, Наполеон принимает горячую ванну. Он говорит без умолку, описывает сражение, добавляя многочисленные «если бы». Император винит Нея, на что Даву находит мужество и честность, чтобы возразить, перебивая повелителя:

— Сир, верно служа вам, он завязал петлю на собственной шее.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ.

Одинокий всадник

Сильный человек — одинокий человек.

Генрик Ибсен

На другой день после Ватерлоо маршал Ней встречает Жозефа Фуше, своего антипода, Макиавелли того времени, человека без эмоций, прямого, будто накрахмаленного, с непроницаемым гипсовым лицом, которое никогда не выдаёт никаких чувств. Ней дорого бы дал за возможность вычеркнуть из своей жизни эпизод в Лон-ле-Сонье, без которого его жизнь после Ватерлоо могла бы быть безоблачной. Ней признаётся Фуше, который до возвращения Людовика XVIII был ответственным за все государственные дела, что он не «человек ситуации», что с его характером он не может быть ни бесстыдным обманщиком, пользующимся политической конъюнктурой, — понял ли Фуше, что маршал намекал именно на него? — ни беспощадным мстителем, отвечающим силой на силу. Герцог Отрантский присоединяется к рассуждениям маршала. Как всегда, главным становится слово «жертва». Надо было слышать, с каким сокрушённым видом он его произносит. Фуше обрабатывает Нея: «Вы стали жертвой амбиций Наполеона, жертвой его обмана». Именно это и хотелось услышать маршалу. Император в своём поражении обвиняет Нея, Фуше это подтверждает, добавляя, что в бонапартистских кругах о Нее «рассказывают ужасы». Ловкий герцог иносказательно преподносит маршалу желаемое и продвигает свои пешки, подталкивая Нея к большому жужжащему улью, который представляет из себя Палата пэров в тот момент, когда Наполеон отказывается от престола в пользу своего сына. Голос Храбрейшего из храбрых предопределит решение в ходе дебатов по поводу Ватерлоо. План Фуше требует, чтобы большинство Палаты выступило против Наполеона, чтобы похоронить саму мысль о новой Французской кампании. Что бы ни говорил по этому поводу Анри Уссэ, ядовитая отповедь, с которой маршал готовится выступить, порождена стоном, хотя и идущим из глубины души, но всё же навеянным другим, а именно — Жозефом Фуше. Он намерен манипулировать Неем, как и Даву, и Карно — людьми, которые в военной стратегии разбираются лучше, чем в политике. В благодарность за оказанные услуги Фуше обеспечит паспорта Нею. Позже Ней обвинит его в предательстве, что тоже не исключено, если поверить «Мемуарам» де Семалле, который заявляет, что герцог Отрантский испытывал личную неприязнь к маршалу.{395}

«Всё это неправда, чистые выдумки, вас обманывают и те, и другие». 22 июня 1815 года в Люксембургском дворце перед собравшимися пэрами Ней неожиданно прерывает Карно, который после прочтения акта отречения Наполеона вдруг поднялся на трибуну, чтобы представить оптимистический отчёт Даву относительно больших потерь противника, состояния французских ресурсов и наличия более 50 000 человек под командованием Сульта. «Вас обманывают во всём и повсюду. Неприятель одержал полную победу. Мне известно состояние дел, так как я командовал войсками при Императоре».[113] Ней изображает из себя Геркулеса, ломающего толстые срубленные и сгнившие деревья. Он приговаривает уже павший режим, с которым нужно покончить, как того желает Фуше. Движения маршала затруднены и скованны, старые раны делают каждый жест болезненным. Взгляды присутствующих устремлены на его напряжённую фигуру, на резкую жестикуляцию, сопровождающую речь. Нея окружает полная тишина. Он театрально и мелодраматически описывает сражение при Ватерлоо, где отводит себе лучшую роль. По его мнению, разгром 18 июня не оставляет другого выбора, кроме немедленного подчинения и принятия условий победителей. «Я видел другие поражения. Я командовал арьергардом при отступлении из России, именно я сделал последний выстрел по русским; из всех, с кем я отступал, я один дошёл до Вильно. Сегодня наше поражение, слава Господу, не столь сокрушительно, но наши силы так же разрознены, как и тогда. Прусские войска наступают двумя большими экспедиционными корпусами. Их передовые части будут у ворот Парижа не позже, чем через семь или восемь дней». Закончив этими драматическими и, видимо, искренними словами, вырвавшимися из глубины души, Ней в изнеможении садится. Его грустный и гордый взгляд блуждает по залу. Удивлённая Палата задаётся вопросом о душевном здоровье маршала.{396} В течение бесконечных минут пэры отрешённо и озадаченно смотрят Друг на друга. Среди них Лефевр, Массена, Монсей, Мортье. Ни один из этих славных воинов не берётся выступить, чтобы сгладить траурное впечатление от услышанной пораженческой речи, смысл которой — увы! — точно соответствует истине, хотя тон выступления, без всякого сомнения, предосудителен. Эта похоронная речь резюмирует политическое поражение Франции, которая в плачевных для себя условиях должна начинать переговоры с суверенами стран коалиции — гордыми победителями Наполеона. Назавтра Друо с этой же трибуны постарается смягчить впечатление от сказанного, но всё же речь маршала Нея позволит многим говорить о его третьем предательстве.{397}

— Своим выступлением я хотел принести пользу стране, — будет позже оправдываться он. — Неужели я не понимал, что, если Людовик XVIII вернётся, меня расстреляют?

Но сейчас со своей фальшивой скорбью князь Москворецкий считает себя неприкосновенным. Однако демонстративная горечь, сквозящая во всех высказываниях Нея, ни в коей мере не способствует восстановлению его испорченной репутации. Все партии стремятся смешать с грязью обескровленного маршала. «Его немыслимое заявление принесло больше вреда, чем проигранное сражение, — говорят в армии. — После его речи многие молодые люди дезертировали, дух Национальной гвардии подорван».{398} А со стороны роялистов доносятся угрожающие реплики другого свойства, но не менее кровожадные: «Разве идущее сверху требование публичного отчёта о своем поведении в день сражения не является само по себе серьёзным наказанием для маршала? Несчастный маршал, Вы будете себе самым безжалостным судьёй, потому что Ваши признания явно обвиняют Вас, Ваша же совесть и вынесет Вам суровый приговор».{399}

23 июня Палата пэров отказывается заслушать ответ Нея на речь Друо, который со слезами на глазах отдал должное нечеловеческим усилиям армии. Маршал Ней полностью теряет уважение людей. Здравый смысл должен бы продиктовать ему совершенно определённую линию поведения: держаться в тени, сделать так, чтобы о нем побыстрее забыли. Макдональд позволяет себе заявить, что спасение зависит от того, с какой быстротой Франция — а не Ней — вернёт Людовика XVIII. Фуше понимает, что следует учитывать мнение народа, мнение армии, взгляды Палат, но не мнение Нея. Герцог Отрантский назначает Массену, а не Нея командующим национальной гвардией. Поскольку маршала лишают возможности публично выступать, он берётся за перо. Фуше получает письмо Нея, в котором тот пытается очистить себя от наветов личных друзей Императора, обвиняющих его в ошибках при Ватерлоо. Фуше немедленно публикует письмо, потому что подобная антинаполеоновская литература, да ещё за столь известной подписью, должна отвратить некоторых неисправимых сторонников Императора от их идола. И действительно: «В данном послании не обойдён упрёками генералитет Наполеона. Письмо даёт истинную картину этой кошмарной битвы»{400} Для Фуше, подготавливающего возвращение короля, письмо Нея — настоящая находка. Военный авторитет Наполеона рушится окончательно, и Ней играет в этом далеко не последнюю роль. Приличия требовали от маршала не участвовать в подобных демаршах, но что значит честь, когда речь идёт о возможности спастись во время бури? Ней убеждает себя, что, по крайней мере, его собственные интересы совпадают с интересами страны.

30 июня, когда союзники стоят уже у ворот Парижа, Нею предоставляется последний случай выступить в пользу капитуляции без сопротивления, как говорится, «не вынимая шпаги из ножен». Архиканцлер Камбасерес пригласил его, а также нескольких членов Палаты пэров собраться, чтобы во время дружеской встречи спокойно обсудить создавшееся положение. Сульт, Мортье и Груши также высказываются за капитуляцию. Особенно старается Сульт, он стремится показать себя перед роялистами, расположение которых он надеется завоевать ещё раз. По общему мнению, армии Веллингтона и Блюхера могут одним решительным ударом завладеть столицей. Но маршал Лефевр, генералы Газан, де Лаборд и Дежан выступают за сопротивление. К моменту появления морского министра Декрэ дискуссия обостряется. Министр предлагает присутствующим пройти в зал заседаний. Встреча закончилась безрезультатно.{401}

1 июля все высшие офицеры, находившиеся в Париже, собраны временным правительством на военный совет. Среди них — Массена, Мортье, Удино, Макдональд, Сульт, Груши, Гувион Сен-Сир, иными словами, приглашены все, кроме… Нея. Он даже не получил никакого назначения ни в обороне Парижа, ни при отходе армии за Луару. Ней — пария! «Обвинённый в предательстве, — заявляет Коленкур, — он не будет в безопасности среди своих солдат». Это настойчивое напоминание, что ему следует… поскорее уехать, но маршал не спешит, полагая, что опасность пройдёт и что он с семьёй может оставаться в Париже. Эгле на коленях умоляет его немедленно бежать, мол, спасение ещё возможно, но Ней возмущается: «Кажется, мадам, вы спешите избавиться от меня!»{402} Тонкие манёвры Фуше для того, чтобы капитуляция Парижа прошла под его контролем, судьба Наполеона, возвращение Людовика XVIII — всего этого маршал Ней не замечает. Он ещё надеется, что его услуги понадобятся временному правительству, поэтому, когда 29 июня маршал обращается с письмом к герцогу Отрантскому, он всё ещё говорит о своем изгнании в сослагательном наклонении: «Особое положение, в котором я нахожусь в силу политических обстоятельств уже пятнадцать месяцев, без сомнения, заставит меня в случае возвращения Людовика XVIII с иностранными армиями расстаться с семьёй и уехать за границу. С сердцем, переполненным печалью, я уеду на землю свободы в Америку, чтобы там дождаться часа, когда моя страна сможет иметь правительство по своему выбору. Что может быть ужасней моей судьбы?! После двадцати трёх изнурительных и часто победоносных кампаний я вынужден сделать такой жестокий выбор. Я полагал, что, присоединяясь к Наполеону в момент его высадки с острова Эльба, действую в интересах Франции. По крайней мере, я чувствовал удовлетворение от того, что не позволил начаться гражданской войне в моей стране. Но при этом я заблуждался относительно Наполеона, человека, не достойного управлять Францией, человека, падение которого повлечёт многочисленные жертвы, неизбежные при проводимой им дьявольской политике. Я принадлежу к числу его жертв, не столько виновных, сколько несчастных».{403} Эти вызывающие жалость рыдания свидетельствуют — если подобные свидетельства ещё кому-то понадобятся — о его уме, о политической беспардонности, о мелочной приверженности к определённому социальному положению, которое рушится на глазах, вызывая отчаяние маршала. Нужно ли напоминать, что всего три месяца назад он говорил о Наполеоне, «человеке, не достойном управлять Францией», что «это единственный суверен, который может обеспечить счастье нашего любимого отечества»?

Начиная с 5 июля при встречах с Веллингтоном Фуше упорно старается защитить маршала Нея, настаивая, что в интересах Людовика XVIII всё простить. Герцог Отрантский защищает, конечно, в первую очередь собственные демарши, предпринятые в тот момент. Как только обстоятельства того потребуют, он тотчас же бросит князя Москворецкого. Во время беседы с Веллингтоном, на которой присутствуют Моле и Талейран, он говорит о бегстве с острова Эльба как о мальчишеской выходке и в принципе соглашается с возвращением Бурбонов, но только при условии провозглашения всеобщей амнистии. «Вопрос об амнистии решён, — утверждает Талейран. — Исключение составляют лишь виновные в содействии возвращению Наполеона. Их круг должны будут определить Палаты. Их число крайне невелико и доказательства добываются с трудом». Вся проблема сводится теперь к следующему: согласится ли Фуше, в прошлом — один из организаторов убийства царственной особы, став министром Людовика XVIII, прибегнуть к репрессиям, которые уже вырисовываются на горизонте второй Реставрации? Ответ — да. Если бы понадобились его объяснения, то он сказал бы, что, в соответствии с его политическими убеждениями, стоит совершить неизбежное малое зло, если это позволит избежать гораздо большего зла. По этому поводу Моле считает уместным заявить Талейрану: «Всем ясно, что события 20 марта[114] не предполагают существования большого числа виновных, но общественное мнение следует поддерживать “горячим”. Если вы хотите наказать показательно, то здесь малейшие избыточные строгости покажутся нарочитыми. Нужно сократить до минимума число преступников, при этом они должны быть осуждены заочно и благодарите небо, если сможете арестовать хотя бы одного».{404} Остаётся надеяться, что первый из обвиняемых, Ней, не станет способствовать собственному аресту.

6 июля, когда сапоги прусских солдат грохочут на улицах Парижа, а англичане разбивают лагерь в Булонском лесу, маршал наконец прощается с семьёй. Увы, он опоздал: как только стало известно о скором прибытии Людовика XVIII, многие депутаты, приветствовавшие Наполеона II, посчитали благоразумным укрыться в провинции. Через два дня король будет спать на кровати Наполеона в Тюильри. У Нея есть паспорта, выданные Фуше, а друзья снабдили его рекомендательными письмами, адресованными купцам в Новом Орлеане. Маршал рассчитывает сначала перебраться в Швейцарию, — Даву удовлетворил просьбу маршала об отпуске неопределённой продолжительности для поправки здоровья на водах в Лёше, что расположен в кантоне Вале, — но, прибыв 19 июля в Лион, он узнает, что австрийцы закрыли границу и что многие беглецы были арестованы. Тогда Ней направляется в Роан, где при проверке документов его узнает генерал Легран де Мерсе: «Убегающий переодетый маршал с переодетым же адъютантом. У маршала паспорт негоцианта, направляющегося в Швейцарию. Его приметы известны и разосланы во всех направлениях с приказом арестовать». Обменявшись с путешественником понимающим взглядом, Мерсе разрешает ему продолжить путь.{405} Это заслуживающее внимания свидетельство, несмотря на то что не является абсолютно убедительным, показывает, что Фуше одной рукой отбирал, то, что дал другой. Он лично помог Нею уехать, но не он ли тут же выдал его, оповещая о содержании фальшивых документов? Вероятно, герцог Отрантский пустил ищеек по следу маршала, когда посчитал, что тот уже находится в безопасности. Почему Ней не уехал раньше? Он не пугается даже, когда узнает о списке изгоняемых, который обсуждается всем Парижем. «Нужно бежать, — говорят ему, — подождите вдалеке, пока всё уляжется». Будучи уверенным, что громкая военная слава спасёт его, князь Москворецкий находит убежище на небольшом термальном курорте Сент-Альбан, где его можно увидеть спокойно прогуливающимся в своем длинном рединготе орехового цвета с книгой в руке.{406}

16 июля Император поднимается на борт «Беллерофона», который доставит его на скалистый остров на другом конце света. «Вот так, под прикрытием белого флага, — подводит итог “Монитёр” — Бонапарт заканчивает авантюру, задуманную им самим и реализованную при помощи…» Далее следует список преданных проклятью имён. Во главе списка — Лабедуайер, Ней, Бассано. Маршал взят на мушку. Если королевское правительство под влиянием Фуше решает, что те, кто примкнул к узурпатору 20 марта, после того как Людовик XVIII покинул Париж, не подлежат преследованию, то совсем иначе обстоит дело с теми, кто уже до этой даты помогал организовать побег с Эльбы. Так подтверждается фраза Талейрана: «Предательство — это вопрос даты». Директива от 24 июля, переданная в военные советы, содержит список из девятнадцати фамилий военачальников, предательство которых — как в случае Нея — позволило Наполеону возвратиться в Тюильри без единого выстрела. Остававшаяся в Париже Эгле Ней пугается, слыша проклятия роялистов в адрес супруга. Она переписывается с Жомини, старинным протеже маршала, перешедшим в 1813 году на сторону царя Александра, с которым Ней успел подружиться. «Уверяю Вас, что я по меньшей мере в течение получаса упорно защищал маршала с риском впасть в немилость, — пишет Жомини 24 июля мадам Ней. — Я сказал Его Величеству, что располагаю всей корреспонденцией маршала, из которой следует, насколько он был далёк от заговора. Более того, он полагал, что его преданность Франции поможет стране избежать гражданской войны. Я умолял Его Величество о снисхождении, с тем чтобы двадцать лет честной и славной службы не были принесены в жертву одной ошибке».{407}

26 июля по настоянию Эгле, которая держит его в курсе происходящего, маршал Ней соглашается покинуть окрестности Роана, где не находит себе места, и, приняв приглашение одного родственника, отправляется в замок Бессонье, расположенный на границе департаментов Ло и Канталь, среди нетронутой природы. Со своим пристрастием к респектабельности Ней сохраняет нелепый оптимизм и с негодованием отбрасывает мысль о том, что ему следует прятаться, как какому-нибудь преступнику. Сама мысль об этом ранит его душу. Уже через несколько дней в округе распространяются слухи о пребывании знаменитости. Этому не приходится удивляться после ознакомления с письмом, обнаруженным в бумагах его нотариуса. Оказывается, каждый день маршал, не скрывая лица, украсив грудь всеми своими наградами, прогуливался возле замка. Он даже ездил верхом в соседние деревни, где подолгу беседовал с крестьянами, встреченными в полях.{408}

Таким образом, замок Бессонье недолго служил тайным убежищем, это устраивало князя Москворецкого, который торопил судьбу со всеми её неблагоприятными поворотами. Арест прошёл без осложнений, как нечто ясное и само собой разумеющееся. Сколько людей из тех, кто ещё вчера угодничал перед Императором, сегодня, забыв о совести, кричит: «Да здравствует король!» Этот вопрос возвращает Нея к реальности. Он сохраняет спокойствие и достоинство, прекрасно сознавая последствия событий в Лон-ле-Сонье, но он верит в силу своего славного имени. В эпоху событий, текущих со скоростью горного потока, вера эта представляется абсурдной.

Ранним утром 3 августа он готов, как ночь перед восходом солнца готова к тому, что через мгновение она будет побеждена светом дня. Два жандармских офицера во главе отряда из двенадцати человек появляются во дворе замка. Кузина супруги маршала мадам де Бессонье спешит предупредить Нея и умоляет его бежать через подземный ход.{409} Он не желает ничего слышать. Из окна своей комнаты на третьем этаже он обращается к приехавшим:

— Кого вы ищете?

— Маршала Нея.

— Поднимайтесь сюда, я вам покажу его.

Офицеры подчиняются, Ней открывает дверь и без всякого смущения, указывая пальцем на свой знаменитый профиль, уточняет:

— Маршал Ней — это я!

Арест Нея молва связывает с очень дорогой турецкой саблей, свадебным подарком, сделанным Бонапартом в 1802 году. Якобы, эта сабля, забытая маршалом в одном из салонов замка, привлекла внимание посетителей, которые тотчас подумали о Нее или Мюрате — во всей Европе только они владели подобным оружием.

Именно так местные власти заподозрили, что Ней находится в замке.{410} История с саблей, верно служившей маршалу на поле боя и предавшей его в конце, слишком романтична, чтобы быть правдивой. Ней был арестован мелкими усердными исполнителями, которые без труда узнали о его пребывании в замке, принадлежавшем, как им было известно, его родственникам. К тому же один роялист написал префекту Канталя Локару, что некто, маршал Ней, по его мнению, бродит по департаменту. По мнению самого Нея, во время бегства его слуга по неосторожности проговорился, что сопровождает знатного человека. По дороге в Париж наш несчастный герой высказал своим охранникам, что он думает о Фуше, который, по его мнению, приложил руку к аресту.

Ней знакомится с постановлением об аресте, предъявленным жандармскими офицерами. Постановление выписано Локаром{411}.

— Господин префект просто мошенник, — возмущается маршал, — такие люди, как я, не подлежат аресту.

Он спрашивает имена офицеров, записывает их и бросает:

Хорошо смеётся тот, кто смеётся последним.

После этого Ней позволяет доставить себя в Орийак, замечая по дороге:

Вам, значит, поручено арестовывать самых верных защитников Франции!

При въезде в Орийак жители сбегаются, чтобы посмотреть на арестованного героя отступления из России.

Что им нужно? — интересуется маршал. — Вы только посмотрите на этот сброд!

Перед зданием мэрии, где в ожидании дальнейших инструкций из Парижа он должен оставаться под стражей, национальная гвардия салютует ему. Маршал командует «Вольно!»

— Арестанту почести не полагаются.

Три свидетеля Деказ, Рейзе и Мармон утверждают, что с самого начала Людовик XVIII считал дело Нея опасным по своим возможным последствиям: «Несчастный! Дав арестовать себя, он создал больше трудностей, чем при переходе на сторону Бонапарта». Герцогу Рагузскому ясновидящий суверен доверительно говорит: «Все было сделано, чтобы облегчить его побег. Но его безрассудство погубит его».

Окружение короля, более роялистское, чем король, обрадовано арестом и с энтузиазмом восхваляет грядущее возмездие. Подозреваемого в опасной умеренности, даже в желании вступиться за «заблудших овечек», которых ультрароялисты считают главными виновниками 20 марта, Людовика XVIII просят сохранять твёрдость, особенно в отношении Нея, который в период Ста Дней гордо заявлял, что его переход был преднамеренным, и который последовательно предавал всех.

Его эффектный арест связывают с именем Эли Деказа, префекта парижской полиции, достаточно умного, амбициозного тридцатипятилетнего уроженца Бордо, выказывающего романтическую преданность Бурбонам. В «Замогильных записках» Шатобриан пишет, что, арестовав маршала, Деказ пошёл дальше, чем того желал король, который сам говорил автору «Мучеников»[115] о своем неприятии трудных и деликатных ситуаций. Моле утверждает, что Деказ имел обязательства перед графом д’Артуа, выполнив которые, надеялся вытеснить Фуше, захватив его министерский портфель. Имея такую мотивацию, он послал своих людей в горы Канталя с заданием арестовать Нея. Ультрароялисты упрекают Фуше, противопоставляя ему служебное рвение Деказа, его успех, в то время как он, герцог Отрантский, способствовал побегу виновных. И действительно, Деказ сменит Фуше во главе полиции, но позже постарается отказаться от своей инициативы в аресте Нея, приписывая её ультрароялистам, которые якобы самовольно решились покуситься на свободу «героя стольких битв».

После ареста маршала суд над ним неизбежен. 14 августа Гуви-он Сен-Сир, старый товарищ Нея ещё по Рейнской армии, а теперь военный министр, обращается к своему коллеге, министру полиции, с просьбой передать ему князя Москворецкого как подлежащего военному суду. Военный министр берётся организовать препровождение маршала в Париж под надёжной охраной и с соблюдением почестей, соответствующих его рангу. Отъезд в столицу состоялся 16 августа. Королевский комиссар майор Мейронне отправился в путь раньше, чтобы обеспечить смену лошадей в дороге, в то время как маршал ехал в другой карете в сопровождении лейтенанта жандармерии и двух офицеров королевской гвардии. Один из них, Жансийон, относился к Нею с симпатией. Маршал даёт слово чести, что не будет пытаться сбежать, и это не лишняя предосторожность, так как на пути их следования расквартирована часть Луарской армии, включая драгунский корпус Экзельмана, стоявший в Риоме. Новость об аресте быстро распространилась в войсках. Генерал Экзельман вбил себе в голову, что должен дождаться пленника и отбить его. Ней отказался от этого предложения и заявил охранявшим его офицерам: «Видите пропасть? Так вот, если карета свалится туда и вы все при этом погибнете, а в живых останусь только я, я один вернусь в Париж».

При отъезде из Орийака все, находившиеся в карете вместе с маршалом, были бледны, напряжены и держались настороженно. Наручники маршалу не надевали, но ему не позволили взять с собой слугу, что явно Нею не понравилось. Он курит сигару и хранит упрямое молчание. Заметив рукоятку пистолета, выглядывавшую из кармана одного из охранников, маршал нарушает тишину вопросом: — Всё-таки вы опасаетесь, что сбегу?

Непринуждённо он предлагает сигары сопровождающим. Чтобы разрядить атмосферу, Ней предаётся воспоминаниям о проказах молодости, проделках молодого солдата, чем вызывает улыбки присутствующих. Маршал и себе позволяет улыбнуться, но подчёркнуто сдержанно, будто оставляет настоящий смех для только ему известной действительно смешной истории. Потом, сгорая от желания оправдать своё решение о переходе на сторону Наполеона в Лон-ле-Сонье, маршал затрагивает серьёзные темы.

— Бывают обстоятельства и причины, связанные с государственными интересами, которые часто заставляют человека действовать вопреки собственным взглядам.

В глазах маршала мольба, но собеседники удерживаются от вопросов. Ней взволнованно продолжает, будто каждой фразой стремится убедить хотя бы самого себя. Его рассуждения переходят в настоящую исповедь, в ходе которой он меняет свою позицию, когда чувствует, что ему не удаётся убедить слушателей. После Ватерлоо, где ему довелось увидеть столько волнующих и страшных картин, преследующие его каждый день воспоминания о Лон-ле-Сонье кажутся просто удивительными. Маршал уверяет, что перешёл на сторону Бонапарта, которого уже давно презирал, только во избежание большого пожара, который угрожал стране. Он упрекает себя только в том, что «слишком легко поддался на предложения другой стороны, на заверения агентов, слишком поверил письмам генерала Бертрана». Ней запутался в своём бесконечном и бесплодном монологе, в котором упрямо возвращается к Наполеону. Конечно, Бонапарт был гениален, но три последних года «он совершал глупости, желая исправить которые, делал ещё большие глупости». Возвращаясь к Ватерлоо, чтобы показать просчёты и военные ошибки своего бывшего командира, Ней утверждает, что когда в конце сражения Флао прибыл для исправления так называемых ошибок маршала, то он, Ней, прямо заявил ему: «Передайте Императору, что он меня поставил в такое положение, которое не оставляет мне возможности думать о чем-либо, даже о нём». Жалуясь, на общее непонимание и презрение, Ней бросает внимательные взгляды на аудиторию, которая хранит ледяное молчание. Тогда он зачехляет свое обвинительное оружие и, как все присутствующие, осознает, что дебаты здесь ни к чему.

Чтобы размяться, время от времени маршал, сопровождаемый лейтенантом Жансийоном, идёт пешком рядом с каретой по горным дорогам департамента Пюи-де-Дом. С этим спутником Ней с удовольствием болтает и шутит. К жандармскому лейтенанту Фремо маршал, напротив, питает отвращение:

— Он жандарм до мозга костей, — замечает маршал, — если бы я решил отбиваться в замке Бессонье, то с помощью старого слуги мог бы сделать шесть выстрелов и, возможно, уйти. Представляю физиономию господина Фремо!

Ней непрерывно ищет повод, чтобы в чем-то упрекнуть несчастного Фремо, которому только и остаётся, что изображать безразличие. Во время одной из остановок на постоялом дворе маршал бросает возмущённый взгляд на молодого офицера, который, не постучав и не спросив разрешения, заходит только для того, чтобы посмотреть на знаменитого арестанта.

— Если бы я имел кавалерийский полк под рукой, я бы с удовольствием посмотрел, как он переносит удары саблей плашмя.

Приступ ярости исчезает так же неожиданно, как и появился. Маршал с аппетитом обедает и требует трубку, так как сигары кончились. Один из охранников потерял пару пистолетов. Узнав об этом, Ней тут же дарит ему свои, которые находились в его багаже, привязанном позади кареты. В дружеском разговоре маршал затрагивает самые разные темы, от сельских начинаний в Кудро до своего восхищения царём Александром. По его мнению, российский царский двор «самый блестящий и самый утончённый из всех дворов северной Европы». Что касается пруссаков, то он клеймит их за систематическое лихоимство и мародёрство: «Эти ничтожества были настолько бесцеремонны, что выпрягли лошадей из кареты моей жены».

По прибытии в Невер 17 августа Ней замечает волнение Жансийона, который только что узнал последние новости из парижских газет. Маршал мучает его вопросами, умоляя рассказать обо всём, что он прочитал и что касается непосредственно его, Нея.

— Говорите смело, даже если речь идёт о моей жизни. Я сотни раз рисковал собой и так мало дорожу жизнью, что и гроша не дал бы, чтобы сохранить её. Только одно меня волнует — моё имя, которое я должен оставить Истории и моим детям незапятнанным.

Поколебавшись, Жансийон рассказывает, что прочитал о Лабедуайере, виновном, как и Ней, в том, что перешёл на сторону Наполеона, хотя давал присягу королю.

— И что же, — допытывается маршал — как обстоят его дела? Какой суд его судил или будет судить?

— Его судили, и, к несчастью, он признан виновным и приговорён к смерти!

— К смерти! — глухо повторяет Ней — Лабедуайер приговорён к смерти!

Больше получаса, ошеломлённый и взволнованный, он молчит, не в силах вымолвить ни слова. Очевидно, он плохо представлял себе ситуацию. Лабедуайер — первая крупная жертва правительственной чистки, кто будет вторым?

Далее путь проходил без происшествий, если не считать появление пяти сотен морских артиллеристов между Бором и Мориаком. Впрочем, артиллеристы не собирались вызволять маршала, они просто хотели взглянуть на краснолицего героя. Трудности встретились в Шарите-сюр-Луар, где Нея узнали служившие ранее под его началом вюртембергские офицеры. К тому моменту толпа в Авиньоне уже расправилась с маршалом Брюном. Уготовлена ли Нею такая же судьба? Вюртембержцы по-немецки оскорбляли Нея. Не теряя иронического спокойствия, он отвечал на том же языке, что распаляло их ещё сильнее. Враждебно настроенная толпа разрастается, на карету сыплются камни.

— Дайте мне оружие, — обращается пленник к охранникам, — я вам с удовольствием помогу.

Подобные сцены повторяются на каждой новой остановке. Между Фонтенбло и Вильжюиф пришлось призвать к порядку казачий пикет, который хотел отстранить эскорт и своими силами доставить в Париж героя отступления из России.

Маршал Ней восходит на Голгофу.

При въезде в Париж он ещё питает иллюзии относительно собственной судьбы, думая, что ему разрешат остановиться в его особняке и оставаться под домашним арестом. С Жансийоном, который ускакал вперёд, чтобы узнать, куда следует доставить арестованного, маршал передаёт записку жене. Лейтенант не решается лишить Эгле возможности увидеться с мужем. Их короткая встреча состоится в здании почты в Вильжюиф. Взволнованным супругам не хватает слов, чтобы выразить свои чувства. Княгиня Москворецкая обещает охране говорить только о семье и личных делах. Ней узнает печальную новость о смерти господина Огийе от апоплексического удара, когда тому сообщили об аресте зятя. На глаза маршала наворачиваются слезы. Оправдывая свою слабость, он объясняет охранникам: «Я плачу не по себе: судьба жены и четырёх моих детей — вот причина слёз».

По прибытии в Париж 19 августа — день казни Лабедуайера — Нея запирают в Консьержери, «прихожей смерти», как её называли в период Террора. На другой день дверь камеры, в которой маршал содержался втайне, раскрывается и появляется Деказ. Префект полиции проведёт два допроса, в ходе которых Ней сначала будет ставить под сомнение полномочия этого чиновника, но затем подробно и довольно искренне ответит на все вопросы, касавшиеся событий в Лон-ле-Сонье, в частности, относительно злосчастного обращения, начинавшегося словами: «Дело Бурбонов проиграно навсегда». Деказ намерен найти доказательства умышленного предательства, но маршал возражает против утверждения, что он не был предан Людовику XVIII до 14 марта. Как же объяснить столь резкую перемену взглядов? «Можно сказать, — отвечает Ней, — что это было как прорыв плотины! Под влиянием всех заявлений агентов Бонапарта. Казалось, всё потеряно… События увлекли меня… В ночь с 13-е на 14-е я получил письма от Бертрана вместе с текстом обращений». Ней соглашается, что потерял голову. «Мне самому стыдно», — заявляет он, но при этом настаивает, что не имел намерения предавать, поэтому его нельзя обвинять в предательстве. Маршал приводит смягчающие обстоятельства. По его мнению, никакая военная операция не могла остановить продвижение беглеца, покинувшего Эльбу, а особая ситуация, сложившаяся в марте, разброд и шатание в солдатской среде связывали ему руки.

Железная клетка? Ней старается уйти от прямого ответа. Он, мол, хотел сказать королю, что, если бы Наполеон был схвачен, он заслуживал бы быть помещённым в железную клетку. «Я сказал также, что Бонапарт виноват в том, что сбежал с острова. Впрочем, всё это я повторил при встрече самому Бонапарту, тот в ответ рассмеялся».

Декларация, обнародованная в Лон-ле-Сонье, ставшая публичным объявлением о его предательстве? Ней отрицает свое авторство, он лишь прочёл её. Текст декларации был прислан Наполеоном, её доставили специальный агент и гвардейский офицер. Утром 14 марта, прежде чем прочесть заявление перед войсками, он ознакомил с содержанием документа генералов Бурмона и Лекурба. «Бурмон ответил мне, что нужно присоединиться к Бонапарту, что Бурбоны совершили слишком много глупостей и мы должны покинуть их». К концу второго допроса Ней сообщил, что он отказывается от того, что говорил о Бурмоне. «Не желаю быть доносчиком, хочу лишь доказать королю, что у меня не было намерения предавать его. То, что произошло, — большая беда. Я мог уехать в Соединённые Штаты, но остался, чтобы спасти честь моих детей».

«Не желаю быть доносчиком». Каков апломб! Ней не лоялен по отношению к Сульту, которого ненавидит. Внимательно изучая показания Нея, легко увидеть ядовитые инсинуации, не делающие ему чести, несмотря на то, что политические взгляды Сульта, бывшего в момент событий военным министром, изменились под влиянием обстоятельств и собственных интересов. Если кто-то и может осуждать Сульта, то уж не князь Москворецкий. Но подобные мысли не останавливают его, и наш маршал, демонстрируя, как бывало уже не раз, свои далеко не товарищеские качества, коварно выкладывает обвинения против ненавистного коллеги: «Как могло случиться, что адъютант Сульта вместо того, чтобы сконцентрировать войска, их рассредоточивает?» Стараясь косвенно уменьшить значение собственных ошибок, Ней приводит высказывания Императора относительно действий, облегчивших его возвращение: «Он спросил меня, зачем Сульт поделил военные округа пополам? В каждый он направил по два генерал-лейтенанта, причём оба имели право непосредственной связи с министром. Это распоряжение всем показалось странным». Очевидно, что в глазах Нея — хотя он и не говорит об этом прямо — маршал Сульт воспользовался своими полномочиями, чтобы ускорить падение Людовика XVIII. Обвиняемый обвиняет… Наполеон на острове Святой Елены, читая газеты с заявлениями Нея, заметит, что «Ней изо всех сил старается скомпрометировать Сульта».

10 ноября 1815 года в большом зале суда присяжных парижского Дворца Правосудия нет свободных мест. Публика в основном военная. Среди мундиров, заполнивших партер, присутствуют Меттерних и принц Август Прусский, но они теряются в массе офицеров, ещё вчера представлявших армию неприятеля.{412} Семь судей со звонкими именами притягивают внимание присутствующих: маршалы Журдан, Массена, Ожеро, Мортье, генералы Газан, Клапаред и Виллат. Только маршал Монсей в смелом письме, адресованном Людовику XVIII, отказался от участия в процессе, за что был разжалован и приговорён к трем месяцам тюрьмы.

Ней восседает на скамье обвиняемых, деформирующей, по мнению судейских, облик человека. Политические процессы превращают обвиняемого в трибуна, который, старясь приукрасить себя, борется с Историей. Перед нами другой человек. Серьёзное вдумчивое лицо заменило образ Храбрейшего из храбрых, выкованный в огне сражений; это смягчённая копия маршала. На нем простой мундир без шитья и позументов, только эполеты, соответствующие его званию, и большая звезда ордена Почётного легиона на груди. Траурная повязка на левом рукаве напоминает о недавней кончине тестя. Главный защитник Нея Беррье-отец без предисловий переходит к сути дела. Слабым заискивающим голосом он обращается к суду: «С почтением и восхищением смотрю я на это благородное собрание государственных мужей, вновь одетых в военный пурпур. Их имена, столь значимые для отечества, уже сегодня принадлежат будущему». Очевидно, что военный суд — назовём его «семейным судом», как предлагала защита, — представляет собой простую формальность. С одной стороны судьи уже слышат глухой шёпот Истории, которая потребует у них отчёта, если они приговорят Нея, с другой стороны раздаются крики ультрароялистов, которым нужен благородный труп. Искупительная жертва, находящаяся вне армии, не входит в планы этих высших офицеров, усыпанных наградами. Остаётся лазейка, предоставленная самим обвиняемым, которая освободит маршалов от братоубийства. Уже несколько недель с уст этих самых заслуженных военачальников не сходит заявление о некомпетентности судей-солдат. Они пришли к такому заключению после секретного обсуждения, которое заняло четверть часа. Ней воспрянул духом и сослался на свое звание пэра, дающее ему право предстать перед Верхней палатой. Вопреки распространённому мнению это вовсе не Беррье выражал недоверие военным судьям, он не настаивал на том, чтобы маршал не признал компетентность военного совета. Как раз наоборот: адвокат полагал, что идея суда военного совета была предложена Людовиком XVIII, чтобы спасти Нея. К сожалению, последний оставался при своем мнении:

— Видите ли, — повторял он с презрением, — эти ребята прихлопнули бы меня, как зайца.

Недоверие к суду военных породили замечания многих причастных, среди них родственники и безымянные советники, которые разделяли точку зрения автора неподписанного письма, отправленного 8 сентября в Консьержери: «Поскольку военные суды не имеют полномочий толковать законы или изменять их, следует опасаться, что мнение могущественных участников суда не вызовет никакого уважения и что всё это может привести к непоправимой ошибке. Мне кажется, что лучшим средством добиться смягчения решений было бы ходатайство о переносе процесса, с тем чтобы подать прошение в Палаты, которые должны быть созваны в ближайшее время».{413} Захваченные процессом Нея, взволнованные положением, в котором он оказался, французы направляют письменные обращения со всех концов страны: из Нанси, Лиона, Дижона. Люди выражают свое сочувствие, дают советы адвокатам.

Переполненный гордостью, Ней желает предстать пред достойным противником, а не перед трибуналом, в котором заседают его товарищи по оружию. Палата, составленная из роялистов, — кто бы в этом сомневался? — воспользуется представившейся возможностью выразить свою преданность Людовику XVIII. Желание маршала равносильно самоубийству, поскольку известно, что среди пэров он может найти только врагов. Отмечая такую линию поведения, мы можем предположить, что маршал надеялся оправдаться в том, что касается политических обвинений, не пытаясь отказываться от военных ошибок. Отсюда его желание предстать не перед военным трибуналом, а перед королевскими пэрами. Б принципе, можно было представить, что высокий суд, составленный из политиков, мог бы вспомнить, ради милосердия, что с начала Революции политика не раз освобождала своих деятелей от прежних клятв.

Желал ли военный суд его спасти и — главное — располагал ли он средствами сделать это? На эти вопросы мы даём отрицательные ответы. Для Нея суд военных в любом случае мог иметь только фатальный исход. Его предательство не вызывало сомнений, было очевидно, что он изменил присяге. Вина Нея была велика. Другие маршалы слишком хорошо понимали это, к тому же им самим нужно было обелить себя в глазах реставрированной монархии. Разве Мортье не согласился участвовать в Бельгийской кампании? Известно также жёсткое выступление Ожеро против белого знамени 22 марта в Кане. А Массена, изменивший Бурбонам 20 марта, а Журдан, заседавший вместе с Неем в Палате пэров в период Ста дней? Мортье заранее попросил у адвоката Дюпена образец для составления отвода. Если бы честный и благородный Мортье, герцог Тревизский, который, в отличие от Массены, никогда не имел конфликтов с Неем, полагал, что можно избежать смертного приговора, он не стал бы столь спешно готовить самоотвод.

Когда через полгода маршал Ожеро лежал в агонии на смертном одре, близкие смогли разобрать его слова: «Как глупо мы поступили! Нам следовало настаивать на нашей компетентности и самим судить его, несмотря на все возражения его и его адвокатов. По крайней мере, он был бы жив!»

Ней рискует жизнью, подобная игра всегда пьянила его, но он заблуждается, когда полагает, что всё может перемениться, как он заявил об этом Лавалетту, бывшему начальнику почт при Наполеоне. Лавалетт также был арестован и сидел в Консьержери:

— Я уверен в своем положении, друзья заботятся обо мне, а правительство идёт к краху. Иностранцы становятся на нашу сторону, негодование общества доходит и до них.{414}

Окружение супруги маршала разделяет этот оптимизм, в частности, Гортензия, её подруга и в хорошие, и в трудные времена, с удовлетворением узнает, что Людовик XVIII удостоил Эгле беседы в Тюильри:

— Король, обладающий правом помилования, принимает только тех, просьбу которых намерен удовлетворить. Бурбоны не хотят видеть жертвой того, кого называют славой Франции. Это было бы политической ошибкой.{415}

Маршал Макдональд советует Эгле Ней полагаться только на «доброту и милосердие короля». Он сожалеет, что вместо попыток добиться помилования от Людовика XVIII, она прислушивалась к советам адвокатов и к их толкованию законов.{416}

Пелену, скрывавшую от Нея реальную картину, снимает герцог Ришелье, заменивший Талейрана на посту председателя Совета министров. Будучи сторонником разумных решений, этот умный министр, один из самых блестящих в правительстве Людовика XVIII, вынужден осуждать маршала чтобы повлиять на политическую конъюнктуру. Передача дела маршала Нея в Палату пэров вызвала живую реакцию при дворе и в кругах роялистов: «Можно подумать, что речь идёт об открытии широкого заговора и подготовке новой революции». Что станет с Бурбонами, недавно укрепившими своё положение, если они не найдут судей для Нея, главного виновника среди сообщников 20 марта? Дело маршала послужит пробным камнем, который позволит и партиям внутри страны, и иностранным державам судить о силе и прочности королевской власти.

11 ноября, то есть на следующий день после принятия решения о некомпетентности военного суда, раздражённый и встревоженный Ришелье поднимается на трибуну Палаты пэров. В руках у него королевский ордонанс, предписывающий пэрам без промедления приступить к суду над Неем, обвиняемым в государственной измене и в покушении на безопасность государства. По свидетельству присутствующих, чтобы убедить аудиторию, председатель Совета министров с интонациями безумца читает этот указ, направленный против славного военачальника. Речь Ришелье насыщена сухими казёнными формулировками, отшлифованными фразами, призванными поразить воображение. Очевидно, что он заходит слишком далеко, но Ришелье руководствуется позицией правительства. Он как бы облачается в мерзкие одежды Фукье-Тенвиля, имитируя тон государственного обвинителя. «Не имеет смысла действовать методами судей, которые, обвиняя, перечисляют все нарушения законов». Пэры вынесут решение, как если бы речь шла о каком-то одном преступлении. Возбуждённый оратор бросает фразу, которая придаст историческую значимость процессу Нея: «Господа, мы выполняем эту миссию не только от имени короля, но также от имени уже давно возмущённой, а теперь и ошеломлённой Франции, и даже от имени всей Европы. Мы заклинаем и требуем, чтобы суд над маршалом Неем свершился». На наш взгляд, эта речь была серьёзной ошибкой и имела тяжёлые последствия для Бурбонов. Главный обвиняемый превращается в жертву. Безусловно виновный перед королём, Храбрейший из храбрых становится жертвой, раздавленной сапогом победителей Наполеона. Прибегнув к риторике одной из сторон, создавая обстановку возмущения, Ришелье опасно отдалился от своей, позиции кабинетного мудреца. Нет сомнений, что не Европа должна решать судьбу Нея и уж, конечно, не Блюхер, который требует принесения маршала в жертву, рассчитывая при этом, что казнь Нея приведёт к раздору между королевским правительством и старой армией Императора. Нам известно из рассказа герцога де Брольи, что речь Ришелье не была составлена им самим. Это произведение блестящего адвоката Ленэ, исполнявшего в тот момент должность председателя Палаты депутатов. Министры упрекнут герцога, что он скрыл от них мысль о мести, пронизывающую обращение к пэрам, утаил обороты, несовместимые с принятой манерой юридических речей. Ришелье объяснил, что он едва успел прочитать текст, который получил уже по прибытии на заседание.{417} «Я полагал, что обязан энергично обрушиться на маршала Нея, — вскоре напишет он царю Александру, — во-первых, с позиций права и правосудия, которое должно следовать своим путём, а также для того, чтобы удовлетворить сторонников наказания, которого он заслуживает. Но признаюсь Вашему Величеству, что имел положительные намерения, полагая, что на этом мы и остановимся, что так мы подтолкнём короля к общей амнистии, охватывающей все преступления прошлого».{418} Сам факт, что Ришелье, проживший долгое время в эмиграции, обращается к российскому императору, которому служил во времена Империи, даёт повод противникам Реставрации заявить о грубом вмешательстве союзников во внутренние дела Франции. Адвокат Нея Беррье пользуется ситуацией и заявляет, что маршал «пал жертвой эмигрантов и иностранных кругов», что маршал обречён на наказание, которое столь же прискорбно, сколь и неотвратимо. Пэры, оставаясь убеждёнными роялистами, всё же возмущаются речью председателя Совета. «Разве так, — вопрошают они, — следует разговаривать с судьями? Или правительство принимает нас за палачей?» Многие говорят о своем намерении покинуть столицу или «заболеть».{419} Таким образом, министры вынуждены смягчить тон, соглашаясь, что следует соблюдать процедуру обычного процесса, как это имеет место в ходе рассмотрения уголовных дел во французских судах. В аристократических же салонах, напротив, обращение герцога Ришелье всячески превозносится. Аристократы остервенело повторяют, что если процесс Нея не будет доведён до конца, то Франция заплатит за это больше, чем двумя тысячами жизней. Демарш правительства, выраженный в речи Ришелье, встречен с искренним облегчением. Самые ярые роялисты видят в речи герцога лишь некоторое неравенство подхода, обусловленное обстоятельствами, которые следует учитывать, а не проявление деспотизма. «Возможно, когда вы получите это письмо, — пишет Шарль де Ремюза своей матери — обвиняемый будет казнён. Видимо, его обезглавят. Всё это величественно и страшно».{420}

К большому разочарованию «великосветских вязальщиц»,[116] процедура предусматривает новые сроки, необходимые для организации обсуждения. Эти аристократки вздыхают: «Зачем заставлять томиться в ожидании и его, и нас?» Ультрароялисты вздрагивают при мысли, что Ней может выскользнуть, но их беспокойство напрасно: теперь его уже ничто не спасёт. Адвокаты, тем не менее, делают всё, чтобы выиграть время. Они добиваются переноса начала процесса на 4 декабря, с тем чтобы суд мог заслушать новых свидетелей. «Мне кажется, — пишет Ришелье Деказу, — что запрошенная адвокатами маршала Нея отсрочка обусловлена лишь надеждой, что ему удастся сбежать».{421} Если верить «Мемуарам» герцогини де Майе, которая описывает длительное время замалчиваемую попытку побега маршала Нея, такое предположение не лишено оснований. Во время проведения процесса однажды ночью префекту полиции Англесу пришла в голову идея произвести обход Консьержери. Незадолго до этого префект узнал, что некто посторонний смог проникнуть во Дворец правосудия, была даже обнаружена использованная для этого верёвка. Англес тут же заподозрил попытку побега, но тогда совершенно спокойного маршала застали зачтением.{422} Все-таки опасаясь заговора, Англес во время своей ночной инспекции посещает двор Сент-Шапель. Вдруг он слышит металлический скрежет: это ключ, с трудом поворачиваемый в ржавом замке. Префект осторожно приближается. Всегда запертая дверь, ведущая в тёмный коридор Консьержери, открывается. В дверях показывается крадущаяся плотная мужская фигура, которая продвигается, вытянув перед собой руки. Это маршал Ней, уже готовый исчезнуть снаружи. Несмотря на удивление, Англес успевает затолкнуть беглеца назад в коридор. Префект занимает более выгодную позицию, так как уровень коридора ниже уровня двора. Ней, не понимающий, что с ним происходит, оказывается в коридоре, но его растерянность длится недолго. Если он выберется отсюда, он свободен. Англес слабее маршала, ему не удержать Нея. Сознавая непрочность своей позиции, Англес зовёт на помощь. Прибегают надсмотрщики и водворяют арестанта в камеру. Мгновений не хватило Нею, чтобы избежать трагического конца.{423} Будут предприняты и другие попытки, но ни одна не удастся. Охрана усиливается, кроме того, Ней, уверенный, что может быть оправдан, не хочет избегать суда. Лавалетт окажется удачливее. После смертного приговора ему удастся невероятный побег с переодеванием, который ему организует супруга.

Эгле Ней каждый день приезжает в Консьержери. Она приносит мужу домашнюю еду, которую, как и вино, должна сама попробовать в присутствии охранников, чтобы доказать им, что пища не отравлена. Княгиня Москворецкая предпринимает всё возможное. Настойчиво она ищет поддержки у союзников, но всё напрасно! Англия продолжает повторять, что, пока не свершится правосудие, невозможно поверить в устойчивость королевского правительства. Защитники Нея хотели воспользоваться статьёй 12-й акта о капитуляции Парижа. В этой статье гарантировалась безопасность всем чиновникам, как военным, так и штатским, находившимся в Париже 3 июля 1815 года в момент заключения соглашения. Супруга маршала напоминает об этом в ходе личной аудиенции у герцога Веллингтона. В ответ на это последний холодно замечает, что отказывается вмешиваться, так как король не ратифицировал этот документ, который к тому же касался лишь вывода французской армии из столицы. Вина маршала слишком велика, а политическая ситуация близка к критической настолько, что данное средство защиты играет роль лишь незначительной юридической зацепки. К тому же — задаётся вопросом Веллингтон, — если Ней считал, что находится под защитой этой злополучной 12-й статьи, почему он сбежал из Парижа под чужим именем? В Лондоне лорд Холланд рьяно защищает маршала перед английским регентом. Всё бесполезно, как и последняя попытка родственницы Веллингтона леди Хатчинсон, подруги жены маршала. Леди на коленях умоляла победителя Ватерлоо пощадить Нея. Как сообщает своему правительству 23 ноября Поццо ди Борго, представитель русского царя в Париже, приговор был вынесен заранее: «Никто не сомневается в фатальном исходе процесса».

Отсрочка, полученная маршалом, лишь нагнетает его мрачное нетерпение, так как с каждый днём его надежды тают. Процесс возобновляется 4 декабря. Проходя в зал, Ней замечает особо внимательные взгляды королевских гренадеров, нёсших охрану Люксембургского дворца. «Они что, принимают меня за диковинную обезьяну?»{424} — восклицает маршал. Толпа, заполнившая зал заседаний пэров с момента открытия дверей, нетерпеливо ждёт появления Мишеля Нея, князя Москворецкого, сына бочара из Саарлуи, маршала, забывшего свое обещание, данное Людовику XVIII, доставить пленённого Наполеона даже в клетке, если понадобится. До сих пор он оставался простым наблюдателем борьбы юристов, но теперь наконец он будет отвечать на вопросы судей и пояснять показания 37 свидетелей, собранных в тот день. Среди них маршал Даву, явившийся как свидетель защиты, и генерал Бурмон со стороны обвинения. Маршал усаживается в кресло как раз перед местами судей, по бокам — адвокаты Дюпен и Беррье. На вызов откликнулся 161 пэр. Маршал медленно оглядывает их ряды, напрасно ища хотя бы одно лицо, не отмеченное тревогой. Ней также вглядывается в присутствующих, пытаясь найти среди них наследного принца Вюртембергского, князя Меттернихаи посла Пруссии графа фон дер Гольца, уже присутствовавших 21 ноября в качестве наблюдателей от Европы. Им поручено следить заходом процесса, они наслаждаются спектаклем, который представляет собой суд над победителем при Эльхингене, ещё вчера державшимся ровней с королевскими особами, а сегодня — бесправным пленником новой власти. Есть что-то отталкивающее в его истории, наполненной переходами от преданности к предательству. Но вот что удивительно: обвиняемый выглядит спокойнее и увереннее, чем его судьи. Несмотря на следы страданий, его лицо выражает сдержанность и достоинство.

Он только бледнее обычного. В руке Нея рулон документов с аргументами защиты, как будто заменивший ему маршальский жезл. В зале установилась давящая атмосфера. Самый молодой из судей, герцог де Брольи, позже рассказывал, что многие пэры, напуганные мыслью о смертной казни, обещали бороться за спасение маршала, но потом в тишине, потупив взор, проголосовали за казнь. Раздираемые противоречивыми мотивами пэры стали объектом угроз, они получали анонимные письма с обещанием «двадцати тысяч ударов ножа, если приговорят Нея»,{425} а правительство в то же время призывает их приговорить маршала к расстрелу.

Существует неопубликованное письмо, которое мы считаем подлинным — письмо Марии-Луизы, уже нашедшей убежище в объятиях Нейпперга. Она составила его с целью спасти Нея, таков был последний её поступок как императрицы французов. Мария-Луиза, столь неблагодарная по отношению к Наполеону, равнодушная к зову сердца, 20 ноября берётся за перо и торжественно обращается из Вены к пэрам: «Ненависть и присутствие Бурбонов на французском троне совершенно невыносимы для французов, которые замечательно проявили себя, защищая свое прекрасное отечество. Неужели вы приговорите к смерти француза, который войдёт в историю, как человек, сотни раз рисковавший жизнью?» В порыве отчаянной храбрости, столь для неё нехарактерной, Мария-Луиза поднимает как знамя имена Наполеона и их сына, она проклинает Бурбонов, умоляя пэров спасти Нея. Это письмо — проявление достоинства, облагораживающее образ второй супруги Императора, которую принято относить к ненавистным персонажам истории.{426}

В ходе дебатов ультрароялисты стремятся доказать, что маршал действовал преднамеренно. Обвинение со страстью и азартом искало свидетелей, но не смогло привести никаких доказательств того, что в марте 1815 года Ней покинул Париж, уже замыслив предательство короля. Префект департамента Мёз написал министру полиции, что Ней позволил себе грубые высказывания в адрес королевской семьи в присутствии служащих муниципалитета Лонгиона. Сначала Ней спросил, много ли сволочей в городе. Когда его попросили уточнить, кого он имеет в виду, он ответил: «Священников и благородных». Если бы всё подтвердилось, эти факты могли бы стать вескими доводами для обвинения. Но проверка показала, что эти высказывания имели место значительно позже предательства маршала, уже в мае, когда он по поручению Наполеона проводил инспекцию пограничных городов от Лилля до Ландау.{427}

Прокуратура намерена главным образом привлечь внимание пэров к событиям в Лон-ле-Сонье, где Ней бросил к ногам Бонапарта своего короля и свою честь. В качестве оправдания маршал сошлётся на растерянность и стечение обстоятельств. Также обвинению нужно доказать, что это он перевербовал солдат, а не наоборот. Полиция тщательно разыскивала свидетелей, слышавших обращение в Лон-ле-Сонье, в котором Ней призывал стать на сторону Императора. Некто Борегар, командир жандармского эскадрона, утверждает, что солдаты, стоявшие в дальних рядах, сопровождали чтение обращения возгласами «Да здравствует король!» Они не слышали слова командующего и думали, что тот призывает их верно служить Людовику XVIII. Ней обругал их и заставил кричать: «Да здравствует Император!»{428}

Безусловно, данное свидетельство на руку обвинению, но его ещё недостаточно. Идеально было бы доказать, что Бурмон действительно возражал против предательства своего начальника, но cделать это довольно трудно. Ведь известно, что офицер был вместе с маршалом в вечер предательства и даже сопровождал Нея на банкете, где обсуждали ошибки Бурбонов, которые «могли бы сделать Францию счастливой, если бы уважали армию». Из записки, обнаруженной среди документов, попавших в полицию, следует, что Бурмон не слишком возражал против намерения Нея предать дело короля, скорее наоборот: «Упрёки господина Нея, адресованные господину Бурмону, к сожалению, вполне обоснованны. Я располагаю доказательствами его соучастия. Я тщательно изучил их, и мне известно, что он сделал. Если надо, я заверю свои показания письменно».{429} Эта линия обвинения будет оставлена, таким образом, исчезнут обвинения Бурмона, в соответствии с которыми Ней, задумывая своё театральное предательство ещё при отъезде из Парижа, всё решал сам.

Появлению Бурмона на процессе в качестве свидетеля придавали большое значение. Будут ли его показания соответствовать ожиданиям прокуратуры, которая рассчитывает на них для доказательства виновности Нея?

На этом этапе дебатов подтвердилось, что маршал обещал в присутствии короля доставить Наполеона в железной клетке.

— Не помню, чтобы я произнёс такие слова. Я сказал, что дело Наполеона настолько сумасбродно, что если он попадёт в плен, то заслуживает быть посаженным в железную клетку. И даже если я и сказал подобное, то это была глупость, но свидетельствующая, тем не менее, о том, что я был намерен служить королю.

Обвиняемый громко и отчётливо повторил, что текст его обращения в Лон-ле-Сонье был составлен не им, а кем-то из окружения Наполеона.

— Обращение датировано 13 марта и не подписано. Подпись фальшивая. Я никогда не подписываюсь «князь Москворецкий». Обращение было обнародовано до того, как я его увидел, я прочёл его лишь 14-го числа.

Наступает момент выступления главного свидетеля обвинения, призванного привести решающие факты. Речь идёт о Бурмоне, который должен скрестить шпаги с Неем. Бурмон, граф де Гене, бывший офицер эмигрантской армии, бывший руководитель шуанских формирований на западе страны, перешедший на сторону противника при Линьи, под пристальными взглядами пэров занимает свое место в зале заседаний. Тягостная тишина подчёркивает ощущение неловкости при виде этого двусмысленного персонажа, которому поручено доказать противоречивость показаний маршала, уличить его во лжи. Однако и в поведении самого Бурмона в период Ста дней есть немало тёмных пятен. Он настаивает, что в Лон-ле-Сонье высказал маршалу своё несогласие, когда тот намеревался перейти на другую сторону.

Но при этом Бурмон не примкнул к Людовику XVIII, позже он решился представиться Даву, наполеоновскому военному министру, с просьбой доверить ему какой-нибудь пост, который он и получил при поддержке Жерара и Нея. Он дезертировал накануне битвы при Ватерлоо,[117] чтобы, по его утверждению, быть максимально полезным королю, так как мог выдать планы Императора противнику.

Речь Бурмона сильно отличается от манеры Нея. Он выражается скорее как политик, чем как солдат. В этом их главное противоречие. Бурмон предстаёт перед нами как беспринципный человек, пытающийся выдать себя за бескорыстного защитника трона и алтаря. Он яростно обвиняет бывшего начальника, чтобы обелить себя, снять с себя предъявленные ему обвинения.

Крайне возбуждённый Бурмон начинает своё выступление. Он касается событий в Лон-ле-Сонье, в ходе которых он якобы условился с Лекурбом (скончавшимся месяц назад, следовательно, не имеющим возможности опровергнуть его заявления) сделать всё от них зависящее, чтобы отговорить Нея от гибельного решения. Своё присутствие при оглашении обращения к войскам Бурмон объясняет лишь желанием увидеть реакцию солдат.

— Я обратился за разъяснениями и советом, — возражает Ней, — к людям, с которыми, как мне казалось, был связан давними доверительными отношениями. Я хотел услышать их мнение, полагая, что у них хватит воли и энергии сказать мне: «Вы не правы». Вместо этого они увлекли меня в пропасть.

Какая трогательная беспомощность! Тот самый маршал Империи, который никогда не позволял себе проявлять слабость, хватается за соломинку. Нам известно немного речей, так отражающих глубокую внутреннюю боль, как этот крик души, столь нетипичный для нашего персонажа. Сказанное производит большое впечатление на аудиторию и в какой-то степени обескураживает даже Бурмона. Поднятая правая рука Нея тяжело падает, демонстрируя его полную подавленность. Искренность тона усиливает эффект и позволяет увеличить убедительность формальных возражений, что всё больше смущает Бурмона. Последний упоминает о большом наполеоновском орле[118] оказавшемся на груди Нея через полчаса после чтения обращения, что свидетельствует о предварительном замысле. Ведь если эту награду маршал привёз с собой, значит, он с самого начала собирался служить Императору, а не королю.

— Ваше утверждение, что я заранее готовился к предательству — не что иное, как клевета, генерал, — искренне возмущается Ней. И действительно, приведённое по этому поводу свидетельство его ювелира подтверждает, что в Лон-ле-Сонье он не имел возможности украсить себя знаком Большого орла. Попытка Бурмона провалилась. Вмешательство генерального прокурора и требования нескольких пэров освобождают его от необходимости продолжать проигранную дуэль.

Вечером после этого заседания, которое, как представляется маршалу, закончилось в его пользу, он видится со своими сыновьями и даже играет с младшим. Он с нетерпением ждёт Эгле. Маршалу разрешено свидание с женой и адвокатами без посторонних. Этой возможностью Ней обязан лично Людовику XVIII. «Я слишком хорошо помню о моём несчастном брате[119], поэтому не хочу лишать супругу маршала этого утешения», — доверительно говорил король. Эгле не может поверить в неотвратимый исход процесса и взывает к милосердию пэров, которых встречает в коридорах Люксембургского дворца или которых посещает, если того позволяет степень их знакомства. «Вы ведь хорошо знаете маршала, — с мольбой обращается она к господину д’Оссонвилю, — вам известно, что, несмотря на его храбрость и все его победы, по сути, он остаётся слабым человеком, ребёнком. Он не отдавал себе отчёта в том, что делал. Вы ведь понимаете это, не так ли?»{430}

5 декабря, около 10 часов утра, Ней снова появляется в зале заседаний. Один из сопровождавших его охранников поскользнулся на мраморном полу коридора, чем вызвал нервный смех своего товарища. Эта вспышка веселья поразила маршала. Главным предметом обсуждения в тот день явилось важное юридическое положение, в дебатах принял участие маршал Даву в роли свидетеля защиты. Адвокаты Нея ожидают от победителя битвы при Ауэрштедте, официального лица, подписавшего вместе с союзниками конвенцию 3 июля, подтверждение того факта, что статья 12-я этого документа защищает маршала Нея. К сожалению защиты, генеральный прокурор отвергает эту возможность, запрещая любое упоминание 12-й статьи. Через много лет после процесса некоторые авторы строго осудят адвокатов Нея, полагая, что, «вместо того чтобы цепляться за частности и пытаться затормозить ход разбирательства, как будто речь шла о банальном гражданском иске, следовало строить защиту на героических заслугах обвиняемого».{431} Действительно, в Палате было несколько пэров, служивших в свое время Империи, и даже среди самых яростных роялистов можно найти людей, далеко не бесчувственных к военной славе, но факт государственной измены был слишком очевиден. И здесь редингот, в котором Ней спасал отступающие из русского ада войска, ничего не мог изменить.

По окончании заседания обвиняемый изливает душу гренадерам, которым поручено охранять его во время ужина. С волнением он вспоминает наполеоновские войны, славные эпизоды своих кампаний, далее неизбежно переходит к своему предательству. Его высказывания носят более личный характер, чем то, что он говорит суду по советам защитников:

— У знати нет причин быть против меня. В марте этого года я дал самый строгий приказ войскам ни в коем случае не обижать людей этого класса. Я француз, а мнение народа было на стороне Бонапарта. Мне не в чем себя упрекать, у меня нет угрызений совести, лишь сожаления. Если бы я не рассчитывал на условия капитуляции, я мог бы сбежать. Я спросил у Груши: «Что будем делать?» «Я остаюсь, — ответил он. — Париж — это бездна, где легко скрыться от полиции». Он оставался восемь или десять дней, а потом отправился в путь.[120]

6 декабря — последний день судебных заседаний. В 9 часов утра супруга посещает маршала, который теперь не уверен, что выиграет процесс. Он разговаривает с женой, подперев голову руками и устремив взгляд в пространство. Он монотонно говорит о войне, о любви. Беседа окрашена чувством расставания. Мадам заметно потрясена, но держит себя в руках, пока остаётся хоть какая-то надежда.

Суд пэров окончательно отметает статью 12-ю документа, под которым они не хотят видеть ничего, кроме подписей Веллингтона и Блюхера. В таких условиях защита вынуждена настаивать на странном исключении, а именно: с момента подписания Парижского соглашения Ней больше не является французом. Ведь он родился в Саарлуи, который отошёл к Пруссии.[121] После этого разыгрывается безобразная сцена — маршал заявляет, что он француз и умрёт французом.

— До этого момента моя защита казалась свободной. Теперь же, как я вижу, у неё связаны руки. Меня обвиняют вопреки заключённому договору, и мне не позволяют воспользоваться им.

Далее Ней добавляет уже по собственной инициативе:

— Я поступаю, как Моро, я обращаюсь к Европе и к потомкам.

Ему не следовало прибегать к столь неудачному сравнению с генералом, которого маршал не пытался защитить от преследований Бонапарта и который затем перешёл на сторону неприятеля. Ней использовал последние доводы. В 5 часов вечера Палата приступает к заключительным дебатам прямо в зале заседаний, откуда предварительно вывели обвиняемого, свидетелей и публику.

Измученный поединком, который теперь — он это прекрасно понимал — был совершенно бесполезен, Ней говорит охранникам:

— Собрание пэров похоже на Огненную палату.[122] При Бонапарте не возводилось столько эшафотов.

Но действие ещё не завершилось, о чем мы узнаем из бумаг Раймонда де Сеза, который был одним из защитников Людовика XVI. Влияние Сеза на процессе Нея стало решающим. Не для того ли в Тюильри было произнесено имя Людовика XVI, чтобы Людовик XVIII не проявил свою слабость и неуверенность? Сез прилагает много усилий, чтобы добиться для князя Москворецкого смертного приговора без права апелляции. В возвращении узурпатора ему видится новый эпизод Великой революции, новые кровавые катастрофы. Но ужасная перспектива расстрела маршала удерживает некоторых пэров от поднятия руки. Сез привлекает их на свою сторону заявляя с уверенностью, призванной победить все сомнения:

— Вдумайтесь, господа, вы только что обвинили маршала Нея в государственной измене. Значит, он предал свою страну и государство, а вы рекомендуете обратиться к милости короля. Я бы сказал, что речь идёт о самом отвратительном и мерзком предателе, а вы настаиваете, что он достоин королевского и вашего снисхождения. Из-за предателя вы обращаетесь к доброте королевского сердца, которое, к сожалению, слишком чувствительно, вы пытаетесь воспользоваться его бесконечной добротой. Но нет! Смею заявить вам о своем глубоком убеждении, что милосердие суверена, к которому нам предлагают обратиться, в данном случае представляет огромную и даже смертельную опасность для нации. В столь важный момент я посчитал бы самого себя предателем моей страны, если бы поддался ничтожному состраданию и позволил бы себе разделить это мнение, на первый взгляд весьма гуманное, но по сути — жестокое и бесчеловечное.{432}

Приговор выносится в половине двенадцатого ночи. Применяя правила военного суда, пэры Франции заслушают вердикт в отсутствии обвиняемого и защитников. Маршал Ней приговорён к смерти 139 голосами при 5 воздержавшихся. 17 человек голосовали за его депортацию. Совесть голосовавших чиста, сердца исполнены сожаления. «Смерть» — это слово в устах некоторых персонажей способствует созданию мифа о герое, позорно принесённом в жертву. За смертный приговор, что, конечно, не делает им чести, проголосовали маршалы Мармон, Серюрье, Келлерман, Периньон и Виктор, а также семнадцать бывших офицеров Революции и Империи, среди которых генералы Дюпон, Латур-Мобур, Лористон, Дессоль, которые служили под его командованием в Испании и генерал Мэг зон, завершавший с Неем вывод войск из России. Напротив, герцог Шуазёль заметил, что он сам, приговорённый когда-то к смерти, видевший смерть вблизи и сохранивший к ней отвращение, не может приговаривать другого. Что касается герцога Монморанси,[123] то он заявил, что не будет голосовать за смерть, потому что маршал и он — соседи-землевладельцы, они часто вместе охотились, поэтому он не может решиться поддержать казнь своего соседа.{433}

Твёрдость духа, с которой маршал сопротивлялся казни, не смогла проявиться публично при объявлении приговора. После ужина Ней спокойно заснул и проснулся в 3 часа утра, это было уже 7 декабря 1815 года. Дрожащим голосом служащий зачитал ему приговор. Как отмечено в рукописном журнале охранников, лицо Нея от злости налилось кровью.

— Подобные приёмы подошли бы царствованию Калигулы, — не раздумывая, комментирует маршал, — хватают человека, тот намерен защищаться, но ему затыкают глотку и отправляют на казнь!

Узнав, что казнь состоится в тот же день, в 9 часов, он теперь уже совершенно спокойно отвечает:

— Когда угодно, я готов.

Незадолго до 5 часов в Люксембургском дворце раздаётся крик, полный боли и отчаяния. Супруга маршала бросается в его объятия и теряет сознание. Её сопровождают дети и сестра, мадам Гамо. Ней ходит взад-вперед по камере и доверительно говорит Эгле:

— Я пожертвовал собой, чтобы избежать гражданской войны. Я, как Курций,[124] бросился в пропасть.

Обняв и поцеловав детей, он спешит отослать их, опасаясь, что сцена станет ещё более драматичной, если приказ идти на казнь застанет их в объятиях отца. Супруга намерена ехать в Тюильри, чтобы попытаться ещё раз вымолить помилование у Людовика XVIII. Желая удалить и её, Ней просит Эгле поспешить с этой последней попыткой. При расставании супруги целуются, Ней прекрасно понимает, что это их последний поцелуй.

Перед нами снова Храбрейший из храбрых, который показывает Истории, что такое маршал Империи, который знает, как положено встретить смерть. Если военная жизнь и не сделала его умнее, то она выковала характер. Его лицо, до сих пор выражавшее неразумную решительность, теперь побледнело и отражает чувства смелого и отчаявшегося человека в решающий момент. Приняв последнее причастие, около 9 часов Ней твёрдым шагом идёт к месту казни, выбранному в нескольких сотнях метров от ограды Люксембургского дворца. Проходя мимо бюста Генриха IV, маршал вздыхает:

— Он был храбр и умел прощать.{434}

В тот миг, когда Ней снова становится военным героем перед ружьями выстроившихся солдат, заплаканная Эгле Ней ожидает Людовика XVIII внизу у лестницы павильона Флоры. Король отказывается её принять. В половине десятого герцог Дюра, первый камергер, приближается к ней, чтобы сказать с сочувствием:

— Мадам, аудиенция, которую вы ожидаете, уже не имеет смысла. Несчастная женщина падает в обморок.

Тело маршала доставлено в маленькое тёмное помещение богадельни, расположенной вблизи Люксембургского дворца. Некто по имени Пеллетье, гренадер национальной гвардии, в одиночестве следовал за носилками, на которые были уложены останки. Два человека в белых фартуках, как у мясников, несли их. Пеллетье, который не спускал глаз с тела, проводил его до богадельни, где остался один на один с телом князя Москворецкого, которого он всегда уважал. Пеллетье откинул простыню и увидел грудь казнённого, пробитую пулями. «Благородная голова маршала из уважения не была затронута, выражение лица не изменилось, в нем виделась неизменное хладнокровие, отсутствие какого-либо намёка на страх. Это было значительное лицо воина и героя, столь знакомое всем, кто его знал. Одна пуля задела правую сторону нижней челюсти, но это никак не сказалось на выражении лица. Тело маршала вызывало трепет и уважение».{435}

После смерти Ней снова стал первым солдатом Наполеона, который, не раздумывая, без колебаний бросается на вражеское каре.

Париж, апрель 1990 г. — март 1993 г.

* * *

Благодарность автора

Закончив эту работу хочу поблагодарить за ценные советы, поддержку и помощь Доминика Огарда, Сильвин Байи, Мари-Элен Буркен, Андре Кастело, Изабель Шантер, Сесиль д Юмьер, Люси Маро, Жан-Нере Ронфор.

ПОТОМКИ МАРШАЛА НЕЯ

ИСТОЧНИКИ И ЛИТЕРАТУРА

РУКОПИСНЫЕ ИСТОЧНИКИ

Archives Nationales (A. N.)

Archives du maréchal Ney et de sa famille, 137 AP/1 à 30. Поступил в Национальный архив в 1955 году. Список фонда, составленный Шанталь де Туртье и Симоной де Сент-Экзюпери, был опубликован в 1962 году. Список представляет большую научную ценность. Фонд до сих пор не был полностью исследован. В 1910 году генерал Бонналь использовал данные архивные материалы исключительно с точки зрения военной тактики.

Papiers Marchand, 275 АР/2 et3 (генерал Маршан сопровождал Нея в нескольких кампаниях).

Archives de Joseph Bonaparte, 381 АР/21.

Correspondance d'Annette de Mackay, 156 AP/I et II (Edition C. de Tourtier-Bonazzi, 1967).

Papiers de Louis-Philippe, 300 AP/III.

Secrétairie d'Etat impériale, Guerre, AFIV/1590 à 1670 (inventaire par N. Gotten, 1988).

MlNUTIER CENTRALDES NOTAIRES DE PARIS (jMlN.) Etude CXVII, 1007,1021,1026,1068,1082.

Service Historiojje de l'armée de Terre à Vincennes (A. G.)

Dossier personnel du maréchal Ney. 2e série. № 12.

Armée de Sambre-et-Meuse, B1,55,85,177.

Correspondance particulière du général Moreau, B2,98.

Campagne du Portugal (juillet 1810), C7,20.

ПЕЧАТНЫЕ ИСТОЧНИКИ

Биографии маршала Нея

1815 Dumoulin E Histoire complète du procès du maréchal Ney, précédée d'une notice historique sur la vie du maréchal: 2 vol. Paris: Delaunay. Необходимый сборник относящихся к процессу документов-и содержащий всю полноту актов военного совета и Палаты пэров.

1816 Vie du maréchal Ney. Paris: Pillet. Сочинение, составленное вскоре после казни. Анонимный автор не оправдывает «роковых действий», приведших Нея к трагическому концу, при этом он не лишает героя «славы, завоёванной оружием». Книга, половину которой занимает история процесса, представляет читателю легенду о знаменитой турецкой сабле, которая стала причиной ареста маршала.

1833 Ney M. Mémoires du Maréchal Ney (apocryphes): In 21. Paris: Fournier. К сожалению, речь не идёт о мемуарах в прямом смысле слова. Это апологетическая биография начата свояком Нея Шарлем Гамо и продолжена сыном маршала Алоизом. Книга составлена на основе различных статей, записей, распоряжений и писем. Изложение обрывается на октябре 1805 года; неизданная рукопись, охватывающая 1806-1807 годы, хранится в Национальном архиве, 137 АР/16,184.

1883 Rouval A.-A.-J. Vie du maréchal Ney. Paris: Yonet. Агиографическое произведение периода Июльской •монархии. Маршал представлен как крупная жертва легитимистов. Чтобы оправдать предательство 1815 года, автор заявляет, что Ней уступил обстоятельствам, что он руководствовался только интересами страны.

1852 NoIlet-Fabert J. Eloge historique du maréchal Ney, prince de la Moskowa. Nancy: Grimblot etVve Raybois. Автор является лауреатом регионального конкурса произведений, посвященных знаменитостям, родившимся в Лотарингии.

1869 Heyli G., d'. Le Maréchal Ney d'après les documents authentiques. Paris: A. Le Chevalier. Произведение

1914 посвящено судебному процессу. Различные заседания серьёзно документированы, к сожалению, не содержит исторического анализа. Много заимствований из истории Реставрации, в частности, история Волабель.

1881 Desprez С. Le Maréchal Ney. Paris: Hachette et Cie. Книга, прославляющая Нея и Республику, предназначена молодому читателю.

1893 WelschingerH. Le Maréchal Ney, 1815. Paris: E. Pion, Nourrit et Cie. Основательно документированное произведение о предательстве Нея и его процессе. Использованные в нём важные бумаги генерала Мерме, хранящиеся в Национальной Библиотеке, полицейские архивы, официальные документы подвергнуты объективному анализу, несмотря на симпатию автора по отношению к маршалу. Материал насыщен цитатами.

1902 La Bédoyèrel, de. Le Maréchal Ney. Paris: Calmann-Lévy. Больше, чем биография. Речь идёт о сборнике неопубликованных семейных документов. В частности, включены мемуары генерала Беше, барона Леокура, адъютанта Нея.

1910 Bonnal H. La Vie militaire du maréchal Ney: 3 vol. Paris: Chapelot. Первый большой серьёзный анализ кампаний маршала. Произведение базируется исключительно на документах, которыми располагала семья Нея. В настоящее время эти документы хранятся в Национальном архиве. Многочисленные документы приводятся in extenso. Классическое военное произведение, не учитывающее психологию персонажа. Произведение откровенно агиографическое. Уводятся в тень стратегические ошибки и ошибки поведения Нея, обвиняя сверх меры других маршалов, в частности, Сульта (во время Испанской кампании). К сожалению, работа не закончена, это основательное исследование обрывается накануне похода в Россию.

1914 Andriot R. Ney. Paris. Широко использованы выводы Бонналя, при этом большое вниманиеуделено двусмысленности персоны Нея. Она рассматривается трёх тематических разделах, насыщенных интересной информацией: военачальник, характер, маршал и Император. Книга не числится в каталоге Национальной Библиотеке, но есть в Винсеннском архиве.

1925 Bouchardon P. La Fin tragique du maréchal Ney. Paris: Hachette. «Драматическое» повествование без претензий на историчность, изложение живое. Это произведение — очередной вклад в миф о герое-жертве.

1927 Monot E. Le Maréchal Ney à Lons-le-Saunier: 12,13 et 14 mars 1815: récit détaillé des faits et essai psychologique, avec des documents inédits. Lons-le-Saunier: L Declume. Подробное описание измены. Автор анализирует психологический процесс, который привёл маршала к переходу в марте 1815 года из королевского лагеря на сторону Императора. По мнению Моно обращение, обнародованное в Лон-ле-Сонье, было написано самим Неем, что противоречит показаниям маршала на процессе.

1934 Riotor L. Amour et tragédie de Michel Ney, Maréchal de France. Paris: Fasquelle. Жизнеописание в форме романа. Автор упорно сплетает лавровый венок своему герою, стремясь оправдать его крутые повороты в политике в 1814и 1815 годах. «Солнечный свет национализма освещает лояльность».

1941 Lucas-Dubreton J. Le Maréchal Ney, 1769-1815. Paris: Arthème Fayard. Первый подробный портрет на основе синтетического подхода к воспоминаниям современников. В конце тома даны основные биографические данные.

1955 Garros L Ney, le Brave des braves. Paris: Amiot. Живая компиляция.

1955 Floriot R. Le Procès du maréchal Ney. Paris: Hachette. Произведение разочаровывает, взгляд знаменитого адвоката де Петио не даёт ничего нового для понимания значения процесса.

1964 Kurtz H. Le Procès du maréchal Nay. Paris: Artaud. Данное произведение не заменяет работу Вельшингера. Кроме нескольких английских источников в нем нет не изданных ранее документов.

1981 Hourtoulle F.-G. Ney, le Brave des braves. Paris; Limoges: Lavauzelle. Эта книга-альбом рассказывает о кампаниях маршала. Представляет собой обязательное дополнение к работе Бонналя. Исправлены ошибки последнего, объективно и терпеливо со знанием дела анализируется каждое военное действие Нея.

Мемуары, дневники, переписка

Mardi. Nouvelle bibliographie critique des Mémoires sur l'époque napoléonienne. Paris, 1991 Критическая библиография мемуаров наполеоновской эпохи, переизданная в 1991 году. Необходима каждому читателю, кто не хотел бы утонуть в море свидетельств этого периода.

Abrantès L, duchesse d'. Mémoires de Madame la duchesse d'Abrantès: souvenirs historiques sur Napoléon, la Révolution, le Directoire, le Consulat, l'Empire et la Restauration: In 16t. Paris: Chez l'advocat, 1831-1837.

Albany, L.M.С.E. Le Portefeuille de la comtesse d'Albany 1806-1824. Paris: Fontemoing, 1902.

Avrillion M.-J. Mémoires sur la vie privée de Joséphine. Paris: Mercure de France, 1986.

Baring G. Erzàhlung derTeilnahme des 2. leichten Bataillons der Kgl. Deutschen Legion an der Schlacht von Waterloo // Hannoversches Militàrisches Journal. S. d.

Barrât O. Mémoires posthumes de Odilon Barrot: In 4 t. Paris: Charpentier et cie, 1875.

Baudus M. Ê. G., de. Etudes sur Napoléon: In 21. Paris: Debécourt, 1841.

Bausset L-F.-J., de. Mémoires anecdotiques sur l'intérieur du palais et sur quelques événements de l'empire pour servira l'histoire de Napoléon. Paris: Baudouin, 1827-1829.

Béchetde Léocour L.S. Souvenirs: écrit en 1838-1839. Paris: F. Teissèdre, 1999. BennigsenL. Mémoires du général Bennigsen: In 31. Paris: H. Charles Lavauzelle, 1907-1908.

Berryer R.-N. Souvenirs de M. Berryer, doyen des avocats de Paris de 1774 à 1838: In 21. Paris: Dupont, 1839.

Bertin G. La Campagne de 1813 d'après des témoins oculaires. Paris: Flammarion, 1896.

Bial J.-P. Les Carnets du colonel Bial: Mémoires ou Souvenirs militaires de guerres de la Révolution et de l'Empire (1792 — 1814). Brive: Lachaise, 1926.

Bigarré A. Mémoires du général Bigarré. Paris: E.Kolb, 1893.

Bonaparte J. Mémoires et correspondance politique et militaire du roi Joseph: In 101. Paris: Perrotin 1856-1857.

Bonnet G. Journal sur la campagne de Russie // Carnet de La Sabretache. 1912. R 668.

Boothby Ch. A prisoner of France, the memoirs, diary and correspondence of Charles Boothby. London: Black, 1898.

Boulart J-F. Mémoires du général d'artillerie baron Boulart. Paris: Tallandier, 1992.

Bourgoing P.-Ch.-A., de. Souvenirs militaires du baron de Bourgoing 1791-1815. Paris: Pion, 1897.

Brack A., de. La cavalerie de la garde à Waterloo // Carnet de la Sabretache. 1901.

Brett-James A. Waterloo raconté par les combatants. Paris: La Palatine, 1969.

Bricard L-J. Journal du cannonier Bricard, 1792-1802. Paris: С Delagrave, 1891.

Brogile A.-L.-V., de. Souvenirs (1785-1870) du feu duc de Broglie: In 21. Paris: С Levy, 1886.

Сатрап J.-L.-H. Correspondance inédite avec la reine Hortense: In 21. Paris: A. Levavasseur, 1835.

Carnot L. Correspondance générale: In 31. Paris: Impr. Nationale, 1892-1897.

Castellane E. V. E. Journal du maréchal de Castellane, 1804-1862: In 51. Paris: Pion, 1895.

Caulaincourt A.-L.-A., de. Mémoires du général de Caulaincourt duc de Vicence, grand écuyer de l'Empereur: In 3 t. Paris: Pion, 1933.

Chevalier J.-M. Souvenirs des guerres napoléoniennes. Paris: Hachette, 1970.

Chuquet A. L'Année 1814: lettres et mémoires. Paris: Fontemoing etcie, 1914.

Chuquet A. Lettres de 1812, Paris: H. Champion, 1911.

Chuquet A. Quarte généraux de la Révolution: Hoche & Desaix, Kléber&Marceaux. Lettres et notes inédites suivies d'annexés historiques et biographiques. Paris: Fontemoing et de., 1911-1912.

Clermont-Tonnerre A.-M.-G., ducde. L'expédition d'Espagne, 1808-1810. Paris: Perrin, 1983. CocheletL. Mémoires sur la reine Hortense et la famille impériale: In 41. Bruxelles: Scribe,Tecmen et cie., 1837.

Coignet J. R. Les Cahiers du capitaine Coignet, 1799-1815. Paris: Librarie Pion, 1885.

Colbert-Chabanais N.-J.-A., marquis de. Traditions et souvenirs: ou Mémoires touchant le temps et la vie du général Auguste Colbert (1793-1809): In 5 vols. Paris: Firmin Didot frères, 1863-1873.

Comeau S. J., de. Souvenirs des guerres d'Allemagne pendant la Révolution et l'Empire. Paris: Librarie Pion, 1900.

Constante. Mémoires sur les Cent-Jours. Paris: J.-J. Pauvert, 1961.

Cotton E. Une voix de Waterloo. Bruxelles: Imprimerie de Jules Combe, 1874. Coulmann J.J. Réminiscences: in 3 vols. Paris: M. Lévy Frères, 1862-1869.

Damas R., de. Mémoires du comte Roger de Damas: In 21. Paris: Plon-Nourrit et cie, 1912-1914.

Decaen Ch. Mémoires et journaux: In 21. Paris: Plon-Nourrit et cie, 1911.

Dedem de Gelder A. B. G., van. Un général hollandais sous le premier Empire: mémoires du général bon de Dedem de Gelder, 1774-1825. Paris: Plon-Nourrit et cie, 1900.

Delagrave A. Mémoires du Colonel Delagrave: campagne du Portugal 1810-11. Paris: Ch. Delagrave, 1902.

Dellard J.-R Mémoires militaires du général baron Dellard sur les guerres de la République et de l'Empire. Paris: Libr. Illustrée, 1892.

Denniée R-P. Itinéraire de l'Empereur Napoléon pendant la campagne de 1812. Paris: Paulin, 1842.

Drouot, A. Waterloo, récits de la campagne de 1815, par le général Drouot et le maréchal Ney. Metz: Rousseau-Pallez, 1869.

Dupin A.-M.-J.-J. Mémoires de M. Dupin: In 4 t. Paris: H. Pion, 1855.

Dumas M. Souvenirs du Lieutenant Général Comte Mathieu Dumas de 1770à 1836: In 3 vols. Paris: Gosselin, 1839.

Espinchal H., d’. Souvenirs militaries (1792-1814). Paris: Librairie Paul Ollendorff, 1901.

Fantin des Odoards L F. Journal du général Fantin des Odoards. Paris: E. Pion, Nourrit et cie, 1895.

Fezensac R.-A.-Ph, ducde. Souvenirs militaires de 1804 à 1814. Paris: J. Dumaine, 1870.

Fitz Maurice Lansdowne H. W. E. P. The first Napoleon, some unpublished documents from the Bowood papers. Boston, New York: Houghton Mifflin, 1925.

Fouché J. Mémoires de Joseph Fouché, duc d'Otrante, ministre de la Police Générale. Paris: Flammarion, 1955.

François. Journal [Si.,] 1984.

Freitag J.-D. Mémoires: In 2 vol. Paris, 1824.

Fririon F. N. Journal historique de la campagne de Portugal, entreprise par les Français, sous les ordres du Maréchal Masséna, Prince d'Essling, du 15. sept. 1810 au 12. mai 1811. Paris: Leneuve, 1841.

Galitzine N.-D.-B. La Bataille de Borodino. St-Pétersbourg: Impr. de С Kray, 1840.

Girard É.-F. Les cahiers du colonel Girard, 1766-1846. Paris: Pion, 1951.

Girardon P. Lettres de Pierre Girardon, officier barsuraubois, pendant les guerres de la Révolution, 1791-1799. Publiées et annotées par L. Morin. Bar-sur-Aube, 1898.

Girodde l'Ain J.-M.-F. Dix ans de souvenirs militaires, de 1805 à 1815. Paris: Dumaine, 1873.

Gouvion Saint-Cyr L, de. Mémoires pour servir à l’histoire militaire sous le Directoire, le Consulat et l'Empire: In 2 t. Paris: Rémanences, 1982.

Gouvion Saint-Cyr L, de. Mémoires sur les campagnes des armées du Rhin et de Rhin-et-Moselle, de 1792 jusqu'à la paix de Campo-Formio: In 4 t. Paris: Anselin, 1829.

Guingret P.-F. Relation historique et militaire de la Campagne de Portugal, sous le Maréchal Masséna, Prince d'Essling: Contenant les opérations militaires qui se rapportent a l'expédition de Masséna, et les divers faits de l'armée de Portugal, jusqu'à la fin de la guerre d'Espagne. Limoges: Bargeas, 1817.

Hardy J. Mémoires militaries du général Jean Hardy, 1792-1802. Paris: Baudoin, 1883.

Haussonville 0., d'. Ma jeunesse, 1814-1830: souvenirs par le comte d'Haussonville. Paris: С Levy, 1885.

Hautpoul A.-H., d'. Mémoires du général Alphonse d'Hautpoul, pair de France, 1789-1865. Paris: Perrin, 1906.

Heymes P.-A. Relation de la campagne de 1815. [S.a.,] s.d.

Hobhouse J. С Lettres écrites de Paris, pendant le dernier règne de l'Empereur Napoléon: In 21. Gand: J. N. Houdin, 1817.

Hogendorp D.С.A., van. Mémoires du général Dirk Van Hogendorp, comte de l'empire, etc. La Haye: Nijhoff, 1887. MA. Souvenirs d'un homme de lettres. Paris: LTechener, 1877.

Jomini A.-H. Guerre d'Espagne: extrait des Souvenirs inédits du général Jomini (1808-1814). Lausanne: impr. de A. Borgeaud, 1892.

Jourdan J.-B. Mémoires militaires du maréchal Jourdan (guerre d'Espagne). Paris: E. Flammarion, 1899.

Kielmannsegge A. Ch. Mémoires de la comtesse de Kielmannsegge sur Napoleon 1er: In 21. Paris: Attinger, 1928.

Lafarelle A., de. Mémorial de campagne d'Antoine de Lafarelle, chef du génie au 6e corps de la Grande-Armée. Paris: Berger-Levrault, 1902.

Lamarque J.-M. Souvenirs, mémoires et lettres du général Maximien Lamarque: In 31. Paris: K. Foumier jeune, 1835-1836.

Larreguyde Civrieux S. Souvenirs d'un cadet (1812-1823). Paris: Hachette, 1912.

Lavalette A.-M. Ch., de. Mémoires et Souvenirs. Paris: Société Parisienne d'Édition, 1905.

Lejeune L-F. Souvenirs d'un officier de l'Empire: In 2 vol. Toulouse: impr. de Viguier, 1851.

Lemonnier-Delafosse M.-J.-B. Campagnes de 1810 à 1815. Souvenirs militaires: In 21. Le Havre: Imprimerie du Commerce Alph. Lemale, 1850.

Lenoble P.-M. Mémoires sur les opérations militaires des Français en Galicie, en Portugal et dans la vallée duTage, en 1809, sous le commandement du maréchal Soult. Paris: Barrais l'aîné, 1821.

Levavasseur O. R. L. Souvenirs militaires d'Octave Levavasseur: officer d'artillerie, aide de camp du Maréchal Ney (1802-1815). Paris: Plon-Nourrit, 1914.

Loewenstern W. Mémoires du Baron de Lôwenstern: In 21. Paris: Fontemoing, 1903.

Louis-Philippe. Mémoires: In 21. Paris: Pion, 1973-1974.

Macdonald E.-J.-J.-A. Souvenirs du Maréchal Macdonald, duc deTarente. Paris: E. Plon-Nourrit, 1892.

Maillé B. J., duchesse de. Souvenirs des deux Restaurations. Paris: Perrin, 1984.

Marbot J.-B.-A.-M., de. Mémoires du général Baron de Marbot: In 2 vols. Paris: Mercure de France, 1983.

Marnier J. Souvenirs de guerre en temps de paix, 1793,1806,1823,1862: récits historiques et anecdotiques. Paris: Ch.Tanera, 1868.

Martin J.-F. Souvenirs d'un ex-officier, 1812-1815. Paris: Cherbuliez, 1867.

Massena A. Mémoires de Masséna: In 7 vols. Paris: J. de Bonnot, 1967.

Mauduit H., de. Histoire des derniers jours de la grande armée, ou Souvenirs, documents et correspondance inédite de Napoléon en 1814 et 1815: In 21. Paris: Dion-Lambert, 1854.

Mennechet É. Seize ans sous les Bourbons, 1814-1830: In 2 t. Paris: Canel, 1832.

Méneval, C-F., de. Mémoires pour servir à l'histoire de Napoléon 1er depuis 1802 jusqu'à 1815: In 31. Paris: Dentu, 1894.

Molé L-M. Sa vie, ses Mémoires: In 6 t. Paris: E. Champion, 1922-1930.

Montbel G, de. Souvenirs. Paris: Pion, 1913.

Montcalm S.Ch. Mon journal. Paris: B. Grasset, 1935.

Montgaillard J.-G.-M.-R., de. Souvenirs du comte de Montgaillard, agent de la diplomatie secrète pendant la révolution, l'Empire et la Restauration. Paris: R Ollendorff, 1895.

Naylies J.-J., de. Mémoires sur la guerre d'Espagne pendant les années 1808,1809,1810 et 1811. Paris: Chez Magimel, Anselin et Pochard, 1817.

Neuilly A. A. Ch., de. Correspondance et Souvenirs. Paris: С Douniol, 1865.

Noël J. N. A. Souvenirs militaires d'un officier du premier Empire (1795-1832). Paris: Berger-Levrault et cie, 1895.

Parquin, D.-Ch. Souvenirs et campagnes d'un vieux soldat de l'Empire, 1803-1814. Paris: 26, rue N.-D. des Victoires, 1843.

Pasquier É.-D. Histoire de mon temps. Mémoires du chancelier Pasquier. Paris: E. Plon-Nourrit et cie, 1893-1894.

Paulin J. A. Les souvenirs du général baron Paulin, 1782-1876. Paris: Pion, 1895.

Pelet J.- J.-G. Bataille de la Moskowa // Bibliothèque historique et militaire de Liskenne et Sauvan. 1853. T. VII.

Pelet J.-J.-G. Krasnoïé et la retraite de Ney sur le Dniepr // Carnet de la Sabretache. 1906.

Pelleport P, de. Souvenirs militaires et intimes de General Vicomte Pelleport, 1793-1858:2 vol. Paris: Didier et Cie, 1857.

Planât de La Paye N. L. Vie de Planât de La Faye, aide de camp des généraux Laribousière et Drouot, officier d'ordonnance de Napoléon 1er. Paris: P. Ollendorff, 1895.

Pontécoulant L.-G. D., de. Souvenirs historiques et parlementaires du comte de Pontécoulant, ancien pair de France extraits de ses papiers et de sa correspondance, 1764-1848: In 4t. Paris: M. Lévy frères, 1861-1865.

Putigny J.-M. Putigny, grognard d'Empire. [Original memoirs]. Paris: [s.n.], 1950

Rambuteau C-Ph.-B., de. Mémoires du comte de Rambuteau. Paris: Calmann Lévy, 1905.

Rapp J. Mémoires du général Rapp, aide de camp de Napoléon. Paris: Gamier, 1895.

Ravy D. Journal d'un engage volontaire pendant les campagnes de 1805,1806 et 1807 // Histoire d'un regiment. La 32-me demi-brigade (1775-1890). Paris: A. Le Vasseur et cie éditeurs, 1890.

Reine Hortense. Mémoires: In 31. Paris: Pion, 1927.

Reiset M.-A., de. Souvenirs du lieutenant général vicomte de Reiset: In 31. Paris: Calmann Lévy, 1899-1902.

Rémusat C. E., de. Mémoires de mme. С É. J. de Rémusat: In 31. Paris: С Lévy, 1880.

Rémusat Ch.-F.-M. Correspondance pendant les premières années de la Restauration: In 61. Paris: С Lévy, 1883.

Rochechouart L. V. L, de. Souvenirs sur la Révolution, l'Empire et la Restauration, par le général Cte de Rochechouart. Paris: Pion, 1933.

Roguet, F. Mémoires militaires du lieutenant général comte Roguet: In 4t. Paris: Dumaine, 1862-1865.

Roos H. U. L, von. Avec Napoléon en Russie: Souvenirs de la campagne de 1812. Paris: Libr. Chapelot, 1913.

Rousselin A. Vie de Lazare Hoche, général des armées de la République: In 21. Paris: Desene, S.d.

Roustam. Souvenirs de Roustam, mamelouck de Napoléon 1er. Introduction et notes de Paul Cottin, Préface de Frédéric Masson. Paris: Paul Ollendorff, 1911.

Sabon J.-L. Soldats suisses au service étranger. Mémoires de Petit-Louis. Genève: A. Jullien, 1910.

Saint-Chamans A.-A.-R., de. Mémoires du général comte de Saint-Chamans, ancien aide de camp du maréchal Soult, 1802-1832. Paris: E. Plon-Nourritetcie, 1896.

Saint-Elme I. Mémoires d'une Contemporaine ou, Souvenirs d'une femme sur les principaux personnages de la République, du Consulat, de l'Empire par Ida Saint-Elme (d.i. Elzelina van Aylde-Jonghe): In 81. Paris: E. Flammarion, 1895. (Предисловие Наполеона Нея, сына маршала).

Savary A.-J.-M.-R. Mémoires du duc dé Rovigo pour servir à l'histoire de l'empereur Napoléon: In 81. Paris: A. Bossange, 1828.

Ségur Ph.-P. Histoire et Mémoires: In 81. Paris: Firmin Didot frères, fils et cie, 1873.

Ségur Ph.-P. La campagne de Russie; mémoires du general comte de Segur, aide de camp de Napoleon, de l'Académie française. Paris: Nelson, 1910.

Semallé J.-R. P. Souvenirs du comte de Semallé, page de Louis XVI. Paris: A. Picard et fils, 1898.

Soltyk R. Napoléon en 1812. Paris: A. Bertrand, 1836.

Soult N.-J. Mémoires du maréchal Soult: Espagne et Portugal. Paris: Haschette, 1955.

Sprunglin E.-F. Souvenirs d'Emmanuel-Frédéric Sprunglin // Revue hispanique: recueil consacré à l'étude des langues, des littératures et de l'histoire des pays castillans, catalans, et portugais by Sylwanus Griswold Morley. 1904.Vol. XL R 299-537

Suckow K.-F.-L, von. D'Iéna à Moscou: fragments de ma vie. Paris: Pion, 1901.

Teste F.-A. Souvenirs // Carnet de la Sabretache. 1911. №226, oct. R 593-622; №227, nov. R 657-672; №228, dec. R 737-752.

ThibaudeauA.-C Mémoires de A.-C. Thibaudeau, 1799-1815. Paris: Plon-Nourrit, 1913.

Thiébault P. Mémoires du général baron Thiébault: In 51. Paris: E. Plon-Nourrit et cie., 1893-1895.

Thirion A. Souvenirs militaires. Paris: Berger-Levrault et Cie, 1892.

Viennet J.-R-G. Souvenirs de la vie militaire de Jean Pons GuillaumeViennet, de l'Académiefrançaise 1777-1819. Moulins: Crépin-Leblond, 1929.

Villemain A.-F. Souvenirs contemporains d'histoire et de littérature: In 21. Paris: Didier, 1853-1855.

Vitrolles E. F. A. A. Mémoires: In 21. Paris: Gallimard, 1950-1951. Ikkel F.-J. Lettres et souvenirs d'un officier de cavalerie légère (1798-1832) //Carnet de la Sabretache. Ser 2. Vol. 6. Paris, 1907.

Публикации общего характера

Albert-Sorel J. La Révolution française et la formation de l'Europe moderne. Paris: Éditions Payot, 1965.

Alombert R-C, Colin J. La Campagne de 1805 en Allemagne: In 6 vol. Paris: Chapelot, 1902-1908.

Amiot Y. La Victoire, juin 1807. Paris: J. Corti, 1980.

Arjuzon C., d'. Madame Louis Bonaparte. Paris: С. Lévy, 1901.

Azan P. La Campagne de 1800 en Allamagne: 2 vols. Paris: R. Chapelot, 1909.

Bainville J. Napoléon. Paris: Fayard, 1931.

Balagny D. E. P. Campagne de l'empereur Napoléon en Espagne: 5 vol. Paris: Berger-Levrault, 1902-1907.

Bernardy F, de. Eugène de Beauharnais (1781-1824). Paris: Perrin, 1973.

Bernardy F., de. Flahaut, fils de Talleyrand, père de Momy. Paris: Perrin, 1974.

Bertaud J.-P. La Vie quotidienne des soldats de la Révolution. Paris: Hachette, 1985.

Bertierde Sauvigny G., de. La Restauration. Paris: Flammarion, 1974.

Beugnot J.-C Napoléon et la police sous la première Restauration. Paris: R. Roger & F. Chernoviz, 18??.

Blanc, L. Révolution française: Histoire de dix ans, 1830-1840. Paris: Pagnerre, 1841-1844.

Blond G. La Grande Armée. Paris: Robert Laffont, 1979.

Blond G. Les Cent-Jours. Paris: Julliard, 1983.

Bonnal E. Les Royalistes contre l'armée (1815-1820), d'après les archives du Ministère de la guerre: In 2 vol. Paris: R. Chapelot, 1906.

Bourdeau H. Les Armées du Rhin au début du Directiore, (Sambre-et-Meuse — Rhin-et-Moselle) La situation générale. Les effectifs. L'état matériel et moral. Paris: H. Charles-Lavauzelle, 1909.

Castelot A. Napoléon. Paris: Librairie académique Perrin, 1968.

Castelot A. Fouché, le double jeu. Paris: Perrin, 1990.

Castelot A. La Campagne de Russie, 1812. Paris: Librairie Perrin, 1991.

Castries, duc de. La Terreur blanche. L'épuration de 1815. Paris: Librairie Académique Perrin, 1981.

Cate C. 1812, le Duel des deux empereurs. Paris: Robert Laffont, 1987.

Chardigny L. Les Maréchaux de Napoléon. Paris: Tallandier, 1977.

Charms J.-B.-A. Histoire de la campagne de 1815, Waterloo: In 2 vol. Paris: R Armand Le Chevalier, 1869.

Chuquet A. Les Guerres de la Révolution: 11 vol. Paris: Léon Chailley, 1886-1896.

Chuquet A. Le Héros de la retraite // Etudes d'Histoire. Paris: Fontemoing, 1912.

Clément G. Campagne de 1813. Paris: Charles-Lavauzelle, s.d.

Courville X., de. Jomini, ou Le devin de Napoléon. Paris: Pion, 1935. (неопубликованные воспоминания Жомини содержат многочисленные диалоги с Неем).

Descotes M. Victor Hugo et Waterloo. Paris: Minard, 1984.

Dumoulin E. Histoire complète du procès du maréchal Ney: In 21. Paris: Delaunay, 1815.

Dupont M. Napoléon et la trahision des maréchaux, 1814. Paris: Hachette, 1939.

Duvergier de Hauranne P. Histoire du gouvernement parlementaire en France, 1814-1848: In 101. Paris: M. Levy, 1857-1871.

Erckmann-Chatrian. Le Conscrit de 1813. Paris: J.-J. Pauvert, 1964.

Estre H., d'. Bourmont: la chouannerie, les Cent-jours, la conquête d'Alger (1773-1846). Paris: Librairie Pion, 1934.

Fabry G. Campagne de Russie (1812): In 51. Paris: L Gougy, 1900-1903.

Fain A. J. F. Manuscrit de 1812, contenant le précis des événemens de cette année, pour servir à l'histoire de l'empereur Napoléon: In 21. Paris: Delaunay, 1827-1829.

Fain A. J. F. Manuscrit de 1813, contenant le précis des événemens de cette année, pour servir à l'histoire de l'empereur Napoléon: In 21. Paris: Delaunay, 1825.

Fain A. J. F. Manuscrit de 1814, trouvé dans les voitures impériales prises à Waterloo, contenant l'histoire des six derniers mois du règne de Napoléon. Paris: Bossange, 1823.

Foucard P. La Défense nationale dans le Nord, 1792-1802: In 2 vols. Lille: Lefebvre-Ducrocq, 1890-1893.

Foucard P. Campagne de Prusse, 1806: In 2 vols. Paris: Berger-Levrault, 1887-1890.

Foucard P. Campagne de Pologne, 1806-1807: In 2 vols. Paris: Berger-Levrault et Cie, 1882.

Fleischmann H. Dessous de princesses et maréchales. Paris: Librairie des Annales, 1909.

Fleischmann Th. Un curieux récit de Waterloo. Bruxelles: Meddens et cie., 1815.

Fredro A. Sans queue ni tête. Montricher: Noir sur Blanc, 1992.

Giroddellin M. Vie militaire du général Foy. Paris: Pton-Nourrit et cie., 1900.

Gotteri N. La Mission de Lagarde, policier de l'Empereur, perdant la duerre d'Espagne (1809-1811). Paris: Publisud, 1991. Gotteri N. Le Maréchal Soult. Charenton: B. Giovanangeli, 2000.

Gotteri N. Soult: maréchal d'Empire et homme d'Etat. Besançon: La Manufacture, 1991.

Grandmaison G., de. L'Espagne et Napoléon: In 31. Paris: Pion, 1908.

Grenier P. Etude sur 1807: Manoeuvres d'Eylau et de Friedland. Paris: Charles-Lavauzelle, 1901.

Grouchy E. Fragments historiques relatifs a la campagne de 1815 et a la bataille de Waterloo. Paris: Firmin Didot, 1829.

Grouard A. La Critique de la campagne de 1815: stratégie napoléonienne. Paris: R. Chapelot & Cie, 1904.

Grunwald C, de. La Campagne de Russie, 1812. Paris: Laffont, 1963.

Guillon E. Les Complots militaires sous le Consulat et l'Empire: d'après les documents inédits des archives. Paris: E. Pion, Nourrit et Cie, 1894.

Guillon E. Les guerres d'Espagne sous Napoléon. Paris: Pion, 1902.

Guillon E. Napoléon et la Suisse 1803-1815. Paris: Librairie Pion; Lausanne: Librairie Payot, 1910.

Hardy E. Le siège de Maëstricht: l'armée de Sambre-et-Meuse pendant la campagne d'automne de 1794. Paris: Dumaine, 1878.

Harlé É. Livre de famille, famille de ma mère: In 31. Bordeaux: Imp. Wetterwald Frères, 1916-1919.(множество неопубликованных документов о семьях Неев-Огийе).

Hôjer T. T. Bernadotte: Maréchal de France. Paris: Pion., 1943.

Houssaye H. Iéna et la campagne de 1806. Paris: Perrin et Cie, 1912.

Houssaye H. 1814. Paris: Perrin et Cie, 1918.

Houssaye H. 1815: In 3 vol. [S.a.,11917,1935,1931.

Janin E.F. Campagne de Waterloo, ou remarques critiques et historiques. Paris: Chaumerot Jeune, 1820. Jomini A.-H. Précis de l'art de la guerre, ou Nouveau tableau analytique des principales combinaisons de la stratégie, de la grande tactique et de la politique militaire. Paris: Anselin, 1838.

Jourquin J. Dictionnare des maréchaux du premier Empire. Paris: Tallandier, 1986.

Kermina F. Bernadotte et Désirée Clary, le Béarnais et la Marseillaise souverains de Suède. Paris: Perrin, 1991. La rue de Lille: Hôtel de Salm. Paris: Délégation à l'action artistique de la ville de Paris: Musée de la Légion d'honneur: Société d'histoire et d'archéologie du Vile arrondissement, 1983

Lachouque H. Napoléon et la Garde impériale. Paris: Bloud et Gay, 1957. Lachouque H. Napoléon en 1814. Paris: Les Éditions Haussmann, 1959.

Lachouque H. Waterloo, la fin d'un monde. Panazol: Lavauzelle, 1985.

Lamartine, A. de. Histoire de la Restauration: In 8 vols. Paris: V. Lecou, 1851-1852.

Lefebvre G. Napoléon. Paris: Presses Universitaires de France, 1941.

Lenient E. La Solution des énigmes de Waterloo. Paris: Pion, 1915.

Lerecouvrex M. Napoléon et la campagne de Russie, 1813,. batailles pour Berlin. Paris: La Pensée Universelle, 1982.

Levert Louis XVIII. Paris: Fayard, 1988. LogieJ. Waterloo: l'évitable défaite. Paris, Gembloux: Duculot, 1984.

Lort-Sérignan A. M. T., de. Napoléon et les généraux de la Révolution et de l'Empire. Paris: Fontemoing et Cie., 1914.

Lubert d'Héricourt J. Vie du général Kléber. Paris: Kœnig, Delalai, 1801.

Lucas-Dubreton J. Kléber. Paris: Paul Hartmann, 1937.

Manceron С. Napoléon reprend Paris, 20 mars 1815. Paris: Robert Laffont, 1965.

Mansel Ph. Louis XVIII. Paris: Pygmalion, 1982.

Margerit R. 18 juin 1815. Waterloo. Paris: Gallimard, 1964.

Marshall-Cornwall J. Masséna, l'Enfant chéri de la victoire. Paris: Pion, 1965.

Matthieu M. R. Dernières victoires 1814, la campagne de France aux alentours de Montmirail. Paris: Picard, 1964.

Mauguin G. Le maréchal Ney et le maréchal Blùcher à Nancy en 1814. Paris: Berger, Levrault, 1930.

Mauguin G. Une excursion au champ de bataille d'Elchingen. Paris, Nancy: Imhaus, 1912.

Mauguin G. Un grand mariage au temps du Consulat. Le mariage de Ney au château de Grignon. Versailles: Librairie Mercier, 1930.

Nettement A., de. Histoire de la Restauration: In 81. Paris: J. Lecoffre et Cie, 1860-1872.

Ney M.-L-F. Documents inédits sur la campagne de 1815. Paris: Anselin et Laguinie, 1840.

Odeleben E., d'. Relation circonstanciée de la Campagne de 1813 en Saxe: In 21. Paris: Plancher, Delaunay, 1817.

Pajol Ch.-R-V. Kléber, sa vie, sa correspondence. Paris: Firmin-Didot, 1877.

Pajo Kh.-P.-V. Pajol, général en chef: In 31. Paris: Firmin-Didot, 1874.

Philebert Ch. Le Général Lecourbe, d'après ses archives, sa correspondance et autres documents. Paris, 1895.

Picard E. Bonaparte et Moreau. Paris: Plon-Nourrit et cie, 1905.

Pollio A. Waterloo (1815): avec de nouveaux documents. Paris: H. Charles-Lavauzelle, 1908.

Poniatowski M. Louis-Philippe et Louis XVIII. Paris: Librairie Académique Perrin, 1980.

Reichardt J. F. Un hiver à Paris sous le consulat, 1802-1803. D'après les lettres de J. F. Reichardt par A. Laquiante. Paris: Pion, 1896.

Remond Ch. Le Général Legrand, baron de Mercey. Paris, Nancy: Berger-Levrault, 1903.

Rémy A. Mensonges révolutionnaires. Paris: L'auteur, 1854.

Répécaud C-F.-M. Napoléon à Ligny et le Maréchal Ney à Quatre-Bras, notice historique et critique. Arras: Vve Degeorge 1849.

Risch L. Un Chapitre de l'histoire de l'ancien Grignon (1796-1803): M. Auguié à Grignon, le mariage de Ney. Versailles: Impr. de Aubert, 1903.

Saint-Marc P. Le Maréchal Marmont, duc de Raguse. Paris: Fayard, 1957.

Sainte-Beuve Ch. A. Le général Jomini. Paris: M. Lévy Frères, 1869.

Sarrazin J. L'Art de la guerre, avec l'application de la théorie à la pratique. [SI.,] 1843.

Ségur Ph.-P. Histoire de Napoléon et de la Grande Armée pendant l'année 1812: In 21. Paris: С Gosselin, 1826.

Serval P. Napoléon tombe en vingt jours. Paris: Perrin, 1984.

Sevin A. De Seze, défenseur du roi. Paris: François-Xavier de Guibert/OEIL, 1992.

Sieburg F. Napoléon, les Cent-Jours. Paris: le Club des éditeurs, 1957.

Sismondi J.-Ch. Notes sur l'Empire et les Cent-Jours. [S.I., 1879].

Stouff L. Le lieutenant général Delort, d'après ses archives et les archives du ministre de la guerre, 1792-1815. Paris, Nancy: Berger-Levrault et cie., 1906.

Thiry J. La Première Abdication de Napoléon 1er. Paris: Berger-Levrault, 1948.

Thiry J. Waterloo. Paris: Berger-Levrault, 1948.

Titeux E. Le général Dupont: une erreur historique: In 31. Puteaux-sur-Seine: Prieur et Dubois, 1903-1904.

Tramson J. Friedland, 1807. Paris: Socomer éditions, 1991.

Troniél, Carmigniani J.-C. La Campagne de Russie: Napoléon, 1812. Paris: Lavauzelle, 1981.

Mardi Murât, ou, L'Eveil des nations. Paris: Hachette littérature générale, 1983.

Tulard J. Napoléon et la noblesse d'Empire: avec la liste des membres de la noblesse impériale, 1808-1815. Paris: Tallandier, 1986.

Tulard J. Napoléon ou le mythe du sauver. Paris: Fayard, 1987.

Tulard J. Dictionnaire Napoléon. Paris: Fayard, 1989.

Valynseelle, J. Les maréchaux du premier empire, leur famille et leur descendance. Paris, 1957.

Vaulabelle A., de. Histoire des deux Restaurations jusqu'à l'avènement de Louis-Philippe, (de janvier 1813, a octobre 1830): In 81. Paris: Perrotin, 1857-1864.

Viel-Castel L, de. Histoire de la Restauration: In 201. Paris: Michel Lévy frères, 1860-1878.

Waresquiel E., de. Le duc de Richelieu, 1766-1822: un sentimental en politique. Paris: Perrin, 1990.

Willette L. le Maréchal Lannes. Un d'Artagnan sous l'Empire. Paris: Librairie Académique Perrin, 1979.

Williams H. M. Relation des événements qui se sont passés en France depuis le débarquement de Napoléon Buonaparte, au 1er mars 1815, jusqu'au Traité du 20 novembre. Paris: J. G. Dentu, 1816.

Woolf S. Napoléon et la conquête de l'Europe. Paris: Flammarion, 1990.

Zieseniss Ch.-O. Napoléon et les peintres de son temps. Paris: Institut de France, 1986.

Zieseniss J. Berthier, frère d'armes de Napoléon. Paris: Belfond, 1985.

Периодические издания

Le Courrier extraordinaire ou le premier arrivé. 1792.22 avril.

Carnet de la Sabretache. 1907

Le Moniteur. 1814.31 août. R 976.1815.11 novembre. P. 1246

Revue de l'Institut Napoléon. 1955. janvier. R17-21.

Century Magazine. 1900. February. R 633.

Le Moniteur Universel. 1815.24juin.

Revue de l'Institut Napoléon. № 79.1961. avril. R 44-50.

Napoléon. Correspondance, № 11020.

Anti-Napoléon, s.d.R 60.

УКАЗАТЕЛЬ ПЕРСОНАЛИЙ, УПОМИНАЕМЫХ В КНИГЕ

Абрантес, герцогиня д' — см. Жюно, Ларуа

Августа Амалия Людовика Баварская (1788-1851) — принцесса из династии Виттельсбах, дочь короля Максимилиана I Йозефа Баварского.

Аксбридж, лорд — см. Пэджет, Генри Уильям

Александр I Павлович Благословенный (1777-1825) — император и самодержец Всероссийский (с 1801), протектор Мальтийского ордена (с 1801), великий князь Финляндский (с 1809), царь Польский (с 1815).

Альбер, Жозеф Жан Батист (1771-1822) — дивизионный генерал, барон Империи. В 1813 году командир 10-й пехотной дивизии в корпусе Нея, затем командовал дивизией в других корпусах Великой армии.

Альбиньяк, Жан Филипп д' (1782-1823) — эскадронный командир, в 1807-1813 годах адъютант маршала Нея. В дальнейшем полковник, барон Империи.

Андреосси, Антуан Франсуа (1761-1828) — французский военный, ученый и дипломат, дивизионный генерал (с 1799), член Французской академии (с 1824).

Арди, Жан (1762-1802) — дивизионный генерал, скончался в ходе экспедиции на остров Гаити.

Аренберг, Проспер Луи д' (1785-1861) — герцог, полковник французской армии. В 1803 году женился на Мари Роз Таше де ла Пажри.

Артуа, граф д' — см. Карл X

Артуа, Шарль-Фердинанд д', герцог Беррийский (1778-1820) — французский принц из династии Бурбонов, сын Шарля д'Артуа (будущего короля Карла X) и Марии-Терезы Савойской.

Атален, Луи Мари Жан Батист (1784-1856) — барон Империи, полковник, в 1814-1815 годах адъютант герцога Орлеанского. В дальнейшем генерал-лейтенант.

Багратион, Пётр Иванович (1765-1812) — князь, российский полководец, генерал от инфантерии, погиб в Бородинском сражении.

Барагэ д'Илье, Луи (1764-1813) — дивизионный генерал, в описываемый период начальник штаба Рейнской армии, в дальнейшем граф Империи, генерал-полковник драгун.

Баринг, Конрад Людвиг Георг, барон фон (1773-1848) — участник боевых действий британской армии на Пиренейском полуострове. В 1815 году подполковник. С 1846 года генерал-лейтенант ганноверской армии.

Барклай-де-Толли, Михаил Богданович (Михаэль Андреас) (1761 — 1818) — российский полководец, генерал-фельдмаршал (с 1814), с 1815 года военный министр и князь.

Башлю, Дильбер ДезиреЖозеф (1777-1849) — дивизионный генерал, барон Империи. В 1815 году командир 5-й пехотной дивизии 2-го армейского корпуса.

Бельяр, Огюстен Даниэль (1769-1832) — дивизионный генерал, граф Империи. В 1814 году генерал-адъютант Наполеона, командир кавалерийской дивизии.

Бенвилль, Жак (1879-1936) — французский историк. Автор монографии «Наполеон» (1931 г.).

Беннигсен, Леонтий Леонтьевич (Левин Август Готлиб Теофил, граф фон) (1745-1826) — генерал от кавалерии, в 1807 году главнокомандующий действующей русской армией.

Беньо, Жак Клод (1761-1835) — французский государственный деятель, член Государственного совета, министр финансов великого герцога Клеве и Берга (Иоахима Мюрата). После возвращения во Францию служил на административных должностях. Автор мемуаров.

Берн-Белькур, Этьен Проспер (1838-1910) — французский художник, гравер и иллюстратор. Известен главным образом серией работ, посвященных Франко-прусской войне 1870-1871 годов.

Бернадот, Жан БатистЖюль (1763-1844) — французский военачальник, маршал Империи (с 1804), князь Понтекорво (с 1806). Король Швеции под именем Карл XIV Юхан и король Норвегии под именем Карл III Юхан с 1818 года.

Беррийский, герцог — см. Артуа, Шарль-Фердинанд д'

Бернхард, князь Саксен-Веймарский (1792-1862) — 11-й сын Иоганна III, великого герцога Саксен-Веймарского. В 1815 году полковник, командир бригады нидерландской армии.

Беррье, Пьер Николя (1757-1841) — французский учёный-правовед и адвокат, противник режима Империи, тем не менее вызвался защищать Нея, автор мемуаров.

Бертезен, Пьер (1775-1847) — барон Империи, в 1812 г. бригадный генерал, командир бригады Молодой гвардии. В дальнейшем дивизионный генерал.

Бертран, Анри Грасьен (1773-1844) — дивизионный генерал, граф Империи. В 1813 году командир 4-го корпуса Великой армии, являлся также гофмаршалом Наполеона.

Бертье, Луи Александр (1753-1815) — французский военачальник, маршал Империи (с 1804), вице-коннетабль (с 1807), владетельный князь Невшательский, герцог Валанженский (с 1805), князь Ваграмский (с 1809), военный министр Франции (1799-1807), начальник штаба Наполеона (1799-1814).

Бессьер, Жан Батист (1768-1813) — французский военачальник, маршал Империи (с 1804), командующий конной гвардией Наполеона, герцог Истрийский (с 1809).

Беше де Леокур, Луи Самюэль Альбер Дезире (1771-1845) — с 1890 года адъютант Нея. В дальнейшем барон Империи, служил в штабе маршала Нея. С 1814 года бригадный генерал.

Билли, Жан Луи де (1763-1806) — бригадный генерал, в 1794 году начальник штаба армии генерала Клебера. В 1806 году погиб в сражении при Ауэрштедте.

Биссон, Батист Пьер Франсуа (1767-1811) — дивизионный генерал, в 1807-1808 годах командир дивизии в 6-м корпусе Нея.

Блан, Луи Жан Жозеф (1811-1882) — французский общественный и политический деятель, историк и журналист.

Бланкар, Амабль Ги (1774-1853) — бригадный генерал, барон Империи. В 1815 году командир бригады 1-й кавалерийской дивизии 3-го корпуса резервной кавалерии.

Блейк, Хоакин (1759-1827) — испанский генерал-лейтенант. По происхождению ирландец. В 1812 году капитулировал в Валенсии и до конца войны находился в плену во Франции.

Блюхер, Гебхард Лебрехт фон (1742-1819) — граф (с 1814 года князь) Валыитадтский, прусский генерал-фельдмаршал. В 1813 году командующий Южной, затем Силезской армией сил 6-й антифранцузской коалиции.

Богарне, Гортензия де (1783-1837) — дочь Жозефины Богарне от первого брака, супруга брата Наполеона Луи Бонапарта, короля Голландского.

Богарне, Жозефина де (урожд. Мари Роз Жозефа Таше де ла Пажери, 1763-1814) — первая жена Наполеона I, императрица-консорт Франции (1804-1809).

Богарне, Эжен Роз (Евгений) де (1781-1824) — сын императрицы Жозефины от первого брака. В годы Империи французский принц, вице-король Италии.

Бомарше, Пьер Огюстен Карон (1732-1799) — французский драматург, публицист и издатель.

Бонапарт (Буонапарте), Петиция ди (урожд. Рамолино, 1750-1836) — корсиканская аристократка, мать Наполеона.

Бонапарт, Жером (Джироламо) (1784-1860) — младший брат Наполеона. Король Вестфалии, первый принц Монтфорта (с 1848), почётный маршал Франции (с 1850).

Бонапарт, Жозеф (Джузеппе) (1768-1844) — старший брат Наполеона. В 1806-1808 годах король неаполитанский, в 1808-1813 годах король Испании под именем Иосиф I Наполеон.

Бонапарт, Полина (Мария-Паолетта) (1780-1825) — младшая сестра Наполеона, супруга генерала Леклерка (1797-1802), во втором браке княгиня Боргезе, княгиня-консорт Гвасталлы (в 1806).

Боне, Жан Пьер Франсуа, граф (1768-1857) — в 1799 году бригадный генерал; командир авангарда дивизии Нея в Рейнской армии.

Борелли, Шарль Люк (1771-1849) — полковник, позднее бригадный генерал, барон Империи.

Бошан, Альфонс де (1767-1832) — чиновник незначительного уровня. В эпоху Реставрации написал несколько исторических сочинений, вт. ч. о кампаниях 1813-1814 годов.

Брак, Антуан Фортюне де (1789-1850) — полковник, военный писатель, в 1815 г. офицер полка шевольжеров Императорской Старой гвардии (в русскоязычной литературе известного как «красные уланы»).

Брантом, Пьер де Бурдей (1540-1616) — французский аристократ, историк и мемуарист.

Брауншвейгский, герцог — см. Карл Вильгельм

Бренье де Монморан, Антуан-Франсуа (1767-1832) — дивизионный генерал, граф Империи. В 1813 году командир пехотной дивизии в корпусе Нея.

Бригод, Луи Мари Жозеф де (1776-1827) — граф Империи, французский государственный деятель, мэр Лилля.

Брок, Арман Луи де (1772-1810) — занимал высокие посты при дворе голландского короля Луи Бонапарта. С1808 года полковник, с 1809 года бригадный генерал французской армии.

Брольи, Ашиль Шарль Леоне Виктор, герцог де (1785-1870) — французский государственный деятель, мемуарист.

Брюйер, Жан Пьер Жозеф (1772-1813) — дивизионный генерал, граф Империи. В 1812 году командир 1-й лёгкой кавалерийской дивизии 1-го корпуса резервной кавалерии.

Брюн, Гильом Мари Анн (1763-1815) — французский военачальник, маршал Империи (с 1804), убит роялистами во время Белого террора Второй реставрации.

Брюн, Жан Антуан (1761-1826) — французский военный, в описываемый период полковник, в дальнейшем бригадный генерал, барон Империи.

Бургуэн, Поль Шарль Амабль (1791-1864) — барон, офицер Великой армии, автор мемуаров.

Бурмон, Луи Огюст Виктор (1773-1846) — дивизионный генерал. В 1815 году числился в запасе. Восстановлен в армии по рекомендации Нея. Командир 14-й пехотной дивизии.

Буше, Франсуа (1703-1770) — французский живописец, яркий представитель стиля рококо. Директор королевской академии живописи и первый живописец короля Людовика XV.

Бушо, Франсуа (1800-1842) — французский художник и музыкант. Автор ряда исторических полотен, в т. ч. «Наполеон подписывает отречение в Фонтенбло».

Бюке, Луи Леопольд (1768-1835) — офицер жандармерии, в дальнейшем бригадный генерал, руководил подразделениями в ходе боевых действий в Испании.

Бюке, Шарль Жозеф (1776-1838) — в 1799-1800 годах капитан, адъютант Нея; в дальнейшем бригадный генерал, барон Империи.

Бюлов, Фридрих Вильгельм фон, граф фон Денневиц (1755 — 1816) — прусский генерал от инфантерии, в 1813 году командир корпуса.

Валанс, Жан Батист Сирус Мари Александр де Тимбрун-Тимброн, граф де (1757-1822) — в 1793 г. генерал-лейтенант, заместитель Дюмурье.

Веллингтон, лорд — см. Уэлсли, Артур

Венике, Ян (ок. 1640-1719) — голландский художник, мастер натюрмортов.

Венсан, Франсуа-Андре (1746-1816) — французский художник, представитель академической школы живописи. Известен как портретист и рисовальщик.

Виго-Руссильон, Франсуа (1774-1844) — солдат наполеоновской армии, автор дневника, описывающего ход войн 1793-1813 гг., в дальнейшем дослужился до полковника.

Виллат, Эжен Казимир (1770-1834) — в 1799 году участвовал в боевых действиях в Швейцарии, в дальнейшем дивизионный генерал, барон Империи.

Биллем Фредерик Георг Лодевийк, принц Оранский-Нассау (1792-1849) — наследный принц Нидерландского королевства. В 1815 году командир 1-го корпуса англо-голландской армии. С1840 года король Нидерландов Виллем II.

Вильгельм I Гессен-Кассельский (1743-1821) — германский аристократ, 30-й граф Ханау (под именем Вильгельм IX, 1760-1785), 10-й ландграф Гессен-Касселя (под именем Вильгельм IX, 1785-1803), 1-й курфюрст Гессена (с 1803).

Вильмен, Абель Франсуа (1790-1870) — французский историки государственный деятель, автор воспоминаний.

Вольтер (имя при рождении Франсуа-Мари Аруэ, 1694-1778) — французский философ, поэт, прозаик, сатирик, историк, публицист.

Вреде, Карл Филипп Йозеф фон (1767-1838) — граф, баварский генерал от кавалерии. В 1812 г. командир 20-й пехотной дивизии 6-го армейского корпуса Великой армии. С 1814г. генерал-фельдмаршал, с 1822 года генералиссимус.

Вюртембергская, принцесса — см. Екатерина Фредерика

Газан, Оноре Теодор Максим (1765-1845) — дивизионный генерал, граф Империи. В 1815 году будучи генерал-инспектором пехоты пытался собрать войска для обороны Парижа.

Галль, Клод (1759-1815) — французский ювелир-бронзовщик. Выполнял заказы Первого консула, а затем и императорского двора.

Гамо, Шарль Гийом (1766-1820) — французский чиновник, занимал ряд административных должностей в эпоху Империи. При Второй реставрации уволен в отставку.

Генрих II (1519-1559) — французский принц из династии Валуа, сын Франциска I, король Франции с 1547 года.

Генрих IV (1553-1610) — король Франции с 1589 года, король Наварры с 1572 года под именем Генрих III, основатель династии Бурбонов.

Генрих Фридрих Карл Прусский (1781-1846) — младший брат короля Фридриха-Вильгельма III, генерал от инфантерии.

Герман Мориц, граф Саксонский (1696-1750) — французский полководец, побочный сын курфюрста саксонского Августа Сильного, маршал Франции (с 1744), Главный маршал Франции (с 1747).

Гессен, ландграф — см. Вильгельм I Гессен-Кассельский

Гойя-и-Лусьентес, Франсиско Хосе де (1746-1828) — выдающийся испанский художник. События Пиренейской войны 1808-1814 гг. нашли отражение в его цикле офортов «Бедствия войны».

Гольц, Август Фридрих Фердинанд, граф фон дер (1765-1832) — прусский дипломат, посол Пруссии во Франции до 1795 года. В 1814-1815 годах Пруссию представлял уже другой дипломат, князь Карл Август фон Харденберг.

Гош, Луи Лазар (1768-1797) — дивизионный генерал, выдающийся полководец. В 1797 году, назначен главнокомандующим Самбро-Маасской армией; скоропостижно скончался.

Гренье, Поль (1768-1827) — земляк Нея, дивизионный генерал, в 1796 году командир дивизии Самбро-Маасской армии; в дальнейшем граф Империи; командовал соединениями входе наполеоновских войн.

Гриуа, Шарль Пьер Любен (1772-1839) — барон Империи, в 1812 году полковник, командующий артиллерией 3-го корпуса резервной кавалерии. В дальнейшем генерал-майор. Автор мемуаров.

Гро, Антуан (1771-1835) — живописец, ученик Ж.Л. Давида. Автор ряда монументальных батальных полотен и портретов официальных лиц наполеоновской Франции.

Груши, Эммануэль (1766-1848) — французский военачальник, маркиз, граф Империи (с 1809), маршал Империи (в 1815 и с 1831), пэр Франции (в 1815 и с 1832).

Гувион Сен-Сир, Лоран де (1764-1830) — французский военачальник, дивизионный генерал (с 1794), маршал Империи (с 1812), военный министр Франции (1817-1819)

Гужон, Жан (1510 — ок. 1564) — французский скульптор эпохи Возрождения, известен участием в работах по оформлению интерьеров Лувра.

Гурго, Гаспар (1783-1852) — барон Империи. В 1812 году капитан, офицер для поручений при особе императора Наполеона. В дальнейшем генерал-майор, сопровождал Наполеона на остров Святой Елены.

Гуре, Луи (1768-1813) — бригадный генерал, барон Империи.

Гюго, Виктор Мари (1802-1885) — французский писатель, поэт и драматург, глава и теоретик французского романтизма. Член Французской академии (с 1841).

Гюден дела Саблоньер, ШарльЭтьен (1768-1812) — дивизионный генерал, граф Империи. В 1812 году командир 3-й пехотной дивизии 1-го армейского корпуса. Скончался от раны, полученной под Смоленском.

Гюйо, Этьен (1767-1807) — командир кавалерийской бригады в 4-м корпусе Сульта. Погиб в бою при Клейненфельде.

Даву, Луи Никола (1770 — 1823) — французский военачальник, маршал Империи (с 1804), герцог Ауэрштедтский (с 1808), князь Экмюльский (с 1809), военный министр (в 1815) и пэр Франции (с 1819).

Даву, Луиза Эме Жюли (урождённая Леклерк, 1782-1868) — супруга маршала Даву (с 1801), сестра генерала Шарля Леклерка и золовка Полины Бонапарт. Женившись на ней, генерал Даву вошёл в окружение Бонапарта.

Дама д'Антиньи, Жозеф Элизабет Роже, граф де (1765-1823) — французский военачальник, роялист, эмигрант. В 1814 году вернулся во Францию. Автор мемуаров.

Дампьер, Огюст Мари Анри Пико, маркиз (1756-1793) — дивизионный генерал; в 1793 году сменил Дюмурье на посту главнокомандующего Северной армией; погиб в бою.

Дантон, Жорж Жак (1759-1794) — французский революционер, сопредседатель клуба кордельеров (с 1789), министр юстиции (с 1792), первый председатель Комитета общественного спасения (1793-1794). Казнён по решению Комитетов общественного спасения и общественной безопасности в 1794 году.

Дарю, Пьер-Антуан-Ноэль-Матье Брюно (1767-1829) — французский государственный деятель. В 1803 году отвечал за обустройство булонского лагеря. В дальнейшем генерал-интендант, граф Империи, государственный министр.

Дежан, Жан Франсуа Эме (1749-1824) — дивизионный генерал, граф Империи. В 1815 году 1-й генерал-инспектор инженерных войск, член оборонной комиссии.

Деказ, Эли Луи, герцог Деказ, герцог Глюксбергский (1780-1860) — французский государственный деятель, роялист. В 1815 году префект полиции Парижа, затем министр полиции.

Декре, Дени (1761-1820) — герцог, вице-адмирал. В 1801-1814 и в 1815 году занимал пост морского министра Франции.

Деку, Пьер (1775-1814) — дивизионный генерал, барон Империи. В 1814 году командир 2-й дивизии пехоты Молодой гвардии. Смертельно ранен в сражении при Бриенне.

Делаборд, Анри Франсуа (1764-1833) — дивизионный генерал, граф Империи, в 1812 г. командир 1-й дивизии пехоты Императорской гвардии, губернатор Смоленска.

Делор Жак Антуан (1773-1846) — дивизионный генерал, барон Империи. В 1815 году, командир 14-й кавалерийской дивизии.

Дельма, Антуан Гийом (1766-1813) — дивизионный генерал, убеждён-! ный республиканец. Протестовал против заключения соглашения с католической церковью. В 1802 году уволен из армии и выслан из Парижа.

Депилли, Жан Батист (1750-1818) — купец, поставщик двора Его Императорского Величества.

Дессе, Жозеф Мари (1864-1834) — дивизионный генерал, граф Империи. В 1812 г. командир 4-й пехотной дивизии 1-го корпуса Великой армии.

Дессоль, Жан Жозеф Поль Огюст (1767-1828) — французский военный, дивизионный генерал.

Дешапель, Александр Луи Оноре Лебретон (1780-1847) — сильнейший французский шахматист начала XIX века, неофициальный чемпион мира в 1800-1820 гг.

Домманже, Жан-Батист (1769-1848) — бригадный генерал, барон Империи, в 1812 году командир 17-й лёгкой кавалерийской бригады.

Друо Антуан (1774-1847) — дивизионный генерал, граф Империи.; В 1815 г. командовал артиллерией Императорской гвардии.

Друэ д'Эрлон, Жан Батист (1765-1844) — дивизионный генерал, в 1815 году командир 1-го армейского корпуса. С1843 года маршал Франции.

Дюбален, Раймон Мартен (1777-1815) — полковник 64-го полка линейной пехоты. Убит в сражении при Линьи 16 июня 1815 года.

Дюма, Матье (1753-1837) — дивизионный генерал, граф Империи. В 1812 году генерал-интендант Великой армии.

Дюмулен, Шарль (1768-1847) — бригадный генерал. В 1813 году командир бригады 11-й пехотной дивизии 3-го армейского корпуса.

Дюмурье, Шарль Франсуа (1739-1823) — французский генерал; одержал ряд побед над австро-прусскими войсками. В 1793 году перешёл на сторону противника.

Дюпен, Андре Мари Жан Жак (Дюпен старший) (1783-1865) — французский государственный деятель, юрист. В 1815—1827 годах практикующий адвокат. В дальнейшем член Палаты депутатов, член Апелляционного суда. Сенатор Второй империи.

Дюперрё, Александр Луи Робер (1764-1843) — художник-пейзажист. 107 Его произведения пользовались популярностью и приобретались представителями наполеоновской элиты, включая императорскую фамилию.

Дюпон, Пьер (1765-1840) — дивизионный генерал, граф империи. В 1808 году капитулировал в Испании. По возвращении во Францию арестован и до конца режима Империи находился в заключении.

Дюра, Амедей Бретань-Мало де Дюрфор, герцог де (1771–1838) — французский политический деятель, эмигрант. В 1801 вернулся во Францию. В период Империи не служил. В 1815 году первый камер-юнкер короля, сопровождал Людовика ХVIII в Гент.

Дюрок, Жерар Кристоф Мишель (1772–1813) — герцог Фриульский (с 1808 года), обер-гофмаршал двора, дивизионный генерал. Один из ближайших сподвижников Наполеона.

Дюрютт, Пьер Франсуа Жозеф (1767–1827) — дивизионный генерал, граф Империи. В 1813 году командир 32-й пехотной дивизии 7-го армейского корпуса Великой армии

Дютайи, Адриен Жан Батист (1760–1851) — начальник штаба 6-го армейского корпуса. В дальнейшем дивизионный генерал, граф Империи. После тяжёлого ранения служил на тыловых должностях.

Евгений Савойский (1663–1736) — полководец Священной Римском V империи французского происхождения, генералиссимус.

Евгений Фридрих Карл Павел Людвиг, принц Вюртембергски (1787–1857) — племянник императрицы Марии Федоровны и двоюродный брат Александра I. Военный на русской службе, в 1812 году генерал-майор, командир 4-й пехотной дивизии.

Екатерина II Великая (Екатерина Алексеевна) (урожд. София Августа Фредерика Анхальт-Цербстская, 1729–1796), Императрица Всероссийская (1762–1796).

Екатерина Фредерика Вюртембергская (1782–1835) — принцесса, дочь вюртембергского короля Фридриха I Вильгельма Карла.

Жанвье, Франсуа-Антид (1751–1835) — выдающийся французский мастер-часовщик и механик.

Жерар, Франсуа Паскаль Симон (1770–1837) — французский художник, ученик Ш.Л. Давида. Прославился в основном благодаря написанным им портретам государственных деятелей эпохи Империи.

Жером, Жан Леон (1824–1904) — французский художник и скульптор, писавший картины на темы Античности и французской истории.

Жирар, Жан Батист, герцог де Линьи (1775–1815) — дивизионный генерал, в 1815 году, командир 7-й пехотной дивизии 2-го армейского корпуса. Смертельно ранен в битве при Линьи.

Жирар, Этьен Франсуа (1766–1846) — полковник, в 1805–1808 годах служил в штабе маршала Нея, автор мемуаров.

Жирардон, Пьер (1766–1804) — адъютант генерала Ламарша

Жироде, Анн Луи (1767–1824) — французский художник, ученик Ж. Л. Давида. Писал картины в основном на античные сюжеты.

Жомини, Антуан Анри (Генрих Вениаминович) (1779–1869) — бригадный генерал, с 1804 года адъютант Нея, в дальнейшем начальник его штаба. В 1813 году перешёл на службу в русскую армию. Автор ряда военно-теоретических сочинений.

Журдан, Жан-Батист (1762–1833) — французский военачальник, маршал Империи (с 1804), пэр Франции (с 1819).

Жюно, Андош, герцог д'Абрантес (1771–1813) — дивизионный генерал, один из ближайших сподвижников Наполеона.

Жюно, Лаура, герцогиня д'Абрантес (урожд. Пермон, 1784–1838) — супруга генерала А. Жюно, автор многотомных мемуаров об эпохе Революции, Директории, Консульства, Империи и Реставрации.

Ибсен, Генрик (1828–1906) — норвежский драматург.

Изабэ, Жан Батист (1767–1855) — художник. Приобрел известность ещё до Революции. Служил преподавателем рисования в пансионе мадам Кампан, в дальнейшем выполнял официальные заказы Наполеона и его окружения.

Кадудаль, Жорж (1771–1804) — сын крестьянина, принимал участие в вооруженной борьбе против республиканского правительства Франции; в 1803 году организовал заговор с целью убийства первого консула Наполеона Бонапарта. В 1804 году арестован и казнён.

Казаль, Луи Жозеф Элизабет (1774–1813) — с 1805 г. бригадный генерал, барон Империи, с 1808 года в длительном отпуске из-за ранения.

Камбасерес, Жан Жак Режи де (1753–1824) — французский государственный деятель, с 1808 по 1814 год герцог Пармский. В 1815 году архиканцлер, министр юстиции.

Кампан, Жанна Луиза Анриетта Гене (1752–1822) — до революции служила при королевском дворе, горничная королевы Марии-Антуанетты. В дальнейшем содержала пансион для девушек. Некоторые из её воспитанниц вышли замуж за представителей элиты наполеоновской Империи.

Канувиль де Раффто, Арман-Жюль-Элизабет (1785–1812) — командир эскадрона, с 1808 по 1811 год адъютант маршала Бертье; убит при Бородино.

Канувиль, Александр-Шарль-Мари-Эрнест де (1784–1863) — государственный советник, барон Империи.

Карл (Шарль) Фердинанд, герцог Беррийский (1778–1820) — наследник французского престола. Погиб в результате покушения бонапартиста-одиночки.

Карл I Великий (742,747 или 748–814) — король франков (с 768), король лангобардов (с 774), герцог Баварии (с 788), император Запада (с 800). Первый император Западной Европы после падения Рима, основатель династии Каролингов.

Карл IV (1748–1819) — принц из династии Бурбонов, король Испании в 1788–1808 годах

Карл X (Шарль-Филипп) (1757–1836), до конца 1824 г. граф д'Артуа, герцог Беррийский, король Франции и Наварры (1824–1830).

Карл Вильгельм, герцог Брауншвейгский (1735–1806) — генерал-фельдмаршал прусской армии. Смертельно ранен в сражении при Йене.

Карл Людвиг Иоанн Йозеф Лаврентиус, эрцгерцог Австрийский, герцог Тешен (1771–1847) — австрийский полководец, генерал-фельдмаршал, командовал войсками в ходе войн против революционной и наполеоновской Франции.

Карно, Лазар Николя Маргерит (1753–1823) — французский политический и государственный деятель, учёный, инженер и математик, дивизионный генерал. В период Ста дней министр внутренних дел Франции.

Кастаньос, Франсиско Хавьер (1758–1852) — испанский военачальник. В 1808 г. при Вайлене принудил к капитуляции корпус французского генерала Дюпона.

Квинт Фабий Максим (275–203 до н.э.) — римский полководец. Предпочитал избегать решительных сражений, стремясь к истощению противника. Получил прозвище Кунктатор (Медлительный), ставшее в дальнейшем нарицательным для всех военачальников, придерживавшихся подобной стратегии. В частности, «русским Кунктатором» называли М. И. Кутузова.

Келлерман, Франсуа Этьен (1770–1835) — сын маршала Франсуа Кристофа Келлермана, дивизионный генерал, граф, маркиз и, впоследствии, герцог де Вальми. В 1815 г. командир 3-го кавалерийского корпуса.

Келлерман, Франсуа Этьен Кристоф, герцог де Вальми (1735–1820) — французский военачальник, участник Революционных войн, почётный маршал Империи (с 1804), пэр Франции (с 1814).

Кернер, Карл Теодор (1791–1813) — немецкий поэт-романтик, писатель, драматург. В 1813 году вступил добровольцем в прусскую армию. Погиб в бою.

Кио дю Пассаж, Жоашен Жером (1775–1849) — бригадный генерал, барон Империи. В 1815 году командир бригады 1-й пехотной дивизии 1-го армейского корпуса.

Клапаред, Мишель Мари (1770–1842) — дивизионный генерал, граф Империи. В 1812 г. командир польской пехотной дивизии, приданной Императорской Гвардии

Кларк, Анри Жак Гийом, граф Юнебургский, герцог Фельтрский (1765–1818) — в 1807–1814 годах военный министр. С 1816 года маршал Франции.

Клебер, Жан Батист (1753–1800) — дивизионный генерал Самбро-Маасской армии летом 1794 года.

Клейн, Доминик Луи Антуан (1761–1845) — дивизионный генерал, граф ' Империи, сенатор, командовал кавалерийскими соединениями.

Клейст, Фридрих Генрих Фердинанд Эмиль фон, граф Кпейст фон 185 Ноллендорф (1762–1823) — прусский военачальник, граф. В 1813 году генерал-лейтенант, командир 2-го корпуса прусских войск. В дальнейшем генерал-фельдмаршал.

Клермон-Тоннер, Эме Мари Гаспар (1779–1865) — французский государственный и военный деятель. В 1806–1814 годах адъютант Жозефа Бонапарта. С 1815 года генерал-майор, пэр Франции. Клуэ, Анн Луи Антуан (1781–1862) — полковник с 1813 года, в 1808 и 1813 годах — адъютант маршала Нея.

Коленкур, Арман Огюстен Луи де, герцог Виченцкий (1773–1827) —дивизионный генерал, дипломат, обершталмейстер императора Наполеона, в 1813–1814 годах министр иностранных дел Франции.

Коленкур, Огюст Жан-Габриэль де (1777–1812) — дивизионный генерал, погиб в Бородинском сражении. Коло, Клод Сильвестр (1754–1819) — дивизионный генерал Рейнской армии.

Кольбер де Шабане, Огюст Франсуа (1777–1809) — бригадный генерал, барон Империи, командовал кавалерийской бригадой в корпусе Нея. Убит в бою в Испании.

Кольбер-Шабане, Пьер Давид Эдуар де (1774–1853) — дивизионный генерал, граф Империи. В 1815 году командир полка шевольжеров Императорской гвардии.

Комо, Себастиан Жозеф де Шарри (1771–1844) — эмигрант, с 1800 года на баварской службе, в 1814 году вернулся во Францию.

Компан, Жан Доминик (1769–1845) — дивизионный генерал, граф 153, Империи. В 1812 году командир 5-й пехотной дивизии 1-го корпуса Великой армии.

Конде, принц — см. Людовик II Бурбон Великий

Константин Павлович (1779–1831) — российский цесаревич и великий князь, второй сын Павла I и Марии Фёдоровны.

Корнель, Пьер (1606–1684) — французский поэт и драматург, основоположник французской трагедии. Крауфорд, Роберт (1764–1812) — талантливый британский военачальник шотландского происхождения, генерал-майор. Смертельно ранен при штурме крепости Сьюдад-Родриго.

Куанье, Жан Рош (1776–1865) — солдат, затем офицер наполеоновской армии, автор мемуаров об эпохе Империи.

Кутузов, Михаил Илларионович (1745–1813) — светлейший князь Голенищев-Кутузов-Смоленский, русский генерал-фельдмаршал (с 1812), главнокомандующий российской армией во время Отечественной войны 1812 года.

Ла Каррера, Мартин де (? — 1812) — испанский военный, генерал-майор. Погиб в бою.

Ла Романа, Педро Каро-и-Суреда, маркиз де (1761–1811) — испанский генерал, член верховной хунты, командовал испанскими войсками на северо-западе Пиренейского полуострова.

Лабедуайер, Шарль Анжелик Франсуа Юше, граф де (1786–1815) — в 1815 году командир пехотного полка. Произведён Наполеоном в чин генерал-майора. Адъютант императора. После возвращения Бурбонов к власти расстрелян.

Лавалетт, Антуан Мари де (1769–1830) — граф, в период Империи генеральный директор почт. За свою активную роль в период Ста дней арестован, осуждён на смерть, но бежал из заключения.

Лагард, Пьер Франсуа (1768–1848) курировал цензуру в органах печати; по поручениям Наполеона неоднократно выезжал с миссиями в сопредельные государства. С 1811 года генеральный директор полиции в Тоскане.

Лагори, Виктор Клод Александр Фанноде (1766–1812) — бригадный генерал, в описываемый период служил в составе Рейнской армии.

Лагранж, Жозеф (1763–1836) — дивизионный генерал, граф Империи. В 1814 году командир дивизии в корпусе Мармона.

Ламарк, Жан Максимильен (1770–1832) — дивизионный генерал, граф Империи. В 1815 году командующий армией, действовавшей против роялистских отрядов в Вандее.

Ламартин, Альфонс Мари Луи де (1790–1869) — французский поэт, историк, политический деятель, либеральный республиканец.

Ламарш, Франсуа Жозеф (1733–1814) — командующий авангардом армии Дюмурье.

Ламбер, Франсуа (1755–1837) — барон Империи, инспектор смотров. В 1810–1811 годах генерал-интендант Португальской армии.

Ламет, Шарль Мало Франсуа, граф де (1757–1832) — французский государственный и военный деятель. В 1792 году председатель Законодательного собрания.

Ланн, Жан (1769–1809) — французский военный, 1-й герцог де Монтебелло (с 1808), Маршал Империи (с 1804), смертельно ранен в сражении при Эсслинге в 1809 году.

Ларошфуко, Луи Франсуа Состен, виконт де (1785–1864) — французский военный и политический деятель, эмигрант. В 1815 году вернулся во Францию, ультрароялист, адъютант графа д'Артуа, член Палаты депутатов.

Лассаль, Антуан Шарль Луи (1775–1809) — в 1805–1806 годах командир кавалерийской бригады, в дальнейшем дивизионный генерал, граф Империи. Убит в сражении при Ваграме.

Латур-Мобур де Фэ, Мари Виктор Николя де (1768–1850) — дивизионный генерал, граф Империи. Командир кавалерийского корпуса. С 1814 года в отставке по ранению.

Лафайет, Мари Жозеф Поль Ив Рош Жильбер дю Мотье, маркиз де (1757–1834) — французский политик, участник Великой Французской Революции. В 1792 году главнокомандующий Центральной армией.

Лаффит, Жак (1767–1844) — французский банкир, политик, и государственный деятель.

Лебрен, Шарль-Франсуа (1739–1824) политический деятель Франции, герцог Пьяченцкий (с 1808)

Левавассёр, Октав РенеЛуи (1781–1866) — адъютант Нея. Описал в своих мемуарах кампании Нея, в которых он сам принимал участие.

Лёвенштерн, Владимир Иванович (Вольдемар Герман) (1777–1858) — барон. В 1812 году майор, старший адъютант М. Б. Барклая-де-Толли, служил в штабе М. И. Кутузова. В дальнейшем генерал-майор.

Легран де Мерсе, Этьен (1755–1828) — барон, в 1815 году генерал-майор, командир бригады Национальной гвардии в составе Альпийской армии.

Ледрю дез Эссар, Франсуа Рош (1770–1844) — дивизионный генерал, барон Империи. В 1812 году командир 10-й пехотной 3-го корпуса.

Леклерк, Шарль Виктор Эммануэль (1772–1802) — французский военачальник, дивизионный генерал (с 1799), муж Полины Бонапарт, сестры Наполеона. Умер от жёлтой лихорадки во время подавления освободительного движения на Гаити.

Лекурб, Клод Жак (1758–1815) — дивизионный генерал, в 1799 году командовал соединениями в составе Гельветической армии.

Лелорнь, Анри Амеде, графд'Идевиль (1780–1852) — в 1812 г. личный секретарь-переводчик Наполеона

Ленэ, Жозеф Анри Иоахим, виконт (1767–1835) — французский политический и государственный деятель. В эпоху Империи член Законодательного корпуса. При Реставрации председатель Палаты депутатов. В дальнейшем министр внутренних дел.

Леопольд Петр Христиан Фридрих, великий герцог Саксен-Кобургский (1790–1865) — до 1810 и в 1813–1816 годах состоял на русской службе. Выполнял дипломатические миссии во Франции. С 1831 года король Бельгии Леопольд I.

Лесток, Антон Вильгельм фон (1738–1815) — прусский генерал французского происхождения; в 1806–1807 годах командовал корпусом.

Лефевр-Денуэтт, Шарль (1773–1822) — дивизионный генерал, граф Империи, в 1815 году командир дивизии лёгкой кавалерии Императорской гвардии.

Лефевр, Франсуа-Жозеф (1755–1820) — французский военачальник, почётный маршал Франции (с 1804), герцог Данцигский (с 1808).

Локар, Франсуа Жак (1773–1833) — барон Империи, в 1815 году префект Канталя

Лористон, Жак Александр (1798–1828) — дивизионный генерал, граф Империи. В 1813 году командир 5-го корпуса Великой Армии. В дальнейшем маршал Франции.

Лорсе, Жан Батист (1768–1822) — бригадный генерал, в 1799 году командующий авангардом Армии Южного Рейна.

Луазон, Луи Анри (1771–1816) — дивизионный генерал, граф Империи, командовал дивизией в составе различных армейских корпусов.

Луи Антуан Анри де Бурбон-Конде, герцог Энгиенский (1772–1804) — французский принц крови из династии Бурбонов, казнённый по приказу Наполеона.

Луи-Филипп II Жозеф, герцог Орлеанский (с 1792 года известен как Филипп Эгалите, 1747–1793) — французский военный и политический деятель, либерал, сторонник Революции. Казнён в 1793.

Луи-Филипп III (1773–1850) — французский аристократ, представитель орлеанской ветви дома Бурбонов, 17-й герцог Орлеанский (1793–1830), князь Андорры (1830–1848), в 1830–1848 годах король французов под именем Луи-Филипп I.

Людовик II Бурбон Великий, принц де Конде (1621–1686) — французский полководец, генералиссимус королевских армий.

Людовик XIV Великий (Луи-Дьёдонне, «Король-солнце», 1638–1715) — дофин Франции из династии Бурбонов (1638–1643), король Франции и Наварры (1643–1715).

Людовик XV Возлюбленный (1710–1774) — дофин Франции из династии Бурбонов (1712–1715), король Франции и Наварры (1715–1774).

Людовик XVI (1754–1793) — дофин Франции из династии Бурбонов (1765–1774), король Франции и Наварры (1774–1791), король французов (1791–1792). Казнён по решению Конвента в 1793 году.

Людовик XVIII Желанный (Луи Станислас Ксавье, 1755–1824) — граф Прованский, граф де Лилль, король Франции и Наварры (de jure с 1795, de facto с 1814).

Мадемуазель Марс (настоящее имя Анн-Франсуаз-Ипполита Буте-Сальвета) (1799–1847) — знаменитая французская актриса; прославилась исполнением не только комедийных, но и драматических ролей.

Майе, Бланш Жозефина Ле Бакль д'Аржантей, герцогиня де (1787–1851) — в период Реставрации фрейлина герцогини Беррийской; автор мемуаров.

Майе, Шарль Франсуа де Ла Тур-Ландри, герцог де (1770–1837) — 2. французский аристократ, муж мемуаристки герцогини де Майе.

Макдональд, Этьен Жак Жозеф Александр, герцог Тарентский (1765–1 1840) — французский военный, маршал Франции (с 1809) и пэр 1ï Франции (с 1815).

Мале, Клод Франсуа (1754–1812) — бригадный генерал, убеждённый республиканец. В 1808 году уволен из армии. В 1812 году предпринял попытку государственного переворота, расстрелян.

Малер, Жан ПьерФирмен (1761–1808) — дивизионный генерал. Погиб в Испании в результате несчастного случая.

Маллеро, Луи Жозеф (1763–1807) — полковник, заместитель начальника штаба 6-го корпуса.

Марбо, Антуан Марселей (1782–1854) — в описываемый период (конец 1808 года) адъютант маршала Ланна в чине капитана. В дальнейшем — барон Империи, полковник. Автор широко известных мемуаров об эпохе Консульства и Империи.

Маре, Юг-Бернар, герцог Бассано (1763–1839) — французский государственный деятель. В эпоху Империи занимал должности государственного секретаря и министра иностранных дел.

Маржери, Робер (1910–1988) — французский журналист и писатель.

Мария Амалия Тереза де Бурбон (Мари-Амели), принцесса Неаполя и Сицилии (1782–1866) — супруга Луи-Филиппа I, герцогиня Орлеанская, королева-консорт французов в 1830–1848 гг.

Мария Стюарт (1542–1587) — шотландская принцесса, королева Шотландии под именем Мария I (dejurée 1542, defactoc 1561, до 1567), королева-консорт Франции (1559–1560).

Мария Тереза Шарлотта, герцогиня Ангулемская (1778–1851) — дочь короля Людовика XVI, невестка графа д'Артуа. Сторонница ультрароялистов. После Июльской революции 1830 года в эмиграции.

Мария-Антуанетта (урожд. Мария Антония Йозефа Иоганна Габсбургско-Лотарингская, 1755–1793) — королева-консорт Франции и Наварры (1794–1792), супруга Людовика XVI. Казнена в 1793 году.

Мария-Луиза Австрийская (1791–1847) — принцесса из династии Габсбургов, дочь императора Священной Римской империи Франца II (с 1806 года — императора Австрии Франца I), вторая жена Наполеона I, императрица-консорт Франции (1810–1814), герцогиня Пармы, Пьяченцы и Гуасталлы (с 1814).

Мармон, Огюст Фредерик Луи Виесс де (1774–1852) — французский военачальник, герцог Рагузский (с 1808), маршал Империи (с 1809), пэр Франции (с 1814)

Марсо-Дегравье, Франсуа-Северен (1769–1796) — французский военачальник, бригадный генерал (с 1793 года), участник Революционных войн.

Маршан, Жан Габриэль (1765–1851) — в 1805–1806 годах командовал бригадой в корпусе Нея, в дальнейшем дивизионный генерал, граф Империи

Массена, Андре (1858–1817) — французский военачальник, маршал Империи (с 1804), герцог Риволи (с 1808), князь Эсслингский (с 1809).

Матье де Сен-Морис де ла Редорт, Давид Морис Жозеф (1768–1833) — французский военачальник, дивизионный генерал, во время войны в Испании командовал 2-й дивизией 6-го корпуса Великой армии под командованием маршала Нея. После Реставрации — граф дела Редорт (с 1819).

Мёллендорф, Вихард Иоахим Генрих фон (1724–1816) — прусский генерал-фельдмаршал; состоял при Фридрихе Великом. Участник войн против революционной наполеоновской Франции; в 1806 году ранен и взят в плен в сражении при Ауэрштедте.

Мёнье, Клод Мари (1770–1846) — дивизионный генерал, барон Империи. В 1814 году командир 1-й дивизии пехоты Молодой гвардии

Мейнье, Шарль (1768–1832) — французский художник; писал картины на античные сюжеты, а также батальные полотна.

Мерлен, Антуан Кристоф (1762–1833) — французский политический и государственный деятель, член Конвента; неоднократно выезжал с миссиями в действующую армию.

Мерлен, Жан-Батист (Йоаннес Баптиста), барон ван (1773–1815) — в 1810–1814 годах на службе во французской армии, бригадный генерал. В 1815 году, командир кавалерийской бригады в голландской армии. Погиб в сражении при Ватерлоо.

Мерме, Жюльен Огюст Жозеф (1772–1837) — дивизионный генерал, барон Империи. В 1808–1813 годах воевал в Испании и Португалии.

Месонье, Жан Луи Эрнест (1815–1891) — французский живописец. В основном писал бытовые сцены, а в 1860-х годах сцены Революционных и Наполеоновских войн.

Меттерних-Виннебург цу Бейльштейн, Клеменс Венцель Лотар, князь фон (1773–1859) — австрийский государственный деятель. С 1809 года министр иностранных дел Австрийской империи.

Милорадович, Михаил Андреевич (1771–1825) — русский военный, граф, генерал от инфантерии, один из командиров русских войск в 1812 году, с 1818 генерал-губернатор Санкт-Петербурга и член Государственного совета.

Мильо, Эдуар Жан Батист (1766–1833) — дивизионный генерал, граф Империи. В 1815 году командир 4-го кавалерийского корпуса.

Миоллис, Секстиус Александр Франсуа де (1759–1828) — дивизионный генерал, граф Империи. В 1808 году по приказу Наполеона оккупировал Рим, лишив папу Пия VII светской власти.

Мирабо, Оноре Габриель Рикети, граф де (1749–1791) — политический и государственный деятель эпохи Великой Французской революции, сторонник конституционной монархии

Мокюн, Антуан-Луи Попон де (1772–1824) — бригадный, позднее дивизионный генерал, барон Империи. В 1809 году командир пехотной бригады в составе 1-й дивизии корпуса Нея.

Моле, Матье Луи (1781–1855) — граф Империи, член Государственного совета. Автор мемуаров об эпохе Революции и Империи.

Мольер (настоящее имя Жан-Батист Поклен, 1622–1673) — французский драматург, создатель жанра классической комедии, актёр и директор театра.

Монбрен, Луи-Пьер (1770–1812) — дивизионный генерал, граф Империи, командующий кавалерией Армии Португалии. Погиб в сражении при Бородино.

Монгайар, Жан Габриэль Морис Роке, граф де (1761–1841) — французский аристократ, эмигрант, автор воспоминаний.

Монсей, Бон Андре Жанно де (1754–1842) — французский военачальник, маршал Империи (с 1804), герцог Конельяно (с 1808).

Монтескье, Шарль-Луи де Секонда, барон Ля Брэд и де Монтескье (1689–1755) — французский писатель, правовед и философ, один из основателей политического либерализма.

Монтескью-Фезансак, Франсуа Ксавье Марк Антуан де (1756–1832) — роялист, при Первой Реставрации министр внутренних дел Людовика XVIII.

Монье, Жан Шарль (1758–1816) — дивизионный генерал. В 1802 году уволен из армии из-за враждебного отношения к Бонапарту.

Моран, Шарль Антуан Луи Алексис (1771–1835) — дивизионный генерал, граф Империи. В 1813 году командир 12-й пехотной дивизии 4-го армейского корпуса Великой армии.

Мориц, граф Саксонский (1696–1750) — маршал Франции, отличился в ходе войны за Австрийское наследство (1740–1748).

Моро, Жан Виктор (1763–1813) — видный военачальник эпохи революционных войн, дивизионный генерал. Противник установления режима личной власти Наполеона. В 1804 году уволен из армии, эмигрировал. В 1813 г. примкнул к антифранцузской коалиции, смертельно ранен в сражении при Дрездене.

Мортье, Адольф Эдуар Казимир Жозеф (1768–1835) — французский военачальник, маршал Империи (с 1804), герцог Тревизский (с 1808 г.), пэр Франции (в 1815 и с 1819), военный министр и премьер-министр Франции (1834–1835).

Мур, Джон (1761–1809) — генерал-лейтенант, в 1808–1809 годах командующий британским экспедиционным корпусом. Убит в сражении при Ла-Корунье.

Мурильо, Бартоломе Эстебан (1617–1682) — испанский живописец

Мурье, Пьер (1766–1844) — бригадный генерал, барон Империи. В 1812 году командир 9-й лёгкой кавалерийской бригады.

Мэзон, Николя Жозеф (1771–1840) — дивизионный генерал, граф Империи. В 1814 году командир 1-го корпуса.

Мюрат, Иоахим (1767–1815) — французский военный и политик, маршал Империи (с 1804), великий герцог Берга (1806–1808), король Неаполитанского королевства под именем Иоахим I Наполеон (1808–1815).

Мюрат, Мария Анунциата Каролина (урожд. Бонапарте, 1782–1839) — младшая сестра Наполеона, супруга Иоахима Мюрата (1800–1815), великая герцогиня-консорт Берга и Клеве (1806–1808), королева-консорт Неаполитанского королевства (1808–1815).

Нансути, Этьен Мари Антуан Шампьон де (1768–1815) — дивизионный генерал, граф Империи, командовал кавалерийским соединениями.

Наполеон II, Франсуа Шарль Жозеф Бонапарт (1811–1832), король римский, сын Наполеона и Марии-Луизы

Неверовский, Дмитрий Петрович (1771–1813) — российский генерал-лейтенант, в 1812 году командир 27-й пехотной дивизии российской армии. Погиб в битве под Лейпцигом 1813 года.

Ней, Аглая (Эгле) Луиза (урожд. Огийе, 1782–1854) — супруга маршала Нея (1802–1815).

Нейпперг, Адам Альберт, граф фон (1775–1829) — австрийский генерал, после возвращения экс-императрицы Марии-Луизы в Австрию стал её любовником.

Обер, Антуан-Шарль (ок. 1766 -?) — французский архитектор, работал в Париже, в основном по заказам маркиза де Сесваля.

Огийе, Пьер Сезар (1738–1815) — французский чиновник, тесть маршала Нея.

Одио, Жан Батист Клод (1763–1850) — представитель династии парижских ювелиров. Работал по заказам Наполеона и императорского двора.

Ожеро, Жан-Пьер (1772–1836) — брат маршала Пьера Ожеро, бригадный генерал (с 1804), барон Империи (с 1811).

Ожеро, Пьер-Франсуа-Шарль (1757–1816) — французский военный, маршал Империи (с 1804 по 1815), герцог Кастильоне (с 1808), пэр Франции (с 1814).

Опу, Альфонс Анри д' (1789–1865) — маркиз, сын наполеоновского генерала. Автор мемуаров об эпохе Империи.

Оранский, принц — см. Виллем Фридерик Георг Лодевик

Орлеанский, герцог — см. Луи-Филипп III

Оссонвиль, ШарльЛуи Бернарде Клерон, графд^1 (1770–1846) — граф Империи, камергер Наполеона. Политический и государственный деятель эпохи Реставрации, пэр Франции.

Пажоль, Пьер Клод (1772–1844) — дивизионный генерал, граф Империи. В 1794 году капитан, адъютант генерала Клебера.

Паскаль, Блез (1623–1662) — французский математик, физик, литератор и философ.

Пассенж,Эсташ Юбер (1773–1854) — в 1798–1805 годах адъютант Нея, с 1815 года генерал-майор.

Пеле-Клозо, Жан-Жак-Жермен (1777–1858) — в 1805–1811 годах адъютант маршала Массена. Шевалье Империи. С 1813 года бригадный генерал.

Пелльпор, Пьер (1773–1855) — барон Империи. В 1812 году полковник, командир 18-го линейного пехотного полка. В дальнейшем бригадный генерал.

Периньон, Катарин-Доминик (1754–1818) — французский генерал Революционных войн, сенатор (с 1801), почётный маршал (с 1804 г.) и граф Империи (с 1808).

Перрен, Клод-Виктор (известен как маршал Виктор, 1766–1841) — французский военачальник, маршал Империи (с 1807), герцог де Беллуно (с 1808 г.), военный министр Франции (1821–1823).

Персье, Шарль (1764–1838) и Фонтен, Пьер (1762–1853) — французские архитекторы, законодатели стиля ампир; работая вместе, создали ряд монументальных сооружений, являющихся символами наполеоновской Франции

Пиктон, Томас (1758–1815) — генерал-лейтенант, в 1815 году, командир 5-й британской пехотной дивизии. Погиб в сражении при Ватерлоо.

Пип, Уильям Младший (1759–1806) — государственный деятель Великобритании; в 1783–1801 и в 1804–1806 годах премьер-министр.

Пишегрю, Дан Шарль (1761–1804) — дивизионный генерал, участник войн революционной Франции. С1796 года в отставке, выслан в Гвиану, оттуда бежал. Проживал в Лондоне, тайно вернулся во Францию, участвовал в антибонапартистском заговоре. В 1804 году арестован. Умер в тюрьме при невыясненных обстоятельствах.

Плана де Ла Фэ, Николя Луи (1784–1864) — офицер для поручений при особе Императора. Автор воспоминаний.

Платов, Матвей Иванович (1751–1818) — атаман Всевеликого войска Донского (с 1801), генерал от кавалерии (1809), граф (с 1812). В 1805 году основал город Новочеркасск.

Понятовский, Юзеф Антоний (1763–1813) — польский князь и военачальник, с 1807 года на службе Наполеона, 16октября 1813 получил звание маршала Империи, но всего через три дня погиб, утонув в реке Вайсе-Эльстер недалеко от Лейпцига.

Потёмкин, Григорий Александрович, светлейший князь Потёмкин-Таврический (1739–1791) — российский военный, дипломат и политик, генерал-фельдмаршал, фаворит Екатерины II Великой.

Поццо ди Борго, Карло Андреа (Карл Осипович) (1764–1842) — корсиканский дворянин, дипломат, с 1805 года на русской службе, генерал-майор, генерал-адъютант.

Пэджет, Генри Уильям, 2-й граф Аксбридж (другое написание Юксбридж), 11-й барон Пэджет, 1-й маркиз Энглси (1768–1854) — британский генерал-лейтенант. В 1815 году командир дивизии кавалерийского резерва.

Рави, Жан Доминик (1784-?) — в 1807 году рядовой 32-го полка линейной пехоты в составе дивизии генерала Дюпона.

Раглович, Клеменс Венцель Карл Йозеф, барон фон Раглович фом унд цум Розенхоф (1766–1836) — баварский военачальник, генерал от инфантерии, во время битвы 1813 года под Денневицем командовал 1-ой Королевской Баварской дивизией.

Разу, Дан Луи Николя (1772–1820) — дивизионный генерал, граф Империи. В 1812 году командир 11-й пехотной дивизии 3-го корпуса Великой армии.

Рамбюто, Клод Филибер Бартело, граф де (1781–1869) — французский аристократ, государственный деятель, автор мемуаров.

Рапп, Жан (1771–1821) — дивизионный генерал, граф Империи. В 1812 году генерал-адъютант Наполеона.

Расин, Жан Батист (1639–1699) — выдающийся французский драматург, автор трагедий.

Реаль, Пьер Франсуа (1754–1834) — французский чиновник, граф Империи, выдающийся юрист.

Рей, Оноре Шарль Мишель Жозеф (1775–1860) — дивизионный генерал, граф Империи. В 1815 году командир 2-го армейского корпуса. С 1847 года маршал Франции.

Рейзе, Мари Антуан де (1775–1836) — бригадный генерал, барон Империи. В 1815 году офицер королевской гвардии.

Рёйсдал, Якоб Исааке ван (1628/29–1682) — голландский художник-пейзажист.

Рейхардт, Иоганн Фридрих (1752–1814) — немецкий композитор. В 1808 г. придворный капельмейстер короля Вестфалии Жерома Бонапарта.

Рекамье, Жанна Франсуаза Жюли Аделаида, (урожд. Бернар, 1777–1849) — хозяйка парижского салона, ставшего центром антинаполеоновской фронды. В 1811 году выслана из Парижа.

Ремюза, Клер-Элизабет Жанна Гравьеде Верженнес, графиня де (1780–1821) — французская аристократка, мемуаристка, оставившая яркие свидетельства об эпохе Революции, Консульства и Империи.

Ремюза, Шарль Франсуа Мари де (1797–1875) — сын наполеоновской придворной дамы, опубликовавший свою переписку с матерью. Автор мемуаров.

Ренье, Жан Луи Эбенезер (1771–1814) — дивизионный генерал, граф Империи. В 1810–1813 годах командовал 7-м корпусом Великой армии.

Рибера, Хосе (1591–1652) — испанский живописец

Рикар, Этьен Пьер Сильвестр (1771–1843) — дивизионный генерал, барон Империи. Возглавил 2-ю пехотную дивизию 1-го армейского корпуса после ранения генерала Фриана при Бородино.

Ришелье, Арман Эммануэль дю Плесси (Эммануил Осипович), герцог де (1766–1822) — французский и русский государственный деятель, в 1815–1818 и 1820–1821 годах премьер-министрЛюдовика XVIII.

Роган-Шабо, Александр Луи Огюст, князь де Леон, герцог де Роган (1761–1816) — французский аристократ, с начала Революции и до 1800 года в эмиграции, получил от Наполеона титул графа Империи, с 1815 года генерал-лейтенант.

Роган-Шабо, Анна Луиза Элизабет (урождённая де Монморанси), княгиня де Леон (1771–1828) — французская аристократка, жена герцога де Роган.

Роге, Франсуа (1770–1846) — в 1805 году командир бригады 6-го армейского корпуса, в дальнейшем дивизионный генерал, граф Империи, командовал рядом соединений Императорской гвардии.

Ронсен, Шарль Филипп (1751–1794) — дивизионный генерал, придерживался леворадикальных взглядов; казнен в период якобинской диктатуры.

Рошешуар, Луи Виктор Леон де (Леонтий Петрович) (1788–1850) — граф, эмигрант. С 1806 года состоял на русской службе. В 1814 году комендант Парижа. Флигель-адъютант Александра I. При первой Реставрации генерал-майор французской армии.

Рудольф II (1552–1612) — принц из династии Габсбургов, с 1576 года император Священной Римской империи.

Руйе, Жан Виктор (1756–1818) — бригадный генерал, в 1809 году губернатор провинции Луго.

Руссо, Жан-Жак (1712–1778), французский писатель, философ, композитор и ботаник, автор идеи системы прямой демократии.

Рюффен, Франсуа Амабль (1771–1811) — дивизионный генерал, в 1799–1800 годах начальник штаба Нея. В дальнейшем участвовал в наполеоновских войнах. Смертельно ранен в сражении при Чиклана-Барроза в 1811 году.

Савари, Анн Жан Мари Рене, герцог Ровиго (1774–1833) — дивизионный генерал, министр полиции; один из ближайших помощников Наполеона.

Сарразен, Жан (1770–1840) — бригадный генерал; в 1810 г. бежал в Англию; в период Ста дней находился в заключении; в годы Реставрации ультрароялист; в 1818 г. осуждён за двоеженство.

Себастиани де Ла Порта, Орас Франсуа Бастьен (1772–1852) — дивизионный генерал, граф Империи. В 1812 году командовал кавалерийской дивизией, затем корпусом; в дальнейшем маршал Франции.

Сегюр, Филипп Поль де (1780–1873) — граф, адъютант Наполеона, автор воспоминаний о Русской кампании 1812 г.

Сез, Раймонд де (1750–1828) — граф, известный французский адвокат, защищал Людовика XVI и Марию-Антуанетту перед судом Конвента, в эпоху Империи не служил, позднее пэр Франции, член Академии.

Семалле, Жан-Рене Пьер, граф де (1772–1863) — роялист, принимал активное участие в Реставрации династии Бурбонов. Автор мемуаров.

Сен-Шаман, Альфред Арман Роббер (1781–1848) — в конце 1808 года эскадронный командир. В дальнейшем барон Империи, в период Реставрации — генерал-майор.

Сенармон, Александр-Антуан Юро де — французский военачальник, командир артиллерии, дивизионный генерал и барон Империи с 1808 года.

Сент-Альдегонд, Шарль Камилл, граф де (1787–1853) — генерал-майор, в дальнейшем женился на вдове маршала Ожеро.

Сент-Эльм, Ида (настоящее имя — Мария Иоанна Эльзелина Ферсфельт) (1778–1845) — авантюристка голландского происхождения. Её мемуары, опубликованные в 1827 г., вызвали скандал. Умерла в нищете в богадельне.

Серу дю Фе, Жан Никола де (1742–1822) — в дальнейшем дивизионный генерал, барон Империи.

Серюрье, Жан Матье Фил ибер (1742–1819) — французский военачальник, граф Империи (с 1808), почётный маршал Империи (с 1804), пэр Франции (с 1814).

Сесваль, Клод Луи, маркиз де (1754–1825) — французский аристократ, известен спекулятивными сделками с недвижимостью в Париже.

Сийес, Эммануэль Жозеф (1748–1836) — французский политический и государственный деятель, священник, аббат, один из идеологов Великой Французской революции, Председатель Конвента (в 1795), Председатель Директории (в 1799), граф Империи (с 1808)

Снейдерс, Франс (1579–1657) — фламандский художник, мастер натюрмортов и анималистических композиций.

Спрангер, Бартоломеус (1546–1611) — придворный художник императора Рудольфа II. Известен также, как рисовальщик и гравёр.

Сталь, Анна-Луиза Жермена де, баронесса де Сталь-Голыитейн (1766–1817) — французская писательница

Станислав I Лещинский (1677–1766) — король польский и великий князь литовский (в 1704–1709 и в 1733–1734), герцог Лотарингии (1737–1766), тесть короля Франции Людовика XV.

Суам, Жозеф (1760–1837) — дивизионный генерал, граф Империи. В 1813 году командир 8-й пехотной дивизии 3-го корпуса Великой армии.

Сульт, Никола Жан де Дьё (1769–1851) — французский военачальник, маршал Империи (с 1804), герцог Далматский (с 1808), военный министр (1814–1815), премьер-министр Франции (1832–1834, 1839–1840 и 1840–1847), Главный маршал Франции (с 1847).

Сурбаран, Франсиско (1598 — ок. 1664) — испанский живописец Схалкен, ГодфридКорнелиус (1643–1706) — нидерландский художник, писал, в основном, жанровые сцены с использованием сложных световых эффектов.

Талейран-Перигор, Шарль Морис де (1754–1838) — князь Беневенский, князь де Талейран, епископ Отёнский (1788–1791), французский политик и дипломат, министр иностранных дел Франции (в 1797–1799, 1799–1807, 1814–1815 и в 1815), премьер-министр франции (в 1815).

Тарро, Жан Виктор (1767–1812) — дивизионный генерал; участвовал в боевых действиях на Рейне; смертельно ранен в Бородинском сражении.

Тауенцин, Богислав Фридрих Эмануэль, граф фон Виттенберг (1760–1824) — прусский генерал от инфантерии. В 1813 году командир 4-го корпуса прусской армии.

Тацит Публий Корнелий (ок. 56 — ок. 117 гг. н.э.) — римский историк.

Тилли, Жак Луи Франсуа (1749–1822) — дивизионный генерал, барон Империи, командовал кавалерией в различных армейских корпусах.

Тиндаль, Ральф Дундас (1773–1834) — в 1812 г. бригадный генерал, командир 3-го полка пеших гренадеров Императорской гвардии.

Томир, Пьер Филипп (1751–1843) — выдающийся французский скульптор-бронзовщик, видный представитель стиля ампир. Выполнял заказы императорского двора, высшей наполеоновской знати.

Туссен-Лувертюр, Франсуа Доминик (1743–1803) — руководитель освободительного движения на Гаити. В 1802 году оказал сопротивление французским войскам, пытавшимся восстановить на острове колониальное господство. Был арестован, вывезен во Францию и умер в заключении.

Тучков, Павел Алексеевич (также известен как Тучков 3-й, 1776–1858) — российский военный, в 1812 году генерал-майор, командир бригады 17-й пехотной дивизии 2-го пехотного корпуса, позже — действительный тайный советник.

Тьебо, Поль Шарль Франсуа Адриан Анри Дьедонне (1769–1846) — французский военный, дивизионный генерал, барон Империи, автор военных мемуаров.

Тьер, Луи Адольф (1797–1877) — французский государственный деятель, историк. Автор многотомного сочинения «История Консульства и Империи».

Тюренн, Анри де Ла Тур д'Овернь (1611–1675) — выдающийся полководец, генеральный маршал Франции

Тюрро де Гарамбувиль, Луи Мари (1756–1816) — дивизионный генерал в составе Самбро-Маасской армии. После жёсткого подавления восстания в Вандее был отстранён от занимаемой должности и некоторое время находился под арестом.

Уваров, Федор Петрович (1769–1824) — генерал-адъютант, в 1812 г. командир 1-го резервного кавалерийского корпуса.

Удино, Никола Шарль, граф (1767–1847) — французский военачальник, маршал Империи (с 1809), герцог Реджо (1810).

Уссэ, Анри (1848–1911) — французский историк, академик, автор ряда исследований о наполеоновских войнах, в т. ч. об истории кампании 1815 года.

Уэлсли, Артур, лорд Веллингтон (1769–1852) — британский полководец, фельдмаршал (с 1813), руководил войсками на Пиренейском полуострове в ходе боевых действий в 1808–1814 годах, командир англо-голландской группировки войск в битве при Ватерлоо в 1815.

Фарин дю Крё, Пьер Жозеф (1770–1833) — бригадный генерал, барон Империи. В 1815 году командир бригады 3-й дивизии резервной кавалерии.

Фезансак, Раймон (1784–1867) — барон Империи, в 1812 году адъютант маршала Бертье, с 11 сентября 1812 года полковник, командир4-го линейного пехотного полка. В дальнейшем бригадный генерал.

Фердинанд VII (1784–1833) — принц из династии Бурбонов, сын Карла IV, король Испании с 1808 года

Ферран, Антуан Франсуа Клод (1751–1825) — министр Людовика XVIII. Подготовил законопроект о возврате конфискованного в годы Революции имущества эмигрантов.

Филипп II, герцог Орлеанский (часто просто Регент) (1674–1723) — племянник Людовика XIV, регент французского королевства (1715–1723) при малолетнем короле Людовике XV

Филипп III (1578–1621) — испанский принц из династии Габсбургов, король Испании и король Португалии и Алгарве (под именем Филипп II) с 1598 года.

Фильёль, Аделаид-Мари-Эмиль, маркиза де Суза-Ботело (1761–1836) — писательница и мемуаристка.

Флао де ля Бийярдери, Огюст Шарль Жозеф (1785–1870) — французский военный, в дальнейшем граф Империи, дивизионный генерал.

Флери де Шабулон, Пьер Александр Эдуар (1779–1835) — в период Ста дней секретарь Наполеона; направлен с миссией к австрийскому императору. Автор мемуаров.

Фонтан, Жан Пьер Луи, маркиз де (1757–1821) — французский писатель и политический деятель; в эпоху Империи — граф, председатель Законодательного корпуса, глава Университета; в период Реставрации — умеренный роялист.

Франциск I (1494–1547) — принц из династии Валуа, король Франции с 1515 года.

Фредро, Александр (1793–1876) — польский офицер, участник наполеоновских войн (служил в штабе маршала Бертье), известен как драматург и мемуарист.

Фрейтаг, Жан Даниэль(1765–1832) — в 1812 году полковник, командир 129-го линейного пехотного полка. Вдальнейшем генерал-майор. Автор мемуаров.

Фриан, Луи (1758–1829) — дивизионный генерал, граф Империи. В 1812 году командир 2-й пехотной дивизии 1-го корпуса Великой армии.

Фридрих II Великий («Старый Фриц», 1712–1786) — прусский принц из династии Гогенцоллернов, король Пруссии с 1740, прославленный военачальник.

Фридрих Вильгельм III (1770–1840) — прусский принц из династии Гогенцоллернов, король Пруссии (с 1797).

Фридрих Вильгельм Генрих Август, принц Прусский (1779–1843) — генерал от инфантерии, двоюродный брат короля Пруссии Фридриха Вильгельма III.

Фридрих Вильгельм Карл, князь Вюртембергский (1781–1864) — генерал-лейтенант, в 1812 году командующий вюртембергским контингентом в составе Великой армии. В 1814–1815 годах командовал корпусом в составе войскантинаполеоновской коалиции. С 1816 года король Вюртемберга Вильгельм I.

Фуа, Максимильен Себастьен (1775–1825) — бригадный, затем дивизионный генерал, барон Империи, командовал дивизией в Португальской армии маршала Массена.

Фукье деТенвиль, Антуан Кантен (прозванный Фукье-Тенвиль) (1747–1795) — в период якобинской диктатуры общественный обвинитель Революционного трибунала.

Фурнье-Сарловез, Франсуа Луи (1773–1827) — бригадный генерал, командир драгунской бригады. В дальнейшем граф Империи, командир кавалерийской дивизии.

Фуше, Жозеф, герцог Отрантский (1759–1820) — французский государственный деятель, в 1804–1810 годах министр полиции. В 1815 году сыграл важную роль в возвращении Бурбонов на трон Франции.

Хондекутер, Мельхиор де (1636–1695) — голландский художник, один из ведущих представителей анималистического жанра.

Хюгель, Эрнст Ойген, барон фон (1774–1849) — вюртембергский генерал, в 1812 году командир первой бригады 25-й пехотной дивизии. В 1815 году офицер генерального штаба лорда Веллингтона, позднее военный министр Вюртемберга.

Цитен, Ганс Эрнст Карл, граф фон (1770–1848) — прусский военачальник. В 1815 году командир 1-го корпуса прусской армии. С 1839 года генерал-фельдмаршал.

Чичагов, Павел Васильевич (1767–1849) — русский адмирал, морской министр Российской империи с 1802 по 1809 годы (официально по 1811 год), в 1812 году командовал Дунайской армией.

Шамбор, Генрих Карл Фердинанд д'Артуа, граф де (1820–1883) — внучатый племянник короля Людовика XVIII. После свержения во Франции династии Бурбонов (1830) жил в эмиграции; был признан легитимистами в качестве короля Генриха V.

Шарбоннель, Жозеф Клод (1775–1846) — в 1811 году бригадный генерал, начальник артиллерии 6-го корпуса маршала Нея. В дальнейшем дивизионный генерал, граф Империи.

Шатобриан, Франсуа Рене, виконт де (1768–1848) — французский писатель, дипломат и политический деятель, сторонник конституционной монархии. Известен философско-публицистическими сочинениями

Шварценберг, Карл Филипп цу, ландграф Клепгау, граф Зульц (1771–1820) — австрийский генерал-фельдмаршал. В 1813–1814 годах командующий Богемской армией и главнокомандующий вооружёнными силами 6-й антифранцузской коалиции.

Шелер, Иоганн Георг, граф фон (1770–1826) — генерал-лейтенант, в 1812 году командующий вюртембергскими войсками в составе корпуса Нея.

Шуазель-Стенвиль, Клод Антуан Габриэль, герцог де (1760–1838) — роялист, в 1795 году приговорён к смертной казни, бежал. В эпоху Реставрации пэр Франции.

Шуазель, Этьен Франсуа, герцог де (1719–1785) — государственный деятель Франции, министр иностранных дел Людовика XV.

Эбер, Жак Рене (1757–1794) — деятель Великой французской революции, один из лидеров левых якобинцев, обвинён в подготовке мятежа и казнён вместе с группой своих сторонников.

Эйме, Пьер (1776–1842) — полковник, шевалье Империи. С 1812 года адъютант маршала Нея, в дальнейшем генерал-лейтенант.

Экзельман, Реми Жозеф Исидор (1775–1852) — дивизионный генерал, граф Империи. В 1815 году командир 2-го кавалерийского корпуса. С 1851 года маршал Франции.

Экхоут, Гербранд Яне ван ден (1621–1674) — нидерландский живописец и гравёр, ученик Рембрандта. В основном писал портреты, исторические и библейские сцены.

Эспань, ЖанЛуи (1769–1809) — дивизионный генерал, граф Империи, командовал кавалерийскими соединениями. Смертельно ранен в сражении при Эсслинге.

Юло д'Озере, Александрии Луиз Эжени — креолка из окружения Жозефины Бонапарт, в дальнейшем супруга генерала Моро.

ИЛЛЮСТРАЦИИ

1. Маршал Мишель Ней, герцог Эльхингенский, князь Москворецкий. Франсуа Жерар, ок. 1805.

2. Дети маршала Нея. Мари Элеонор Годфруа, 1810.

3. Портрет Эгле Огийе работы неизвестного художника. XIX век.

4. Ульмская кампания: французское окружение, 26 сентября — 9 октября 1805 года.

Департамент истории Военной академии США. http://www.dean.usma.edu/history/

5. Памятник маршалу Нею в Париже работы Франсуа Рюда, 1853 год.

Изображение скопировано из Википедии и распространяется по лицензиям Creative Commons Attribution-Share Alike 3.0 Unported и GNU Free Documentation License версии 1.2 или более поздней. Автор: Mbzt (http://commons.wikimedia.Org/wiki/User:Mbzt)

6. Битва под Эльхингеном: состояние на 12:00,14 октября 1805 года.

Департамент истории Военной академии США. http://www.dean.usma.edu/history/.

7. Эльхингенское аббатство, современный вид. На переднем плане поле сражения при Эльхингене в 1805 году. Эффи Швейцер, 2006.

8. Битва под Йеной и Ауэрштедтом, 10–14 октября 1806 года.

Департамент истории Военной академии США. http://www.dean.usma.edu/history/

9. Маршал Ней и Наполеон с войсками во время российской кампании. Ян Хельминский, 1902.

10. Битва при Бородино: расположение войск утром 7 сентября 1812.

«Atlasto Alison's History of Europe», Alex Keith Johnston, 1850, с изменениями. Автор: Vissarion (http://commons.wikimedia.org/wiki/user:Vissarion)

11. Битва на Москве-реке (фрагмент): Ней на коне во главе атаки. Гравюра Франца Николауса Кёнига с картины Жана Шарля Ланглуа, XIX век.

12. Мишель Ней, лейтенант 4-ого гусарского полка, 1792 год. (1769–1815). Адольф Брюн, 1834. Портрет заказан Луи-Филиппом для Исторического музея в Версале.

13. Замок Бессонье в департаменте Лот, место ареста маршала Нея. Автор: Dr. Brains (https:// commons.wikimedia.org/wiki/User:Dr_Brains)

14. Маршал Ней поддерживает арьергард во время отступления из Москвы. Адольф Ивон, XIX век.

15. Битва на Березине. Карта скопирована с Википедии с изменениями.

Оригинальный рисунок распространяется по лицензии Creative Commons Attribution-Share Alike 3.0 Unported. Автор: Augusta_89 (http://commons.wikimedia.org/wiki/User:Augusta_89)

16. Имена маршалов Наполеона на Триумфальной арке в Париже.

Изображение скопировано из Википедии и распространяется по лицензиям Creative Commons Attribution-Share Alike 2.0 France и CeCILL (CEA CNRS INRIA Logiciel Libre). Автор: Rama

17. Карта-схема Бельгийской кампании Наполеона, июнь 1815 года. Битва при Ватерлоо.

Автор: Александр Качалов (https://ru.wikipedia.org/wiki/yчacтник:Alexander_Kachalov)

18. Могила маршала Нея на кладбище Пер-Лашез; надгробие работы Франсуа Рюда.

Изображение скопировано из Википедии и распространяется по лицензиям Creative Commons Attribution-Share Alike 3.0 Unported и GNU Free Documentation License версии 1.2 или более поздней. Автор: Aroche (http://commons.wikimedia.org/wiki/user:Aroche)

* * *

При оформлении суперобложки использована картина Шарля Мейнье «Маршал Мишель Ней», 1804 г. Портрет автора с интернет-ресурса http://www.babelio.com/auteur/Eric-Perrin/27751/photos

* * *

Примечания

1

Традиционно французские короли короновались в соборе Реймса. — Примеч. науч. ред.

2

Имеются в виду сторонники якобинцев. — Примеч. науч. ред.

3

Рошешуар утверждает, что лично слышал эту фразу из уст маршала.

4

Песня жителей Меца, популярная в XVIII веке.

5

Один из полевых лагерей французской армии, готовившейся в 1803-1805 годах к высадке в Англии. — Примеч. науч. ред.

6

Мёллендорф, Вихард Иоахим Генрих фон (1724-1816) — прусский генерал-фельдмаршал; состоял при Фридрихе Великом. Участник войн против революционной наполеоновской Франции; в 1806 году ранен и взят в плен в сражении при Ауэрштедте. — Примеч. науч. ред.

7

Одноклассникам Наполеона казалось странным совсем не французское имя маленького корсиканца, и они переделали его в созвучное La Paille au nez («Ла пайль о не») — «солома в носу». — Примеч. науч. ред.

8

Многие историки, среди которых и Жорж Сие, считают, что Ней поступил на военную службу в феврале 1787 года. Ошибка основана на апокрифических «Воспоминаниях…» маршала, где без объяснений приводится эта дата (Ney M. Op. cit. T. I. P. 6), в то время как в других документах маршала мы находим другие неоспоримые данные (A.N. 137 АР/1,105-169).

9

Законодательное собрание — высший орган представительной власти во Франции в 1791-1792 годах — Примеч. науч. ред.

10

То есть Австрийскому императору. — Примеч. науч. ред.

11

Дюмурье, Шарль Франсуа (1739-1823) — французский генерал; одержал ряд побед над австро-прусскими войсками. В1793 году перешёл на сторону противника. — Примеч. науч. ред.

12

Аджюдан — унтер-офицер, выполняющий функции помощника при штабе. — Примеч. науч. ред.

13

Иногда даётся более брутальный перевод: «красномордый». — Примеч. науч. ред.

14

Пьер Жирардон (1766-1804). В соответствии с традицией ему хочется называть Нея бригадиром (солдатское звание в кавалерии, соответствующее капралу в пехоте. — Примеч. науч. ред.) эскадрона, но даты не соответствуют. Жирардон и Ней знакомы с 1792 года; они оба служили в 5-м гусарском полку, в один и тот же месяц их назначили адъютантами Ламарша. В опубликованной в 1898 году корреспонденции Жирардона содержатся неизвестные детали первого периода военной службы Нея.

15

Тяжёлые потери упоминаются в «Дневнике…» капитана Франсуа, (François. Journal [S!.,] 1984. T. 1. P. 21). По данным же Жирардона, гусары потеряли только около двадцати человек.

16

Автор ошибается. На сторону противника перешёл Саксонский гусарский полк (Hussards de Saxe), он же 4-й. Полк гусар Бершени, он же 1-й гусарский полк, несмотря на массовое дезертирство, остался в составе французской армии и даже неоднократно отличился в боях, например, в битве при Эйлау в 1807 году. — Примеч. науч. ред.

17

Пажоль, Пьер Клод (1772-1844) — дивизионный генерал, граф Империи. В 1794 году капитан, адъютант генерала Клебера. — Примеч. науч. ред.

18

Клебер, Жан Батист (1753-1800) — дивизионный генерал Самбро-Маасской армии летом 1794 года. — Примеч. науч. ред.

19

Рур (Roer) — правый приток Мааса. Не путать с рекой Рур (Ruhr), правым притоком Рейна. — Примеч. науч. ред.

20

То есть ранее это был Саар короля Людовика, а теперь стал Свободный Саар. — Примеч. науч. ред.

21

Кружевными войнами назывались войны в Европе времён XVII — начала XVIII веков. Название возникло от того, что высшие офицеры в эту эпоху носили кружевные воротники и манжеты, а также оттого, что целью войн часто был контроль над текстильным производством. — Примеч. науч. ред.

22

Прозвище супруги Лефевра. — Примеч. науч. ред.

23

Тюрро де Гарамбувиль,Луи Мари (1756-1816) — дивизионный генерал в составе Самбро-Маасской армии. После жёсткого подавления восстания в Вандее был отстранён от занимаемой должности и даже некоторое время находился под арестом. Возможно, что именно проякобинские настроения генерала делали его подозрительным в глазах властей и давали основания Нею делать подобные заявления. — Примеч. науч. ред.

24

Пассенж, Эсташ Юбер (1773-1854) в 1798-1805 годах адъютант Нея, с 1815 года генерал-майор. — Примеч. науч. ред.

25

Барагэ д'Илье, Луи (1764-1813) дивизионный генерал, в описываемый период начальник штаба Рейнской армии, в дальнейшем граф Империи, генерал-полковник драгун. — Примеч. науч. ред.

26

Оба этих ранения Ней получил в боях под Мангеймом в ноябре 1799 года. К тому времени он уже имел три другие раны. — Примеч. науч. ред.

27

В этот день отмечалась 5-я годовщина взятия королевского дворца Тюильри революционными парижанами. — Примеч. науч. ред.

28

Церера — дочь Сатурна, богиня земледелия, символ чревоугодия — Примеч. науч. ред.

29

Ney — Neu по звучанию (по-французски) похоже на «нос к носу». — Примеч. пер.

30

Сент-Эльм, Ида (настоящее имя — Мария Иоанна Эльзелина Ферсфельт) (1778-1845) — авантюристка голландского происхождения. Её мемуары, опубликованные в 1827 г., вызвали скандал. Умерла в нищете в богадельне. — Примеч. науч. ред.

31

Без всякого стеснения Ида Сент-Эльм рассказывает о своих любовных связях — в том числе и об отношениях с Неем — в мемуарах (восемь томов, более 4500 страниц), вызвавших скандал в порядочном обществе при Реставрации. По мнению Октава Левавассёра, всё, что там сказано о Нее, является чистым вымыслом. Жан Тюлар считает мемуары апокрифическими, но Наполеон Ней, внук маршала, написавший предисловие при переиздании мемуаров в 1895 году, признаёт их подлинность: «Рукописи, которыми мы располагаем, написаны её рукой и соответствуют напечатанному тексту».

32

В 1815 г. именно в этом городке Ней принял решение о переходе на сторону Наполеона. — Примеч. науч. ред.

33

Даву, Эме (урождённая Леклерк), (1782-1868) — сестра генерала Леклерка. Женившись на ней, генерал Даву вошёл в окружение Бонапарта. — Примеч. науч. ред.

34

Генерал Леклерк был первым мужем сестры Наполеона Полины Бонапарт. — Примеч. науч. ред.

35

Юло д'Озере, Александрии Луиз Эжени — креолка из окружения Жозефины Бонапарт, в дальнейшем супруга генерала Моро. — Примеч. науч. ред.

36

Современный остров Гаити. — Примеч. науч. ред.

37

Туссен-Лувертюр, Франсуа Доминик (1743-1803) — руководитель освободительного движения на Гаити. В1802 году оказал сопротивление французским войскам, пытавшимся восстановить на острове колониальное господство. Был арестован, вывезен во Францию и умер в заключении. — Примеч. науч. ред.

38

Так в то время называлась Швейцария. — Примеч. перевод.

39

Жомини, Антуан Анри (1779-1869) — бригадный генерал, с 1804 года адъютант Нея, в дальнейшем — начальник его штаба. В 1813 году перешёл на службу в русскую армию. Автор ряда военно-теоретических сочинений. — Примеч. науч. ред.

40

Ошибка автора. На самом деле на жезлах, пожалованных маршалам, были изображены золотые орлы. — Примеч. науч. ред.

41

Именно отсюда в1803 году Наполеон намечал осуществить высадку в Англию. — Примеч. перевод.

42

В своих «Тетрадях», изданных в 1951 году, полковник Жирар утверждает, что присутствовал при том, как Наполеон отдал Нею приказ атаковать с Кольбером, не дожидаясь подхода всех войск (Girard É.-F. Les cahiers du colonel Girard, 1766-1846. Paris: Pion, 1951. P101). Это представляется неправдоподобным. — Прим. авт.

43

Куанье, Жан Рош (1776-1865) — солдат, затем офицер наполеоновской армии, автор мемуаров об эпохе Империи. — Примеч. науч. ред.

44

Фридрих Вильгельм III (1770-1840) — король Пруссии с 1797 года — Примеч. науч. ред.

45

Понтекорво — небольшой городок в Италии (в Кампании). Бернадоту был присвоен титул князя Понтекорво. — Примеч. перев.

46

Речь идёт о населённом пункте Хайлигенбайль (ныне Мамоново, Калиниградская область). — Примеч. науч. ред.

47

Опу ошибается, когда пишет в своих мемуарах, что 6-й корпус вышел на равнину Эйлау в 4 часа (Hautpoul A.-H, d’. Mémoires du général marquis Alphonse d'Hautpoul, pair de France, 1789-1865. Paris: Perrin, 1906. P. 19)

48

Рави, Жан Доминик (1784-?) — в 1807 году рядовой 32-го полка линейной пехоты в составе дивизии генерала Дюпона. — Примеч. науч. ред.

49

Ходили слухи, что именно Шарль де Флао был настоящим отцом сына королевы Гортензии — будущего Наполеона III. — Примеч. науч. ред.

50

Описание лота № 221 аукциона Кристис, Нью-Йорк, 19 мая 1988

51

Кольберы имели графский титул при Старом порядке, а при Империи не поднялись выше баронов. — Примеч. науч. ред.

52

Миоллис, Секстиус Александр Франсуа де (1759-1828) — дивизионный генерал, граф Империи. В 1808 году по приказу Наполеона оккупировал Рим, лишив папу Пия VII светской власти. — Примеч. науч. ред.

53

Из коллекции старинных часов Брегет.

54

Комод и один из секретеров были проданы в Монако на торгах Сотбис 4 марта 1989 года, лот №222.

55

Речь идёт о прославленном семействе французских резчиков по дереву. Наиболее известны Жорж Жакоб (1739-1814), его сын Жорж Жакоб II (1768-1803) и Франсуа Оноре (1770-1841). Выбор нельзя назвать неудачным, потому что в 1816 году часть обстановки Нея была приобретена сэром Чарли Стюартом, будущим лордом Стюартом Родезийским, в то время послом Англии во Франции. Небольшая часть этих приобретений недавно была передана лондонскому музею Виктории и Альберта. — Примеч. науч. ред.

56

Частично коллекция Нея была анонимно выставлена на продажу 6 апреля 1818 года, за несколько недель до продажи картин, принадлежавших Жюно. — Примеч. науч. ред.

57

Посмертная перепись имущества Нея неполна. Среди неупомянутых предметов, о существовании которых достоверно известно, называют часы с колонной из севрского фарфора (сейчас находятся в Nelson-Atkins Museum of Art, Канзас-сити, штат Миссури). Это подарок, сделанный Наполеоном супруге маршала 1 января 1814 года. Не упомянуты также очень ценные часы «Брегет» № 2121, приобретённые маршалом в 1813 году. Возможно, во время инвентаризации супруга маршала убрала некоторые ценные предметы, чтобы избежать их возможного изъятия по просьбе кредиторов.

58

Некоторые историки, ознакомившиеся с инвентарным списком мебели в особняке Нея, составленным в 1820 году, который охватывает, в действительности, только первый этаж (A.N. 137 АР/18210), делают поспешный вывод о том, что у маршала не было библиотеки и что культура в его жизни не играла существенной роли (La rue de Lille: Hôtel de Saïm. Paris: Délégation à l'action artistique de la ville de Paris: Musée de la Légion d'honneur: Société d'histoire et d'archéologie du Vile arrondissement, 1983).

59

Бомарше, Пьер Огюстен Карон (1732-1799) — французский драматург, публицист и издатель. После смерти Вольтера, Бомарше решил издать его полное собрание сочинений. Собрание было опубликовано между 1783 и 1790 годами. Несмотря на то, что оно было провалом в финансовом смысле, принеся Бомарше более миллиона франков убытка, собрание имеет историческое значение, так как позволило сохранить для потомков многие работы Вольтера, которые иначе были бы утрачены. — Примеч. науч. ред.

60

Том Джонс — персонаж романа английского писателя Генри Филдинга (1707-1754) «История Тома Джонса, найдёныша». — Примеч. науч. ред.

61

Рейхардт, Иоганн Фридрих (1752-1814) — немецкий композитор. В 1808 г. придворный капельмейстер короля Вестфалии Жерома Бонапарта. — Примеч. науч. ред.

62

Опера Моцарта. — Примеч. науч. ред.

63

Старшую дочь Макдональда звали Анна (1792-1870), но в семье её называли на английский манер Нэнси. — Примеч. науч. ред.

64

Вероятно, Жозеф Бонапарт упоминает в одном ряду с именами прославленных маршалов и начальника своего эскорта, генерала К. А. Мерлена, так как именно именно он овладел городом Бильбао. — Примеч. науч. ред.

65

На самом деле это был 31-й легкий пехотный полк. — Примеч. науч. ред.

66

Обычно считается, что генерал Кольбер был убит близ деревни Какабелос. — Примеч. науч. ред.

67

Возможно, ошибка. Эвакуацию англичан из Ла-Коруньи осуществляли корабли адмирала сэра Сэмюэла Худа (1762-1814), а генерал-лейтенант Джон Хоуп (1765-1823) возглавил британские войска после гибели Джона Мура в 1809 году. — Примеч. науч. ред.

68

Оценка может быть преувеличена.

69

Сульт утверждает, что соблюдал соглашение, заключённое в Луго, но его отношение чувствуется в попытках оправдаться и в спешке, с которой он покинул Галисию. Сен-Шаман в своих «Мемуарах» подтверждает это. (Saint-Chamans A.-A.-R., de. Op. cit. P. 151)

70

Правильно 24 июля. — Примеч. науч. ред.

71

Сражение 24 июля 1810 года, до невозможности искажённое в «Нее» Бонналя (Bonnal H. Op. cit. Т. III. P. 359) может быть восстановлено лишь на основе документов, хранящихся в Венсене под шифром С^7 20.

72

Автор ошибается. В 1806 году вюртембержцы были союзниками Наполеона. — Примеч. науч. ред.

73

Иллирийцами в XVIII — XIX веках называли себя православные славяне Венгрии, в основном хорваты, отказавшиеся принять церковные унии в XVII и начале XVIII века. — Примеч. науч. ред.

74

В указанный период К. Ж. А. Легран (1762-1815) командовал 6-й пехотной дивизией в составе 2-го корпуса Великой армии. По-видимому, передовые части Нея оказались в его зоне ответственности. — Примеч. науч. ред.

75

Бой при Иньково, другое название — бой при Молевом болоте (8 августа 1812 г.). — Примеч. науч. ред.

76

Дарю в 1812 году состоял при особе императора Наполеона. Временно исполнял обязанности генерал-интенданта Великой армии. — Примеч. науч. ред.

77

Генерал Жюно был ранен в лицо при Рио-Майор во время Испанской кампании. Из-за ранения у него развилась психическая болезнь, сопровождавшаяся приступами сильной головной боли и помешательства. В 1813 году, во время одного из таких приступов, Жюно покончил с собой. — Примеч. науч. ред.

78

Коннетабль — высшая военная государственная должность в средневековой Франции, упразднённая в 1627 году по настоянию кардинала Ришелье. Наполеон, став императором, восстановил эту должность. Он возвёл своего брата Людовика в государственные коннетабли, а Бертье — в вице-коннетабли. После Реставрации должность была снова упразднена. — Примеч. науч. ред.

79

Официальные данные о составе 3-го корпуса по состоянию на 10 октября 1812 года. A.V. С526, inédit.

80

Речь идёт о бригаде генерала Ж. П. Ожеро (брата маршала). — Примеч. науч. ред.

81

Офицеры 3-го корпуса Фезансак и Пелльпор в своих «Мемуарах» ничего не говорят о роли дивизии Рикара под Красным. Их свидетельства должны быть дополнены сведениями, сообщаемыми Пеле и майором Лопесом.

82

Дивизия генерала Рикара входила в состав 1-го корпуса Даву, а полки Пелльпора (18-й) и Фезансака (4-й) в состав 3-го корпуса Нея. — Примеч. науч. ред.

83

Мемуары Пеле не признаются некоторыми биографами Нея, они опубликованы фрагментарно в Carnet de la Sabretache в 1906. Капитан Франсуа в своём «Дневнике» подтверждает слова Пеле.

84

Второго сына Нея звали Мишель-Луи Феликс, но в семье его называли Алоиз. — Примеч. науч. ред.

85

В 1814 году во дворце Фонтенбло Наполеон подписал акт отречения, вследствие того что маршалы фактически отказались исполнять его приказы. — Примеч. науч. ред.

86

Торговый квартал в Милане. — Примеч. пер.

87

Подпевала Левавассёр, не заслуживающий доверия, прямо говорит: «Он ничего не скрывал». (Levavasseur O.-R.-L Op.cit. P. 323.)

88

Входившая в корпус маршала Удино 29-я пехотная дивизия под командованием генерала Клеменса Венцеля Карла Йозефа, барона фон Раглович фом унд цум Розенхоф (1766-1836) состояла не из саксонских, а из баварских частей.

89

В последнее десятилетие царствования Людовика XV Франция не вела войн и его маршалы превратились в декоративные фигуры — Примеч. науч. ред.

90

Имеется в виду Наполеон II (1811-1832), сын Наполеона I и Марии-Луизы, при рождении провозглашённый королём Римским. В 1814 году ему было 3 года, и он, конечно же, не стал бы воевать и не погнал бы на войну своих маршалов. — Примеч. науч. ред.

91

Так, по имени молодой императрицы, с иронией называли вчерашних школьников — призывников 1814 года. — Примеч. науч. ред.

92

Эта пухлая связка полученных Неем писем, часто игнорируемых военными историками, позволяет день за днём проследить за всеми инструкциями Императора. При этом ни одного упрёка в адрес маршала не обнаружено.

93

Имеется в виду живописное полотно художника Эрнеста Месонье (1815-1891) «Французская кампания 1814 года». — Примеч. науч. ред.

94

Белый цвет — цвет династии Бурбонов. — Примеч. пер.

95

Месье (Monsieur) — официальный титул графа д'Артуа, будущего короля Карла X (1757-1836). — Примеч. науч. ред.

96

Белое знамя с золотыми лилиями — официальный символ королевской Франции. — Примеч. науч. ред.

97

Domine salvum fac Regem — «Господи, храни короля» (лат.). — Примеч. науч. ред.

98

Командные должности в этом элитном подразделении занимали старшие офицеры и даже генералы. — Примеч. науч. ред.

99

В период якобинской диктатуры будущая герцогиня Ангулемская находилась в заключении в парижской тюрьме Тампль. — Примеч. науч. ред.

100

Вероятно, имеется в виду Шарль Артюр Тристан Лангедок де Ноайль, 6-й князь де Пуа, 3-й герцог де Муши (1771 -1834). — Примеч. науч. ред.

101

Шуаны — активные контрреволюционеры, действовавшие на северо-западе Франции в 1792-1802 годах. — Примеч. пер.

102

Название политического собрания, восходящего ко временам правления Каролингов, т. е. к VIII — IX векам. 1 июня 1815 года на Марсовом поле в Париже в присутствии высших должностных лиц, войск и национальной гвардии Наполеон огласил так называемый Дополнительный акт (своего рода конституцию), присягнул ему и роздал полкам знамёна с орлами. — Примеч. науч. ред.

103

Т. е. во Французскую Гвиану в Южной Америке. — Примеч. науч. ред.

104

Причастие от «родиться» (né) и фамилия маршала (Ney) на слух неотличимы. — Примеч. пер.

105

Гадес (в другом написании Аид) — древнегреческий бог, властитель подземного царства мёртвых. — Примеч. пер.

106

Название городка Катр-Бра (Quatre bras) буквально означает «четыре руки». — Примеч. науч. ред.

107

7-я пехотная дивизия генерала Жирара понесла в сражении при Линьи настолько тяжелые потери, что фактически утратила боеспособность. Наполеон был вынужден оставить её в районе Сент-Амана. — Примеч. науч. ред.

108

Это северо-западнее Линьи, то есть, практически в тылу у пруссаков. — Примеч. науч. ред.

109

Батавия — другое название Нидерландского королевства. В состав армии Веллингтона входили как британские, так и голландские войска. — Примеч. науч. ред.

110

Свидетельства капитана Альфе Бурдона де Ватри, адъютанта Жерома Бонапарта.

111

Трофей, захваченный в бою при Катр-Бра. — Примеч. науч. ред.

112

Сказавшись больным, он не принял участия в кампании 1815 года. — Примеч. науч. ред.

113

Известно несколько вариантов этой речи, в частности, тот, что опубликован в Moniteur, где приводится отчёт о данном заседании, к сожалению, неполный. Представляется, что рассказ Вильмена ближе к истине (Villemain A.-F. Souvenirs contemporains d'histoire et de littérature: In 21. Paris: Didier, 1853-1855. T. II. P. 308-312).

114

20 марта — день возвращения Наполеона к власти. В этот день, после отъезда короля Людовика XVIII из Парижа, группа лиц из числа высших офицеров установила контроль над дворцом Тюильри и организовала торжественную встречу Наполеона. — Примеч. науч. ред.

115

«Мученики» — сочинение Шатобриана, посвященное раннему периоду истории христианства. — Примеч. науч. ред.

116

Вязальщицы — в период якобинского террора женщины из простонародья, излюбленным развлечением которых были публичные казни. Расположившись у гильотины в ожидании приведения приговоров в исполнение, они коротали время за вязанием на спицах. В данном случае «великосветские вязальщицы» — аристократки, сторонницы Белого террора. — Примеч. науч. ред.

117

Бурмон перешёл к пруссакам 15 июня 1815 года, то есть накануне сражения при Линьи. — Примеч. науч. ред.

118

Речь идёт о звезде ордена Почётного легиона имперского образца (с изображением орла). Бурбоны заменили орла портретом короля Генриха IV. — Примеч. науч. ред.

119

Речь идет о Людовике XVI, которого после ареста разлучили с семьей — Примеч. науч. ред.

120

Маршал Груши эмигрировал в США, откуда вернулся в 1821 г. после амнистии. — Примеч. науч. ред.

121

Получается, что французский суд просто не имеет права судить его. — Примеч. науч. ред.

122

Огненная палата — название нескольких чрезвычайных судов при Старом режиме во Франции, занимавшихся делами еретиков и государственных преступников. Название произошло оттого, что многие осуждённые Огненной палатой приговаривались к сожжению. — Примеч. науч. ред.

123

Вероятно, имеется в виду Матье Жан Фелисите де Монморанси-Лаваль (1760-1826) — в 1814 году адъютант графа д'Артуа, в 1815 году член Палаты пэров. В 1821-1822 годах министр иностранных дел Франции. — Примеч. науч. ред.

124

Марк Курций — античный герой, отдавший свою жизнь силам ада, чтобы спасти отечество. — Примеч. пер.

Ссылки

1

Archives nationales (A. N.). F7 6683. Р177-178; Rochechouart L.-V.-L, de. Souvenirs sur la Révolution, l'Empire et la Restauration. Paris: Pion, 1933. P. 471-482.

2

Montcalm S. Ch. Mon journal. Paris: B. Grasset, 1935. P. 89-90.

3

Maillé В. J., duchesse de, Souvenirs des deux Restaurations. Paris: Perrin, 1984. P. 47.

4

Coulmann, J. J. Réminiscences in 3 vols. Paris: M. Levy Frères 1862-1869 Vol. 1.1862. P. 92.

5

Письмо Талейрана к герцогине Курляндской от 7 декабря 1815 г.

6

Lamartine A. de. Histoire de la Restauration: In 8 vols. Paris: V. Lecou, 1851-1852.

7

Descotes M. Victor Hugo et Waterloo. Paris: Minard, 1984. P.7.

8

«Отверженные», часть II «Козетта», глава XII «Гвардия». Цит. по: Гюго В. Собрание сочинений: В 10 т. Издательство «Правда». М., 1972.

9

Rémy A. Mensonges révolutionnaires. Paris: L'auteur, 1854. P. 194.

10

Blanc L Révolution française: Histoire de dix ans, 1830-1840. Paris: Pagnerre, 1841-1844.

11

Rochechouart L-V.-L, de. Op. cit. P. 478.

12

Lavalette A.-M. Ch., de. Mémoires et Souvenirs. Paris: Société Parisienne d'Édition, 1905. P. 381.

13

Valynseelle, J. Les maréchaux du premier empire, leur famille et leur descendance. Paris, 1957. P. 177-185.

14

A.N. 137. АР/1,1.

15

Roguet F. Mémoires militaires du lieutenant général comte Roguet: In4t. Paris: 1862-1865. T. III. P. 38.

16

A.G.XB 276. Carton de la 55e demi-brigade, inédit.

17

Neuilly A. A. Ch., de. Correspondance et Souvenirs. Paris: C. Douniol, 1865. P. 279.

18

Бигарре упоминает этого персонажа в своих мемуарах (Bigarré A. Mémoires du général Bigarré. Paris: E. Kolb, 1893. P.77)

19

Harlé É. Livre de famille, famille de ma mère: In 31. Bordeaux: Imp. Wetterwald Frères, 1916-1919. T. II. P. 213.

20

Ney M. Mémoires du Maréchal Ney (apocryphes): In 21. Paris: Fournier, 1833. T. I. P. 1-2.

21

Montbel G., de. Souvenirs. Paris: Pion, 1913. P. 69.

22

Roguet F. Op. cit.T. III. P. 39-40.

23

Dellard J.-P. Mémoires militaires du général bon Dellard sur les guerres de la Republique et de l'Empire. Paris: Librairie illustrée, 1892. P. VII.

24

Boulart J-F. Mémoires du général d'artillerie baron Boulart. Paris: Tallandier, 1992. P. 4.

25

Ney M. Op.cit. T.1. P.7-8.

26

Harlé É. Op. cit. P. 213-214.

27

Levavasseur O. R. L Souvenirs militaires d'Octave Levavasseur: officer d'artillerie, aide de camp du Maréchal Ney (1802-1815). Paris: Plon-Nourrit, 1914. P. 321.

28

Fredro A. Sans queue ni tête. Montricher: Noir sur Blanc, 1992. P. 209.

29

Le Courrier extraordinaire ou le premier arrivé. 1792.22 avril.

30

A.N. 137. АР/1,111.

31

Louis-Philippe. Mémoires: In 2 t. Paris: Pion, 1973-1974. Т.Н. Р.361.

32

Carnot L. Correspondance générale: In 3 T. Paris: Impr. Nationale, 1892-1897. T. II. P. 328.

33

Carnot L. Op. cit. T.III,P.12.

34

Sarrazin J. L'Art de la guerre, avec l'application de la théorie à la pratique. [SI.,] 1843. P. 333.

35

Встреча Нея и Клебера описана многими. О ней рассказывает в трёхтомной биографии своего отца сын Пьера Клода генерал Шарль Пьер Виктор Пажоль (Pajol Ch.-P.-V. Pajol, général en chef: In 31. Paris: Firmin-Didot, 1874. T. I. P. 85-86).

36

Chuquet A. Quarte généraux de la Révolution: Hoche & Desaix, Kléber & Marceaux. Lettres et notes inédites suivies d'annexés historiques et biographiques. Paris: Fontemoing et cie., 1911-1912. P. 202.

37

Caulaincourt A.-L.-A., de. Mémoires du général de Caulaincourt duc de Vicence, grand écuyer de l'Empereur: In 31. Paris: Pion, 1933. T. III. P. 451.

38

A.N. 137. AP/2,4*. P. 1,25 septembre 1799.

39

A.G.B140, 26 juin 1795.

40

Höjer T. T. Bernadotte: Maréchal de France. Paris: Pion., 1943. P. 33.

41

Hardy E. Le siège de Maëstricht: l'armée de Sambre-et-Meuse pendant la campagne d'automne de 1794. Paris: Dumaine, 1878. P. 73-76.

42

A.N. 137. АР/1,118,7 janvier 1795.

43

Ibid. 148, inédit.

44

A.N. 137. АР/5,421, septembre 1796, inédit.

45

A.N. 137. АР/1,1*. Р. 91.

46

A.N. 137. АР/1, Г, Р. 233-236, janvier 1798, inédit.

47

Bial J.-R Les Carnets du colonel Bial: Mémoires ou Souvenirs militaires de guerres de la Révolution et de l'Empire (1792-1814). Brive: Lachaise,1926. P. 106.

48

A.N. 137. АР/1, Г. P. 23-24, novembre 1796.

49

Gouvion Saint-CyrL, de. Mémoires sur les campagnes des armées du Rhin et de Rhin-et-Moselle, de 1792 jusqu'à la paix de Campo-Formio: In 41. Paris: Anselin, 1829. T. III. P. 148.

50

A.N. 137 AP/1,3*. P. 120-121.

51

A.N. 137 АР/1,2*. Р. 61, inédit.

52

A.N. 137 АР/2,6*. Р. 195, inédit.

53

Ségur Ph.-R Histoire et Mémoires: In 81. Paris: Firmin Didot frères, fils et cie, 1873.T. II. P. 98-99.

54

A.N. 137 АР/7, 325, 332, 535, 352.

55

A.N. 137 АР/1,3*. Р. 181.

56

A.N. 137 АР/2,6*. Р. 183, janvier 1801, inédit.

57

A.N. 137 АР/9,59, décembre 1800, inédit.

58

A.N. 137 AP/12,47, inédit.

59

Fezensac R.-A.-Ph. Souvenirs militaires de 1804 à 1814. Paris: J. Dumaine, 1870. P. 127,142,203.

60

A.N. 137 AP/7,620, avril 1800, inédit.

61

Ibid. 530, janvier 1800, inédit.

62

Reiset M.-A., de. Souvenirs du lieutenant général vicomte de Reiset: In 31. Paris: Calmann-Lévy, 1899-1902.T.III.P.80.

63

A.G.B'85, 22 avril 1797.

64

Höjer T.T. Op. cit., P.34.

65

A.N. 137 АР/1,2*. Р. 228, inédit.

66

A.N. 137 АР/1,3*. Р. 3, inédit.

67

Ibid. Р. 137.

68

A.N. 137 АР/1,3*. Р. 185, novembre 1799.

69

Philebert Ch. Le Général Lecourbe, d'après ses archives, sa correspondance et autres documents. Paris, 1895. P. 327.

70

A.N.137AP/9,139,219.

71

Ibid. 143, inédit.

72

A.N. 137 АР/1,3*. Р. 166, inédit.

73

Rousselin A. Vie de Lazare Hoche, général desarmées de la République: In 2t. Paris: Desene, S.d.T. I. P. 412.

74

A.N. 137 AP/5,221, inédit.

75

A.N. 137 АР/7,569.

76

Ibid. 540.

77

A.N. 137 АР/7,547.

78

Ibid. 501.

79

Picard Е, Bonaparte et Moreau. Paris: Plon-Nourrit et cie, 1905. P. 297-333; Decaen Ch. Mémoires et journaux: In 21. Paris: Plon-Nourrit et cie, 1911. T. II. P. 145.

80

A.G.B2 98,20 décembre 1800, inédit.

81

A.N. 137 АР/2,5*. Р. 134, inédit.

82

A.N. 137 АР/5,230.

83

Ibid. 230, inédit.

84

A.N. 137 АР/7,555, inédit.

85

A.N. 137 АР/8,385, inédit.

86

Saint-Elmel. Mémoires d'une Contemporaine ou, Souvenirs d'une femme sur les principaux personnages de la République, du Consulat, de l'Empire par Ida Saint-Elme (d.i. Elzelina van Aylde-Jonghe): In 81. Paris: E. Flammarion, 1895. P. 177.

87

Sabon J.-L Soldats suisses au service étranger. Mémoires de Petit-Louis. Genève: A. Jullien, 1910. P. 22-23.

88

LevavasseurO.-R.-L. Op. cit. P. 150.

89

Maillé В. J., duchesse de. Op. cit. P. 314-315.

90

A.N. 137 AP/21, dossier 7,9, inédit.

91

A.N. 137 АР/7,56, inédit.

92

Ibid. 299.

93

A.N. 137 АР/9, 219.

94

Harlé É. Op. cit.T.II.P.31.

95

Reine Hortense. Mémoires: In 31. Paris: Pion, 1927. T. I. P. 238

96

Ibid. Р. 122.

97

Сатрап J.-L.-H. Correspondance inédite avec la reine Hortense: In 21. Paris: A. Levavasseur, 1835. T. I. P. 197, 203, 207, 208.

98

О свадьбе Нея см.: Arjuzon, Harlé, Mauguin, Risch.

99

Dedem de Gelder A. В. G., van. Un général hollandais sous le premier Empire: mémoires du général bon de Dedem de Gelder, 1774-1825. Paris: Plon-Nourritetcie, 1900. P. 306.

100

A.N. 156AP/II, 3.

101

Avrillon M.-J.-R Mémoires de mademoiselle Avrillon. Paris: Mercure de France, 1969. P. 175.

102

A.N.156AP/IL3.

103

Rémusat С. É. J., de. Mémoires de mme. С. É. J de Rémusat: In 31. Paris: С Levy, 1880. T. II. P. 88.

104

Lafarelle A., de. Mémorial de campagne d'Antoine de Lafarelle, chef du génie au 6e corps de la Grande Armée. Paris: Berger-Levrault, 1902. P. 4.

105

A.N. 137 АР/2,9*. Р. 65-66, Ney à Talleyrand, 23.12.1802, inédit.

106

A.N. 137 АР/3,11*. Р. 121-123, inédit.

107

Ibid. P. 176-177, inédit.

108

Ney M. Op. cit. ,T.I. P.454.

109

Bonnal H. La vie militaire du maréchal Ney, duc d'Elchingen, prince de la Moskowa: In 31. Paris: R. Chapelot et cie, 1910.T. I P. 396.

110

A.N. 137 АР/3,11*. Р. 135, inédit.

111

Damas R., de. Mémoires du comte Roger de Damas: In 21. Paris: Plon-Nourrit et cie, 1912-1914. T. II. P. 262-263.

112

Jomini A.-H. Précis de l'art de la guerre, ou Nouveau tableau analytique des principales combinaisons de la stratégie, de la grande tactique et de la politique militaire. Paris: Anselin, 1838.

113

Sainte-Beuve Ch. A. Le général Jomini. Paris: M. Lévy Frères, 1869.

114

Fouché J. Mémoires de Joseph Fouché, duc d'Otrante, ministre de la Police Générale. Paris: Flammarion, 1955. P. 221.

115

Abrantès L., duchesse à'. Mémoires de Madame la duchesse d'Abrantès: souvenirs historiques sur Napoléon, la Révolution, le Directoire, le Consulat, l'Empire et la Restauration: In 161. Paris: Chez l'advocat, 1831-1837. T. Il, P. 314-315.

116

A.N.137AP/3,13*.P.6.

117

A.N. 137 АР/3,11, Р. 42-44.

118

Ney M. Op. cit. T.II.P.231.

119

Карл Клаузевиц, «О войне», гл. 6 «Смелость». Цит. по: Клаузевиц К. О войне. — М.: Госвоениздат, 1934.

120

Roguet F. Op. cit. T. III. P. 31,40-41.

121

A.N. 137 АР/18,159-196, inédit.

122

Roguef F. Op. cit. T.III,P.35.

123

Lafarelle A., de.Op. cit. P.3.

124

Sabon J.-L. Op. cit. P.23

125

A.N. 137 АР/21,28, inédit.

126

A.N. 137 АР/3,13*. Р. 161.

127

Titeux E. Le général Dupont: une erreur historique: In 3 t. Puteaux-sur-Seine: Prieur et Dubois, 1903-1904. T. I. P. 230-232.

128

A.N.137AP/9,267.

129

A.N. 137 АР/3,13*. Р. 176.

130

Ibid. P. 251, Ney à Dupont, 21 avril 1806, inédit.

131

A.N. 137 AP/3,13*. P. 191,12 octobre 1805.

132

A.N. 137 АР/18,299.

133

Об Эльхингене см.: Coignet, Colbert, Jomini, Roguet, Sabon; A.N. 137 АР/3, АР/9.

134

Mauguin G. Une excursion au champ de bataille d'Elchingen. Paris, Nancy: Imhaus, 1912. P. 71-72.

135

Comeau S. J., de. Souvenirs des guerres d'Allemagne pendant la Révolution et l'Empire. Paris: PlonNourrit,1900.P.216.

136

Ségur Ph.-P. Op. cit. T. II. P. 390, 395.

137

Dumas M. Souvenirs du lieutenant général comte Mathieu Dumas, de 1770 à 1836: In 31. Paris: Ch. Gosselin, 1839.T. III. P. 256-257.

138

A.N. 137 AP/5,297,13 décembre 1805.

139

Ibid. 249,4 décembre 1805.

140

Tulard J. Murât, ou, L'Eveil des nations. Paris: Hachette littérature générale, 1983. P. 89.

141

A.N. 137 AP/3,13*. P. 239, inédit.

142

A.N. 275 AP/2,1erjuin 1806, inédit.

143

A.N. 137 AP/10,196,16 juin 1806, inédit.

144

Об Йене см.: Coignet, Girard, Jomini (Courville X, de. Jomini ou le devin de Napoléon. Paris: Pion, 1935), Levavasseur, Zickel (Carnet de la Sabretache. 1907); A.N. 137 AP/4,15*.

145

Fezensac R.-A.-Ph. Op. cit. P. 115.

146

A.N. 137AP/11,49, inédit.

147

Houssaye H. Iéna et la campagne de 1806. Paris: Perrin etcie, 1912. P. 263.

148

A.N. 137 АР/4,15*. Р. 52-53,24 octobre 1806, inédit.

149

Bonnal H. Op. cit.T. II. P. 310.

150

Napoléon. Correspondance, № 11020.

151

A.N. 137 АР/18,8, inédit.

152

Fezensac R.-A.-Ph. Op. cit. P. 143-144.

153

Bennigsen L Mémoires du général Bennigsen: In 31. Paris: H. Charles Lavauzelle, 1907-1908. T. I. P. 131.

154

Courville X., de. Op. cit. P. 89.

155

Bornai H. Op. cit. T. II. P. 367-372.

156

Hojer T.T. Op. cit. P. 295-296.

157

Courville X.,de. Op.cit. Р.96-97.

158

Об Эйлау см.: Fezensac, Marnier, Marbot, Paulin, Putigny. A.N. 137 AP/4,15*.

159

Saint-Chamans A.-A.-R., de. Mémoires du général cte de Saint-Chamans, ancien aide de camp du maréchal Soult, 1802-1832. Paris: E. Plon-Nourritetcie, 1896. P. 61.

160

Fantin des Odoards L. F. Joumal du général Fantin des Odoards. Paris: E. Pion, Nourrit et cie, 1895. P. 121.

161

Fantin des Odoards L.F. Op.cit. P. 127-128

162

О Гутгштадте см: Béchet de Léocourt, Girard, Levavasseur; A. N. 137 АР/4, 15*, 16*.

163

О Фридланде см.: Bêcher de Léocourt, Dellard, Espinchal, Girard, Levavasseur, Ravy, Roustam, Ségur; A.N. 137 AP/18,302, inédit.

164

Lettre méconnue de Ney datée du 26 juin 1807 à Schirvindt // Catalogue Drouot. 12 et 13 décembre 1977.

165

A.N. 137 АР/5,255.

166

Campan J.-L-H. Op. cit. T. II.

167

Zieseniss Ch.-O. Napoléon et les peintres de son temps. Paris: Institut de France, 1986. P. 13.

168

A.N. AFIV125, pi. 712.

169

A.N. 137 АР/18,19-23.

170

A.N. Minutier central (Min.), CXVII, 1007,1068.

171

A.N. AFIV 299, pi. 2138; 137 AP/18,24-40.

172

Caulainœurt A.-L-A, de. Op. cit. T. Il, P. 307.

173

Molé L.-M. Sa vie, ses Mémoires: In 61. Paris: E. Champion, 1922-1930. T. I. P. 159.

174

Pasquier É.-D. Histoire de mon temps. Mémoires du chancelier Pasquier. Paris: E. Plon-Nourrit et cie, 1893-1894. T.I. P.213.

175

Rémusat C.-E. J. Op. cit. Т.Н. P. 370.

176

Berryer R.-N. Souvenirs de M. Berryer, doyen des avocats de Paris de 1774-1838. Paris: Dupont, 1839. T. I. P. 371-372.

177

Grandmaison G., de. L'Espagne et Napoléon: In 31. Paris: Pion, 1908. T. I. P. 235.

178

Fleischmann H. Dessous de princesses et de maréchales d'Empire. Paris: Librairie des Annales politiques et littéraires, 1909. P. 69-71.

179

Harlé E. Op. cit. T.II.P.193.

180

Rémusat C.-E. Op. cit. T.II.P.193.

181

Описание особняка Нея основано на переписи имущества, сделанной после смерти маршала (A.N. Min, CXVII, 1082, inédit.)

182

Hautpoul A.-H, d'. Op. cit. Paris: Perrin, 1906. P. 44-45.

183

Fleischman Н.Op. cit. P.70.

184

Harlé É. Op. cit. T.II,P.193.

185

B.N. 80V36 2440.

186

Gotten N. Soult: maréchal d'Empire et homme d'Etat. Besançon: La Manufacture, 1991.

187

Abrantès L,duchesse d'.Op.àtimР. 181-182.

188

Reichardt J. F. Un hiver à Paris sous le consulat, 1802-1803. D'après les lettres de J.F. Reichardt par A. Laquiante. Paris: Pion, 1896. P. 351.

189

Albany, L.M.С.E. Le Portefeuille de la comtesse d'Albany 1806-1824. Paris: Fontemoing, 1902. P. 351.

190

Rémusat С.E.J. Op. cit. T. II. P.381-83.

191

Harlé É. Op. cit. T.II, P.193.

192

A.N.156APIU

193

A.N. 137 AP/18,97-127.

194

A.N., Min., CXVII, 1021, inédit.

195

Ibid. 1026, inédit.

196

A.N., Min., CXVII, 1068, inédit.

197

A.N. 156 AP II. 3, Mme Campan à Annette de Mackau, 29 juillet 1809.

198

A.N. 279 АР/14, inédit. (Переписка Макдональда со своей дочерью Нэнси хранится в фонде Масса)

199

Harlé E. Op. cit. T. II. R192.

200

Bonaparte J. Mémoires et correspondance politique et militaire du roi Joseph: In 10 t. Paris: Perrotin 1856-1857. T. V. P. 87-88.

201

Ibid. P. 90-91.

202

A.N.137AP/5,257.

203

Bonaparte J. Op. cit. P. 102-103.

204

Jomini A.H., de. Guerre d'Espagne: extrait des Souvenirs inédits du général Jomini (1808-1814), Lausanne: impr. de A. Borgeaud, 1892. P. 12-14.

205

Balagny D. E. P. Campagne de l'Empereur Napoléon en Espagne (1808-1809): In 51. Paris: Berger. Levrault et Cie., 1902. T. III. P. 279-287.

206

A.N. 137 АР/11,474.

207

Girard É-F. Op.cit. P. 137-138.

208

Marbot J.-B.-A.-M., de. Mémoires du général Baron de Marbot: In 2 vols. Paris: Mercure de France, 1983. Vol. I. P. 348-349.

209

Clermont-Tonnerre A.-M.-G., ducde. L'expédition d'Espagne, 1808-1810. Paris: Perrin, 1983. P. 217.

210

Girard É.-F. Op. cit. P.140.

211

Saint-Chamans A.-A.-R. Op. cit. P. 34-35.

212

Fantin des Odoards L F. Op. cit. P. 190-191.

213

Colbert-Chabanais N.-J.-A., marquis de. Traditions et souvenirs: ou Mémoires touchant le temps et la vie du général Auguste Colbert (1793 — 1809): In 5 vols. Paris: Firmin Didot frères, 1863-1873.

214

A.N. 275 AP/3,17 février 1809, inédit.

215

Balagny D.E.P. Op. cit. T. IV. Р. 290-300.

216

Hautpoul A.-H., d’. Op.cit.?A3.

217

Boulart J.-F. Op. cit. P. W.

218

Clermont-Tonnerre A.-M.-6., ducde. Op. cit. P. 269.

219

Thiébault P. Mémoires du général baron Thiébault: In 51. Paris: E. Plon-Nourrit et cie., 1893-1895. T. II. P. 50.

220

Levavasseur O.-R.-L Op. cit. P. 144-147.

221

Jourdan J.-B. Mémoires militaires du maréchal Jourdan (guerre d'Espagne). Paris: E. Flammarion, 1899. P. 194.

222

Clermont-Tonnerre A.-M.-G., duc de. Op. cit. P. 267.

223

A.N. AFIV, 1620, Р 1.3 (II), R 55.

224

A.N. 137 АР/12,148, inédit.

225

A.N. F7 3764, P. 38.

226

Levavasseur O.-R.-L Op. cit. P. 161.

227

A.N. 137 АР/12,118, inédit.

228

Ibid., 125, inédit.

229

A.N. 137 АР/12,159, inédit.

230

A.N. 137 АР/5,296, inédit; Girard É-F. Op. cit. P. 148.

231

Levavasseur O.-R.-L Op. cit. P. 175.

232

О Луго см.: Fantin des Odoars, Girard, Naylies.

233

Sprùnglin E.-F. Souvenirs d'Emmanuel-Frédéric Sprùnglin // Revue hispanique: recueil consacré à l'étude des langues, des littératures et de l'histoire des pays castillans, catalans, et portugais by Sylwanus Griswold Morley. 1904. Vol XI. P. 299-537; Levavasseur O.-R.-L Op. cit. P. 165.

234

Boothby Ch. A prisoner of France, the memoirs, diary and correspondence of Charles Boothby. London: Black, 1898. P. 31-33.

235

Fantin des Odoards L-F. Op.cit. P. 214.

236

Soult N.-J. Mémoires du maréchal Soult: Espagne et Portugal. Paris: Haschette, 1955. P. 119, 123,126.

237

A.N. 137 AP/12,216, inédit.

238

Ibid. 211, inédit.

239

Gotteri N. Le Maréchal Soult. Charenton: B. Giovanangeli, 2000. Автор этой книги является вице-президентом Института Наполеона. — Примеч. науч. ред.

240

A.N. 137 АР/12, 220, 224.

241

Soult N.-J. Op. cit. Р.123.

242

A.N. 381 АР/21 inédit.

243

Courville A. H., de. Op. cit. P. 125-126.

244

Jomini X., de. Op. cit. P. 75.

245

A.N. 275 AP/3,13 juillet 1809, inédit.

246

A.N.137AP/12,250.

247

A.N. 275 AP/3,2 juin 1809, inédit.

248

Письмо Нея королю Жозефу, 3 июля 1809.

249

A.N. 275 АР/3,13 juillet 1809, inédit.

250

Jourdan J.-B. Op. cit. P.269.

251

A.N. 381 АР/21,18 septembre 1809, inédit.

252

AFIV, 1626, Р 1.(1), inédit.

253

Clermont-Tonnerre A.-M.-G. Op. cit. P. 402-407.

254

Fririon F. N. Journal historique de la campagne de Portugal, entreprise par les Français, sous les ordres du Maréchal Masséna, Prince d'Essling, du 15.sept. 1810au 12. mai 1811. Paris: Leneuve, 1841. P. 10-11.

255

Marbot J.-B.-A.-M., de. Op. cit. Vol. II. P. 82.

256

A.N. 137 AP/13,89, inédit.

257

A.N.AFIV,1626.PI.4(I).

258

Guingret M. Relation historique et militaire de la campagne de Portugal sous le maréchal Masséna, prince d'Essling. Limoges: Bargeas, 1817. P. 261.

259

Guingret M. Op. cit. P.19.

260

О Бусако см:. Guingret, Hulot, Lemonnier-Delafosse, Marbot, Marshall-Cornwall, Masséna.

261

A.N. 275 AP/3, lettre de Marchand du 28 février 1811, inédit.

262

A.N. AFIV, 1630. PI. 2 (I), rapports de Lagarde.

263

Об отступлении Португальской армии см.: Béchet de Léocourt, Guingret, Fririon, Marbot, Noël.

264

A.N. 137 AP/13,711-725.

265

A.N. 137 АР/13, pièce 728, inédit.

266

A.N.AFIV,1630.PI.1(I).

267

A.G. С^2 526, inédit.

268

Ségur Ph.-R Histoire de Napoléon et de la Grande Armée pendant l'année 1812: In 21. Paris: С Gosselin, 1826. T.I. P.127.

269

A.N. AFIV, 1644. PI. 3 (I), Р. 1083-1084, inédit.

270

A.N. 175 АР/3,6 août 1812, inédit.

271

CastellaneE. V. Е. Journal du maréchal de Castellane, 1804-1862: In 51. Paris: Pion, 1895. T. I. P. 120.

272

A.N. AFIV, 1644. PI. 3 (II). Р. 1181, inédit.

273

Fabry G. Campagne de Russie (1812): In 51. Paris: L Gougy, 1900-1903. T. IV.

274

О Смоленске см.: Denniée, Fain, Faber du Faure, Fantin des Odoards, Marbot, Martens, Ségur, Soltyk, Teste.

275

Ségur Ph.-R Op. cit.T. I. R 298.

276

A.N. AFIV, 1650, pi. 3 (I), P. 387-388; если верить «Мемуарам» Руминьи, роль Нея в сражении за Валутину гору незначительна. (Rumigny M. T., de Gueilly. Souvenirs du général comte de Rumigny, aide de camp du roi Louis-Philippe (1789-1860), Paris: Émile-Paul frères, 1921. P. 62.)

277

Fain A.J.F. Manuscrit de 1812, contenant le précis des événemens de cette année, pour servira l'histoire de l'empereur Napoléon: In 21. Paris: Delaunay, 1827. T. I. P. 411-412.

278

Fain A.J.F. Op. cit. T.IV.

279

A.N. 275 АР/3,22 août 1812, inédit.

280

Bourgoing R-Ch.-A., de. Souvenirs militaires du baron de Bourgoing. Paris: Pion, 1897. P. 106.

281

A.N. AFIV, 1644. PI. 3 (II), Р. 1227-1229, inédit.

282

Denniée P.-P. /tinéraire de l'Empereur Napoléon pendant la campagne de 1812. Paris: Paulin, 1842. P. 62-63.

283

О Бородинской битве см.: Bausset, Berthezène, Bonneval, Caulaincourt, Denniée, Dumonceau, Girod de l'Ain, Golitzine, Gourgaud, Jomini, Labaume, Lejeune, Planât de La Faye, Pelet, Pelleport, Roos, Ségur, Suckow, Teste, Toll; A.N. 130 AP/20,130, P. 4; A.N. AFIV, 1650. PI. 3 (I). P. 425-431.

284

Солтык приводит этот диалог в своих «Мемуарах» (Soltyk R. Napoléon en 1812. Mémoires historiques et militaires sur la campagne de Russie, par le comte Roman Sottyk, général de brigade d'artillerie polonais, officier supérieur à l'état-major de Napoléon. Paris: A. Bertrand, 1836. P. 247-249.)

285

О Москве см.: Caulaincourt, Fezensac, Ségur; AN. 137 АР/20,130 a.

286

Chuquet A. Lettres de 1812, Paris: H. Champion, 1911. P. 118-120.

287

Teste F.-A. Souvenirs du general Teste. // Carnet de la Sabretache. 1912. P. 246-247.

288

О Вязьме см.: Berthezène, Caulaincourt, Griois, Labaume, Ségur.

289

Chuquet A. Op. cit. P. 121.

290

Denniée Р.-Р. Op. cit. Р. 124; Ségur Ph.-P. Op. cit. T. II. P. 180.

291

Castellane E. V. E. Op. cit. P. 182, Fezensac R.-A.-Ph. Op.cit. P.288-294.

292

Bonnet G. Journal sur la campagne de Russie// Carnet de La Sabretache. 1912. P. 668.

293

A.N. 275 AP/3, 1er janvier 1813, inédit.

294

Rapp J. Mémoires du général Rapp, aide de camp de Napoléon. Paris: Garnier, 1895. P. 249-250.

295

Loewenstern W. Mémoires du Baron de Lôwenstern: In 21. Paris: Fontemoing, 1903. T. I. P. 344-352.

296

О переправе через Днепр см.: Bonnet, Fezensac, Freytag, Hautpoul (A.N. 137 AP/18,223), Ledru des Essarts, Pelet, Pelleport.

297

Rapp J. Op. cit. P. 258-259.

298

Planât de La Faye N. L Vie de Planât de La Faye, aide de camp des généraux Laribousière et Drouot, officier d'ordonnance de Napoléon Ier. Paris: P. Ollendorff, 1895. P. 103.

299

Rapp J. Op. cit. P. 261-262.

300

Bourgoing P. On. A, de. Op. cit. P. 157-158.

301

Ségur Ph.-P. La campagne de Russie; mémoires du general comte de Segur, aide de camp de Napoleon, de l'Académie française. Paris: Nelson, 1910. T. II. P. 367-368.

302

Chevalier J.-M. Souvenirs des guerres napoléoniennes, Paris: Hachette, 1970. P. 244.

303

Méneval, C.-F., de. Mémoires pour servir à l'histoire de Napoléon 1er depuis 1802 jusqu'à 1815: In 31. Paris: Dentu, 1894.T. III. R115.

304

Noël J. N. A. Souvenirs militaires d'un officier du premier Empire (1795-1832). Paris: Berger-Levrault etcie, 1895. P. 178-182.

305

A.N. AF/IV, 1644, PI. 3 (II). Р. 1238-1240, inédit.

306

A.N. 31 АР/19,245,11.

307

Dumas M. Op. cit. T.III, P. 484-485.

308

Hogendorp D.С.A., van. Mémoires du général Dirk Van Hogendorp, comte de l'empire, etc. La Haye: Nijhoff, 1887. P. 345.

309

Chuquet A. Etudes d'Histoire. Paris: A. Fontemoing, 1912. P. 284.

310

A.N. 137 АР/22, dossier 2,9, inédit.

311

Подробнее о доходах см.: A.N. BB^301071.

312

A.N. 137 АР/18,138, inédit.

313

A.N. 137 АР/18,19 et 21, inédit.

314

A.N. 137 АР/18,133, inédit.

315

Macdonald E.-J.-J.-A. Souvenirs du Maréchal Macdonald, duc deTarente. Paris: E. Plon-Nourrit, 1892. P. 294

316

Kielmannsegge A. Ch. Mémoires de la comtesse de Kielmannsegge sur Napoleon 1er: In 21. Paris: Attinger, 1928.T.II.P.14-15.

317

О кампании 1813 года см.: Courville, Van Dedem de Gelder, Erckmann-Chatrian; A.N. 137 AP/14 (многочисленные неизданные письма Нею).

318

Bausset L.-F.-l, de. Mémoires anecdotiques sur l'intérieur du palais et sur quelques événements de l'empire pour servir à l'histoire de Napoléon. Paris: Baudouin, 1827-1829. T. II. P. 173.

319

A.N. 137 АР/5,268 et 269, inédit.

320

О Баутцене: полезно сопоставить приказы, полученные маршалом Неем (A.N. 137 АР/14, часть 209 не издана), с предпринятыми им действиями. (AFIV, 1660 (В). PI. 3).

321

Переписка Нея за август 1813 года по большей части не издана, в частности это касается писем Жомини. A.N. AFIV, 1661 (A). PI. 5.

322

A.N. 137 АР/5,275, inédit.

323

О Денневице см.: A.N. 137 АР/20,125 et 129 (неопубликованная работа Муффа и Боннапя); Paulin J. A. Les souvenirs du général bon Paulin, 1782-1876. Paris: Pion, 1895. P. 265-267.

324

Gouvion Saint-Cyr L, de. Mémoires pour servir à l’histoire militaire sous le Directoire, le Consulat et l'Empire: In 21. Paris: Rémanences, 1982. T. II. P. 148-149.

325

Kermina F. Bernadotte et Désirée Clary, le Béarnais et la Marseillaise souverains de Suède. Paris: Perrin, 1991. P. 200.

326

Dedem de Gelder A. B. G., van. Op. cit. P. 336-337; Fain A.-J.-F. Manuscrit de 1813, contenant le précis des évènemens de cette année, pour servir à l'histoire de l'empereur Napoléon: In 21. Paris: Delaunay, 1825. T. II. P. 269; Odeleben E, d'. Relation circonstanciée de la Campagne de 1813 en Saxe: In 21. Paris: Plancher-Delaunay, 1817. T. II. P. 9.

327

О Лейпциге см.: Macdonald, Marbot, Marmont; A.N. 137 АР/14,645-659.

328

A.N.AF/IV, 1667. PI.1, Р. 60, inédit.

329

О Французской кампании см.: A.N. 137 АР/15, pièces 1 -205.

330

Mauguin G. Le maréchal Ney et le maréchal Bliicher à Nancy en 1814. Paris: Berger-Levrault, 1930; A.N. 137 AP/5,1-45, важная серия оригиналов писем и приказов Нея (3-25 января 1814 года).

331

О Монмирайе m.:Parquin, D.-Ch. Souvenirs et campagnes d'un vieux soldat de l'Empire, 1803-1814. Paris: 26, rue N.-D. des Victoires, 1843; Girod de l'Ain J.-M.-F. Dix ans de souvenirs militaires, de 1805 à 1815. Paris: Dumaine, 1873; Matthieu M. R. Dernières victoires 1814, la campagne de France aux alentours de Montmirail. Paris: Picard, 1964.

332

Ségur Ph.-R Histoire et Mémoires: In 81. Paris: Firmin Didot frères, fils et cie, 1873. T.VI. P. 402-404.

333

См. Уссэ и его блестящее исследование двух дней в Арси-сюр-Об. (Houssaye H. 1814. Paris: Perrin et cie, 1918. P. 303-326.)

334

A.N.AF/IV, 1670. PI.1(V), inédit.

335

О первом отречении см.: Caulaincourt, Levavasseur, Macdonald, Ségur; A.N. 137 АР/5,108-120, папка с большим количеством неопубликованных документов.

336

Montgaillard J.-G.-M.-R., de. Souvenirs du comte de Montgaillard, agent de la diplomatie secrète pendant la révolution, l'Empire et la Restauration. Paris: P. Ollendorff, 1895. P. 271.

337

A.N. 137 AP/18,229, неопубликованная 4-страничная рукопись.

338

Macdonald E.-J.-J.-A. Op. cit. P. 293-294.

339

A.N. 137 АР/20,29 (С), inédit.

340

Serval P. Napoléon tombe en vingt jours. Paris: Perrin, 1984. P. 384-385.

341

Viennet J.-P.-G. Souvenirs de la vie militaire de Jean Pons Guillaume Viennet, de l'Académie française 1777-1819. Moulins: Crépin-Leblond, 1929. P. 106.

342

Dumoulin E. Histoire complète du procès du maréchal Ney: In 21. Paris: Delaunay, 1815. T. II. P. 159.

343

Vitrolles E.F.A.A. Mémoires: In 2t. Paris:Gallimard, 1950-1951.T. I. P.373-375.

344

Dumoulin E. Op. cit. T. II. P. 181.

345

Girard É-F.Op. cit. P. 255-257.

346

Chuquet A. L'Année 1814: lettres et mémoires. Paris: Fontemoing et cie, 1914. P. 351-353.

347

A.N. 137 АР/5,279, inédit.

348

Rambuteau C-Ph.-B., de. Mémoires du comte de Rambuteau. Paris:Calmann-Lévy, 1905. P. 159.

349

Rochechouart L-V.-L, de. Op. cit. P. 400-401.

350

Lavalette A.-M. Ch., de. Op. cit. P. 324-325; Le Moniteur. 1814.31 août. P. 976.1815.11 novembre. P. 1246; Cochelet L. Mémoires sur la reine Hortense et la famille impériale: In 41. Bruxelles: Scribe, Tecmen et cie., 1837.T. II. P. 268.

351

A.N.300AP/III.

352

Beugnot J.-C Napoléon et la police sous la première Restauration. Paris: R. Roger & F. Chemoviz. P. 212-213.

353

A.N. F^7 3053; Lavalette A.-M. Ch., de. Op. cit., P. 325.

354

Beugnot J.-C. Oр. cit. P. 228.

355

A.N. АР/18,117,118, inédit.

356

Constant B. Mémoires sur les Cent-Jours. Paris: J.-J. Pauvert, 1961. P. 94.

357

Dumoulin E. Op. cit. T. II, Р. 113-114; A.G. dossier Ney.

358

Thiébault P. Op. cit. T.V., P. 238.

359

Cochelet L. Op. cit. T. II. P. 349

360

Любопытную записку о Нее в 1815 году см. в: Revue de l'Institut Napoléon. 1955. janvier. P. 17-21.

361

Williams H. M. Relation des événements qui se sont passés en France depuis le débarquement de Napoléon Buonaparte, au 1er mars 1815, jusqu'au Traité du 20 novembre. Paris: J. G. Dentu, 1816.

362

Rochechouart L-V.-L, de. Op. cit. P. 402.

363

Cochelet L. Op. cit. T. II. Р. 348.

364

Savary A.-J.-M.-R. Mémoires du duc de Rovigo pour servir à l'histoire de l'empereur Napoléon: In 81. Paris: A. Bossange, 1828. T. VII. P. 357.

365

A.N.137AP/15,212.

366

О Лон-ле-Сонье см.: Dumoulin, Guillermet, Houssaye, Manceron, Larreguy de Civrieux, Levavasseur, Monot, Stenger; A.G. dossier Ney; A.N. CC 499-500.

367

A.N. 137 АР/19,2.

368

Mauduit H., de. Histoire des derniers jours de la grande armée, ou Souvenirs, documents et correspondance inédite de Napoléon en 1814 et 1815: In 21. Paris: Dion-Lambert, 1854.T. I. R 272.

369

Larreguyde Civrieux S. Souvenirs d'un cadet, 1812-1823. Paris: Hachette, 1912. P. 154.

370

Reiset M. A., de. Op. cit. Т. III. P. 115-116.

371

B.N. Lb48 375, Anti-Napoléon, s.d. P. 60.

372

Maillé B. J., duchesse de. Op. cit. P. 29.

373

Lamarque J.-M. Souvenirs, mémoires et lettres du général Maximien Lamarque: In 31. Paris: K. Fournier jeune, 1835. II. P. 104-105.

374

Century Magazine. 1900. Février. P. 633.

375

Damas H, de. Op. cit. T. I. P. 176-177.

376

Hobhouse J. С Lettres écrites de Paris, pendant le dernier règne de l'Empereur Napoléon: In 21. Gand: J. N. Houdin, 1817.T. I. P. 48-49.

377

Pajol C.-P.-V. Op. cit. T. III. p. 214.

378

Stouff L. Le lieutenant général Oelort, d'après ses archives et les archives du ministre de la guerre, 1792-1815. Paris, Nancy: Berger-Levrault et cie., 1906. P. 153.

379

О Ватерлоо см.: Charras, Gourgaud, Grouard, Houssaye, Lachouque, Lenient, Logie, Margerit, Pollio, Thiry; A.N. 137 AP/18,234-253,260-264 (inédit).

380

A.N. 137 АР/18,261, inédit.

381

Grouchy E. Fragments historiques relatifs a la campagne de 1815 et a la bataille de Waterloo. Paris: Firmin Didot, 1829. P. 29.

382

Répécaud C.-F.-M. Napoléon à Ligny et le Maréchal Ney à Quatre-Bras, notice historique et critique. Arras: Vve Degeorge 1849. P. 17.

383

Записки Флао в кн.: Fitz Maurice Lansdowne H.W.E.P. The first Napoleon, some unpublished documents from the Bowood papers. Boston, New York: Houghton Mifflin, 1925.

384

Girod de l'Ain M. Vie militaire du général Foy. Paris: Plon-Nourrit et cie., 1900. P. 270-273.

385

Записки Флао, Op. cit.

386

Fleischmann Th. Un curieux récit de Waterloo. Bruxelles: Meddens et cie., 1815. P. 74.

387

Martin J.-F. Souvenirs d'un ex-officier, 1812-1815. Paris: Cherbuliez, 1867. P. 284-289.

388

Baring G. Erzâhlung derTeilnahme des 2. leichten Bataillons der Kgl. Deutschen Legion an der Schlacht von Waterloo // Hannoversches Milità'risches Journal. S. d.

389

Janin E. F. Campagne de Waterloo, ou remarques critiques et historiques. Paris: Chaumerot Jeune, 1820. P. 50.

390

Stouff L. Op.cit.P.156.

391

Выступление Друо перед Палатой пэров Франции 23 июня 1815 года (Le Moniteur Universel. 1815. 24 juin.)

392

Brack A., de. La cavalerie de la garde à Waterloo // Carnet de la Sabretache. 1901.

393

Brack A., de. Op. cit.

394

Semallé J.-R. P. Souvenirs du comte de Semallé, page de Louis XVI. Paris: A. Picard et fils, 1898. P. 254.

395

Sémallé J.-R.-P. Op. cit. Р.273.

396

Pontécoulant L.-G.D., de. Souvenirs historiques et parlementaires du comte de Pontécoulant, ancien pair de France extraits de ses papiers et de sa correspondance, 1764-1848: In 41. Paris: M. Lévy frères, 1861-1865.T. III.R 408.

397

Sismondi J.-Ch. Notes sur l'Empire et les Cent-Jours. [S.I., 1879]. P. 6.

398

A.G., Письмо генерала дю Пона д'Обвуа де Лобердьера маршалу Даву.

399

Mennechet É. Seize ans sous les Bourbons, 1814-1830: In 21. Paris: Canel, 1832. T. I. P. 259-261.

400

Hobhouse J. С. Op. cit. Т. II. Р. 122-123.

401

Thibaudeau А.-С. Mémoires de A.-C. Thibaudeau, 1799-1815. Paris: Plon-Nourrit, 1913. P. 540.

402

Macdonald E.-J.-J.-A. Op. cit. P. 405-406.

403

A.N.AF IV, 23, inédit.

404

Mole L.-M. Op. cit. T. I. P. 266-268

405

Remond Ch. Le Général Legrand, baron de Mercey. Paris, Nancy: Berger-Levrault, 1903. P. 429.

406

Jal A. Souvenirs d'un homme de lettres. Paris: L. Techener, 1877. P. 379-380.

407

A.N. 137 АР/15,219, inédit.

408

A.N. Min., CXVII, 1068, inédit.

409

A.N. 137 АР/15,214.

410

Vaulabelle A., de. Histoire des deux Restaurations jusqu'à l'avènement de Louis-Philippe, (de janvier 1813, a octobre 1830): In 81. Paris: Perrotin, 1857-1864. T. IV. P. 79.

411

История ареста Нея и его поездки в Орийак в Париже основаны на живом свидетельстве лейтенанта Жансийона (A.N. 137 АР/15,215), которое лишь частично было опубликовано в 1961 году. (Revue de l'Institut Napoléon. № 79.1961. avril. P. 44-50.)

412

О процессе см.: Berryer, Dupin, Dumoulin, Nettement, Vaulabelle, Viel-Castel, Welschinger; A.N. 137 AP/15,215-291,137 AP/16,1 -154 (многочисленные неопубликованные документы, в том числе бумаги Беррье) СС 449 et 500, F^7 6683.

413

A.N. 137 АР/15,216, inédit.

414

Lavalette A.-M. Ch., de. Op. cit. P. 382.

415

Cochelet L. Op. cit. T.IV.P.106.

416

A.N. 137 АР/15,224.

417

Duvergier de Hauranne P. Histoire du gouvernement parlementaire en France, 1814-1848: In 10t. Paris: M. Levy, 1857-1871. T. III. P. 299-300.

418

Waresquiel E., de. Le duc de Richelieu, 1766-1822: un sentimental en politique. Paris: Perrin, 1990. P. 284.

419

Molé L.-M. Op. cit.T. II. P. 71.

420

Rémusat Ch.-F.-M. Correspondance pendant les premières années de la Restauration: In 61. Paris: С Levy, 1883.T. LP. 101,109.

421

A.N. 137 АР/16,149, inédit.

422

A.N. F7 6683,43, inédit.

423

Maillé В. J., duchesse de. Op. cit. P. 97-98.

424

Поведение и замечания Нея в перерывах между заседаниями описаны в рукописном служебном журнале, который вела охрана маршала. Журнал до сих пор не опубликован. (A.N. 137 АР/16,163)

425

Rémusat Ch.-F.-M. Op. cit. T. I. P. 112.

426

A.N. F^7 6683,5, inédit.

427

A.N.F^7,76,128, inédit.

428

A.N. F^7 6683,117, inédit.

429

Ibid. 139, inédit.

430

Haussonville O., d'Ma jeunesse, 1814-1830: souvenirs parle comte d'Haussonville. Paris: С Levy, 1885. P. 115-117.

431

Barrot O. Mémoires posthumes de Odilon Barrot: In 41. Paris: Charpentier et cie, 1875. T. I. P. 46-49.

432

Sevin A. De Seze, défenseur du roi. Paris: François-Xavier de Guibert/OEIL, 1992. P. 338-339.

433

Molé L-M. Op. cit.T. II. Р. 82.

434

Rémusat Ch.-F.-M. Op. cit. T. I. P. 147.

435

A.N. 137 АР/16,162, inédit.

Content

Эрик Перрен
МАРШАЛ НЕЙ

ПРЕДИСЛОВИЕ К РУССКОМУ ИЗДАНИЮ

ПРОЛОГ. Невесёлый денёк

ГЛАВА ПЕРВАЯ. В тени короля-светоча

ГЛАВА ВТОРАЯ. Лавры на алтарь отечества

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. Все дороги ведут к нему

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Больше, чем генерал

ГЛАВА ПЯТАЯ. «Этот человек — лев»

ГЛАВА ШЕСТАЯ. Вельможа империи

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. От одной распри к другой

ГЛАВА ВОСЬМАЯ. Герой, попавший в бурю

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. Народы против антихриста

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ. Да здравствует король!

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ. Да здравствует император!

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ. Опостылевшая война

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ. Одинокий всадник

ПОТОМКИ МАРШАЛА НЕЯ

ИСТОЧНИКИ И ЛИТЕРАТУРА

УКАЗАТЕЛЬ ПЕРСОНАЛИЙ, УПОМИНАЕМЫХ В КНИГЕ

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Примечания

Ссылки