Эдуард Лимонов

КНИГА МЁРТВЫХ-3. КЛАДБИЩА

ДВА КЛАДБИЩА (вместо предисловия)

В дождь

Когда-нибудь нужно было это сделать. Я-он ехал в «Волге» по харьковским улицам вслед за «шевроле» авторитетного бизнесмена, где рядом с бизнесменом сидел его друг — авторитетный полковник, что называется, земляки, друзья детства. Шел сырой, осенний с виду, хотя и теплый дождь. Я-он отправился на поиски могилы Анны Моисеевны. Вторая половина сентября 2007-го.

Ну да, когда-нибудь нужно было это сделать. Если судить по его-моим снам, то она этого хотела, чтобы он пришел, потоптался рядом, что-нибудь сказал, может, нравоучительное, а лучше жалостливое, может быть, даже отругал ее.

Вообще-то ей, если по старым церковным и моральным правилам, лежать на кладбище не полагалось. Она ведь была самоубийцей. Повесилась осенью 1990 года на ремешке от сумочки на улице Маршала Рыбалко. До такой степени жизнь ее достала. Но старые морально-церковные правила давно никем не соблюдаются, поэтому ее похоронили по-людски, со всеми, за семейной оградкой рядом с папой Моисеем.

Кладбище оказалось несколькими кладбищами. Он отирал запотевшие стекла рукой, чтобы вглядеться в окрестности. Плоские несколько городов мертвых пересекали их два автомобиля: «шевроле» и «Волга». Между плоскими городами мертвых, взятых в невысокие ограды, были проложены асфальтированные давным-давно дороги. Дороги были все в выбоинах и дырах, колеса автомобилей плюхались в дыры, брызги летели во все стороны. Рядом с ними и за ними такие же бедолаги, кладбищенские путешественники так же плюхались в те же дыры.

Наконец они добрались к воротам комплекса кладбищ, где были припаркованы несколько автомобилей. Завидя их автомобиль, из одного вылез телерепортер Сергей Потимков, с переднего сиденья, из задней двери вышел его оператор с камерой. А к «шевроле» уже спешили пассажиры сразу двух машин, ребята — «антураж» авторитетного бизнесмена.

Еще со вчерашнего вечера я-он знал, что эти две команды между собой не ладят. Команда авторитетного бизнесмена (он отсидел 27 лет в тюрьме, по словам полковника) и команда Потимкова. Им пришлось объединиться ради дорогого гостя (а это я — он) писателя на несколько часов, во время которых то стояла взрывная тишина. То слышен был скрип зубов, то приглушенные ругательства.

У них были общие нехорошие воспоминания.

Потимков, вроде, сделал телерепортаж, в котором нелестно отозвался об авторитетном и его антураже. За это, кажется, антураж встретил его в темном переулке и разбил ему камеру. А может быть, все было и не так, я не ручаюсь за точность своей памяти.

На первую половину дня, однако, их, непримиримых врагов, объединил он — дорогой гость. Вчера у его матери был день рождения, он приехал в город после многих лет отсутствия, поскольку украинские власти занесли его когда-то в черный список лиц, которым на Украину въезд был запрещен. Был, потому что в августе черный список был отменен. Этим решением властей Украины и объяснялось его присутствие в городе и на кладбище у ворот.

— Сейчас все найдем, — зычно сказал полковник. — У ребят тут все схвачено.

— Фактически мы тут владельцы, — сказал авторитетный бизнесмен, пожилой мужчина с темным, натерпевшимся тюремным лицом, в белой рубашке и черном галстуке.

Небольшой толпой они пошли к дверям одноэтажного крепкого кирпичного здания. Толпой, наверное, не то слово, потому что группа была организованна. Внутри, в ядре ее, находился авторитетный бизнесмен в кольце своих ребят, за ними шел я в сопровождении моих троих ребят, а все это удовольствие окружали еще раз люди авторитетного. Потимков с оператором было выдвинулись вперед и нацелились запечатлеть всех нас, но объектив закрыл ладонью шедший впереди старший парень авторитетного. Нет уж, нас не надо. Возможно, он бы разбил Потимкову еще одну камеру, когда авторитетный что-то пробурчал, и обошлось без инцидента.

В домике человек с бородкой чуть ли не согнулся вдвое, приветствуя авторитетного. Тот, перешагивая через порог, поднял полы длинного пальто.

— Здорово, Жора. Вот дорогой гость ищет могилу жены, умершей уже довольно давно, в девяностые. Найди нам могилу.

Авторитетный сказал это и ушел в сопровождении ребят в свой «шевроле». Полковник остался с нами.

Потимков воспринял уход авторитетного как приглашение к работе и тотчас втиснулся в помещение. На него посмотрели с неудовольствием, но изгонять не стали.

— Сейчас, сейчас, у нас все записано, — пробормотал Жора и, став на колени, открыл такой себе хлипкий сейф советского образца. Сказать «бородатый Жора» — подумают, что у него была бородища, а на самом деле скорее бороденка, как у дьячка.

Сейф, как виделось с табурета, на который меня усадили, был полон старыми книгами. Пока Жора отбирал нужные, я осмотрел помещение. Все было по-казарменному, по-простецки, по-спартански убого и чистенько. В дальнем от окон углу горела под иконкой лампадка. Потрескивали дрова в старой печке, поскольку, хоть и конец сентября только, но от сырости. Настрадавшаяся поверхность стола, словно на ней ежедневно нарезали овощи и мясо. Запах у помещения был, невзирая на горящую печь, такой затхловатый, старостью и убогостью отдавал, запах, присущий монастырю и тюрьме, или казарме, но вот такой он оказался присущ и кладбищенской сторожке.

Жора выложил на стол свои кладбищенские гросс-буки в количестве четырех и стал искать. Точной даты захоронения Анны Моисеевны Рубинштейн я ему дать не мог, и тем более не знал даже года смерти Моисея Рубинштейна, в оградку которого она была подселена. Так что задача оказалась не такой простой.

Гросс-буки впечатляли своей толщиной и размерами. По формату они были такие cofee-table книжищи, а по толщине, ну, были, кажется, как две Библии. Читать их следовало, раскрыв на разворот. Каждый мертвый укладывался в одну строку на разворот. Вначале — фамилия, имя, отчество, год рождения и полная дата захоронения. Дальше строка сообщала адрес мертвого на кладбище и фамилию ответственного за могилу.

От книг пахло сыростью и затхлостью. Желтые плотные страницы со следами отпечатков пальцев кого-то, кто усердно листал похоронную книгу, слюнявя пальцы, чтобы удобнее было листать.

Жора с полчаса честно водил пальцем по строкам книги смерти. Время от времени переспрашивал фамилию, и даже осведомился, какая у нее была девичья, может, под девичьей похоронили. Я сказал, что Рубинштейн — это девичья, и другой она никогда не брала.

— Давайте вы, может, у вас глаз зорче, — Жора отодвинул книгу ко мне, и я, найдя ноябрь 1990-го, стал вчитываться в захороненных той поры.

В ноябре умерли и были захоронены как старые люди, так и совсем не старые. Определить программу, по которой действовала смерть, было бы возможно, я думаю, если ввести эти данные в соответствующий сильный компьютер. Я же лишь подивился широкому диапазону смерти, она скашивала своей косой и молодых, и старых, вне всякой логики.

Похоронная книга это вам вещь пострашнее любого Шекспира. Еще и запах плесени и сырости, такой запах у времени.

Мы тогда не нашли ее могилу. И поехали сквозь дождь в пригородный ресторан. Без Потимкова и его оператора.

Через полтора года мне позвонил в Москву именно Потимков. Он нашел могилу. Она находится недалеко от старого входа на кладбище.

Мы бы ее непременно нашли еще в тот мой приезд в сентябре 2007-го, если бы я знал дату смерти Моисея Рубинштейна.

Прошлым летом, там, в Ленинграде

Прошлым летом я, наконец, сподобился посетить место захоронения подруги моей, и жены в течение тринадцати лет, Натальи Медведевой.

В Петербург я явился на несколько дней для встречи с читателями, по поводу свежей книги «Дед». Осуществив эту очень успешную встречу в магазине «Буквоед», присутствовали чуть ли не пять сотен читателей, давка была ужасная, я на следующее утро обнаружил, что времени остался целый день и нужно было чем-то его заполнить.

И вот на роскошном автомобиле моего молодого приятеля Андрея мы отправились на Большеохтинское кладбище. Одиннадцать лет прошло со времени трагической гибели Натальи, и среди нацболов не нашлось никого, кто знал бы место захоронения.

Поехали, что называется, наудачу. И сразу растерялись, поскольку обнаружили, что там целый город мертвых, рассеченный дорогами, по которым разъезжают живые. Когда наугад не получилось, я предложил справиться в каком-нибудь «могилоуправлении». Я образовал «могилоуправление» по аналогии с заводоуправлением и уточнил, что нам нужен главный вход в Большеохтинское и дирекция кладбища.

Довольно быстро мы нашли главный вход и «могилоуправление», расположенное недалеко от грустной часовни. Трое моих товарищей, охраняющих меня, я с ними прибыл из Москвы, остались возле домика с вывеской «Инвентарь в прокат», а я и Андрей, стройный молодой человек в черном, прошли в молчаливое «могилоуправление» и поднялись на второй этаж. Там было ужасающе тихо и стерильно. Немножко убого.

Не удержавшись от абсурдного в данной ситуации «Эй! Кто-нибудь живой?» (это я, я воскликнул) и не получив ответа, мы обнаружили перед собой открытую дверь и за ней человека. Бледный человек сидел профилем к нам.

— Позвольте? — сказал я и переступил порог комнаты. И увидел, что там есть еще один живой. И если первый нами увиденный был сед и бледен, но не стар, лишь выглядел усталым, то второй живой был красен лицом, яркогуб и бородат. И животаст. Он как бы сползал с табурета.

— Здравствуйте, — сказал я. И не вызвал в них никакой особой реакции. Они лишь посмотрели на меня, не изменяя выражений лиц.

— Я ищу захоронение моей жены. Ее похоронили на площадь отца в 2003 году, то есть одиннадцать лет уже, а отец похоронен в 1958-м, умер через два дня после ее рождения.

— Певица, это та, которую из Германии привезли, — сказал яркогубый, обращаясь к бледному и усталому.

Я не стал поправлять яркогубого.

— Подселенные, это вам нужно на главную аллею, мимо часовни, кажется, участок двенадцать, — почти прошептал бледнолицый. И добавил: — Мы ждали вас.

— Значит, от часовни, участок двенадцать? — повторил я.

— Да-да, мы помним, как ее привозили (яркогубый).

Бледнолицый молчал.

Когда мы спускались по лестнице, мы расслышали, что они возобновили свою бескровную беседу.

— Какие демоны! — воскликнул Андрей. — И они вас узнали.

— Я не понял (я).

— Узнали-узнали… Бледный сказал: «Мы ждали вас…»

— Это нужно было видеть, такие два демона там сидят, — сообщил Андрей нашим товарищам. — На людей лишь чуть-чуть похожие.

И мы заторопились мимо часовни по главной аллее. У часовни стоял поп в рясе с непокрытой головой и о чем-то торговался с обывателем.

Кладбище пахло, как пахнут подвалы со старыми соленьями, крепко солеными огурцами. Редкие люди встречались по двое, по трое, но, глобально говоря, было безлюдно. Кладбище старое, родственники в следующем поколении все перемерли, внуки и правнуки на могилы дедов и прадедов, как правило, не ходят. Потому безлюдно.

Проехал почти бесшумно крошечный тракторок с прицепом. В прицепе, свесив ноги наружу, сидели юноша и старик. Абсолютно безвольного вида. На нас они не обратили никакого внимания. Один сжимал грабли, другой — вилы.

Я взглянул вверх. Там деревья качали своими зелеными и кое-где уже желтыми шевелюрами.

Там, где главная аллея уперлась в поперечную аллею, на этом кладбищенском перекрестке спиной к нам стоял человек. Когда мы поравнялись с ним, он, лишь чуть повернув голову, бросил нам «Следуйте за мной!» и широким шагом рванул с места.

— Откуда вы знаете, что именно мы вам нужны? — спросил я уходящую спину человека.

— Мне позвонили. Певица. — И человек еще больше заторопился.

Мы переглянулись. На старом кладбище нам показалось невероятным, что существуют мобильные телефоны.

Мы уже шли минут семь-десять, когда он приказал нам остановиться. «Подождите. Я найду». И он боком протиснулся мимо бурой ели. Через некоторое время позвал нас.

— Идите. Она здесь, певица.

По темным папоротникам, мимо елей и старых лиственных деревьев, породы которых невозможно определить по причине их старости, ведь, когда негры стареют, они белеют, мы прошли к певице. Андрей и охранники остались чуть в стороне.

Стоячий камень из мраморной крошки и фотография. Веселая, с какой-то ленточкой на шее, она, пожалуйста.

— Здравствуй, Наташа!

Я рукою стер с верхней поверхности ее могильного камня пыль. Как по голове ее погладил.

Фотографии не могут улыбаться, но фотография как-то прояснела.

— Эх ты, нужно было быть осторожнее. Могла бы еще жить. Не с теми людьми связалась. Я вот тебе всегда лекции читал, и в них частым было слово «не понимаешь». Не понимала, дура, вот и достукалась, допрыгалась, добегалась… Лежи теперь тут!

Цветов мы купить не догадались, поэтому я сорвал большой лист папоротника и положил ей. Потом попросил Андрея сфотографировать меня с нею. Для этого стал на одно колено.

После стал выбираться на аллею.

— Она, я думаю, довольна сегодня, — сказал Димка. — Она вас ждала все эти годы. Только зачем вы ее дурой назвали?

— А то она не дура?

Мы шли позади всех.

— А где этот проводник по подземному царству?

— Умотал. Растворился. От денег отказался, я ему совал, не взял. Пробормотал: «Не нужно это».

Кладбище еще крепче пахло старым рассолом огурцов. Вероятно, деревья корнями высасывают этот запах из могил и распространяют в воздухе через листья.

ФЕДЯ

Когда все молоды, то веселы. С течением времени, когда оно, время, вовсю уже терзает тело и душу человека, обычно человеческое существо мрачнеет, становится печальней. Редкие экземпляры сохраняют способность неистово хохотать либо дерзко хамить в жизни. Лучше всех сохраняются успешные творческие личности.

Вообще мир стариков, к которому волей-неволей с некоторых пор принадлежу и я, можно сравнить со специальными помещениями в американских тюрьмах, где обитают приговоренные к смерти. Американцы называют такие помещения (коридор, камеры) — Death Row — смертельный ряд.

На рынках ведь есть молочный ряд, ряд зелени, свиной ряд, а у смерти свой. Вероятнее всего, Death Row — довольно мрачное место.

Мир стариков также — мрачный мир.

Жил человек, жил, разделял всеобщие страхи, и радости, и предрассудки и вдруг исчез из обращения, покинул веселый коллектив современности, осел в своей квартире, болеет, и приготовился умирать. Так как-то, видимо. А потом его выносят однажды, быстро кремируют, наследники спешно ремонтируют ячейку общества и туда заселяются новые жизни.

Надя была веселой, залихватски взбалмошной девушкой, всегда готовой к ночным попойкам и поездкам. Близкие звали ее «Федя». Она работала в веселом месте, где производят веселые мультипликационные фильмы. Она сотрудничала с талантливыми веселыми режиссерами, она была монтажером. Ее характеристику дал лет с полсотни назад один из ее веселых друзей. «Идеалом Нади является ехать в автомобиле, вмещающем пять человек, вдесятером и пить водку из горла». Я нахожу характеристику грубой, я никогда не видел Надю Феденистову пьющей суровый мужской напиток из бутылки. Что касается этого «ехать в автомобиле» — то в злую характеристику в данном случае проник действительный кусок реальности, Надя — отпрыск веселого и зажиточного семейства — привольно жила с сестрами и родителями в большом частном доме в поселке Немчиновка. Там всегда были рады гостям и ночь-полночь накрывали стол. Надя возила туда подгулявших друзей и товарищей и подруг регулярно. Поэтому «вдесятером».

Что она из себя представляла внешне. А она была тогда, в семидесятые двадцатого века, тип девушки, вполне себе современный для десятых годов двадцать первого века. Худенькая для того времени, высокая, костлявые коленки и плечи, худенькое смелое личико. До моего появления в Москве, то есть за пределами моего непосредственного обозрения, она «тусовалась», как сейчас говорят, тусовалась со смогистами, ребятами из Самого Молодого Общества Гениев. В тот период, когда мы все познакомились, а это был 1968 год, она, насколько я помню, расставалась с художником по фамилии Недбайло, но еще не была знакома с моим будущим другом Димой Савицким, впоследствии они прожили вместе несколько лет.

Мне она нравилась, и если бы судьба распорядилась, мы бы возможно и столкнулись на узенькой дорожке личных отношений. Но так получилось, что она постоянно была подругой моих приятелей, да и я был занят, вначале был мужем Анны, вывезенной мной из Харькова, затем любовником Елены, и, наконец, мужем Елены я улетел в другой мир. А Надя осталась с Савицким.

На мой взгляд, они были отличной парой. Он, западник, отличный кулинар, дотошный поэт и вполне расторопный журналист, чистюля, «аккуратист» (слово из словаря моей мамы). И она, легкомысленная и серьезная, немножко пьяница, веселая и скептическая, длинноногая и тонконогая. Каждый чуть разбавлял другого.

В ней, впрочем, было одно качество, несколько лишнее в ее характеристике. Она любила свою работу, любила свой коллектив, любила фильмы, которые они делали. Вопреки всем ее личным привычкам к богемной жизни, Федя ни разу в жизни не прогуляла любимый творческий процесс. Вот это лишнее качество, очевидно, стягивало ее жизнь воедино. Ей нравилось быть частью «мы» вместе с талантливыми, так она считала, людьми. Видимо, они и были талантливыми, область мультипликационных фильмов для меня темный лес, поэтому не стану высовывать свой ядовитый язык в их сторону.

В комнате Дмитрия в Лиховом переулке все было красиво, скупо и функционально. Диван-тахта, обои, Watt-69 кирпичного цвета, музыкальная установка, любимый винил и кассеты. На самом деле у него уже тогда, ему было 25, когда мы познакомились, были замашки старого холостяка, чистюли и гурмана. Все-таки в чем-то они не съехались, она была бесшабашнее и честнее его, и открытей, и подлинней. Он живет сейчас где-то на окраине Парижа, говорят, растолстевший, разочарованный, выгнанный с «Радио Свобода», а она лежит на кладбище в Немчиновке. Почему разочарованный? Да как-то в Интернете я наткнулся на кусок его интервью, и в интервью присутствовал мрак и царила такая атмосфера неудачи, что я его пожалел. Было понятно, что он потерпел крушение в жизни. Долгие годы удовлетворялся солидным жалованьем журналиста, музыкального критика «Радио Свобода», ленился писать книги, а однажды его уволили и пришлось перебираться на другую ступеньку социальной лестницы. С улицы Железного Горшка в центре Парижа уезжать в пригород, и так далее, и тому подобное.

В 1974 году я улетел из России в самолете «Аэрофлота» в Вену. Надю-Федю я увидел только лет через тридцать с лишним. Случилось это так. Мне нужно было пожить на нейтральной территории. Я должен был нырнуть глубоко в гущу жизни, да так, чтобы меня не нашли менты. Связана была необходимость такого исчезновения с моей политической деятельностью. Это все, что я могу сказать о причинах.

Незадолго до возникшей необходимости я побывал в мастерской у художника «живописца Е.». У меня есть по этому поводу глава в моей книге «В Сырах», называется она «Майя / История одного черепа». Помимо «живописца Е.» — хозяина мастерской, там оказались еще два моих старинных знакомых. Один из них, тот, у которого «борода лопатой», был мною опознан как смогист Саша Морозов. Мы тогда обменялись с ним телефонами. И он написал мне и свой адрес. Улица Королева.

И вот когда у меня появилась необходимость исчезнуть на несколько дней либо недель, я вспомнил о нем. Никому в голову не придет искать меня у бывших друзей сорокалетней давности. Да и кто знает о существовании божьей коровки — пенсионера, менты и ФСБ такими не интересуются.

Я приехал на улицу Королева и позвонил ему. «Здравствуй! — сказал я ему. — Я тут рядом с тобой, был в Останкино, могу подъехать минут через десять».

«Буду рад тебе, подъезжай, — сказал он. — Выпьем. Нади как раз нет еще с работы. Задерживается».

Он жил на первом этаже. Когда-то, много лет назад, он жил на той же улице, но на шестом. Обменял, наверное, жилплощадь.

Я позвонил. И попал в просторную аккуратную квартиру, полную книг, даже в прихожей были полки с книгами.

Ну, все как обычно в русских квартирах. Тебе дают тапочки, собаки не было, поэтому не рычал никто от полу и не терся линялой шерстью о штанины.

Прошли на кухню, такую ухоженную, с множеством растений, обои и занавеси на окнах гармонируют.

Чем занимаются старые люди, когда они встречаются? Ну конечно же, выясняют, кто помер из общих знакомых, а кто еще жив. На самом деле, это такое в общем бодрящее занятие, поскольку укрепляет в жизни. Оказывается, ты и я, мы пережили уже значительное количество наших друзей и знакомых современников. Возникает на короткое время даже некая иллюзия бессмертия. Одновременно появляется вера в некую божественную справедливость высших сил, потому что оказывается часто, что неприятные тебе люди уже умерли, сметены с лица земли, а вот мы, ты да я да мы с тобой, все еще живы.

В то же самое время ты узнаешь, что где-то в Париже или Лос-Анджелесе еще завалялся один, два или три неприятных тебе типа, что Юз Алешковский, пройдоха, все еще жив.

Я узнал от него, что художник Коля Недбайло очень болен, впрочем, я тотчас забыл чем, и живет в мастерской его матери. А Коля Недбайло, самый известный художник СМОГа, именно и привел к нам в нашу компанию Надю-Федю. Поговорили о Недбайло. Я вспомнил, как шел к нему в мастерскую его матери на Масловке, в это старое общежитие художников, и как нас встречали неодобрительные взгляды старых лахудр-художниц. Там были грязносалатовые стены, как в тюрьмах, в которых мне пришлось сидеть позднее.

Смогист Саша Морозов вообще-то всегда меня оспаривал. Он был поклонником «гения» Володи Алейникова, а не моим. Володя, конопатый, рыжий парень довольно крупного телосложения, считался вторым по таланту гением СМОГа после Леньки Губанова, писал километрами стихи с необычными образами и сдвинутыми смыслами, я считал их бессмысленными. Посудите сами, вот типичное алейниковское четверостишие:

Табак, по-прежнему родной,

Цветет и помнит об отваге,

И влагой полнятся ночной

И базилики и баклаги…

Первые две строчки чистейшая заумь, о какой отваге помнит южноукраинский цветок под названием «табак», если существование памяти у цветов крайне сомнительно и никем не доказано?

Как-то я долго объяснял Морозову, что у Алейникова нет стихотворения, поскольку отсутствует смысл, он режет поток своего бормотания как колбасу, в условные куски. Потому я отказываюсь считать его поэтом.

Старательно запомнив мной сказанное, коварный Морозов в те годы, это был не то 1968-й, не то 1969-й, донес мой скепсис до Алейникова. Тот, зловеще улыбаясь, как-то осведомился у меня (мы уже выпили в тот день бутылок семь или восемь дешевого алжирского красного вина): «Так ты не любишь мои стихи, Эдька?»

Эдьке пришлось оправдываться. Как он выкрутился тогда, я уже не помню. Эдька ценил дружбу с Алейниковым, тот много читал и заражал своими открытиями и Эдьку. Так, от него я впервые услышал стихотворение Гумилева «Сентиментальное путешествие», которым имею счастье наслаждаться и сегодня:

Чайки манят нас в Порт-Саид,

Ветер зной из пустынь донес,

Остается налево Крит

И направо — милый Родос.

Дело важное здесь нам есть,

Без него был бы день наш пуст.

На террасе отеля сесть,

И спросить печеных лангуст…

Ой как классно. Как элегантно!

Помимо того, что он был отличным собутыльником, этот парень из Кривого Рога, он был женат на красивой девушке Наташе Кутузовой, и родители пары купили им однокомнатную квартиру на улице Бориса Галушкина. В этой квартире можно было заночевать; уезжая из Москвы, Алейников оставлял квартиру нам, его друзьям. Эдька как-то выкрутился от обвинений в том, что «ты назвал мои стихи нарезанной колбасой».

— А то нет, Володя, — думал Эдька. — Если ты закрываешься в ванной и через пару часов выносишь написанные 48 стихотворений, то их качество, этих произвольно нарезанных, все то же — «родной табак помнит об отваге».

«Алейников живет в Коктебеле, получил украинское гражданство, построил там дом, многие ездят к нему отдыхать», — сообщал скучным голосом Саша Морозов. — «Пьет?» — «Не особо, после того, как у него был инсульт…»

Через некоторое время голос Морозова перестал быть скучным, пришел сосед с бутылкой водки. Водку он вытащил из пальто в прихожей, только когда убедился, что Нади нет в доме.

Сосед, отставной военный, сообщил, что много обо мне слышал от Александра, что жена Саши — Надя, — строгая женщина, и разлил водку. После пары рюмок Морозов повеселел и повел меня показывать мои же ранние произведения из его коллекции. Произведения были мастерски оформлены в твердые переплеты, обтянутые цветастым ситцем. И сорок лет тому назад Морозов тщательно коллекционировал произведения друзей и оформлял их в переплеты и ситец.

Они перелистали страницы при молчаливом одобрении отставного военного. Тот, по всей вероятности, испытывал пиетет к культуре.

Федя позвонила, когда мужчины начали думать о том, что следует приобрести еще бутылку водки. В век мобильных телефонов можно избежать таким образом скандалов. Муж и жена о чем-то поговорили. Отставной военный собрался и убежал.

— Надя все-таки сейчас придет, Эдик, — сказал Морозов, добравшись из большой комнаты, куда ушел разговаривать с женой. — Она не хотела идти, сказала: «Не хочу, чтоб он видел меня старой».

«Вот еще», — (это я).

«Ты ведь был влюблен в Надю, Эдик», — улыбаясь, сообщил Морозов и стал наблюдать за моей реакцией на его слова.

«Вот еще, — отреагировал я. — Федя нам всем нравилась, была подругой моего друга Савицкого, у нас не было случая с нею».

«Вот-вот, — пробормотал Морозов, — не было случая».

Когда она открыла дверь своим ключом, то мы вышли в прихожую. Морозов взял ее сумки, а я чуть приобнялся с ней и мы поцеловали друг друга в щеки.

Странно, но она почти не изменилась. Морщины не в счет, но не изменился силуэт, вряд ли она стала хоть на килограмм тяжелее. Волосы, возможно, подкрашенные, были гладко и скромно зачесаны назад и затянуты сзади в милый хвостик. На ней было черное пальто с меховым воротником: такой шоколадного цвета короткий мех. Выглядела она пуритански. Ненакрашена. Морозов уже успел сообщить, что Надя сделала несколько фильмов для Патриархата.

Стала доставать продукты, выкладывать их на стол. Как полагается в России: сыр, колбаса, шпроты, розовые зефиры, бутылка вина.

Когда Морозов написал мне свой телефон и телефон Феди, долго переспрашивал при этом у нее цифры, между супругами прорвалось скрытое доселе недоброжелательство.

«Что ты там возишься, Саша, неужели ты думаешь, Эдик будет тебе звонить? У него вон сколько занятий и забот… Загляни в компьютер…»

«Мы старые друзья, отчего бы нам не встретиться. К тому же Эдик всегда был в тебя влюблен…»

«Да, конечно, — подтвердил я. — Если бы не Козлик и не Савицкий, мы могли бы быть вместе».

Она застеснялась: «Старая я уже для таких речей…»

Я заторопился, поскольку стало как-то неловко. Я даже и мысли не допускал теперь, чтобы спросить их, могу ли я у них тут спрятаться на несколько дней, в их глубоком прошлом.

В прихожей она сказала мне: «Пить Сашке нельзя не потому, что он пьяница, просто у него был уже сердечный приступ. А тут как назло он спелся с Георгий Ивановичем, сосед у нас такой, отставной военный».

«Понимаю».

Мы поцеловались, как умные и сдержанные брат с сестрой.

В автомобиле сидевшие охранники рассердились.

«Что же вы не позвонили, что вы выходите? А если бы мы отъехали…» Охранники вернули его из прошлого в настоящее. В настоящем было очень хорошо. Морозно.

Где-то через пару лет ему позвонил Морозов. «Эдик, Федя умерла. Завтра отпевание в Сретенском монастыре в 9 утра. А потом все поедут на кладбище в Немчиновку».

Я не смог поехать на отпевание, хотя и хотел. Помешали какие-то серьезные препятствия.

Вот так вот. Рядом с нами всю жизнь люди. Мы входим с ними в отношения различной степени близости. Вначале они умирают время от времени, а потом умирают серийно, пачками. Никакой морали извлечь из смертей невозможно. Разве что каждая смерть — это практическое доказательство отсутствия бессмертия.

ТАКИХ БОЛЬШЕ НЕ ДЕЛАЮТ

Повернусь влево. Аккуратный, с зализанными седыми волосами, снял щегольское пальто, черное с белой искрой, словно у лондонского адвоката, раскрыл щегольскую папку и рассматривает ксероксы, бумаги, бумажник — адвокат Борис Алексеевич Тарасов, в прошлом следователь по особо важным делам Генпрокуратуры СССР. Красноватое лицо, громкий голос полковника.

Повернусь вправо — круглая ежом голова, скулы бывшего боксера, убежденный левый коммунист, товарищ мой по «Стратегии-31», по Триумфальной Костя Косякин. Твердый и несгибаемый кадр, узел шарфа под кадыком развязывает.

Как живые. А ведь нет их. Ушли один за другим в 2013-м.

Несколько лет подряд они сопровождали мою жизнь и сидели рядом со мной в зале Тверского суда у судьи Черновой, 1-й этаж суда, налево и последняя дверь справа, маленькой невозмутимой женщины, нам не удалось выиграть ни одного процесса по Триумфальной у этой хрупкой женщины. А судились мы с московской мэрией. Но никто не выигрывал у московской мэрии в те годы, в 2009-2013-х.

Настоящий советский полковник

Адвокат Тарасов Борис Алексеевич.

Не так давно мне звонила экзальтированная женщина и напустилась на меня за то, что я, который на кремации Бориса утверждал, что никогда не забуду его, не проявляю ни малейшей заботы об оставшихся от Тарасова бумагах. «Там есть ваши книги, вами подписанные, — осуждающе звучала эта женщина. — Там, в конце концов, есть бумаги, где упоминаются ваши личные данные — номер вашего паспорта, ваш адрес наконец… — негодовала она. — Неужели вы не хотите это забрать?»

«Может и хотел бы, добрая женщина, но некуда. Когда у меня один за другим умерли родители, я взял себе только фотографии, от отца его полевую сумку, от матери мне осталось несколько простыней и верблюжье одеяло с аистами. А что до моих личных данных, то копии моего паспорта имеются, возможно, во всех ОВД Москвы, отпечатки пальцев в нескольких странах.

А что же его родственники, почему они не проявили интерес к бумагам?»

«Не проявили, — согласилась женщина. — Там, среди бумаг, есть материалы по делу ГКЧП, он ведь был одним из следователей, Борис, почему они никому не нужны?»

Я посоветовал ей сдать вещи адвоката Тарасова в музей и дал ей телефоны музейных ребят. Не знаю, преуспела ли она в своем желании сохранить тарасовское наследство.

Я понял всю бренность земных накоплений еще в 1976 году в Нью Йорке, когда стал работать с белорусом Петькой, у того был грузовик, в качестве грузчика. Американцы более безжалостны к материальным свидетельствам жизни умершего человека, чем мы, русские. Они бесцеремонно вытряхивают содержимое оставшихся им от родственников квартир. Складывают в картонных ящиках на обочину тротуара фотографии, письма, документы, книги. Я уже тогда потерял сентиментальность, чуть ли не сорок лет назад. Единственная возможность сохранить как-то следы близкого тебе человека в твоей жизни — это память. Удобный инструмент для реконструкции прошлого.

Уж не помню, где мы его изначально достали, адвоката Тарасова. Но это точно произошло где-то около 2003 года. Тогда я вышел из тюрьмы и жизнь партии оживилась. Многочисленные акции партии приводили все большее количество активистов за решетку, и нам требовалось множество адвокатов. Кажется, Тарасов впервые появился на процессе семи нацболов, совершивших 2 августа 2004 года захват кабинета Зурабова в Министерстве экономического развития — Минэкономразвития.

Не уверен, что мы ему платили. Или же, если платили, то, видимо, копейки. Я припоминаю его на сборищах адвокатов, которые я стал устраивать в моей квартире в Сырах, на Нижней Сыромятнической улице, 5, в доме — архитектурном памятнике. Мы занимались в моей убитой пролетарской квартире тем, что приводили хоть к какому-то единообразию позицию защиты семерых заключенных. Адвокат Варивода, адвокат Орлов, адвокат Аграновский, адвокат Тарасов, адвокат Сирожидинов и прочие. Уже в декабре 2004-го, после неожиданного, яркого и дерзкого захвата приемной Администрации президента, адвокатов стало вчетверо больше. Потому что если по захвату Минэкономразвития семеро нацболов были посажены за решетку, то по захвату Администрации за решетку попали еще 39 человек. Впоследствии их судили весь 2005 год и они сидели в железных клетках в Никулинском суде.

Опять-таки, я не очень помню, платила ли партия адвокатам? Возможно платили какие-то родители. Отдельным адвокатам передавал деньги я.

Адвокаты приводили адвокатов. В «Процессе тридцати девяти», я помню, Сергей Беляк защищал нескольких наших девочек и привел еще адвоката Степанова и свою помощницу, как ее звали? Черт, позабыл…

Адвокатская контора «Аснис и партнеры» участвовала в защите нацболов по захвату Минэкономразвития. Я знаю почему, фирму обязал поучаствовать один известный человек. Но вот уже в защите «тридцати девяти» фирма «Аснис и партнеры» не участвовала, вероятнее всего, известный человек переменил свое мнение о нас. Я особо не расстроился. Пожал плечами, и все. «Хозяин — барин», «ничто не вечно под луной» — пословицы и поговорки успокаивают.

А Борис Алексеич остался. Когда началась «Стратегия-31», он сказал мне: «Эдуард Вениаминович, не стесняйтесь. Если вас схватили, а они теперь вас хватают, едва завидят, звоните мне. Ночь-полночь — я приеду».

Я не то чтобы послушался его. Так само собой получилось. Из оставшихся при нас адвокатов, из верных нам (Варивода получил два наследства на Украине и переехал туда, адвокат Сирожидинов изучил каббалу и ушел не в ту степь) мне случилось звонить из ОВД адвокату Аграновскому, тот живет в Московской области, и по его тону было слышно, что не только далеко ему ехать, но и неохота. То же самое с адвокатом Орловым, тоже живет в области, родил ребенка. Сергей Беляк в те годы застрял в Сибири, занимался делом «братских» ребят. Так что оставался Борис Алексеевич.

Он появлялся в ночи, прикатив на своем стареньком, но роскошном «лексусе» с блатным номером 001, легкий шарфик, галстук в прорезь шарфика, лондонское пальто в белую полосатую искру, тонкие ботинки с чуть загнутыми вверх носками. И мне сразу становилось спокойно. «Добрый вечер, товарищ полковник!»

Менты его уважали с первого взгляда. Face control и dress-code действовали безошибочно. Именно так, по мнению ментов, должен выглядеть серьезный адвокат. Не какой-нибудь хлюпик из хипстеров, окончивший юрфак, а матерый отставной полковник милиции, юстиции и чего-то там еще — астрологии.

«По какой статье?» — деловито спрашивал Тарасов. Зычный его голос заставлял подтягиваться даже самых расхлябанных сержантов милиции. Было ясно, что приехал начальник, что приехал свой, а то, что он адвокат, это уж, ну что, где только не может оказаться отставной милиционер.

Вряд ли Борис Алексеевич мог влиять на уже принятое где-то в верхах (под этим «в верхах» подразумевалось место, где принимались в отношении меня решения, а его можно было определить лишь приблизительно) решение. Но его присутствие оберегало меня от эксцессов милицейских, пока они не привыкли ко мне. Его присутствие, зычный голос и его одеколон размещали предметы и людей на свои места.

Он был на самом деле не хухры-мухры. В крематории он был скрыт от нас крышкой гроба, но, наверное, слышал, женщина из его родного Томска поведала, каким он был честолюбивым, талантливым и обаятельным уже студентом. Как его все девки хотели. В городе Томске.

Окончив там в Томске то, что нужно было окончить — юридический, он попер вверх, да так быстро, что оказался самым молодым следователем по особо важным делам Генпрокуратуры СССР. Он работал со знаменитым следователем Гдляном, хотя и не одобрял методов его работы по «узбекскому делу». Занимался он и делом ГКЧП, допрашивал, если не ошибаюсь, Лукьянова. На пенсию он почему-то ушел раньше времени. Я никогда не спросил его, почему, я вообще не из тех, кто задает множество вопросов, захочет человек — скажет сам, тем ценнее будет признание.

В известном смысле мы с ним дружили. Ну, не то что встречались ежедневно, но он несколько раз приезжал ко мне с водкой и красной рыбой. И мы разговаривали по многу часов, останавливаясь на некоторое время, чтобы удивиться, надо же, такие разные, он мог бы быть моим следователем за некоторые мои дела, а вот, сидим с водкой.

Поразмышляв над ним еще при его жизни, я пришел к выводу, что Тарасов такой себе тип настоящего советского милиционера, «следака», как говорят в народе, таких уже не делают, человека без подлости и подножек.

У него была маленькая слабость. Иногда он звонил мне и спрашивал что-нибудь пустяковое. Начинал: «Эдуард Вениаминович, вот тут вопрос возник. Вот мы сидим тут с Никитой (следовало отчество) Симоняном и не можем вспомнить… Подскажите».

Или же он звучал так: «Эдуард Вениаминович, вот я сижу тут с двумя красивыми татарками… И у нас вопрос возник. Ваша вторая жена — Наталья? Или второй была Елена?»

Это он мной хвалился красивым татаркам, а мне — знаменитым футболистом Никитой Симоняном.

Маленькая слабость. Ментам в ОВД он иногда (а несколько раз и по моей просьбе) доставал и показывал какое-то особое пенсионное удостоверение полковника милиции. Менты дивились.

Он обижался, если я обходился при задержании на Триумфальной без его услуг.

— Ну что же вы, Эдуард Вениаминович, мне не позвонили вчера вечером. Я до часу ждал. Специально не пил ничего, чтобы за руль сесть.

— Не хотелось вас беспокоить, Борис Алексеич. Менты все знакомые, подвоха от них не будет. Все всё понимают.

Весной что ли 2013-го, ближе к лету, он куда-то пропал. Потом мне прислала СМС Зайка — девушка-нацбол, которая у нас взяла на себя несуществующий отдел «свадьбы-похороны». Умер адвокат Борис Тарасов… Кремирование состоится…

Оказалось, он как кот, собравшийся умирать, ушел от людей в свою квартиру и не выходил. Однажды его заметила во дворе та соседка, которая впоследствии беспокоилась о судьбе его бумаг. «Он увидел меня и юркнул в подъезд, — вспоминала она. — На звонки в дверь он двери не открыл. Я постояла немного у двери, спросила соседей, они сказали, что давно его не видели. Обыкновенно вылизанный, его “лексус” стоял во дворе пыльный».

Затем обнаружился запах. Когда дверь вскрыли, то зрелище было не для слабонервных. На лице его, в месиве лица, копошились мухи и черви. Потому кремировали его в закрытом гробу. Людей собралось очень много. Одних адвокатов несколько десятков. По завершении церемонии за окнами, на зеленой траве колумбария появились трое полицейских (уже их переименовали в полицию), двое мужчин и одна девушка. Выставив карабины под углом в небо, они отдали последнюю дань Борису Алексеевичу Тарасову, полковнику милиции.

Гроб стал опускаться под мужественную советскую военную песню.

На выходе из зала колумбария Зайка раздала всем по куску блина, вынимая их из пластикового контейнера. Чтобы мы помянули покойного.

Константин Юрьевич

Для «Левого фронта» он был необычно пожилой человек. Коротко, то есть под ноль, остриженный под машинку, за четыре года, которые мы с ним союзничали, его щетина на голове из ситуации «salt & рерреr» перешла в ситуацию снежного поля. Его изгнали из КПРФ за необычно радикальные для КПРФ взгляды в 2004 году. Он пошел вначале в «Авангард коммунистической молодежи». И затем пошел в «Левый фронт», где его взяли. Я думаю, что и для «Левого фронта» он был too much — слишком радикален, уж точно был более радикален, чем все известные лица — руководители «Левого фронта»: чем Илья Пономарев, Алексей Сахнин и Дарья Митина, эти были почти что левые либералы, и Костя был много более радикален, чем самый известный вождь «Левого фронта» — Сергей Удальцов.

Я признаюсь также, что в некоторые моменты Константин Юрьевич Косякин был даже радикальнее меня, а это кое-что значит.

Родился он в 1947-м, то есть на четыре года позже меня. По профессии был горный инженер.

В возрасте 30 лет уже работал в Министерстве угольной промышленности, как человек толковый, был и главным специалистом, и строил угольный комплекс в зоне Байкало-Амурской магистрали.

Мало кому известно, что многие годы Костя занимался боксом, чуть ли не профессионально, тренировал ребят, был бесстрашным и сильным бойцом, и в 2003-2010-м не раз расшвыривал тренированных солдат 2-го оперативного при задержании.

Поскольку он был человек скромный, многие факты его биографии так и остались неизвестны нам.

В 2009-м «Левый фронт» прислал его представителем в Оргкомитет «Стратегии-31». Сергей Аксенов вспоминает: «Помню, когда мы собирали оргкомитет “Стратегии-31”, Сергей Удальцов позвонил и сказал, что от них, от “Левого фронта”, будет некто Косякин. “А он нормальный?” — спросил я, имея в виду, возможно ли с ним иметь дело. Константин оказался “нормальнее” многих. Он в загон не ходил».

«Загоном» мы, нацболы, именовали огороженную полицией площадку на Триумфальной площади, куда, сговорившись с Владиславом Сурковым и продав нас, двоих заявителей «Стратегии-31», согласилась прийти 31 октября 2010 года на разрешенный мэрией митинг Людмила Алексеева, правозащитница, чтоб ей пусто было, потому что это она несет на себе вину за охлаждение либеральных масс к «Стратегии». Тогда все либеральные вожди пошли в загон: Рыжков, Немцов, Лев Пономарев, всякие Доброхотовы, Чириковы, Рыклины, Яшины, и даже некрепкий Сергей Удальцов, но только не Константин Косякин. Он вышел с нами на оставшуюся часть площади на несанкционированный митинг. Кремень, а не человек.

Он предвидел, что старуха нас предаст. Еще при первых признаках ее колебаний, еще в 2009-м, он сказал мне, когда я пожаловался, что Алексеева предложила мне передать «Стратегию» правозащитникам: «Эдуард, то ли еще будет… Мы еще с ней натерпимся». И точно. Натерпелись.

Как-то, подав уведомление в мэрию, когда именно это было, кажется, в январе или марте 2010 года, я подвозил его в «Волге» до метро, я обратил внимание на то, что он сильно исхудал, и спросил его: «Вы что, больны, Константин?» Он сказал: «Да, неважно себя чувствую. В 2006-м была операция, и так себя хорошо после чувствовал. Но вот опять. Дай Бог до лета дожить, — добавил он неожиданно грустно. — Поеду болеть, домой».

«Пусть вам супруга фруктов купит», — мы уже доехали до метро «Охотный ряд», поворачивали.

«Умерла жена, — сказал Константин. — Один живу».

«Может, вам привезти чего, ребята приедут, помогут».

«Да не нужно ничего, спасибо. У меня дочь и сын взрослые. Дочь недалеко живет».

И, поправив сумку на плече, натянув шапку, он вышел из «Волги».

«Заболел Костя», — сказал я, обращаясь к нацболам в машине.

«Ребята из “Левого фронта” говорят, что рак у него. Умрет, наверное, скоро», — обыденно сообщили нацболы.

Однако Костя выкарабкался тогда. Дожил не только до лета 2010-го, но и дожил и до лета 2011-го, и 2012-го, и умер только в августе 2013-го.

Впрочем, в январе 2011-го, когда мы — я, он, Яшин, Немцов, Владимир Тор, Демушкин — оказались в спецприемнике на Симферопольском бульваре, он был еще очень плох, загибался просто. Сергей Удальцов: «Больного, по сути дела, человека, с проблемами со здоровьем, немолодого, отправили за решетку. Это, конечно, чудовищно, на мой взгляд. Все эти 10 суток его состояние здоровья было, конечно, далеко от нормального, к нему два раза приезжала скорая по его просьбе, потому что было ухудшение здоровья, боли в желудке довольно сильные. По сути дела, это была такая форма пыток».

Удальцов неточен, потому что его в те дни в спецприемнике не было. Я был, поэтому свидетельствую, что Константин не просил вызывать ему скорую. Это мы, его сотоварищи, потребовали вызвать скорую, что менты и сделали с некоторым даже похвальным рвением. Человек он был скромный и лежал себе тихо, загибаясь, зеленый весь. Более или менее подробно эта ситуация расписана у меня в моей книге «Дед».

Летом 2011-го мы стали проводить сидячие митинги на Триумфальной в июле и августе. Константин к тому времени уже был так силен, что после июльской сидячки просто так в руки особого полка не дался, разбросал их, и только под давлением превосходящих сил вынужден был уступить.

Думаю, что каждый день его начинался с борьбы с его больным так или иначе телом, а затем он отправлялся на фронты политической борьбы. Помимо «Левого фронта» он входил в организацию «Моссовет» и в «Рот-фронт» и твердо и не опаздывая посещал все их акции. «Моссовет» защищал от сноса поселок Речник, московские дворы от застройщиков, архитектурные памятники от сноса. И везде стоял в первых рядах Косякин.

Я не пою ему панегирик. Я видел несгибаемого Костю в деле. На Триумфальной яростно кричащим и отбивающимся — и на видео и фотографиях бодающимся с полицией и ЧОПами. Это была его жизнь. В шестьдесят пять лет он вел себя моложе многих молодых.

Когда он лег уже в Боткинскую на его финальном отрезке борьбы с телом, я положил себе за правило звонить ему регулярно. Это, знаете, тяжелая задача, говорить со смертельно больными. Но в его случае задача облегчалась тем, что я сообщал ему новости о нашей политической борьбе. Он живо реагировал, и яростные ноты в его голосе не исчезли.

Однажды я не мог ему дозвониться ни по одному телефону, и уже решил было, что его не стало. Однако он позвонил мне сам на следующий день и сообщил, что его на весь день увозили на какие-то процедуры.

Умер он в августе, когда природа готовится к ежегодной смерти. В садике у морга Боткинской больницы собралось немыслимое для обычных похорон количество людей. Пряно пахли травы и пахли цветы и венки. Церемонию долго не начинали, и когда мы протиснулись в зал для церемонии прощания, нас оказалось слишком много.

Вдоль гроба несколько женщин растянули флаг «Левого фронта» — красный, разумеется.

В гробу лежал не Косякин. Человек, совсем даже не похожий на него. Страшное лежало существо. Черты лица его были мелкими, рот — огромен. Лицо как будто залили жидким стеклом. Это был не он, и даже не человек.

Я понял, в чем дело. Смерти, чтобы победить его, пришлось так изъесть его изнутри, что она заменила его собой. Мы произнесли речи. Я произнес свою, скорее, очень эмоциональную. Основные положения моей речи я нашел недавно в Интернете. Я сказал:

«Ушел упрямый, сильный, честный, советского производства человек. Человек твердых убеждений и твердых принципов. У него была совесть, у него присутствовало достоинство… Я потерял верного товарища».

ОДНАЖДЫ В БУДАПЕШТЕ

Агроном

Я пропустил его смерть, а он был для меня важен. Дело в том, что еще в СССР у меня образовался такой небольшой пантеон иностранных «гениев», загадочных, непонятных и потому притягательных.

Я помню, что когда симпатизировавший мне журналист Matthieu Galey пригласил меня на обед, это был, по-моему, 1983 год, меня познакомили с показавшимся мне обычным коротышкой-буржуа, седовласым и добродушным, тот протянул мне руку и вполне обычно произнес: «Жак Одиберти», я вздрогнул. Я помнил, что читал об этом типе в книге советского журналиста, может быть, Жукова, о литературном Париже и как там не по-марксистски выпендриваются. Тот Жак Одиберти из разгромной критической книги сидел в кресле, мрачный как дьявол, на руке у него была грубая рукавица, а на рукавице сидел нахохлившись большой птиц, то ли сокол, то ли орел, то ли стервятник с огромным клювом.

— Я о вас читал еще в Москве, — сказал я Жаку Одиберти. И он был польщен. Польщен был и я, так как все собравшиеся в тот вечер на обед в мою честь читали меня, благодаря пригласившему нас хозяину квартиры, жаль, что он рано умер тогда от AIDS.

Луи Арагон был жив, когда я приехал в Paris, у меня даже было письмо к нему от прославленной Лили Брик, но к Арагону я не попал, по-моему, это Жан Риста, его душеприказчик, не звал Арагона к телефону, когда я ему звонил несколько раз. А потом Арагон умер, а я подружился с Риста и его ревю Digraphe. Свел нас товарищ Рекатала, коммунист с испанской кровью.

Жан Жене, это уже гений без кавычек, жил в ту пору в Paris, однако встретиться с ним не было возможности. Он спустился на дно, спрятался, обозленный на Францию, в дешевых арабских отельчиках. Официальная Франция его прокляла за его engagement на стороне палестинцев, а он в свою очередь проклял официальную Францию.

Перебравшись в Paris, я первым делом спросил у появившихся у меня издателей Жан-Жака Повэра и Жан-Пьера Рамсэя, Жан Жене ведь жив? Как с ним можно познакомиться? Оба уныло покачали головами. Он жив, но общество делает вид, что его нет.

В 1986-м Жан Жене умер в захудалом арабском отельчике в Paris — вот как повествует о его конце французская Википедия: «15 апреля 1986, один и съедаемый раком горла, писатель неловко упал ночью в комнате 205, в Jack’s Hotel, номер 19, авеню Stephen-Pichon в Париже, и умер».

Когда он умер, французская власть немедленно оприходовала его славу и его гений. Министр культуры того времени Джек Ланг бросился в Jack’s Hotel. Однако ненависть Жене к Франции была столь велика, что он завещал похоронить себя на старом испанском кладбище LaRache в Марокко. Мне заказали его некролог. Журнал R?volution.

А вот с Роб-Грийе мы пересеклись в 1987-м в Будапеште. К этому я успел.

Нужно признаться, я был разочарован. Предо мною предстал седобородый, вполне дружелюбный, разговорчивый мужчина, сопровождаемый знаменитой его подругой Jeanne de Berg. Вот она, злая, в сигаретных клубах, имевшая в прежние времена славу сексоманки и извращенки, произвела на меня большее впечатление. Постаревшая и помрачневшая, она сохранила тайну.

В Будапешт нас всех созвала долговязая Ann Getty, жена старшего, если не ошибаюсь, сына старого нефтяного магната из Америки, сына звали не то Роберт, не то Ричард. Ann Getty возглавляла в те годы Wheatland Foundation, и ее хобби была литература. Очень высокая, думаю, она была выше 185 сантиметров, с очень правильными чертами свежего лица, намекающими на операции plastic-surgeon, Анн без устали собирала литературные конференции в столицах Восточной Европы, я побывал по крайней мере на двух, в Вене и в Будапеште. Еще Анн стала владелицей издательства Grove Press и тем загубила его. Поставив во главе издательства старика Weidenfeld’a, липового лорда, потому что никаким лордом он не был, получил лорда за бог весть какие заслуги, в СССР сказали бы: «по блату». Урожденный в еврейской семье в Вене еще до войны, Weidenfeld, став издателем Grove, с энтузиазмом взялся издавать книги своих стариков-приятелей о любимом городе Вене, чем, на мой взгляд, и разорил издательство. И ведь какое! Так, они первые в USA издали «Тропик Рака» Генри Миллера.

Возвращусь к Алену Роб-Грийе. Итак, Будапешт, 1987 год, отель Hilton. В Будапеште уже был отель Hilton, но еще стояли советские войска. Конференция была интернациональная, где-то восемьдесят литераторов со всех стран мира, даже писатели из Индии, и среди них даже писатель-сикх в тюрбане. На той конференции я умудрился совершить несколько скандалов, нужно сказать, что эффект скандала происходил от того, что мои вполне себе справедливые воззрения на тот или иной предмет истории или политики сталкивались с неправильными, ханжескими, недостоверными воззрениями моих коллег.

Далее я, может быть, расскажу об этих скандалах, если не забуду.

С Роб-Грийе же мы сблизились как раз после этих скандалов. Хорошо, вот тезисно, что это были за скандалы, раз уж они вызвали интерес мэтра «нового романа» ко мне. Для начала я, как холодный северный ветер, ворвался в их теплое собрание во время речи Нобелевского лауреата Чеслава Милоша. Когда тот стал клеймить позором СССР за пакт Молотова — Риббентропа, я напомнил ему, что еще в 1935 году Германия и Польша заключили подобный пакт, и что в 1938 году Польша участвовала па стороне Германии в разделе Чехословакии и захватила тогда район Щецина.

Второй скандал, это когда я дал по голове бутылкой из-под шампанского британскому писателю Полу Бэйли. Бэйли стал кататься по полу, выкрикивая, что его убивают, а на меня набросились многонациональные писатели. Помню, что мне на помощь пришел суровый американский парень в ковбойской шляпе и ковбойских сапогах, фамилии его не помню, знаю, что он жил в пустыне.

Где был в этот момент Ален Роб-Грийе, понятия не имею, но после этой драки в холле отеля он и его Jenne de Berg подошли ко мне и заговорили. К нам присоединился еще тогда совсем молодой французский?crivain Jean Echenoz. Так, кажется, он пишется.

Помню эпизод, когда мы катим куда-то в автобусе, на некую экскурсию, вот не помню, какую и куда, записались среди прочих писателей. Автобус полупустой, вероятно, эта экскурсия не привлекла большинство писателей.

Я сижу у окна. Пара Роб-Грийе — впереди. Эшеноз — рядом. Рядом, оказалось, едет защитного цвета открытый газик. В нем двое военных: водитель и офицер. Офицер курит сигарету.

Роб-Грийе поворачивается: «Ваша Красная Армия. Оккупанты», — улыбается он.

Вглядевшись в офицера, я, наконец, понимаю, что это советский офицер. На нем нет фуражки и ветер свободно треплет его волосы.

Внезапно я чувствую прилив воинственной гордости. «Да, это наша армия». Офицер докуривает сигарету и бросает окурок. Окурок уносит ветер. На автобус он не обращает внимания.

Дальше я помню, что мы стояли у какого-то пахучего дерева и Роб-Грийе, добрый и бородатый, объяснял нам, что это за дерево и чем оно знаменито.

Из нескольких коротких бесед с Аленом Роб-Грийе я внезапно понял, что наш Бродский весь вышел из него, из Роб-Грийе. Это Роб-Грийе сформулировал впервые идиому, что Родина писателя это язык. Бродский щеголял этой идиомой всю свою жизнь.

Все большие люди, признаюсь, неизменно разочаровывали меня при личных встречах. То же самое случилось и с Роб-Грийе. Он показался мне слишком добрым. И потому сразу же перестал быть моим героем. Потому что герой не может быть добрым. Подумайте сами, и придете к выводу, что я прав.

Мы обменялись телефонами с агрономом Роб-Грийе. Я помню, несколько дней надеялся, что они мне позвонят, и, возможно, в конце концов я расширю свои знания о французских растениях. Этого не случилось, звонок не последовал. Тогда я набрал их сам. Ответила мне Jeanne. Мы недолго поговорили. Но так и не встретились. Помню, кто-то из знакомых предостерег меня от встречи с парой. Дескать, они захотят войти с тобой в отношения «m?nage? trois, Edouard…»

С Jean Echenoz я встретился в Paris. Возможно, я был ему интересен. Мне он был умеренно интересен. У меня были друзья в издательстве Dilettante, и в журнале Digraphe, и в журнале Actuel, и в издательствах Ramsay и Albin Michel. Вскоре к ним прибавились совершенно офигительные и офонарительные новые друзья из L’Idiot International. Большее количество друзей-писателей я переварить не мог бы.

Так что с Echenoz дружбы не получилось. По той же причине не получилось сближения и со знаменитым когда-то Роб-Грийе. К тому же, к тому времени он был уже порядком подзабыт. Я думаю, в 1980-е в Paris я был намного известнее его.

Умер он в 2008 году в Кан, а не в Каннах. Я уже долгое время жил в России, основал партию, отсидел в тюрьме. Мир его праху, он так увлеченно рассказывал о пахучем дереве, под которым мы стояли.

Великий польский

Чеслав Милош умер еще раньше. В 2004-м. Поскольку речь только что шла о литературной конференции в Будапеште в 1987-м, где я упомянул Чеслава Милоша, то есть смысл сразу вспомнить и о нем.

Это был красивый и такой величественноцарственный старомодный господин. Он приехал в Будапешт с женой, красивой, юной и злой блондинкой.

И вот мы сидим в зале, что называется, идет всеобщее пленарное заседание.

Уже выступил советский Витя Ерофеев, тогда еще сообразительный, хитрый и ловкий молодой человек, заготовивший «весьма актуальный» по времени доклад на острую тему. Я не берусь утверждать, что это была тема «Две или одна русские литературы?». Но в любом случае, какой бы ни была тема доклада, она умеренно щекотала заспанные нервы мировых писателей. У Вити Ерофеева всегда был дар эксплуатировать рискованные темы, делать вид, что рискует, но ничем не рискуя. Такой же дар за поколение до Вити Ерофеева был у Евгения Евтушенко, тот щекотал модные темы: из гроба у него телефонировал Сталин, потом была Братская ГЭС и мама и водородная бомба, и Евтушенко никогда ни за что не страдал. Так и Витя Ерофеев.

Чеслав Милош, видимо, был такой же психотип. Казалось бы, какого горького хрена на конференции в перестроечный год 1987-й вспоминать в своей речи пакт Молотова — Риббентропа и тыкать СССР носом в то, во что его все тыкали, да еще и он себя сам последние несколько лет тогда тыкал. С истеричным покаянием. Но Чеслав Милош взялся метать громы и молнии в СССР. Он стоял на кафедре и оттуда, с этой трибуны, поучал собравшихся.

Мы сидели, все восемьдесят, с виду спокойные, перед каждым такой черный росток микрофона. Нажав красную кнопку, ты мог говорить на весь зал. Меня залило волной такого жара, я уже не мог дальше слушать, что он несет, этот Нобелевский лауреат.

— Позвольте напомнить уважаемому Нобелевскому лауреату, что Польша еще в 1935 году заключила с Германией пакт, подобный пакту Молотова — Риббентропа… — начал.

В зале поднялся шум. Я, держа обеими руками микрофон с подставкой, продолжал. Говорил, что Польша с удовольствием участвовала в растерзании Чехословакии вместе с Германией. Что в Польше к 1939 году существовал фактически национал-социалистический режим, унаследованный от национал-социалиста маршала Пилсудского.

Что тут началось! Я недаром держал руками подставку микрофона, так как у меня пытались его вырвать. Раздавались возмущенные крики. Меня окружили журналисты, солидный и седой господин из The New York Times изумленно повторял: «Скажите, это правда, что вы сейчас сообщили? Это правда?»

— Это общеизвестные факты мировой истории, — холодно сообщил я и отпустил наконец микрофон.

— Вы согласны дать мне интервью по этому поводу? — спросил мистер «Нью Йорк Таймз», — готовы? Да? Давайте выйдем…

В это время ведущий, перекрикивая крики, объявил перерыв и я вышел с «Нью Йорк Таймзом» в холл. Там нас обступили и с интересом и недоверием слушали каждое слово.

Дело в том, что литераторы — как правило, это сочинители романов — люди простые и недалекие. Их знания истории не выходят за пределы общепринятых мифов. Мое знание истории превышало в те годы значительно уровень общепринятых мифов. Я читал такие книги! Пользуясь тем, что живу в стране, где всякие книги доступны (во всяком случае, были доступны в те годы), во Франции.

После перерыва Милош уже не продолжил свою речь. Непонятным осталось, сам ли он отказался продолжать, или его попросили не делать этого, но слово предоставили Адаму Михнику. Известный во всем мире сподвижник Леха Валенсы, главный редактор газеты «Солидарность» признал, что я прав: «К сожалению, я должен признать, что позорные эпизоды польской истории, о которых упомянул мистер Лимонов, действительно имели место быть. Пакт, известный в истории под названием «пакт Пилсудского — Гитлера», был заключен в Берлине 26 января 1934 года. Более того, когда в марте 1935 года умер маршал Пилсудский, Гитлер и Геринг приезжали на похороны. И да, мы вторглись в Чехословакию в 1938 году вместе с Германией и Венгрией. И экспроприировали район Щецина, с развитой тяжелой металлургией».

Михник помолчал. «Когда Пилсудский умер, в Третьем Рейхе был объявлен трехдневный траур».

Михнику было явно не по себе. Но что ему оставалось делать? Что до меня, то я был, разумеется, доволен тем, что устроил им такое. А то, видите ли, выступают в роли обличителей…

По прошествии лет мне кажется, что Милош тогда выступил неспроста. Не в результате эмоционального порыва. Мне кажется, он тогда уже замыслил вернуться из Америки в Польшу (что он и сделал в 1993 году), и зарабатывал себе польское гражданство вот и этой своей ненужно поздней антисоветской речью. Ведь хотя он и получил Нобелевскую премию по литературе, однако это случилось уже достаточно давно, в 1980 году. Вернуться на Родину и пожать плоды трудов, занять место крупнейшего национального поэта, удостоенного всех возможных премий, — вот что стало его целью, я полагаю. Ему надоело мыкаться по американским университетам, читать лекции вечно туповатым американским студентам.

К тому же он, мне кажется, не был совсем так уж уверен в себе и своих заслугах. Нобелевскую премию ему дали в год апофеоза движения «Солидарность» в Польше, а это именно 1980 год, как бы поощрили и Польшу, и поляков, а годом ранее по той же причине папой римским стал поляк Войтыла.

В 1987-м Милошу было уже 76 лет, на минуточку, в 76 лет хочется признания заслуг.

Конференция в Будапеште закончилась тем, что кто-то из остроумных устроителей придумал отправить Милоша, его злую красотку и меня в аэропорт в одном такси. И он, и я выдержали роли джентльменов до конца. Красотка, у которой не было такой задачи, то несмело, то агрессивно порыкивала на меня. Но мы, общими усилиями, ее нейтрализовали.

Зачем я спелся с ним в этом такси? А черт его знает. Возможно, потому, что не люблю растаптывать противника до смерти. Я удовлетворился тем, что победил нокаутом в поединке с ним, а затевать перебранку, встретившись в такси (или в трамвае), противоречит моим убеждениям.

Кажется, он летел в Беркли, не сразу, а из Лос-Анджелеса. Я себе летел в Paris. Мы поговорили о Лос-Анджелесе, о Беркли, он знал профессора Карлинского, и мы тут немного на профессоре остановились. Я вспомнил эпизод, когда на лекцию Карлинского явились мрачные черные революционеры, это были годы расцвета движения хиппи, и потребовали прекратить пропаганду буржуазного искусства. На что Карлинский, бравый, с голой головой, сын русских эмигрантов, заявил, что как раз читает лекцию о революционном русском поэте Владимире Маяковском: «Садитесь, товарищи, послушайте». И прочел собравшимся перевод «Левого марша» с знаменитым возгласом «Тише, ораторы! Ваше слово, товарищ маузер!».

Смущенные черные революционеры удалились, призвав профессора продолжать.

«Какие ваши книги мне стоит прочесть?» — спросил Милош, когда я помог паре дотащить их чемоданы до прилавка регистрации. Я назвал ему мои три книги, изданные к тому времени в Америке.

Прикрываемый женою, он величественно проследовал мимо венгерских таможенников со своим американским паспортом. Если бы у них были хвосты, они виляли бы хвостами.

Источники повествуют, что, вернувшись в Польшу в 1993 году, поэт был награжден высшей польской наградой — орденом Белого Орла, ему были присуждены все мыслимые польские литературные премии.

Умер Чеслав Милош в немыслимом возрасте 93 лет, в 2004 году, и похоронен в «крипте заслуженных» в церкви Святого Станислава, в городе Кракове.

Куда делась злая жена, я не в курсе, без понятия. Дожила ли с ним, или ушла по дороге. Ясно только, что если она жива, то она уже давно не молодая. Ей как минимум лет пятьдесят пять. Так что, что нам до нее, женщины в таком возрасте никого не интересуют.

Советские песни над Дунаем

Раз уж я о Будапеште, так там был еще один мужик, русский критик Владимир Лакшин.

Вот не помню, где он был во время драки, упомянутой мной выше, но наша с ним встреча там, в Будапеште, имела далеко идущие последствия в моей литературной судьбе.

Я прозевал его смерть в 1993 году, не до него было, год был не из легких, но вот теперь восполню свою невнимательность и просчет.

О Лакшине известно, что Лакшин был заместителем главного редактора журнала «Новый мир» во времена Твардовского, что он приветствовал повесть Солженицына «Один день Ивана Денисовича» и его рассказ «Матренин двор». Вероятнее всего, это Лакшин и притащил «Один день Ивана Денисовича» в «Новый мир», и убедил Твардовского опубликовать свежее и талантливое произведение. Я не солженицыновед, я не знаю.

В конце будапештской конференции, кажется, это называлось круче: «Дни мировой литературы» — писателям устроили отходную. Повезли на пароходе по Дунаю. Я не уверен, что все писатели отправились на пароходе. Когда я вспоминаю этот вечер, переходящий в ночь, я почему-то не помню ни Пола Бэйли, ни итальянцев, и даже Витю Ерофеева не помню, но вдруг вижу себя и мужика в очках, лет на десяток старше меня, мы сидим на плюшевом красном узком диванчике уже очень пьяные и горланим советские военные песни — и Гражданской войны, и Великой Отечественной. И на нас испуганно и враждебно глядят вышколенные официанты. Буквально так вот, выглядывая из кухни, что ли. Во всяком случае, из подсобного помещения, туда-сюда в это помещение и из него они бегали с подносами, они испепеляют нас взорами. Еще боящиеся, русские еще на их земле (вы помните эпизод с автобусом и долго ехавшим рядом с автобусом советским военным открытым «газоном», вы помните офицера с сигаретой, приоткрыв окно над собой, я тогда услышал запах простецкой «Шипки» без фильтра), еще боящиеся, но уже ненавидящие.

Помню, что дружелюбно на нас смотрели только индийцы и сикх в чалме. Русская делегация (кроме Вити Ерофеева я никого не запомнил) куда-то делась. Они были там, я уверен, но они не хотели признавать нас своими. Я, впрочем, был членом французской делегации.

Мне тогда почему-то спьяну представилось, что он, как он отрекомендовался, «Владимир», фронтовик, хотя он не мог им быть, рожденный, как выяснилось позднее, в 1933 году, не мог никак.

Он мне сказал: «Ты знаешь, что самые страшные бои в конце войны шли не за Берлин, а за Будапешт. Тут столько наших солдатиков полегло! Ты песню знаешь «Нашел солдат в широком поле травой поросший бугорок»? Так там есть такая строчка: «и на груди его светилась медаль за город Будапешт…»» И мы с ним запели про солдата, выпивающего на могиле жены.

О чем-то мы с ним договаривались. Он совсем не представлял себе, кто я такой. А я совсем не представлял, кто он такой.

Однако, через некоторое время, меня единственный раз в жизни пригласили в министерство культуры Франции. Так как приехала советская делегация. Среди прибывших из Москвы значился знакомый мне хорошо поэт Геннадий Айги, поэт Андрей Вознесенский, его жена Зоя Богуславская, поэт Евгений Рейн. Я пошел. Ничего такого особенного не случилось. На самом деле случилось, но я этого не знал. Ко мне подошел человек, назвавший себя Владимиром Маканиным: «Критик Владимир Лакшин просил меня взять от вас рукопись, о которой вы ему говорили в Будапеште. Про послевоенные годы. Мы уезжаем через неделю. Вот вам адрес отеля, где нас поместили».

Я вспомнил своего партнера по страстному исполнению советских песен на пароходе, плывущему по Дунаю, припомнил, как мы с ним сходили на берег по трапу и как я поддерживал его, потому что он хромал и мог свалиться в воду. Память моя нехотя выдавила последнюю сцену. Я действительно обещал ему послать рукопись только что написанной тогда самой небольшой моей книги «У нас была Великая эпоха». Тот Володя обещал мне опубликовать мою книгу, если она ему покажется.

— А что, этот Володя действительно может книгу опубликовать? — спросил я.

— Это очень влиятельный критик. Появление в «Новом мире» «Одного дня Ивана Денисовича» — его рук дело, — сообщил мне незнакомец Маканин.

— Спасибо, — сказал я. — Рукопись доставлю, только копию сделаю.

Копию я сделал. Рукопись доставил.

В 1989 году «У нас была Великая эпоха» была напечатана в журнале «Знамя».

В декабре 1989-го я прилетел в Москву по приглашению Юлиана Семенова. Поселился в гостинице «Украина». Посетил журнал «Знамя». Со мною встретились главный редактор Бакланов и его зам Чупринин. Сотрудница журнала Шохина взяла у меня интервью. Вот только «Володю», хромого Лакшина, увидеть мне не удалось. По какой причине, я не помню. Возможно, он был болен или в командировке.

В журнале мне выдали гонорар. Две тысячи с чем-то рублей. Огромная сумма по тому времени. Я, помню, прятал эти деньги в рассохшейся деревянной обшивке гостиничного номера в старой дряхлой «Украине», так как таскать их с собой было опасно. Деньги скорее стали для меня тогда обузой, о них нужно было заботиться.

Жрать в гостинице было нечего. В буфете за какие-то копейки продавали красную икру на вес, и я ел ее, давясь, с крутыми яйцами. На второе я обычно покупал страшно твердую салями, и жевать эти резаные кружки было даже больно челюстям.

Интересно, что когда я вот сейчас попытался найти на сайте журнала «Знамя» месяц публикации в журнале моей повести «У нас была Великая эпоха», я не нашел никакого следа этой публикации. Не было там и моей фамилии, и фамилии Лакшина.

И все же мы не зря там пели над Дунаем честные советские песни. Хороший был дядька. Правильный. Вот что он писал в последней своей статье «Россия и русские на своих похоронах»:

«…мне почему-то хочется, чтобы к понятию русского — русского характера, русской культуры, русской литературы — относились хотя бы с минимумом уважения и справедливости. В изнурительной полемике «патриотов» и «демократов» все более поляризуются ценности либерального «цивилизованного мира», западного понятия о свободе — и представления как об исходной ценности о своей стране — отчизне, родине. Эта дилемма мне кажется ложной. Я не мыслю родины без свободы, но и свободы — без родины. Тем более что Россия, по моим наблюдениям, не собирается без времени отдавать Богу душу, рассеиваться по другим народам и терять имя. Судя по всему, она и на этот раз переживет критиков, примеривающих по ней траур. Катафалк заказывать рано».

Похоронен на Новодевичьем кладбище. Нужно будет сходить.

МЭРИ

Это были веселые парижские дни! Сейчас также случаются веселые и чудесные дни, вот, например, вчера весь день шел пушистый, отчаянно белый снег, и на ветви лип, куда выходят окна двух моих комнат в центре Москвы, налипла сказка! Но тогда в Париже, в 1980 году летом, я был молод, и только в мае приехал в Париж, и книгу у меня купил Жан-Жак Повэр для издательства Жан-Пьера Рамсэя, и случилось это по адресу 27, Rue de Florus, улицы, ведущей от Люксембургского сада к бульвару Распай.

Сами эти слова: «бульвар Распай, Rue de Florus, 27, бывшая мастерская американской писательницы Гертруды Стайн, имена моих издателей Жан-Жак, Жан-Пьер — все повергало меня в восторг.

В Люксембургском саду в 80-е годы на теннисных кортах можно было увидеть невысокого молодого мужчину с хорошо развитой мускулатурой. Всякий раз, когда я проходил через Люксембургский сад, а я одно время бывал там чуть ли не каждый день, подходил к мускулистому парню и ждал, когда он доиграет, и ненадолго задерживался, чтобы побеседовать. Это был мой друг журналист и писатель Дмитрий Савицкий, мы были знакомы с 1970 года, и дружба наша прервалась в 1974 году, когда я улетел в Вену, а потом — в Соединенные Штаты, так как в те годы только две страны предоставляли эмигрантам из России политическое убежище: Соединенные Штаты и Канада.

Я улетел, Савицкий остался в СССР, но потом и он уехал, заключив брак с парижанкой из рода старых эмигрантов Ольгой Потемкиной. Дмитрий всегда был парнем практичным, уехал по-умному, сразу в приятную во всех отношениях Францию, которая эмигрантам из России убежища не предоставляла, предпочитала сниться им во снах. Не все у Дмитрия в Париже сладилось. Так, явившись на адрес своей супруги Ольги и позвонив в дверь, Савицкий был встречен большого роста грубияном, который, узнав, что Дмитрий приехал из СССР к жене Ольге, посоветовал ему убираться побыстрее, пока «я не спустил тебя, русский, с лестницы».

Впоследствии Ольга объяснила Дмитрию, что считала свой брак с ним фиктивным, что она всего лишь помогла симпатичному русскому парню, поэту, уехать из скучной советской России. Савицкий пострадал немного, поскольку влюбился в шикарную с хриплым голосом Ольгу, но пережил.

Это Дима, Димочка, Дмитрий Савицкий, симпатичный, обаятельный, с русой густой челкой, прыгавшей у него на лбу, пока он играл в теннис, познакомил меня с литературным агентом Mary Kling.

Случилось это вот как. В ноябре 1980 года вышла в Париже моя первая книга «Это я, Эдичка». Во французском варианте мы назвали ее «Русский поэт предпочитает больших негров». «Мы» — это в первую очередь я, поскольку в кабинете Жан-Пьера Рамсэя я увидел книгу фотографий Мэрилин Монро под названием «Джентльмены предпочитают блондинок», а остальные компоненты добавили Повэр и Рамсэй. Книга вышла в ноябре и наделала много шуму. Впрочем, она успела наделать шума еще и до своего выхода, летом, потому что несколько глав ее были опубликованы в «Сэндвиче» — приложении к популярной газете Liberation. Я стал звездой и ко мне немедленно прилипли люди, люди ведь прилипают к каждой звезде. Все это было хорошо, это было отлично, ко мне приходили журналисты, из окна моей студии на Rue de Archives я мог видеть мою книгу, выставленную в витрине магазина Mille Feuilles (тысяча листьев), но у меня кончались деньги. Я истратил пять тысяч долларов, привезенных из Нью-Йорка и те тысячи франков, которые получил от Повэра — Рамсэя.

Я было предложил имевшуюся у меня рукопись второй моей книги «Дневник неудачника» Повэру — Рамсэю, но издатели сообщили мне, что хотят дождаться финансовых результатов продажи «Русского поэта», и вообще, мне следует знать, что во Франции не принято издавать книги каждый год.

Я приуныл, потому что в самолете PAN-AM, летевшем из Нью-Йорка в Париж, я поклялся себе, что отныне буду жить только на литературные труды. И, пожалуйста, сбой. В мрачном настроении я пошел в Люксембургский сад, намереваясь выпить с Савицким вина. Я не ожидал, что он решит мою проблему. Возможно, и он не ожидал. Он сказал, что познакомит меня со своей литературной агентшей, Мэри Клинг, Le Nouvelle Agence совсем рядом, только выйти из Люксембургского сада, агентство рядом с театром «Одеон», на одноименной короткой улочке.

Нужно сказать, что в те годы французские писатели не пользовались услугами литературных агентов. Не было такой традиции. Литературные агенты во Франции, пусть и в незначительном количестве, существовали, но они не работали непосредственно с авторами, а в основном продавали книги иностранных писателей во Францию и французских писателей в зарубежные страны от агента к агенту, минуя авторов.

Впрочем, если импорт зарубежных авторов процветал, французы традиционно переводят большое количество иностранцев, то экспорт шел плохо. A Mary Kling, бывшая журналистка журнала L’Express, работала с авторами. Савицкий с ее помощью издал антипутеводитель по Москве и повесть «Вальс для К.», так, кажется, называлась его книга.

И вот, в один из летних дней прямо после тенниса, Савицкий, в белых брюках, в модных кроссовках на липучках, с модным рюкзачком на плече, из рюкзачка торчит ракетка, и я пришли в Le Nouvelle Agence, во дворе, на второй этаж. Лестница винтовая натерта вкусно пахнущей мастикой.

В агентстве нас встретили девушки и Савицкий обменялся с ними их «?а va?» на его «?а va bien». На меня взглянули любопытные несколько пар глаз. Из своего задымленного кабинета именно в этот момент вышла маленькая, худая, очень загорелая горбоносенькая женщина. «Димитри, comment?а va?» А Димитри отвечал, что вот, Мэри, я привел тебе парня, о котором я тебе говорил.

Я не знаю, чем я подошел Мэри. И спросить уже нельзя, потому что умерла она. Возможно, поскольку я вдруг стал известен, она рассчитывала, что будет меня продавать без особых усилий. Тут следует сделать поправку на то, что книжный бизнес вообще не очень приносит прибыль. И издатели не особо обогащаются, и авторы не очень, если только не продаются сотнями тысяч. Посему я думаю, я ее привлек своей энергией, верой в свою литературную судьбу, работоспособностью, таким себе ореолом русского Джека Лондона. Савицкий, тот был помягче, человечнее меня и, я думаю, выглядел слабее со своими кулинарными способностями, аккуратностью, тренажерной мускулатурой.

Меня Мэри привлекла своей работоспособностью, железной бульдожьей хваткой, суровой, не женской манерой жить и управлять небольшим коллективом из девушек. Без особого труда Мэри устроила мою книгу «Дневник неудачника» в издательство Albin-Michel, но книга вышла не в 1981-м, как я бы хотел, а в 1982 году.

Без особого труда, я пишу, потому что литературным директором Albin-Michel был в те годы Иван Набоков, племянник знаменитого писателя, сын его брата Николя, композитора. Вероятно, во всяком случае, может быть, Мэри была какое-то время любовницей Ивана, а может быть — нет, но их дружба была заметна.

С другой стороны, «Дневник неудачника» расценивается профессионалами как одна из моих лучших книг, потому ничего удивительного в том, что после известности моего первого романа «Русский поэт…» такую классную книгу охотно взяли.

Тут следует еще подчеркнуть тот факт, что продавать русский текст во Франции в десятки раз сложнее, чем туземный, французский. Туземный ведь не нуждается в переводе, а русский — нуждается, а это — дополнительные затраты. Я уже не помню, сколько они мне заплатили тогда, все мои договора давным-давно мною потеряны, однако я получил какую-то сумму и мог жить дальше.

Мэри оказалась до крайности полезной мне, бравому молодому волку. Савицкому она тоже была полезна, но он едва производил одну книгу в несколько лет, а я как пошел их производить: только в 1981—82 годах я написал, кажется, пять книг.

У Мэри были отличные связи в Германии. Это она продала в Германию «Русского поэта» издательству «Шерц». Иностранные права, да, купили у меня Повэр с Рамсеем, она же выступила в качестве агента Рамсея для Германии.

Я продал «Русского поэта» в Соединенные Штаты сам, а в Италию, в страны Скандинавии и прочие — это Мэри.

Когда она уезжала, ну там, на Франкфуртскую ярмарку или еще куда, еще подымаясь в агентство по лестнице, можно было понять, что Мэри нет в Париже. Играла музыка, девки бездельничали за кофе, раздавался громкий хохот. При Мэри это было бы немыслимо, они бешено стучали на машинках, таскали стопками книги или мчались по лестнице на задание, ломая каблуки.

Дверь в кабинете Мэри обычно была приоткрыта, и оттуда выползали тяжелые и густые клубы табачного дыма. Бывшая журналистка L’Express курила мужские сигареты, то Gitane, то Gauloise.

У меня странным образом сохранились через годы и сквозь войны и тюрьмы две позаимствованные мною в Le Nouvelle Agence книги: «The New Mercenaries», автор Anthony Mockler, и «The Revolutionary mystique and terrorism in contemporary Italy» by Richard Drake.

Я взял их y Мэри для прочтения, чтобы не потерять в Париже мой английский. Ну разумеется, я ориентировался на их привлекательные для меня названия. Получилось, однако, так, что эти две книги также сориентировались на меня и сумели внушить мне каждая свои ценности. Годами они стучались в мою душу и добились того, что сформировали меня: «The New Mercenaries» сделали так, что я в 90-е подружился со всеми вооруженными bad boys европейского континента, от полковника Костенко до знаменитого сербского воина Аркана, а в 1993-м я сам стал на некоторое время mercenary в Книнской Крайне.

«Revolutionary mystique» толкала и втолкнула меня в радикальную политику.

Книги, оказавшие, может быть, наибольшее влияние на мое формирование в мои уже зрелые годы, эти две, я подобрал у Мэри, через нее, в аккуратненьком Le Nouvelle Agence, зеленые ворота которого выходили на здание театра «Одеон». В летние дни, когда движение автомобилей в Париже становилось неплотным, выходя из ворот дворика, где помещалось Le Nouvelle Agence, можно было услышать детские визги из Jardin de Luxembourge. Париж тех лет был спокойный и сладостный, но книги, уловленные мною от Мэри, сообщали тревогу и неспокойные будущие времена. Вначале в судьбе России и моей собственной судьбе, а затем в судьбе всего мира.

Нашей наилучшей сделкой, моей и Мэри, была продажа тоненькой рукописи моей книги «У нас была Великая эпоха» в издательство Flammarion за целых 120 тысяч франков. По тем временам, когда соотношение франка к доллару было пять к одному, сумма в 24 тысячи долларов представлялась грандиозной, да, собственно, и была грандиозной. Мэри вела переговоры с грозной теткой Франсуаз Верни, известной как делатель гениев, она тогда только что изготовила для всеобщего потребления юного гения Александра Jardin(a), и у Мэри было много надежд, что она превратит в пусть уже и не юного гения меня, я уже был известен как outstanding writer, так называла меня Мэри.

«Фламмарион» издал «У нас была Великая эпоха» под более скромным названием «La Grande Epoque». Они, правда, попутались с обложкой, поместили на нее солдат эпохи революции и Гражданской войны, тогда как в книге речь идет об эпохе после Второй мировой войны, но это не было бедой, перевод был хороший.

Беда состояла в том, что мои товарищи по радикальной газете L’Idiot International, где я был членом редакционного совета и одним из ведущих журналистов, опубликовали такой себе скотологический, в высшей степени оскорбительный памфлет о Франсуаз Верни, и моя «La Grande Epoque», как следствие, не имела успеха, потому что издательство ее не продвигало, и осталась единственной изданной мною тогда с «Фламмарион» книгой. Друг моих друзей, я остался с L’Idiot, хотя моя индивидуальная литературная судьба была бы счастливее, если бы я принял сторону старухи Верни.

Верни умерла еще раньше Mary Kling, но я, поскольку уже не жил во Франции, не знаю, когда это случилось, и не могу даже составить для нее индивидуальный некролог. Это была разбитная толстая тетка с вечной сигаретой и грубым матросским голосом. Она была похожа чем-то на российскую Новодворскую, с тем различием, что ее сферой деятельности была литература и литературная жизнь.

В баре, по-моему, назывался «Парфенон», это был цивильный бар в одноименном отеле в центре Парижа, я помню, они сидели. Mary и Франсуаз Верни, и хохотали над моим французским. «La Grande Epoque» еще не вышла из типографии, а я спешил продать «Фламмариону» свою новую рукопись: эссе «Дисциплинарный санаторий», по просьбе Мэри я изложил синопсис моей книги, которая уже была написана.

— Чему вы смеетесь, Мэри? — задал я вопрос.

Женщины переглянулись.

— Твоему французскому, Эдвард, — ответила Мэри, не предполагая, что я обижусь.

А я обиделся, потому что писал на французском статьи для L’Idiot, и никто там не смеялся, клавистки набирали мои статьи преспокойно, лишь время от времени осведомляясь, что я имел в виду в двухтрех случаях. Потом разразилась эта история со скотологическим памфлетом в L’Idiot, автор ее язвительный наш товарищ Mark Edouard Nabe, и моя карьера у Flammarion рухнула. Ну да и черт с ней. Я все равно добился успеха.

«Дисциплинарный санаторий» же был напечатан во Франции лишь через три года после «La Grande Epoque», издательством La Belles Letters, редактором его был тогда длинноволосый богатый наследник, друг Jean-Edern Hallier(a) Мишель? По дороге к публикации книгу не понял Clode Frioux, мой, впрочем, сторонник, профессор-коммунист, он дал на книгу ужасно отрицательное заключение для издательства Gallimard, и ее не взяли с таким-то заключением.

Когда же книга вышла в 1993-м, то ее страшно изругал другой мой доселе сторонник Bernard Pivot. Журналист и телеведущий главнейшего французского литературного шоу «Apostrophes» назвал «Дисциплинарный санаторий» евангелием для скинхедов, и в его рецензии чувствовалась ненависть.

В те годы меня стали вытеснять из литературы. К 1994 году, я уже жил в России, я с трудом нашел издателя для книги «Убийство часового», за пять тысяч франков всего продал книгу издательству L’Age d’Homme, его владельцем был серб Владимир Дмитриевич. Когда книга вышла в 1995-м, на нее не появилось ни одной рецензии. Так они меня заклевали. Постепенно от меня стала отворачиваться и Мэри. Однажды пригласила меня к себе, это был, возможно, 1992-й. Я в то время наезжал в Париж, чтобы выспаться, а больше — воевал в Сербии, в Приднестровье, жил кипучей политической жизнью в Москве.

— Эдвард, — сказала она, — don’t be offended. Я тебя поддерживала во всех твоих начинаниях. Но ты стал too much даже для меня. Я даже поддержала твой страшный проект книги о Муаммаре Каддафи. Разве нет? Да, поддержала. Но ты испортил отношения со всеми, ты восстановил против себя издателей, журналистов, писателей. Я больше не могу идти с тобой одной дорогой. Я не могу даже предложить твои рукописи, потому что не знаю кому. От тебя все отвернулись.

«Убийство часового», о котором я упоминал выше, я уже продавал сам. Ходил в дождливые дворики, помню, входил в издательства, помещавшиеся в одной комнате. Мне обещали, и только Дмитриевич, серб, взял книгу, потому что я встал на сторону сербов.

Когда умерла Мэри Клинг, я даже и не знаю. А вот вездесущий Google подсказывает, что 1 июля 2010 года. Оказывается, она родилась в Лондоне в 1936-м в еврейской семье выходцев из Австро-Венгрии. После книг, повествует Google, ее второй страстью были лошади. Она выращивала их в своем загородном поместье, близком к Орлеанскому лесу. Настоящая ее фамилия была Готтлиб.

ТОЛСТЫЙ

Володя Котляров был гостеприимным хозяином, бездарным творцом, большим сплетником, хорошим товарищем, французским актером, к концу жизни стал инвалидом. Воспоминания же о нем у меня вот какие.

В моих воспоминаниях мы, редколлегия журнала «Мулета», всегда сидим за столом, поедаем борщи, каши, котлеты «Толстого», таков был его творческий псевдоним, и выпиваем бесчисленное количество красного французского вина. И это Париж, Paris, на минуточку, веселый и вечный город «Парис», за каким только членом русские втюрили ему букву «ж»? Он был очень гостеприимный, Толстый, этого не отнимешь.

О Володя! Ты умер рыхлым, хитрым, подслеповатым, много раз оперированным, но я помню тебя в непомерного размера джинсах, с бритой головой, где-то я сравнивал тебя с актером из фильмов о Джеймсе Бонде. Заглавная роль-то у Бонда, но и вспомогательные молодчики хороши. Ты был, Володя, крепок и полон не реализованных на Родине идей, и хотя приехал ты во французскую эмиграцию уже немолодым человеком, в 42 года, на несколько десятилетий творческой дури тебя еще хватило.

Толстый изобрел «вивризм». По сути дела, видимо, он слизал свой вивризм с акмеизма Серебряного века, но не суть важно. Как у всех пришельцев с окраины Европы, у Толстого было пламенное желание основать движение, направление, «изм». Русские старомодно верили, что история искусства — это история его «измов».

И что интересно было для русских, это то обстоятельство, что для того, чтобы основать «изм», не нужно было быть французом. Тристан Тцара, основатель дадизма, был кто? Румын. Основателем символизма был грек Иоаннес Пападиамантопулос, он же французский поэт Жан Мореас. Так что у Толстого шансы были. Но времена уже были другие, и потому вивризм так и не сделался мировым художественным движением, и навсегда останется интересным только замученным онанизмом и скукой российским филологам какого-нибудь XXII века, если, конечно, в те будущие времена не разразятся страшные войны, а они, судя по всему, разразятся. Тогда будет не до вивризма.

Для того, чтобы стать отцом всемирного «изма», у Володи Котлярова не было нужной внешности. Большое мясистое лицо со множеством подбородков не может быть лицом вождя «изма». Вот у Мореаса с его шикарными усами а-ля Пуанкаре — лицо было подходящим. У Володи — не, не сложилось.

Толстый сделал обложку для моей книги «Подросток Савенко», изданной небольшим тиражом по-русски в издательстве Розановой и Синявского «Синтаксис». А вот обложку для моей книги рассказов в том же издательстве он сделал, но книга уже не вышла, потому что этот жирный (так я его в минуты неприязни к нему называл) поскандалил с Розановой и книга так никогда и не вышла.

Беда была не велика. Меня наперебой печатали французские издательства Ramsay и Albin Michel, плюс новое издательство Dilettante. Тщеславие мое было удовлетворено, но их русское наплевательство на мои интересы, и Розановой, и Толстого, меня разозлило. И я от них еще больше отдалился. Ну их на фиг, этих склочных, эмоциональных и разнузданных, подумал я, и четко так и поступил.

Моя куда более простая, чем я, подруга Наташа Медведева приняла все вторичные проявления художественного рвения русского толстяка за чистое авангардное искусство. Она ездила раскрашиваться к Толстому втайне от меня, понимая, что я ее не одобрю, высмею и накричу на нее. Она не была настолько образована культурой и не знала, что Ив Клейн еще в 1960-м году прикладывал густо окрашенных натурщиц к своим холстам, создавая шедевры нового реализма, называя их «антропометрии», а в Москве даже еще в 60-е годы своих моделей раскрашивал художник Анатолий Брусиловский.

Впрочем, узнав о раскрашивании Толстым, я ее особо не ругал. Я скорее был бы разозлен ее безнравственностью, если бы узнал о ее участии, предположим, в оргиях. Однако Толстый повсюду ходил со своей верной подругой Людмилой, и предположить, что Наташка спутается с ним, казалось мне диким.

Толстый умел достать деньги на печатание своей крикливой «Мулеты», номеров пять, по-моему, таки вышли. Крикливой, потому что у журнала были аляповато размалеваны все страницы, там царила и безвкусица, и тривиальность. Но и нахальный анархизм и безудержное русское ничевочество (было в конце 1910-х годов в России такое предпанк-движение в искусстве: ничевоки) присутствовали.

Я первое время участвовал в этом художественном движении, но быстро устал и от обедов Толстого, и от его красного вина, и от его провинциального авангардизма, а потом случилась эта история с моей книгой рассказов, и я задернул занавес.

Помню, что для обложки «Подростка Савенко» Толстый привел меня на набережную Сены и заставил лечь на брусчатку набережной боком. Впоследствии он приколлажил мне в грудь какой-то идиотский кортик, на котором висела фотография нескольких зачуханных пионеров-подростков. Обложка, по замыслу Толстого, таким образом должна была символизировать содержание книги. Что я сражен насмерть моими воспоминаниями о Харькове в 1958 году. На самом деле фотография была взята из числа фотографий его жены Людмилы, на ней фигурировали ее соученики-подростки. То есть получилось, что я поражен воспоминаниями Людмилы. Сама Людмила с виду напоминала в те годы женщину из племени мордва или еще какая чудь чухонско-угро-финская.

В скитаниях по странам и континентам я лишился всех первых изданий моих книг, а потом, когда ушел в тюрьму, то, вернувшись, увидел, что лишился и последующих, и вот живу без архива и без раритетов. Так оно даже и лучше. Ну и «Подростка Савенко», изданного в издательстве Розановой «Синтаксис» с обложкой работы Толстого, также смыло время.

В следующий раз я увидел Толстого через, может быть, 10 либо 15 лет уже в Москве. Он стал появляться в Москве, но не решался оставить Париж. Так и прожил последние десятилетия жизни челноком между этими городами. Поскольку нездорово питался и пил и был чрезмерно толст, его стали осаждать хвори. Подробностей его болезней сообщить не могу, поскольку если мне и говорили что-либо о его здоровье, то я не упомнил. Толстый не был главным персонажем моей жизни.

Одно время он стал французским актером. Сыграл даже главную роль бывшего боксера, вынужденного выйти на ринг после многих лет отсутствия. Боксер, кажется, умирает на ринге, а впрочем, я не настаиваю. Толстый играл только в фильмах одного увлеченного им fran?ais-режиссера и, по сути, был полуактером, приглянувшимся режиссеру типом иностранца, однако фильмы остались. Их можно посмотреть.

Замахивался он на большее. Если бы он уехал из России не в 42 года, а в 22, я полагаю, он добился бы многого. Но двадцати лет ему как раз и не хватило.

Что еще? Он познакомил меня с поляком Людвигом, который иногда угощал меня кокаином.

У современников от позднего Толстого остались больше неприятные воспоминания, как об интригане, сплетнике, человеке высокомерном и заносчивом. У меня негативных воспоминаний о нем немного, вот, пожалуй, самое крупное негативное — это история с обложкой к книге рассказов. Мне он всегда виделся неудачливым хитрецом, а разве можно обижаться на неудачливых хитрецов, так и не сумевших никого объегорить?

Когда в 2011 году во Франции вышла книга Эммануэля Каррера под красноречивым названием «Limonov», мне позвонила его жена Людмила, а потом несколько слов сказал и он сам.

— Вот, сидим в Нормандии, решили тебе позвонить. Ты знаешь, что ты стал во Франции очень и очень знаменитым человеком?

— Знаю, — сказал я. — Если бы это случилось на 20 лет раньше, я бы очень радовался.

— Ну, ты порадуйся и сейчас, — посоветовал Толстый.

Он умер в феврале 2013 года. У меня до сих пор есть галстук его работы, на крепкий галстук приклеены различные монеты всяческих стран, и весь этот ассамбляж залит и закапан эмалевыми красками.

Но и в этом жанре он не был оригинален. Пиджаки и галстуки превращал в арт-объекты уже в 1970-е годы в Нью-Йорке бывший московский поэт Генрих Худяков.

ВОИНЫ

Я лишь совсем недавно, уже после выхода из тюрьмы, освободился от магии военных, от того очарования, которое они на меня оказывали. А они оказывали, и сильнейшее.

Объяснение этому протянувшемуся сквозь мою жизнь очарованию — совсем простое. Я метил сам стать большим военачальником, да вот пока не получилось, и, судя по моим годам, у меня уже совсем немного шансов на военные победы и подвиги. Как говорят, «не судилось». Ну что ж, может, в следующем рождении.

Также следует принять во внимание, что отец мне достался военный, он был офицером Советской армии, мелким карапузом помню себя шмыгающим среди солдат. Вообще меня овевали военные ветра еще многие годы после рождения. В войну меня лично бомбили на улицах предместья Нижнего Новгорода — Сормово, меня задвигали отец с матерью в снарядном ящике под стол, усиленный моим отцом несколькими слоями досок, так что я участник войны — на самом деле. Чего удивляться, что человек в военной форме мной воспринимается как родственник?

Война кончилась, и мы с матерью стали путешествовать вместе с отцом моим, лейтенантом Савенко, по военным городкам в Донбассе. Вот сейчас в Луганске сформирована армия ополченцев Луганской народной республики, так я там мелким ребенком с отцом вместе служил. Мое служение заключалось в том, что я вдохновлял отца по месту его службы. Кабинет отца был перегорожен ситцевой занавеской, в большей части кабинета отец вершил свои военные дела, а за занавеской сидели и лежали мы, иждивенцы: моя молодая мать и я. Тогда Луганск назывался Ворошиловград. Помимо Ворошиловграда, семья наша служила в Каменске (видимо, современный Каменск-Шахтинский), в Миллерово, пока мы не осели в Харькове, на улице Красноармейской. Там три этажа занимал штаб дивизии, а один этаж семьи офицеров — иждивенцы.

Столь долгая присказка была мне необходима, чтобы вспомнить нескольких российских военачальников, известных в моей стране боевых генералов. И заодно объяснить то безоговорочное доверие, которое я к ним испытывал и испытываю. В отличие от литераторов, этих я никогда не приветствовал и никогда им не доверял.

Очарование со временем исчезло, уж очень генералы оказались зависимыми от политической власти, но доверие и уважение к людям, ведущим армии в столкновение с армиями противника, под дождь из свинца и осколков, осталось.

Военноначальники — как правило, люди грубые, хотя встречаются среди них и играющие на скрипке (кажется, маршал Тухачевский играл на скрипке), юные солдаты, которыми военноначальники предводительствуют, еще более грубые молодые мужики, обросшие синими щетинами по лицам, с корявыми пальцами-лапами. Они рассыпаны группами по разрушенным ландшафтам, где вкопались в землю и живут в земле и пыли. Но я испытываю несказанное вдохновение и подъем сил, когда вижу отряд солдат на марше. Или фронт в наступлении.

Ну так вспомним их…

Корова генерала

Был, скорее всего, 1992 год, потому что с человеком, который отвел меня к генералу Варенникову, с пресс-секретарем Жириновского, я познакомился в 1992 году, в феврале. А уже в январе 1993 года наши отношения с Андреем Архиповым были прекращены за отсутствием необходимости в наших отношениях.

Причину, по которой Архипов привел меня к генералу я, ей-богу, не помню. Что-то мы от генерала армии хотели, а вот что, я запамятовал. Возможно, в своей наглости (и моей, и Андрея Архипова) мы собирались убедить генерала стать членом Национал-радикальной партии? А мы как раз замыслили создать эту партию, и таки создали 22 ноября 1992 года. Или уже создали ко времени визита? Судьба у партии оказалась неудачной. Это была первая моя политическая партия, первый блин получился комом.

Мы бежали по улице Сивцев Вражек, Архипов впереди. Он психопат по натуре своей, потому он несся, как поезд «Сапсан». По-моему, уже выпал снег, и мы вынуждены были считаться с грязными сугробами вдоль улицы, то перепрыгивать через них на тротуар, то в противоположном направлении — прыгать с тротуара на проезжую часть. Нас окатывали грязным снегом автомобили. Время от времени Архипов оборачивался, буклированное серое пальтишко застегнуто в талии, дурацкая шапка, знаете, когда ее задняя часть опущена и уши завязаны на затылке. Мне тогда все нравилось в России. Архипов был тогда похож на Рудольфа Гесса, и мне это тоже нравилось. Несколько дней тому назад (я имею в виду сейчас, в году 2014-м) Архипов, случайно встреченный мной в ЦДХ, сообщил мне, что он якут и сторонник якутской независимости, а тогда он был, с квадратной челюстью, вылитый молодой Рудольф Гесс, еще свежий, до тюрьмы Шпандау. В вестибюле дома на Сивцевом Вражке сидел консьерж, поскольку Варенников жил в элитном доме для высокопоставленных военных.

Консьержу его пиджак никак не подходил — консьержа выпирало из пиджака. Я предполагаю, что консьержем подрабатывал отставной майор. Под пиджаком он донашивал старого фасона военную хаки-рубашку с карманами, такая была у моего отца. Стол у него был накрыт красной скатертью, а поверх скатерти лежало стекло, что позволяло держать под стеклом целый набор бумаг и записочек, нужных консьержу. Он едва взглянул на нас.

— Мы к Валентину Варенникову, к генералу, — бросил Архипов на бегу.

— Его нет, — невозмутимо сообщил консьерж.

— Мы с ним договорились, — сообщил Рудольф Гесс.

— Ушел с утра и не возвращался. Супруга, та дома.

— Позвоните.

— Кого заявить?

— Майор Архипов.

— Нина Тихоновна, к вам майор Архипов, — объявил консьерж в трубку. И бросил нам: — Подымайтесь!

Архипов быстрым шагом рванул от лифта к лестнице.

— Ты чего, майор что ли? — Мы уже стояли перед дверью на втором этаже.

Он не успел мне ответить. Дверь рядом с той, у которой мы стояли, открылась. Высокая блондинка средних лет воскликнула: «Здравствуй, Андрюша! Проходите, ребята!» И мы попали в квартиру.

По-моему, там было шесть комнат. Видимо, для генерала армии соединили две трехкомнатные. За женщиной мы прошли в гостиную. Длинную, вдоль фасада здания. На двух из четырех окон были опущены жалюзи. В два оставшиеся зиял Сивцев Вражек и грязный снег.

— Валентин спит, — сказала женщина, — сейчас разбужу.

В гостиной стало ясно, что она седая, а блондинкой мне она привиделась в желтом свете на лестничной клетке. Седая женщина вышла в дальнюю дверь.

— Жена, — шепотом сказал Архипов. — В Афгане с ним была. Оттуда привез. Он, знаешь, Эдуард, — даже корову с собой в Афган самолетом пригнал. Молоко — его слабость.

Из двери, за которой скрылась жена, вышел высокий худой мужчина в коротком жестком халатике мягкого бежевого цвета, обшитом по манжетам и лацканам витым шнуром такого же цвета. Под халатиком была рубашка с галстуком.

— Валентин Иванович, вот познакомьтесь — великий русский писатель Эдуард Лимонов.

— Андрей, ну не надо, — взмолился я.

— Скромничает…

Затем мы предложили генералу армии стать членом Национал-радикальной партии. Как он нас не послал и почему он нас не послал — двух наглецов, до сих пор не понимаю. А он не только не послал, но обещал подумать над нашим предложением.

Раздумывая сейчас над тем, почему он снисходил до нас, прихожу к выводу, что ему льстило внимание молодых людей. Архипову тогда было лет тридцать, мне — больше, но я долго выглядел молодым. Магия молодости.

Постепенно, со временем, выступили детали биографии генерала армии. Он, оказывается, успел поучаствовать в Великой Отечественной войне в чине капитана, а в конце своей военной карьеры был командующим советскими войсками в Афганистане. В 1991-м он был среди членов ГКЧП. Он единственный, кто не согласился на амнистию, гордый седой военачальник, строгий, как английский фельдмаршал. Он прошел через суд и был оправдан. В 1993 году был избран в Государственную Думу от фракции КПРФ.

В 1996–1997 годах мне довольно часто приходилось бывать в здании Государственной Думы на Охотном ряду. Первое время меня привлекала туда идея. Я ходил в Комитет по геополитике, его возглавлял от фракции ЛДПР депутат Алексей Митрофанов, а с ним меня когда-то свел вездесущий Архипов. В Комитете по геополитике мы занимались тем, что формулировали статус русского народа с тем, чтобы включить его затем в Конституцию. Я потратил на обсуждение статуса чуть ли не полгода, аккуратно являясь на все заседания. Формулировкой статуса вместе со мной занималось еще человек двадцать истовых подвижников, а еще чудиков и фриков. Многие из них уже умерли. А статус русского народа так и не определен. А ведь мы так старались.

Мы добились даже двух публичных слушаний по этому поводу. Одно состоялось в зале заседаний Государственной Думы, есть фотография, где я стою на трибуне под двуглавым орлом на стене, красивый, еще не седой нисколько, и произношу речь. Второе заседание состоялось в Парламентском центре, был такой центр на Цветном бульваре.

Но вернусь к Варенникову. Я долгое время держал его за бравого несгибаемого, английского стиля такого себе русского фельдмаршала (Архипов, вспоминая мой первый визит к Варенникову, поправил меня, когда я назвал одеяние, в котором перед нами предстал тогда Варенников, «халатиком»: «Это же удлиненный смокинг, Эдуард!»). Однако, как-то спустившись в столовую Госдумы, я обнаружил там весело беседующих за одним столиком генерала армии Варенникова и… ненавистного мне вивисектора Егора Гайдара. Перед Варенниковым стоял стакан молока.

Нашу формулировку статуса русского народа зарубил Совет Думы, не допустив нас до пленарного заседания. Я чуть не заболел тогда. Но зато навсегда излечился от болезни парламентаризма. Некоторое время я еще походил в Госдуму, пользуясь временным пропуском, но исключительно потому, что нашел себе там манерную девочку с голубыми волосами, отец-дантист устроил ее валять дурака во фракции ЛДПР. Я ходил с ней в столовую пить там шампанское. Девочку звали Наташа.

Прошли годы. В мае 2009-го Варенников умер и его гроб был выставлен для прощания в клубе рядом с российским Пентагоном — грандиозным Домом Советской армии.

Я услышал про «прощание с телом генерала армии, депутата, бывшего главнокомандующего Советскими войсками в Афганистане» и пошел. У меня было к нему двойственное чувство. Как к вельможе, с коровой в военном самолете летящем в Афганистан, а потом эта картинка, натюрморт, можно сказать, со стаканом молока и с Егором Гайдаром, — это раз. И вторая картинка — молодой капитан ВОВ поднимает с пистолетом людей в атаку. И уже седовласый man, суровый англоман в сухом кителе, отказывающийся от амнистии. Это два.

Было душно. Собиралась гроза. Через всю обширную площадку перед клубом армии тянулась густая очередь из военных, с вкраплениями штатских. В сопровождении моих товарищей («Электроник» неприлично пришел в шортах, и я приказал отправить его домой) я скромно стал после группы курсантов. Очередь двигалась медленно.

Однако вскоре меня высмотрел один из офицеров-распорядителей с траурной повязкой и подскочил: «Для гостей вашего ранга нет необходимости стоять в очереди».

— Я как все, — начал было я.

— Следуйте за мной, Эдуард Вениаминович, право же, так лучше, — мягко сказал офицер. Пришлось идти. По пути со мной поздоровался… большой чин. Он стоял на солнцепеке и кого-то поджидал. С одинокими, но внушительными звездами на погонах.

«С вами маршал поздоровался, вы заметили?» — прошептал Михаил.

«Маршал? Я думал, генерал. Большая звезда».

«Очень большая, маршал. Вы с ним знакомы?»

«Понятия не имею, кто это».

За офицером мы поднялись в зал. На самом деле нас уже была целая группа, человек с полсотни. В зале звучала приглушенная траурная музыка, гроб был подсвечен, поставлен углом к полу, так что изголовье оказалось приподнятым. Варенников лежал лишь чуть более бледный, чем при жизни.

«Научились хоронить достойно, — прошептал Михаил у моего уха. — В девяностые так не умели».

Пахло сырой хвоей. Постоянно вносили венки. Кто-то кашлял. Никто не плакал. Человек умер в 86 лет, чего ж тут плакать.

«А я — его жена…»

Рохлина я впервые увидел по ящику телевизора, на экране теле-. Началась война в Чечне. Наши танковые неуклюжие колонны вошли в Грозный и оказались в ловушке. Сухие крошки чечены, лишенные артиллерии и авиации, вмиг изобрели войну по-чеченски.

Основой их тактики послужили виртуозно используемые гранатометы. Больше всего им нравились РПГ-7 со сменными к ним выстрелами.

Что они делали?

Они в узких улочках Грозного элементарно подбивали передний и задний танки, раскрошив их гусеницы из гранатометов, а затем, измываясь, уничтожали остальные машины, которые в открытом поле наводили ужас, а в городе были беспомощны как овечки.

Чеченцы послали на фиг все военно-академические премудрости, они не изучали ни опыт битвы при Каннах, ни прорыв немецких танков через Арденны в обход линии Мажино.

Чеченцы инстинктивно создали «пятерки». Каждой был придан как минимум один гранатомет (а лучше — два), в состав пятерок входили еще: пулеметчик со своим «красавчиком» (так называли пулемет в Чечне) и несколько автоматчиков.

Пятерки располагались вдоль улицы, по которой двигались, фырча, разогретые русские стальные машины. Гранатометчик из полуподвального или с первого этажа бил по гусеницам, останавливая танк. Пулеметчик бил со второго, сверху по бензобаку. Танк загорался. Когда открывалась крышка башни, вылезающих из пожара танкистов убивали автоматчики. Если танк не загорался, чеченец с гранатометом перемещался на второй этаж и прицельным выстрелом сшибал башню танка к чертовой матери. Это не так сложно, башня часто валяется рядом или отброшенная от тела танка, вы обращаете внимание на это сейчас, когда смотрите новости с войны на Донбассе.

Несметное количество русских танков уничтожили таким образом в Грозном перед Новым 1994 годом бравые чеченцы. Вина за разгром лежит на российском генералитете, на Генеральном штабе армии, на штабе сухопутных войск, на штабных, обученных, как обезьяны, воевать в стиле Второй мировой войны, которая черт знает когда закончилась. Штабные всегда воюют прошлую войну, а за их ошибки платят солдатики своей кровью.

Лев Рохлин — один из немногих генералов, кто сумел организовать оборону. Может быть, потому, что за плечами у него были уже две азиатские войны: Афганистан, где он был дважды ранен в 1982–1984 годах, и участие в Нагорном Карабахе.

Широкая публика увидела его только в Чечне в телерепортаже. Он, усталый и бравый, невыспавшийся, в пыльном зале дворца Дудаева под раскаты орудийного грохота, в каске, по рации управлял боем. Входили нарочные и адъютанты.

Он в те дни моментально стал героем. Поразило его какое-то невоенное, но домашнее скорее, лицо. И его еврейская фамилия. Для нас было привычным существование бравых еврейских генералов, но в Израиле, Моше Даян какой-нибудь. А тут русский еврей-генерал. Впрочем, мама его русская, Гончарова.

Он был тогда командиром 8-го гвардейского корпуса, хотя и недолго, с 1 декабря 1994 года до февраля 1995-го. Его корпус в те дни тотального поражения сумел отвоевать несколько районов чеченской столицы, Грозного, взяли президентский дворец. Впрочем, отдельные победы Рохлина не спасли Россию, как мы знаем. За участие в Чеченской кампании был представлен к высшему почетному званию Героя России, но отказался принять: «Не имею морального права получать эту награду за боевые действия на территории своей же страны».

Политическую жизнь начал в декабре 1995 года. Был избран депутатом Государственной Думы 2-го созыва по федеральному списку движения «Наш дом — Россия».

Два года генерал, видимо, пытался изменить судьбу страны из парламента. И, вероятнее всего, к сентябрю 1997 года понял о российском парламенте все.

В сентябре 1997 года Рохлин создал «Движение в поддержку армии, оборонной промышленности и военной науки», сокращенно ДПА. Название скорее неудачное, не звучащее, тусклое, хотя и точное. Зато его возглавили вместе с Рохлиным все российские военные звезды: бывший министр обороны Родионов, Ачалов — бывший командующий ВДВ (и кратковременно осенью 1993 года — министр обороны в путчистском правительстве Руцкого) и даже экс-глава советского КГБ Крючков.

И года не прошло, только десять месяцев со времени запуска «Движения в поддержку армии», когда в ночь со 2-го на 3 июля 1998 года Рохлин был найден застреленным.

По официальной версии, генерала застрелила из его же наградного пистолета его жена Тамара якобы во время семейной ссоры. Убийство произошло на даче генерала в деревне Клоково Наро-Фоминского района Московской области.

Тамару Рохлину дважды судили. По последнему приговору она получила четыре года условно. До этого приговора она провела четыре года в следственном изоляторе. Натерпелась она, настрадалась.

Суть обвинения в убийстве такова. Допрошенная сразу после убийства Тамара Рохлина дала показания, что убила она, однако впоследствии стала утверждать, что генерала убили три человека в масках, находившиеся в доме, что ее заставили взять вину на себя, угрожая смертью близких. (У Рохлиных — дочь Елена и больной неизлечимой болезнью сын.)

Я вспоминаю, как генерал познакомился со мной. Это было мероприятие газеты «Завтра». Не то юбилей газеты, не то день рождения главного редактора Проханова. Был приглашен и я. Я пришел с Лизой Блезе, я с ней в ту пору жил. Поскольку я не был самым другом Проханова, то он сидел с главными друзьями: с Зюгановым, главредом «Советской России» Чикиным, с генералами и адмиралами за главным столом. А меня посадили где-то у входа, по-моему, мы сидели с Дугиным, ну и со мной была, как я уже отметил, Лиза Блезе. Сидели мы за колонной, и помню, что было плохо видно и слышно основной стол.

Как все прохановские мероприятия, то мероприятие было насыщено речами, пением у микрофона, славословиями в честь юбиляра. Помню, что я несколько раз оправдывался перед Лизкой, девочкой другой эпохи, за помпезный советский стиль происходящего. Честно говоря, я всегда считал прохановские юбилеи невыносимо византийскими. Захваливание юбиляра (эпитеты «великий» или «гениальный» никого обычно не смущали). Добавив к византийскому советскому стилю еще стиль студенческой вечеринки, где все время чего-то не хватает, то водки, то вторых блюд, — получаем прохановское застолье.

Меня тоже пригласили к микрофону, к большому столу. Я что-то сказал дружественное и в меру едкое. За большим столом со мной и познакомился генерал Рохлин. Сам протянул руку. Сказал, что с удовольствием читает мои статьи и разделяет взгляды. Я бы поговорил с генералом, он меня интересовал. Однако за столом у колонны у меня осталась Лиза.

Я стал протискиваться к столу с Лизой. Протиснулся. Лизка пила вино, кто-то выловил для нее бутылку в хаосе мероприятия.

Мимо нас следовало неизбежно пройти, если идешь к выходу. Через некоторое время появился Рохлин в шинели и папахе. Протянул мне руку. «Было интересно познакомиться. Вы такой молодой, я думал, вы много старше, судя по вашим статьям. Приходите ко мне в Думу».

Я подумал, что девушки любят знакомиться с генералами. И сказал: «Генерал, хочу вас познакомить с Лизой, — и неожиданно для себя сказал: — Это моя жена».

Лизка привстала, покраснев, и подала свою холодную ручку генералу (они у нее всегда были холодными). «Очень приятно, Лиза!»

В этот момент из-за колонны вывернулась (показалось) черноволосая цыганка и сказала: «А я его жена», — чуть прильнув при этом к генералу.

Сказано это было с вызовом. Женщина предъявляла свои права на генерала, хотя в той ситуации в этом не было необходимости. Мы познакомились. Затем они протиснулись к выходу, генерал и его цыганка.

По пути домой мы пообсуждали с Лизой жену генерала. В те годы было модно словечко «крутая», и я сказал Лизке, что жена у Рохлина крутая.

Энергия, с которой цыганка произнесла: «А я его жена!», заставляла думать, что у «цыганки» сильный характер. А в «цыганки» я ее безошибочно определил (даже если она и не цыганка), поскольку знал Галину Вишневскую, та действительно была цыганских кровей, вся порывистая, гордая и страстная. Я увидел их близость.

Летом 1997 года активисты НБП в Георгиевске Ставропольского края предложили мне стать кандидатом в депутаты Государственной Думы от Георгиевского избирательного округа. В Георгиевском скончался депутат, в таком случае назначаются довыборы.

Мне посоветовали сходить к депутату Говорухину, поскольку он был кандидатом от соседнего Минводовского округа. Еще мне посоветовали сходить к депутату Льву Рохлину, генералу, председателю Комитета Госдумы по обороне. В Георгиевском округе, поскольку он граничит и с Чечней, и с нашим Дагестаном, стоит большое количество воинских частей, а солдаты — тоже избиратели. Но чтобы выступить перед солдатами, требуется разрешение командиров. Лев Яковлевич, как боевой генерал, пользуется огромным авторитетом у командного состава Российской армии. Если он согласится вам помочь, сделать несколько телефонных звонков командирам частей, расквартированных в Георгиевске, а те, в свою очередь, рекомендуют солдатам обратить внимание на вашу кандидатуру, вы сможете выиграть выборы.

Генерал согласился со мной встретиться. Скорее всего, это был июнь 1997-го. Я некоторое время ждал его в приемной председателя Комитета, беседовал с секретарем. Генерал вошел в сопровождении нескольких личностей, которые висели на нем, как собаки на загнанном вепре. Он стряхнул их с себя и радушно пригласил меня в кабинет. Я изложил мою просьбу, ссылаясь на то, что это не моя собственная инициатива, а вот моих советчиков оттуда из округа, извините, «мой генерал».

Он заметил это французское «мой генерал». Стал обзванивать командиров по какой-то, может быть, сверхсекретной телефонной книге военных. Не все были на месте, кто-то был в отпуске. С теми, до кого дозванивался, генерал говорил просто, ну там начинал «Леша!» или «Иван! У меня к тебе вот такое дело. Ты про Лимонова слыхал? Вот хорошо. Он у вас там кандидатом идет. Окажи содействие, Иван… Человек проверенный, наш…» И так много раз.

Мы с ним виделись пару раз, да еще раскланивались, поэтому объяснения его дружелюбию у меня нет. В просто хороших людей, добрых и отзывчивых, я не верю. Мое мнение такое: в свое время кто-то из авторитетных для генерала личностей, видимо, высоко отозвался обо мне. Либо мои статьи нашли в нем внимательного читателя.

Его ответ на «мой генерал» был, как сейчас говорят, симметричным. Он достал из холодильника бутылку розового «анжуйского» и мы выпили. Потом зачем-то пришел к нему Дмитрий Рогозин и застрял. Генерал достал еще бутылку «анжуйского».

Весело не было, было тревожно.

Он сам дал мне десяток телефонов. Его секретарь добавил еще десяток военных телефонов.

Из Госдумы я вышел сильно подвыпивши, как говорили в советские времена.

В последний раз я видел генерала в июне 1998-го. Я пришел к шахтерам, стучащим касками у Дома Советов. И он пришел к шахтерам. С большой свитой. Увидев меня, остановился на мгновение, чтобы пожать мне руку. И двинулся дальше, здороваться к шахтерам. Шахтеры растаскивали поваленные бурей деревья и варили в ведрах над кострами, кажется, гречку. Так вот и остался от генерала запах подгорелой гречки.

Его отпевали в церкви на Якиманке. Ну другой стороне от зданий МВД и французского посольства. Я строго и молчаливо выстоял всю службу, думая о нем. Ходили слухи, что он готовил вооруженный путч в армии и именно за это его и убили при загадочных, ей-богу, обстоятельствах. Генерал лежал в своем гробу с повязкой на лбу, на повязке — какие-то церковные письмена, был вполне спокоен. А не все мертвые спокойны, поверьте моим наблюдениям.

Ельцин якобы резко высказался по поводу Рохлина: «Рохлина сметем». В мае 1998 года депутаты Государственной Думы сняли Рохлина с председателя Комитета по безопасности. Смели.

В своем последнем интервью от 2 июня 1998 года генерал Рохлин резко отозвался о Ельцине:

«Семь лет потеряно, президент семь лет то пьянствовал, то болел. Все разворовывается, средства срочно перенаправляются за границу. Я лично не за военную диктатуру. Я выступаю за то, чтобы у власти были люди знаковые, которые повели бы людей в правильную сторону. Я считаю, мы не должны дожидаться, когда наступит хаос. Все здоровые силы, в том числе и армия, должны объединиться и сказать: “Стой”».

В наши дни, спустя 16 лет после смерти генерала, тема политического убийства Льва Рохлина вновь звучит и выглядит убедительно. Публике нравятся таинственные убийства и военные заговоры. Скорее всего, так и было.

Не мешает, однако… Непосредственно сразу после убийства военный журналист В. Ш. сказал мне, что существует версия, будто бы генерала убил из его наградного пистолета его неизлечимо больной сын, а Тамара Рохлина взяла вину на себя.

Я пришел к выводу, что, вероятнее всего, генерал Рохлин готовил армейский переворот. Слишком много доказательств этого существует. Но также правдоподобным выглядит версия об убийстве генерала пятнадцатилетним сыном, неизлечимо больным.

Основным доводом в пользу этой версии служит то обстоятельство, что «три человека в масках» оставили Тамару Рохлину в живых. Когда совершается преступление такого масштаба, свидетелей убивают ВСЕХ.

Министр обороны

Генерал-полковник Ачалов ушел из жизни летом 2011 года, в июне. Я в тот год был занят развитием «Стратегии-31», приближались выборы в Государственную Думу (их «Другая Россия» призывала бойкотировать). Помимо того, я собирался быть кандидатом в президенты в марте 2012 года, так что смерти генерала Ачалова я не заметил.

Для меня генерал Ачалов относился к другой исторической эпохе, к героическому восстанию патриотов в 1993 году. В 2011 году у меня были другие друзья.

Я навсегда запомнил его в самый кульминационный момент его жизни, когда 21 сентября 1993 года он был назначен президентом России Александром Руцким министром обороны. А Верховный Совет РФ немедленно подтвердил его назначение.

Ночь с 21-го на 22 сентября. Вместе с популярным тогда в армии военным журналистом капитаном Шурыгиным мы подходим к штабу Ачалова в здании Верховного Совета. Часовой у дверей — знакомый мне по Приднестровью колосс Миша. Обнимаемся. Входим.

Штаб состоит из конференц-зала и нескольких смежных комнат. Людей еще немного, но жизнь в штабе кипит. Генерал Владислав Ачалов, мне он показался рыжим, восседает на своего рода сцене на возвышении, за комплексным столом с гнездами телефонов. За забором стола сидел генерал в полевой скромной форме и несколько офицеров. Распоряжался там полковник Кулясов, ачаловский начальник штаба.

Ачалов вынужден был беспрерывно говорить по телефонам. Его добивались все. Только положит трубку, опять звонок. Терпеливо отвечает.

Шурыгин улучил момент. Мы здороваемся с генералом. Шурыгин представляет меня генералу.

Чтобы не мешать, отходим. Усаживаемся на краю стола для конференций. Мебель в зале советская, громоздкая и сильная. Люстры со звездами, везде гербы и звезды, в лепнине потолка, на спинках стульев.

Вокруг конференц-стола группками расположились военные и штатские. Те, кто свои, наши, чужие сюда не доходят. Это первая ночь восстания. Вчера президент Ельцин подписал приказ о роспуске Государственной Думы, но депутаты не захотели подчиниться.

Сознавая, что оказался на исторической сцене, где происходит историческое событие, я с огромным интересом наблюдаю зал, лица, слушаю разговоры.

Входит офицер.

— Владислав Алексеевич, там Руцкой внес вашу кандидатуру на пост министра обороны. Депутаты аплодируют, сейчас будут голосовать. Разрешите включить трансляцию.

— Разрешаю. Может, еще не назначат, скажут, недостаточно хорош собой, — шутит Ачалов.

Трансляцию из зала заседаний включают. Зал заседания находится внутри здания. Позднее, во время танкового обстрела здания ВС войсками Ельцина, зал фактически не пострадает, так глубоко он упрятан в животе мощного здания ВС.

— Кто за то, чтобы отстранить от должности министра обороны Грачева Павла Сергеевича, прошу голосовать…

— Так, три воздержавшихся, ни одного голоса против. Грачев Павел Сергеевич отстранен от должности министра обороны.

— Это кто ведет заседание? — спрашиваю у Шурыгина.

— Руслан Хасбулатов, он же председатель.

— На пост министра обороны предлагается избрать Ачалова Владислава Алексеевича. Кто за то, чтобы назначить Ачалова Владислава Алексеевича министром обороны Российской Федерации, прошу голосовать.

В штабе воцарилась тишина, точнее, стихли разговоры и беседы. Только двери хлопают и слышен шум шагов, поскольку в штаб и из штаба ходят люди.

Ачалов несколько напрягся. Сел, выпрямив торс. Он до конца дней своих будет считать себя министром обороны России, хотя всего 13 дней, с 21 сентября по 4 октября 1993 года.

Хасбулатов из зала через трансляцию:

— Двое воздержались. Против один. Ачалов Владислав Алексеевич назначен министром обороны Российской Федерации.

В штабе мы все срываемся с мест, чтобы поздравить Ачалова. А он выходит из-за стола и спускается с возвышения к нам. Кто-то начинает аплодировать.

Ачалов:

— Ну вот аплодисментов не надо. Это уже лишнее.

— По-нормальному, отметить бы надо назначение, но сейчас не до празднования.

Ачалов не просто генерал. Два года, 1989-й и 1990-й, он был командующим ВДВ, то есть Воздушно-десантными войсками, элитой Советской армии, голубыми беретами.

Здесь я позволю себе объяснение. Тотчас, чуть ли не на следующей неделе газета «День» опубликовала мой текст «Ночи мятежного дома», где среди прочего есть и описание той первой ночи в штабе Ачалова. Там присутствует мешок яблок антоновки, присланный кем-то в дар в штаб. И запах этих яблок, распространившийся в конференц-зале и в прилегающих комнатах, и даже в коридоре. Мы все стали хрустеть яблоками, и в дверях появился часовой-приднестровец Миша, с яблоком тоже.

Сегодня, через 21 год, оглядываясь на ту сцену в штабе Ачалова, я вижу ее по-иному, чем когда она происходила. Детали либо забылись, либо затерялись, либо исчезли, зато у сцены прибавилось измерений. И прибавилось героическое.

Ясно, что та сцена происходила в «минуты роковые», те, о которых писал Тютчев, помните, что «блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые, его призвали всеблагие как собеседника на пир».

Владислав Ачалов родился в татарской деревушке Атамыш в 1945-м, окончил Казанское танковое училище, был взводным, ротным командиром, окончил Академию бронетанковых войск, а в ВДВ служил с 1973 года. Мы с ним одного поколения, он мой современник.

В 1993-м ему было только 48 лет. И еще — в его штабе в ту ночь сентября я, конечно, не мог знать, что восстание закончится поражением. Мы думали, что победили.

Множество военных приносят на своих униформах и военных ботинках суровый запах казармы и войны. Такой вот запах боролся в ту ночь с запахом антоновских яблок и победил антоновские.

В России любят упрекать армию в том, что, дескать, она не дерзает вмешиваться в политику, даже когда для спасения Отечества и следует экстренно вмешаться, упрекают в смирении. «Вот латиноамериканские военные, так там постоянно военные перевороты. Да и в Азии с Африкой от латиноамериканских не отстают», — причитает обыватель.

Но вот я тут рассказал о трех судьбах трех русских генералов, и чем же они хуже латиноамериканских? Единственно, что перевороты им не удались. Добавьте к трем загадочно погибшего генерала Лебедя и здравствующего и поныне генерала Альберта Макашова, и получаем неплохую общую картину российского генералитета. Военные решительные и непокорные — в России, вопреки всему, были и, я уверен, есть.

СО СМЕНЫ НЕ ВЕРНУЛАСЬ МОЛОДАЯ ЖЕНА

Воробышек скончался 9 февраля 2012 года. «Воробышек» называла Лизу моя мать Раиса Федоровна Савенко. Воробышку было 39 лет, и, по имеющимся у меня сведениям, она скончалась от последствий приема наркотиков. У Воробышка осталась дочь, она живет с дедушкой и бабушкой. У Воробышка остался муж, но, насколько я понимаю, он находится в настоящее время в заключении, досиживает полученные по статье 228-й (сбыт и продажа наркотиков) свои семь лет. А возможно, уже вышел. Я с ним знаком, хотя не знаю ни его имени, ни фамилии. Как-то он подошел ко мне в редакции давно уже не существующего журнала «ОМ» и представился: «Я муж Лизы».

Воробышек, впрочем, ушел от мужа, еще когда тот был на свободе.

У Воробышка остались две младшие сестры и живы родители, если вдруг не умерли в самое последнее время. Из чувства стыда, видимо, родители скрывают причину смерти дочери. Говорят, она долго болела, года два, перед тем как умереть. Что за последствия приема наркотиков, что за болезнь скрывают за этими «последствиями»? От овердозы умирают сразу. А если долго болеют, это может быть гепатит или СПИД.

Я узнал о ее смерти только в 2013 году, насколько я помню, летом. Ко мне регулярно приходил сканировать мои фотографии, общим числом свыше четырех тысяч, Данила Дубшин, «Большой Белый Человек», как мы его называли в 90-е годы, один из первых нацболов. Поплавав по водам жизни, он опять вдруг прибился ко мне. Так вот, однажды Данила и принес мне весть о том, что моя некогда любимая девушка Лиза умерла. Сведения исходили от Игоря Дудинского, моего ровесника, журналиста, человека, населяющего пространство моей жизни черт знает с какого времени, чуть ли не с 1968 года, правда, с перерывом на годы 1974–1994-е, в которые я проживал на пасмурном, загадочном Западе. «Ну да, Лизка умерла, а ты что, не знал? Отца, Серегу вот жалко», — сообщил гололобый, циничный «Дуда», такова была его кличка в юности, с тех пор он был женат десяток раз, побывал в редакторах безумной ярко-желтой газеты «Мегаполис», одна из его жен — рослая девка, на голову выше его, — вывалилась из окна и погибла. Дуде все уже, видимо, нипочем, жизни, и своя, и чужие, вызывают в нем лишь насмешку, бывают такие экземпляры, ведущие себя наплевательски по отношению к человечеству, как боги… или демоны…

Я был поражен печальной новостью и стал уговаривать Большого Белого Человека попытаться узнать больше, Дуду ему расколоть дальше не удалось, он сослался на то, что ничего не знает. Большой Белый Человек, впрочем, преуспел больше на другом направлении, ему удалось связаться с мужем подруги Воробышка. В далеком 1995-м мы несколько раз побывали в гостях у Лизы и Анны, так звали эту девушку, в микрорайоне Беляево. Там, в старой квартире, унаследованной от бабушки Лизы, две подруги жили веселой, и полуголодной, и слегка пьяной девичьей жизнью. Впрочем, по этой линии следствие далеко не зашло, мы лишь узнали дату смерти. И даже не сумели достать адрес места захоронения. Я намеревался поехать на ее могилу, но было некуда. В таком недоследованном виде все и пребывает по сей день. Больше ничего не знаем.

Это была красотка редкого типа. Тоненькая, как шнурок, дочь двухметрового папы-художника. Не современного телосложения, но телосложения девушек двадцатых годов. Она годилась в заглавные актрисы какого-нибудь фильма по Скотту Фицджеральду. Чарльстонила бы и фокстротила, как дьявол, по мотивам романа «Ночь нежна» либо «Грейт Гэтсби». Метр семьдесят семь, узенькие бедрышки подростка, очаровательные при этом сиськи дыньками, вздернутая верхняя губка, яркие глазки и бровки, редкой нежности кожа, две третьих тела — ножки. Я был влюблен в нее без памяти…

А скоро выпадет снег и ляжет на ее могилку… Если бы она была осторожнее, она бы еще жила.

Познакомились мы с ней в самом конце лета 1995-го. В июле произошел разрыв мой с Натальей Медведевой, и я, признаюсь, что жестоко страдая, стал искать себе подругу жизни. В поисках подруги куда меня только не заносило! Так, я одно время почти каждую ночь отправлялся в клуб «Эрмитаж» на Каретном, тогда клуб принадлежал Светке Виккерс, подруге моего старинного приятеля фотографа Бородулина. Как экзотический персонаж, я получил право на бесплатную текилу в этом клубе, на немые фильмы в баре, на розовые таблетки «экстази» тоже, каюсь, впрочем, иногда. Какое-то количество ночей подряд в «Эрмитаж» приходил в одно время со мной и БГ, Борис Гребенщиков. В полупьяном виде, помню, мы подписывали фанатам их футболки и разговаривали больше всего о Курехине, БГ интересовало: «Почему он с вами?»

Дело в том, что именно тогда Курехин сблизился с нацболами. Первым ему повстречался Дугин, затем он познакомился со мной, а однажды, придя в бункер партии на Второй Фрунзенской, я обнаружил там Курехина с огромной дыней. Курехин приветливо улыбался и, разрезав дыню, стал кормить ею нацболов. В «Эрмитаже» я объяснял Гребенщикову, что в определенном возрасте, на высоком уровне творческого развития artist уже не удовлетворяется исключительно задачами искусства, у него появляется желание прислониться к чему-то большему, чем искусство, тогда он ищет народ, нацию, Родину. О Национал-большевистской партии Курехину рассказали в Берлине люди, авторитет которых он безоговорочно признавал, вот так причудливо он открыл нас для себя с Запада.

БГ не захотел понять тех моих ночных объяснений о том, что круче Национал-большевистской партии только Ад, и я читал впоследствии, что он абсурдно отнес смерть Курехина от редкой болезни, от саркомы сердца, на наш счет, мол, познакомился с нацболами, и Рок его наказал, либо Бог его наказал. Можно отнестись к такому абсурдному мнению с пренебрежением, я не отношусь с пренебрежением, причины и следствия могут быть объединены в параллельных мирах, но мы об этом не знаем. Только я не убежден, что Бог или Судьба относит нацболов к негативным движениям, за которые следует наказывать смертью от саркомы сердца…

То лето и осень были для меня мучительным периодом, одним словом.

Лизу я встретил в Центральном доме художника. На выставке, где были представлены и полотна ее отца. С отцом я познакомился на полчаса раньше, чем с ней. Я всегда несколько робею перед очень высокими людьми, хотя и не подаю виду. Отец ее свыше двух метров, не знаю, какой он сейчас, тогда он был ровный по всей длине, как тонкий пожарный шланг. Нас представил Саша Петров, парень этот приезжал ко мне еще в Париж совсем молодым человеком, а отца моей будущей подруги он знал, поскольку какое-то время занимался продажей картин.

Вот не помню уже, все-таки почти двадцать лет пронеслись, знали ли мы, что должна подойти и старшая дочь художника, кажется, нет. У меня тогда образовалась самая настоящая боязнь квартиры в Калошином переулке. Это из-за того, что я успел там пожить несколько месяцев с Натальей, с 15 марта по 11 июля. Поэтому я с утра отправился в бункер, мы его тогда строили, пробивали себе отдельную дверь в переулок, а вечерами старался, что называется, тусоваться, ходил везде, куда меня приглашали, лишь бы не быть дома. Ночью либо к утру я все же являлся в квартиру 66 в доме № 6, однако уже в таком состоянии, что страх покидал меня.

Мы, по-моему, собирались уходить с Петровым, как вдруг встретили дочь художника и ее подругу. На дочери художника была «самопальная», как говорят, юбка до полу из толстой ткани, но даже она не скрывала ее тоненьких бедрышек и высоких ног. И на ней была шляпка! Ко мне она отнеслась с насмешливым любопытством, оказалось, она никогда обо мне не слышала, надо же! Я ошибочно считал, что я всем широко известен. А вот она была из другого мира, равнодушная ровно и к политике, и к литературе.

Господи! Как же быстро пролетает жизнь — так и вижу ее, и себя, и Петрова, и эту Анну в движении, встретившихся на паркете ЦДХ, мимо в обоих направлениях идут посетители выставки, многие из них уже умерли. Дочь художника поправляет пояс юбки, перекалывает булавку. В створе юбки появляется ее худенькая коленка в чулке, и с расстояния в девятнадцать лет я чувствую некоторое волнение в области паха от этой коленки.

В результате мы были приглашены в «папину мастерскую, отметить выставку, будут только свои». Долго ехали в такси, Петров на переднем сиденье, я бутербродом между двух девушек. И опять умудрилась обнажиться ее ножка в телесного цвета чулке. По дороге обе девушки курили, спросив разрешения у водителя. С первого раза не смогли найти нужный двор, Петров выходил, потом выходила дочь художника, водитель злился, звонили папе, папа уточнил, нашли нужный двор. Все места уже были заняты. Пришлось сидеть всем четверым на принесенной с улицы доске, и дочь художника вынуждена была тереться о него своим левым бедром. Которое бедрышко.

Все разговаривали в одно время. Опорожнив несколько пластиковых стаканчиков с вином, дочь художника стала посматривать на меня добрее. В тесно сжатом состоянии и с шумным фоном удавалось вести только минимальную беседу, на самые общие темы. Реплики получались короткими. Смеясь, она сказала, что училась в шэрэмэ. Он спросил, что это такое. Его они снисходительно спросили, откуда он свалился. Он простодушно сказал, что из Парижа свалился. «Школа рабочей молодежи», — назидательно объяснила она. Выяснилось, что ей пока еще двадцать два года, но в октябре уже стукнет двадцать три. Последнее, что дочь художника успела сообщить, что он небывало хорошо выглядит для своего возраста: «Папа выглядит много старее тебя». Перед этим он сообщил, что он одного года рождения с ее отцом, на самом деле соврал чуть-чуть, омолодив себя на три года. Анна, вредная блондинка, сказала, что им пора, у них какая-то встреча, и они ушли, прежде чем он мог придумать причину, чтобы выйти с ними.

Я заметил, что в своем повествовании перескочил с первого лица «я» на третье «он», но пусть так и будет, потому что, в сущности, вижу с расстояния в девятнадцать лет себя, того, который «он». Так бы, наверное, все и завершилось, не начавшись, если бы Петров не сообщил ему, что старшая дочь, ну как бы первый блин комом, проблемная девочка, из школы ушла, потом и из шэрэмэ, муж был, но развелись, сейчас он в тюрьме, гуляет девка, если хочешь, Эдуард, можем к ним заехать, она с этой Анькой в квартире в Беляево живет, там бабушка умерла. А отец с матерью и младшей дочкой — в центре, младшей шестнадцать лет. Есть еще средняя, та замужем за бизнесменом, ребенок есть.

Troubled women были его специальностью. Собственно, только с такими он и жил. И первая подруга была troubled, и вторая, и третья. Первая была уже мертва к тому времени, пять лет как повесилась в Харькове на окраине, на улице Маршала Рыбалко. Таким образом, Петров подстегнул его интерес. А вызвала интерес эта тонкая, донельзя сексуальная коленка в простом телесного цвета чулке, и маленький крашеный ротик, и фарфоровые серые, наверное, лживые глаза.

В Беляево, как во всех квартирах стариков, был целый дровяной склад, то есть немыслимое количество шкафов, и столов, и стульев. «Зачем старикам такое количество полусломанной мебели?» — подумал он и тотчас же ответил на свой вопрос: старики просто не выбрасывают сломанную мебель, и к концу их жизни у них накапливается дровяной сарай. Они приехали с вином. «Мальчики, купите вина», — попросила Анна. «Мальчики» купили, потом пришлось идти и за едой, потому что у легкомысленных «девочек» не было еды совсем.

«Современные девки живут как мужики, — разглагольствовал Петров во время похода в магазин, — сирые, и холодные, и голодные». — Петров собирался жениться, однако никак не мог найти девушку, чтобы не была сирая, холодная и голодная. В конце концов он нашел такую, и она родила ему двоих прекрасных и разных девочек, блондиночку и брюнеточку…

Спать их уложили в отдельную комнату, еще и закрыли плотно двери и завесили солидным крючком. «Надо же!» — сказали «мальчики» в темноте, поворочавшись. Утром их открыли, смеясь, Петрову нужно было в какую-то инстанцию, Анна подалась в институт.

Лиза сделала себе чай и в халате улеглась под одеяло. Спокойно высвободила из халата одну белую сиську в форме дыньки. Сказала: «Сядь со мной». Он сел на край кровати. «Ты же хотел остаться, да?» «Да, — сказал он, — ты очень соблазнительна». «Ну вот, — сказала она, — ты у цели. Можешь делать со мной все, что захочешь. Все-все».

И он остался. И делал все-все.

Там был еще один эпизод похода на дебаркадер. Была вечеринка на корабле, пришвартованном на Фрунзенской набережной, за все платили джинсы «Дизель», он пошел туда с Лизой, но вот я не помню, было ли это до либо после их случки в Беляево. Вероятно, до случки. Поскольку поздно вечером он обнаружил себя в своем кабинете в бункере Национал-большевистской партии, он спал на столе. Дело в том, что с Фрунзенской набережной до 2-й Фрунзенской улицы он добрался минут за пять. Куда делась дочь художника в тот вечер, он не помнит, кажется, ее забрали приятели.

А их первая встреча в постели была так груба и лишена какой-либо сентиментальности, что так и запечатлелась в его памяти как «случка».

И от дочери художника пахло сукой.

Дальше началась наша совместная жизнь, закончившаяся лишь весной 1998 года. Три года я наслаждался обществом этой необыкновенной девочки, жуткой лгуньи, по правде говоря, но честной и печальной искательницы приключений и жрицы любви.

Она задержалась у меня вначале на несколько дней. Не замечая смены дня и ночи, мы пили красное вино, слушали Эдит Пиаф, я ей переводил, и занимались любовью. Я помню, мы сидели на полу, сердца раздирала Пиаф. Лиза смотрела на меня восхищенно, вероятнее всего, из-за французского языка. Она смешно кушала свинину, старательно запивая ее вином, и от проявленной старательности у нее чуть потел носик. Не кончик его, это выглядело бы неловко, но пару квадратных сантиметров выше над крыльями. Эстетически она полностью удовлетворяла меня, поскольку по моим стандартам была безупречна. Зубки разве что чуть подкачали, нижняя челюсть, но хорошая зубная клиника поправила бы изъян. С зубками на нее как-то обрушился пьяный либеральный журналист Андрей Черкизов, напившийся у меня в гостях. «А ты, девочка с кривыми зубами, что ты знаешь о человеке, который тебя трахает?! Он великий человек, гений, а ты — девчонка с кривыми зубами!» — закричал тогда Черкизов, и великий человек вынужден был его выгнать из квартиры.

В сущности, это грустная история об умершей рано молодой одинокой женщине, оставившей после себя бесприютную дочку. Но если глядеть на историю в контексте моей жизни, то это страстная, красивая история о любви во вздыбленном либеральной революцией городе, история бесшабашных девяностых годов. А девяностые много лучше двухтысячных, двухтысячные были, что называется, ни рыба ни мясо… В девяностые люди ночами в пургу пили на Арбате, кричали и спорили в метели о политике… Он как-то привык жить вместе с женщинами, но эта к нему не переезжала. Она вдруг объявила, что ей «надоело» у него, и отправилась в Беляево. Позднее выяснилось, что она ходила в модный бар на старом Арбате и напивалась там до самого закрытия красным вином, затем отправлялась либо в Беляево, либо к парню, с которым успевала познакомиться в баре. Однако выяснилось это обстоятельство нескоро. Поэтому первый год их любви он считал ее просто нервной, непокорной и непоседливой девочкой.

В 1996-м он в последний раз поехал в Париж и накупил там ей целый чемодан вещей. Он как-то умудрился выбрать их так ловко, что они все ей подошли. От клеенчатого, в талию, короткого пальто, парижский крик моды тогда, до совершенно сказочного, сияющего, серебристо-черного платьица, обтянувшего ее экзотические сисеньки и бедрышки. Была ли она довольна? Она восприняла этот чемодан тряпок как должное. А он был счастлив, что она такая без усилий красивая в ретро-стиле двадцатых годов, тоненькая и безумно свежая.

Ее выгнали в какой-то период со всех работ, и она стала делать ему макет его экстремистской газеты. У нее была, видите ли, модная профессия «программист», и был вкус, и был талант. Правда, чтобы она работала над газетой, следовало сидеть с ней и поить ее красным вином. Когда ей не хватало вина, она бросала работу и шантажировала его угрозами не доделать газету. Происходило это уже на Выползовом переулке, вблизи «Олимпийского», рядом с мечетью. Приходилось идти за вином. В нескольких случаях она ложилась на пол и изображала истерику либо эпилепсию.

Впрочем, были у них и спокойные дни и недели. Тогда она ласково называла его «маленький» (ну и действительно, он на пять сантиметров ниже ее 177), и они мирно ходили в убогий магазинчик неподалеку в переулке, где покупали зеленый лук и розовую, аккуратную замороженную мелкую форель. А потом тихо шли домой. Он не мог сидеть там у нее постоянно, на ее Выползовом. У него был кабинет в бункере, обязанности вождя политической партии и литератора, потому он регулярно уезжал на несколько дней. Возвращаясь, находил пустые бутылки от красного вина и коньяка, какую-то экзотическую дорогую еду и окурки двух видов сигарет, ее «Парламент» и толстые червяки французских «Голуаз». «Ты завела себе любовника, тоненькая тварь? — говорил он ей ласково, стараясь не верить собственным словам. — Ты же не пьешь коньяк». «У меня были друзья», — заявляла она с вызовом и демонстрировала полное нежелание развивать тему.

«Один из них был бородатым, — съязвил он. — Ты видела свой красный подбородок в зеркале? Так случается с женщинами, которых долго целуют бородатые мужчины».

Она загадочно улыбалась.

В апреле 1997-го он отправился во главе отряда нацболов на вооруженное восстание в Кокчетав. Когда вернулся живым, его ребят встречали на вокзале матери и девушки. Лизы на вокзале не было. Когда она не пришла к полуночи, он позвонил ей, и она как-то просто и нахально сказала: «Знаешь, я тут влюбилась по уши. Извини. Я не приду». Он даже не успел начать переживать. Потому что через день взорвали помещение штаба, началось расследование, на него навалились офицеры милиции и ФСБ. Он собрал ее вещи в шкафу и положил в картонную коробку, чтобы каждый раз не было больно, когда он открывает шкаф.

Тем временем в Государственной Думе он встретил семнадцатилетнюю дочь дантиста, модного монстрика Наташку, до очарования некрасивую с голубыми волосами. Он связался с Наташкой.

В ноябре вдруг позвонила Лиза и сказала, что сейчас приедет. Приехала. Суровая и решительная.

Он открыл ей дверь и влепил ей пощечину. Сели пить красное вино. Держась за руки, ушли в спальню, в постель. Вечером отправились на какую-то грандиозную тусовку, где их посадили за один стол с Жириновским.

Вернулись к нему. Она объявила ему, что едет домой на Выползов. Он жестоко избил ее так, что серые шторы на окне были забрызганы ее кровью из разбитого носа. Она послушно осталась.

Так они прожили вместе, счастливые, до конца марта 1998-го. К тому времени она уже несколько месяцев работала в модном журнале, куда ее устроил он. К своему удивлению, он обнаружил, что у него обширные связи в этой среде. А в самом конце марта, ну что, как в песне «Мумий Тролля»: «Со смены не вернулась молодая жена».

Он названивал ей на работу в журнал. Наконец она взяла трубку. «У меня много работы, я не приеду сегодня, — выдохнула она и добавила: — Извини». Голос где-то рядом с ней позвал: «Лизок! Лиза!» Мужской голос.

«Я сейчас приеду и застрелю тебя», — сказал он. Она знала, что есть чем выполнить угрозу, какое-то время пистолет хранился у нее в диване.

«Со смены не вернулась молодая жена», — бормотал он.

Он выпил весь имевшийся алкоголь, сунул в карман бушлата пистолет ТТ и поехал в журнал.

В журнал его не пустили внизу охранники. «Все ушли по домам». Охранники журнала смотрели на него с подозрением, потому он поспешил убраться. Постоял немного на улице, думая, что дальше.

В доме на Выползовом ее окна были темны, однако он поднялся на этаж и долго звонил в дверь. В конце концов вышла соседка и сообщила, что не видела ее очень давно. «Целую вечность, возможно, еще с того года не видела».

Он не успокоился, но вернулся к себе, в дом 6, квартиру 66 в Калошином переулке.

В два часа ночи позвонила она. «Успокоился?»

«Ты влюбилась?»

«Да», — согласилась она.

«Кто этот счастливец?»

«Мой коллега по журналу. Какая тебе разница?»

«Никакой», — согласился он. И положил трубку.

Затем в его жизни, уже в июне, появилась Настя, 16 лет.

Далее его арестовали на границе с Казахстаном, в 2001-м.

Несколько лет он провел в тюрьмах.

В 2003-м покончила с собой, приняв овердозу героина, Наталья Медведева, номер три его жизни.

Потом он вышел на свободу.

Как-то Лиза позвонила ему. Сообщила, что у нее дочка и что она ушла от мужа. «Хочешь, приезжай», — сказала она. Он было собрался уже, нужно было только вызвать товарищей, его охранников. Подумал, и не стал вызывать. Не поехал.

И вот выяснилось, что troubled woman погибла смертью храбрых. Номер четыре его жизни.

САШКА-ЦЫГАН

Сашка Тищенко жил на Тюренке, сейчас сказали бы: частный сектор. Неказистые в основном домишки, за заборами из черных от времени досок.

Сашка был (потому что давно умер уже, нет его) такой себе скорее высокий, плоский парень, похожий на цыгана. Когда он расчесывал после речки (мы все ходили на ближнюю речку, она была границей с другим районом — Журавлевкой) волосы, то они непослушно загибались, а высохнув, шли волной. Усики у Сашки пробились очень рано. Нос у него был почему-то всегда красноватым, брюки у него были длинные и неуместно широкие в эпоху узких брюк. Еще он всегда подтанцовывал и играл на гитаре. И дружил, пока тот не умер, с другим нашим гитаристом, Витькой Проуторовым.

По всей вероятности, в нем была какая-то часть цыганской крови, но не очень много, потому что парень он был скорее дружелюбный и не скандальный.

А вот еще что: чуб! У него был чуб из-под кепки! Вряд ли у всех ребят тогда были чубы. Я бы помнил, а у него был.

Он не входил в элиту нашего класса, но, поскольку жил на Тюренке, в глубине ее, из школы он возвращался с элитой вместе.

Вита Козырева, Лара Болотова, Лина Никишина — три грации плюс три Ляха — Ляхович, Ляшенко и собственно Лях, плюс Витька Проуторов, вот они были элитой. Но к Витьке Проуторову автоматически, довеском полагался им Сашка Тищенко.

Почему я о нем вспомнил, о Сашке? Да купил в «Перекрестке» вишен, вот почему.

А у Сашки в саду росли вишни. Как-то раз я отправился с одноклассниками собирать вишни с деревьев в Сашкином саду.

Помню себя, стоящего в кроне дерева ниже Леньки Коровина (Ленька потом быстро вырос из маленького в дылду, поступил вместе с Головашовым в танковое училище, стал майором и, кажется, жив до сих пор, а вот Витька покончил с собой, хотя его мать самоубийство отрицала). Стоим, нас щекочут листочки, и обираем вишни, главным образом себе в рот.

Вполне законно, а не украдкой. Ибо мать Сашки Тищенко сказала «Iште, хлочики, а шо не з'iште, то в банку покладайте». Надо сказать, что первые полчаса банкам вишен не доставалось. Но, наевшись до оскомины, мы стали кормить вишнями банки.

Вишен было много, листьев мало, поэтому, слезая с вишен, мы видели, что ведра, стоящие там же в саду, полны.

Так и вижу эту сцену — корявые старые вишни, небольшой костерок горит, мы, соученики Сашки, стоящие по двое, а то и по трое в деревьях, уперев ноги в развилки. Листьев мало, вишен много. И грустно-грустно.

Не уверен, что мне было грустно тогда. Но уверен в том, что грустно сейчас. Зачем был Сашка Тищенко? Затем, чтобы подыгрывать второй гитарой Витьке Проуторову, сидя на табуретке в недостроенном доме Витькиной матери и его отчима? А Витька помер от сердца в 1968-м, бежал на работу на радиозавод (я дорогу от его дома до радиозавода, закрыв глаза, вижу всю до деталей, до серой пыли вдоль бровки тротуара). Прибежал, сел отдышаться, да и умер там. Не проснулся, как ни теребили его девки в белых халатах. А Сашка остался не у дел. Что он делал все эти годы, которые ему оставались, все сорок или сколько там лет? Я не знаю. Играл на гитаре? Водку пил? Я не воображаю, что Сашка был затем лишь, чтобы состоялась сцена сбора вишен в его саду. Чтобы я запомнил эту сцену и через добрые полвека связал в честь его пару страниц. Не воображаю, но, видимо, так.

От большинства людей мало что остается.

БЫВШИЙ ФАВНОМ

Я написал первые сто страниц этой книги и вызвал к себе друга и нацбола первого призыва Данилу Дубшина на помощь. Он и его спутница Светлана последнее время выручают меня — перепечатывают в компьютере мои рукописи. Дело в том, что мои книги я пишу ручкой по бумаге, старомоден я.

Данила взял сто страниц, я ему сделал кофе, и тут он мне сказал следующее:

— Звучит цинично, но у меня для вас подарок, для вашей книги. Ваш друг Женя Бачурин умер.

— Когда?

— Не то первого, не то второго января.

— Хм. Действительно, подарок. О нем можно многое написать. Несколько лет подряд я тесно с ним общался. Свой медовый месяц с Еленой в 1973-м мы прожили у него в мастерской, на Уланском переулке.

Так мы цинично переговаривались. Данила пил кофе на кухне, а я ходил мимо него, благо кухня длинная и узкая. В моей пестрой жизни худенький старичок Бачурин (вот он глядит с фотографии из его некролога в газете «Новые известия») присутствовал несколько лет. Яркогубый, самоуверенный молодой человек был мне старшим братом, наставником и учителем. Слава богу, я его не слушал, рос, как мне заблагорассудится.

Бачурин, второстепенный бард и второстепенный художник. Ершистый и злой человек. Я, по-моему, был его слабостью. Мне кажется, он восхищался не только моим поэтическим талантом, ярко проявившимся как раз в те годы, когда мы с ним дружили, в 1968–1974 годах, но он восхищался и моей безрассудностью «гуляки праздного».

Таким гулякой праздным он изобразил меня в песне, подаренной им мне на мою свадьбу с Еленой Щаповой, впоследствии героиней романа «Это я, Эдичка».

В песне есть строки:

Я в последний раз займу у друга денег,

В час получки захватив его врасплох.

Он в последний раз мне скажет: «Ты бездельник!»

А потом, чтоб я ослеп, а потом, чтоб я оглох…

Есть в этой же песне строка:

Я в последний раз женюся на блондинке,—

в этой строчке он оказался недурным предсказателем. Я больше не женился на блондинках, а поскольку мне меньше чем через два месяца исполнится 72 года, то вероятность еще одного «женюся на блондинке» ничтожно мала, хотя она и есть.

Впрочем, впоследствии я узнал, что он «передарил» мою, мне на свадьбу подаренную, песню нашему общему другу нейрохирургу Олегу Чиковани. «Подарил» и «передарил» не следует понимать в американском смысле, что взял и оформил все права на исполнение этой песни мне или Чиковани. Нет, он всего лишь исполнил песню на моей свадьбе и сообщил, что дарит ее мне. Что он сказал Чиковани, я не ведаю.

В Москве тех лет (я приехал в столицу из Харькова 30 сентября 1967 года и улетел из нее в Вену 30 сентября 1974 года) Бачурин был известным, но далеко не первостепенным персонажем. Он был известным и небесталанным художником, однако его картины, похожие на выцветшие фотографии, изображавшие советские довоенные семьи на пикнике либо в разгар советского быта, конечно же, выглядели консервативно на фоне корифеев авангарда тех лет: Кабакова, Соостера, Янкилевского. Однако в них, в бачуринских картинах, присутствовал меланхолический мистицизм, и если бы Бачурин с большей энергией развил свою манеру, то из него мог получиться художник вроде Фрэнсиса Бэкона, ну, может, помельче, но узнаваемый с первого взгляда.

Бачуринскую манеру, мне кажется, освоил и позаимствовал художник Борис Заборов, куда более энергичный, чем Бачурин (он, к тому же, не сочинял и не пел песен, так что ничто его не отвлекало от живописи). Заборов уехал в Париж и стал там заметным художником. Бачурин не стал. Он бродил круглыми сутками по мастерским и квартирам художников и охотно откликался на предложение захватить гитару. Пел он охотно и много.

Я полагаю, что существование барда привлекало его больше, чем существование художника, потому только, что бард мог немедленно смаковать свой успех, пожинать плоды в виде аплодисментов, одобрения, благосклонности девушек и женщин. А женщины составляли немаловажную часть бачуринской богемной жизни. У него была жена, ленивая блондинка Марина с родинкой на верхней губе, но Марины ему всегда было мало, его романы я исчислял десятками.

Его сотрясала его южная кровь, ведь он был отпрыском редкой национальности. Он был тат. Татов считают кавказскими евреями, но Бачурин доказывал мне, что евреями они не являются, демонстрируя фотографии предков с кинжалами в папахах и черкесках, на груди такие раструбы, как у современных разгрузок, куда нужно было засовывать горцу его патроны. Детство свое тат Бачурин прожил в Сочи.

Сочинять песни и петь Бачурин начал, как он сам мне говорил, где-то в 1967 году, вдохновленный творчеством Окуджавы. Восхищался он и Галичем и его песнями. Высоцкого Бачурин не любил, однако признавал. Публика тех лет, художники, поэты, писатели и сочувствующие, а именно друзья художников, поэтов и писателей, вскоре признала Бачурина бардом, однако помещала его в хвост как минимум четвертым после мною уже упомянутых.

Песни у Бачурина получались несколько неестественно народные, такой звучащий лубок:

Дерева вы мои, дерева,

Что вам голову гнуть — горевать

До беды до поры,

Шумны ваши шатры,

Терема, терема, терема…—

распевал кудлатый Женя, старательно склонив лицо над гитарой. В такие моменты он был похож на фавна. Женщины его таким и видели, и охотно раздвигали ноги, оказавшись под его вакхическим ликом, и торсом, и взором.

Мы живем в ожидании вишен,

В ожидании лета живем,

А за то, что одной лишь надеждою дышим,

Пускай нас осудят потом.

То, что он певец мастерских, дитя стихии красок, кистей, скипидара, натурщиц и богемного быта, подчеркивала его песня «Огюст, Орест и Онорэ» — размашистая и французистая. «Огюст — это Огюст Роден, Онорэ — это Оноре де Бальзак, и Орест — лицо вымышленное», — с удовольствием объявлял Бачурин перед каждым исполнением.

Огюст, Орест и Онорэ

Сидели как-то в кабарэ.

Ах Онорэ, сказал Огюст,

Нельзя ли вылепить с вас бюст?

Орест сказал, послушай, брат!

Нельзя ли вылепить мой зад,

Нет, нет, воскликнул Онорэ,

Уж я от кофею помрэ.

Это, конечно, поэтическая шутка, и не нужно было иметь высокий ум и талант, чтобы сочинять такое, но песенка по-своему милая. Есть в ней и ловкое чудачество.

Именно чудачество ему, я предполагаю, нравилось и в моих стихах. Недаром он соорудил из моего стихотворения «Тетушка» песню и включил ее в свой репертуар. Вообще-то он редко пользовался чужими текстами:

Если кто-то есть на лавке,

Это тетушка моя,

Здравствуй, тетушка моя,

Под окошком белая…

Он был чуть ниже меня, однако широкоплечей, чем я, молодой похотливый фавн.

Он многое сделал для меня, младшего товарища. Денег он мне не давал, он сам всегда побирался у более обеспеченных товарищей. Так, он дружил с Максимом Шостаковичем и бережно оберегал эту дружбу от посторонних.

Однако он таскал меня с собой, у нас сложился такой поэтическо-певческий тандем. Мы выступали в мастерских художников, как-то добрались до Дома отдыха художников на Сенежском озере, где выступили с грандиозным успехом и столь же грандиозно пропьянствовали там дня три или четыре. Большее пьянство произошло со мной, только когда в 1996 году я поехал в батальон ВДВ в Кубинке. Только десантникам уступают художники в своем эпическом ликеро-водочном загуле.

Бачурин познакомил меня с художницей Ольгой Владимировной Траскиной, и я немало поблистал в ее салоне, а также немало продал там своих самодельных поэтических сборников, по пять рэ штука.

Бачурин познакомил меня с семейством Салнитов, и эта многодетная молодая пара пригрела меня, уезжая летом на дачу, оставила мне свою квартиру в Большом Гнездниковском переулке, дом 10. В том же помещении когда-то располагалась газета «Гудок», где работал советский классик Олеша и еще кто-то, кого я подзабыл, знаменитый.

В 1973 году в феврале именно туда, в квартиру Салнитов, перевезли мы имущество Елены Сергеевны Щаповой, ушедшей от мужа. И там же в октябре 1973-го состоялась наша свадьба. После венчания в Брюсовской церкви на улице Неждановой мы приехали к Салнитам.

Это Бачурин весной 1973 года пустил нас, влюбленную молодую пару, в свою мастерскую в Уланском переулке, и мы там прожили больше месяца. Правда, он постоянно бурчал, порою приходил в мастерскую ни свет ни заря, он явно не годился на роль гостеприимного хозяина.

Так что, получается, этот фавн и тат многое для меня сделал.

Понимал ли я в те годы, что его песенный лубок — это поверхностное скорее поп-искусство, ведь мои стихи того времени глубоки, мистичны и трагичны?

Да, понимал некоторую вульгарность его таланта. Нервность Бачурина, его внезапную мрачность я правильно объяснял его повышенной ревностью к соперникам сразу на двух полях, на которых он одновременно подвизался, — песенном и живописном.

В 1974 году я вместе с улыбающейся красоткой, она же мина замедленного действия, улетел в Вену.

С 1989 года я стал навещать старую Родину, но мне и в голову не приходило повидаться с Бачуриным. После тех людей, которых я встретил в Соединенных Штатах и во Франции, Бачурин превратился для меня в незначительного персонажа моей жизни, задействованного в одном эпизоде. Достаточно сказать, что в Москве-то я прожил в первый заход с 1967-го по 1974-й, всего семь лет, а, для сравнения, в Париже — 14 лет!

Я вообще о нем не вспоминал, я думаю. И у меня не было с его миром никакой связи. И только уже совсем где-то в поздние времена, уже после тюрьмы, я вдруг получил приглашение прийти на его концерт в Центральном доме литераторов.

В зале было так удручающе мало людей, что мне захотелось уйти тотчас же, дабы не присутствовать при его неудаче. Я пришел не то с тремя, не то с четырьмя товарищами-охранниками. Мы сели на седьмой ряд. И впереди и сзади было зияюще пусто. Только незанятые красные кресла.

Он вышел на сцену и оказался маленьким сухоньким седым старичком.

Он что-то стал говорить, и тон его был взят им как оправдывающийся. Пока он говорил, не особо энергично, на сцену вносили музыкальные инструменты. Пианино там уже стояло, но принесли еще штук пять инструментов, если мне не изменяет память. Там была даже арфа.

Старичок стал петь. Мне было за него жгуче стыдно. Товарищам, молодым охранникам, пока мы ехали, я набросал его словесный портрет как фавна, похотливого и наглого певца, спешащего запустить руки женщинам под юбки. А на сцене стоял седовласый хрупкий интеллигент и что-то завывал чуть-чуть по-козлиному.

Я стоически высидел концерт. Правда, когда он закончился, мы ушли первыми. На улице я спросил своих ребят: «Ну, и что вы думаете?»

Они помялись. Самый скептический сказал: «Ну что, авторская песня. Старомодно, конечно».

Авторская песня, я знал, для них, выросших на Егоре Летове, была символом допотопной пошлости.

Потом, с перерывом в какие-то годы, мне привелось сходить несколько раз в Центр современного искусства на Зоологической улице, как раз напротив Пресненского суда, очень хорошо знакомого суда. Один раз это был приезд в Москву художника Михаила Гробмана и его творческий вечер, второй раз — юбилей художника Анатолия Брусиловского. Несмотря на свою отдельность одинокого волка, у меня бывают короткие периоды, когда я вдруг хочу заглянуть в мое прошлое, тогда я показываюсь на подобных сборищах, чтобы отшатнуться и опять на годы уйти в свою жизнь, проходящую в окружении злодеев политики, людей войны, грубой и потной молодежи.

Оба раза я встретил на Зоологической Бачурина. Выглядел он дезориентированно, как дитя малое. Возможно, он перенес инсульт, потому что, исхудавший, стоял беспомощно, опекаемый довольно крупной женщиной значительно моложе его. У нее не было звериного выражения лица, однако звериная решимость присутствовала. Я понял, что это его жена, и она его охраняет более сурово и ревностно, чем все мои охранники вместе взятые охраняют меня.

Было ясно, что мой старший товарищ спекся. Что он уже не фавн и не копается в горячих мокрых промежностях благодарных слушательниц.

Я подошел к нему и сказал: «Здравствуй, Женя!» И протянул руку.

«О, ты!» — произнес он. И сказал жене:

«Это он, я тебе много о нем говорил».

«Да уж», — сказала она враждебно.

«Я в городе редко бываю, — сказал он. — Ты приезжай к нам на дачу». Он назвал место. «Я там круглый год живу».

Я дал им свою визитную карточку. В тот момент моей жизни у меня были визитные карточки.

Его жена не оставила мне их координат.

Та же история повторилась там же на Зоологической в другой раз.

А потом он умер вот 1 января 2015 года.

Спрашивается, зачем я все это пишу, такое разочаровывающее?

Пишу, чтобы доказать, что жизни людей незначительны?

Ну да.

НАЦБОЛЫ

«Пионер»

Он был у нас в партии давным-давно. И тогда, когда партия называлась Национал-большевистской, и позднее, когда называлась (и продолжает называться) партия «Другая Россия». Когда он погиб в Нидерландах, ему было 37 лет. Для нацбола — приличный возраст.

С фотографии глядит не совсем обычный тип. Длинная шея, кажущиеся «иностранными» черты лица, припухлые губы, выразительный нос. На цветной фотографии у него лазурные морские глаза, хотя, может быть, это эксцесс интернета. Если исходить из фамилии, то, возможно, у Саши Долматова кто-то в семье был из Далмации, возможно, албанец затесался. Это — предположение. Во всяком случае, строго русские лица не так выразительны.

Интеллигентские очки без оправы дополняют портрет человека умственного труда, не солдата, не вышибалы, не драчливого партийного активиста.

Саша появился у нас в партии в конце 90-х, принадлежал к Московской областной организации, затем куда-то пропал (известно, что в 1999-м он был арестован и провел более года в Бутырской тюрьме, вел себя храбро и в конце концов был оправдан). В эти первые годы его у нас я его не помню, что, впрочем, не мудрено, через партию за годы прошли десятки тысяч активистов, лица всех их я вряд ли мог запомнить.

Появляется он вновь передо мною уже в период «Стратегии-31», то есть в годы, начиная с 2009-го. Существуют фотографии, где, причудливо изогнувшись, он корчится в руках омоновцев. О том, что в руках у них ведущий конструктор ОАО «Корпорация “Тактическое ракетное вооружение”», омоновцы, я полагаю, не догадывались. Вряд ли при составлении протокола Саша назвал свое место работы опрашивающим его полицейским. Между тем он работал и жил в подмосковном городе Королеве, в городе с широко известной ракетной историей.

Возмущенные тем, что либеральные вожди предали нас, нацболов, 10 декабря 2011 года, угнали воровским манером протест под свои знамена, мы не участвовали в организованных ими «болотных» митингах и шествиях. О том, что партия не поддерживает «болотные» акции, знал каждый нацбол. Однако и любопытство, и жажда деятельности, и, порой, эмоциональное заблуждение, что в стране началась революция, толкала часть ребят-нацболов на участие в мероприятиях либералов.

Уже на первом митинге на Болотной 10 декабря 2011 года какое-то количество нацболов присутствовало. Руководство партии относилось к таким нарушениям партийной дисциплины снисходительно. Никого не наказывали и даже нотаций не читали. Ну, сходил и сходил. Предательством никто такое нарушение дисциплины не называл.

6 мая, понимая, что «болотное» движение уже захлебывается после безрезультатных нескольких шествий и митингов, что беззубые резолюции после митингов уже раздражают активистов протеста, что движение неумолимо тает, «болотные» радикалы решили устроить прорыв. Это мое мнение. На судах по «Болотному делу» лидеры «болотных» Удальцов и другие отрицали наличие плана. Я же верю, что план был. Что они договорились сесть на асфальт. Примером им послужили несколько сидячих митингов на Триумфальной, проведенных 31 июля и 31 августа 2011-го нами, активистами «Стратегии-31». Но если на Триумфальной сидели лишь сотни, то они имели возможность посадить на асфальт тысячи.

Что Удальцов и осуществил. Вместе с ним уселись Немцов, Яшин, Навальный. Но у власти на либералов были другие планы, пострадал только неосторожный Удальцов.

«Сидячка» создала препятствие для движения толп, образовались пробки. Помимо пробок, там и тут вспыхнули столкновения между протестующими и полицией. По моему мнению, столкновения также были запланированы. Скоропостижно уехавшая сразу после этих событий учиться в Лондон журналистка «Эха Москвы» многодетная Тоня Самсонова с высоты, из высокого зала вознесенного над местом столкновений ресторана «Рис и рыба», вела в тот день прямой репортаж с места событий. Этот многочасовой репортаж любопытен тем, что Самсонова прямым текстом говорит о многочисленных нападениях протестующих на полицию, а не наоборот, как впоследствии будут утверждать на процессах по «Болотному делу» подсудимые и их адвокаты. Чтобы честная Тоня Самсонова не наговорила лишнего следователям, ее шеф Венедиктов умело и быстро сбагрил ее в Лондон. Если бы она оказалась свидетелем по «Болотному делу», срока, полученные участниками «Болотной сечи», оказались бы значительно больше тех, которые они получили.

Саша Долматов был в тот день на Болотной. Его задержали тогда среди других. Составили протокол и, как всегда в таких случаях, отпустили. В Таганском ОВД он провел около двух суток. Далее стал жаловаться на преследование спецслужб.

Последующие события развивались вот каким образом. Долматов понимает, что следственные органы РФ готовят процесс и он будет обвинен вместе с другими участниками событий 6 мая по статье 212 УК «Массовые беспорядки». Он понимает, что как активисту-нацболу ему достанется больше всех (перед глазами у него недавний процесс по событиям на Манежной площади 11 декабря 2010 года, троих нацболов сделали главными обвиняемыми: Березюк, Хубаев, Унчук получили от 5,5 до 3 лет лагерей), и он решает бежать.

Впоследствии он сам объяснил в интервью, что 8 июня 2012 года он улетел в Киев и на следующий день, 9 июня, вылетел по заказанному билету в Амстердам. 13 июня он обратился к властям Нидерландов с просьбой предоставить ему политическое убежище.

Что за человек прибыл в Нидерланды?

Его мать, Людмила Николаевна Доронина, вспоминает:

«Не было Саше и двух лет, он вставал и стоял, как вкопанный, когда слышал гимн» (Государственный гимн СССР «Союз нерушимый республик свободных»).

«Сколько он бился за честные выборы, все митинги посещал. Ребята на работе ему говорили: «Зачем тебе эти митинги?» Он ни одного 31-го числа не пропустил».

«Патриот. Уже в мае к нам ходили. Обещали и подкинуть, и подсунуть. Он не просто уехал из России, он понимал, что, как нацболу, ему пощады не будет».

Стоит добавить, что у Долматова в партии была кличка Пионер. И что в полном соответствии со своим публичным образом он увез с собой в Нидерланды пионерский галстук. Если верить товарищу Андрею Нечаеву, его долговременному приятелю, бывшему нацболу, то в этом галстуке он и лежал в гробу. Гроб, правда, доставили в Россию закрытым под предлогом того, что труп в процессе хранения был якобы разгерметизирован, потому галстука мы не видели. Галстук повязал Долматову сам Нечаев, это он летал по поручению матери за телом в Амстердам. Вроде так. Или Нечаев все придумал с галстуком?

Но здесь я забежал сильно вперед. В ожидании решения по делу о представлении политического убежища Долматова поместили в лагерь для беженцев близ Амстердама. Судя по той информации, которая до меня доходила, это невеселое место, там стоят такие «картонные» игрушечные коттеджики, в них живут разноплеменные соискатели убежища. Ждать приходится довольно долго, в Нидерландах, пожалуй, самая медлительная в Европе и скрупулезная бюрократия. Ну и жадная, потому что убежища они жадно не раздают.

Делать нечего, люди ждут, изнывая от скуки и тоски. Во время пребывания в лагере для беженцев Долматов сдружился с «левым» Денисом Солоповым. Их сблизили левые симпатии. Солопов, анархист и антифашист, сбежал из России раньше Долматова и уже разбирался в нидерландской реальности. От него Долматов мог знать, что первый раз отказывают большинству просящих, но ничто не мешает просителю подать документы второй раз. Помимо Солопова, Долматов мог получить полную информацию о нравах нидерландских бюрократов от других обитателей лагеря. Я упоминаю об этом, поскольку нидерландская версия смерти Долматова — самоубийство.

Где-то в начале декабря 2012 года Долматову отказали в политическом убежище.

17 января 2013 года Долматов якобы был найден повешенным в камере роттердамской тюрьмы для подлежащих депортации. Замечу, прошло больше месяца.

Как он оказался в этой тюрьме? Якобы 13 января 2013 года Долматов сам вызвал полицию. Полиция приехала и увезла его к себе. В полиции он провел, согласно заявлениям самой полиции, 13, 14, 15 января. 16-го его отправили в депортационную тюрьму в Роттердаме. И 17 января он якобы был найден мертвым в камере этой тюрьмы.

Еще тогда, сразу после известия о смерти Долматова, еще и тело его не прибыло в закрытом гробу из Нидерландов, я навел справки о роттердамской тюрьме. Знакомый адвокат из Нидерландов написал, что камеры там двухместные, крошечные. А некто poligon60 прислал такой любопытный комментарий:

«Я сидел в этой тюрьме. Первое, что хочу сказать, что просто повеситься там очень трудно. Все, что выдают на сутки, в отличие от других депортационных тюрем, там бумажное, одноразовое. Если использовать элементы своей одежды, то трудно за что-то зацепить или закрепить (…). То, что он хотел спать (мать звонила Долматову, он или не отвечал, или говорил как сонный. — Э.Л.), то это может быть от тех лекарств, которые там прописывает психиатр. Но если бы я их пил, то был бы просто как зомби. Причем лекарства приносит охранник, и ты протягиваешь ладонь, он тебе высыпает в твою ладонь таблетку или таблетки, и ты должен положить в рот таблетку и запить водой. Потом он требует, чтобы ты открыл рот и показал, что полость рта уже без таблетки. Мне удавалось обманывать охрану, и я прятал под язык таблетки и потом выплевывал в унитаз. Один раз я все-таки проглотил таблетку. Целые сутки я не мог пошевелить языком и трудно было говорить, просто не хотелось ни говорить, ни думать ни о чем. Вот такими лекарствами там травят. А представьте себе, если бы я принял все то, чем меня там пичкали, полагаю, что не дожил бы до сегодняшнего дня».

Из приведенной информации становится ясно, что крайне проблематично повеситься в крошечной камере (2x3 метра) на глазах у сокамерника с помощью одноразовых предметов тюремного быта. А вот повесить там человека или лишить жизни другим способом несложно. Исполнителя найти легко среди ожидающих депортации. Как правило, депортируемые готовы пойти на что угодно, лишь бы их не выдали их «родным» странам, где их часто ожидает смерть. В роттердамской тюрьме множество сомалийцев ожидает своей участи.

Теперь вот что: абсолютно незаконным представляется пребывание Долматова в полиции целых четверо суток: 13, 14, 15 и 16 декабря. Российская полиция, как правило, задерживает гражданина на 48 часов, на более долгое задержание (это уже будет арест) требуется решение суда. Долматов находился в полиции четверо суток. И что они там с ним делали? Никто не задал такой вопрос амстердамской полиции. Но он есть, этот вопрос, и остается важным. Хотя Долматов похоронен в Подмосковье 6 февраля 2013 года.

В качестве поддержки своего тезиса о самоубийстве Долматова Нидерланды продемонстрировали разрозненные листки из крошечного блокнота, заметьте, что не непрерывный текст. Нидерландская сторона представила эти листки как предсмертное письмо, адресованное матери. На самом деле это, скорее, мысли и тревоги Саши Долматова. Там о любви к Родине, о нежелании стать предателем. Что сразу же наводит на мысль о том, что его склоняли к тому, чтобы стать предателем, тут на первый план выходит важнейшая тема: он же был ведущим конструктором закрытого предприятия в г. Королеве, производящего ракеты.

Насколько мне известно, никакой почерковедческой экспертизы этих пяти листков не было. Долматова ли это почерк или не Долматова, не ясно. В одном случае написано РАССИЯ, через «А», в нескольких случаях пропущены буквы. Пятый листок с этой РАССИЕЙ особенно подозрителен, скорее всего, добавлен.

Мы, нацболы, конечно, приняли живейшее участие, попытались выяснить правду о смерти нашего товарища, но не преуспели. Мы ни на минуту не поверили в самоубийство, и вот почему.

Саша Долматов заслужил среди нас репутацию храброго и стойкого парня. Он выдержал тяжелейшие условия пребывания в Бутырской тюрьме, был там около года и не сломался. Потому мы не верим в то, что он сломался в роттердамской. Семь или восемь раз он был жестко задержан полицией на митингах «Стратегии-31», есть фотографии, где его тащат с выкрученными руками.

Имея полные сведения о том, как добывается политическое убежище в Нидерландах, он не мог покончить с собой после первого же отказа. У него были сведения от Солопова и обитателей лагеря для беженцев близ Амстердама.

Наша версия, подкрепленная публикациями Татьяны Волковой — юрисконсульта организации «За права человека» (она 10 лет работает в этой организации), такова.

В Нидерландах не сразу поняли, что в руки к ним попал не просто активист с Болотной площади и не просто нацбол, но ведущий конструктор российского оборонного предприятия. Такие птицы обычно носители военных секретов и многое могут рассказать.

Вероятно, Долматову отказали в политическом убежище намеренно, чтобы поставить его в затруднительное положение. Как бы стоек он ни был, все же наткнуться на нежелание страны, которую ты сам выбрал, принять тебя — неприятный опыт. Однако Долматов преодолевал свои неприятные ощущения и никаких резких шагов не делал. У нас есть сведения, что он готовил документы для повторного обращения к нидерландским властям с просьбой об убежище. Вот успел ли он подать документы, об этом у нас сведений нет.

За поведением Долматова наблюдала нидерландская военная разведка MIVD. Эти сведения мы получили со стороны Татьяны Волковой. Откуда она их получила? Мы догадываемся, что от бывшего работника восточногерманской ШТАЗИ, большая часть ее информации исходит от этого разведчика и его связей. (По некоторым сведениям, это ее бывший муж.)

К началу января людям из MIVD поступили сведения, что судьбой Долматова интересуются американские конкуренты «Корпорации тактического ракетного вооружения», корпорация Raytheon Missile Systems из городка Тусон в штате Аризона. Американская корпорация производит ракеты класса «воздух — земля» и «воздух — воздух», в том числе и антитанковые.

По версии Татьяны Волковой (она широко распространялась в свое время в Интернете), 6 января 2013 года в Нидерланды, в сопровождении военного атташе в США полковника Антона ден Дрейвера (Anton den Drijver), прилетели топ-менеджер Raytheon Missile Systems и человек из военной разведки США. Вместе с офицером нидерландской военной разведки они отправились к Долматову, содержащемуся в полиции с 13 по 16 января. Именно после этого в крошечном блокнотике Саши Долматова появилось обращение к матери, где он пишет о предательстве.

А дальше, цитирую официальные бумаги из Нидерландов:

«Служба судебно-медицинской экспертизы района Роттердам-Рейнмонд. 23 января.

Медицинское заключение.

Я, нижеподписавшийся, медицинский следователь, настоящим свидетельствую, что я произвел медицинское обследование тела: фамилия: Долматов, имя: Александр, дата рождения 12.09.1976 г. и что вышеуказанное лицо скончалось 17 января 2013 г. в г. Роттердаме неестественным способом, не по причине инфекционного заболевания.

Законодательство Нидерландов не позволяет раскрыть конкретную причину смерти данного лица. Доктор И. Р. Ван Леувен.

Врач. Эксперт судебной медицины».

Еще один документ из Нидерландов:

«Свидетельство.

Я, нижеподписавшийся, Арьен ван Эт Крейс, Директор похоронного агентства в Роттердаме, свидетельствую, что тело покойного Александра Долматова, родившегося в воскресенье 12 сентября 1976 г. в г. Смоленске, скончавшегося в четверг 17 января 2013 г. в г. Роттердаме, в моем присутствии было помещено в металлический гроб, после чего была проведена герметическая запайка гроба в соответствии с международными предписаниями;

металлический гроб был помещен в ящик;

нет опасности заражения при транспортировке тела и его прибытии к месту назначения.

В гробу находятся исключительно останки умершего.

Роттердам.

Вторник 22 января 2013 г.

Подлинность подписи удостоверена торговой палатой Роттердама.

(печать)

30 января 2013 г.

М. Схейллингерхаут.

Роттердам, Нидерланды».

6 февраля 2013 года мы простились с нашим товарищем в помещении Сахаровского центра. В тот же день он был похоронен на подмосковном кладбище.

Гроб не был вскрыт, так как на вскрытие не дала согласия мать покойного.

Я убежден, что Долматова убили. Не обязательно намеренно, возможно, эксцесс исполнения, ведь он же с двух лет вставал при исполнении Советского гимна, да и просто так кличку Пионер не заслужишь. Он отказался предать Родину.

«Композитор»

Будучи много лет руководителем политической партии, я наблюдал и наблюдаю тысячи судеб партийных активистов. Мимо меня прошли целые батальоны и дивизии молодых людей, и, конечно, я без устали размышляю об их судьбах, о мотивациях, которые привели их в партию.

Отсидев несколько лет в российских тюрьмах и в лагере, я и там продолжал наблюдать над судьбами и размышлять о мотивах поведения.

Я, в конце концов, уже после тюрьмы понял, что сознание и культура простого русского парня — это лишь в ничтожной ее части книжная культура. А основной фундамент — это песенный, музыка даже и очень низкого качества.

Артемы, Антоны и Денисы с Колянами не взросли на Библии, не выросли на пуританских советских книгах вроде «Как закалялась сталь», не построили себя на традициях шариата или адата, как в мусульманских странах и регионах, но на популярной музыке.

Один из таких парней — рыжий Антон, сидевший со мной в камере Саратовского Централа, с гордостью рассказывал, как дед и бабка отдали ему сарай в глубине сада, и он переоборудовал тот сарай, и к нему приходили слушать музыку его товарищи и девушки. Когда я поинтересовался, что за музыку он слушал, он назвал какие-то невзрачные, чуть ли не дворовые коллективы и напел несколько тусклых мелодий.

Но я догадался, что не качество музыки, а та вполне нехитрая философия жизни, содержащаяся в ней, была для рыжего Антона главным в музыкальном треске, раздающемся в глубине его сарая. В этом треске слышалась ярость заброшенного поколения, его дикость, его визжащий протест. Этот треск и бит сообщал нехитрые заповеди, не такие уж плохие и не так уж отличающиеся от заповедей мировых религий и воинских уставов.

Поскольку высокая философия или даже популярное связное мировоззрение были недоступны этим, в сущности, дикарям, оставшимся без присмотра общества и государства, то они обратились к эмоциям и наивным умозаключениям своих сверстников, под топот и скрежет струн и скрип микрофонов сбивчиво, с воплями несчастных, которых прищемили двери Истории.

Популярность большей частью бессвязного Егора Великого Летова этим феноменом и объясняется. Он стал гуру для обездоленных, лишенных книги и Истории, российских подростков. Потому в партии перебывали несколько десятков заметных российских панк-музыкантов, потому что именно они исполняли роль священнослужителей современной катакомбной церкви восстания.

Гошу мы похоронили, кажется, на следующий день после того, как похоронили Сашу Долматова 6 февраля 2013 года. Так случилось. Георгий Дорохов умер от того, что не берег себя, а беречь себя он не мог, потому что природа снабдила его не соответствовавшим его здоровью темпераментом.

Если в 90-е годы к нам пришла толпа лохматых и дерзких самоучек: Летов и его сибирские друзья из «Русского прорыва», Непомнящий, «Паук» — Сергей Троицкий, Саша Аронов, Сантим, Дима Ревякин, Скородед из «Монгол-Шуудан» и еще черт знает сколько там было панк-рокеров и просто музыкантов. Собственно, и моя покойная жена Наталья Медведева, и особняком стоявший Курехин, и еще сотня других. Даже сейчас Красноярское отделение партии возглавляет музыкант Сковородников.

Так вот, если среди первого поколения нацболов подавляющее большинство были самоучки без музыкального образования (Курехин, скорее, исключение), то Гоша Дорохов имел кличку Композитор и отучился вначале в музыкальном училище в Томске, где он родился. Окончил по классу скрипки, в училище он изучал и композицию. Затем окончил композиторский факультет Московской Консерватории. В последующие годы учился в Европе у современных авангардных мэтров, в Риме, в национальной академии «Санта-Чечилия», в Канаде, у немцев.

Он сочинял авангардную музыку. По мнению специалистов (прощание с ним было организовано в Доме композитора в Москве), он был гений. И безумствовал тоже. В экстазе исполнения Гоша распиливал скрипки, крошил пенопласт.

И вот где-то в конце 2011-го или в начале 2012-го гений пришел к нам в партию (вот точная дата: 11 января 2012-го вступил в партию). Участвовал во всех акциях партии до того дня, когда его свалил инсульт. Молодого, на всем скаку, в возрасте всего лишь 28 лет.

Очкастый парень, во всех акциях. С Триумфальной его волокли и тащили полицейские. Он яростно сопротивлялся. «Неоднократно задерживался и подвергался административному аресту и штрафам», — скромно пишут о нем СМИ.

После акций он пил с нацболами. Пить ему было нельзя, но пил от остроты жизни. Пить было нельзя, поскольку был неполноценный сердечный клапан. Умер в ночь с 1 на 2 февраля 2013-го.

Руководитель московской организации Костя Макаров:

«Ему нравилось у нас. Круто. Весело».

В Доме композиторов на сцене стоял его гроб. На скамеечке вдоль гроба сидели близкие. Выходили его преподаватели, говорили речи. В зале сидела сотня нацболов. Я среди них.

Сочинения:

Under Constriction.

Манифест для трех пенопластов.

Exposition-I.

Транскрипция прелюдии № 1 Шопена.

String Trio.

Награды:

Дипломант 4-го и 5-го конкурсов молодых композиторов в Москве в 2007 и 2009 годах.

Дипломант 1-го Международного конкурса EDES–2007.

Финалист 1-го Всероссийского композиторского конкурса «Шаг влево».

«Заяц»

Илья Гурьев проходил по делу о захвате приемной Администрации Президента. 14 декабря 2004 года сорок нацболов проникли в приемную Администрации Президента на ул. Ильинке, забаррикадировались в одном из помещений на первом этаже, требуя отставки Владимира Путина. У них были флаги Национал-большевистской партии и плакат: «Путин, уйди сам!».

Помещение штурмовал ОМОН, нацболы были схвачены, распределены по тюрьмам, так в женском СИЗО № 6 оказались девять наших девушек. Летом 2005-го начался процесс, получивший название «Процесс тридцати девяти», потому что один из младших нацболов был от наказания освобожден, Петров, ему, кажется, не было пятнадцати.

Гурьев же сел за решетку, когда ему было меньше 18 лет, первое время он сидел в тюрьме для малолеток. Потому кличка у него была Заяц. Вначале обвиняемым по «делу тридцати девяти» предъявили обвинения по статье «Насильственный захват власти или насильственное удержание власти». Впоследствии статью сменили и ребят судили по статье 212-й «Массовые беспорядки».

Приговор огласили в декабре 2005-го. Илья получил три года условно, однако получилось, что год он отсидел реально.

Высокий, белобрысый парень жил в Тольятти. В Тольятти он и вернулся после суда. Стал опять работать в краеведческом музее.

В 2007 году Гурьева опять арестовали. За то, что готовил якобы «Марш несогласных» в Самаре. Дали вначале условный срок, однако уже в мае за то, что он якобы не ходил отмечаться в милицию, ему дали реальные шесть месяцев.

Он еще раз отсидел, женился, родились две дочки, беленькие такие.

В 2014-м Илья Гурьев уехал в Донецк воевать. Семье объяснил якобы, «что уехал на раскопки в Татарстан».

14 августа 2014 года Илья погиб на территории хутора Хрящеватый на обочине шоссейной дороги, ведущей в Луганск. Дело в том, что бронетанковая группа Киевской армии рвалась в эти дни к Луганску со стороны Краснодона. И всех имеющихся в Луганске ополченцев бросили туда, чтобы остановить этот прорыв.

Илья шел в первой цепи, в составе подразделения военной разведки. Вместе с ним погибли еще трое бойцов. Его тело пытался вытащить из-под огня его командир с позывным «Кот». Он рассказал, что на теле Гурьева не было видимых повреждений, но лицо было сизое, что, по-видимому, свидетельствует о поражении внутренних органов от последствий, возможно, вакуумных снарядов, что ли, кумулятивных.

«Коту» пришлось оставить тело Ильи, поскольку огонь противника не позволял вынести тело с поля боя. Сам «Кот» погиб через два дня.

Однако у этой истории нашего парня есть продолжение. «Укры», как зовут в Донбассе киевских карателей, каким-то образом завладели паспортом Ильи Гурьева. Возможно, он хранился отдельно, где-то в рюкзаке, и не попал под огонь. Этот паспорт показали в конце августа по киевскому телевидению, утверждая, что это паспорт одного из российских военнослужащих, танкиста из Тольятти, сгоревшего в танке.

Мы тогда опровергли их ложь, сообщив, что Илья был добровольцем, и военной специальности не имел, и в российской армии никогда не служил.

Некоторое время наш Илья числился среди без вести пропавших, потому что тело его оставалось на территории, все еще занятой врагом. Когда Хрящеватый освободили, то отыскали останки нашего товарища с большим трудом. Именно останки, потому что к этому времени были именно останки: «часть грудной клетки», нога в кроссовке, еще какие-то части, как сообщил мне военный доктор, занимающийся опознанием тела. По всей вероятности, чтобы сообщить правдоподобие их рассказу о российском танкисте, киевские садисты сожгли несколько тел добровольцев.

Я побывал на месте, где погиб Илья, 19 декабря 2014-го. Почему-то этим местом считается площадка у разбитого танка, принадлежащего ополченцам. Одна гусеница сорвана, обшивка пробита, танк вскрыт, как консервная банка. На танке лежат цветы, красные и белые гвоздики. На другой стороне дороги — шесть или семь туш украинских танков в еще худшем состоянии.

Ну что, я постоял, сняв шапку, на том месте. Цветов у меня не было. Не припас.

Я, конечно же, видел Илью на бесчисленных судебных заседаниях в Никулинском суде, где проходил процесс над тридцатью девятью нацболами в 2005 году. Тверской суд не мог вместить такое количество подсудимых, потому процесс перенесли в Никулинский, новенький, на окраине Москвы. В тюрьме он сидел с Лешей Колуновым и Денисом Кумировым.

Как только они узнали о гибели Ильи, Денис поехал в Тольятти, взяв на себя сверхтяжелую миссию сообщить о смерти жене Светлане, а Леша поехал в Луганск, чтобы забрать тело. Как я объяснил, с телом оказалось все непросто.

После Гурьева остались две крошки-девочки: 4,5 года и 2 года, жена Светлана.

Чем можем, мы, его товарищи, помогаем семье. Может быть, и российское государство сподобится и будет помогать теперь, когда есть, наконец, справка о смерти.

Выросший в нацболах, говорят, он пришел к нам совсем пацаном в 2002-м, я в это время был в тюрьме, Илья исповедовал определенные политические верования, основное верование: «Россия — все, остальное — ничто».

Вот, защищая русскую территорию и русское население Донбасса, он и пал смертью храбрых.

А какая, вы думаете, смерть храбрых? Такая вот, как у Ильи, она и есть.

Тем страшным умникам, которые разнылись после его смерти, дескать «зачем и кому это нужно, вот был бы жив…», предлагаю подождать. Когда вы будете угасать парализованными беспомощными стариками, все в дерьме, вспомните в больничной палате смерть нацбола Ильи Гурьева у шоссейной дороги вблизи хутора Хрящеватый, в 27 лет, с оружием в руках, и сравните со своей.

Тогда вы и поймете свое убожество.

ДЕПУТАТЫ

Умерший от апатии

1992 год, начало марта, ночь. Я допущен до самой тайны тайн, до заговора. Я сижу в гостинице «Москва», вначале мы собрались в номере Сажи Умалатовой, потом перешли в номер депутата Когана. Обсуждаются планы на 17 марта, на этот день назначен Чрезвычайный съезд депутатов Верховного Совета СССР, только что распущенного в декабре 1991-го Ельциным, провозглашение генерала Альберта Макашова диктатором (другого более скромного и более русского слова так и не нашли), назначение параллельного правительства.

В номере сидят и ходят: Сажи Умалатова, депутат Вавил Носов, Виктор Анпилов, Альберт Макашов, депутат Коган, депутат Виктор Алкснис. Виктор Илюхин, не депутат, бывший прокурор.

Вот на нем и остановимся.

В той обстановке революционного штаба он выглядел самым спокойным.

Представился мне. Почему они так близко подпустили меня к себе, патриоты, готовившие переворот, на который так и не решились? Подпустили с полным доверием. Моих книг они не читали. Но читали мои яростные статьи. Дело в том, что с осени 1990 года я вначале в «Известиях», а потом в «Советской России» и в «Дне» тигром и волком безжалостно и с большой эрудицией рвал на части либеральные авторитеты страны, всех этих Шмелевых, офтальмологов Федоровых и других дубин стоеросовых, особенно тех, кто рисковал высказываться о Западе. И кто плел российскому читателю свои квелые сказки Шахерезады. Такие мои статьи, как «Размышления у пушки», «Больна была вся Европа» (о том, что Европа была уже в 30-е годы наполовину состоящей из фашистских и полуфашистских режимов, о том, что в Польше и в Австрии до аншлюса, и в Венгрии, и в Румынии, и в государствах Прибалтики у власти были национал-социалистические режимы), пользовались огромной популярностью в те годы. Русским патриотам не хватало аргументации, аргументация против либерализма у них была устаревшая, они защищались где православием, где Лениным и цитатами из него, где даже антисемитизмом. Они были беспомощны в современности. К тому же наши позиции совпали, я ненавидел тех, кого ненавидели они.

Илюхин задавал мне вопросы, а потом рассказал об уголовном деле против Горбачева. Я смутно слышал об этой истории. Я сам неоднократно заявлял, что Горбачева следует арестовать, еще в 1989 году, в мой первый приезд, я предлагал коммунистам арестовать его на предстоящем пленуме ЦК КПСС.

Оказывается, Илюхин, советник юстиции 2-го ранга и бывший замначальника Главного следственного управления СССР, еще в ноябре 1991 года возбудил против Горбачева уголовное дело по статье 64-й УК РСФСР («Измена Родине»), Илюхин обвинил Горбачева в том, что тот подписал в сентябре 1991-го постановление о признании независимости Литвы, Латвии и Эстонии.

Я слушал Илюхина, а в голове стучало: «Но он же мент, прокурор, он же мент, прокурор…»

Впрочем, видя, что присутствующие обращаются с ним уважительно, я успокоился.

На следующий день, 17 марта, состоялся Чрезвычайный съезд уже распущенного Верховного Совета СССР. Он вынужденно состоялся в подмосковном городке Вороново, в местном Доме культуры. Тогда еще можно было все спасти. На съезд приехали, точную цифру не помню, но свыше трех сотен бывших депутатов. Верховный Совет СССР насчитывал до роспуска две тысячи депутатов. Когда в декабре их самораспустили, то на две тысячи нашлось всего лишь восемь депутатов, проголосовавших против самороспуска. Всех не помню, но поражает то обстоятельство, что из восьми большинство не были русскими: всех восьмерых не помню, но вот некоторые депутаты: Алкснис, Авалиани, Коган, Умалатова и один полковник с Украины с фамилией, оканчивающейся на «о» (вместе с Алкнисом их называли тогда «черными полковниками»).

В Вороново я присутствовал и подстрекал к созданию параллельного правительства. Вместе со мной подстрекал Илюхин. Но собравшиеся на съезд (как видим, за три месяца количество желавших сохранить ВС СССР увеличилось с восьми депутатов до трех сотен с лишним) струсили. Это очевидно всем, кто там присутствовал.

В тот день весь мир ожидал, что объявят о создании параллельного правительства, потому поток автомобилей журналистов, спешащих в Вороново, растянулся на несколько километров. Я как почетный гость, по-видимому, я был почетным, ехал в автобусе с депутатами. Если верно помню, по пути меня несколько раз пытались выставить из автобуса доморощенные охранники, присвоившие себе эти функции, мне кажется, самовольно, но за меня всякий раз вступался кто-то. Альберт Михайлович Макашов однажды или дважды. Мы еще в гостинице «Москва» предшествующей ночью познакомились и поговорили. Макашов сообщил мне, что, будучи командующим Закавказского военного округа, читал по утрам мои статьи в «Советской России», ему выкладывал их на рабочий стол адъютант. Помню, что я очень гордился в те дни вниманием Макашова и повторял про себя стихи Гумилева-старшего: «Человек, застреливший императорского посла среди толпы народа, подошел ко мне пожать руку, поблагодарить за мои стихи».

Альберт Михайлович, генерал с темным лицом и кривым носом, был одновременно и больше, и меньше Якова Блюмкина. Больше, потому что в тот день, 17 марта 1992 года, его намеревались избрать диктатором России. Меньше, потому что исторической этой роли ему сыграть не было суждено и императорского посла он не убил.

На исторической сцене они все вели себя несколько скованно. Ну, выключили свет в ДК Вороново, но и чего было пугаться?! Уже через год с небольшим они будут стрелять из танков по другому Верховному Совету, уже Российской Федерации, а тут свет выключили!

Однако свет всех напугал. К тому же отключился и, соответственно, звук, и ораторы на сцене занервничали, заволновались. Тележурналисты включили свой свет, независимый, их камеры работали на аккумуляторах, темно не было, появились и свечи, однако после отключения света все у них там пошло наперекосяк. Мы, радикалы, мы, непримиримые, я уже упомянул Анпилова, мало кому известного сейчас журналиста Володю Литова и еще несколько фигур, бегали по залу хаотично, стараясь выловить, кто кого мог, кто Алксниса, кто Умалатову, и успеть сказать ему: «Не сдавайтесь, держитесь, не пугайтесь, параллельное правительство!»

— Не получается, Эдуард, не получается. — Алкснис был сердит и растерян.

Илюхин выглядел печальным.

Возможно, и я выглядел печальным.

Объявили всего-навсего о создании постоянного Президиума съезда Верховного Совета СССР во главе с женщиной, Сажи Умалатовой, чеченкой, бывшей работницей завода «Красный молот» в Грозном. В зале поднялся шум. Выбежал Анпилов и что-то кричал в безголосый микрофон. Иностранные корреспонденты, не совсем представляя, кто я такой, на основании только факта, что я говорю по-английски и по-французски, просили разъяснить их недоумения.

Я сказал просто:

— They are scared, — они испугались. Мне было стыдно и печально. Наша революция срывалась.

— Есть еще шанс. На митинге на Манежной в 16 часов договорено выкрикнуть Альберта Михайловича военным диктатором России, — сказал мне, приблизившись, Илюхин.

При этом у него был неубедительный вид.

На Манежной на двух грузовиках спиной к гостинице «Москва» уже шел митинг, пока мы ехали обратно после неудачи. Позади грузовиков в кожаном пальто нервно расхаживал генерал Макашов. Мало кто знает, однако Макашов, как и Умалатова, — отпрыск маленького пассионарного чеченского народа, приходится двоюродным или троюродным братом Казбеку Макашеву. Макашов попал в детский дом как беспризорник и далее окончил все соответствующие военные учебные заведения.

Через год с лишним я опять их всех увижу, но уже в здании Верховного Совета России, в сентябре 1993-го. Альберт Михайлович придет в кабинет Ачалова поздно ночью в два часа в том же кожаном пальто генерала, а Илюхин будет стоять и долго разговаривать со мной в коридоре возле кабинета в старом черном плаще, губы обветрены, в углу рта — лихорадка.

Две неудачные попытки восстания укротили патриотов надолго. И если первое, 1992 года, окончилось практически бескровно, то попытка номер два стоила патриотам куда дороже. В здании Верховного Совета погибли 173 человека.

После событий 93-го Виктор Илюхин, прокурор, советник юстиции 2-го ранга, то есть генерал, понятным образом примкнул к Коммунистической партии Российской Федерации, эта партия и организовывалась как партия бывшей советской номенклатуры. КПРФ вначале было не допустили до выборов 1993 года, до выборов на крови, так как еще не высохла кровь патриотов, а затем Ельцин, видимо, по совету американцев, допустил КПРФ до выборов. Ну, они и взяли хорошую часть депутатских мест. После них вторым депутатским блоком стала Либерально-демократическая партия. То есть третьи лица собрали электоральный урожай — приязнь народную, после кровавого восстания, в котором ЛДПР, в частности, вообще никак не участвовала, а КПРФ, лидеры КПРФ только произносили речи. Я затрудняюсь сказать, погиб ли у них кто-нибудь в восстании 1993 года.

Илюхин в последующие годы возглавлял и был заместителем во всяких комитетах Госдумы, и по безопасности, и других. Поскольку бывший прокурор, он принял участие и лично инициировал многие правоохраняющие законы, усложняющие жизнь граждан. Об этом как-то рассказал мне запальчивый Алексей Митрофанов, умный монстрик, бывшее второе лицо в партии ЛДПР, мой старинный знакомый еще с 1992-го, ныне скрывающийся от правосудия.

— Не будь наивным, Эдик, — кричал он мне. — Коммуняки были инициаторами многих репрессивных законов. Они ответственны за ужесточение режима не меньше, но больше, чем мы — ЛДПР!

Я не проверил, не искал законы, инициированные Илюхиным, но обыкновенно Митрофанов меня не обманывал. Раз двадцать лет не обманывал, зачем вдруг станет обманывать сейчас?

В 1999-м Илюхин был главным обвинителем в процедуре импичмента Бориса Ельцина, тогда до импичмента не хватило 17 голосов. Я затрудняюсь ответить на вопрос, честно ли коммунисты хотели свалить Ельцина. Скорее хотели, чем нет. Впрочем, не удивлюсь, если окажется, что они вздохнули с облегчением, узнав о своей неудаче. Они уже привыкли к тому времени к своей роли солидных институциированных (то есть всеми признанных) противников правящей партии. А на деле ее подельников, они давно согласились на роли спарринг-партнеров.

Илюхин линял, уменьшался в размерах и затихал вместе с КПРФ, и терял энергию с нею же. Засыпал. И КПРФ засыпала. И так и живет в летаргическом сне.

Он умер в подмосковной деревне в марте 2011 года, в возрасте 63 лет. «В причинах смерти есть политическая составляющая», — сказали в КПРФ, желая этим намеком набить себе цену.

Ну да, как же, держите карман шире, прямо страшно опасен был все более засыпающий бывший прокурор! На самом деле Виктор Илюхин умер от апатии, от болезни безволия, болезнь эта давно поразила Коммунистическую партию Российской Федерации в целом, ну, и отдельных ее членов.

Чернобровый, черноокий

Он поднялся не по заслугам аж до вице-спикера Госдумы за счет Жирика и партии. Сам по себе Венгеровский не представлял ничего интересного. Талантливыми были в партии психопаты Жариков и Архипов, конечно, сам Жирик был экстремально талантлив, Митрофанов, напоминающий эмблему французской фирмы автомобильных покрышек «Мишлен», был очень талантлив, но не Венгеровский.

Однако у него была начальственная дородная фигура, черные брови, соответствующий размер (54-й или 56-й) — таких, обыкновенно, назначают на солидные должности.

Правда, он был склонен к путчизму. Он участвовал в заговоре Архипов — Митрофанов — Лимонов, но не явился в бильярдную дипломатической дачи Леши Митрофанова на Николиной горе 22 ноября 1992 года, где мы собрались в тот день, чтобы основать новую партию: Национал-радикальную. Якобы Венгеровскому помешал снегопад. На самом деле ему помешал он сам. Трусость и расчетливость. И, может быть, коварство.

Жирик простил этих двух тогда. Взял обратно Митрофанова и простил Венгеровского, вероятнее всего, из практических соображений, кто-то же должен был работать в партии. Митрофанов генерировал бурные идеи, у него черпал идеи и сам вождь, Жирик, а Венгеровский был недалек по части идей, но недурно исполнял приказания. Однако позднее Жирик все же избавился от них. Старая ли память взыграла, новое ли раздражение этими более или менее самостоятельными фигурами, оказавшимися в контексте раболепных и покорных вождю новых партийцев, не могу знать. Только предполагаю.

На заре туманной юности партии ЛДПР Венгеровский был несколько лет членом Высшего Совета ЛДПР, вторым человеком в партии после Жириновского. Карьера его, впрочем, оказалась скоротечной, всего-то четыре с половиной года. В начале 1992 года он вступил в ЛДПР, а 16 июля 1996-го был исключен Жириновским из партии и из думской фракции. Далее ему сопутствовали одни неудачи.

Я знал Венгеровского всего год, поскольку познакомился с Жириновским и с коллективом ЛДПР в феврале 1992-го, а наш путч и создание нашей собственной политической партии произошел 22 ноября 1992 года в бильярдной Леши Митрофанова, как я писал выше, куда Венгеровский не приехал, сославшись на буран.

Впоследствии Андрей Архипов, беспокойный и смахивающий на полусумасшедшего, но отнюдь таковым не являющийся, как-то высказал предположение, что Венгеровский намеренно спровоцировал нас на раскол, чтобы мы покинули партию и он таким образом избавился бы от талантливых конкурентов. Возможно, правда, в другой раз Архипов говорил то же самое о Митрофанове.

Как бы там ни было, в 1992 году Венгеровский был заметным членом партии ЛДПР, приближенным к вождю. Для неофициальных встреч мы собирались в его ресторане. В принадлежащем Венгеровскому ресторане я бывал несколько раз в компании Владимира Вольфовича, Архипова и других партийцев. Обычно в отдельной кабине сдвигались столы и подавалась типическая закуска, салаты уже стояли, приносили горячее. Пили, я помню, мало, тон задавал Жириновский.

Возможно, что ресторан принадлежал Венгеровскому на паях, он был лишь одним из владельцев. Возможно. Помню такую сцену. Я приехал из Приднестровья и, не имея времени, чтобы заехать домой, прямо и прибыл в ресторан на встречу с руководителями партии, которым я должен был доложить об увиденном в Приднестровье.

Так как прошло больше двух десятилетий, то можно без боязни рассказать детали той встречи. Жириновский сидел справа от меня на торце стола, во главе. А я поместился рядом с ним на углу. Я открыл сумку и стал выкладывать прямо на стол ее содержимое. Помня, что я обещал привезти из Приднестровья ствол или два, я даже взял деньги у кого-то из партийцев на это дело. Однако в суматохе и упоении войны я вспомнил, что должен привезти подарки в Москву, слишком поздно. Я уже сидел в машине, мы должны были ехать в Одессу, а оттуда — поездом в Москву, и тут вспомнил об обещании. Приднестровские офицеры, пеняя мне за забывчивость, не нашли ничего другого, но снабдили меня четырьмя гранатами.

В Одессу мы привезли их, распихав под сиденья автомобиля, а затем отвинтив от гранат взрыватели и поместив их отдельно среди грязного белья. Я и привез это все в Москву. Тогда это было возможно, хотя и опасно.

И вот вынимаю взрыватели из трусов и носков и ввинчиваю их в тяжелые цвета хаки тела гранат. И вижу глаза Владимира Вольфовича. Большие и очень тревожные. Теперь, спустя 22 года, когда мы иногда пересекаемся с Вольфычем, я вижу в его глазах те гранаты. Жирик навсегда составил тогда обо мне мнение как об отвязанном человеке, не очень вменяемом, так я думаю. А я всего лишь хотел понравиться элдэпээровцам. До сих пор помню глаза Вольфыча и запах салата оливье на столах.

Кто был Венгеровский в те годы для Жирика и партии? Официально он был человеком, занимавшимся космической электроникой, изначально окончил авиационный институт. Однако среди нас было распространено мнение, что он связан с внешней разведкой. И надо сказать, в конце жизни Венгеровского это мнение получило подтверждение. С 2009 года он стал помощником директора службы внешней разведки Михаила Фрадкова. Это если верить сведениям о Венгеровском в Интернете. Впрочем, помощник это не заместитель, и вполне возможно, что Венгеровский был помощником на общественных началах. Но связи с СВР подтвердились.

Старые добрые времена улетучились и их участники из монстров с горящими глазами, каковыми я их встретил, превратились в монстров с потухшими глазами, а часть уже и погибли.

Прервав связи с ЛДПР в конце 1992-го, я лишь наблюдал за их деятельностью издали. Вначале им сопутствовал оглушительный успех. Когда на выборах декабря 1993-го они целой толпой ввалились в Государственную Думу, я, признаюсь, пожалел о своем неразумном сепаратистском демарше в ноябре 1992-го. Окружающие меня добрые люди не преминули уколоть меня моей «ошибкой». «Ошибся ты, Эдик, сидел бы сейчас в Думе», — поиздевался надо мной Александр Проханов. В 1993-м ЛДПР досталось такое огромное количество мест в Государственной Думе, что депутатами вынуждены были стать все охранники Владимира Вольфовича, и все же охранников оказалось недостаточно. Тогда Вольфыч договорился с Зюгановым и тот подарил ЛДПР конец своего списка. Так, в ЛДПР оказался старейший депутат Государственной Думы некий морской офицер по фамилии, кажется, Лукава.

Вершиной блистательной карьеры Венгеровского явилось вице-спикерство Думы. С января 1994-го по январь 1996-го Венгеровский занимал пост заместителя Председателя Государственной Думы. В те годы он наездился по заграницам, нафотографировался с VIP-персонами зарубежных стран. Впоследствии хвастливо включил все эти фотографии в книгу. Они все рано или поздно издают свои отставные книги, как дембельские альбомы, или как потухшие красавицы, бывшие модели, показывают гостям свои портфолио.

Грустно, конечно, все это.

16 июля 1996 года Венгеровский был исключен Жириновским из партии ЛДПР и из Думской фракции.

Что-то произошло между январем 1996 года и 16 июля 1996 года.

И мы знаем что. Я помню, что произошло, только не сумел отыскать даты, когда это произошло.

Произошло странное покушение на Венгеровского. Он вышел гулять с собачкой жены. Из-за гаражей вышли вооруженные люди, положили его в снег и обстреляли по контуру, не забыв, в манере итальянских красных бригад, выстрелить ему в колено. Kneecapping — так это называется по-английски.

Венгеровский до конца дней остался хромым с неестественно несгибающейся ногой и обвинил в покушении Жириновского.

Далее Венгеровский только переходил от неудачи к неудаче. Пытался избраться в Думу, но не проходил. Создавал партии и фракции, но они разваливались.

Помыкавшись, он, видимо, смирился с неудачами и пошел на мелкую роль помощника Фрадкова. Повторяю, не заместителя, это было бы неплохо, если бы заместителя, даже не советника, но помощника. В помощники, скорее всего, берут из милости.

Таков был жизненный путь моего современника и одно время близкого знакомого Александра Дмитриевича Венгеровского, 1953–2012 годы.

Белая красная ворона

Замечательный факт: деревня в Брянской области, в которой родился в 1941 году Василий Иванович Шандыбин, называлась Темное. В скобках стоит — «ныне Красное». Было Темное, возможно потому, что жители его грамоты не знали. Грамотных на 400 душ было два человека, один из них — дядя Василия Шандыбина.

Похож Василий Иванович был на Фантомаса. Сейчас таких лысиков много, но когда он появился впервые в Государственной Думе, стал депутатом, высокорослый, грубо говорящий (по-моему, он намеренно культивировал грубый говор) и с большой лысой тыквой головы, он стал немедленно популярен. Сейчас в Думе есть бывший боксер Валуев, я его видел вблизи: просто гигант устрашающего вида, но в те годы самым крупным был Шандыбин.

Притворяться народным типом ему не было необходимости. Деревенский, отец и мать — колхозники. Проработал на заводе дорожных машин в городе Брянске целых тридцать четыре года, вплоть до 1995-го, когда стал депутатом Государственной Думы. Его еще раз выбрали депутатом, и Василий Иванович оставался депутатом вплоть до выборов 2003 года.

В 2003-м в начале года он приезжал на мой судебный процесс в Саратовском областном суде. В зале суда уже сидел тогда депутат Госдумы — Виктор Иванович Черепков, усиленно фотографируя и снимая на видео, но Черепков жив, и потому он, интересный человек, слава богу, не является объектом моего внимания.

Так что Василия Ивановича я впервые увидел сквозь прутья клетки, в которой мы, подсудимые, сидели. Был он, насколько помню, в коричневом костюме и, большой и неуклюжий, контрастировал с маленьким элегантным Черепковым, тот, бывший морской офицер и бывший мэр Владивостока, олицетворял само изящество в его русском облике.

Черепков сидел в Саратове порой неделями, Шандыбин появился несколько раз и вернулся в Москву. Приезжал ли он по своей странной воле, либо его отрядили его товарищи из КПРФ, для меня так и осталось неизвестным. В те годы российское общество еще не проснулось, и, хотя процесс в Саратове привлекал внимание журналистов, никакой массовой поддержки мы не получили. Либералы, абсурдные и вздорные, как обычно, были заняты наездами прокремлевских нашистов на литератора Владимира Сорокина. Все либеральные газеты (особенно усердствовал «Коммерсант») уделяли просто квадратные футы статьям и фотографиям на тему Сорокина. Шандыбин подошел к клетке, приветствуя нас.

Я, получая газеты в своем третьяке Саратовского централа, сидя на шконке наверху у окна, немного ревновал Сорокина к прессе, одновременно мудро понимая, что все это суета сует и всяческая суета, что процесс над нами — исторический, а суета вокруг Сорокина объясняется модой на него у буржуазного класса.

Шандыбина журналисты заметили и сфотографировали. «Коммерсант», «Независимая» поместили крупные цветные фотографии его, возвышающегося в зале суда. Мы были (мы — подсудимые) искренне благодарны «коммунякам» за протянутую руку помощи. Появление Шандыбина, депутата Государственной Думы, было как бы появлением засадного полка в помощь Черепкову. Депутаты своим присутствием вряд ли повлияли на приговор суда, однако они своим появлением сигнализировали, что парламентская оппозиция наблюдает за процессом.

1 июля 2003 года я приехал на Павелецкий вокзал в Москве, и там меня встречала толпа нацболов и сочувствующих. Шел теплый летний дождь, пахло прибитой дождем пылью. Встречать меня, среди прочих, пришел и Василий Иванович. Мы есть на фотографиях. Я — постный как сучок, Василий Иванович, радостные нацболы, зонты, дождь.

Сам себя он называл «доктором рабочих наук». Насколько я знаю, в списке кандидатов в депутаты от КПРФ в декабре 2003-го Шандыбина уже не было. Ходили слухи о разногласиях между ним, прямым, открытым, и хитрыми ребятами из руководства КПРФ. Им не раз приходилось открещиваться от резких заявлений Шандыбина. Вполне вероятно, что верхушка КПРФ рассматривала Шандыбина как возможного претендента на место Зюганова. А у Зюганова уже тогда выделились преемники: профессор Иван Мельников и непрофессор желчный Владимир Кашин. Вот Шандыбина и отодвинули.

У него был такой простецкий шарм грубияна из низов, режущего правду-матку. Шарм, родственный шарму Виктора Черномырдина.

«Белая ворона» среди коммунистов — так называли Шандыбина при жизни. На выборах 1993 года красные вороны отогнали белую. Он был назначен на смехотворную должность консультанта ЦК КПРФ. На этой позорной должности Шандыбин долго не усидел и скоро покинул КПРФ.

Вернуться на большую политическую сцену ему не удалось. В 2007-м был выдвинут кандидатом в Госдуму от Аграрной партии России, однако партия не преодолела 7 %-й барьер.

Умер 30 декабря 2009 года в Центральной клинической больнице вследствие осложнения после операции желудка, произведенной 18 декабря.

Умер, это ничего. Он вечно будет идти рядом со мной под дождем на Павелецком вокзале.

ARTISTS

«Я умер задолго до смерти»

Так получилось, что я видел его с дистанцией в добрые полсотни лет, этого человека. Никакого ровным счетом места он в моей жизни не занимал, единственно, что послужил иллюстрацией времени. Так в старинных гравюрах любили изображать условную фигуру мужчины в нескольких возрастах, нежным младенцем, грубоватым юношей, зрелым мужем и, наконец, старцем, так и я увидел «Нолика», как его называли, в двух возрастах: грубоватым юношей и через около полсотни лет, ну сорок с лишним уж точно, — сухим, приветливым старичком.

«Вегка!» — кричал он из далекого 1970-го или 1971 года. «Вегка, дуга, ты дегжи лошадь, кобылу свою, Вегка, дуга!» Новенькая, гладенькая, юная Верка в белых джинсах, с обтянутой джинсами жопкой, красовалась на черной кобылке. Супруги Щаповы, она, двадцатилетняя, и он, сорокасемилетний, очки без оправы с позолоченной дужкой, в сопровождении меня, якобы безобидного тогда еще поэта, приехали в белом Витином «мерседесе» на ферму к поэту-песеннику Науму Олеву, свои называли его «Нолик», а его настоящую фамилию Розенфельд знал тогда только «Витя» Щапов.

Визит на эту ферму запечатлелся в моей памяти накрепко. Помню всех этих юных дам, чьих-то жен или чьих-то девок. Было лето, и все девки были в белом. Такое впечатление, что в те годы бедные носили черные одежды, а богатые — белые. Впрочем, половина девок были, возможно, не богатые, но находились в гостях и свободно парадировали свои юные задницы перед зажиточными мужчинами.

Наум Олев зарабатывал какие-то уму непостижимые деньги на своих текстах. «Я богаче тебя, Витя!» — снисходительно говорил он казавшемуся застенчивым Щапову. Застенчивый Щапов, между тем, получал за свои иллюстрации к детским книгам порою и по 15 тысяч рублей за книгу, что были в те годы дикие, дремучие деньги, ведь автомобиль «Волга», если не ошибаюсь, стоил 4 тысячи.

Рослый, с упругой массой иссиня-черных волос, Нолик в тот день с наслаждением помыкал своей Вегкой, травил ее всячески, как только мог, видимо, для того, чтобы к ночи наброситься на нее, совершенно деморализованную, в постели. Впрочем, казалось, что все его оскорбления сходят с нее как с гуся вода, она весело вертела среди нас белой обтянутой попой. Первый раз я встретил его, таким образом, под сенью девушек в цвету.

«Всего он создал несколько сотен песен, их исполняли самые известные советские артисты, среди которых Алла Пугачева, Иосиф Кобзон, Михаил Боярский, Муслим Магомаев, Людмила Гурченко…» — гласит один из официальных его панегириков. Он — автор текстов песен к фильмам «Мэри Поппинс, до свиданья!», «Остров сокровищ», «Двенадцать стульев», «Зеленый фургон», «Миссия в Кабуле».

«Манжерок» — это его текст, а музыка Оскара Фельцмана. Я только и знаю, что «Манжерок», потому что проезжал его на Алтае, перед тем как меня арестовали и посадили.

Вскоре после того, как я освободился, художник и, как сейчас говорят, «галерист» (отвратительное слово, по правде сказать) Николай Филипповский, тогда еще не мой друг, но просто знакомый, стал приглашать меня на выставки на «Арт-Москву», несколько раз так было. Однажды, дело было в подвале Большого Манежа, Филипповский познакомил меня с худощавым, лысоватым мужчиной в блейзере, клубном пиджачке. Всегда можно по таким «клубным» узнать пожилого джентльмена определенной советской эпохи. Сейчас «клубные» носят только старые конферансье.

— Познакомься, Эдуард, это — Наум Олев.

— Да мы с Эдуардом знакомы, — с доброй улыбкой сказал человек с впалыми щеками и костистой перекошенной физиономией. И мы оба вспомнили тот летний день, «Вегку» с белой попой, черную кобылу. Жизнь проехалась по нему старательно, вид у него был мирный и грустный.

— У Нолика сейчас галерея, — сказал Филипповский.

Олев кивнул: «Заходите…»

За прошедшие сорок лет я не сделался богат, но сделался знаменит и всем нужен. А его забыли, кому сейчас нужны старые советские песни! Даже его поколению, пожалуй, они не нужны.

Он отошел от нас. И быстро пошел, его тонкая спина в блейзере то исчезала, то появлялась в гуще посетителей Манежа.

Удивительны по своей искренней, прямо советской посконной корявости, однако правдивы и трогательны строки из его некролога в журнале «Люди» на сайте peoples.ru.

Вот совсем карикатурные строки:

«Наум Олев родился в Москве. Уже в юности он открыл в себе писательский талант. Особенно хорошо у него получалось сочинять стихи к мелодиям».

А вот еще более карикатурные: «В 1970 Науму Олеву было предложено написать музыку к фильму «Миссия в Кабуле». Работа понравилась руководству и Олеву было предложено дальнейшее длительное сотрудничество».

Каковы строки! Это настоящий патентованный идиотизм, о современники, так писали в советское время, и так уже не пишут.

Именно к тому времени, когда неведомому «руководству» понравилась работа, и относятся «Вегка», лошади и гости все в белом.

Оскар Фельдман о Нолике:

«Олев — это очень дорогой для меня человек, он сыграл важнейшую роль в моей жизни. Он был прекрасным человеком, замечательным, совершенно не похожим на других поэтом».

«Важнейшая роль», «прекрасный человек» — словесные штампы тех далеких времен, к которым относятся «Вегка», ее белая жопка, черная кобыла, белый «мерседес», друг Витя Щапов.

На могильном камне Наума Олева на новом Донском кладбище над графическим изображением его, по правде сказать, ужасного переломленного кривого лица в круглых очках высечена еще более ужасная фраза:

«Я умер задолго до смерти». И его подпись.

Дополнительный штрих. Он родился со мной в один день — 22 февраля. И прожил 70 лет.

Немецкий гном

Впервые он появился для меня как отец девки Андрея Гребнева, руководителя питерского отделения партии. Девку, по-моему, ее звали Ксюша, я видел, высокая, сиськи-письки — все на месте, по виду — заносчивая, и ясно, что из хорошей семьи. Кто такой Виктор Топоров, я узнал много позднее, оказалось — отец ее. «Помните, у Андрея была девка, Ксюша?»

Когда эта сексапильная девка появилась у Андрея, я был искренне рад. Я всегда приветствовал появление классных девок у нацболов и смущался, когда они были не классные.

Помню такой эпизод. Андрей приехал в Москву, и мы должны были встретиться в открытом пивняке у метро «Кропоткинская» на бульваре.

Я пришел туда в сопровождении моего тогдашнего охранника Костяна и Насти. С Настей мы только познакомились. Настя, ей было 16 лет, а по виду — только тринадцать, шла и играла золоченым шариком на резинке. В пивняке, у высокой стойки, стояли питерцы. Андрей, еще двое ребят и эта Ксюша, дочка критика. Они все онемели, увидев Настю.

«Да, вождь! — только и нашелся сказать Андрей… — Ну, вождь, вы даете!»

Сам Топоров предстал передо мной в тюрьме не в виде живого человека, но в виде его внутренней рецензии, написанной для издательства Кости Тублина «Лимбус Пресс». Речь шла о сразу двух моих рукописях, переправленных из тюрьмы. «Книга воды», а вот какая была вторая, я запамятовал. (И не удивительно, в Лефортове я написал СЕМЬ книг.) Топоров не рекомендовал Тублину публикацию этих двух моих рукописей. (А, я вспомнил, второй книгой были «Священные монстры».) Я позабыл, как он обзывал меня, автора этих книг, но помню несколько примеров якобы моей безграмотности, которую он приводил.

В «Священных монстрах» в коротком эссе о де Са де я несколько раз назвал де Сада «графом». «Но всем известно, что де Сад был маркизом, так его и зовут, — скрипел Топоров в своем пасквиле на меня, во внутренней рецензии. — “Божественный маркиз” — называют его во всем мире».

В данном случае безграмотен был не я, а Топоров. Поскольку, родившись-таки маркизом, Донасье Альфонс де Сад, после смерти его отца в 1767 году — графа де Сада, как полагалось, — унаследовал его титул и стал графом де Садом. Я знал все эти тонкости, поскольку моим первым издателем в Paris был великий издатель и биограф де Сада, автор трехтомной его биографии, Jean-Jacques Pauvert. В акте о кончине де Сада он именуется графом. Графом он пребывал после кончины отца 47 лет!

Переводчик с немецкого (в частности, он переводил Готфрида Бенна), Топоров, возможно, способен тягаться со мной в эрудиции, когда речь идет о немецкой культуре, но когда о французской — он серьезно мне уступает (уступал, поскольку умер).

В той рецензии Топоров еще вздумал со мной тягаться по части знания топографии города Москвы и ее памятников. Он указывает в рецензии, что я ошибся, написав о «двух бронзовых дутых фигурках, стоящих на Арбате у телеграфа», мол, они стоят у Никитских ворот на пересечении Никитского бульвара и Большой Никитской. И тут Топоров был не прав, у Никитских ворот стоят две крошечные фигурки, как напоминание, что в церкви, виднеющейся за деревьями, Пушкин и Натали венчались. А на Арбате стоят-таки крупные и как бы дутые, бронзовые.

Скорее всего, рецензия была продиктована враждебностью Топорова, может быть, не ко мне, но к Андрею Гребневу, он доживал тогда последние свои задыхающиеся годы хулигана и штурмовика и, может быть, досаждал отцу своей бывшей подруги?

Как бы там ни было, в «Лимбусе» по указке Топорова отказались от двух моих значительных книг. Теперь сожалеют.

Вплотную я увидел его уже на присуждении премии «Национальный бестселлер», летом в Петербурге, в клубах ядовитого дыма, где-то между гостиницами «Астория» и «Англетер», я прибыл в Hammer’е издателя. Вместе с беременной Катей, а на Исаакиевской площади в это время шла битва ОМОНа с прокремлевскими демонстрантами, явившимися демонстрировать против моего присутствия. О, это было что-то! Очень приятным оказалось наблюдать, как омоновцы топчут сапогами антилимоновские плакаты и волокут прокремлевских юношей в автозаки.

Из сизого дыма вынырнул тогда седобородый гном с сумкой по диагонали груди (ну, с ремешком сумки) и протянул мне руку:

— Топоров.

Я не стал напоминать ему, как он в 2002-м написал ошибочную и злую рецензию на мои тюремные рукописи. И из благородства, и потому что был счастлив. Жена беременна, ОМОН бьет говнюков, пришедших наброситься на меня, что человеку еще нужно? В такие моменты человек отходчив, благодушен.

Он был похож на огородного гнома, которых германцы расставляют у себя между грядок. Именно на германского гнома. Он выглядел как фольклорный персонаж. Я думаю, его искорежила в немецкого гнома его профессия переводчика с немецкого. Помимо влияния немецкой литературы, на облик Топорова повлияла и еврейская кровь, дай бог здоровья его потомкам.

Каждый имеющий воображение творческий человек рано или поздно выгрызает для себя некую нишу, выбирает роль по темпераменту. Виктор Леонидович выбрал себе роль Зоила, строгого и скандально-издевательского критика. Одна из его книг так и называется — «Признание скандалиста».

О его родителях и родственниках нет смысла упоминать, я их не знал, кроме Ксюши. И зачем они мне. Кто-то из них крестился в православие, кто-то присутствовал на процессе Бродского, какая разница.

Топорова называли «Белинским наших дней» и «литературным киллером». Я признаюсь, что читаю очень мало и удосужился прочесть только его переводы Готфрида Бенна, и я нашел их очень недурными стихами, вот уже не знаю, какого качества они как переводы, близки ли к оригиналу.

Я никогда не упомянул ему о его несправедливой внутренней рецензии. Думаю, поскольку «Книга воды» теперь считается одной из моих лучших книг, в ней царит такое ясное и мудрое спокойствие, каковое достигается автором, ожидающим от судьбы очень сурового приговора в суде, а «Священные монстры» были много раз переизданы, думаю, он понял свою задиристую ошибку.

Он никогда меня не атаковал впоследствии. Встречаясь, мы с ним вполне сердечно здоровались за руку и осушали, чокнувшись, бокалы шампанского. Это потому что мы встречались с ним исключительно на мероприятиях, организованных «Лимбус-пресс» либо премией «Национальный бестселлер», которой он был чуть ли не секретарем, либо даже генеральным секретарем. Признаюсь, что до последних дней я испытывал определенное моральное превосходство над ним, исходя из того факта, что наш штурмовик и хулиган-поэт, драчливый Андрей Гребнев (его в конце концов нашли мертвым на улице, его зарезали), трахал его красивую дочку.

«Мы — нацболы — лучшие!» — любят покичиться собой нацболы, собравшись в узком кругу. Настолько лучшие, чтобы и совсем далекие, казалось бы, от нацболов девки гуляли с ними.

Мир его праху, Виктора Леонидовича! И его гномовской бороде.

«Андрюша»

К Вознесенскому все всегда относились как к «Андрюше», то есть видели в нем мальчика. «Андрюша» прошел через мою жизнь, появляясь внезапно в самых неожиданных местах.

В Нью-Йорке. Есть фотография, стоим я, он и Бахчанян под портретом некоего значительного типа, возможно, известного литератора. Я помню, что за несколько, может быть, минут до этого я разговаривал с Артуром Миллером под этим же портретом. Со знаменитым мужем Мэрилин Монро, вот от присутствия кого я тогда возбудился и даже, кажется, дрожал. Ибо Артур Миллер был мостом во времени, ведь он обнимал и лапал самую известную «Клеопатру» современности, женщину нестрогих правил, вероятно, с пушистой чувствительной задницей. О! А что Андрюша Вознесенский! Он носился по заграницам, как будто в задницу ему была вставлена ракета.

В следующем, 1977 году, если я ничего не путаю, а в моем возрасте это случается, я встретил его в Нью-Йорке еще раз в «СиБи-ДжиБи» — модной дыре на углу Бауэри и Бликер-стрит, где проходил вечер панк-музыкантов и поэтов.

А уже где-то в восьмидесятые я встретил «Андрюшу» на приеме в Министерстве Культуры Французской республики, в Paris тогда приехала еще советская делегация литераторов, и он там был, Андрюша, рядом со строгой, старше его, женой Зоей Богуславской. Мы о чем-то говорили, но я ничего не помню, ну ничегошеньки, и это «не помню» свидетельствует о том, что мне он был тотально неинтересен. Среди приехавших был поэт Геннадий Айги, я его знал еще по 60-м годам в Москве, вот с тем я пообщался, тот был мне интереснее Вознесенского.

«Андрюшей» он быть перестал, когда после моей отсидки за решеткой я пришел на художественную выставку «Арт-Москва». Приглашен я был художником и, как сейчас принято говорить, «галеристом» Николаем Филипповским. Вот там на выставке, в отведенном галерее Филипповского «Семь гвоздей» загончике, я и увидел в очередной раз Вознесенского, но только это уже был не Андрюша. Не ветреный золотой мальчик советской литературы, которому все дозволено и его ни за какой проступок не прибьют и не посадят, но Вознесенский. В синем толстом, как махровый халат, пиджаке. Он вел себя странно. Все время полуулыбался, как Джоконда, и молчал.

У Филипповского я выяснил, что «Андрюша» перенес инсульт и у него парализовало часть тела. Он не может говорить, но передвигаться может. Вознесенский был со своей Зоей, превратившейся в старую строгую даму. Нужно сказать, что следов старости на лице самого Вознесенского я не обнаружил.

Увидев меня, он выразил своим лицом такое доброжелательство, что я подумал, возможно, я ему всегда очень нравился, но только его общественное положение не позволяло ему показывать его доброжелательство. А теперь, когда у него нет общественного груза, вот он стал приветлив.

Мы там вовсю выпивали вино и водку из пластиковых стаканчиков. Вознесенский не пил, но с приветливым лицом толпился вместе с нами, сохраняя дружескую улыбку Джоконды, переходил с нами от стола к картинам, всем своим видом показывая компанейское удовольствие от пребывания в мужской многолюдной компании.

Следя за ним и прекращая следить всякий раз, как он замечал мой взгляд, я все размышлял: сохранил ли он полностью умственные способности или только осталась инстинктивная эта стадность, как у оленя, спустившегося к другим оленям к реке напиться.

Я так и не разрешил для себя эту дилемму.

Скончался Андрей Вознесенский в 2010 году летом, после второго инсульта. С женой Зоей Богуславской он прожил свыше 40 лет. Его творчество мне всегда представлялось легковесным. Все его «Треугольные груши», «Антимиры», стихотворная поэма о Ленине «Лонжюмо», рок-опера «Юнона и Авось» поражали разве что абсолютной банальностью.

В биографии его — модного советского эстрадного поэта — никогда не было трагизма. Трагизм появился с первым инсультом, тогда когда он бродил в синем пиджаке. Но это же естественный трагизм смерти, выглянувшей из-за угла внезапно. А не выбранный им сознательно трагизм судьбы. В свое время я придумал им — Вознесенскому, Евтушенко, Ахмадулиной — общий литературный термин — «буферное поколение», это ребята, по позднему рождению не участвовавшие в трагедии войны и одновременно уже отрезанные годами от высокой российской и мировой культуры. Бедняги, в сущности, не сумевшие достичь высот духа, которых я, по сути, жалею.

Они сочиняли пресные стихотворные фельетоны большей или меньшей убедительности, в то время как существуют простые и верные высокие слова и интонации, лежащие рядом. Найти такие интонации и слова у них не было сил. Их младший современник, Иосиф Бродский, такие слова нашел. Он разительно отличается от них.

Вот он и ушел в своем синем махровом пиджаке, «Андрюша». В возрасте 77 лет. У него было время, но… не воспользовался.

Ангел со вздернутой губкой и случайный актер

В августе 2012 года скончался в Москве Игорь Владимирович Кваша, от легочной недостаточности. Как писали СМИ: «Народный артист РСФСР, замечательный актер театра и кино, ведущий передачи «Жди меня». Духовный человек, актер самой высокой пробы». Еще он назван одним из основателей театра «Современник».

Я не видел ни одного его фильма, как-то посмотрел по ящику часть передачи «Жди меня» и нашел ее слезливой и напыщенной, но когда он умер, я минут на пятнадцать загрустил и стал ходить, руки в карманы, от одного окна квартиры на Ленинском до другого, думая о жизни.

Дело в том, что я с ним встречался. Одной трагической ночью. Дело было в конце ноября 1971 года, мне тогда было 28 лет и я был без памяти влюблен в чужую жену, Елену Сергеевну Щапову. У нас был роман, и именно тогда улетел в Польшу муж Елены Сергеевны, художник Виктор Щапов, 47 лет, что ли, ему было, очкастый безобидный богач. Елене Сергеевне пошел в тот год двадцать первый год жизни, она была красива и аморальна.

То, что женщины изменяют супругам, я прекрасно знал, в моем-то возрасте, и не одобрял такого, но когда изменяют с тобой, то такая практика представляется восхитительной. Она была настолько хороша раздетой, нагая, что вызывала во мне эстетический восторг, ликование, можно сказать.

Как, стесняясь своей вульгарности, говорит наш целомудренный народ, «ножки тоненькие, ручки тоненькие, ебу и плачу», так вот было со мной.

Я был в то время также скован узами супружества. Моя пышная жена в тот мрачный сезон находилась в Латвии, на берегу Балтийского моря, я отправил ее туда лечиться от припадка безумия, которое ее сотрясало с лета 1971 года.

В этот день я ушел от моей феноменальной подружки под вечер, она должна была ехать на просмотр какого-то нового иностранного фильма, по-моему, в Дом кино. Меня с собой взять она не могла, поскольку там должны были присутствовать приятели ее супруга. «Козлик», как звали Елену Сергеевну, была младшей подружкой всех этих разбитных и красивых актрис театра «Современник», Галины Волчек, сестер Вертинских. Козлика все любили, как любят в сказках младшую избалованную дочь. Хороша она была необыкновенно. «Ангел со вздернутой губкой / Многим покажется хрупкой», — такие стихи она писала о себе.

Так вот, ангел со вздернутой губкой, 177 сантиметров роста, 50 кг, пообещала мне позвонить, и я должен был прийти среди ночи. Муж ведь находился в Польше…

Ангел не звонил. Напрасно я сидел у двери моей отвратительной желтой комнаты (9 квадратных метров, коммуналка, деревянная постель), готовый тотчас выскочить в коридор, где висел, как в фильмах о Ленине, телефон с дырочками для набора нужного номера.

Как зверь, я почуял беду. Был я уже нетрезв, поскольку до вечера пил с ангелом малиновый джин (в квартире Виктор держал для юной жены ящика два этого заграничного напитка), а когда время перевалило за час ночи, я решил, что мне теперь все можно, и выпил бутылку красного вина. Давно уснули соседи, дед выпил ежевечернюю бутылку водки и сытно поужинал какой-то гадостью. Бабка часто тушила ему коровье вымя, поэтому, возможно, и в этот вечер он ел вымя, от вымени в квартире резко пахло кислым.

В последний раз я позвонил ей в два ночи и, когда никто не ответил, стал собираться. Взял длиннющий узкий, потому что источенный до узости, мясницкий нож (происхождение ножа неясно, возможно, я присвоил это оружие на чьей-то даче), взял еще бутылку вина и пошел.

Идти было совсем недалеко. Погодинская улица, где я снимал желтую комнату, через несколько сотен метров упиралась в парк Новодевичьего монастыря, а тотчас напротив главного входа в монастырь располагалось несколько многоквартирных домов. На втором этаже одного из них и жила «ангел со вздернутой губкой» и ее старый муж.

Пошел снег. Мне и так было тревожно и плохо, а тут еще этот снег, необыкновенно густой и какой-то серьезный, пришла зима. Я, надо сказать, очень не люблю белый цвет, для меня это цвет бесплодия, траура и смерти, так вот я устроен, таковы мои чувствования и верования.

Зайдя в ее подъезд, я некоторое время звонил в ее квартиру, предположив, что она устала, уснула и спит. В ответ на мой ночной трезвон в квартире взволновалась собака, белый королевский пудель по имени Двося. Бешено залаяла.

Взволновались и соседи. Полная женщина в халате выглянула на площадку. Увидев меня, я был одет в кожаную шоферскую куртку, красный свитер под курткой и самодельные джинсы из домотканого индийского хлопка густого винного цвета, женщина зарычала: «Чего звонишь, нет их никого. Собака вся обоссалась уж точно…»

Женщина закрыла дверь. Подумав, как бы она не вызвала милицию, я принял меры предосторожности: вышел на улицу и спрятал мое изуверское оружие (лезвие сантиметров сорок, таким можно было зарезать даже большую свинью, не то что пятидесятикилограммового ангела), положил его на карниз, обвивающий дом на высоте около метра, и укрыл его снегом.

Вернулся в подъезд и сел на лестнице ближе к третьему этажу. С моей позиции мне видна была ее дверь, и стал ждать. Часа через два я решил, что одиозный нож мне обязательно понадобится. Спустился вниз и извлек его, холодный и мокрый. Спрятал на груди под свитером.

Она появилась где-то часа в четыре ночи. Уверенным шагом в длинном пальто с воротником и обшлагами из искусственного меха (такое же пальто у героини фильма «Последнее танго в Париже»), в шляпе, прямая спина, она всадила ключ в скважину замка, потом взялась за второй ключ. Я был уже готов крикнуть «Лена!» и встал, чтобы пойти к ней, когда услышал, как на первом этаже хлопнула входная дверь.

Мужчина поднялся как раз в тот момент, когда она отворила дверь и к ней бросилась собака.

У мужчины я видел только спину. Потом выяснилось, что это был актер Кваша, тот, который был назван после смерти самой высокой пробы.

Я не успел вскочить за ним в дверь. Но, движимый страстью, я начал звонить и стучать в дверь ногами. Я кричал, что это я, я кричал, что ждал ее всю ночь, а она, а она… я некоторое время колебался, как мне ее назвать, и все же выдавил из себя «сука!» и потом растиражировал это «сука» несколько раз.

Она открыла. «Ты отвратителен! — сказала она мне. — Ты видел себя в зеркало? Ты уродлив, на кого ты похож?»

Я думаю, я был похож на человека, который понимает, что он не может уйти. Человека, который решил совершить поступок. А вот какой, он еще не выбрал.

Она попробовала смеяться. Не очень вышло. Потому что ей было страшно.

— Я пойду, — сказал актер. Ему было 38 лет в тот год, и действительно, зачем ему разбирательство между девкой, которой всего 21 год, и типчиком в шоферской куртке. Мужчина хотел просто трахнуть девчонку, пока ее муж в Польше, а тут такие сложности. Да еще время-то было советское.

Вонючая Двося оскалилась и начала лаять на меня. Я вынул нож и замахнулся им на собаку, вовсе не желая ее убивать. Я просто понимал, что я должен совершить поступок, а вот какой?

— Никуда ты не пойдешь, Игорь, — сказала она капризно. — Я пригласила тебя выпить чашку кофе, и ты ее выпьешь!

Ко мне:

— А ты, подонок, дурак провинциальный! Ну, выспалась я с тобой, и что ты, ты думаешь, ты теперь имеешь на меня права, я твоя собственность? Я ничья не собственность! И брось этот ужасный нож, где ты его взял, такой ужасный?

«Дурак провинциальный» в эти секунды взвешивал: убить ее? Убить его? Убить их обоих? Самой последней появилась option и вовсе несерьезная: «Убить собаку?»

— Уходи! Выметайся из моего дома, — стала кричать она и для удобства сняла парик. Швырнула его через открытую дверь в большую комнату, служившую гостиной.

— Сейчас уйду, — сказал я, потому что нашел поступок. И шагнул в ванную комнату.

— Ты куда? — закричала она. «Сейчас уйду», — сказал «он» и закрыл за собой дверь. В ванной «он» бросил нож, нашел бритву ее мужа Виктора, это была опасная бритва, и, осторожно приставив ее к сгибу правой руки, сделал резкое движение. Кровь фонтаном брызнула ему в лицо.

Сразу образовалась лужа крови. Он открыл дверь. «Вот, — сказал он. — Вот тебе!»

Они закричали, забегали. Вызвали скорую. Забинтовали сгиб руки. Актер вынужден был уйти до прихода скорой. Происшествие с кровопусканием не поняли бы в его театре.

— Что ты наделал? — кричала она. — Что ты наделал, идиот? Ты сейчас сломал мне жизнь. Узнает Виктор, что я ему скажу?

— Скажешь, что связалась с серьезным человеком, — сообщил я ей. — Все твои связи до меня были несерьезные.

Скорая увезла меня в Склифосовского. Там не было мест, и меня положили в коридоре.

Утром я проснулся и сказал себе: «Все-таки все было по-моему. Ее мужик вынужден был уйти. Я сорвал ему кайф. Он с ней не переспал. Она с ним не переспала».

Как я и рассчитывал, ангел влюбилась в меня, безрассудного и двадцативосьмилетнего. И мы стали тяжело и страстно любить друг друга. И любили в Москве, в Вене, в Риме, в Нью-Йорке и даже в Париже. Потом перестали любить.

Сейчас она уже старая, ангел, бухает, наверное, в Риме.

А Игорь Кваша вот умер. Я полагаю, та ночь была самой безумной в его жизни. Я уверен, что это так.

И только когда я попал за решетку три десятилетия спустя, я узнал, что «вскрытия» — это высший воровской метод выразить свой протест. В 1971-м я выразил свой протест против ее несерьезности, показал дамочке, что называется… И ее проняло.

Еврейский британец

Я не уверен, что я нравился Алексу Либерману. Я нравился его жене, прославленной ее романом с Маяковским, Татьяне Яковлевой. Ну как нравился, она признала меня «крутым» в конце концов. Мне Алекс Либерман нравился. Высокий, худой, изящный, он напоминал английского джентльмена. Таких показывают в кино, в реальной жизни англичане довольно грубые люди, особенно мужчины. А вот Алекс, худой, как складной ножик, с аккуратной тонкой щеточкой усов, всегда скромно и элегантно одетый еврей, был просто эталонной картинкой англичанина. Никакой клетчатый костюм не выглядел на нем пошло.

Обзаведшись, после многих годов преследования добычи, постаревшей, но оставшейся для него привлекательной Татьяной, Алекс вкушал ее с любовью и со вкусом. У старой Татьяны был такой чарующе хриплый ржавый голос, я полагаю, такой голос шел из ее наверно неприличных внутренностей, я думаю, она скрывала в себе приятную вульгарность русской модной девки, превратившейся со временем в такую развязную ворону-сплетницу. Некоторые мужчины питают слабость к внутренне вульгарным женщинам, я полагаю, у этой пары было что-то такое. Возможно, она рассказывала ему какие-нибудь жуткие и грубые женские вещи, от которых он краснел, как мальчик из ешивы, она его этим возбуждала.

Черт его знает, кому теперь принадлежит их особняк на 76-й Street, вероятнее всего, ее дочери Франсис дю Плесси-Грэй, если дочь жива, а если не жива — возможно, ее детям. Я не был в Нью-Йорке с 1990 года, так что мои знания об этом городе моей третьей по счету юности (первые две — харьковская и московская юности) крайне устарели. Но богатые, по-видимому, там же и живут, где жили. Соседом по этой их стрит был у них мистер Straus, издатель из Farrar, Straus and Girouse. Я помню, что даже обаятельная Татьяна Яковлева не смогла убедить его напечатать мой первый роман «It’s me, Eddie». Сейчас, когда в октябре 2014-го Farrar, Straus and Girouse выпустили мою биографию «Limonov» французского автора Эммануэля Каррера, я в некотором роде отмщен, я торжествую. Я написал, что мне казалось, что Алексу я не нравлюсь, однако он явно изменил свое мнение обо мне, когда в 1983 году Random House опубликовал «It’s me, Eddie». Дело в том, что Алексу не нравились неудачники, а я для него перестал быть таковым в 1983-м.

Вряд ли Алекс был, что называется, «хорошим человеком». Они с Татьяной покровительствовали Бродскому, кажется, Алекс покровительствовал художнику Вильяму Брую. По месту своей работы в Vogue, и в империи Conde Nast, он был строгим и требовательным начальником, его боялись и перед ним заискивали. Не приведи Господь работать под таким. Выпьет всю кровь. Работать лучше под начальством веселого разгильдяя.

Когда появляются деньги, то появляется и вкус. У Татьяны в доме было множество цветов, душно пахли белые лилии. Вся репутация семьи Татьяны и Алекса, я когда-то думал об этом, держалась на тени Маяковского, когда-то бросившего на Татьяну взгляд и с тех пор как бы заклеймившего ее жизнь клеймом качества. Но не только ее, но и Алекса. Экзотический Маяковский на самом деле в конце концов повлиял, я уверен, и на карьеру Алекса. «А, это тот парень, который женат на любовнице Маяковского», — должно быть, так отзывались о нем его американские работодатели. Татьяна так никогда внятно и не сообщила миру, имела ли она с большим Вовой интимные отношения. Играла в божественную непонятку. Алекс, говорят, злился, когда его спрашивали о Маяковском. Злился, но использовал жену.

Я ездил с ними как-то в их загородный дом. Один раз. Я видел картины Алекса. Они чудовищны по своей американской бездарности. Однако Либерман все-таки вошел в обойму американских художников-абстракционистов. Среди них Либерман — один из худших, впрочем, все они не бог весть какие художники. Однако Либерман все же не Марк Ротко.

Как видим, иногда жизни целых семей и даже поколений строятся вокруг легенды.

Когда родилась Татьяна? Одни сообщают, что в 1906-м, другие, что в 1904-м. Умерла она в апреле 1991-го, так что прожила либо 87, либо 85 лет. Родилась она в Пензе, умерла в Нью-Йорке. Алексу она досталась в возрасте 36 либо 34 лет. С Маяковским она познакомилась в 1928 году, совсем еще юной девкой. Интересно, что после смерти Татьяны Алекс утешился с ее филиппинской сиделкой. Сиделку звали Мелинда. Либерман женился на сиделке через два года после смерти жены. Чуть позже оба переехали в штат Флориду, там теплее.

С фотографии в Интернете глядит вполне еще молодая желтокожая, точнее, меднокожая, женщина. У Алекса был дар влюбляться, в Татьяну он был искренне влюблен. В филиппинку также был искренне влюблен — свидетельством тому является местонахождение его праха. Он завещал кремировать себя, а прах перенести на Филиппины.

Похожий на дятла

Российские кинорежиссеры далеко отстают от режиссеров западного мира. Чем это объяснить, у меня нет ответа, я полагаю, что киноискусство самое молодое из искусств, оно — сама современность, а российские мозги не легкие, в них свинцовая тяжесть, так что простите, соотечественники, я ваши творения не одобряю. Не так давно я пошел на фильм Германа-старшего «Трудно быть богом» — хуже я ничего не видел. Притча, имеющая место быть под дождем и в грязи, в некоем зловонном городке, где все жители злодеи и подлецы, и где смертной казнью служит утопление в говне. Смертной казни же подвергают бедолаг, у которых обнаруживают книги. Проинтеллигентский, антинародный фильм советского режиссера, всю жизнь мечтавшего создать шедевр. Результат плачевный.

Став мужем актрисы, я волей-неволей соприкоснулся с актерским миром. В 2006-м, дело, кажется, было ранней весной, я приехал в Петербург, где Екатерина Волкова снималась в то время в фильме «Вдох-выдох». Режиссером фильма был Иван Дыховичный.

Фильм снимали в полуразрушенном почему-то доме на набережной Невы, а жили актеры, актрисы и весь съемочный коллектив в отеле «Матисов Домик» по соседству с домом для сумасшедших. Я там прожил неделю. К вечеру мы с Катей шли в небольшую столовую отеля, садились ближе к двери. Ели, пили вино и затем отправлялись в постель. Это был еще первый год нашего знакомства, мы любили друг друга, и она была уже беременна. Утром она уезжала на съемки, а я отправлялся к питерским нацболам.

Однажды по приглашению Кати я явился на место съемок. Каждый уголок холодного здания был забит аппаратурой. Везде тянулись вниз к шумному генератору толстенные кабели. Ездили по рельсам тележки с камерами. Одну и ту же сцену Катя и ее партнер играли раз по десять-двадцать. Меня познакомили с режиссером, Дыховичный был похож на дятла. Познакомили и с актером, игравшим главную мужскую роль, и он показался мне незначительным.

Вообще же весь процесс съемки смотрелся как ужасающе архаичный, актеры, включая и Катю, смотрелись дико неестественными. Под вечер, раздражая жену, я завел привычное высокомерное нытье, что «я бы сделал лучше и проще, зачем вся эта искусственная глупость». «Рельсы, подумать только, рельсы. По сути, вы ставите спектакль, от вас пахнет валерьянкой и Немировичем-Данченко».

В фильме были лесбийские сцены. Между моей женой и женой Дыховичного. Я подумал, что российский режиссер, будь он даже очень талантлив, все равно рассматривал лесбийский акт как шокирующий и, видимо, в самой глубине его головы рассматривает себя и как новатора, и как нарушителя табу, в то время как для меня все это выглядело скучно и претенциозно, я же 20 лет прожил на Западе!

Моя актриса несколько раз показалась в кружевных трусах вместе с женой Дыховичного, они задирали ноги и вели себя неестественно.

Когда я позже посмотрел «Вдох-выдох», мои первые впечатления только усилились. Режиссер наслаждался, как ему казалось, испорченностью сцен, мне же фильм показался натужным.

В один из вечеров мы зашли в номер к режиссеру, уже не помню по какому поводу, возможно, у него был день рождения, там собралась вся группа. Пили вино и коньяк, я налегал и на тот, и на другой напитки. Дыховичный нашел время отвести меня в сторону, чтобы сказать о том, что моя жена очень талантливая актриса, что она сейчас счастлива и ее счастье ей идет. Закончил он тем, что поблагодарил меня.

Выросший среди несентиментальных родителей, в жестокой среде Салтыковского поселка, предводитель насмешливого племени нацболов, я не понял его. Я знал, что он родился в Москве в семье драматурга и актрисы. Чтобы как-то отплатить ему той же монетой, я спросил его:

— А ваш отец, Иван, это тот, который «Дыховичный и Слободской»?

— Да, именно он. Вы знакомы?

На самом деле я понятия не имел, что писал его отец, то ли куплеты, то ли репризы, черт его знает. Я просто запомнил две фамилии. Самого Ивана я отнес к категории папиных сынков, которые удачно родились. «Вялый талант», — пробубнил я себе под нос, отходя.

Когда попали в номер к актрисе, она почему-то сочла нужным декларировать следующее: «Клянусь, Эдуард, я никогда не спала с Иваном». Чем меня удивила.

Съездили мы с Катей в штаб нацболов. Находился штаб далеко от центра в неприглядной промзоне. На стене висело знаменитое красное полотнище с белым кругом и черным серп-и-молотом в круге, стояли грубые деревянные лавки. Я выступил перед нацболами, жена моя наблюдала происходящее с большим удивлением. «Я думала, вся эта политика исчезла, что такого давно нет», — сказала она мне после.

Через какое-то время, года два прошло, мы встретили Дыховичного на кинотусовке. Он похудел и на голове не было волос, он обрил свои волосы и стал еще более походить на дятла, нос выделился и вылез вперед.

«У Ивана нашли рак, — прошептала мне Катя, когда режиссер отошел. — Он мужественно борется с болезнью».

«Ну да», — подумал я. Во всех случаях рак одолевает человека, возможно несколько лет посопротивляться, но среди окружающих меня тысяч human beings не знаю ни единого, кто бы выжил в борьбе с раком.

«Бывает, что болезнь отступает перед мужественным человеком. Некоторые виды рака вылечиваются», — прошептала неуверенно актриса. Я не стал настаивать. Дыховичный был одним из двух режиссеров, пользовавшихся ее услугами. Дело в том, что эту женщину, родившуюся в городе Томске и певшую в ресторане перед бандитами в Тольятти, господь наградил внешностью герцогини. Вторым режиссером был Сергей Соловьев. Не стоило мне ее обескураживать печальными перспективами. С ее непростым лицом трудно было найти режиссера.

С женой мы не сохранили нашего союза. Сделав двоих детей, расстались. Я как-то встретил Дыховичного с семьей на вечере, устроенном бывшим главным редактором журнала «ОМ» Григорьевым, он прожил какое-то количество лет в Казахстане и вот вернулся, чернявый, молодой, с казахской женой и ее подругами в обозе. Был снят дорогущий ресторан где-то на Берсеневской набережной. Собравшиеся ели, танцевали, пили и галдели.

Меня всегда поражало, как могут люди тратить уйму денег на такие затеи. Бывший мой главный редактор, звали его Игорь, Игорь Григорьев, стал певцом и теперь извивался на эстраде во главе кордебалета из молодых мужчин и женщин. Сам молодой, дьявольски красивый и экзотический. Его казахская жена вначале прислала мне за мой стол, где я одиноко торчал с охранником, букет красных роз, а через некоторое время пригласила меня танцевать. Со мной так и нужно, я люблю танцевать, но стесняюсь. Казашка взяла со мной верный тон поведения.

Вернувшись к столу, я обнаружил там целую семью Дыховичных. Его жену Ольгу и его почти взрослого сына и живого, как ни в чем не бывало, самого режиссера. «Надо же, выжил», — удивился я.

Мы обменялись приветствиями. Скупо упомянули мою бывшую Катю. Жена Дыховичного была чем-то озабочена. Беспрестанно говорила по телефону, блуждала взглядом в глубинах ресторана. Сын Дыховичного стал ко мне приставать с вопросами: «Вот вы сказали…», «Вот вы написали…»

Почувствовав, что пьянею, я дал сигнал моему товарищу: «Уходим, Дим!» Я всегда ухожу до того, как могу опьянеть. Отличная привычка. Рекомендую позаимствовать. И мы ушли.

Он все-таки умер в 2009-м. Не умер ведь только Христос. Да и то в это верит меньшинство человечества.

Дыховичного запомнят немногие. Он ничего разительного не открыл, не сказал, за что же его помнить? Я его запомнил, потому что в его фильме снималась моя жена Катя. А Катю я, как-никак, хорошо знаю. Двоих детей сделали.

Похоронили его на Новодевичьем. Подозреваю, что подселили к могиле отца. В наше время на Новодевичье пробиться трудно.

Content

Эдуард Лимонов
КНИГА МЁРТВЫХ-3. КЛАДБИЩА

ДВА КЛАДБИЩА (вместо предисловия)

ФЕДЯ

ТАКИХ БОЛЬШЕ НЕ ДЕЛАЮТ

ОДНАЖДЫ В БУДАПЕШТЕ

МЭРИ

ТОЛСТЫЙ

ВОИНЫ

СО СМЕНЫ НЕ ВЕРНУЛАСЬ МОЛОДАЯ ЖЕНА

САШКА-ЦЫГАН

БЫВШИЙ ФАВНОМ

НАЦБОЛЫ

ДЕПУТАТЫ

ARTISTS