Ирена Брежна

Этот небольшой роман обладает большой силой.

Вы найдете в нем боль и протест, черный юмор и поэзию.

Но главное — любовь к людям.

HANNOVERSCHE ALLGEMEINE

Книга рекомендована для обязательного чтения!

И это чтение принесет вам очень много пользы.

Bayerisches Fernsehen, LeseZeichen

Героиня стремится к примирению со своей новой родиной, но оставляет за собой очень важное право — право на непохожесть.

Это неотъемлемое право человека в современном мире.

Schweizerische Depeschenagent

Тем, кто до сих пор не понял разницу между ассимиляцией и интеграцией, надо прочитать «Неблагодарную чужестранку».

Fifty Fill

Живая и убедительная книга.

Die Press

Неблагодарная чужестранка

Оставив родину в привычной глазу тьме, мы приближались к светящейся чужбине.

— Как много света! — воскликнула мама, словно в доказательство того, что нас ждет светлое будущее.

Уличные фонари не тлели бледно-оранжевым, как у нас, а ослепляли наподобие прожекторов. Мама была преисполнена эмиграционного воодушевления и не замечала сонма комаров, жучков и ночных мотыльков, роившихся вокруг фонарной лампы, приникавших к ней, бившихся крылышками и лапками за жизнь и, наконец, сгоравших в безжалостном огне и падавших на чистую мостовую. Тот же яркий свет чужбины поглощал и мерцание звезд.

В казарме нас допрашивал капитан, лишенный всяких языковых способностей. Он едва картавил «р», не мог выговорить ни «ж», ни «дж», ни мягких «ль», «ть», «нь», ни «уо» и настолько неправильно расставлял ударения, что я даже не узнала свою фамилию. Записав ее в анкете, он убрал все диакритические крылышки и домики:

— Эта чепуха вам здесь не понадобится.

Еще он убрал мое округлое женское окончание, дав мне фамилию отца и брата. Те молча сидели, пока меня калечили. Зачем мне эта куцая мужская фамилия? Я дрожала от холода.

Капитан удовлетворенно откинулся на спинку стула:

— Вы бежали к нам, потому что у нас свобода самовыражения?

Это длинное слово было нам неизвестно. Что нам нужно было выразить, чтобы он дал нам постели и шерстяные одеяла? Говорить то, что думаешь, значит сеять раздор, быть одиночкой, а то и сидеть в одиночке.

Капитан тщетно прождал нашего самовыражения, потом спросил подозрительно низким голосом:

— А вера у вас какая?

Я боялась, что родители готовы на пакт с дьяволом, готовы призывать Бога, но они оставались безбожниками и молчали.

Тут капитан обратился ко мне:

— Во что ты веришь, девочка?

— В лучший мир.

— Значит, ты попала по адресу. Добро пожаловать!

Подмигнув мне, он скрепил мою судьбу звучной печатью. Худощавая дама повела нас длинными коридорами. На меня она посматривала полным сочувствия взглядом. Я искала несчастного, к которому относится взгляд, и не находила его. Неужели эта дама без макияжа и начеса жалела меня?! Я ощупала себя, все было на месте. Тут я почувствовала, как ковыляет моя душа, устремляясь к уготованной койке беженца. Как ее сковало. Нам выдали одеяла из грубой, размеченной квадратами шерсти. Спортивный зал полнился сидевшими на раскладушках соотечественниками. Я пыталась найти в их глазах то, что им не давали выразить, но отыскивала лишь ослепших ночных мотыльков. Когда кто-то вспомнил оккупационные анекдоты, во мне встрепенулся, но тут же угас в слезах подавленный смех. Я плакала над последним анекдотом нашей диктатуры. Теперь нам предстояло жить в демократии и без анекдотов. Соотечественники обсуждали неведомые страны, прикидывали, где лучше. Так и не притронувшись к сложенным одеялам, мы снова отправились в путь.

Нелепо в нашей истории было то, что мы подверглись нападению лучших друзей и, убегая от войск союзников, очутились во вражеской стране. Еще до полуночи мы приехали в какой-то город. В кишевшей беженцами гостинице получили собственный номер. Блюда мы могли заказывать только самые дешевые, но мы не огорчались — самые дорогие наверняка были столь же пресными на вкус. Национальные блюда наших бабушек считались здесь нездоровой пищей. Тут ели твердый сыр, обсуждать который не полагалось.

— Чтобы не получилось, как с той вороной из басни, — учили нас на языковых курсах.

Там я познакомилась с соотечественницей Марой. С завистью смотрела на ее набитый ватой бюстгальтер. И, как верная подруга, Мара украла такой же для меня. После курсов мы примеривались к платьям, что болтались на улице, словно брошенные на произвол чужестранки. Серьезные подтянутые дамы в мятых матерчатых брюках и без всяких украшений — как моя новая мужская фамилия — спешили мимо мини-юбок из блестящей тафты и золотистых бархатных пиджачков, не удостаивая их взглядом.

Мара говорила:

— Это не женщины. Иначе они скупили бы тут все шмотки. Как грустно, что они никому не нужны.

После того как Мара опозорила наш народ, я написала ей в колонию для малолетних: «Дорогая Мара, как несправедливо, что в сезон скидок тебя нет рядом. У мини-юбок теперь красные ценники, похожие на красные заплаканные глаза».

Вернулась Мара не через три года, а через три недели. В судах был сезон скидок на наказания.

* * *

Руководительница переводческой службы поучает международную армию языковых поденщиков:

— Передавать, но не вдаваться.

Она не подвешена между континентами, не знает, с каким грохотом сталкиваются тектонические плиты культур. Перед каждым заданием я увещеваю себя: «Не увлекайся, пусть берег будет берегом, не строй из себя мост, всегда готовый к услугам, иначе тебя растопчут и сломают. Будь языковым паромом. Перевози пассажиров, ссаживай и стирай из памяти их лица».

Но на паромщице все равно остаются следы обоих берегов. Я перевожу с трех языков. Когда поступает заказ, я сажусь на велосипед и под жужжание колес ломаю голову над тем, из какой страны прибудут мои нынешние пассажиры. Люблю то мгновенье, когда при виде человека проявляется его язык. Часто мне удается угадать язык за несколько секунд до этого. По пропорциям рта угадываю, какие звуки сформировали его. Потом приветствую человека, а приветствие подразумевает и язык. Языки — это живые существа. Они живут среди нас: слоняются без дела, пританцовывают, гремят, спотыкаются, лепечут. Мы кормим и одеваем их, отчего языки становятся сытыми или вышедшими из моды, голодающими или стильными. С головной болью у меня появляется повышенная чувствительность к звукам. Резкий, возбужденный голос раскалывает мой мозг пополам, я крепко сжимаю веки от боли. В целебных водах ласковых интонаций я купаюсь и выздоравливаю.

Беременная сидит с мужем в зале ожидания гинекологической клиники; я узнаю эту пару по потерянности. Подхожу с широкой улыбкой, но на их лицах сразу отражается напряжение. Там, откуда они прибыли, в общественных местах не принято улыбаться. Если улыбаешься, значит, тебе что-то нужно. Когда беременная забирается в гинекологическое кресло, а медсестра с помощью специального прибора охватывает ее живот черными лентами, женщина скованна. День за днем беременная не идет у меня из головы, так и стоит перед глазами, что бы я ни делала. Думаю, поймет ли она, когда во время схваток ее будут понукать: «Тужьтесь, тужьтесь». Стараюсь успокоить себя: конечно, когда акушерка грубо прикрикнет «Тужьтесь!», роженица ее и без перевода поймет. Тут мне чудится крик, и сильно выпирающий живот быстро опадает. Звонит телефон. Мне надо срочно бежать в родильный зал.

Акушерка заявляет:

— Матка раскрылась уже на восемь сантиметров.

И выпроваживает меня за дверь. У этой толстой двери женщина-врач бегло интересуется у мужа:

— В семье были уродцы, двойняшки или тройняшки?

— Нет.

— Диабет? Проблемы с сердцем?

— Нет-нет.

Наркотики она не принимает? А со спиртным как? Курит? Есть ли склонность к депрессии?

— С ней все в порядке, — громко заверяет муж.

У меня затемнение, я умолкаю. Открывшаяся матка лишила меня речи. С небольшими промежутками до нас доносятся какие-mo совиные крики. Вдруг они умолкают, потом слышатся тихое похныкивание.

Я бросаюсь мужу на шею:

— Она родила!

Он воздевает руки к небу:

— Да вознаградит вас Господь!

Он вытаскивает из рюкзака арбуз и протягивает его мне. Лицо мужа сверкает как огонь, щеки округляются, словно кто-то накачивает их веселящим газом, этим летним вечером они раздуваются вместо живота. В родильном зале на тележке черно-красными холмами густеет плацента, голая молодая мать лежит тихо и недвижно, широкий живот, голова повернута набок. Новорожденный открывает глаза.

Я забываю все языки и, добравшись до дома, съедаю арбуз.

* * *

Мы очутились в дореволюционном прошлом. Лозунги на стенах не призывали к противостоянию слоев общества, а склоняли лечь на матрас с несколькими слоями пены. С виду серьезный мужчина, заявлявший с плаката: «Мы заботимся о вас», умалчивал, что за его заботу придется раскошелиться. Улыбчивая домохозяйка предлагала: «Лучшее для вас», призывая встать на колени и полировать кухонный пол.

Мара возмущалась:

— Неужели мы бросили родину ради свободы выбора между чистящими средствами?

Здесь не было народных масс, в которых можно было раствориться, как на демонстрациях в честь заводского пролетариата. Лишь двое длинноволосых парней с до ужаса серьезными лицами держали транспарант «Право на лень». Мы с Марой отправились туда, где привыкли видеть шумные толпы. Но в кинозале наткнулись на немногочисленных мужчин. Видно, раз женщины в этой стране не имели права голоса, значит, и в кино их не пускали. Сам фильм, впрочем, никакого отношения к политике не имел: две подруги пили кофе и ели торт вместе с мужчиной. Как только они принялись снимать бюстгальтеры, зрители подсели к нам поближе. А когда дело дошло до научно-фантастической сцены расстегивания мужских штанов, мы выбежали на улицу.

Мара заявила:

— На чай с тортом нас теперь ни за что не заманишь.

Однако с личной жизнью нам доводилось сталкиваться лишь на уличных плакатах. Местное население не предлагало чужакам воспользоваться правом на лень в собственных гостиных. Зато открывало двери в почтенное здание, объединявшее в себе черты верховного суда, естественно-научного музея и железнодорожного вокзала. Здесь на нескольких этажах под стеклянным куполом выставлялись вещи с едва заметными ценниками. В этих вещах было мало проку, но много цвета. Они производились из всех мыслимых материалов и по-царски красовались в лучах подсветки. Их вывели из некой пра-вещи путем селекции. Сколько видов и гибридов получилось благодаря мутации! А у нас, как при сотворении мира, был один хлеб, одна помада, одна мать, одна партия, одни рыбные консервы и крайне редко встречались одни нейлоновые колготки.

По отношению к вещам было бы жестоко выбрать одну и пренебречь другой. С легким головокружением я вышла на улицу, села на скамейку и принялась мысленно ощипывать венок своих желаний, пока не осталось одно-единственное. Тогда я притворилась слепой, снова зашла внутрь, но вещи, хоть я и старалась их не замечать, все равно взывали ко мне. Здесь только слепоглухонемой мог ходить за покупками. Незадолго до закрытия магазина я надела-таки на себя широкий пояс. А остаток денег отдала бомжу, сидевшему на краю тротуара. Его бороде не хватало расчески, его собака свернулась у пустой тарелки калачиком, мертвой вещью, пусть и без ценника. Если бы бездомные были сделаны из пестрой гладкой пластмассы, то с них бы сдули пылинки и, привесив ценник, хранили бы как зеницу ока до самой распродажи. Их беда состояла в том, что они еще жили и не блестели.

Мара сказала, что где-то можно заглянуть внутрь домов: есть такие витрины, где женщины сидят, как вещи, в нижнем белье с рюшами и в туфлях на высоких каблуках. Мужчины не освобождают их, а только берут напрокат. Попользуются и посадят на место. И женщины не бегут, они уже стали вещами, неподвижными вещами. А поскольку вещи при демократии составляли большинство, то и власть была у них: люди служили им и высоко ценили их числом 9,99 и его вариациями. Нулей, как и бездомных, они побаивались. Нули здесь становились бездомными.

* * *

Она сидит одна, на чужбине, в комнате с плачущей дочерью, почти не ходит с ней гулять. Ей стыдно за орущего ребенка.

— Вы обрадовались, увидев дочь после родов? — спросила невролог.

— Я испытала облегчение.

— Нервничали во время беременности?

Пациентка плачет. Врач просит прощения за вопрос о прошлом. Мой голос плавно журчит на обоих языках, я стараюсь смотреть собеседницам в глаза, поворачиваю голову то вправо, то влево. Визуальный контакт — часть профессии. А в этот день еще и часть анамнеза. Дело в том, что двухлетняя девочка ни разу так и не одарила мать долгим счастливым взглядом.

Если во время войны были оккупанты, то теперь, после войны, их место заняли собственные коллаборационисты: поутру они врываются в дом, уводят людей, а потом продают семьям искалеченные трупы. Она редко видела мужа, дома он не ночевал, а скрывался в лесу или у родственников. Но однажды, когда она была на третьем месяце беременности, они схватили его и выпустили только за выкуп, равный стоимости десяти овец. Что с ним вытворяли в пыточных камерах, она не знает и по сей день. После этого муж стал другим человеком. И хотел одного — уехать.

Ночью они пересекли границу с контрабандистами, проехали мимо инфракрасных камер. Живот сводило от страха, плод жался к брюшной стенке. В приюте для беженцев беременная упала в обморок. Лежа ночью в больничной палате посреди бескрайней чужбины, она чувствовала вселенское одиночество. Давление зашкаливало. Время родов еще не пришло, но врачи сказали, что ребенка надо избавить от такого давления.

Муж встречается с соотечественниками, спорит о политике, ходит на языковые курсы. Она остается в комнате одна с ребенком. Жаркий и влажный воздух, даже днем она открывает жалюзи лишь наполовину. Сама она никогда не кричала, даже под бомбами. Терять рассудок непозволительно. Ее дочь оглашает мир сдавленными материнскими криками, говорит криками, а не словами. Мать нема, она вспоминает покинутую страну, ее мысли утекают туда, как в пробоину. Дочь неспособна охватить широту мира, ее выносили в жестких границах страха. У нее суженный взгляд на мир.

— Расстройство аутистического спектра, — несколько недель спустя констатирует невролог.

Глаза отца стекленеют, шея уходит в плечи, руки обвисают плетьми. На лбу и в подмышках выступает пот. Голова не понимает, что значит «аутизм», но тело чувствует и цепенеет. Потом он разражается словесным потоком. Новая беда напоминает ему старую: когда его увели и били по голове мешком с песком, пока он не подписал, что выполнит любой приказ, даже убьет. Он сдался, целиком ушел в себя, как и сейчас. Один глаз у него не видит, а в голове стоит шум. Страх еще тоже не изжит. Он чувствует, что сама жизнь покарала его, не унимается, клянет двухкомнатную квартиру на запруженной машинами улице и собес, принуждающий его искать работу.

— Я ничему не обучен, была война. А здешний язык не укладывается у меня в голове.

Дочка колотит деревяшкой об пол, бушует, корчит гримасы и скрежещет зубами. Меня она не видит, я — слишком большая деревяшка, не способная вместиться в ее мысли. Она избирательна и терпелива, скрупулезно изучает детали и вряд ли когда-нибудь обрадуется пышному приходу весны.

— Она не слушается. Может, мы ее избаловали? — вздыхает мать и, боясь, что они покажутся плохими родителями, пренебрегающими своими обязанностями, добавляет: — Мы с ней строго, мы ее шлепаем. Тогда она успокаивается.

— Потому что это язык тела, — поясняет врач.

— Во всем педиатр виноват. Я же спрашивала его, хватает ли ей молока. Он отмахнулся. А дочка вся криком от голода изошла.

Врач степенно цедит:

— Голод не является причиной аутизма.

Тут вмешивается отец:

— Вы мне про голод не рассказывайте. От голода не поумнеешь.

В стране, где едва закончилась война, рождается много детей с отклонениями. Их сразу выбрасывают на помойку, других прячут по домам. Чересчур много аномалий. Сопутствующие издержки. Ребенок-инвалид позорит честь семьи. Но никак не порочит чести преступников.

Мать поднимает дочку высоко в воздух:

— Тебе бы в конференц-залах покричать, вот там бы послушали.

* * *

Мы вселяемся в новостройку на краю города. Родителям дали работу на двенадцатом этаже фирмы по производству химических красителей. Мать рада, что благодаря ей мир станет красочней. С первой получки она отправляется со мной за мебелью. Хозяин частного дома заводит нас в свой подвал и, сразу называя цены, предлагает доброкачественное старье, но мама лишь покачивает головой да цокает языком. Чем лучше он к нам присматривается, тем грустнее становится. Потом, словно собираясь порадовать себя, опускает цены. Настолько, что матери остается только кивать. Этому человеку стыдно перед нами за свой домик и мир, в котором он живет, стыдно, что он никак не может воспрепятствовать несправедливостям, творящимся у нас на родине, и бесконечно стыдно за то, что мама радуется приобретению его мебели. Несмотря на крайнюю степень своего возбуждения, он соблюдает приличия и не унижает нас смешными ценами. Я и не знала, что бывает столь благородный стыд, приветствующий нас на чужбине среди мещанского хлама. Не обошлось и без подарка, присущего торжественным приемам. Когда я осведомилась о цене красного шерстяного коврика, хозяин с необычайной нежностью поднял его с пола и заявил:

— Он твой.

Не последовало ни вздоха, ни смачного поцелуя в лоб. Так я поняла, что добрые чувства здесь скрываются и маскируются, как партизаны. Вечером я легла на коврик и разрыдалась. С тех пор слезы навещали меня раз в неделю, я открывала им дверь и впускала переночевать. В одну из таких ночей я поняла, что богата. У меня было кое-что, чего не было у стыдливого хозяина дома: трагическая судьба. С ней не было хлопот по продаже, по набиванию цены. Трагическая судьба — незыблемое имущество. А те, кого одолевали только мелкие невзгоды, и волновались по всяким мелочам.

Никаких проблем с продовольствием не предвиделось, стиральных машин, автомобилей и чистящих средств было в избытке, и мама пришла к выводу, что мы счастливы.

— Что с тобой, Несмеяна, улыбнись хоть разок, — говорила она мне.

Утратив широкую защитную оболочку родины, я закуталась в жалость к самой себе, ожесточилась к непривычному окружающему миру. Почувствовала себя вещью, которую мама поставила в чужой дом, несовершеннолетней невестой, отброшенной на сто лет назад, насильно выданной замуж за страну, похожую на строгого старика. Мне полагалось любить и уважать его, навеки связать с ним свою жизнь. Меня предали в лучших человеческих чувствах. Мама не выставила передо мной сотню принцев, не спросила:

— Кто из них тебе по сердцу?

Или:

— Ты вообще-то собираешься замуж?

Она решительно заявила:

— Здесь никто никого не принуждает.

Моя страна осталась для меня утраченным родным языком, хихиканьем с подружками, неразрывной душевной связью, влекущим вдаль теплым течением. У меня были жабры, и вдруг меня выбросили на берег, я слышала, как росли легкие, и каждый вдох причинял боль. Брат по-прежнему продолжал меня колотить, не обращая внимания на более гуманное общество. Я переехала.

Мир раскололся на «я» и «чужой край». Я называла его «мужем». Взглянув на «мужа», я видела то, чего не видел он. Его лицо было не круглым и полным, как луна, а вытянутым и жестким, как пшеничное зернышко. Глаза мои не отдыхали на нем. Он был занят прорастанием, созреванием, ждал завтрашнего, и послезавтрашнего, и послепослезавтрашнего урожая. Каким было это лицо во сне? Мне хотелось погладить его и разгладить, но оно внушало страх. Из его слов сразу рождались дела. Идеи не парили в воздухе на манер воздушных шаров, а схватывались на лету и включались в планы. Время, место, порядок действий, предусмотрительность. Чтобы стать здесь своей, мне пришлось бы уподобить «мужа» землякам, которые любят рассказывать анекдоты и сны, а не действовать. Но сделать это было так же непросто, как сдвинуть с места снежные вершины, маячившие на горизонте в ясные дни.

* * *

На двор въезжает автозак с затемненными стеклами. Я поднимаюсь по ступеням, в зале ожидания листаю глянцевые журналы, единственные хранители цвета в этом помещении, и до появления самодовольного полицейского бегло просматриваю историю убийства.

— Что это за случай?

— Организованная преступность. Они приезжают сюда воровать. А у нас не магазин самообслуживания.

Молодой подсудимый, покачиваясь, входит в комнату, закатывает глаза, дрожит и закрывает впалую грудь курткой из овчины.

— У меня ломка. Меня отпустят?

Адвокат вперился в документы широко открытыми голубыми глазами. Его каштановые локоны поднимаются от возмущения.

— Кража трех бутылок одеколона не может являться законным основанием для удержания вас в тюрьме.

— Я больше здесь не вынесу, у меня озноб, давление подскочило, уже двое суток я без наркотика.

— Как часто вы его принимаете?

— Раз в четыре-пять часов, здесь грязный героин, действует недолго. На родине он такой чистый. Одного грамма хватает на две недели.

Звучит патриотично, лицо подсудимого проясняется.

После удара гонга мы входим в зал суда.

— Я прошу суд и вашу страну о прощении. Меня ввели в заблуждение. Я больше не буду воровать. Честное слово.

Я украшаю его речь, добавляю «высокоуважаемый суд» и «вашу замечательную страну». Дойдя до «честного слова», умолкаю от сочувствия. Однако чужеродный пафос вызывает лишь подозрение. Только адвокат благосклонно вслушивается в звуки чужого языка и произносит пламенную защитительную речь.

В переводческом договоре написано, что мы обязуемся добросовестно передавать сказанное. За умышленное искажение смысла предусмотрено лишение свободы сроком на несколько лет. Нам надлежит быть пунктуальными и выглядеть ухоженно. Но я в таких растрепанных чувствах, что мне не до причесанных норм. Судьба другого человека уносит меня в открытое море, окрепший ветер рвет чувства и мысли.

В коридоре подсудимый просит разрешения покурить.

— Не такие уж мы изверги, — отзывается полицейский и закуривает вместе с ним.

— Ненавижу дилеров, — признается молодой человек. — Сядет на вокзале и начнет облизываться. Это значит: у меня есть кокаин. Шею бы ему свернул.

— Это ваша навязчивая идея, только и всего, — лечу его я.

— Да, надо иметь сильную волю, но наркотики ее уничтожают. Раньше я занимался боксом, весил сто килограммов. Если сегодня меня не выпустят, то впереди жуткая ночь без наркотиков. Многие задыхаются собственным языком.

Подсудимый говорит о наркотиках с ненавистью и уважением. Они ему друг и враг, отец и мать, рай и ад, вся жизнь. В самом себе он не обнаружил ничего, кроме тела, которому поставляет губительное зелье. Говорить он предпочитает о героическом перенесении пагубных эффектов.

— Проблема в том, что он себя ненавидит. В этом суть, а не в тюрьме или освобождении. Да и с чего бы ему любить себя? — рассеянно спрашиваю я, но адвокат нетерпеливо понукает меня только переводить.

— Вы попросили убежища на том основании, что в вашей стране война. Какую войну вы имеете в виду?

— Хуже всего, что там находится героиновый завод, — говорит подсудимый и продолжает курить с закрытыми глазами, пока не раздается звонок.

— Четыре недели предварительного заключения и последующая депортация.

Судья старается зачитать приговор беспристрастно. Полицейский оживает и уводит заключенного.

— Вы посадили его только потому, что он иностранец, так из людей делают преступников. У любого человека есть право делать со своим телом то, что хочется, — возмущается адвокат.

У адвоката такой вид, словно ему только что дали пощечину. Локоны снова ложатся, закрывая уши.

Судья сокрушенно произносит:

— Я не мог его отпустить. Ему нужен героин, и вскоре он снова окажется на скамье подсудимых.

* * *

Мое имя больше не принадлежало мне. Выговаривали его с трудом, запинаясь, и звучало оно фальшиво. Постоянный повод чувствовать себя не в своей тарелке. Моя манера изъясняться на новом языке тоже была подозрительно обрывиста. Каждая ошибка походила на разверстую дыру. А здесь ценили гладкие отношения, любые дыры тщательно бетонировались.

Учитель открывал манящие перспективы:

— Приспосабливайся. Представляешь, идешь ты по улице, а все думают, что ты отсюда.

Но я-то знала: мой лунный лик все равно меня выдаст. Да и вообще, не хотелось мне тут задерживаться и прорастать, как пшеничное зернышко.

Луга огораживала проволока под напряжением, коровы паслись за табличками «Частная собственность». У нас же поля необозримо простирались до полосы отчуждения. Здешние пруды принадлежали не всем, даже рыбки оказывались в частном владении. Где здесь было добежать до солнца и докричаться до потери несчастного сознания? Чувства, выходящие за рамки, вызывали подозрение в желании покуситься на собственность. Сказку о горшочке, который все варил и варил кашу, пока та не залила кухонный пол, не вытекла из дому и не растеклась по всей стране, здесь никто не знал. Местным нравились ужасные истории о несправедливостях нашего режима, на их глаза едва не наворачивались слезы. Им хотелось обнять меня, но такого они себе не позволяли. Тело было частной собственностью за незримым железным занавесом.

Мара говорила:

— Прежде чем осмелиться потрепать тебя за щеку, им надо сначала запросить официальную бумагу.

Хотелось развеять чары колдовства, я первой шла на контакт, но меня держали на расстоянии:

— Как тебе тяжело жилось, бедняжка, зато у нас тебе хорошо.

И протягивали руку на прощанье.

Ни одна стиральная машинка не могла так чисто отстирать мое прежнее «я», чтобы дать мне незапятнанную репутацию. От меня ждали благодарности за право жить здесь. Причем своевременной. Только кого мне надо было своевременно благодарить за то, что в этом лучшем мире мне было так плохо? Дом — это там, где можно побрюзжать, а у меня не было дома.

Рано утром, перед школой, я разносила газеты, бросала их у порогов вилл и напевала что-то под пение тележки, в такт моей первой работы. Мне надлежало наклоняться, осторожно класть газеты на порожек, шагать тихо, одеваться неброско, ведь я стояла на нижней ступеньке социальной лестницы, и выходить из роли нельзя было ни при каких обстоятельствах, ведь они, эти обстоятельства, выдержали проверку веками, предупреждал меня начальник. Он сам смеялся над своими ретроградскими словами и сожалел о том, что мир таков. А я по-прежнему ходила позади тележки с распущенными волосами, отчего на столе у начальника скапливалось все больше жалоб от владельцев вилл.

— Или вы соберете волосы, или мне придется отобрать у вас работу.

Я так и не собралась. Мои волосы ниспадали на плечи водопадом, они были густыми и вьющимися, по утрам я расчесывала их у окна. Им надлежало пленять взгляды. Но кто-то подобрал на дворе несколько моих локонов, обернул их в туалетную бумагу и засунул сие послание в почтовый ящик. Они не были владением, они были грязью, которую надлежит смывать в туалет. К посланию не прилагалось ни слова. Но само оно говорило за себя достаточно веско. Вокруг царило убийственное спокойствие, и черным цветом отливали крепко-накрепко завязанные мешки для мусора. Я уже видела себя в них. Опавшая листва тоже причислялась к грязи. Шумные машины-пылесосы реяли над ней хищниками и втягивали в себя ее шуршащую нежность.

Находясь в состоянии непрерывной ранимости, я то и дело была готова расплакаться. Мало-мальский поступок окружающих выбивал меня из колеи. Мне не хотелось ничего, кроме как вырваться из подметенной пустоты, где мне все время на что-то указывали, и возвратиться на усыпанные мусором пешеходные улочки родного города. Дом был там, где сохранялись следы жизни. На чужбине их вонь напоминала о родине и свободе.

* * *

По бледности кожи и рыхлости форм я понимаю, что девушка уже не первую неделю в тюрьме. В неподвижном теле ярится ураган мыслей. Ее бьет озноб, а глаза блестят, как вода в колодце. Она уже выплакалась. И не понимает своей вины, мысли наталкиваются на незримую грань. С утра до вечера она убирала чужие дома, всегда оставаясь прилежной и послушной. Когда приятель попросил ее перевезти в другую страну какой-то пакетик, она согласилась по чистой душевной доброте. Наклонившись, она разводит руками, словно распахивает душу. Денег она за эти услуги не брала, любит помогать и не умеет отказывать, тем более своему приятелю, который был с ней так добр.

В детстве она жила в нищете, а этот человек помог ей уехать за границу, купил те джинсы, которые она хотела, даже на цену не посмотрел. Таких людей она раньше не встречала, культурный, пусть и замкнутый незнакомец. Она его так и не раскусила. Когда три месяца назад в квартиру ворвались полицейские, ей стало известно, что она — невеста наркобарона. Они нацелили на нее снятые с предохранителей винтовки, в то время как приятель уже был за семью горами. Она сидит на простеньком стульчике для подсудимых и трет друг о друга вспотевшие ладони.

— Я с удовольствием помогу вам. Только скажите, что вам нужно.

Она преподносит себя судье. Но он ничего от нее не хочет и осуждает ее на дополнительные восемь недель предварительного заключения.

Служащая полиции надевает ей наручники, и женщина-адвокат интересуется:

— Как вам живется в тюрьме?

Заключенная корчит гримасу.

— С убийцей я ничего общего иметь не хочу. А что мне остается делать: смотреть телевизор, смотреть телевизор.

— Вы еще любите своего приятеля?

Заключенная машет рукой, как-то чересчур быстро.

— Я из-за него все потеряла: квартиру, работу, пусть даже черную и нелегальную, а теперь он еще наверняка будет мне мстить.

Она ежится. Адвокат задумчиво произносит:

— Мне еще ни разу не доводилось защищать женщину, которая действовала бы самостоятельно. За любым женским преступлением обязательно скрывается мужчина.

— Быть слабой — это тоже преступление, — говорю я. — Не протестовать, не пытаться вырваться, потому что так удобно. Оставаться послушной невеждой, подчиняясь страху, и не найти в себе сил уйти от неправильных людей.

Я хорошо знаю край, откуда он приехал. Мы обмениваемся фамилиями и названиями местечек, будто находимся на встрече родственников. Меня снова уносит течением. Я буйно жестикулирую, не обращая внимания на то, что в этой стране жестикуляция — признак неадаптированности и непредсказуемости. Адвокат пытается вытащить меня из водоворота на свой плот — деревенеет, говорит рублеными фразами, выкидывая одну юридическую формулу за другой.

Чем больше вокруг стен и правил, тем сильнее мне хочется свободы. Тюрьма — это замызганный монастырь, в котором витают сумасбродные мечтания. Прошлое осужденного уже не вызывает вопросов. Начнется ли теперь новая жизнь? Час, в который мы собрались из-за совершенного им когда-то преступления, и камера, куда не заглядывает солнце, должны быть напоены светом. Ради этого я пришла сюда, а переводческая деятельность — лишь повод.

— У меня для вас не самая плохая новость, — провозглашает адвокат, следуя местной традиции сознательного преуменьшения. — Сегодня вас выпустят на свободу.

Заключенный медленно расправляет плечи, разжимает кулаки и ловко прячет визитную карточку адвоката в носок, когда в камеру заходят двое охранников. Быстрота действий свидетельствует о том, что в тюрьмах он уже пообвыкся. Он нахваливает тюремную еду: по воскресеньям дают шницель и мороженое на десерт. С ним вежливо обращаются, его все устраивает, но у него чешутся кулаки. Здесь все словно из ваты, его лишают всякой возможности принимать решения. На прощание он вытягивается во весь рост и, приложив руку к сердцу, окидывает нас жалостливым взглядом — так, словно его покидают отец и мать.

— Он действительно невиновен? — спрашиваю я адвоката.

— За ним числится десяток преступлений по всему континенту, но доказать ничего не удается.

Охранник в голубой форме широкой матросской походкой шествует по длинному коридору и подводит нас с адвокатом к тюремному администратору. Та желает нам хорошего дня, словно выпускает на сушу пассажиров, совершивших воскресную прогулку на пароходе.

* * *

По любознательности местные не уступали справочному бюро:

— Когда ты приехала, где живешь, когда и куда собираешься?

Некоторые наизусть знали график движения поездов и автобусов. Вскоре я прослыла неблагонадежной, неспособной запомнить часы работы иммиграционной полиции. Кто у нас знал, когда мы приедем и куда движемся? Время мы тратили на болтовню. Я строила из себя очаровательного вундеркинда-остряка, отчего у местных вздымались брови. Чур, никаких подтекстов, это несерьезно. Учитель объяснял, как надо разговаривать: «Укажите, о чем вы хотите говорить, сколько это займет времени, и не сбивайтесь с выбранной темы. Тогда ваш собеседник будет чувствовать себя уверенно». Но с уверенностью можно было утверждать лишь одно: мне было невыносимо скучно. Учитель следовал образцу, неторопливо рассказывая о том, что будет на уроке, и шаг за шагом выполняя свой план. А мне так хотелось неожиданностей, так нравилось это слово, которым отрицалась томительная данность, что я прерывала урок внезапными предложениями.

Учитель исключал их:

— В мои планы это не входит.

Глядя вдаль, не обращая внимания на то, что творилось вблизи, я пускалась в самые пространные рассуждения.

— Секундочку, все по порядку, — прерывал мой наставник и разбивал водопад на ручейки.

С удовлетворением заявляя, что так ему легче меня понять.

Я спешила на все вечеринки, стремясь излить свою душу. Но праздники были прямым продолжением работы. В приглашениях указывалось не только время начала, но и предпочтительное время окончания вечеринки. Разговоры велись о разрешениях на строительство, выборах председателя суда по гражданским делам и возросших отчислениях в больничную кассу, а Клэрли, Френели и Лизели молча стояли рядом, как позабытые зонтики, — да и что им было делать, если даже грамматика овеществляла их. Я же приехала сюда не для того, чтобы молчать. И толерантные гости отводили мне толику времени, но историям моим не удивлялись, а на все предлагали практические решения. Им хотелось разрешить эту проблему, а мне — лишь поведать о ней.

Приход в гости без предупреждения приравнивался к акту агрессии. И о нем лучше было уведомлять заранее: «Через три недели я совершу на вас набег», так грозились собирающиеся с визитом. Набегов иных форм не предполагалось. Хозяева ожидали строгого соблюдения намеченных сроков. Да и на детских праздниках все было расписано заранее, и маленьких гостей долго готовили к тому, что им предстоит увидеть. Выдержать запланированный праздник было нелегко для всех его участников. Причем когда гости расходились по домам, он еще не заканчивался. Наконец-то дело доходило до эмоциональных излишеств: находясь на почтительном расстоянии, гости в закрытых конвертах рассылали друг другу типовые благодарственные открытки с восклицательными знаками.

Лишенная всяческого представления о том, что готовит день грядущий, я не могла участвовать в излюбленной народной забаве: угадывать, какая температура будет завтра в горах, а какая — под фабричной трубой на северо-западе, и сбудется ли озвученный прогноз. После чего у двери частенько появлялся зонт. Я говорила о той погоде, которая только что согрела или увлажнила кожу, с чувством интимной нежности. А здесь чудес не происходило: солнце ничем не отличалось от налогового консультанта, совершавшего свой путь по раз и навсегда заданному маршруту. Письма приходили с не меньшей пунктуальностью, чем спрогнозированный дождь, а почтальон был сродни синоптику. Добрые и худые вести проходили через его руки, и у этого народного героя никогда не возникало желания рассеять грозовую тучу, обратив в ничто какое-нибудь пухленькое письмецо. Счета по пути не испарялись, и плательщики не прогорали. Пестуемая веками дисциплина чувствовалась повсюду. Жаль только, что ни кондуктору, ни почтальону не приходило в голову перекинуться с вами каким-нибудь нефункциональным словечком.

Дар рассказчика вообще не относился к достоинствам здешних обитателей. Для талантливого рассказчика точность фактов не так важна. И о каких трагедиях стоило бы повествовать? В революционный год несколько людей сели на трамвайные рельсы, не обратив внимания на служащих, которым пришлось идти на работу пешком. Когда же они потом с гордостью рассказывали, как блокировали движение общественного транспорта, то ничего не выдумывали о покалеченных и убитых, нет, они не готовы были поступиться правдой ради эффекта. Поэтому им можно было доверять. Всегда. Они не высовывались. Даже в любви. В поездах соответствующее предупреждение приводилось на четырех языках. Говорящие на диалектах избегали грубого «я люблю тебя». Выражением высшего чувства оказывалась фраза «мне с тобой легко», употреблявшаяся и по отношению к мюсли.

* * *

— Она — танцорка, — насмешливо заявляет медсестра. — Подождите ее здесь.

Я узнаю ее по походке, она семенит на высоких каблуках, покачивая бедрами. Бесхитростно рассказывает мне свою историю, надутые губки и ласковый голосок. Каждую ночь до четырех утра это золотце шепчется у барной стойки с мужчинами, подыскивающими себе после работы нимфетку.

— Должны ли вы с ними спать?

— Нет-нет. Мы танцуем и раздеваемся. В перерывах предлагаем мужчинам выпить. Сама я то и дело выливаю спиртное, не могу много пить.

— А отказаться не можете?

— Тогда меня уволят.

Она вздрагивает. В двадцать пять лет ей кажется, что это лишь побочные эффекты ее шикарной судьбы. Уж лучше раздеваться в обеспеченной стране, чем дома сидеть на кассе супермаркета за нищенскую зарплату, терпеть домогательства начальства и быстро стареть. Предъявив мне письменное доказательство своей счастливой жизни, истрепанный договор «танцовщицы кабаре», она ждет от меня знаков признания. Потом спешно приводит аргументы. Отец у нее умер, а мать сократили с оружейного завода. Широко раскрыв глаза, она убеждает:

— Вы же знаете, что сейчас кризис, а у меня четырехлетняя дочь.

— Ваша мать знает, чем вы здесь занимаетесь?

— Мама знает, что я танцую.

Глагол «танцевать» почти не сходит с ее уст, так она привыкает к новой жизни. Танцы — это искусство, признанная профессия, а искусство требует жертв:

— Мне и килограмма нельзя набрать.

Она стала телом и утратила язык. Да и надо ли разговаривать в баре с подвыпившими мужчинами? Ее словарный запас сводится к приветствию «чао», которым она встречает всех, даже врачей. Когда интимная близость становится ремеслом, грань между личным и общественным стирается. Ее рассказ еще не окончен. Теперь настало время хеппи-энда.

— Я познакомилась с мужчиной, со здешним мужчиной. Он хочет жениться на мне.

Эти слова она выпаливает с возбуждением старателя, нашедшего золотую жилу. Потянувшись, она еле слышно выдыхает:

— Вот теперь и думаю, стоит ли мне оставить все в прошлом?

Ждет, что соотечественница, тоже покинувшая родину, отвергнет сей риторический вопрос: конечно-конечно, бегом бегите. Я молчу.

Гинеколог пролистала карту с отсутствующим взглядом:

— При многочисленных сексуальных связях надо пользоваться презервативами. Анализы на СПИД и гепатит С отрицательные, не подтвердилось и подозрение о венерической болезни. Но в матке мы нашли измененные клетки.

Центр ее женственности подвергся изменению.

— Живот раздулся и бурчит. Неужели я снова беременна?

Тест на беременность результатов не дает, и это окрыляет девушку. Отвращение на лице доктора сменяется печалью. Недавно у пациентки случился выкидыш, когда она возвращалась домой в отпуск по заоблачным высотам. Счастливая случайность, потому что на аборт она бы не решилась. Все-таки она не безнравственна, настаивает девушка. Разговор об облеченных в презервативы членах и контрацептивных кремах длится вечность, переводить скучно. Девушка решает вставить внутриматочную спираль и собирается просить импресарио оплатить эту процедуру.

Я допускаю непроизвольную оговорку:

— Репрессарио.

* * *

Я была слишком юной для этой взрослой и рассудительной страны. Мои попытки вызвать ее безоглядную любовь так ни к чему и не привели. Словно молодая мать, что отдаляется от стареющего супруга и вкладывает всю страсть в сына, я возлагала надежды на преодолевающее границы чутье подрастающего поколения. Преисполнюсь этого чутья, прижмусь к мягонькому тельцу, сольюсь воедино с человечеством. Дети еще близки дикой природе, с ними я могу быть свободной и непринужденной, могу сбросить тяжелый культурный корсет. Однако младенцы были частью семейного имущества, в чужие руки их не давали. Имена у них были длинные, как у сановников, к которым непременно полагалось обращаться на «вы». Родители общались с ними вежливо, соблюдали форму, официально лобызая их перед сном. Если даже с собственными младенцами они ведут себя, словно с иностранными дипломатами, как же они примут меня? С маленькими существами никто не заигрывал — это было бы слишком затруднительно. Запреты повторялись медленно и серьезно:

— Я же сказал тебе, так нельзя.

Мне верилось, что родители тут же снимут запрет, развеют обстановку веселым смехом: «Да ладно, бери, тебе все можно». Обнимут блаженное дитя, покачают его, и блаженство перейдет на меня. Но они были верны своему слову и никогда не снимали запретов. Они упорно апеллировали к разуму, готовили потомков к знакомому им поверхностному миру. О том, что за ним есть еще тысячи миров, а под ним — тысячи смыслов, тысячи блаженств, они умалчивали. Это было предательством, против которого я бунтовала. Когда же я нарушала их правила, они думали, что мне не хватает разума. Они начинали просвещать, но я обрывала их:

— Я знаю.

Они раскрыли передо мной двери в лучший из миров, а неблагодарная чужестранка высмеивала их мировоззрение.

В песочнице они поучали своих отпрысков:

— Это не твое ведерко, верни его. Играй со своим ведерком, я же тебе его купила.

Стоило ребенку прижать ведерко к груди, как сразу слышалась похвала:

— Молодец, учится отличать свое от чужого.

Я научилась бороться с эгоизмом, делиться, всегда быть готовой помочь другим, вникать в чужие проблемы, считать чужое горе своим. Но здесь, стоило мне вмешаться в чужие дела, и я встречала не понимание, а отпор:

— Не твое дело, тебя не касается.

— Все, что происходит, касается и меня.

Тут я получала странный ответ:

— Наслаждайся своей жизнью.

Как же дико это звучало! Никакие блага не могли превзойти по важности героическую борьбу за общее благо человечества. Как мелочно было бы посвящать себя обустройству личной жизни! Забиваться в свой домик мне не хотелось, я готовилась к великим делам. Что в нашей диктатуре было постыдным, подсудным преступлением, вдруг превращалось в достижение демократии.

— Я индивидуалист, я не такой, как все, — говорила в один голос вся страна.

Я тоже отличалась от них, но по-другому: я упала с луны. У нас все было доступно, даже двери общественных туалетов — и те не закрывались. Мы были единым неделимым организмом. И меня от него ампутировали. Маленький пальчик замер в космической невесомости. Когда я принималась говорить о наболевшем, мне давали понять, что лишь я виновата в своей неуживчивости. Но я сопротивлялась и отказывалась видеть счастье в принудительном браке с чужой страной. Мне было знакомо лишь всеобъемлющее счастье, и другого я не искала.

Одноклассница подрабатывала по субботам в супермаркете.

— Но у тебя же богатые родители.

Она была поражена моим непониманием.

— Они-то — да, а я — нет. Мне надо учиться зарабатывать самой.

Ей не хотелось, чтобы ее по-прежнему непедагогично и расточительно обеспечивали. Не повезло с родителями, думала я, а она гордилась своей самостоятельностью.

* * *

Семья прячется в раздутые бежевые ветровки, защищающие от холода и якобы смягчающие столкновения. Если прикоснуться к курткам, то от дутой защиты останется лишь испещренная складками оболочка. Однако снаружи ни холода, ни столкновения этим людям не угрожают. Бледность отца оттеняется темными кругами под глазами. Лицо матери, напротив, ровно, мимика не украшает этой пустыни. Растрепанные волосы свисают, как жухлая трава из горной расщелины. На ее теле не видно никаких выпуклостей, и душа тоже расшиблась в лепешку. Холодная немая скульптура. Девочка и мальчик обматывают друг друга канатом, катаются по полу, с криком бегают по конторе семейного терапевта. Им кажется, будто, кроме них, в этой пустоте никого нет. На происходящее вокруг они не обращают внимания. Семья из четырех человек — бледная, инфантильная и неуклюжая альпинистская связка, у всех одинаковые белокурые волосы средней длины. Вожаков нет. Единственным целенаправленным движением стал переезд в новую страну.

Мое тело напрягается, норовя избавиться от наброшенных на меня незримых пут. Видно, внутрисемейное настроение перекинулось и на меня. Терапевт тоже занимает сдержанную позицию и печальным голосом констатирует, что детсадовской воспитательнице пришлось прибегнуть к помощи государства. Подозревают побои или инцест? Нет. Просто воспитательница недовольна постоянными опозданиями, она высылала предупреждения, приглашала родителей в сад, они не пришли. Мы сидим за столом в стране, где о человеке судят по тому, как он относится ко времени. На родине этой семьи время смывает своим течением все подряд. Договоренности меняются, вовлекаясь в водоворот импровизации, робкие планы на будущее развариваются в кашу.

В их квартире дети тоже носятся повсюду, хватают с пола кубик, колесо или рельсы и бросают где ни попадя. Части игрушек, которые можно было бы собрать, если бы нашлась инструкция. Радость и любознательность съехали отсюда, оставив по себе кучу мусора. Мать обеспокоена только непонятными денежными проблемами.

— Ходите на языковые курсы?

— Дорого.

— В частный садик отдать детей не хотите?

— На какие шиши?

Депрессия, говорит терапевт, — это самообман, придающий страхам чересчур много значения. Денежные проблемы — звучит серьезно. Но это лишь блеф. Женщина бормочет, что муж может потерять работу, ей страшно. Как мужчину она его уже потеряла, он перенес свой матрас в детскую, и теперь на нем валяются детали конструктора. Она же осталась в спальне с опущенными жалюзи, дети туда зайти не отваживаются. Когда женщина рассеянно бродит по квартире, мы видим, к чему приводят всепоглощающие страхи. Ссохшееся тело несколько лет назад дважды полнело, по выступающим ребрам текло молоко. Мы проникаемся духом дома: ни улыбок, ни легкомыслия. Нас ничем не угощают, даже стаканом воды, страх — негостеприимный хозяин. Им движет корысть. Я — не что иное, как переводоавтомат, а терапевт — устройство для нахождения смысла жизни.

Дети не замечают гостей, продолжая шумно гоняться друг за другом. От отчаяния неисчерпаемая энергия растрачивается зазря. На шее у девочки нашли следы удушения. Кто преступник? Халатность. Дети примеряли на себя роли собаки и хозяина, альпинистский канат стал поводком, пока мать все так же лежала в своей комнате. Она могла бы лежать и посреди разбросанного лего. Дети подняли бы и снова бросили ее.

Опоздания в детский сад — это все-таки серьезный признак. Мать не встает по утрам, чтобы вовремя выпроводить детей из дому. Висит на канатах и мешает остальной группе подниматься. Теперь заговорил отец. Он работает программистом в другом городе, каждый день ездит туда-сюда, перевожу я.

Он поправляет меня:

— Курсирую. Курсирую изо дня в день.

Уже поднаторел в языке. Произнося эти слова, отец расправляет плечи. Его призвание — курсировать между двумя мирами, между двумя городами курсирует вся его жизнь, его свободное общество составляют случайные спутники. По дороге созревает решение. В глубине глаз вспыхивает огонек.

— Я уволился.

Он вырастает над собой и над семейными заботами.

— Сказал начальнику, что несчастлив.

Женщина каменеет, так, словно смертельно ранена. А мужчина сдавленно смеется, предъявляя ее фобиям оскал с правильным прикусом.

Дети внезапно застывают. Натянув шапки на уши и застегнув куртки, они прижимаются лицом к матовому стеклу входной двери. Готовые идти дальше.

* * *

Я убегала на природу, она-то примет меня без всяких обиняков. По пути к вершине мои спутники разыскивали таблички, дабы знать, что можно, а что нельзя.

Не находя их, они терялись. Можно ли им свернуть с тропинки и пройти по скошенному лугу, искупаться в пруду? Четких правил не было, и они терялись. В непроходимых зарослях они мрачнели, а мои чувства пробуждались. Наконец-то, вот и запрещающий знак — отповедь, вымахавшая вверх и обведенная красивым красным кругом, словно девушка-красавица. С четким черным шрифтом. Они с ликованием прочли ее мне.

Из опыта нашей диктатуры я знала, как бороться с раболепием — считать власть врагом. Местные же сами с удовольствием поддерживали существующий порядок и собственным примером показывали, что здесь не авторитарное государство, а свободные граждане.

— Хоть бы стряслось какое-нибудь землетрясение и похоронило бы под собой все их таблички, — шептала я Маре.

— Здесь предсказуемы даже землетрясения, — отрезвляла она меня.

И тем не менее многим хотелось послать бога правил ко всем чертям, хотя бы раз. Летом люди отправлялись в неухоженные страны, повышали голос, вели себя неприлично, не обращали внимания на запреты, тратили больше, чем запланировали, а потом смиренно возвращались, в ужасе от самих себя, и поучали меня с еще большим пристрастием. В душе они оставались страстными наставниками трудновоспитуемых.

На заднем дворе появилась оголодавшая кошка. Кто бы пожалел ей еды? На следующий день она снова пришла ко мне и замяукала. Спустя несколько дней соседи вызвали меня на разговор. Как я посмела приучить чужую кошку питаться здесь?

— Всем известно: сперва кошечка, а потом полчище беспризорных котяр.

— Но где же вы видите полчища?

— Сегодня одна, завтра много. До чего бы мы дошли, если б делали исключения? Бездомных кошек сдают в приют.

Но я по-прежнему продолжала кормить приблудную кошку, причем не кошачьей едой. Не была же я присланным властями специалистом, получившим задание долгосрочно решить проблему так, чтобы она не вылилась в кошачье нашествие? В нашей диктатуре мы могли кормить кошек, не спрашивая разрешения государства. Соседи поставили на заднем дворе табличку «Кормить кошек запрещено». Тогда я стала бросать что-нибудь съедобное из окна, была замечена и выдана управдому со всеми потрохами. Мне доставили письмо, в котором грозили судебным разбирательством. Я стала выносить еду ночью. Боялась, что однажды утром найду у себя под дверью окровавленную кошачью шкуру. Но это осталось моими фантазиями. До крови тут дело не доходило.

Как же ярилась я посреди этого огражденного со всех сторон мира! Столкновения не приводили к остановке, не снижали скорости, а порождали движение. Местные предпочитали затишье, они-то думали, что они у цели.

— У нас так хорошо, — говорили они, немного стыдясь своего благополучия, и хотели, чтобы я им подражала: тогда бы и у меня все наладилось, а им не приходилось бы испытывать стыд.

Все это устроило бы выпотрошенное чучело, а юная хищница чувствовала себя, как в вольере. Свой прежний опыт мне следовало облечь в вакуумную упаковку, выбросить как опасный мусор и начать все с нуля. Я с сожалением смотрела на местных, считая их надменность заболеванием. Я жалела их, они — меня.

Они подстригли меня наголо и расфасовали по стерильным баночкам. Нет. Их принудительному неврозу я противопоставляла свою истерию, с воплем бежала от них. Уступить им дикую природу значило перестать быть. Я оставалась грубой плотью, поверх которой росла колючая шерсть. Только бы не стать такой, как они — сваренной и разрубленной на кусочки. Я еще ничего не знала о превращениях и боролась за сохранение своих инстинктов.

* * *

Сначала я вижу гигантский живот, болтающиеся по бокам руки, и лишь потом — остекленелые глаза и приплюснутый судьбой нос, через который пациент с трудом дышит. Тело психиатра являет собой полную противоположность: натренированная бодибилдингом грудь заключена в облегающую майку, густые черные волосы заплетены в «конский хвост». Когда он говорит самоубийце «Мне жаль, что вам плохо», его профессиональная жалость чересчур осязаемо пышет здоровьем.

Пациент отвечает после длительной паузы из какого-то незримого далека, будто по телефону из-за океана:

— Я падаю, падаю.

Чудовищная усталость затрудняет продвижение слов. Он приехал с охваченной войной родины и не хочет двигаться дальше.

— Если я покончу с собой, ты этого не заметишь, даже если окажешься рядом.

С виду оскорбленный психиатр берет пациента под руку:

— Я буду присматривать за вами. Позабочусь о вас.

— В пятницу я соберу вещи, и больше меня никто не увидит.

— У вашего антидепрессанта кумулятивный эффект, к пятнице он еще не подействует.

— Пятница — это необязательно пятница, пятница может быть и понедельником, и средой, — вношу я межкультурную поправку.

В культуре пациента время четко не регламентируется. Но психиатр оглядывает меня с подозрением. Я подрываю нерушимые устои: пятница всегда была пятницей, пациентам можно было доверять. Требуется некоторое время, чтобы психиатр привык к мысли, что пятница — это необязательно пятница.

В понедельник он звонит мне:

— Пациент по-прежнему здесь, нам нужна ваша помощь.

Больной сидит и зевает, не прикрывая рукой пустоту, жует собственные слюни.

— Вы все еще хотите покончить с собой?

— Что? Впервые об этом слышу. Постойте, нам надо поговорить.

Жена взбудоражена. Ни с того ни с сего муж решил лечь под землю и бросить ее с детьми.

Психиатр с упреком вопрошает:

— Разве вы не говорили об этом жене? Она переживает.

Самоубийца пристыженно кивает. Накладывать на себя руки неприлично.

Жена жалуется:

— Он меня в последнее время с ума сводил, ходил по квартире туда-сюда. Я его спрашиваю: «У тебя голова или сердце болит?» А он мне: «Душа».

Психиатр говорит пациенту:

— Мы за вас переживаем.

Он переживает, что у его отделения будут неприятности, если пациент покончит с собой вскоре после выписки.

— Мы назначим повышенную дозу антидепрессанта и сильнее воздействуем на химические процессы в мозге.

Двое прелестных детей равнодушно и слегка отстраненно смотрят на отца, как на сломанную игрушку.

Мужчина собирает последние силы и восклицает:

— А может, у вас найдется сыворотка от депрессивных войн, от диктатуры брака и безумия эмиграции? Сделайте мне укол.

Он протягивает врачу дряблую руку и закатывает рукав.

* * *

У кассы в торговом центре выстроилась очередь. Сосредоточившись и продвигаясь к цели, люди не намерены отвлекаться. Да и о чем им говорить, дефицита товаров нет, не о чем побрюзжать, проникаясь общечеловеческой теплотой. Лучше подружиться с вещами в своей потребительской корзине. Когда я бросала в эту очередь взрывоопасную шутку, то люди не валились с ног от благодарного хохота, не надрывали животы, не закидывали головы, не опускали плечи и не заглядывали в глаза насмешливой согражданке, а наклонялись вперед и выпускали в сторону нарушительницы спокойствия заряд вежливой молчаливой неприязни. И мне уже ни за что в жизни не хотелось тревожить их священного напряжения, которого хватило бы на выработку электричества для миллиона-другого домов.

Шутки были плохи, особенно когда речь заходила о деньгах. Осуществив оплату и формально простившись глухим голосом, очищенным от личного хлама, люди направлялись к следующей цели, не предоставляя возможности вывести их из равновесия. Складывалось ощущение, что они всецело погружены в мучительные заботы, и избавление принесет лишь смерть, сполна наделяющая неведомым досугом. Пронзительный взгляд выдавал ориентированность на посюстороннее, останавливался только на том, что рядом, изобличал мельчайшие пятнышки, вечно служа неутомимым детективом. Под шпионящими взглядами я ловила себя на нечистых, запятнанных мыслях. Взгляд не взмывал под облака, если только профессиональные обязанности не заставляли его отыскивать подозрительные пятнышки на небе. Но и тогда он чурался всякого легкомыслия, свойственного заоблачным взглядам. Когда что-нибудь не получалось, то никто не пожимал плечами, неудачи лишь укрепляли желание уничтожить оставшиеся пятнышки, вооружившись комбинированными щетками, специальными вакуумными насосами и прочими средствами по освоению будней, которые они волокли на кассу.

У нас ориентировались наугад, с недоверием, и если попадали куда хотели, то устраивали праздник, а не попадали — ругали диктатуру, зарвавшуюся верхушку. При демократии жить было нелегко. Когда справлялись с поставленной задачей, то праздника не устраивали, а проводили анализ проделанной работы, именуемый непереводимым словом Nachbereitung. За каждое пятнышко кто-нибудь да отвечал, с кого-нибудь да спрашивали. Те, чьи планы не осуществлялись, испытывали угрызения совести и геройски признавали:

— Я беру ответственность на себя.

Разбирая по буквам это незнакомое слово, я находила «ответ».

Вокруг были борцы, идеалисты материализма, с завидным упорством стремившиеся к невозможному: постоянно поддерживать поверхность своего маленького мирка в стерильной чистоте, что бы ни случилось. Как только окошко банка оказывалось основательно вымыто, к нему спешили ближайшие бактерии, наши древнейшие предки. Вся страна то и дело обрушивалась на предков с тряпкой в руке. Лишь здесь я впервые обнаружила, что обладаю врожденной близорукостью на пыль. Стоило мне вымыть лестничную клетку, как соседи спешили пригласить меня на осмотр оставшихся пылинок. Мы наконец-то хоть пообщались. Не то чтобы они не отдавали себе отчет. В мрачные часы некоторым из них становилось тошно от самих себя, они начинали сомневаться в лучших свойствах своего характера. Только вот воспитание засело слишком глубоко, его не вычистить.

* * *

— Почему вы к нам пришли? — интересуется женщина-психиатр.

— Я десять месяцев пробыла в рабстве.

Пациентка рассказывает свою историю краткими, четкими предложениями, и я ей за это благодарна. Концентрация на передаче языка помогает мне сдержать подступающие страхи. Она обращается со своим телом, словно с одолженным платьем, я распознаю тяжелую травму. Душа уже распростилась с женской оболочкой, с этой безвольной партнершей-предательницей. Тело было принесено в жертву ради спасения души. Теперь они живут раздельно.

Из физических ощущений пациентка воспринимает лишь боль.

— У меня болит затылок.

Смотрит вперед, но на глазах как будто шоры. Жизненная необходимость сузила кругозор, сберегая энергию. В приюте беженцев ее не любят. По ночам она кричит, а когда слышит упреки, то не может ничего вспомнить. Она со всеми препирается, жалуется на детей, разъезжающих по коридору на трехколесных велосипедах. Живет в одной комнате с семью иноверками, бормочущими непонятные молитвы. Для нее это чересчур. Высокомерная на вид, она не воспринимает новое, ей с лихвой хватает того, что было. Так много национальностей, громкие разговоры, она требует отдельную комнату:

— Мне пришлось очень несладко.

Ей отвечают:

— А кому сладко?

До нее доносятся голоса, окликающие ее по имени, она оборачивается, но никого нет. Недавно она шла на улицу, даже не замечая, что идет. Она покинула саму себя. И ей это удивительно. На улице ей порой является образ, который сразу исчезает, и неодолимая сила тянет ее к земле. Психиатр спрашивает, проявляла ли пациентка собственную волю. От этого зависят шансы на успешную терапию.

— Вы защищались?

— Как? Меня все время держали в комнате, часто били по ногам, по почкам.

— Кем были эти мужчины?

— Телохранители и политики. Некоторых я знала по телепередачам. Часть их доходов поступает от продажи женщин.

— В курс подготовки полицейских и спецназа входит нацеленный удар по почкам, — поясняю я врачу.

Но она — не криминалист, ей подобные сведения ни к чему.

— Президента я тоже там видела, — говорит пациентка.

Считает ли психиатр эти видения делирием? Может, она обозналась. Таких лиц, как у ее президента, десятки.

О мужчинах пациентка говорит, как об ином биологическом виде. Чем больше мужчин над ней надругалось, тем виновнее она себя чувствовала. Преступники же не испытывают стыда. Паспорт у нее сразу забрали. Если б он у нее остался, она считалась бы человеком. Когда она спросила о причине, ей сказали:

— Он тебе больше не понадобится, мы тебя скоро прикончим.

Рабыню собирались продать за границу, в гостинице трое заграничных покупателей приказали ей раздеться. Позже она осталась наедине с охранником и ударила его стулом по голове. В шортах бежала по снегу, спасая собственную жизнь.

Один мужчина проявил уважение к ее свободе. Он организовал и оплатил перевозку. Она сидела за водительской кабиной грузовика, под защитой второй стены. Обычный способ перевозки. Время от времени водитель останавливался в лесу, она умывалась и ела. Через три дня он вывел ее из укрытия:

— Теперь тебе придется устраиваться самой.

В детстве она хотела стать судьей и сажать преступников в тюрьму, но потом бросила учиться. Мать работала поваром в школьной столовой. Им было хорошо вместе, после того как отец съехал. Настоящих мужчин в их захолустье не было. После детской бутылочки они присасывались к водке, а когда пробивалась борода, их забирали в армию. Потом кражи и драки приводили в тюрьму, они преждевременно умирали. Некоторые держали себя в форме, накачивали грудь.

Мама предупреждала:

— Держись подальше от мафии.

В двадцать три она решила перебраться в столицу и пообещала матери присылать деньги.

— У меня бывают кошмары. Меня свежуют, рубят на части. В голове — невыносимая мешанина голосов, так что хочется выпрыгнуть из окна.

— Что же помогает вам не прыгнуть?

— Мысль о маме.

Телефонные разговоры с матерью — единственная связь с родиной. Психиатр выходит, возвращается, наводит порядок на столе, снова встает. Защищается своей деловитостью и говорит мне:

— Это тяжелый случай. Я его кому-нибудь передам.

На улице я подбадриваю девушку:

— Постарайтесь жить сегодняшним днем и придавать значение только ему.

— Я хожу в парк, но меня ничто не радует.

— Вы — как вернувшийся с фронта солдат. Вы по-прежнему живете войной, но вы справитесь с этим и поможете другим женщинам. В мире миллионы рабынь.

— Я помогу? Что-то у меня снова разболелся затылок.

Я ее перенапрягла. Мне так хотелось бы обнять эту девушку, но я боюсь потревожить, ее и так слишком часто принуждали к объятиям. И еще мне хочется бежать от нее. От ее истории. В качестве компромисса я слегка пожимаю ей локоток.

В темнице ее волосы поседели. Она красит их в иссиня-черный цвет, на окаменелом лице — густой слой косметики, измученное тело — в модной одежде. Она уже свыклась с навязанным культом красоты. В приюте для беженцев ходят слухи, будто она — женщина легкого поведения.

— А то откуда у нее такие шмотки, — болтают вокруг.

Позор выцветает мокрым темным платьем.

Спустя месяцы она рассказывает о мужчине, который, дотрагиваясь до нее умелыми пальцами, желал только добра, о психотерапевте, который поставил ей на место шейные позвонки. А охранник приюта подарил ей молитвослов, сказав:

— Все творится по воле Божьей.

Послушнице снится сон об избавлении.

Она — во тьме среди толпы, которая норовит затоптать ее. Напрягая все свои силы, она кричит и отталкивает толпу в сторону, встает на ноги. Слышит, как плачет ребенок, и склоняется над маленьким окровавленным телом. Вдруг на нее падает луч, полнейшая тишина смиряет шум толпы, а с неба слышится голос:

— Все, кто сотворил зло, умрут. Жить останутся только добрые.

Она видит, как люди в толпе падают, а ребенок восстает. Плачет и молится в потоках сияющего света, пока не просыпается.

* * *

Выходя из своего укрытия, я сразу сталкивалась с ним; он подкарауливал меня повсюду. Развестись с моей новой родиной было невозможно. Словно жена, выплескивающая тяготы брака на лестничной клетке, я безустанно повторяла одни и те же причитания, нисколько не сомневаясь, что чужая страна мешает мне жить, как хочется. Стоило мне с кем-нибудь познакомиться, как мне протягивали памятку о том, как должно заводить знакомства. Стоило мне споткнуться, как появлялся план города с опасными камнями, усеянный красными восклицательными знаками. Стоило мне купить яблоко, как меня информировали о ценах на яблоки по всей округе. Чтобы я могла осознанно выбрать самый дешевый фрукт, преодолев самую длинную дорогу. Здесь царила система, а я была чистой случайностью. Единичных случаев здесь не признавали, из моих импровизаций выводили правила и верили в вечное возвращение. Ведущие детские психиатры советовали повторять одно и то же, и желательно помедленнее! Дескать, это поможет лучше валерьянки. Однако у меня подобное лечение вызывало сильнейшее беспокойство.

Сильные увлечения делились по темам. Внеся членский взнос, я могла бы вступить в союзы, клубы, группы, обратиться в консультационное бюро. Но куда податься? Еще не добравшись до предметной специализации, я хлебала все подряд большой ложкой. Доиндустриальная душа. Мои вопли разносились вне групп для первобытных криков, официально зарегистрированных в реестре союзов. С кровельщиком мне хотелось поговорить не только о новой черепице, но и о законах бытия, а жестянщику я показывала не только стиральную машину, но и сломанную плиту, и отломившуюся от стола ножку, но он четко соблюдал кодекс профессиональной чести и в чужие дела не вмешивался.

Я по-прежнему жила в довременной капле, тогда как здесь уже произошло деление клетки. В том числе и политической. Страна гордилась разделением властей. Но Мару оно не вдохновляло:

— Знаем мы это. Разделяй и властвуй.

Находить заказы подругам считалось панибратством. Местные от такого нечистоплотного перемешивания впадали в панику. А я привыкла к взаимовыручке. С ней все шло как по маслу.

Продавщицы разговаривали по-деловому и улыбались сквозь маску, их руки так плотно упаковывали товар, что не оставалось ни малейшей дырочки, через которую можно было бы выйти из заученных ролей. Когда окружающим хотелось проявить ко мне симпатию, они дарили искусно упакованную вещь. С дизайнерски красочными словечками.

Я утратила право дарить. Мои подарки приводили в смущение. Не вызывали радости. Одаренные чувствовали себя обязанными и связанными. Им надлежало отплатить мне той же монетой. Да и зачем им этот дешевый хлам? У них же были коллекции ценных вещей, вызывающие, согласно существующей иерархии, всеобщее уважение. На поддержание этого культа тратилась уйма времени, приходилось ездить по всему свету, чтобы потом водрузить стильную вещицу в квартире и ласкать ее взглядом. Если драгоценная вещица разбивалась, владельцы впадали в гнев, в уныние и приглашали специалистов по трещинкам.

Обособляться, чтобы водить шашни с красивыми вещами, — такую роскошь могло позволить себе общество, в котором элементарное выживание не зависело от других. Мы отдавали все ради широких связей, культивировали компанейскость, подстраивались под настроения других, соглашались, подтверждая свое понимание прикосновениями. Лучше было нравиться всем, ведь не знаешь, кто однажды выручит из беды. А на тех, кто держался особняком, наговаривали всякую всячину. Это объединяло.

В этой стране надлежало быть честным. Наглое «нет» летело в лицо собеседника без всяких обиняков. Мне было трудно привыкнуть к такой грубости, я старалась превратить «нет» в утонченное «может быть» или в воодушевленное «да». Но это вызывало негодование: здесь не торговались. Верные души, сохранявшие верность четким отказам, а также и согласиям.

Как только я начинала ругать кого-то за глаза, мне сразу указывали кратчайший путь:

— Скажи ему об этом сама.

Я стыдливо умолкала. Схватиться в открытом поле, без прикрытия?

В покое меня не оставляли. Если я решалась отложить визит в Ботанический сад, слышалась угроза:

— Но в следующий раз соблюдай договоренность.

Здесь с чистой совестью правили угрызениями совести. Как же мне было найти с местными общий язык? Они держали время на коротком поводке, а мое время ласточкой взмывало вверх. Стоило мне размечтаться о будущем, как они раскрывали ежедневник. Не только у окошка в банке, но и на скамейке в парке они не снимали узкого временного костюма, не оставались в рубашке. Часы служили образом, по которому был создан человек.

— Глядите, вот идут Двадцать-минут-девятого, — кричали они мне, когда я мрачнела.

Переходя из одной временной клети в другую, они утрачивали вечность. Если я отказывалась подчиняться абсолютизму времени, то из часов выскакивал разъяренный черт и орал:

— Пять часов!

Снисходительные снова спешили на помощь и брали на себя планирование моего будущего. Стоило мне сорвать их планы, как они запутывались, словно проволоки в старинном механизме, и восклицали:

— Постой-ка!

Импровизация становилась песком в тяжелых маховых колесах. Двигатель выключали и вносили поправку в программу. После досадного интермеццо меня предупреждали:

— Больше никаких поправок!

Тут люди были последовательны. И само это слово пользовалось большим почетом.

Я считала их зажатыми, а они меня — непредсказуемой. Мой отсутствующий взгляд пробуждал у них подозрения, что я намеренно тяну всю страну в болото. Лишь в отпуске они начинали завидовать моему пресловутому отношению ко времени, старались перенять его, но все равно пунктуально являлись кататься на верблюдах. И зорко следили, как бы я снова не опоздала.

* * *

Его мучает не пережитая война, а болезнь, мешающая ходить, вставать с постели, склоняющая голову вперед. Тридцатилетний мужчина медленно переставляет ноги, останавливается, вздыхает. Показывает руки, ноги, локти, спину, таз, грудь и морщится от боли. Вот уже несколько месяцев это искаженное болью лицо видят во всех странах, где ему случается быть.

Никак не могу вспомнить слово «суставы», поэтому говорю «кости».

— Да, — энергично кивает он, — именно кости: они не дают мне спать. Что с ними творится? Они ломаются? Я уже не смогу завести семью? Окончу дни в кресле-каталке? В приюте для беженцев меня спрашивали: «Вы — инвалид?»

Это слово угнетает его, он всхлипывает. Утрачен контроль над телом и утрачивается над мыслями. Ткнув пальцем в голову, он поворачивает ее в сторону и опускает. Его четыре дня продержали в психиатрической лечебнице, подозревая умопомешательство, но потом выпустили со словами:

— Ваша проблема не в голове.

Ревматологу в мастерстве не откажешь, он задает разрастающимся в разных направлениях страхам единый вектор:

— Это ваш псориаз. У десяти процентов псориатиков наблюдается полиартрит. На рентгеновских снимках видны воспаленные суставы. Это аутоиммунное заболевание, иммунная система начинает бороться с собственным телом. Мы не знаем почему.

Так что война, гражданская война в собственном теле.

— И что теперь со мной будет?

— Мы ослабим иммунную систему медикаментами. Вам гарантированно станет легче, вы сможете высыпаться. Сможете снова доверять своему телу.

Наконец кто-то, седовласый мужчина, которому он годится в сыновья, говорит ему, что в этом хаосе можно будет чему-то доверять. Разве не из-за загадочной болезни он отправился в путь, чтобы мудрый доктор определил и излечил ее?

Врач знает о воздействии этого словесного плацебо, он не лжет, а снимает побочные эффекты лечения, говоря с необходимой твердостью. Медикаменты чрезвычайно дороги. На родине пациента за названную сумму киллер, не раздумывая, уничтожит десяток людей. Так много денег ради его здоровья. И не надо давать никаких взяток. Хватит и страданий. Здесь в страданиях есть достоинство.

Сначала у него на спине вскочили маленькие прыщики, потом в его страну пришла война, и псориаз овладел всем телом, лишай разросся и начал странствовать по коже, как нагруженные домашним скарбом бесприютные беженцы. Вскоре псориаз ушел под кожу и сковал суставы. Подорвал колена, пальцы ног и рук. Жизнь превратилась в кошмар.

— Я потерял семью и тщетно искал ее повсюду.

Его рассказ об одиночестве сбивчив. Это вариант для миграционной службы. Молодой человек отнюдь не жаждет приключений, наверняка избалованный отпрыск крупного клана, который отправил его в мир, чтобы он выздоровел и продолжил род. Вот тот Грааль, который он ищет. Ему надо вернуться с прямым позвоночником и твердыми костями, а не сгорбленным в инвалидной коляске. Надо разобраться со своим телом. Научиться собирать воедино и плоть, и мысли.

Мудрый доктор подтолкнул его в верном направлении. Возвращение началось сегодня.

* * *

В этой стране упрекали так же часто, как у нас делали комплименты. Комплименты непедагогичны, они — коррумпированные льстецы и создают слащавую, туманящую разум атмосферу. Комплименты отвешивают таким незаслуженным, неточным, мимолетным явлениям, как красота. Я раздавала комплименты направо и налево, хвалила ямочки на щеках, платья и прически, отчего прослыла навязчивой. Целенаправленные упреки воспитывают стойкость и закаляют характер. На них не скупились и слов не выбирали.

— Ботинки грязные, и совесть нечиста.

— У вас дырка в перчатке. Сквозняк.

Так приоткрывалась щелочка для возможного знакомства. Упрек был царской дорогой в мир других. Они сидели за толстыми крепостными стенами, милые и никчемные слова доверия у них не вызывали. То ли дело грубый упрек. Я долго не могла разобраться с этой завоевательной тактикой и считала себя нелюбимой. А сама, окруженная упреками, купалась в любви. Замкнутый прохожий указывал мне на развязанные шнурки. Если я тут же бросалась их завязывать, то улавливала в его взгляде желание завязать отношения.

Я заключила с Марой пари:

— С такой кляксой на свитере я заведу бурный роман.

И не замедлила поделиться ценными знаниями. Увидев, как незнакомка едет на велосипеде по парковой дорожке в лучах сочащегося сквозь листву солнца, а какой-то прохожий кричит ей «Здесь кататься нельзя!», я образумила сбитую с толку девушку:

— Не бойтесь. Он просто вас клеит.

Она вспотела и тяжело дышала. Я оставила счастливице носовой платок и поспешила дальше, всегда готовая помочь.

В нашей диктатуре флиртовать можно было с кем угодно, со случайными пассажирами в автобусе, начать разговор с жалоб на бессмысленность человеческого бытия, а закончить дефицитом мяса в магазине, или наоборот. Потом забыть — проехали — и пуститься в новое приключение. Здесь приключения были в редкость и имели тяжкие последствия. Стоило неосторожно преклонить голову, как тут же возникал страх женитьбы. Однажды мне и впрямь предложили руку и сердце. Мужество молодого человека заслуживает уважения. Ведь начальная школа нередко становилась фундаментом крепкого брака. Знакомые с младых ногтей одноклассницы едва ли станут своей полной противоположностью, а если и станут, то неподалеку располагалась известная клиника сомнологии.

В длинных университетских коридорах со мной никто не заговаривал. Чеканя свою самую разбитную походку — которую считала особенно сногсшибательной, — я подошла к горстке сокурсников. Те с ужасом углубились в Уголовный кодекс.

Альма-матер сжалилась надо мной и прислала на мое покорение своих — ты сотрешь крошки со стола, ты вытрешь пот со лба, а ты расколешь орех.

Будни были полны крошечных забот, пот стекал на маленький орешек.

— Не выполнишь должностишки, не получишь монетку. На первый раз мы тебя простим, но в следующий раз останешься ни с чем.

Детство регламентировалось и управлялось, как тренировочная автоплощадка. По воскресеньям малышам давали бушевать у светофоров. Их приучали заблаговременно видеть сигнал остановки. Духу рано указывали, где надо остановиться. Останавливаться полагалось на каждом умозрительном перекрестке, чтобы идеи не сталкивались, крошась в броуновском движении.

Если я с унынием спрашивала:

— К чему это все?

Меня тут же спускали с небес на землю:

— Внимание, красный свет.

Осмотрительные автоинструкторы были такими же кумирами молодежи, как в других странах — истекающие кровью революционеры. За революциями следили издалека, с ужасом убеждаясь: мы давно отошли от столь ретроградского насилия. А для собственного ретроградства предупреждающих знаков не имелось: «Внимание, женщина в аварийном состоянии! Возможно обрушение! Ответственность несем мы».

* * *

— Если бы вас завтра посадили в самолет и отправили на родину, что бы вы сделали? — интересуется психиатр.

— Ничего бы не вышло, я бы умерла до высылки.

— Почему вы бежали именно в нашу страну?

— Разве весь мир не говорит, что у вас гуманная страна? Все доверяют вам свои деньги и тайны. Я решила, что буду здесь в своей тарелке.

— Вы поставили все на одну карту и проиграли.

Пациентку бросает в дрожь: сначала начинают трястись руки и грудь, потом ноги. На улице за тридцать, а на ней защитой от бесприютности висит черный шерстяной свитер.

— Наша задача — защита вашего психического и физического здоровья, но только в рамках законодательства. Если миграционные службы не дадут вам убежища, мы ничем помочь не сможем.

Психиатр повторяет каждую мысль трижды, даже не утруждая себя подбором новых слов. Я перебиваю его, перевожу коротко и внятно. Он удивлен, крупный угловатый мужчина, не привыкший к возражениям.

Человек проявляется в первых фразах. Перевод — очистительный огонь, в котором сгорает все, кроме золота. Однажды я переводила соцработницу, так сильно переживавшую из-за любого пустяка, что у нее краснела шея. Она упорно твердила одно и то же, а потом пожаловалась директору бюро переводов, что я говорила гораздо меньше, чем она. Я занимаюсь переработкой отходов, спасаю из словесного сора лишь значимые части.

Психиатр работает с напускной серьезностью, наигранным участием и стандартными вопросами. Не позволяет себе никаких непроизвольных жестов. Разыгрывается слаженная пьеса, не обремененная языковыми ухищрениями и жестами. Так душу можно водить, как машину. Заехал в тупик — сдавай назад. Лишь когда звонит телефон и детский голос в трубке кричит «Папа», у психиатра появляются человеческие черты, он весело смеется и лепечет:

— Мой милый!

Потом снова становится пустой плоскостью, на которую пациентка может проецировать все, что ей надо. Уловка явно срабатывает, она говорит:

— Я чувствую, что вы меня понимаете.

И сразу требует:

— Вылечите меня.

Сидя рядом с ней, испытываю стыд, что отношусь к тому же полу. Напротив нас — стена из четырех мужчин: рядом с главным психиатром — три молодых ассистента, прилежно ведущие свои записи, вторгающиеся во внутреннюю жизнь этой женщины, чтобы разобрать ее на составные части. А позже посудачить о ней на профессиональном жаргоне.

Когда пациентка признается, что у нее не хватило смелости совершить самоубийство, психиатр советует ей и впредь сохранять это хорошее качество.

— Можете дать мне слово, что не станете калечить себя в стенах нашей клиники?

Они торжественно пожимают друг другу руки через стол. Это ритуальный жест в общении с потенциальными самоубийцами. Так заключается пакт с жизнью, пациентка повышается в ранг партнерши, с которой заключили соглашение, ее «я» берет на себя обязательства. Самоубийство становится нарушением договора.

Тут психиатр произносит слова, более действенные, чем любой договор:

— Я напишу в миграционную службу, что вы находитесь в острой фазе и можете причинить себе вред. Медикаментозная стабилизация займет несколько недель. А пока вы нетранспортабельны.

Пациентка рассыпается в благодарностях. Психиатр наводит ее на антиреволюционную мысль, которую считает здравой и соответствующей действительности:

— Вы ищете справедливости, но ее в этой жизни нет. Вы же знаете, что случилось с пророком, избравшим путь истины.

* * *

В парке не действует ни закон джунглей, ни право сильнейшего и его угроз. Здесь ни к чему важничать, повышать голос и выдумывать подлые тактические приемы, чтобы чего-то достичь. Достаточно просто добросовестно выполнять собственную работу. Не надо ежедневно преодолевать сотню изменяющихся препятствий. От этого явно притуплялись инстинкты, люди казались мне вялыми, и это в очередной раз доказывало уютную цивилизованность здешних мест. Предохранители почти никогда не перегорали, только у тела и души. Тогда люди выгорали от сплошного предохранения.

В чести была показушная неуверенность. Предложения часто подытоживались вопросительными «ладно» или «верно», чтобы не создавалось впечатления, будто у кого-то переизбыток знаний и он хочет воспрепятствовать демократической дискуссии. «Ладно» и «верно» настраивали собеседников на дружелюбный лад, обнаруживали вежливость и способность подвергать собственные слова сомнению. Обойдемся без высокомерия, верно? Конечно, люди настаивали на своем, но видимость полагалось сохранять.

Стремясь показать, что она своя в доску, Мара здоровалась так:

— Привет, ладно?

Скромность была пышным украшением всей страны. Покидая свои виллы, богачи надевали мятые серые свитерки и линялые джинсы. Если кто и выделялся в толпе шикарным нарядом, так это лишенные вкуса беженцы. Министр экономики ездил на трамвайчике, министр образования — в вагонах второго класса. И тот, и другой покупали билеты, причем не за государственные деньги. Моим любимчиком был министр финансов, он ездил на велосипеде, и его не эскортировала колонна бронированных машин. Когда я его обгоняла, он приветливо махал мне рукой. Министр внутренних дел вообще ходил пешком, чувствовал родную землю собственными ногами. Верхом передвигались только отважные девушки, наворачивающие круги по утрамбованным дорожкам. Идиллическое прощание в палисаднике заканчивалось словами:

— Береги себя.

Перед глазами так и вставали ужасные опасности. Детей первым делом знакомили с госпожой Осторожностью, а потом — со всеми ее пугливыми родственниками. Тем не менее люди продолжали умирать. Пусть и не зрелищно, но неотвратимо.

— Лучше всего новорожденных сразу класть в гроб и только маленькую щелочку оставлять, чтобы потом легче закрывать было, — говорила Мара.

Такие образы появились из-за округлившегося живота. Здесь к вопросу подходили стратегически: «Где сижу, там и останусь. Зачем менять теплое местечко на сквозняк?» Раз уж зародыш угнездился в плаценте, удалять его оттуда не стоило, поэтому аборты были запрещены. Противодействие собственному животу каралось законом. Начавшееся творение должно было завершиться, даже если Мара передумает. Зародыш тоже становился деловым партнером, с которым заключали договор. У нас договоренности разрывали в любое время, и некоторые зародыши не финишировали. Когда Мара попросила гинеколога срочно разорвать договор, ей велели:

— Выносите ребенка и отдайте его приемным родителям.

К счастью, существовали другие страны. Там творение прерывать разрешалось. Мара вернулась обратно со сдувшимся животом.

* * *

— Как вы думаете, почему ваш сын еще не заговорил? — спрашивает детский психиатр.

— Стесняется, — предполагает отец.

Утром, войдя в кухню, сын робкими шагами приближается к столу, не решаясь поднять взгляд на родителей. А незнакомцев он вообще чурается! Трехлетний малыш произносит лишь три слова: «мама», «папа», «нет».

Мать кивает, улыбается, опустив глаза, и время от времени шепчет что-то мужу. Муж потирает большие грубые руки, ему все это претит. Но никуда не деться. Немота сына — штука серьезная. Они приехали сюда с мыслью об излишней стеснительности, сковавшей язык. За долгие месяцы мысль укоренилась в них как магическая формула. Эта семья из четырех человек старается не выделяться, словно в них и впрямь сидит какой-то ген стеснительности. Светло-коричневые одежды, крадущаяся походка, безэмоциональные лица — будто они стараются спрятаться. Краткие реплики родителей сводятся к призывам не крутиться и ничего не трогать. Они не поддерживают отношений с соотечественниками — мол, там царят раздоры и недоброжелательность.

— Ваш сын сам одевается, умеет шнурки завязывать?

— Нет, мы его одеваем.

Врач поворачивается к мальчику.

— Где у тебя коленки? Где локти?

Родители поражены, что у человека есть тело, а его части как-то называются. Их пристыдили. И все-таки кое-что мальчик умеет: ловить мяч и с силой швырять его обратно. Радость и жизненная энергия просыпаются в маленьком теле. Да, у него есть тело.

Двухлетняя дочь наблюдает за непривычной сценой. Бледная и неподвижная, сидит она рядом с отцом. И ей пока дались только три тех же самых слова.

— Дочка заговорит, — убеждает отец, так, словно в один прекрасный день обрушится град слов.

Его тут же одолевает экзистенциальный стыд.

— Сын весь день просиживает у компьютера, и дочка следует его примеру.

— Это вредно, — говорит врач.

Война точно вредна, и непослушание тоже. А компьютер? Отец пускается в непривычные рассуждения. На высшем уровне еще не говорили, что компьютерные игры вредят речи ребенка и поэтому их стоит запретить.

— Если запретить им играть, они начинают плакать, — оправдывается он.

Виртуальный мир засасывает и тело, и нерожденный язык. Тело и язык. Любовная пара, которую ежедневно убивают.

На улице я беру мальчика за руку, отталкиваюсь ногами и бегу без оглядки. Отец кричит, что сыну нельзя переутомляться. Но мальчик бежит, падает и поднимается, не жалуясь. Он вырывается из прошлого, не стесняется той, что ведет его в подвижное будущее. Снова спотыкается и падает. Тут изо рта у него, словно кусочек яблока, застрявший в горле Белоснежки, выскальзывает трехсложное слово. Слово, рождающее мир. Однажды заговоривший мальчик вернется в прошлое из далекого будущего и одарит родителей словами, как с трудом заработанными деньгами, чтобы они могли построить себе дом.

Преждевременный хеппи-энд. Во время следующего визита врач ставит диагноз:

— В той части мозга, что отвечает за превращение звуков в слова, найден врожденный дефект.

С помощью методики раннего развития мальчику удастся построить скромный языковой домик.

* * *

Внезапно они начинали смеяться. От души хохотали над простыми анекдотами, невинными, как маргаритки. У всего имелась своя цена, но смех, который при диктатуре обходился недешево, здесь раздавали даром. Пока местные расслаблялись, мои лицевые мышцы, привыкшие отдыхать лишь при виде бездн, охватывало напряжение. Шутя, они проявляли преступную халатность: не оттачивали острот и не придавали им строгих рафинированных форм. Анекдот должен был быть смешным для всех слоев населения, прозрачным и честным, недвусмысленным, иначе в нем видели злой умысел. И своевременным. Делу время, потехе час. Контрабанда шуток в серьезные круги, даже злонамеренные, считалась посягательством на демократию. Шутить надо было на досуге, особо не утруждаясь. К чему напрасный труд? Разве его оплачивают? К тому же шутить могли только мужчины. Женщины отвечали за домашний уют, им было не до шуток. Они славились своей практичностью. Если б они сервировали языковые тонкости, сгорело бы жаркое. Когда дом был приведен в порядок женскими руками, а голод утолен, муж позволял себе немного пофилософствовать и во время десерта подавал остроты.

Встречались и автономные типы, не нуждавшиеся в чужом юморе. Они ржали над собственными хохмами, независимо от того, было над чем смеяться или нет. Охота поржать проходила лишь тогда, когда я начинала рассказывать об ужасах. Любимым комиком становился тот, кто говорил и вел себя так, как все остальные. Комик не сгущал красок, был любезен и простоват, не представляя угрозы обществу, и люди по вечерам смеялись над собственной безобидностью. Родной комик, плативший налоги за выступления, имел право повеселить публику.

Ежегодно на берегу реки возводили помост. Местные комики сыпали избитыми остротами и получали премии.

— Где же в этой стране женщины? — возмутилась я.

Мара бросила вызов:

— Разве ты не женщина?!

Взобравшись на помост, я с отчаянием в голосе наизусть прочла революционное стихотворение. Над рекой прозвучал прежде никогда не слыханный здесь язык. Публика забыла про смех, воцарилась тишина, потом зазвучали аплодисменты. Мне дали премию второй степени. Так я удостоилась общественного признания — как комедиантка. Чужестранцам пришло время освоить новую роль — аниматоров. Особенности вдруг стали вызывать интерес, разрешили нарушать правила — но, уж пожалуйста, только на сцене. Больше необязательно было брать в руки отбойный молоток, идти в уборщицы или в дом для престарелых; мое революционное выступление на берегу реки открыло новую клоунскую эру.

Чужестранцы кружили где-то с краю, легко отцеплялись, зависали в воздухе, устремлялись в другие края и покидали их. Путь в защищенный центр им был заказан, да и кому туда хотелось, такой-то высокой ценой? Впрочем, авантюристы отыскивались. Выудив из местного фольклора какой-нибудь обычай, они заявляли, что тот находится под угрозой, и становились его рьяными защитниками. Гимн объединил бы страну, звуча перед общественными мероприятиями и по утрам в яслях перед игрой в жмурки. Призывали местных не сдаваться в своем упрямстве:

— Мы ценим вашу демократию больше вас, потому что знаем, что такое диктатура. Не потеряйте этого ценнейшего дара. Гоните злобных приживалов из своей страны, оставляйте только нас, добрых чужестранцев, — говорили они на собраниях, пытались освоить диалекты и примеряли национальные костюмы.

Клоунская доля не миновала и их, они канули в нее с головой.

* * *

В терапевтическом отделении сидит женщина, выплескивающая сердце. Плотские сердечные дела. Каждый месяц забивает в деревне по свинье, замораживает ее, везет сюда целый день и целую ночь. Потом съедает свинью вместе со своим новым мужем. Ей не удастся унаследовать ни дом, ни землю, за этим следят его дети и внуки, но что-нибудь ей перепадет, доверительно сообщает она мне. Нет, со стариком разговаривать не приходится, она лишь ухаживает за ним да управляется по хозяйству. Больше она о жизни на чужбине ничего не рассказывает. Зато оставленная дома семья становится объектом бурной площадной брани. Язык похож на пропитанную жиром свинину.

Сын, тунеядец, как-то раз средь бела дня обнаружил своего безработного отца, скотину, в постели с какой-то пришлой штучкой; потом отец в алкогольном дурмане отметелил дочь, шлюху, забеременевшую от гребаного уголовника, и сейчас надо играть свадьбу. На все нужны деньги, и мамаша, коза отпущения, должна раскошелиться. Эти выродки воспринимают мать лишь как дойную корову. Взяв все, что можно, она садится на обратный автобус.

— Вот так и живу, — вздыхает она.

Но она не дура, она раздает подарки, сопровождая их гневными тирадами. Бывший муж якобы даже побаивается ее, потому что не ровен час, она может перейти от слов к делу. Священнику кто будет платить, скоро ведь крестить надо. В политике она тоже разбирается:

— Политики, эти раздолбай, довели нашу страну до катастрофы.

В родной деревне она работала помощницей пекаря, затемно вставала, заработала аллергию на муку и чихала на треклятую выпечку.

Выход нашелся благодаря совету подруги:

— Езжай за границу и ухаживай за стариками.

Так что с сексом на чужбине не задалось. Когда она пожаловалась подруге, что забыла, как выглядят мужские причиндалы, та пригласила ее к себе в дом престарелых:

— Приходи в гости, налюбуешься без всякой опаски.

Руководительница бюро переводов разработала правила по сближению. Личное не должно входить в нашу профессию, иначе нарушится нейтралитет. Нельзя переводить для знакомых или заговаривать с клиентами в зале ожидания. Я этих правил не придерживаюсь, а вот коллега повесила на лицо непроницаемую мину, чтобы соотечественники не спрашивали, сколько у нее детей. Теперь страдает, чувствует себя изменницей. Я посоветовала ей отвечать чересчур любопытным таким же вопросом. Они этого даже не заметят, они все равно считают только своих детей.

Раннее утро, в стерильном больничном воздухе разит алкоголем, трясутся руки. Щеки пациентки предвещают восход зари.

— Алкоголизм, — бормочет врач и осведомляется о ежедневной дозе спиртного.

— О, только когда приходят гости, водка с апельсиновым соком, бокал разбавленного красного, две-три стопочки, и ни грамма больше.

— Но у вас плохая печень. Анализ крови показывает, что пьете вы изрядно.

Пациентка начинает истерить. Так, словно общается со своей отвязной семейкой:

— А вы разве не пьете, когда к вам гости приходят?

Она обращается ко мне в надежде, что я не нарушу железных устоев компанейства.

— Вы снова падали? — спрашивает врач.

Да, злая непредсказуемая судьба все время подкашивает ее. Однажды ни с того ни с сего у ресторана. Очнулась она уже в реанимации.

— А недавно стою себе на кухне, супчик варю, вдруг — бац, и я уже на полу, с обваренной мандой.

Мне стыдно за соотечественницу, я перевожу «с обваренным срамом».

Суть работы устного переводчика сводится к обузданию собственной индивидуальности. Если собеседники не замечают, что их переводят, то идеал достигнут. Когда мне удается исчезнуть подобным образом, застыв у языкового конвейера, по окончании смены меня тянет встать во весь рост и показать, что я обладаю разумом и чувствами.

Говорю врачу, что она слишком подыгрывала пациенту в его роли жертвы. Вмешиваюсь в ремесло психиатра:

— Разве вы не заметили, что у пациентки есть чувство юмора? Можно было бы воспользоваться этим источником энергии.

Нет, психиатр, лишенный какого-либо остроумия, не терпит комментариев. Но мое восстание еще не окончилось:

— В этой стране чужестранцев хотят видеть только на больничной койке, и горе им, если они опомнятся.

Языковой конек сбросил седока, тот лепечет что-то в свободном падении, пытается вывести меня на нужную дорогу, предлагает увидеться в следующий четверг, но меня уже и след простыл, только грива развевается по полям. Потом мне становится стыдно. До чего же я не умею подчиняться авторитетам!

Руководительница бюро переводов предупреждала меня:

— Этой работой нельзя заниматься слишком часто, иначе от нее заболеешь.

* * *

Если местные жаловались на отсутствие денег, я предлагала им свою мелочь. Но нет, у них просто не было наличных, а накопительные счета трогать не хотелось. Остаться без денег считалось предосудительным, и нельзя было использовать дружбу, чтобы занять их. Ведь лучшим другом все равно оставался Кантональный банк. Благодаря банковской тайне жена не знала, сколько зарабатывает глава семьи. Кантональное правительство давало рекомендации всем семьям, насколько велика должна быть сумма карманных денег для десятилетнего и насколько низки расходы по хозяйству у хранительницы домашнего очага. После совместного застолья в шесть часов вечера десятилетние и домохозяйки отчитывались об издержках. Если глава семьи дозволял расточительство, то жена могла свободно распоряжаться скидочными купонами из супермаркета.

Люди не только верили, что им под силу управлять своей судьбой, но и создавали для этого благоприятные условия. Молодежный накопительный счет помогал новорожденному войти в общество.

Копить деньги на протяжении нескольких поколений было выгодно. Потомкам не приходилось трудиться в поте лица ради тарелки печенки с жареной картошкой, они могли развалиться в кожаном кресле, увлечься чужестранными философами, отправиться в ознакомительную поездку за рубежом и предаться культивированным наслаждениям.

Вернейшим местом для захватывающих экспериментов был дорогой ресторан. Сначала собирали заслуживающую доверия информацию, потом своевременно заказывали столик и с любопытством закладывали еду в рот, кусочек за кусочком. Лишь тогда проступала вся палитра человеческих чувств, слышались превосходные степени сравнения в адрес соуса, во время жевания в их памяти дефилировали семейные и деловые трапезы, сравнивали цены и качество, гарниры и вино, обслуживание и атмосферу. Ощущали себя вне правового поля. У белых накрахмаленных скатертей позволялось впадать в ярость. Ведь вино недостаточно охладили. Самосознания было хоть отбавляй. Каждый знал, что должен получить за свои деньги, и отсчитывал чаевые в соответствии с услужливостью персонала. Вольным гражданам предлагался выбор утонченных лакомств.

— Попробуй то или это, вкусно тебе? — приучали меня к смачной игре в демократию, но для демократии я не годилась, ела картошку без оливок и пила воду из-под крана.

Потом меня взяли на работу официанткой. Обслуживала я топорно, с мрачной миной на лице. В итоге юный предприниматель одарил меня крупной денежной купюрой.

— Я этого не заслужила, у меня прислуживать не получается, — воспротивилась я.

— Вот именно, мне надоело официантское манерничанье.

Я даже не раздумывала, обижаться или нет, а просто забрала незаслуженное вознаграждение.

Так началось разложение здешней сферы услуг.

Если кто и бахвалился, то точно чужестранец, и вся страна утихомиривала его обеими руками:

— Угомонись.

Только не заносись в облака, оставайся на земле. Недооценка возможностей свидетельствовала о серьезных намерениях, переоценка вызывала подозрения. Бахвалам не доверяли даже продажу почтовых марок. Если же кто-то чувствовал себя чересчур уверенно, то становился одиночкой. Жил без марок. Хвастун и опасный эгоцентрик. Непригодная для демократии особь. Другие страны культивировали шарм, но шарм невозможно накапливать, он разбазаривается при первом же диалоге. И что остается? Ничего, кроме ненужных красивостей, причем вывоз мусора не функционирует. А здесь любили всякие лишенные шарма вещи. Функциональность ставилась выше шарма.

Еще больше, чем бездельников, здесь недолюбливали тех чужестранцев, которые говорили плавно и умно, схватывали на лету, проявляли находчивость и точность суждений, имели наглость не скрывать своих достоинств, занимая руководящие посты. За холодными масками я обнаружила комплекс неполноценности. Маску именовали личиной, хрупкой личинкой на стадии развития.

И все же кому-то чужестранки нравились — нуждающимся в помощи, старым и больным женщинам. Мы уступали им место в трамвае, поднимали упавшую монетку, а Мара однажды так удачно открыла дверь, из-за которой доносились стоны. За дверью лежала упавшая соседка, и Мара вызвала «Скорую». Мара уже не помнила о благородном поступке, но здесь просто так ничего не забывалось. Восставшая к жизни Пасху за Пасхой дарила Маре деньги и шоколад.

* * *

Лестничные пролеты психиатрической клиники связывает арт-объект: белые хлопчатобумажные крупноячеистые сети вьются по перилам между пятью этажами. Поднимаясь, я задумываюсь о красивой метафоре: мы вас поймаем.

В комнате без окон плачет женщина, уверяющая, что ей совсем не хочется плакать. Она с укором смотрит на психиатра, словно это его вина. Психиатр защищается:

— Вы не можете себя контролировать.

— Но почему? Почему у меня голова идет кругом, когда я вижу забитые полки супермаркетов? Почему мне так больно от скрежетания трамваев и громких голосов?

Молодой психиатр — чужестранец в квадрате, а то и в кубе, его многослойный акцент составлен из нескольких языков. С трудом удается очищать слова от акцента и понимать их. Эта больница — гигантская мастерская с множеством ремесленников со всего света. Где-то вправляют кости, где-то — мозги.

— Когда у вас возникают эти состояния, вы теряете связь с реальностью?

Пациентка кричит:

— Они и есть реальность, доктор, вы уж поверьте мне!

Мне удается отыскать в ее отчаянии что-то комичное. Таким образом я скидываю с себя чужие горести. Перевожу с удовольствием, резюмирую пространные реплики пациентки, превращаюсь в апологета предельной ясности.

— К вам приходят мысли о самоубийстве? — как бы невзначай интересуется психиатр, словно речь идет о насморке.

— Вы ведь не станете сажать меня под замок?

— Нет-нет.

Психиатр то с улыбкой, то с досадой наблюдает за этой трагикомедией. Только здесь не театр. Его задача — распутать путаницу мыслей. Про себя он может посмеиваться над сумасшествием и по вечерам утомленно рассказывать жене, переключая телеканалы:

— Ох, сегодня привели еще одну паникершу.

Пациентке вспоминается здоровое прошлое:

— На родине я работала автомехаником, обожаю запах бензина.

Психиатр просыпается:

— Что? Вы — автомеханик?

— Да, конечно. На выходных я каталась по окрестностям на своей «Хонде», выигрывала гонки. Но с тех пор, как упала на ухо, свист и грохот сводят меня с ума, гу-гу-гу-гу. Я забываю все подряд. Почему память мне изменяет?

— Ваши силы подтачиваются страхами, вот почему.

— Скажите, доктор, у меня психическое заболевание или это тиннитус?[1]

— Тиннитус был первопричиной, потом появились и обособились страхи, и одно стало вызывать другое.

Сцепив пальцы, врач поднимается.

— Сейчас перерыв, потом возьмем у вас анализ крови.

— Забыла сказать вам, что выхожу замуж.

— Поздравляю.

— Он говорит, что любит меня. Я перееду к нему в деревню. Там нет трамваев — наверно, это поможет.

— О, безусловно.

Теперь пациентка накидывается на меня, тычется в нос заплаканным лицом и так надсадно жалуется, словно рассказывает о грабеже, пытке и убийстве. А это и есть грабеж, пытка и убийство. Ужасный невидимый душегуб может взяться за свои бесчинства в любой момент, он не отпускает ее из своего дома, убеждает ее в том, что она сошла с ума, и никто не спешит ей на помощь. Жестокий мир.

Сбегаю вниз по лестнице. Нет, белые сети — это не арт-объект. Они вполне реальны. Препятствуют попыткам самоубийства.

* * *

Когда соседке захотелось позаимствовать у меня швабру, она подступила ко мне с заискивающим «пожалуйста», а отступила с каскадом «благодарю». Ее «ничего-ничего» глубоко задело меня, словно я была не в силах дать того, что просит сердце, — не говоря уже о том, что у меня не водилось швабр. Впрочем, она ни разу не приходила, чтобы о чем-либо попросить. Это мне только пригрезилось. Не могла же она признать, что у нее, хозяйки дома, не оказалось швабры.

«Ничего-ничего» раздавалось отовсюду. Вгоняло меня в тоску, становясь преградой между мной и местными. Достаточно плотнее прижаться друг к другу, и избитым фразам некуда будет встрянуть. Вольготно они чувствуют себя только в формальной пустоте. Куда подевалась благодарность? Ее обескровленный двойник восторжествовал над ней. Даже младенцев воспитывали весьма культурно:

— Пожалуйста, прекрати!

«Ничего-ничего» — елозящая швабра, стирающая границу между добром и злом. С этой магической, якобы умиротворяющей формулой обращались даже к врагам. Нежеланного гостя с превеликим сожалением и глубоким уважением письменно посылали куда подальше.

Некоторые страдали манией приветствий и здоровались со всеми, куда бы ни пришли: в баню или в лес. «Привет» не становилось первым камнем, предвещающим камнепад. Произносивший «привет» не испытывал страстного желания сблизиться. Если кто отваживался бросить в ответ словечко собственного производства, то оно воспринималось как нога, вставленная в закрывающуюся дверь. «Привет» был как раз висевшей на этой двери табличкой «Не беспокоить!». И мне, безграмотной, понадобились годы, чтобы прочесть эту пару слов. А они были ключом к моей новой родине. Ключом, не включавшим в общую игру.

Местные не ведали, что жизнь — это борьба, им хотелось видеть кроткую соотечественницу, которая на любое замечание непременно пробормочет «простите». Если они кого-то нечаянно задевали, то умоляли о прощении. Именно так я впервые обнаружила в них зачатки страстности. Может, они поэтому так часто и так охотно просили прощения? Просьбы о прощении действовали, как кондиционер для белья. Они придавали человеческим отношениям мягкость. В наиболее выгодном положении оказывался тот, кто перестраховывался заранее: «Здравствуйте, простите!»

Вместо «закрой окно» слышалось «простите, не затруднит ли тебя, не будешь ли ты столь любезен и не прикроешь ли, пожалуйста, окно? Ты очень добр, большое спасибо, хороших выходных». И нельзя было просто выслушать эти докучные словоизлияния, надо было ответить «спасибо, и вам того же». Любое отклонение от нормы шокировало граждан и настраивало вежливых против меня.

Как же роскошно здесь жилось! Для повседневных нужд использовался богатый сослагательными наклонениями придворный язык. У нас личное неподобающим образом вторгалось в общественное, а здесь официоз норовил оттяпать последний кусок личной жизни. Впрочем, такой расход сослагательных наклонений не оставлял сил для более высоких нужд. Когда меня тянуло ввысь и я, экономя силы, говорила «закрой», согражданам слышался приказ: «Стреляй!» Армия еще оставалась первозданным оазисом, не подхватившим поветрие дипломатического языка.

* * *

В предбаннике мы надеваем желтые полиэтиленовые халаты и резиновые перчатки. Завотделением натягивает на меня плотную маску с дыхательным фильтром. Потом мы входим в палату, в которой воздух фильтруется круглые сутки. Несмотря на это, каждый год заражаются несколько служащих. Мы останавливаемся на большом расстоянии от маленького истощенного человека. Это и есть опасный монстр, запертый в клетке ради нашей защиты. Одиночное заключение настроило его на добродушный лад. Неделю назад он объявился в лагере для беженцев. На родине он заразился от бывшего заключенного с открытой формой туберкулеза.

— Как вы себя чувствуете? — спрашивает завотделением.

— Хорошо. Бросил курить, теперь меньше кашляю и потею.

— Сегодня мы приступаем к лечению. Но эти бактерии туберкулеза устойчивы. От них не так-то просто избавиться.

— У меня продырявлены легкие?

— Продырявлены, можно и так сказать. И еще у вас гепатит С. Вы заразились от непродезинфицированного шприца. В нашей больнице такое невозможно.

— Я знаю. У меня на родине возможно все.

Он бежал не от войны или политических преследований. Не выдумывает баек о преследующих его злодеях и не жалуется. Да и на что жаловаться? Он попал туда, куда хотел. Эта пустая палата — земля обетованная. Отсюда есть лишь два пути: в могилу или в будущее.

Ткнув пальцем в раскрытый словарь на прикроватном столике, он произносит главное слово чужестранного языка:

— Спасибо.

— Здесь вы в надежных руках. Поскорее выздоравливайте! — желаю я больному на прощание.

В предбаннике врач бормочет, снимая маску:

— Он знает, что умрет, если не будет лечиться. Надеюсь, его не выдворят посреди лечения. А то какой смысл?

— Как его могут выдворить, если он представляет смертельную угрозу для окружающих?

— Вы правы. Его удастся вывезти, только если бактерии станут незаразными. Хотя лекарства вряд ли подействуют.

По пути домой я так и вижу, как перевожу из-за маски последние слова больного на смертном одре. Но если все сложится иначе, он наверняка станет самым счастливым высланным беженцем в мире.

Языковой неотложкой петляю я по языкам, как по извилистым улочкам, касаюсь то одной, то другой руки и заглядываю во множество глаз. Поездки эти переворачивают душу. При первой встрече с клиентом я с любопытством отношусь к любой проблеме, при второй — углубляюсь в нее, при третьей — она набивает оскомину, при четвертой — раздражает, при пятой — напрягает, а после шестой я звоню в бюро переводов и сообщаю, что у меня голова кругом. Головокружение — обычная профессиональная травма. Поэтому коллега занимает мое место на языковой карусели.

* * *

Со мной что-то произошло. Женственность надвинулась и целиком окутала меня. Теперь видели не меня, а ее. На улице меня встречали одобрительными взглядами, а когда я входила в комнату, мое появление становилось событием. Болтали, будто я неприступна. А я стремилась к общению, хотя красота, словно телохранительница, отгоняла многих. С неба спустился ангел, помогавший мне в трудную минуту. Компенсация за чужеродность, еще более усугублявшая ее. Красота стала воплощением чужеродности. Оттеняла мои черты и выделяла на общем фоне. На родине она бы так ярко не проявилась, сходство с другими не дало бы ей выделиться. Не было бы у меня этих больших грустных глаз с зеленой радужной оболочкой, наполовину исчезающей под верхним веком. Глаз, которые видели больше, чем дозволялось. Инаковость шлифовала меня, как ювелир. Летом я плавала баттерфляем и одевалась, подчеркивая свою красоту. Отдавала дань уважения своей незримой покровительнице. Благодаря ей мне удавалось сохранять достоинство. Она вела меня манящей походкой. Иногда я путала, где она, а где я. Хотя знала, что придет время расставания.

Мара говорила, женской красоте везде трудно — и в диктатурах, и в демократиях, она повсюду в опасности, государству хорошо бы создать особое министерство для ее охраны, с бюрократами, овчарками и солдатами — такое же, как Минобороны, такое же важное. Потому что:

— Красавицы — штука важная, — утверждала Мара.

Если одних наша чужеродная внешность сковывала, то других, наоборот, раскрепощала. Мужчины любого возраста, любого размера ноги и любого IQ выражали свои притязания и взглядами, и свистом, и словами, и жестами, и руками. Кто-то из них молил о прикосновении — наркоманы, которым мы должны были обеспечить зелье, так, словно были богатыми наркобаронессами. Нам было и тошно, и страшно, и удивительно — чего только не творила наша внешность. Нас упрекали в невнимательности. Дескать, мы влекли дарами, но не хотели их отдавать. Мы не влекли, мы просто были привлекательны.

Я быстро научилась извлекать выгоду из новых правил. Я стала желанной, а значит, и ценной. Высокая девушка с неодинаковыми грудями — одна круглая, как у женщины, другая еще не созревшая и стоявшая торчком — неожиданно обрела власть. Еще никому не довелось их увидеть, а на них уже были шрамы от взглядов. Награда за мужество и напоминание о боли. Выходы в мир становились боями, я попадала под обстрел страстей. Старик попросил ему помочь, а как только я вошла в дом, дрожащими руками толкнул меня на постель. Я выбежала с громкими криками. Учитель не сводил глаз с моих губ, когда я перечисляла неправильные глаголы, он потерял равновесие и повис у меня на шее. Я стряхнула его, как майского жука. Неужели и красоту мне надо стряхнуть так же, втоптать ее в землю и поставить над ней деревянный крест? Осторожно ощупывая свое тело, я недоумевала, чего другим от меня нужно и по какому праву. Дали бы мне жить спокойно, если б я пренебрегла даром красоты и ходила в лохмотьях?

Я не стала жертвовать собой и перешла в наступление. Приходя на вечеринку, я оглядывала собравшихся девушек. Так мафиозо осматривается, нет ли у него соперников на районе. Нет, краше меня не было никого. Или все-таки… вон стоит девушка похожего типа. Наши взгляды встретились. Мы узнали друг друга, как члены тайного общества, и сошлись. Мне требовалась поддержка. Когда я была вместе с Марой, нас было не превзойти. Мы гуляли по набережной, а со скамеек и из кафе лучились безмолвные аплодисменты. Беженки одержали триумф над социальной иерархией. Взгляды вздымали нас ввысь. И мы уже мечтали о покорении столиц, мы и с ними справимся. Местные девушки с большими возможностями и скромными телами считали все это глупостью. Они недоумевали, зачем мы так выставляемся. Мы же не трудились, мы актерствовали, предавались игре. А игра не поощрялась, полагалось тянуть лямку, красоте велели пресмыкаться и не задаваться. Ни в коем случае не вылезать, иначе пострадают права остальных согражданок.

Мы не испытывали радости. Нас одолевала меланхолия. Режиссировала трагический шедевр. Наш стиль был эклектичным. Мы всегда находились в чрезвычайном положении. Мы открывали забрало и не скрывали своей чужеродности. Она стала нашей болью и нашим козырем. Мы рядили ее в яркие одежды из секонд-хендов. Смотрите, сколько преимуществ можно отыскать в стесненных обстоятельствах. Многих мы раздражали. Пожиная зависть, мы проникались самоуважением. Показывали все, что имели, не откладывая ничего на потом. Изголодавшись по признанию, мы жили только настоящим. Не хотели становиться зрителями и презирали сдержанность. Ярмарочное настроение с фанфарами, бродячими артистками и кунштюками собственного производства. Канатоходство. Заносчивость позволяла нам удерживать равновесие. Мы так и не падали. Еле удерживались, сотню раз на дню.

* * *

Она входит в полупрозрачной юбке с красными рюшами, словно в эротическом белье, полгруди выглядывает наружу из красного лифчика — слова «красный» и «красивый» в ее языке родственны. Увесистое тело оканчивается красными лакированными туфлями, едва не раздавливает их. Она жалуется, что не может отделаться от навязчивой мысли, будто прохожие над ней смеются. Одежде не удается сдержать натиск тела, слова, бьющие ключом, выдают душу. С тех пор как ее изнасиловали несколько мужчин, она обнажена. Во сне ей часто является убитый муж — он складывает и выносит из их общей квартиры мебель. Словно опустошается душа, мертвец выносит ее содержимое наружу. Найдя на его теле следы насильственной смерти, она бросилась разыскивать убийц. Ее муж был крупной шишкой, и политические круги советовали ей не проводить расследования. Она не сдавалась, и тогда ей преподнесли урок. Урок, определивший ее жизнь.

Психиатр тоже чужестранец, у него овальное лицо и зеленые глаза. Его изысканная вежливость гибка и игрива, его красноречие впечатляет. Я с легкостью перехожу к более высокому языковому стилю и с радостью констатирую, что перевожу сосредоточенно, соблюдая элегантность формулировок. Это мой подарок ему.

— Доктор, в супермаркете глаза ищут коньяк, хотя при таком количестве лекарств мне нельзя пить.

— Не все можно контролировать. Из глубины души нас тревожат неразумные желания. Контроль полезен, но только на восемьдесят процентов. Ведь если мы не будем грешить, то и прощать нас будет некому.

Куда деваться с растущим во мне желанием? Я всеми силами стараюсь его контролировать. А врачеватель душ говорит, что надо грешить, он даст мне отпущение. Его ответы относятся и ко мне — прежде всего ко мне. В то же время я понимаю, что здесь я всего лишь переводчица, воображающая скрытый подтекст. Я больше не решаюсь взглянуть ему в глаза, чувствую себя раздетой, он видит все мои потаенные мысли. Жизнь бьет через край и не дает опомниться.

— Доктор, если мне приснится муж, значит, кто-нибудь умрет.

— Вы проверяли, кто-то уже умер?

Она делает глубокий вдох:

— Завтра кардиологи вынесут мне смертный приговор.

Психиатр приводит аргументы против такого вывода, но пациентка не хочет отказываться от трагической развязки — от ордена, врученного ей самой жизнью. Трагические чувства чего-то да стоят. Теперь она козыряет самоуничижением:

— Доктор, стоит мне посмотреться в зеркало, как тут же хочется дать себе пощечину.

— Вам надо найти отдушину, которая доставляла бы вам радость.

Уж не хочет ли он сказать, что разделяет мои радости? Пациентка с ее жалобами бледнеет, она всего-навсего сводница. Я утрачиваю чувство реальности. Он все это видит и лечит меня? Нет, он вышел из роли психиатра и флиртует. Мужская мечта о всемогуществе: подчинить себе сразу двух женщин. А может, с ним творится то же, что и со мной, одно подсознание нежно беседует с другим. Двадцать процентов неконтролируемых желаний снуют между нами в просторном зале старого здания психиатрической клиники.

Нашему одиночеству вдвоем нужен третий. Я — тот центр, где сходятся все нити. Ему понятна лишь половина того, что я говорю, вторая половина остается тайной, словно я наполовину прикрыта и лежу в полутьме. А если я сжульничаю? Он вынужден мне доверять. Это доверие и есть любовь. Я ласкаю его слова, переводя их на другой язык, и дарю ему новые, украшая их, как венец невесты. Тут меня охватывает страх, что пациентка может выздороветь или наложить на себя руки, ее могут депортировать, и мне не придется больше разговаривать с этим психиатром.

— Доктор, когда я выхожу на улицу, то глаз ни на кого не решаюсь поднять, — жалуется пациентка.

— Тем самым вы изматываете себя. Даю вам домашнее задание: каждый день смотреть в глаза одному прохожему, чтобы он снял часть груза с вашей души.

Перебарываю себя, заглядываю психиатру в глаза и блаженствую в зеленом озере; мне становится легче.

На прощание он говорит мне:

— Я взялся за этот случай, потому что еще ни разу не работал с переводчицей. Любопытный опыт. Напишу о нем научную статью.

* * *

Я обзавелась любовником: новым народом. Небрежная походка, выходящая за рамки экспрессивная жестикуляция, сильный или легкий акцент, другой цвет кожи, духовная хромота вырванных с корнем приезжих со всех концов света. Звучало слово, рождался понимающий взгляд — и я уже ощущала тепло от чужеродности собеседника. Окунувшись в общую чужеродность, я поплыла по фарватеру инаковости. Нашим отеческим языком стал язык с тысячью акцентов. Освободившись от заповеди вежливости к принявшей нас стране, мы глумились и потешались над ней, выдумывали теории, заблуждались, безмерно преувеличивали, попадали в самую точку, громко хохотали, отмахивались. Мы были среди своих, никто не наказывал нас пугающей фразой: «Не нравится тут, возвращайся обратно».

Я обрела ее, родину брюзжания. Появились новые Мы. Вот она свобода выражения мнений. Не гарантированная законом — мы жили в подполье, как при диктатурах, из которых бежали. Мы вкушали запретные плоды кощунственного познания и уже давно перестали жить в раю. Под полированной поверхностью то и дело обнаруживались уязвленные чувства, блуждали враждебные мысли, восстание эмигрантов варилось на медленном огне, так и не прорываясь наружу. Наш протест не выплескивался на улицы, его не было ни на трибунах, ни на экранах. Стоило местному приблизиться к нам, как мы тут же затихали, словно нас подслушивал агент госбезопасности. Поднаторев в маскировке, изображали на лицах безобидную благонадежность.

Народ чужестранцев жил, не подавая голоса. Нам пора было, наконец, заявить:

— Мы здесь! Вы должны учитывать нас, нашу инородность, мы не во всем хотим становиться такими, как вы, нам у вас не все нравится. Благодарность невозможно испытывать постоянно. Это искусственная жизнь. Мы хотим настоящей.

Почему же мы не вышли из подполья и не позвали старожилов на национальный праздник, чтобы поделиться своими знаниями, своими переживаниями, глупостями, правомерными требованиями и пожеланиями? Только вот кто на неблагодарной чужбине захотел бы к нам прислушаться? Мы были разношерстым народом, неорганизованным, нереволюционным, ослабленным комплексом неполноценности, неуверенным в новом языке, согбенным под чужими законами, мучимым ностальгией, вплоть до потери достоинства желающим приспособиться, единым и непокорным лишь в скрытом брюзжании.

Среди кощунственных речей кто-нибудь вдруг заявлял:

— Но не все ведь такие, у меня есть один знакомый…

Сомкнутый фронт прорывался, и появлялись перебежчики, живущие сразу в нескольких мирах. Да и некоторые местные попадали в многонациональный поток — впрочем, местными они были только отчасти. К нам примыкали аутсайдеры, чужаки в собственной стране:

— Хорошо, что вы есть. Наши соотечественники столкнули нас с каната. А вы натянули сеть.

Духовный «железный занавес», который я так долго не могла преодолеть, рухнул еще до того, как разобрали материальный. Послышались диалоги, не похожие на национальную кашу, лезшую из волшебного горшочка.

Я ехала на велосипеде по тротуару, и прохожая улыбнулась мне, вместо того чтобы разразиться угрозами. Кто она? И за кого меня принимает? Чужестранцы все чаще считали меня местной, излишне вежливо рассыпались в благодарностях, наклонялись и просили прощения — прощения за то, что были здесь. Стоило мне расколоться, обнаружив собственную инородность, и мы вместе смеялись над представлениями о своих и чужих.

Среди народа чужестранцев тоже не было равноправия. Он представлял собой клановое общество, состоящее из разных этнических групп. Согласно установленной иерархии те, кто приехал раньше, смотрели на вновь прибывших сверху вниз. Я не давала поймать себя в этнические сети:

— Меня зовут Эмиграция. Моя родина — иностранка. Отсюда я уже не дам себе эмигрировать.

* * *

Перед свадьбой она предупреждала его:

— Я на пятнадцать лет тебя старше. Ты уверен, что хочешь таскаться с таким тяжелым мешком?

Для него это был мешок, набитый драгоценностями. Ювелир, успевшая пожить в мировых столицах. Пока она рассматривала в лупу изящные стразы, он на грузовике развозил по своей родине булыжник. С превеликим удовольствием съехал он с пропыленных проселочных дорог в ее объемистые складки, затерялся в скале весом в сто двадцать килограмм.

С кровати он переносит ее на кресло-каталку, с кресла пересаживает на унитаз, сдвигает живот с бока в центр, чтобы тот провис между ногами. По пути из нее вытекают и вываливаются испражнения. Он называет эти похождения турбулентностью: все вытирает, стирает постельное белье, у него все должно блестеть чистотой. У нее диабет, искусственные клапаны в сердце, и вот уже несколько месяцев на ноге гноится открытая рана.

— Слоновьи ножки, — посмеивается он.

Подняв ее ногу, он едва не теряет сознание. Из-за суженной артерии на шее. Еще у него астма, геморрой, ах да, разрыв связок и воспаление челюсти, испорченный кишечник — выходя из дому, он вынужден надевать подгузник. Он тоже серьезно болен.

Врач пытается разобраться с этим мешком болезней: что относится к пациенту, что — к его жене, и с каких пор. Но он не знает, где кончается его тело. В три часа ночи он последний раз колет ей инсулин и засыпает на супружеском ложе. Ранним утром он ждет ее стенаний и промывает рану на ноге. Потом готовит, бегает в магазин, снова колет инсулин, не раз помогает ей ходить в туалет, пока наконец не наступает вечер и не начинается телешоу «Кто хочет стать миллионером?». Почти беззаботно сидит он рядом с вымытой, сытой женой после проделанной работы.

Она поддразнивает его:

— Спишь перед телевизором? Ну и ну!

Он смеется.

— Что вы чувствуете, оставив сейчас жену в одиночестве на два часа?

— Мне страшно. Вдруг у нее понос начнется, как она до туалета дойдет?

О физических тяготах он рассказывает без отвращения и возмущения. Потому что:

— Я ей нужен.

Лишь упомянув о совете психолога взять две недели отпуска, он приходит в ярость. Эта врачиха молола чушь: дескать, у каждого есть право заботиться только о себе.

— Как же это так получается, а?

Супружеская чета проросла в нездоровую ткань, жизнь свелась к профессиональному уходу за телом — санитарки приходят в дом, но он не ценит их помощи. Он сам себе специалист.

С ранних лет его научили, что человек рождается для других. Из девяти детей, рожденных его матерью, трое умерли в младенчестве. Во время полевых работ у нее родились близнецы, и хотя она поспешила положить обеих девочек в теплую печь, те умерли от воспаления легких. Потом родился он, а потом пошли братья-погодки. Дети работали в доме и в хлеву, покуда мать таскала мешки с картошкой. Однажды она вернулась домой чернее тучи, он спросил, что случилось, и получил пощечину. Так он узнал о смерти младшей сестренки. После этого родам пришел конец, пьяный отец свалился в речку и замерз. Нет, сам он не пьет. Он перенял жизненные принципы матери. Его самоотверженности хватило бы на целый выводок детишек. Но его детьми стали болезни, а они никогда не вырастут, не покинут дом, у них с каждым годом будет нарождаться все больше братьев и сестер.

Терапевт из поликлиники отправила запрос на инвалидность, но он с гордостью заявил осматривавшему врачу:

— Я абсолютно трудоспособен. Уход за женой обеспечивает мне полную занятость.

Мне хочется, чтобы некий хирургический скальпель вырезал у него склонность к самоуничтожению, но вслух я говорю прямо противоположное, воздаю хвалу добродетели:

— Вы — хороший человек.

— О нет, каждый на моем месте поступил бы так же.

Наигранно скромно махнуть рукой — часть той культуры самопожертвования, которая по-прежнему глубоко сидит во мне и которую он сейчас разбудил. Я не выдаю его спасительному скальпелю, с которым впервые познакомилась в эмиграции. И его глаза благодарят меня за это счастливым блеском.

* * *

Надлежащий контроль был обеспечен. Сама страна служила тайным архивом. Ничто не должно было исчезнуть бесследно. Что бы ни происходило, оно сохранялось, каталогизировалось по высшим стандартам. Добровольные архивариусы отыскивались повсюду. Стоило мне открыть рот, как меня сверлили вопросами:

— Когда это было, как называется то место, кто был рядом, как их зовут?

Я бормотала об атмосфере, о своих чувствах. Что за никчемные сведения!

— Побольше фактов, фройляйн.

Зато когда я становилась въедливой и спрашивала их, сколько они получают — у нас сей краеугольный вопрос был свидетельством общечеловеческой заинтересованности, — они поднимали взгляд и неохотно цедили, скрывая факты:

— Достаточно.

В архиве всему было свое имя и место. Чем хуже вы знали человека, тем сильнее он настаивал, чтобы вы называли его поименно.

Если я просто здоровалась с соседкой, без упоминания ее фамилии, то в акте о натурализации появлялась запись: «Фройляйн X здоровается с соседкой, не называя ее фамилии. Она еще недостаточно ассимилировалась».

Тот, кто не знает фамилий, — не наш человек, чужой и невежливый. Эти два понятия приравнивались друг к другу. Но сколько бы я ни старалась, мне никак не удавалось запомнить фамилию Рюдизюли. Зато добропорядочный соседский взгляд запечатлелся у меня в памяти на всю жизнь.

Мара оказалась находчивее. Сказав «До свидания, госпожа…», она бормотала что-то невнятное и добавляла «ли»[2]. Благодаря своей гениальности ей удалось получить паспорт, завидев красную корочку которого, пограничники махали рукой.

А меня снова уличили в тяжком преступлении: «Уже не первую зиму фройляйн X не чистит снег». Испорченная диктатурой, где за все отвечало государство, я считала снег общим достоянием, в то время как он был моим частным бременем.

Мне выдали нансеновский паспорт. При любом пересечении границы меня зазывали на пост таможни. Синий паспорт не пользовался доверием. За меня не отвечало ни одно государство. В моем распоряжении был только один квадратный метр земли. И лишь на нем я стояла прочно. Его я подметала и очищала от снега, продолжая бесстыдные провокации: заявляла, что забыла свой день стирки. Тем самым я способствовала росту ксенофобских группировок.

Объявлялись сыщики натурализации:

— Когда фройляйн X стоит перед домом, у вас складывается впечатление, что она местная?

— О нет! — признавался сосед и тут же просил у меня прощения: — Я же не мог соврать господам.

Несколько серьезно настроенных мужчин различных профессий и одна домохозяйка собрались в школе и спрашивали меня, как функционирует демократия, знаю ли я, кому принадлежит власть в этом справедливом обществе. А я как раз явно ощущала, кому она принадлежит. Председатель комиссии по выдаче гражданства с грустью констатировал:

— Вы нелестно отзывались о нашей стране.

— Потому что я — честная гражданка.

Суд присяжных вынес вердикт:

— Прошение о присвоении гражданства не может быть удовлетворено.

Однако я не сдалась. Я уже прожила здесь немало лет, обзавелась друзьями, и они своими подписями заверили успешную ассимиляцию. «Ассимиляция» звучала как «растворение». Мне бы намного больше хотелось, чтобы они заверили мою причастность, но тогда не допускалось и мысли, что приезжие способны участвовать в общественной жизни, оставаясь самими собой.

На торжественной церемонии выдачи драгоценного подарка служащий, смилостивившись, сказал:

— Вы все теперь счастливы и благодарны за то, что держите в руках наш паспорт.

Люди из разных стран учтиво продолжали сидеть, никто не встал и не дополнил:

— А вы счастливы и благодарны за то, что мы приехали к вам.

Когда-нибудь надо встать. «Фройляйн» перед моей искореженной фамилией была самой неинтересной из моих знакомых, то есть я вообще не знала ее, а плавала под чужим флагом. В зале суда я отвоевала свою фамилию, женскую — ту самую, которую при въезде похитил капитан. Правда, отрезанных крылышек мне моя новая, чурающаяся всяких красивостей родина так и не вернула, отчего мне всякий раз приходилось приписывать их самостоятельно. Лишь тогда я снова становилась собой.

* * *

В привыкшем ко многому зале заседаний суда грязно, воздух спертый, ковровое покрытие, деревянные стулья и длинные столы изрядно поистерлись, буйствует только предположительный вор, прямо-таки бьется. В конце концов, он — сердце этого события и стоит в центре помещения. Судья с чрезвычайным прискорбием спрашивает, знает ли подсудимый, как называется мясо, которое он якобы украл. Высокий молодой человек этого не знает и утверждает, что ничего не крал, украл другой, скрывшийся с места событий. Зачитывая текст из толстой папки, судья переводит с книжного языка на местный диалект. Тем самым он хочет сказать: мы здесь старожилы, мы устанавливаем правила.

— У вас уже были судимости.

— Это все в прошлом, сегодня я — другой.

Стильный вид и зачесанные вверх с помощью геля волосы отнюдь не приближают его к местным.

— Почему у вас с собой щипцы?

— А что, нельзя? Разве щипцы — это оружие?

Судья вздыхает:

— Щипцами снимают защитные заклепки.

Молодой человек хочет брать, а не давать. Причины тому судья находит в детстве.

— Я знаю, вам было нелегко. Мать умерла родами, отец погиб на войне.

Охранник супермаркета боязливо дает клятву, что собственными глазами видела, как подсудимый положил в рюкзак два килограмма баранины. Судья озабоченно кивает и выносит приговор:

— Семь дней тюремного заключения.

Подсудимый бросается на колени и широко разводит руки:

— Я невиновен! Клянусь своей матерью!

Потом, опомнившись, что объявил ее мертвой, добавляет:

— Памятью своей матери!

Судья и секретарь суда делают два шага назад. Охранник супермаркета ретируется в угол. Театральность, которую здесь знают только по романам, ломает привычный порядок. Я подхожу к молодому человеку. Он со слезами бросается в мои объятья, я глажу его, смеясь:

— Ах, лапочка, это же недолго, всего семь дней!

Вскоре подсудимый просит прощения за слезы.

— Как вы его назвали? — спрашивает меня судья.

— Лапочка.

— А, то есть что налапал, то и слапал, — успокаивает себя он.

— «Лапочка» — это нежное обращение. Как «душенька».

Судья делает два шага назад.

Мы выходим из здания суда, после тактильной поддержки молодой человек ищет у меня и моральной.

— В приюте для беженцев — враги, против которых мы воевали. Это невыносимо, они убили моего отца.

— А зачем отец пришел к ним с войной? Он тоже убивал.

— Он действовал по приказу.

— Приказ можно проигнорировать.

— Проигнорировать приказ?

Буйный юноша повторяет по слогам сказанное мною и делает три шага назад.

* * *

Местные любили потчевать чужестранцев своими диалектами, подавали одно наречие за другим. Водили нас из одной долины в другую, от одного двора со своим диалектом — к другому со своим. Говорили здесь сжато и убедительно. Раздавались хрипящие гортанные звуки. Язык не кружился в танце по паркету залов, не знал досуга, творца элегантности. Неужели мне предстояло сбросить лаковые туфельки? В узких долинах диалектов был закодирован чуждый мне жизненный опыт. И сама я была отнюдь не мечтательной туристкой, способной радоваться акустической живописности — меня сослали сюда на поселение. От диалекта разило клановостью, он был опознавательным знаком. Кто не пах диалектом, оставался приблудной чуркой. В нем не видели гостя, принесшего ладан из дальних странствий. В диалектах не было полета ради полета, одна вящая приземленность. Как было иммигрантам привнести в диалекты собственный опыт и создавать неологизмы, чтобы шаг за шагом расширять мир.

Я предпочитала книжный язык, он ничем не пах. То был пустой, побеленный известкой многоэтажный дом с просторными комнатами и высокими потолками. Мне хотелось въехать в него и устраивать там языковые балы. Многим местным книжный язык казался подозрительным, он шел не из живота и воспринимался как абстракция и антисептик. У меня он тоже шел от головы. Его декой — в отличие от родного языка — было не все тело. Голос мой на этом языке звучал высоко, как у кастратов. Я звала его вниз, но он не спускался.

Новый язык стал величайшим приключением эмиграции. Я не останавливалась ни перед какими трудностями, чтобы поближе познакомиться с ним. Язык требовался мне не только для выживания, важно было не утратить языковой чести. Используя книжный язык, я ежедневно заявляла:

— Диалекты принадлежат вам. Я научусь их понимать, но говорить на них не стану.

Точно так же, как местные оставляли без внимания мой подарок, книжный язык, так и я игнорировала их диалекты. Что за трагическая языковая чета! Время от времени меня одолевали сомнения. Мне становилось стыдно за свое языковое бесчинство, и, борясь с накатывавшей слабостью, я твердила себе: «Людей объединяет не язык, а содержание». Когда кто-нибудь начинал громко вещать на диалекте, я, случалось, бежала прочь, пытаясь спастись от преследовавшей меня повсюду бесприютности. Я не могла и не хотела быть одной из них, собиралась всегда оставаться в стороне. Каждодневная защита бастионов языковой идентичности давалась нелегко. Зато посреди всеохватного, чистого одиночества процветал книжный язык.

В начале беседы здесь вежливо интересовались:

— Ты понимаешь диалект?

Я перестала отвечать покладистым «да», а спрашивала сама. Сама раздавала карты:

— Неужели вы не хотите наслаждаться своим книжным языком?

Время от времени кто-нибудь соглашался на запретные оргии и начинал кружить со мной по паркету, нас охватывало вдохновение, мы упивались чарующими словами. Правда, за подобную грациозность мой партнер удостаивался презрения соотечественников. Лишь тот, кто холодно стругал слова книжного языка, заслуживал их животного тепла. И что за возмутительная дерзость, неужели чужестранцам тоже дозволено выделяться и прибегать к языковым ухищрениям? От нас всегда ожидали косноязычия. Я ставила перед ними зеркало их собственных недостатков, а они отталкивали меня:

— Может, вернешься к родному языку? Ты по нему еще не соскучилась?

Свои мысли о языках я держала в тайне. Слишком рано было их высказывать. Но я жила ими: эмиграция — это ведь не замена одной маленькой родни на другую. Эмиграция — понятие растяжимое, эластичное и гибкое. И таким же должен быть ее язык.

Мара не выдержала давления и начала балакать на диалекте. Языковой перекресток разлучил нас. Диалект не доставлял Маре никакого удовольствия, просто она решила стать здесь своей. Мне было больно от ее заискиваний. Малограмотный книжный язык — прямая, пусть и прихрамывающая походка, не скрывающая чужеродности. Мара же старалась спрятать в диалекте очевидное.

* * *

Пятнадцать лет скакала она вокруг дамских головок, и ее речь текла так же бездумно, как вода, в которой она мыла волосы. Хотя иногда слова становились острее ножниц. Она не давала тяжкой жизни побороть себя. Ее парикмахерская была местом самоутверждения. Потом она отозвалась на заманчивое брачное объявление. Автомеханик, на двадцать лет старше, на фото он показался ей серьезным человеком. Она спросила сына:

— Хочешь нового отца? Тогда собирайся.

Два дня и две ночи ехали они на поезде в страну своей мечты.

— Я была человеком, а теперь я — никто.

Она по-прежнему человек, одичавшая мать, считающая, что ее сын в опасности, защищается потоком слов и режет воздух тонкими ручками, в то время как глаза сверлят школьного психолога.

Та поправляет ее:

— Я не собираюсь судить вас, моя задача — защита вашего сына. Почему он постоянно отсутствует в школе?

— Утром он встает, смотрит на меня, и я вижу по нему: «У тебя снова мигрень?» Он снова ложится в постель.

— У него почти нет мышц.

— Но он же ходит пешком до автобусной остановки.

— Его хотят выгнать из школы.

— Он не агрессивен и делает то, что от него требуют. Я выполняю свой долг, мой ребенок всегда сыт и опрятен.

— С вашей семьей что-то не так.

— В моем муже дыра. Он каждый вечер заливает ее алкоголем. Сыну становится плохо от одного его вида.

Женщина находится под высоким напряжением, сжигает последние жировые накопления. Сын смягчает шок своим жиром. На чужбине он прибавил восемнадцать килограмм.

— Прошло уже полгода, а он на нашем языке двух слов связать не может. У него внутреннее сопротивление. Он не хочет здесь оставаться, — заключает психолог.

Женщина дрожит и, кажется, слышно, как стучат друг о друга ее кости. Но это металлическая цепочка бьется о плоскую грудную клетку.

— Сейчас я нужна ребенку больше, чем когда-либо.

— Вы — чересчур заботливая мать.

У женщины перехватывает дух. Разве материнская любовь может навредить?

— В ее культуре связь между матерью и сыном нередко оказывается крепче супружеской, — говорю я, взывая к пониманию.

Женщина соглашается со мной и расправляет руки, как крылья. Потом, словно вспомнив, что некоторые птицы заботятся о выводке поочередно, добавляет:

— Если б только мой муж заботился о нем. Но у него лишь один воспитательный метод: спорт да армейская муштра.

— Вам надо высвободить себе маленькие островки. Сходите в кафе, поболтайте с подругой.

— Я и так часами с сестрой по скайпу разговариваю. Иначе я бы тут уже давно свихнулась.

Местная с суши кричит утопающей:

— Маленькие островки!

А потерпевший крушение сын спасается на жировом плоту.

Женщина идет на встречу соотечественников, где слышит страшилки про мужей, голодом принуждающих жен к повиновению, а то и продающих их чужим мужчинам, чтобы найти денег на наркоту. В таком свете собственный супруг кажется ей благодетелем.

Но мальчик по-прежнему не ходит в школу. Дни напролет сидит в Интернете.

Школьный психолог проложила путь мимо пьяного мужа с его лающим питбулем и добралась до детской:

— Если б ты был волшебником, что бы ты наколдовал?

— Я бы засунул злого отчима в шляпу и стер его с лица земли.

— А что делает злой отчим?

— Кричит на меня и бьет собаку.

Мальчик целует кота в нос и кладет на шею, словно тот — подвижная часть его застывшего тела. Кот спрыгивает и принимается отчаянно царапать дверь, но в коридоре его поджидает питбуль. Мать не знает, как выбраться из этой ловушки. Если она разведется, их отправят обратно. Стыд и позор. Она уже так и видит злорадные взгляды.

— Если вы хотите здесь остаться, вам придется озаботиться тремя вещами: квартирой, языком и работой. Предупреждаю вас, удержаться здесь вам будет непросто. У моих соотечественников — четырехгранная душа.

— Мама сильна, как таракан, — заверяет сын.

— Таракан дома и таракан на чужбине — это не одно и то же, — отвечает психолог.

Вот уже два часа мальчик гладит кота, оба пристрастились к этой ласке. Потом он целует мать, долго и страстно. Четырнадцатилетний мальчуган, предпочитающий самую удобную любовь той, за которую надо бороться. А мать меняет самостоятельность на брак, лишающий ее всяких прав. Лишь потому, что эта халупа находится в богатой стране. Неужели она думала, что вступает в брак со страной? Ее Синяя борода уже десять раз завлекал к себе девушек. И вкус его, он остается неизменен — все они ее землячки. Только одной удалось продержаться до вида на жительство.

Пьяный муж бьет одиннадцатую подопечную и приговаривает:

— Иди в полицию. Так тебя еще быстрее вышвырнут.

Она утешается советом, который давали ей и мать, и бабушка, и все добрые люди:

— Потерпи.

* * *

Все четко отделено: чувства от разума, частная жизнь от профессиональной, Бог от государства. Только домашнее хозяйство и армия по-прежнему оставались единым целым. Наш сосед каждый год несколько недель ходил в форме с медалью бригадира. В качестве рядового мотопехотинца с гранатой в руке или противотанкового артиллериста он бы не осмелился командовать подопытными крысами фармацевтической промышленности. Карьера там, карьера здесь — одно зависело от другого. Когда сын запросил секулярной жизни, отец злобно посоветовал ему проваливать в Царство зла — так он называл те края, откуда я приехала.

— И не возвращайся!

Настоящая драма отцов и детей. Я, разумеется, выбрала сына, у нас обоих были такие отцы, и мы почти сдружились, только вот сын провозгласил мою диктатуру Царством добра. На мне появилось политическое клеймо, я стала предательницей, бежавшей из его утопии. Чтобы стать достойной его любви, мне следовало заболеть амнезией. Я только начинала открывать блага демократии, а он строил закрытую систему. Ему важна была не реальность, а неповиновение отцу. Черно-белые миры. Мой цветной жизненный опыт оставался без дела.

Я узнала о молодом человеке, который скрывался под псевдонимом «Цорн»[3]. Он написал книгу, где свел счеты с Золотым побережьем[4], с холодностью его обитателей. Нелюбовь стала палачом, готовым убить его, писал он. Он восстал против смертного приговора, который вынес ему рак. Еще надеялся, что если перечислит испытанные муки, то вылечится. Его звали Ангст, но как Цорн он описал свое детство и юность среди возмутительной нищеты богачей. Книга сбила меня с толку. Местный разоблачал радикальнее чужака. Мои расплывчатые мысли он формулировал донельзя болезненно и ясно. Цорн напрямую связывал Золотое побережье с раком. Вселил в меня смелость пойти дальше робких нашептываний. Безжалостного критика не бросили в тюрьму, а прикончили иначе. Мне было все равно, действительно ли его побережье расправилось с ним. Цорн полагал, что его палачами были богачи. И заявил об этом открыто. Мрачный Цорн прояснил мне мои взгляды. Его гнев принес мне счастье.

Проникая глубже в самую суть страны, я поняла, что здешний способ сохранять дистанцию, что бы ни случилось, вызывал во мне не только болезненные чувства — болезнь не прижимали к сердцу и не лелеяли в постели, как у нас, на нее не жаловались как на некий диктаторский режим, белые пилюли не проклинали и не превозносили. Не сливались в родном и уютном симбиозе с любимой болезнью. Болезнь не считали перстом судьбы, природной стихией или Божьей карой. Столь напыщенные слова не вызывали здесь сочувствия. Нельзя было властвовать над другими с помощью болезни. Болезнь оставалась неказистой согражданкой, ее величие ограничивали так же, как любую абсолютную власть. Ее разлагали на составляющие под микроскопом мысли. Она сжималась до равноценной компаньонки, с нею отправляли в путь, снабдив несколькими ободряющими советами. Моя головная боль шла рядом со мной, и мне хотелось разгадать ее тайный язык.

Та самая стена, о которую я так часто билась, оказалась моим спасением. Культура ограничений все время отказывалась сливаться со мной. Уязвленная, я бежала во внутренний мир, чтобы сохранить свою личность. На улице не происходило никаких волнующих переворотов и катастроф, требовавших моего участия. Я культивировала внутренние волнения. Вдруг мне стал ясен смысл слов одного здешнего автора[5]: «Будь человечным, держись на расстоянии». Из этого расстояния я могла извлечь собственную пользу и не должна была ассимилироваться. С тех самых пор я перестала чувствовать себя насильно выданной замуж за чужую страну. Предпосылкой тому была способствовавшая размышлениям дистанцированность. В прохладной тени, отбрасываемой стеной, стояла школьная парта, я усердно училась за ней и обрела собеседников. Я больше не зависела от того, принимают меня или нет. Сохранив свою бурную манеру общения, я использовала ее лишь там, где ее ценили. Иногда пускала, а иногда останавливала потоки. Мой трон возвышался в здании над плотиной.

* * *

— Зачем моему сыну школа? Мужчина должен уметь стрелять, азбука ему не нужна, — глумится отец.

Молодая психолог ведет себя рассудительно, проявляя понимание всего человеческого. Потом быстро поворачивается к юноше:

— Ты избиваешь других учеников. Школа подала ходатайство об отчислении.

Пятнадцатилетний парень прикидывается утомленным. Такова его роль в присутствии отца. Оживленность была бы посягательством на отцовский авторитет. Сын вместо силы выбирает благоразумие — качество, приобретенное на чужбине.

— У меня проблема. Если я не отвечаю на оскорбления, то меня преследует чувство, что я не ответил. Облегчение наступает только после драки.

Психолог мягко убеждает:

— Коучер ненасилия научит тебя нашим правилам.

— Я знаю правила и хочу научиться отвечать, не нарушая их.

Отец проникается недоверием. Сын легко и бегло разговаривает на чужом языке, слишком умно, слишком мягко, он становится частью этой страны и отдаляется от родины предков. Сын становится полем боя, на котором родовая клика сходится с современностью.

Отец выдвигает боевую пушку:

— Здесь мы — беженцы, люди третьего сорта. Мы много лет дожидаемся решения миграционной службы. Разве это уважение? Вы с вашей политикой беженцев виноваты в агрессивности моего сына.

— Ноу вашего сына есть хорошие шансы окончить школу и овладеть какой-нибудь профессией.

— Профессия — это не главное. Мужчина должен уметь постоять за себя и, если надо, погибнуть.

С таким папашей каши не сваришь. Он и язык не учит, и работать не собирается. Только пыжится, завоевывая пространство, в котором не может ужиться мирным путем.

Психолог увязает в формальной вежливости:

— Вы согласны с тем, что мы запросим коучера для вашего сына?

Отец воспринимает этот вопрос как проявление слабости и произносит еще более гневную и наглую тираду.

Мне бы поскорее убраться отсюда, и я перехожу к действиям:

— Конечно, согласен. Дайте ему документ на подпись.

Отец подписывает и грозится:

— Я своего сына никому не отдам!

Год спустя гнев сменяется депрессией, которую переводить приятнее. Тоской, старшей сестрой гнева. Хотя враждебность по-прежнему остается:

— Из-за вас я сломался, так помогите же мне встать. Дома я был свободным человеком, а здесь все говорят мне, что делать.

— Выучите язык, начните работать, и вы снова станете свободным, — даю я ему простейший совет из брошюры по интеграции.

Его прямолинейный протест неприятен мне и слишком уж хорошо знаком.

— Вам легко говорить, у вас есть сила воли.

Лишившиеся языка иностранцы любят проявлять слабость. Ревностно отстаивают свое единственное достояние. Чем больше сил они видят во мне, тем активнее стараются урвать себе кусочек. Жалуются и жалуются. Под конец они просят дать им номер телефона. Двум самым дорогим беженцам я таки дала его, хотя правилами переводческой деятельности это запрещено. Якобы ради нашей же безопасности.

— Нам надо приспосабливаться, — говорю я мужчине и пугаюсь собственных слов.

Сколько раз я слышала это от местных, и как бесилась.

— Я — ветеран войны, и вы могли бы это понять. Но вы уже на их стороне.

— Напрасно вы ищете курорт. Здесь реальная жизнь.

* * *

Во время одного мероприятия я разоблачила лживые хитросплетения политика. И оказалась на скамье подсудимых по подозрению в клеветническом брюзжании. Но это уже было не брюзжание, оно давно переросло в хорошо аргументированную критику. Из смутных подозрений я научилась выстраивать прочный дом убедительных доводов, камень за камнем. Судья проходила по пунктам обвинения так, словно поднималась с одного этажа на другой. После чего вынесла оправдательный приговор, освобождая меня от подозрений в клеветничестве. Я страстно полюбила ее строгость, приверженность фактам, высоко оценила стиль, который прежде повергал меня в уныние. Мне казалось, что под ее строгостью таится безграничное тепло. То была ясная и благотворная строгость, развеивающая лживые миражи. Судья от имени общества признала мою правоту в развенчании лжи обвинителя и дала мне право изобличать любую ложь. Поскольку это необходимо для демократии. Мое брюзжание стало опорой демократии! В образе судьи я полюбила ту страну, где научилась придавать брюзжанию твердую форму. Кредитов здесь не выдавали, зато награждали за достижения. Благодаря своему достижению я натурализовалась в этой страны взрослых. И выросла сама. В зале суда, в ритуальном процессе выбора между правдой и ложью я обрела отчизну. Родину мне пришлось покинуть, но она продолжала жить во мне, я никогда ее не теряла[6]. Я оставалась дочерью своих родителей — помесью, продолжавшей смешиваться.

Я уже давно перестала ходить в трактир «Два швейцарца», где мои земляки делились последними новостями. Мне не хотелось слепо заходиться в чувствах и отключать разум, претили интриги. В этом мирке было принято оглядывать землячку с головы до ног. Наше главное наследие — шутки, насмешки, ирония и сарказм — вменялись в обязанность. Да и у черного юмора были свои железные законы, которым землячке полагалось подчиняться. Смех, одежда, стиль — вот по каким критериям определялась принадлежность к национальной сборной. Я никогда их целиком не устраивала. Неужели мне стоило чувствовать вину из-за их вечных упреков, считать каждый новый шаг отречением от корней? Мне было легче с чужестранцами, их порядков мне можно было не соблюдать. Они ценили любое проявление симпатии, потому что не могли притязать на него. С чужестранцами я сама становилась приятно чужой.

Всякий раз я давала фору тем, с кем связывал меня родной язык, но она быстро исчерпывалась. Когда дело доходило до сути, я оставалась некоррумпируемой. Другая общность стала важнее. Земляки, уже получившие на чужбине жизненно важный урок, признавали мой амулет инаковости. Встречаясь, мы становились друг другу одновременно и чужими, и родными. Иной близости быть не могло.

Я начала переходить границы, чтобы впитывать больше чужестранного, меняла языки, расширяла кругозор. Настранствовалась по чужбинам. Быть по-прежнему чужой на новой родине считалось недостатком. Не раз задавали мне вопрос, откуда я, тем самым каждый раз меня выдворяя. В очевидной чужеродности тех стран, где мне довелось побывать, я могла спокойно оставаться чужой. Раскрепощенно чужой. На полдня я обретала новую родину — для красоты эксперимента, а не потому, что от меня этого ждали.

Повсюду мне встречались иммигранты, жаловавшиеся на страну проживания и ищущие райский уголок. Должен же он быть хоть где-то? Если они завидовали мне, что я так ловко устроилась в своей ухоженной стране, я выдавала им пикантные подробности нашего брака. Когда кто-то судачил, будто вся страна — это сейф с кучей награбленных деньжищ под главной городской площадью, упрятанная в дорогие водонепроницаемые часы, а на поверку она вовсе не так сладостна, как ее шоколад, я защищала привлекательные стороны: правовое государство, ясность, выдержка, слово и дело как симбиотическая пара. Я распознала их лишь нескольких десятилетий кругосветки. И каждый раз, возвращаясь из странствий, я отдыхала душой. Покой больше не беспокоил меня. Я глубоко дышала, соскальзывая в тихую привычную среду. Помимо самодовольства, здесь ощущалась и самодостаточность, ничто не довлело. Мягкая мебель помогала проявлять заботу о тех, кому в этом мире жестко стелют. Деятельную заботу. Как же иначе?

* * *

Клетчатая рубашка, короткая стрижка и размеренная походка — скорее всего, местный деревенский житель. Остановив велосипед, интересуюсь:

— Не подскажете, где здесь здание администрации?

Он поднимает руки вверх, словно сдается. Значит, не угадала, иммигранты есть и в этой деревне. Спустя пять минут он входит в контору, служащая как раз говорит что-то об ускоренной интеграции. Он выжидающе смотрит на меня, ему нужна моя помощь. Его приезд в деревню замыкает круг, который его предок начал чертить полтора века назад, уехав на три тысячи километров отсюда. Потомок привез с собой генеалогическое древо и большую фотографию со ста шестьюдесятью родственниками.

— Я вернулся домой, — торжественно заявляет возвращенец.

Впрочем, оживает он, заговаривая о покинутой в степи птицеферме. Его пернатые подчиненные ежедневно поставляли по две с половиной тысячи яиц. Подчеркивает, что занимал руководящий пост и знает, как надо работать. Теперешняя должность в цеху не для него. Там одни иностранцы. Болтают по-тарабарски и не утруждают себя работой.

Его отгораживание от чужестранцев напоминает мне, что чужеродность создает новую идентичность. А у него нет даже ее. Он молча демонстрирует всем генеалогическое древо. Если бы он примкнул к чужестранцам, те подарили бы ему разноцветный паспорт иммигранта. Однако спесивость не позволяет ему этого, иначе его возвращение предстало бы в невыгодном свете. Желанного воссоединения, несмотря на полученное гражданство, так и не произойдет. Служащая говорит «родина», подразумевая ту страну, из которой он приехал. Я перевожу сухо, будто не чувствую, какую боль доставляет эта экспатриация.

Потерпев неудачу по правилам людей, он пытается выпутаться с помощью животных:

— Если б я имел дело с коровами, овцами, курами, свиньями и лошадьми, я быстро выучил бы их клички на вашем языке.

Служащая в ужасе:

— На крестьянском дворе вам придется иметь дело не только с животными. Крестьяне грубы.

Чужеродный местный приглашает меня к себе домой, где на небольшом пространстве собраны доказательства иммигрантского благоденствия: обитый черной кожей мебельный гарнитур, «стенка», компьютер, телевизор и чайный сервиз. За чаем с дешевыми печеньицами супруга потчует меня тамошними историями о курах, ранних подъемах и неустанной борьбе за выживание.

На прощание она, как полагается по законам степи, провожает меня до входной двери и выражает возмущение:

— Стоит мне выйти на улицу, как я сразу слышу массу языков, вижу чужих людей. Что им у нас надо?

Вскочив на велосипед, я успеваю услышать:

— Ишь поехала, иностранка.

* * *

Чтобы приспособиться к чужому климату, мне пришлось вместить в одну жизнь опыт целых поколений, ускорить эволюцию своего вида. Я забила тревогу, подняла все антенны и тронулась в путь. С помощью новых капилляров я выстраивала новые связи, недостаток навыков и органов я возмещала отчаянным барахтаньем. Промежуточный вид, гудящий на высоких частотах, с щупальцами вокруг осиной талии, быстрее, еще быстрее. По вечерам я устало погружалась в грезы о путешествиях, ездила в поездах со старым чемоданом, теряла его содержимое, покупала новые платья, которые у меня крали, гналась за ворами, била их, мирилась с ними, и они дарили мне новые одежды. Ночи уходили на примерку, я готовилась к великим превращениям. К чему было впихиваться в единственное приличное платье, когда передо мной были открыты все гардеробы мира?

Я перестала верить в чудеса — никакая общность, никакое высшее существо не перенесет меня в желанный мир. Я выучила азбучную истину: М — это не только милость, и едва ли она ждет именно меня. Я пала на колени, поползла по-пластунски, встала, побежала, упала и пошла дальше. Грезила я теперь только во сне, и порой мне снилось, что я летаю. Обзаведясь местными приземленными свойствами — в той мере, в какой они меня обременяли, — я набрала высоту, стала перелетной птицей, долины показались мне садиками, по которым бежит игрушечная железная дорога, и наконец-то я рассмеялась. Когда я перестала говорить себе, будто мне во что бы то ни стало надо здесь приземлиться, то задержалась в приятном состоянии парения. С высоты своего полета я взламывала шифры, читала не так, как читали здесь, а между строк, как привыкла при диктатуре. Да, кое-что из привезенного багажа мне пригодилось, и все-таки не пришлось начинать с нуля.

Теперь я шла по канату в определенном направлении — отслеживала тайные мысли за явными. Привычную целостность я утратила навсегда, зато научилась видеть частичку привычного в непривычном. Я сошью себе новое платье, которого еще никогда не было. Пока я не знала, что так можно, что культуры — пестрые материи, выложенные на рынке, что и мне предстоит покупать и продавать, став зоркой торговкой, для которой нет ничего невозможного. Чтобы не ограничивать свое мышление, мне пришлось покинуть и клан чужестранцев. Подлинное отчуждение, которого я тем самым достигла, стало надежным приютом — более того, осознанным выбором. Ни за что не захотела бы я расстаться с этим ускорителем мыслей.

Все больше ослабевало во мне пристрастие к барочной близости с первым встречным, к мягким, сугубо личным словам, похожим на тучных путти. Теперь сталкиваясь со скупой и скудной информацией, я переносила ее спокойно и безболезненно. Раньше я жила в застенке, построенном из обманчивых ожиданий. Я выросла в кругу и не придавала ценности ни квадратам, ни прочему геометрическому многообразию. Привыкнув к темно-красному, я шарахалась от лилового и зеленого. Какой же рефлекторно мыслящей тварью я была! Став человеком, я ослабила рефлексы, заменив их свободой выбора. Обостренные чувства советниками встали у меня по бокам, а разум хладнокровно заработал по назначению. Там, где-то между мирами, нашлось местечко для меня. Оно не было зарезервировано, мне за него пришлось побороться.

Теперь меня не одолевают гнев и тоска, я стала практичной собирательницей, смешивающей старое со всевозможными новинками, обломки после кораблекрушения и свежие находки, я уже не перестану возводить свою рискованную постройку, которая то завалится набок, то стоит.

Я сочетаю пропахшие дымом чувства с угольных комбинатов и чистую, экологичную легкоразлагаемую интеллектуальность, работаю быстро, с отточенной четкостью, и у моего средства передвижения потихоньку вырисовываются гармоничные аэродинамические формы. То потяну за один рычаг, то за другой, и мчусь все дальше и дальше, везде поспевая. И не забываю благодарить. Ни дальновидность, ни практический подход, ни благодарность никак не угрожают моей открытой идентичности.

* * *

Реабилитационный центр — широкое здание из дерева и стекла. Двор перед ним устлан досками, словно перед летним домиком на песчаном берегу. В вестибюле вьются нежные растения. Но человек — не вьющаяся вертикаль. Легкое, воздушное здание зовет оторваться от земли, однако те, для кого его строили, не способны откликнуться на его призывы. Их тяжелые тела прикованы к инвалидным коляскам. На втором этаже, под плоской крышей человек — горизонталь. Здесь в бодрствующей коме лежат пациенты с повреждениями головного мозга.

— Вчера он сжал руку в кулак, — взволнованно говорит мать двадцативосьмилетнего мужчины.

Вместе с невесткой они проехали на автобусе целый день и целую ночь. Теперь сидят здесь с заплаканными глазами — работницы, привыкшие вкалывать и экономить, справляться с трудностями и растить детей без мужчин.

— Это всего лишь рефлекс, но мы постараемся развить его до речи, — говорит врач.

— Вчера он кричал. Это речь?

— Это неартикулируемые звуки, мышцы голосовых связок функционируют неправильно, но, быть может, удастся выстроить язык. Нам надо прислушиваться к нему и упорядочивать звуки.

— Какое будущее нас ждет? — спрашивает жена шофера. — Нашему ребенку всего годик.

— Он больше не сможет работать по профессии, никогда не станет тем, кем был до столкновения. Но несмотря на тяжкие травмы, молодые люди сохраняют жизненную энергию. На это мы и рассчитываем. И на вас, на ваше присутствие, на родной язык.

Жена сидит, раскрыв руки, упустившие надежду. Когда ему дали работу шофера в чужой стране, они настроили планов и влезли в долги. Ей хотелось бы оставаться с ним, ухаживать за ним.

Страховой агент долго говорит о деньгах. Женщины слушают с интересом… и стыдом. Нельзя мерить беду деньгами. Но они боятся, что ежемесячные перечисления прекратятся. Молодая жена думает о будущем. Страховки на счастье ей никто никогда не давал. Она рано научилась мириться с неизвестностью. После падения режима пришли свобода и нужда. Границы открылись, а местный автозавод закрылся.

Те, кто, как эти женщины, умеют укрощать чувства и мысли, не заставляют меня приводить в порядок их речь при переводе.

Потерпевший держится ровно за счет лент, обмотанных вокруг бедер. Прямая спина вызывает уважение. Потом психотерапевт снимает ленты и осторожно опускает голову, пациент опадает, превращаясь в беззащитную телесную массу на кресле-каталке. Раз в неделю молодого человека на четверть часа распрямляют. Так он должен почувствовать недостижимую цель, вспомнить беззаботное прошлое.

— Сколько он проживет?

— Наверно, десятилетия. У него молодое, здоровое сердце.

Посеревшая мать отворачивается. Все сказано. Психотерапевт осторожно вытягивает напряженные руки пациента, бреет его, чистит ему зубы, называет по имени. Она говорит, что он ей нравится, потому что проявляет любопытство. Звучит это странно. Однако в ее работе счет идет на миллиметры. Мать по-прежнему вспоминает утраченное целое. Терапевт знакома лишь с разбившимся настоящим и обращает внимание на каждую точку, дернувшуюся хотя бы на миг. Она — мастер великого учения о малых шажках. Мать медленно подходит к порогу этой суровой школы.

* * *

В детстве я была предводительницей дворовой банды, выходившей на улицы творить добро. Всерьез нас никто не воспринимал, а мы себя воспринимали. Мой двор продолжал тайно жить во мне как жизненный принцип, пока наконец не обрел вдалеке новой формы. Как-то вечером передо мной остановился маленький автобус. На его двери висел плакат с изображением человека, по шею замотанного канатами, в его кричащий рот был вставлен кляп. Я вошла в автобус, там показывали видео о пытках в далекой диктатуре, юноши и девушки моего возраста собирали подписи. Меня потянуло к ним, к свободным, они смотрели на тень мира, заручившись правом на сопротивление. Я стала одной из них, забросила грусть-тоску и вышла на свет.

Куда бы я ни пришла, я ищу задворки и нахожу дворовых детей, родственных мне по духу и делам. Тонкие и крепкие нити, связывающие меня с различными группами, стали задворками, на которых наша банда творит добрые дела. Даже если властвующие не воспринимают нас всерьез, мы воспринимаем. То и дело замыкается очередной круг, и я снова убеждаюсь: проклятие изгнания можно рассеять. Из больших потерь можно отстроить мобильные дворики.

Во мне скоплены наслоения разных культур. Не просто скоплены, а ведут диалог, и осмелюсь утверждать: из них складывается пористый, а потому и прочный фундамент. А над ним — пустое место, с которого я сдуваю пылинки. Кровная связь осталась в прошлом, но сохранилось понятие родства. Оно постоянно расширяется, при любом преобразовании. Оболочки меняются, но чувство общности остается. Из преобразовательных действий, а не из простой симпатии к новой культуре рождается идентичность. И не всякая стая волков мне родня.

В одном городке мне повстречались крестьянки, выгнанные солдатней из своих деревень. Международные организации подарили им ношеную одежду. Крестьянки рассказывали, как оскорбил их этот жест усталого доброжелательства. Они потеряли свои дома, а теперь их вынуждали лишиться своей женской пракожи — сшитых ими народных платьев. Они разозлились и хотели выбросить чужую идентичность, но потом разрезали дареную одежду на полоски, трех- и четырехугольники и, сшив из кусков шерсти, шелка, кружева и хлопчатобумажной ткани пестрые одеяла, стали ими укрываться. Смогли принять тепло самодельных лоскутных одеял и согреться под ними на чужбине. Гордые крестьянки показали мне, как создается новая идентичность. Она дарит покров, хотя и не облегает кожу. Ее надо сначала разрезать на куски, а потом самостоятельно сшить из них нечто новое. Совместное шитье, архаическое женское занятие, образует идентичность. Там, где мир срастается, где общности продолжают плести пестрый покров, я вплетаю свои нити.

Я всматриваюсь в даль и переворачиваю эмигрантские страдания с ног на голову, требую своего права на чужеродность, стилизую чужеродность как форму бытия, каждый раз придумываю себя заново, заново приживаюсь. В поездах я общаюсь с людьми из разных культур. Вместе мы составляем целое семейство. И мне кажется, будто глухо стучащий поезд — это швейная машинка, сшивающая разорванный мир.

Прошли годы с тех пор, как меня вынесло на берег этой страны посреди памятной тьмы. Я становлюсь старше, а страна молодеет и пестреет. Мы едим за столом, и я рассказываю сотрапезникам истории людей, собранные мною во время странствий. Чтобы меня слушали, я научилась придавать им сжатую форму. Наш общий стол из года в год становится все многоязычней. Чужеродность как сказочная каша расползается по всей стране, всем континентам. Но стоит мне приглядеться, и я вижу, что каждая чужеродность особенна. Для этого явления придется отыскать новые понятия и образы. Такова задача завтрашних и послезавтрашних поколений.

Бывает, я закрываю глаза и слышу языки, мешанину из непонятных языковых обрывков, детские голоса, смех взрослых. И проникаюсь блаженством лишь от того, что слушаю, не разбирая содержания, знаю о близости человечества, сей вселенской случайности, и улавливаю его звуки. Изгнание подарило мне это радио, и я кручу ручку настройки. Становится все громче и слышнее.

* * *

Здесь бросается в глаза пустота — нет незакрепленных предметов, которыми пациенты могли бы навредить себе или бросить в голову психиатру. На поясе у служащих — связка ключей, они открывают двери без предупреждения и, едва переступив через порог, снова поворачивают ключ в замке. Окна заблокированы и приоткрыты лишь на щелочку, несмотря на жару. В закрытом психиатрическом отделении кажется, будто сами надзиратели страдают боязнью открытых пространств. Словно повсюду поджидает опасность, укрощаемая решетками и медикаментами. Здесь обитают два вида людей. И они не смешиваются. Ключи есть только у здоровых, ключи к выздоровлению. Звяканье ключей — единственный звук, то и дело прерываемый приглушенным криком. В это жуткое место привозят беженцев, которые оказывают сопротивление при высылке.

Единственный живой в этих стенах — привезенный самоубийца, испытывающий желание умереть. Он расставляет ноги, вытягивает руки к небу, сцепляет их за головой, глубоко наклоняется — в здешних широтах такое дозволено только при гимнастических упражнениях. Психиатр и санитар оцепенело изучают чужестранца. Тот пустился в приключения, не задумываясь о последствиях: боролся с оружием в руках, зачал семерых детей, тайно снабжал хлебом повстанцев, спустившихся с гор в его деревню. На него донесли, ему грозили пытки, он продал свой хутор, проехал с семьей через несколько стран и попросил об убежище в местном приюте. Когда пришло постановление о высылке в третье государство, в приют ворвались полицейские. В здравом уме и твердой памяти он надел на шею пояс и показал судьбе язык. Ему это помогло. Высылку отложили, а его отправили в психиатрическое отделение.

— Вы поступите так опять? — спрашивает психиатр.

— Только если меня снова вышвырнут. Самоубийство — грех перед Господом.

Психиатр — чудеснейший молодой человек в зауженной рубашке с блестящими змеями на груди. Густая прядь волос падает на его утонченное лицо, в тесных брюках он ловко кладет ногу на ногу. В нем игриво все, кроме слов:

— Вы считаете себя душевнобольным?

— Нет, хотя я душевно травмирован войной, как и весь мой народ.

— Мы не видим причины удерживать вас.

Психиатр смотрит безжалостно и подпирает рукой подбородок, как изголодавшиеся по любви в баре для голубых. Самоубийце не нужна свобода, психиатрическая лечебница — надежное укрытие, непроходимый лес. Он молит об охранном свидетельстве, которое мог бы предъявить полицейским, магической формуле невменяемости. Но обворожительный психиатр выгоняет его со своего участка без подарка.

Боец устраивает прощальный ритуал:

— Я приехал сюда не завоевывать вашу страну, а ради дружбы. Да воздаст вам за все Господь. Простите, если невольно нарушил ваши порядки.

Общие места из его культуры, но санитар растроган и стыдится своей негостеприимной страны, хочет приютить семерых детей. Психиатр холодно и элегантно встает. Поединок двух мужчин окончен. У мачо-бойца здесь слабые позиции, он вживается в роль жертвы. Потерпев поражение, он ищет поддержки у меня. Я стряхиваю его. Он выпущен на одинокую, опасную дорогу к свободе, в собственную жизнь.

Во время столкновения мне кажется, будто одной рукой я держу бойца-чужестранца, другой — местного голубого: два варианта аутсайдерства, объединенные моим третьим. Я играю в пинг-понг языками, культурами, чужеродностью, принимаю подачу и отбиваю ее, с опытом, бесстрашием и легкостью — принимаю свою эмигрантскую судьбу с ее долгосрочным помилованием.

Благоприобретенную подвижность я передаю вновь прибывшим, как выстоявшая ветеранка, каждая уязвленная клетка моего тела несет в себе преимущество знания.

* * *

Настает день, когда Мары больше нет рядом. Она разбилась в мчавшейся и перевернувшейся красной машине. В окровавленных волосах блестели осколки стекла. Водитель, местный поэт в черной кожаной куртке, выжил и написал стих о прекрасной мертвой Маре. Мне в наследство достались Марины платья, ее любимое я надела на похороны.

* * *

Сегодня в приют приехали мать и дочь. Им скоро на допрос. Осведомившись об их вере и не дождавшись ответа, служащий укоризненно смотрит на меня, будто я что-то неправильно перевела.

— Вера-то есть у каждого, — говорит он и поворачивается к дочери. — Во что ты веришь, девочка?

— В лучший мир.

— Значит, ты попала по адресу. Добро пожаловать!

Примечания

1

Звон или шум в ушах, симптом различных заболеваний.

2

Уменьшительно-ласкательный суффикс, распространенный в немецкоязычной Швейцарии.

3

Фриц Ангст, псевдоним Фриц Цорн (1944–1976) (Angst — «страх», Zorn — «гнев», нем.) — швейцарский педагог и писатель. В 1977 году вышла его автобиографическая книга «Марс», где содержалась резкая критика швейцарской социальной системы.

4

Юго-восточное побережье Цюрихского озера.

5

Фридрих Дюрренматт.

6

Здесь автор разделяет Vaterland («отчизна», «страна отца») и Mutterland («родина», «страна матери»).

Content

Ирена Брежна

Неблагодарная чужестранка

Примечания